Марина Лермонтова Акт 1. Судьбоносный приказ

Пролог. Договор, подписанный кровью

Моей однокласснице, Филатовой Марине Григорьевне, посвящается

Империя, Лайт-Сити

31 декабря 3000 года

Резиденция Архонтов Империи, 23:55

Беспросветная кладбищенская ночь нависла над Светлым городом. Такой тьмы жители Лайт-Сити не видели уже несколько лет. Мрак окутал столицу. Складывалось впечатление, будто кто-то нарочно дёрнул рубильник и отключил электричество во всём городе. Даже пять башен Архонтов Империи были обесточены и не создавали контраста с голубыми огнями жилых домов своим ярко-красным пламенем в окнах.

Сегодня полнолуние, но светило вместе со звёздами скрылось за чёрными тучами и не могло разрезать густую темноту улиц своим пусть и бледным, но хоть каким-нибудь светом.

Мороз обжигал кожу. Шёл мелкий снег. Он даже не успевал накапливаться и, опустившись на асфальтную дорогу или бетонные крыши жилых домов, моментально таял, оставляя лишь мокрый след на их поверхности. Буря усиливалась. На улице, как и на душе, становилось всё холоднее и холоднее. Казалось, что ветер пытается донести до людей какую-то весть.

Но горожанам было не до этого. Они собирались встретить Новый год, а вместе с ним и новый тридцать первый век. Отключение электричества сорвало их планы. Связь, Альтернет, телевещание, техника и некоторые импланты, даже освещение — всё прекратило свою работу. Один лишь фактор поспособствовал этому.

Почти все нехотя легли спать с плохим настроением. Несколько человек, кого мучила бессонница, тупо смотрели в окно, пытаясь что-то разглядеть во мраке. И только один гражданин заметил, как яркая голубая бабочка с красивым синим узором на крыльях прорывалась сквозь метель. На его месте любой человек удивился бы: далеко не каждую зиму можно застать в полёте живую бабочку. Но он и не принял её за настоящую, решив для себя, что соседские дети просто опять балуются с голограммами.

Сегодня в резиденции Архонтов началась последняя в этом году аудиенция. Три Имперские правительницы пригласили к себе членов одной маленькой, почти никому не известной кампании Л.Ю.М., некогда занимавшейся производством различного рода техники и человекоподобных роботов. Слушание проходило в Башне Юноны, самой высокой из пяти башен резиденции, на её верхнем этаже, в Колонном зале, что по устройству своему напоминал, скорее, небольшую католическую церквушку, нежели современные рабочие помещения.

На холодный, устланный коврами каменный пол падали бледные, едва уловимые лучи света люминесцентных окон (к слову, единственного чуда техники в этом зале). Меж витиеватых колонн, фигурных арок и свисающих с них гобеленов, уже давно поблёкших от собственной старости, выстроились два ряда деревянных скамей, разделённых ковровой дорожкой. Собственно, здесь и расположились участники сегодняшней аудиенции.

По левую руку от алтаря расположились Архонты Империи. Бледнокожая худая дама высокого роста, по одной только осанке которой можно было заключить, что персона эта восходит из древнего аристократического рода, с ухоженным лицом, с молодым, пышущем здоровьем телом, с тёмными волосами, убранными на японский манер, с довольно необычной серьгой в правом ухе, выполненной в форме голубой пробирки с золотой пробкой, и словно в объятиях невесомых крыльев ангела, в тончайшем, ослепительно белом халате, накинутом на тонкие плечи, являлась никем иным, как Старшим Архонтом Империи, Её Императорским Величеством Анастасией Константиновной де Хейтнайт.

Рядом с ней сидела Мэри Бладборн, одна из её сводных сестёр, имеющая дурную репутацию кровавой ведьмы и по совместительству являющаяся Средним Архонтом Империи. Её тронутое болезненной худобой тело прикрывала роскошная белая шуба. Под меховым воротником пряталась тонкая, усыпанная сеткой выступающих бледных вен шея. В небрежно уложенном хвостике длинных тёмных волос проглядывалась едва заметная проседь.

Вторая же из двух сестёр Её Величества, Младший Архонт Империи, загадочная девушка с неизвестным именем, что ещё ни разу за историю правления Анастасии не выходила в свет, на аудиенцию, как нетрудно догадаться, не явилась.

Обе из Архонток, что присутствовали сегодня в Колонном зале, носили белые маски, целиком прикрывающие глаза, тем самым уподобляясь Фемиде, несущей слепую справедливость.

По правую же руку от алтаря, как ни странно, вместо шести самопровозглашённых отцов-основателей кампании Л.Ю.М. на одинокой скамье сидел один-единственный человек. Молодой мужчина невысокого роста был довольно симпатичен, статен, коротко стрижен, выбрит и при этом довольно загадочен и молчалив. Одет он был в старинный мундир цвета чернее ночи, вдоль которого стройными рядами выстраивались золотые аксельбанты. Скрестив руки на груди, он удручённо взирал в бездонную чернь ночного неба, пока в тёмных глазах его, казалось, бледнел и угасал последний проблеск. Собственно, человек этот являлся основателем, а заодно и главой кампании Л.Ю.М., талантливым робототехником, некогда лично состоявшим на службе в Имперских войсках, Лермонтовым Юрием Михайловичем.

Свою интимную беседу все трое вели довольно увлечённо, и надо сказать, продолжалось это уже некоторое, довольно приличное время. Просто действительно важные темы до сих пор обговорены не были, и что Архонтки, что сам Лермонтов будто бы не хотели к ним прикасаться, оттого и всеми силами тянули время. Но рано или поздно цель сегодняшней аудиенции должна была быть достигнута.

— Юрий, скажи, а чего ты всё-таки решил никого с собой не приводить? — тихим, будто уставшим голосом спросила у Лермонтова Старший Архонт, — Мне казалось, я настаивала на том, чтобы хотя бы Достоевский явился вместе с тобой.

— Михаил Фёдорович сам не изъявил желания, — тяжело вздохнув, ответил Лермонтов, — Я Вам, Анастасия Константиновна, даже больше скажу: он и меня всеми силами пытался отговорить от этой авантюры.

— Что ж, тогда он ещё более умён, чем кажется. Я так понимаю, договор и через его руки тоже прошёл?

— Было дело.

— Ну и каков же был вердикт?

— Чисто… До вот только именно это его как раз и насторожило. Он сказал, мол, ему так его опыт подсказывает.

— А чего тогда прислушиваться не стал?

— Можно подумать, будто у меня есть какой-то иной выход.

— Ну почему же? — Анастасия усмехнулась и впервые за весь разговор посмотрела на своего собеседника, — Ты имел полное право отказаться.

— Да, но только выгоды мне от этого никакой…

Голоса в Колонном зале затихли, и от нависшей тишины сам воздух оказался тяжелее прежнего.

— Вы бы кончали с этим побыстрее, — недовольно прохрипела Мэри, обращаясь к старшей сестре, — Мне скоро кровь чистить.

— Потерпи немного, — сухо ответила де Хейтнайт, — Полночь уже близко, — Настя вновь затихла, прежде чем снова обратиться к Лермонтову, — Ты говоришь, выгоды никакой. А в том, что ты решил подписать мою бумагу тебе выгода какая?

— Поверьте, выгода имеет здесь место быть, — Юрий в очередной раз вздохнул и, наконец, решился встретиться с Анастасией взглядом, — А вот Вы, госпожа Старший Архонт, говорите так, будто, наоборот, всеми силами пытаетесь меня от моего решения отговорить.

— Ой, только не надо тешить себя ложными надеждами. Я лишь пытаюсь выяснить, что тобой движет. Ибо ради сегодняшней аудиенции уже ведь столько всего было совершено, а мне до сих пор твои мотивы неизвестны… Кстати… — Настя вдруг ухмыльнулась, — Дочку-то как назвали?

Лермонтов отвернулся от Архонтки и ещё долго не хотел ей отвечать.

— …Маринетт.

— Угу, Марина, значит. Уверена, ей оно подходит как нельзя кстати.

И вновь нависла тишина. В этот раз она стала ещё гуще. А когда где-то вдалеке приглушённо зазвучали куранты и часы стали отбивать двенадцать, с каждым новым ударом будто сам воздух стал содрогаться всё сильнее, усердно требуя продолжения разговора.

— Настя, что с ней будет?..

Внезапное фамильярство Юрия Архонтку ничуть не удивило, она даже ничуть не возмутилась и спокойно ответила.

— До восемнадцати будет жить припеваючи. Ну а потом, когда она уже перестанет быть ребёнком, закон правомерно вступит в силу. Об этом, знаешь ли, нужно было думать раньше, прежде чем всяких французских девиц к себе в постель затаскивать.

— Не клевещи на меня, Настя, — слова Архонтки заставили Лермонтова на мгновенье стиснуть зубы, но злобы своей он выказывать не стал. Знал, что бесполезно, — Мы оба прекрасно знаем, как на самом деле обстояли дела.

Архонтка довольно ухмыльнулась.

— Да, но сути дела это не меняет.

— Вы договор свой сегодня вообще подписывать собираетесь? — Мэри снова дала о себе знать, стараясь при этом звучать уверенно.

Но стоило ей произнести свой вопрос, как она тут же машинально пригнулась, ожидая агрессивной реакции сестры. И не прогадала: Настя тут же отреагировала. Чёткий, выверенный удар пришёлся прямиком по Мэриной щеке, оставляя на бледной коже Среднего Архонта ярко-красный след. Гулкий звук эхом разнёсся по всему Колонному залу, и от этого безжалостного, жестокого и властного жеста даже обветшалая ткань гобеленов невольно пошатнулась.

— Прошу прощения, госпожа, — тихо прохрипела Мэри, прежде чем из свежей раны на её щеке хлынула густая кровь, нездорового, практически чёрного цвета.

Если бы не ткань маски, сторонний наблюдатель смог бы в полной мере ощутить всю холодность презрительного взгляда, которым Анастасия одарила свою сестру, прежде чем вновь обратилась к Лермонтову. К слову, манера речи её ничуть не изменилась, только голос стал чуть ледяней и строже.

— Сдаётся мне, что мы немного отвлеклись.

Лермонтову на миг показалось, что по щеке приложили именно его. Ответил он чуть погодя, оправившись от шока пережитого.

— Будут… — голос его чуть дрогнул, — Будут ли какие-нибудь дополнения к вышеизложенному?

— В этом нет необходимости. Но если ты боишься недосказанностей, то пожалуйста. Права на кампанию остаются за её владельцем и, в случае его недееспособности, передаются в произвольном порядке согласно приказу главы. Тем не менее, основным спонсором и регулятором деятельности Л.Ю.М. будет выступать Имперское правительство. В моём лице. Я же выступаю гарантом договора. Что касается привилегий, даруемых работникам кампании, повторяться не стану. Скажу лишь, что некоторые пункты я прописала себе в ущерб. Личная неприкосновенность, иммунитет к ряду законодательных актов и прочее. Не говоря уже о том, что я намерена выделить довольно-таки приличный кусок земли на ваш «рабочий городок». Пусть и нельзя сказать, что ты окончательно передаёшь право на владение кампанией мне посредством своей подписи, но выгоды от этого достаточно много как для меня, так и для твоей кампании. Я дарую твоему детищу возможность процветать, а оно, в свою очередь, снабжает меня товаром. Тебе прекрасно известно, что Империи сейчас просто катастрофически не хватает людей. И твои роботы могут послужить им хорошей альтернативой.

— Простите, конечно, что перебиваю, но из Ваших уст условия звучат ещё прозрачнее, чем есть на деле.

— Ха, — Настя довольно усмехнулась, — Кто бы, по-твоему, давал вам на руки договор, будь хотя бы немного иначе?

— Я так понимаю… вся соль в последних строках.

— Верно понимаешь. Договор бессрочен. Его действие начинается с момента подписания и заканчивается лишь в случае его расторжения. Расторгнуть договор могут лишь лица, подписавшие его, и только при наличии обоих подписей.

— …Удобно, что сказать… Расторгать Вы, конечно же, ничего не намерены.

— Не в ближайшем обозримом будущем.

— А если я скажу, что не намерен даже задумываться о расторжении? Участь мою это никак не изменит?

— Смешной ты, Лермонтов, — но смеха в голосе правительницы не прозвучало, скорее наоборот, горечь, печальная горечь то ли досады, то ли презрения, то ли вообще жалости, — Если учитывать, что подпись — всего лишь формальность, и договор ты, грубо говоря, уже подписал. Ещё задолго до того, как он даже был составлен.

И вновь тишина. Слышно было лишь как ветер выл за окном, как затихал уже и без того безжизненный город, и как тихонько падали на холодный пол вишнёвые капельки Архонтской крови.

— ...Анастасия Константиновна… Вы ведь мне так и не ответили…

— Что твоей душеньке угодно?

— …Что станет с моей дочерью?

— Сам-то как думаешь?

— Хотелось бы верить, что её ждёт великое, счастливое будущее.

— Не много ли надежд для такого, как ты?

— Даже слишком…

С этими словами, Лермонтов, наконец, поднялся со скамьи, словно собравшись с духом, и спешно, уверенно подошёл к алтарю, на котором лежали непривычные для глаза Имперского гражданина вещи: механическое перо, что было опущено в полупустую чернильницу, и исписанный элегантным микроскопическим почерком женской руки белоснежный лист раритетной натуральной бумаги. Дрожащей рукой он взял перо и, набравшись смелости, быстрым, отточенным движением поставил в правом нижнем уголке свою небрежную подпись.

Стоило этому произойти, как Настя невольно ухмыльнулась, лишь на мгновение приподняв уголоки губ. Лермонтов так и остался стоять над алтарём, словно ожидая чего-то ещё. Чего-то, что, по словам Архонтки, уже давно было предрешено.

— Не прошло и двести лет… — сухо констатировала Анастасия Константиновна, — Ну, если все формальности уже соблюдены… Есть ли тебе что сказать?

Но Лермонтов так и не обернулся, а только тихо произнёс:

— ...Когда-нибудь мы с Вами прольём луч света знаний в тёмном царстве невежества…

Эти слова, свои последние слова, произнёс глава кампании Л.Ю.М., Лермонтов Юрий Михайлович, ровно за секунду до того, как оглушительный выстрел раздался в одной из пяти башен резиденции и гулким эхом разнёсся по всем её коридорам…

Глава 1. Всё началось с одной маленькой семейной ссоры

Империя, округ Лайт-Сити

18 марта 3024 года

Загородное поселение Новая Богатта, 10:35

Было позднее утро. В ясном небе ярко светило солнце, но воздух ранней весны, подгоняемый прохладным ветром, ещё не успел как следует прогреться. Солёный речной бриз смешался с соблазнительным тёплым ароматом, доносящимся из окон булочных вдоль улицы Кинематографистов. Следы тумана, что давно уже успел рассеяться, всё ещё не высохли на каменной кладке мощёных мостовых. В Главном канале неторопливо проплывал маленький грузовой катер.

Рабочий городок кампании Л.Ю.М. был погружён в работу, оттого и обычные прохожие на улице в такое время были редкостью. Люди, что лишь иногда мелькали меж вычурных фасадов, как правило, были простыми работягами, перевозящими грузы и выполняющими всякую подобную работу. Оттого особо привлекала к себе внимание одна необычная фигура, оказавшаяся посреди поселения.

Самая обыкновенная девушка невысокого роста, одетая в простенькую светлую блузку и серую юбку, цокая каблучками по мостовой и изредка поправляя свои распущенные каштановые волосы завидной длины, неспешно, словно прогуливаясь, бродила вдоль улицы Кинематографистов. По её фирменной сумочке, грациозной походке и модельному макияжу можно было смело заключить, что персона эта отнюдь не из рабочего класса. И уж тем более, не сотрудница Л.Ю.М. Туристка? Да навряд ли. Эти зеваки обычно ходят по поселению дружными толпами. Однозначно определить, кем являлась эта загадочная девушка, нельзя было ещё и постольку, поскольку глаза её были прикрыты большими тёмными очками.

Гадать, конечно, можно сколь угодно, но девушка эта являлась известной на всю Империю журналисткой и телеведущей новостного канала Альт-ТВ, Еленой Малиновской. Бывшей телеведущей. Аккурат, вчера девушку отстранили от алгоритма, заменив её точной голографической копией. Не сказать, что кто-то из обычных граждан, которые иногда всё же смотрели телевизор, обратил на эту подмену должное внимание. Наоборот, никто даже и малейшего подвоха не заподозрил. Но, как позже выяснится, именно это столь радикальное решение и послужило причиной прибытия Малиновской в Новую Богатту.

Выяснить, куда она направлялась, не было трудной задачей: улица Кинематографистов вела напрямик к головному офису кампании Л.Ю.М. — величественному фигурному шпилю, отливающему ярко-синим на солнце и возвышающемуся маяком над всем поселением. Другое дело — её мотив. Редкие прохожие, кому удавалось лицезреть Малиновскую, поглядывали на неё не столько подозрительно, сколько недоумённо. Но с капелькой сочувствия. Работяги трудились на благо кампании не первый год и прекрасно знали, насколько тяжёлой может быть аудиенция с её главой. А иногородние граждане, которые туристами не являлись, в Новую Богатту прибывали обычно как раз ради этой самой аудиенции.

Но сейчас мысли о предстоящей встрече никого не тяготили. Особенно, ничего не подозревающую журналистку, неспешно осматривающую рабочий городок кампании. Новая Богатта больше походила на живой памятник архитектурного искусства, нежели на обычные Имперские поселения. И если здешние жители не утруждали себя разглядыванием уже давно приевшихся красот городка, и это было неудивительно, то вот Малиновская, впервые оказавшаяся в подобном месте, как-то подозрительно мало обращала внимание на фонтаны, витиеватые фонарные столбы и лепнину. Возможно, ей это было просто неинтересно (опустим тот момент, что об уникальности Новой Богатты кричит абсолютно каждый путеводитель). Однако что-то или, вернее сказать, кого-то журналистка всё же высматривала.

И вот в какой-то момент на улице Кинематографистов появился рыжеволосый низкорослый юноша в накинутом поверх повседневной одежды лабораторном халате. Он-то, в отличие от прочих, не стал обходить Малиновскую стороной, а решил напрямую подойти к ней. Заметив его краем глаза, журналистка едва заметно поморщилась.

— Елена Викторовна! — окликнув девушку, юноша вынудил её невольно прибавить шаг в надежде оторваться от преследователя. Но ему всё же удалось её нагнать и поравняться с ней, — Да не бойтесь вы. Я вас по всему поселению ищу.

— Вы обознались, — сухо выдала Малиновская, не желая продолжать разговор.

— Да нет, вы не поняли. Я от Ари-Ан.

— Кто такая Ари-Ан?

— Здрасьте! — юноша усмехнулся, — Если вы так в целях конспирации, то вы не те вопросы задаёте. В Богатте все знают, кто такая Ари-Ан.

— Хорошо, допустим, — Малиновская вздохнула и, приподняв тёмные очки, открыла свои уставшие серые глаза, — Кто такой?

— Пиндюра, — юноша хотел подать девушке руку, но резко передумал. Малиновская на него даже не смотрела, — Я стажируюсь в инженерном отделе. А Ари-Ан как раз мой куратор. Мадмуазель Леруа в последние дни загрузила её работой. Вот меня она к вам и послала.

— Понятно… То-то я думаю, она на связь не выходит…

— Ари-Ан попросила вас проконсультировать перед приёмом.

— Да знаю я, — пренебрежение в голосе у Малиновской постепенно угасло, оставив лишь лёгкую хрипотцу и усталость, — До сих пор не понимаю: ваша Леруа действительно такая трудная?

— Ну как вам сказать… — Пиндюра замялся, пытаясь подобрать подходящее слово, — Лучше перестраховаться.

— Ну так перестрахуй.

— В головной офис кого попало не впускают. За исключением редких особых случаев. Если бы мы ждали возможности официально записаться на приём, то ещё не факт, что вы бы туда вообще попали. А так Ари-Ан, насколько я понял, позаботилась об этом. Вы сегодня на одиннадцать часов записаны.

— Хоть ждать не придётся, и то хорошо…

— Вы в разговоре с ней, главное, старайтесь быть осторожнее. С утра она, вроде как, в настроении была. Но не факт, что она и к тому времени в нём останется. Лермонтова у нас — дама непредсказуемая.

— Мне с такими дело иметь не в новинку. Ты мне лучше расскажи, какие у неё предпочтения. Может, темы какие-нибудь любимые для разговора. Мне нужны нюансы.

— Так в том-то и дело… — Пиндюра тяжело вздохнул, — Она у нас… как бы так помягче сказать… Ну, как ребёнок.

— Что, всё настолько плохо? — остановившись, Малиновская впервые за весь разговор посмотрела на своего собеседника. А тот лишь удручённо кивнул головой. Уверенность у журналистки заметно пошатнулась, — А как ты мне тогда предлагаешь её к себе располагать?

— Могу перекрестить для уверенности.

— Я серьёзно.

— Так, а что я вам могу предложить? Лермонтова почти ни с кем из рабочих не разговаривает. Самый близкий к ней человек — это, как раз, Ари-Ан. Но даже она её побаивается иногда. А они, насколько знаю, подруги.

С недовольным видом опустив голову, Малиновская принялась массировать себе переносицу, отчего на лбу у неё появилась неприятная складка.

— А вы, вообще, с каким делом к ней идёте?

— Да хотела к ней на какой-нибудь алгоритм попроситься.

— О-о, — Пиндюра хотел было махнуть рукой, но вовремя себя остановил, — Хотел бы я сказать, что дело гиблое… Да вот только… Так, погодите-ка, — к нему вдруг пришло осознание, — А какая необходимость? Вы же вроде новости ведёте.

— Да вот только ты, похоже, за ними как раз и не следишь. Последний указ Архонтов не припоминаешь?

Пиндюра затих. Ему потребовалось какое-то время на лихорадочный перебор туманных воспоминаний о событиях минувшей недели. Но в конце концов ему удалось вспомнить тот самый указ, о котором говорила Малиновская.

— Ох… Вот оно что… — он замялся, ему резко стало неловко, — То есть… сегодня по телевизору уже говорили не вы?

— Да. Вчера ещё эту голограмму установили… — Малиновская медленно подняла свой потухший взгляд на собеседника, и в глазах её мелькнуло нечто вроде угасающей надежды. Лишь сейчас она стала казаться искренней, — А ты видел? Выпуск.

— Видел. Сходство неотличимое. Только взгляд у неё какой-то… пустой. И говорит монотонно.

— Вот за это я и боялась… Понимаешь… Можно, конечно, так нормальную жизнь прожить. Без средств я всё равно не осталась. Мне продолжают платить за использование моего образа, но… А в чём смысл? Я хотела заниматься этим делом. Я выучилась, устроилась, работала сколько времени… Хотела народ хоть как-то растормошить… Знала, что новости почти никто не смотрит, хотя и положено. А всё равно. Верила, хотела… А у меня всё это отобрали… — Малиновская горько усмехнулась сама себе, — С другой стороны, на что я надеялась, если в нашей стране такие люди, что их законами надо заставлять интересоваться новостями… В «идеальном» мире живём…

Если раньше Малиновская и казалась Пиндюре напыщенной и самодовольной шишкой (какими, к сожалению, бывают именитые персоны), то сейчас перед ним стояла абсолютно беззащитная маленькая девочка, которой ему очень хотелось помочь. Другое дело, что он не знал, как.

А тишина к тому времени уже затянулась. Малиновская боролась с накопившейся горечью и корила себя за то, что не смогла удержать её в себе, а Пиндюра, совершенно не умеющий утешать девушек, потерявших мечту, тщетно пытался подбирать слова. Но ни бывшая журналистка, ни удручённый практикант не успели нарушить тяжёлую тишину: их опередила внезапно раздавшаяся мелодия, заставшая Малиновскую дёрнуться от неожиданности. Она была мягкая, плавная, текучая, на французский манер. Как раз под стать самой Богатте.

Молчавшие переглянулись. Насильно приподняв уголки губ, журналистка мотнула головой, словно приглашая, и они с Пиндюрой продолжили свой путь.

— Надо же. А я уже и забыла, как звучит музыка.

— А нам уже поднадоело. Каждые десять минут новая песня. Хоть бери, да в город переезжай, — Пиндюра попытался посмеяться, но смех его в итоге перешёл в тяжёлый вздох.

— Да, из крайности в крайность… Как там говорили? «Музыка способна оказывать негативное влияние на эмоциональный фон?»

— Да что-то вроде того. Ещё что-то про психику и работоспособность. Ну, дурдом, одним словом. Мы с этим музыкальным сопровождением уже и забывать начали, что такое только у нас разрешено. Мы же «отдельный город-государство», — Пиндюра произнёс эту фразу намеренно с излишним пафосом.

— Вот-вот. Привилегированный!

Оба рассмеялись. И вышло так, что тяжёлый разговор забылся сам собой.

***

Империя, загородное поселение Новая Богатта

18 марта 3024 года

Головной офис кампании Л.Ю.М., 11:03

Было довольно людно. Даже для такого просторного помещения, как первый этаж головного офиса Л.Ю.М., где располагался контрольно-пропускной пункт. И хотя под него и выделили целый этаж, нельзя сказать, что такой наплыв народа происходил регулярно. Наоборот, большую часть времени КПП просто пустовал. Но сегодняшний день, как назло, оказался исключением.

Малиновская и Пиндюра стояли в очереди. Практикант нервно потопывая ногой, высматривал каждого второго, кто был впереди и уже проходил досмотр, и периодически поглядывал на часы. Они с Леной уже три минуты, как опаздывали. Журналистка же хладнокровно занимала себя пристальным осмотром окружения, пытаясь выцепить каждую, хоть чуточку интересную деталь.

Этаж был оформлен со вкусом. Меж витиеватых колонн на белом мраморном полу извивались мягкие ковровые дорожки цвета индиго, стены украшали фактурные лепнины, а под самым потолком в больших, инкрустированных хрусталём посеребрённых люстрах, словно в канделябрах сияли белые лампочки, формой своей напоминавшие пламя свечи. Техники же здесь было, на удивление, мало, а сам этаж напоминал, скорее, роскошный вестибюль одного из старомодных классических театров, нежели рабочее офисное помещение.

Вся эта красота Малиновскую удивительным образом успокаивала. А объяснение тому она находила в собственных умозаключениях. Ведь если глава кампании позволяет своему офису иметь подобное оформление, то она явно должна быть человеком, если и не приверженным, то, как минимум, неравнодушным по отношению к искусству. А любители искусства (как правило, сами же творческие люди) хоть в большинстве случаев и излишне эмоциональны, однако ясностью ума отнюдь не обделены. По крайней мере, так думала сама Малиновская. Вернее даже сказать, надеялась на справедливость этих мыслей.

Пусть очередь и впечатляла своим масштабом, но всё же постепенно продвигалась вперёд. И чем быстрее это происходило, тем сильнее заставляло бедного Пиндюру волноваться. Почему-то он был уверен, что если аудиенция Малиновской с мадмуазель Леруа пройдёт неудачно или же, не дай Бог, сорвётся из-за опоздания, то все обвинения упадут именно на него. С чего он вдруг так решил — неясно. Но, как факт, на всём этаже, да и в здании в целом, лишь он один изнемогал от излишнего волнения.

А Малиновская времени даром не теряла. Когда осматривать уже было нечего, она стала вслушиваться в разговоры работников Л.Ю.М., едва различимые сквозь общий гомон и шум толпы. Самым же примечательным для журналистки показался один диалог, произошедший между молодым брюнетом в тёмном свитере и голубых электронных очках и довольно привлекательной женщины с хвостиком и в белом халате, таком же, как и у Пиндюры. Они стояли по-над стеночкой, особняком от остальной толпы, и, попивая кофе, увлечённо о чём-то болтали. И разговор их длился, судя по всему, уже далеко не первые пять минут.

— Так а что вчера, по итогу, произошло?

— Вызывали на ковёр программистов. Тех, кто последний месяц работал над «Зодиаком».

— А что, кто-то с кодом опять напортачил? Я слышала, в этот раз что-то серьёзное.

— Увы… А как ты до сих пор не в курсе? Инженерному-то тоже досталось.

— Да меня, слава Богу, обошли стороной. А вот ребята недовольные были.

— Ваших же самыми первыми и отчитали. И только потом уже за моих оболтусов взялись. Горе-программисты. Понапишут кода на коленке, а потом и сами страдают, и инженеры вместе с ними. Не удивлюсь, если скоро и к наблюдателям придираться начнут.

— Ой, да конечно. Это что ж они такого сделать должны?

— Да я так, шутить пытаюсь… Кстати, я тут слышал, что на вас внезапная работа навалилась.

— Ой, страдаем всем корпусом. Даже Ари-Ан подключить пришлось. Флёр приказала до завтрашнего утра закончить со «Знаком Рыб».

— Она что, сдурела что ли?! Какой «до завтра»?!

— А чему удивляться? Будто в первый раз.

— Да просто она надоела уже. Что там за планы такие срочные у тех, кто ей всё это нашёптывает?

— Ой, ну, если ты не знаешь, то я — тем более.

— Да ты знаешь, когда мы главами корпусов в последний раз собирались? Когда «Зодиака» ещё в проекте не было!.. Да-а… Говорю тебе, Флёр что-то глобальное замышляет…

Но что такое это таинственное «что-то глобальное» Малиновской так и не довелось узнать. Шум толпы к тому времени стал слишком сильным и заглушил разговор. Да и очередь уже вот-вот подходила. И вот глазам журналистки представилась следующая картина: каждый впереди стоящий человек, приложив на мгновение свой коммуникатор к сканеру, проходил через рамку считывания, чем-то напоминающей металлоискатель. Его на несколько секунд обдавало непривычным красным цветом, и только после всей этой процедуры (при условии, что процедура эта прошла гладко, и рамка ничего подозрительного не обнаружила) работник мог спокойно пройти к лифтам, чтобы попасть на нужный этаж.

Это довольно обыденная система безопасности, для поддержания которой, по сути, все КПП и существуют. Удивительного здесь ничего нет, даже если сама эта система была немного навороченной. Малиновскую привлекло другое: по обе стороны от рамки считывания, за бортиком, всё это время абсолютно неподвижно стояли две девушки, похожие друг на друга, как две капли воды. Они были довольно симпатичными шатенками, высокими, загорелыми, с одинаковой причёской, в одинаковых тёмно-синих деловых костюмах и в одинаковых тёмных очках, в левом уголке которых горела яркая голубая точка. У них была просто нечеловеческая выдержка: они стояли, словно статуи, не выказывая при этом ни единой эмоции и лишь изредка плавно поворачивая головы в сторону рамки, когда кто-то через неё проходил. И даже могло показаться, что делали они это абсолютно синхронно. К слову, Малиновской именно так и показалось. И по какой-то неведомой на то причине её вдруг на мгновенье обдало жутким холодом.

— Шелли, Шарлотта, — Пиндюра обратился к близняшкам, когда до него с Малиновской, наконец, дошла очередь.

Тут обе девушки повернули голову в его сторону и долго не отвечали, будто разглядывая парня и персону, которую он сопровождал.

— Ты опять опоздал, — сухо, почти бесчувственно констатировала одна из них, та, что стояла справа от рамки.

— Ну опоздал и опоздал. Если бы не очередь, я бы не опоздал. Вы мне, девчонки, другое скажите: к вам Ари-Ан уже подходила по поводу одного… дела?

— Вчера вечером, — теперь к разговору подключилась и вторая из близняшек. К слову, заговорила она абсолютно тем же голосом и ровно с такой же бездушной интонацией, что и первая, — Если под «делом» ты подразумеваешь запись Елены Малиновской к мадмуазель Леруа. К тому же говоря, ей следует поторопиться. Время приёма уже началось.

— Да знаю я, знаю. Но вы будто сами эту Леруа не знаете. Наверняка до сих пор дрыхнет, как и всегда, — Пиндюра обернулся на Малиновскую, всё это время робко стоявшую за его спиной, и кивнул ей, приглашая подойти поближе. Журналистка послушалась и осторожно приблизилась к рамке, не отводя взгляда от загадочных девушек, — Вот, я её привёл. Вы её проинструктируйте ещё разок, а то она переживает.

Одна из близняшек, что стояла слева, двинулась со своего места, прошла сквозь рамку считывания, отчего та тихонько запищала, и размеренными, выверенными шагами, словно сменяя караул, подошла к журналистке, слегка ей поклонившись.

— Елена Викторовна, рада вас приветствовать. Меня зовут Шарлотта. Я являюсь фирменным роботом кампании Л.Ю.М. и сегодня буду вас сопровождать на территории головного офиса.

— Я наслышана, — ответила Малиновская с излишней осторожностью.

— У вас повышен уровень кортизола. Вас что-то беспокоит?

— Есть немного, — выпалила журналистка с нервным смешком, — Просто, мне хоть и известно, что Л.Ю.М. славится своими роботами, но разговаривать с одним из них мне доводится впервые.

— Понимаю вас. Подобная реакция свойственна большинству новых посетителей головного офиса. Время приёма уже началось, но вы можете не переживать. У мадмуазель Леруа довольно «свободный» график. Чаще всего, небольшие опоздания длительностью в пятнадцать-двадцать минут вполне допустимы и для гостей обходятся без серьёзных последствий. Однако я всё же настоятельно порекомендовала бы вам поторопиться.

— Да-да, разумеется.

— Пройдёмте со мной, — Шарлотта указала Малиновской рукой на рамку считывания, подобаясь вежливому жесту швейцара, — Моя напарница Шелли вас просканирует, и мы направимся в кабинет к мадмуазель Леруа.

Роботическая девушка первой прошла сквозь рамку, отчего та снова запищала. Малиновская проследовала вслед за ней и, проходя сквозь рамку, остановилась прямо в ней, ожидая уже привычной для журналистки процедуры сканирования, и Лену почти в ту же секунду обдало ярко-красным светом. В один момент Малиновская покосилась в сторону, где стояла вторая из роботов-близняшек, Шелли. Та всё ещё неподвижно стояла по правую руку от сканера и пристально наблюдала за сканером сквозь тёмное стекло своих очков, словно пытаясь что-то разглядеть. Пиндюра в это время тихо подошёл к ней и принялся о чём-то увлечённо рассказывать. Малиновскую это на мгновение насторожило, но потом она решила для себя, что тот просто лишний раз захотел оправдаться по поводу своего опоздания. И между прочим, не прогадала. Небрежно отпихнув ни в чём не повинного практиканта от себя, Шелли обратилась к журналистке.

— Елена Викторовна, никаких устройств, помимо мозгового импланта КиберДека у вас не установлено, верно? Редкая картина для нашего времени.

— Да, всё так, — журналистка вздохнула, — Мне техники и работе раньше хватало…

Как только рамка закончила сканировать, Шарлотта жестом пригласила Малиновскую пройти вместе с ней в лифт и нажала кнопку на приборной панели. И перед тем, как стальные двери плавно закрылись, отгородив девушек от свободного пространства фойе головного офиса Л.Ю.М., последнее, что увидела журналистка, растерявшегося Пиндюру, что уже тоже успел пройти сквозь рамку и помахал Малиновской на прощание.

Лифт тронулся и на высокой скорости отправился прямиком на восемьдесят седьмой этаж, предпоследний этаж башни головного офиса, где и располагался кабинет загадочной мадмуазель Леруа. Журналистке вновь резко стало холодно. На этот раз от обстановки, что так резко вокруг неё поменялась: рядом с ней молчаливо стояла бездушная машина, что только уподоблялась живому человеку, а вскоре ей предстояло встретиться с человеком, от которого, возможно, зависела её дальнейшая судьба, и о которой она, за столь недолгое пребывание в головном офисе, уже успела вдоволь наслушаться негативных отзывов. Да и тишина на Лену изрядно так надавливала. Оттого и те недолгие полминуты, что они вместе с Шарлоттой поднимались на лифте, и другие полминуты, что они прохаживались по тёмному коридору до кабинета Лермонтовой, показались журналистке тяжёлой, мучительной вечностью.

Схватившись за посеребрённые ручки входных, окрашенных белой краской дверей, Шарлотта вдруг остановилась и в последний раз взглянула на Малиновскую.

— Госпожу называйте Марина Юрьевна, либо мадмуазель Леруа, и никак иначе. И будьте осторожны. Советую вам тщательно подбирать слова, — сказала бездушная роботическая девушка, словно добивая журналистку последним, безжалостным ударом, пропустила Малиновскую вперёд, позволяя ей войти в кабинет, и с гулким звуком захлопнула за ней двери.

Лену на мгновение ослепило, когда она вошла в комнату и её обдало ярким светом. Её взору, чего на порядок измученная журналистка ну уж никак не могла ожидать, предстало помещение, похожее отнюдь не на кабинет главы крупной кампании, а… на гостиную обыкновенного жилого дома. Её внутреннее устройство сохраняло тот аристократический и при этом простой, не слишком вычурный стиль, в коем было выполнено и фойе головного офиса: светлые стены с фактурной лепниной, устланный бархатным ковром цвета индиго пол, инкрустированные хрусталём посеребрённые люстры под потолком со светлыми лампами, имитирующими пламя свечи, огромные, во всю стену, панорамные окна, пропускающие сквозь себя ослепительный солнечный свет и открывающие завораживающий вид на Новую Богатту. К одной из стен, прямиком напротив окна, стоял роскошный бархатный диван, обтянутый тканью того же тёмно-синего оттенка, что и ковёр на полу. Перед ним расположился белый журнальный столик с витиеватыми ножками, уставленный тарелками с ароматной, ещё тёплой, свежей выпечкой и бутылками дорогих французских вин. А над диваном, прямо по центру стены, висел портрет одного необычного молодого мужчины в полный рост. Невысокий, короткостриженый брюнет с аккуратной ухоженной бородкой и усами, был одет в военный мундир, цвета чернее ночи, с чёрным меховым воротником и золотыми, выстраивающимися стройными рядами аксельбантами, и опирался на острейшую саблю. В её начищенном до блеска изогнутом клинке, равно как и в чёрных глазах этого молодого человека, блёклым проблеском отражался бледный свет полной луны.

Человек этот не был известен почти никому из граждан Империи. Но Елена Малиновская, которая, так или иначе, готовилась к своему визиту к Лермонтовой, прекрасно знала, что это был портрет её отца, основателя кампании Л.Ю.М., Лермонтова Юрия Михайловича.

Что самое удивительное, в комнате никого не было. Малиновская стояла здесь одна. Никакой мадмуазель Леруа здесь и в помине не было. Малиновская решила воспользоваться ситуацией и, как следует, внимательно рассмотреть «кабинет». Но занятие это ей довольно быстро наскучило, и она, несколько раз обойдя комнату, приблизилась к дивану и робко, словно не зная, дозволено ли ей это вообще или нет, опустилась на него. Обивка оказалась настолько мягкой, что заметно просела под весом журналистки. Со временем привыкнув к необычной мягкости дивана, Малиновская аккуратно накинула ногу на ногу и просидела в таком положении несколько минут кряду. Дошло до того, что её стал постепенно сводить с ума соблазнительный аромат свежей выпечки, стоявшей прямо перед ней на столике. Но либо воля её была слишком крепка, чтобы устоять перед запахом эклеров, либо ей, наоборот, не хватало духу, чтобы украсть один из них с тарелки.

И вдруг её ухо уловило в звенящей тишине кабинета чей-то тихий удивлённый вздох, и перед журналисткой резко, будто бы появившись из ниоткуда, предстала она…

***

Империя, загородное поселение Новая Богатта

18 марта 3024 года

Головной офис кампании Л.Ю.М., 11:32

При одном взгляде на эту девушку, среди всей палитры чувств, которые только способен был испытывать человек, самым первым из них проявлялась какая-то непонятная брезгливость. И непонятной она была именно оттого, что причины её испытывать не было абсолютно никакой. Даже тот, кто никогда и знать не знал Марину Лермонтову, испытывал это чувство, увидев её впервые в жизни.

В свои двадцать три года она прославилась отнюдь не тем, что без труда управляла огромной кампанией, отстроила собственное загородное поселение, блестяще знала робототехнику, изобретала различные, неведомые доселе устройства и продавала их по всему миру, была весьма компетентна в вопросах искусства и даже более того, сама это самое искусство создавала. Когда предмет разговора непосредственно касался Лермонтовой, люди старались не упоминать те из её заслуг, благодаря которым она и приобрела свою известность. Просто оказалось так, что современная глава кампании Л.Ю.М. над этими самыми людьми заимела огромную власть. Соизмеримую, разве что, со властью самих Архонтов Империи.

Если же говорить об очевидном, то внешность у Лермонтовой была весьма примечательна: худощавое, почти невесомое тело, узкая талия, длинные тонкие ножки, что особой прямотой не отличались, длинная её шея, и та даже была толще этих ног, округлое гладкое личико, усыпанное крупными веснушками, нос, подобный скрипящему при малейшем порыве ветра проржавевшему флюгеру на обшарпанной крыше старого обветшалого домишки, тонкие губы, изъязвлённые герпесом, следы которого тщетно пытались скрыть за толстым слоем бордово-красной помады, и шелковистые каштановые волосы, длиною чуть ниже плеч.

Самой же непримечательной деталью в её портрете были серые, практически бесцветные глаза с зеленоватым оттенком. Они были пусты, и в них проглядывался бесконечный космос, лишённый звёзд, планет и прочей пыли. Лишь изредка в этом завораживающем пейзаже проскакивали микроскопические, едва заметные блёклые искорки. При том, что Марина совсем не была привлекательна, её необычная внешность так и приковывала к себе взгляды людей. Её хотелось рассматривать хотя бы просто для того, чтобы найти в ней каждый изъян, или же симпатичную черту, которая этот изъян подчеркнула бы ещё больше. И только глаза её, которые по сути своей являются наивыразительнейшей чертой человеческого лица, не вызывали в ней абсолютно никакого интереса. Даже несмотря на ту интереснейшую деталь, что они меняли свой цвет, в зависимости от настроения. Оттого и никто не замечал этих искр, мелькавших в бесконечной пустоте угасающих женских глаз.

***

— Господи Боже. Хоть бы предупредил кто. Давно бы их пора всех попереформатировать, а то обленились совсем. Привет, Лен. Прости, что задержалась, у меня были эти… как их… неотложные дела.

Так и не сумев понять, откуда конкретно в кабинете вдруг появилась Лермонтова, если входная дверь всё это время была закрыта, Малиновская только и смогла, что лишь удивлённо на неё посмотреть, хлопая глазками. Рассмотреть её, к слову, не составило особого труда, поскольку первое, что сделала Марина, после того как поздоровалась с журналисткой, подсела к ней на диван, почти вплотную, откупорила бутылку красного и принялась разливать его по бокалам. Лермонтова была вся помятая, взлохмаченная, словно только проснулась и встала с кровати. Об этом, кстати, говорил и её наряд — буквально пижама: молочные штаны в тонкую полоску и такого же цвета лавандовая майка. Одежда была свободной, буквально висела на ней, и потому её и без того незаметная плоская фигура ещё больше терялась под пижамой. А на шее её, как-то совсем удивительно вписываясь в образ, висел серебряный кулон в форме пятиконечной звезды, с красующимся в самом её центре барельефом сжавшейся в клубок змеи.

— Ты эклеры бери, если хочешь. Только сильно не налегай, а то я косо на тебя смотреть начну. Я до еды очень жадная, — небрежно откусив половину от эклера со сгущёнкой, Лермонтова тут же, не прожевав, запила его глотком красного, — Ты чего пришла? Рассказывай.

А теперь представьте себе лицо Малиновской, которая буквально минуту назад боялась предстать перед той самой загадочной мадмуазель Леруа с дурной репутацией, о которой все только и говорят. Пытаясь хоть как-то прийти в себя и поскорее оправиться от удивления, журналистка осторожно взялась пальцами за ножку бокала и поднесла его к губам, хотя вина она так и не отпила. Если бы она могла сейчас свободно, с облегчением выдохнуть, то она бы это сделала, не задумываясь. «Видимо, пронесло…», — единственная мысль, что сейчас крутилась у Лены в голове.

— Кхм… Марина Юрьевна… — Малиновская поставила бокал, так и не отпив. Лишь на губах её остался приторно-сладкий виноградный привкус, — Я тут была наслышана о том, что вам не помешали бы люди в штат. Вот я и… захотела предложить вам свою кандидатуру. Можно к вам на работу попроситься? Может, найдётся какое-нибудь местечко по моей части?

— Мм, интересно как… — смачно причмокнув, Лермонтова опустила бокал на столик и вальяжно откинулась на спинку дивана, распластав поверх неё свою руку, — Замучили тебя на работе твоей? Или просто на подработку ко мне устроиться хочешь? Я, конечно, подозревала, что в этих новостных конторах людям не платят ни черта, но не думала, что действительно окажусь права. А что, давай. Я от такой хорошей журналистки, как ты, не откажусь. Будешь мне помогать блог вести про кино. Это-то по твоей части? — Марина тихонько хихикнула и игриво толкнула Малиновскую в плечо, прежде чем снова потянуться за своим бокалом, — Только у меня условия будут.

— Я вся внимание.

— Ну-у… — Марина задумалась, повертев бокал в руке и чуть не выплеснув из него вино, — Ты мне скажи: до вас тоже эта мода на бездушность дошла? А то я смотрела сегодня с утра твой последний репортаж, так, Лен, мне, при всём уважении, противно стало. Я с таким удовольствием раньше тебя смотрела, а сегодня даже до конца дотерпеть не смогла. Что это за дела?

— …Так это… Уволили меня… — тихо произнесла Малиновская и вдруг почувствовала себя виноватой. Непонятно, почему.

Лермонтова выронила из рук бокал, и тот, с громким звуком задев край стола, отчего от него откололось несколько острых кусков, упал прямо на бархатный ковёр. Вино, что осталось на его дне, пролилось и моментально впиталось в мягкую ткань. Марина оторопела. Но журналистке на секунду могло показаться, будто оторопь её была немного… наигранной? Или излишне театральной? Что-то в этом роде.

— Что, прости? Это… это по какому такому праву?

— В связи с последним постановлением Старшего Архонта, — вздохнула Малиновская. Тот факт, что Лермонтова, пусть хоть и немного, но всё же ей сочувствует, позволил ей со спокойствием выдохнуть, успокоив её ещё больше, чем согласие Марины взять Лену на работу, — Сейчас везде работников моей сферы постепенно гонят с алгоритмов. Вы же сами сказали: слишком правдоподобная игра сейчас не в моде.

Лермонтова сползла с дивана, чтобы собрать осколки, и тихо выругалась себе под нос. Поднявшись, она небрежно сложила стекло, некогда бывшее бокалом, прямо на столе, меж тарелок с выпечкой, подтянула колени к груди, обняв их руками, положила на них голову и со смурным, почти по-детски обиженным видом посмотрела на журналистку.

— Знаешь, что? Переезжай ко мне в Богатту. У меня все работники тут живут. Если эти твари твой труд не ценят, значит, будешь работать на меня. Хотя, если тебе дома остаться пока хочется, могу сделать исключение. Всё-таки такое дело…

— Да нет, вы, если позволяете, я, наверное, действительно сюда перееду. Я на фоне всех этих волнений с семьёй поссорилась.

— Чего так?

— Да решение моё не поддержали. Меня же хоть с алгоритма и уволили, а на голограмму заменили. И мне за использование моего образа отчисления капают. Там выходит столько, как если бы я работала до сих пор. А я… — Лена замялась, когда осознала, что разоткровенничалась и наговорила лишнего. Но эта ребяческая простота, что пусть и немного, но всё-таки проглядывалась в Маринином лице удивительным образом влияла Малиновскую. Ей действительно хотелось поделиться с Лермонтовой своими проблемами. К тому же, с того момента, как журналистка осталась без возможности заниматься любимым делом, которым она всю жизнь горела, Лермонтова была единственным человеком, кто так открыто и так рьяно пытался её поддержать. И в поведении её это было, наверное, единственной не наигранной чертой, — Униматься я никак не хотела.

— Ой, всё, поняла я, не мучайся. Мне если бы родня запрещала заниматься тем, чем действительно хочу, я бы с такими тоже бы поругалась… Значит… давай так: переезд мы тебе организуем по возможности. А ты мне скажи, когда ты будешь иметь желание приступить к работе.

— Ой, — Малиновская небрежно махнула рукой, — Хоть сегодня. Всяко лучше, чем просто надутой сидеть.

От этих слов Лермонтова резко поменялась в лице, будто засияла, словно её саму такое положение дел радовало гораздо больше, чем саму Малиновскую. Она даже сразу потянулась за очередным эклером.

— Вот это настрой, вот это я понимаю. Тогда смотри. Я сегодня хотела поехать в Лайт-Сити. Есть у меня на примете один очень верный и надёжный источник, так он на днях как раз сообщил мне, что сегодня в городе, после шести часов вечера, на перекрёстке улицы Содействия и Первоначальной произойдёт кое-что интересное. И мне бы хотелось это заснять. Не сказать, что это будет, прям, сенсация века, но даст прикурить тому же Альт-ТВ.

Лена повела бровью. То, что у Лермонтовой есть какие-то потаённые «надёжные источники», что делятся с ней сенсационной информацией, было как раз фактом неудивительным. Было бы удивительно, если бы глава крупной кампании, наоборот, такими источниками не располагала. А напрягли журналистку тот энтузиазм, та уверенность, с которой, обычно, актёр произносит заученную фразу, и тот явный блеск надежды в глазах, с которыми говорила Лермонтова.

— Какого плана «интересное»? — спросила журналистка, недоверчиво.

— А ты знаешь, о чём сегодня по всем новостям галдят?

— Ну попал мне вчера в руки сценарий программы. Да я и без того наслышана. Сегодня годовщина начала революции.

— Ну вот.

— Погодите… Марин Юрьевна, вы меня на что подписать хотите?

— Ничего незаконного, — хихикнула Лермонтова, — Но вот лично я не припоминаю такого, чтобы по новостному каналу за всю гражданскую войну хоть раз показали кого-нибудь из революционеров. Ни крупным, ни мелким планом. Вон, генералу их, который север столицы сегодня приватизировал, и то должного внимания не удостоили.

— То есть вы мне хотите сказать, что сегодня в шесть я должна заснять гуляющего по улицам столицы революционера?

— Ага. Ты представляешь, как нам все программы обзавидуются? Да они локти кусать начнут! И пожалеют двести раз, что тебя с алгоритма попёрли. Вот помяни моё слово.

— Вы знаете, мадмуазель Леруа… а я, пожалуй, соглашусь. Уж не знаю, что у вас за источники такие, что аж движения отдельных революционеров способны прослеживать, но мне уже самой интересно. Из чистого любопытства, — Малиновская резко поднялась с дивана, уже свысока глядя на Лермонтову, — Но только учтите, Марина Юрьевна. На эту авантюру я подпишусь только после того, как увижу приказ о моём назначении на должность.

От этих слов Лермонтова довольно усмехнулась, вновь откинулась на спинку дивана и отпила вина из бокала Малиновской, который всё ещё стоял на журнальном столике, и к которому журналистка так и не притронулась. Отчего-то наблюдение за тем, как Лена вновь обретает столь присущую ей уверенность, с которой она раньше вела свои новостные программы, и перехватывает инициативу в разговоре.

— Ну вот теперь я узнаю свою Леночку Малиновскую. О приказе не беспокойся. Будет готов к обеду. Не могу же подвергнуть опасности свою любимую журналистку… — поставив бокал обратно на стол, Лермонтова поднялась с дивана и, деловито сложив руки за спиной, вальяжно подошла к журналистке, — Что ж, тогда можешь погулять. Как приказ будет готов, я тебя позову. А затем жду от тебя хороших новостей. Лайт-Сити. Перекрёсток Содействия и Первоначальной. В шесть вечера. На крыше дома номер четыреста двадцать восемь, — с этими словами Марина протянула Малиновской руку, хитро при этом улыбаясь, — Уговор?

Журналистка замешкалась, кинула небрежный взгляд на руку Лермонтовой и только потом решилась её пожать.

— По рукам.

— Ну вот и чудненько. Свободна.

Когда Малиновская покинула кабинет главы кампании Л.Ю.М., ноги у журналистки подкосились, и она, выдохнув с нервной дрожью, невольно облокотилась о закрытую за ней совсем недавно дверь. Слишком много ей пришлось пережить за последние полчаса. Она взглянула на свою руку, которой она только что пожимала руку Лермонтовой, и та была охвачена лёгкой дрожью. А потом она заметила на своём безымянном пальце маленькое кроваво-красное пятнышко. Поначалу она испугалась. Но потом решила для себя, что это просто Лермонтова обагрила её своей кровью, случайно пролитой во время сбора осколков…

Глава 2. Наблюдатель, комиссар и робот

Империя, Центральная городская канализация Лайт-Сити

18 марта 3024 года

Проскрипция «Северного Сияния», 11:06

Как уже было сказано, сегодня все новостные программы твердили только об одном: годовщина начала гражданской войны. Ровно год назад, восемнадцатого марта, на заснеженных просторах Нортен-Сити, города на крайнем севере Империи, что за полярным кругом, совершила своё первое шествие (вошедшее в Имперскую историю как одно из самых крупных и продуманных восстаний) вооружённая революционно-повстанческая группировка «Северное Сияние». В тот день, всего за каких-то шестнадцать часов революционерам удалось взять под контроль административный центр и подчинить себе большую часть территории города. С тех самых пор Нортен-Сити стал самопровозглашённой столицей современного революционерства, а участившиеся за последние несколько месяцев и ставшие чуть ли не регулярными восстания позволили "Сиянию" всего из нескольких случайных, на первый взгляд, путчей и мятежей перерасти в полноценное крупномасштабное антиполитческое движение.

Но сегодняшняя дата ознаменовалась отнюдь не только годовщиной начала гражданской войны. Как уже успела небрежно упомянуть об этом Лермонтова, этой ночью основные силы революционеров под предводительством главнокомандующего вооружёнными силами Северного Сияния Генерала Валери, на подступах к столице без особого труда прорвали оборону Лайт-Сити и к шести утра сумели взять под контроль северную часть города.

Надо сказать, что с начала гражданской войны за всё время ведения боевых действий эта спецоперация стала одним из успешнейших манёвров со стороны Северного Сияния, в ходе которого основной фронт был передвинут на приграничные территории Светлого Города. Настолько близко к столице Имперские вооружённые силы революционеров ещё не подпускали. До сих пор. И означать это могло только то, что Имперская сторона, спустя год ведения истощающих боевых действий, наконец, стала давать слабину.

Разумеется, что такое сенсационное событие не могло остаться без внимания. Более того: новость о взятии революционерами северных подступов столицы настолько быстро разлетелась по всей стране, что Архонты Империи были вынуждены практически моментально выступить с заявлением по поводу этой вопиющей оплошности со стороны правительства. Так, в своём отчёте Средний Архонт Империи Мэри Бладборн, ответственная за командование низшими Имперскими силами ликвидаторов, сообщила, что на момент проведения спецоперации по захвату северных территорий Лайт-Сити Северным Сиянием, в рядах Имперских ликвидаторов произошло некое событие, послужившее толчком к началу волнений, из-за которых, в том числе, было сорвано проведение запланированной на семнадцатое марта этого года крупномасштабной зачистки Нортен-Сити, которая была перенесена на сегодняшнее число. Собственно, именно эти самые волнения, содержание которых, разумеется, не оглашались, и последующий перенос зачистки Северного Города как раз и послужили оправданием для Имперской стороны.

А пока по всей стране уже во всю кипели волнения по поводу столь внезапно пошатнувшегося авторитета Имперского правительства, новость об успешном ночном выступлении революционеров распространилась не только по всем Имперским городам, но и где-то глубоко под ними.

Где-то на самом дне разветвлённой, запутанной сети столичных доков скрывалось от людских глаз одно из многочисленных, разбросанных по городским канализациям потаённых повстанческих прибежищ. Здесь, среди сточных туннелей, за бронированным металлическим люком, кем-то плотно захлопнутым изнутри и туго закрученным на вентиль, расположился надёжно защищённый, просторный и вполне себе комфортабельный бункер. Устройство его ничуть не уступало какому-нибудь классическому отелю премиального класса: две просторные спальные комнаты, одна такая же просторная жилая, мягкое белое освещение, окрашенные в привычные для Имперских жителей светло-голубые тона стены, мягкие диваны и кресла, зарядная станция, музыкальный проигрыватель — всё указывало на то, что интерьер был оформлен с душой. Не обошлось даже без барной стойки.

Собственно, именно за этой барной стойкой сегодняшним утром как раз и расположился, неторопливо растягивая стаканчик крепкого французского виски, официальный представитель Северного Сияния в вопросах дипломатических переговоров с Имперской стороной, которые происходили (к слову сказать, если они вообще происходили) чрезвычайно редко. Молодой невысокий парень лет двадцати или двадцати пяти, с копной тёмных волос на патлатой голове, в накинутой на худощавые, почти костлявые плечи, застёгнутой всего на пару пуговиц светлой рубашке с короткими рукавами и в подвёрнутых до колен брезентовых штанах защитного цвета, сидел за стойкой, попивая спиртное, и вертел в руках свои умные ярко-зелёные очки. Уже не первый час он разговаривал с сидящей напротив него роботической ассистенткой. Это была ранняя разработка кампании Л.Ю.М., такая же человекоподобная, как и прочие современные модели. Но она не имела человеческого лица и продвинутого голосового модуля, позволяющего имитировать эмоции. Ей достались лишь гладкая блестящая металлическая поверхность с голубыми диодами да монотонный механический голос. Парнем был прославленный на всю страну мафиози Родион Керенски, по кличке Керя, а ассистенткой — прототипная модель человекоподобного робота А.Д.А.-Прайм, Ассистент Домашний Автоматический. С раннего утра они сидели за стойкой и вели свою непринуждённую беседу.

— …А чагой-то Валера наш давно на связь не выходил? — картаво проскрипел Керенски своим высоким протяжным голосом, пригубив при этом виски, — До этого каждой мелкой победой понтовался, а тут вдруг на дно залёг. Даже успехи наши перетереть не с кем.

— По последним данным, полученным с фронта, — протарахтела в ответ Ада, — Северный район Лайт-Сити находится под контролем сил Северного Сияния.

— Ой, не нуди, и без тебя знаю.

— В таком случае, не понимаю смысла твоей жалобы.

— Не поверишь, Ада, по генералу нашему соскучился.

— Поняла.

— Ничего ты не поняла, консерва. Валери — мужик, с которым и выпить не грех. Вот я и… как бы так тебе сказать покультурнее… раздосадовался. А тут… — Керенски с кислой миной махнул рукой, оборвав себя на полуслове, — Хотя, чего это я тебе вообще высокие материи объяснить пытаюсь? — с этими словами, даже не поморщившись, он окончательно осушил стакан.

— Верное и полное толкование неизвестных определений позволяет мне пополнять мою базу знаний и, в дальнейшем, свести к минимуму количество недопониманий и ошибок во время разговоров на темы, касающиеся чисто человеческого восприятия.

— Скажи, тебе с поверхности, случаем, за последние пару дней никто не звякнул? Может, заруба какая-нибудь намечается? А то меня, откровенно говоря, изматывает сидение без дела. Надоело в этих катакомбах прохлаждаться.

Ада издала непонятный звук, после чего вдруг совсем замолкла.

— Опаньки. Ада, ты чего зависла?

— Обрабатываю твой запрос. Никак не могу привыкнуть к твоей языковой модели. Использование жаргонизмов в сочетании с выражениями, свойственными высокому стилю литературной речи, несвойственны большинству людей.

— Ну, я же не большинство, — усмехнулся Керя, взялся за бутылку и вновь наполнил крепким напитком свой стакан до половины, — Марку-то держать как-то надо.

— Твои резкие переходы с одного стиля на другой перегружают мою систему.

— Что ж, в таком случае спешу тебя огорчить, моя дорогая консерва. Если ты за столь долгое время пребывания в моём окружении не привыкла к остроте моего языка, то ты, увы, непоправима, — закончив свой спич, Керенски с довольным видом сделал очередной глоток. Ада же, казалось, снова зависла от такого наплыва информации и долго молчала, прежде чем ответить коротко и лаконично.

— Балабол.

Керя чуть не поперхнулся.

— Ты че, и так умеешь, что ли?

— В порядке исключения.

В этот момент из одной из спален с довольно заспанным видом вышел ещё один обитатель бункера. Высокий шатен модельной внешности, одетый в свободный спортивный костюм тёмно-серого цвета, с повязанным на шее клетчатым голубым платком и совсем потухшим, почти разбитым взглядом, выполз из своего обиталища и с тяжким вздохом забрался на высокий стул у барной стойки рядом с Родионом. Юноша этот, явный ровесник Кери, был одним из так называемых «спонсоров» сил Северного Сияния, комиссаром второго по популярности в Империи загородного поселения под названием Светлый Путь (первым, конечно же, как нетрудно догадаться, была Новая Богатта) Денисом Деникиным. Он был давним знакомым Керенски и одним из первых лиц высшего круга, примкнувших к Сиянию. А теперь был вынужден делить с Родионом одно жилое пространство, чем, судя по его измученному виду, был явно недоволен, даже несмотря на их столь близкие отношения.

— О, комиссарам доброе утро! — растягивая слоги, ехидно произнёс Керенски, провожая Дениса взглядом, пока тот, наконец, не присел рядом с ним, — Чего такой кислый с утра?

Но не успел Деникин и рта раскрыть, как вместо него на вопрос ответила Ада:

— Фиксирую текущее состояние как «сонное». Плохое качество сна обусловлено дурными сновидениями.

— Ну вот, опять… — прицмокнув, заспанным голосом промямлил себе под нос Деникин и устало вздохнул, — Даже слова вставить не дала…

— Что, опять кошмары замучили? — Керенски, совершая очередной глоток, хитро покосился на комиссара, — Ну, это работать меньше надо.

— Я-то, хотя бы, работаю! — возмутился Деникин, — А тебя я только со стаканом и вижу! Одиннадцать утра, а у тебя уже виски налит!

— Ты, хотя бы, этой ночью спал. А я всё это время наблюдал за ситуацией на фронте. Так что, для меня сейчас не утро. Скорее, вечер, — Керенски с ехидной улыбкой пожал плечами, — Могу себе позволить!

— Новое утро — новый очередной бесполезный спор. Всё стабильно, — Ада поднялась со стула и направилась заваривать Денису чай, с которого тот, по старой привычке, любил начинать своё утро.

— Ты, Дениска, вовремя, — Керя протянул Деникину свой стакан с виски, безмолвно предлагая выпить вместе с ним, но комиссар с обиженной гримасой лишь отпихнул его в сторону, — Прервал нашу с консервой «увлекательную» беседу. А я ведь в этот раз почти сумел вбить ей в её жестяную голову свои философии.

— Зря ты с ней так. Она хорошая. Просто не настолько тонко всё понимать может. Робот же…

Недовольно фыркнув, Керенски отставил недопитый виски, спрыгнул со стула и направился к стоящему у противоположной стены книжному шкафу, включив по пути проигрыватель. Устройство что-то неразборчиво прохрипело, прежде чем сквозь едва уловимый шум помех, словно через старый фильтр, пропустить первые ноты одной старинной танцевальной песни. Родион подошёл к полкам, уставленными раритетными настоящими бумажными книгами и вальяжно, при этом бережно провёл пальцами по корешкам. Остановив свой выбор на одном стареньком приключенческом романе, Керя осторожно потянул за край, взял книгу, раскрыв её на середине, занял себя чтением, вернулся за стойку и забрался на стул, не отрываясь при этом от текста.

— Керя, что ты опять включил?

— Ты что-то против Распутина имеешь? Это, между прочим, бессмертная классика.

— Классика дискотек двадцатого века?

— Ой, иди к чёрту. Ты никогда моих вкусов не разделял. Я тебе опять душу открывать не собираюсь. Тебе плевать в неё уже должно быть нечем.

— Кончай ты дуться, Родя… И вообще… Слышал? Наши Северный взяли утром.

— …Ага, — небрежно, почти пренебрежительно протянул Керенски, уткнувшись в книгу.

Деникин нахмурился. Он, конечно, знал, что когда Керенски погружается в мир книги, то погружается он туда конкретно, настолько, что мир реальный для него на какое-то время будто пропадает. Но сейчас, в этом его пренебрежительном «ага», комиссар расслышал нечто персональное.

— Тоже… новости смотрел?

— …Угу-у… — ещё дольше протянул Керенски, переворачивая страницу.

Ада, к тому времени, тихонько принесла комиссару его чай и, стараясь оставаться незамеченной, спокойно уселась на своё место.

— Какой-то ты неразговорчивый сегодня… — многозначительно прошипел Денис сквозь стиснутые зубы.

Тут Керенски захлопнул книгу, положил её на край стойки, развернулся к комиссару, продемонстрировав свою фирменную хитрую улыбочку, и, усевшись по-турецки, спросил ехидно, но при этом будто невзначай:

— Слушай… А ты в поселении своём, вообще, давно был?

Деникин распахнул глаза и захлопал ими от удивления.

— А-а? — единственное, что он сумел выдать, не ожидая такой резкой смены темы. И поскольку Родион заикнулся о комиссарском поселении, ещё и невольно внутренне напрягся.

— Да там ночью посылка пришла… ну, как обычно, из деревни твоей, с провизией… только вот… зелень пожухла, картофель пророс, плесень, гниль…

Керенски, смакуя, растягивал каждое своё слово, не скрывая того удовлетворения, которое вызывало в нём постепенно бледнеющее лицо комиссара.

— И… из… из моей деревни?.. — Деникин начал заикаться, то ли от страха, то ли от тихой, закипающей в нём ярости, — Из Светлого Пути?.. Да это… — Денис, наконец, не вытерпел и со всей дури ударил кулаком по стойке, отчего ложка в кружке с чаем, стоявшей прямо перед ним, звонко звякнула о стекло, — Да быть того не может!

— Ну-у, говорю, как есть, — тихо протянул Керенски, не скрывая злорадной ухмылки, — Сам проверь, если хочешь.

— Т-так… груз идёт, ну… непосредственно через линию фронта! Доставлять проблематично, задержали там, или ещё что, накладка какая… вот… Вот и попортилось!.. Всё натюрель же!

— Ха! Так передо мной оправдываешься, будто это я тот самый Имперский ревизор, которому тебе придётся всю эту чушь в уши заливать. Ты на мне не тренируйся. Я тебе говорю, что знаю. Ты бы лучше поехал к себе в деревню, сам во всём бы убедился, а заодно и порядки бы навёл, чтобы потом ни перед кем не лебезить.

Довольный, Керенски отвернулся от комиссара и вновь взялся за книгу. Улыбка так и не сходила с его лица. А вот Деникин, глядя на всю эту картину, наконец-таки начал что-то подозревать, а вместе с тем и постепенно успокаиваться.

— Понятно. Ты просто от меня избавиться хочешь.

— Не-е-ет… — протянул Керенски с нескрываемым сарказмом, едва сдерживая смех.

— Жестоко, Керя. Жестоко, — но комиссар, несмотря на свои слова, всё равно заулыбался и взялся за стоящую перед ним в ожидании кружку чая, задумчиво глядя в горячую тёмную жидкость, — Хотя, как бы там ни было, ты прав. Не думал, конечно, что когда-нибудь такое скажу, но это факт. В последнее время я действительно не нахожу времени, чтобы следить за поселением.

— Ну так езжай, в чём проблема? На фронтах сейчас спокойно.

— Ага, спокойно, да конечно. Тебя зачистка Нортен-Сити, перенесённая на сегодняшнее число, ничем не смущает?

— Нет, не смущает. Где Нортен-Сити и где твоё поселение. Тебе съездить ничего не помешает. Наоборот, считай, Империя всё своё внимание на Северный Город перенесёт, спокойно доедешь.

— Я на тебя, дорогой мой, Сияние не оставлю. Пока я буду в отъезде, за тобой, кроме Ады, следить будет некому. А я не припоминаю такого, чтобы ты к ней хоть раз прислушивался. Ты нам всю революцию загубишь. Или ещё чего похуже.

— Ой, Дэн, я тебя умоляю, как будто бы в первый раз!

— Вот именно, Керя, что не в первый. Ладно тебе уже, не бухти. Это я просто так ворчу. Съезжу я. Только ты это… всё равно аккуратнее будь.

— Слышали уже эту песню, — Керенски выказывал недовольство, хотя внутри у него всё так и ликовало от тихого триумфа.

А Деникин это прекрасно понимал. Хотя тоже не подавал вида. Керенски он знал не первый год и помнил, что иногда Родиону следует подарить немного свободы. Приподняв кружку чая над стойкой, Денис поднёс его Кере в безмолвном приглашении.

— За революцию?

Керенски покосился из-за книги в сторону комиссара и не смог сдержать улыбки. Он потянулся за своим стаканом с недопитым виски и гулко чокнулся с кружкой Деникина.

— За Сияние!

В бункере под столицей они провели остаток дня, не покидая его до самого вечера.

Глава 3. Начало зачистки в Нортен-Сити

Империя, Нортен-Сити

18 марта 3024 года

Наблюдательный пункт Северного Сияния, 17:38

Этим вечером, в шесть часов по столичному времени в Северном Городе должна была начаться обещанная Имперской стороной зачистка сил революционеров Северного Сияния. Разумеется, что, ближе к тому времени, в рядах повстанцев начались волнения. И «волнения» — это слабо сказано. Дело приобрело настолько серьёзные обороты, что буквально пару часов назад из города был эвакуирован последний мирный житель. Здесь остались только революционеры, а с минуты на минуту сюда должны были прибыть Имперские ликвидаторы.

С самого утра в Нортен-Сити среди революционеров кипела работа: построения, перегруппировки, разработка диспозиций, рекогносцировки приграничных территорий, проверки боевой готовности и проч. А особенно нелегко доставалось главному наблюдателю Иннокентию с позывным «Поисковик». Вот уже несколько часов без продыху он отсиживался в командном пункте под городом перед огромным числом голографических мониторов, наблюдая за обстановкой и координируя движения войск. Хотя Кеша был далеко не единственным наблюдателем на службе Сияния, работы было настолько много, что ни ему, ни его коллегам не удавалось осилить весь её объём в короткий срок. А сделать это было необходимо, поскольку время поджимало. До надвигающейся зачистки, от которой, вполне вероятно, зависела судьба огромного числа человек и дальнейший исход самой революции, оставалось всего ничего.

В некогда холодной каморке, где пребывал Кеша, становилось душно. Ему пришлось стянуть свой чёрный свитер и остаться в одной футболке. Под покрасневшими глазами в тусклом голубом свете экранов виднелись тёмные круги. В гарнитуре на его левом ухе хрипели неразборчивые, уставшие мужские голоса. Лениво потирая переносицу, Иннокентий переводил взгляд с одного монитора на другой и сквозь мутную пелену уставших глаз наблюдал за передвижениями войск.

Нажав на одну из кнопок на пульте управления наблюдатель тихо, но серьёзно прохрипел кому-то в гарнитуру командным тоном:

— «Поисковик» — группировке войск «Центр». Доложите обстановку на площади.

«Приём-приём, — весело протарахтел голос в гарнитуре, — Небо пока ясное. И по погоде, и по наличию вражеских аппаратов. Войска в полной готовности».

— Позывной «Электрошок» уже проверил свои модули? Имплант в рабочем состоянии?

«Так точно. Проверили и перепроверили уже несколько раз. Электроны текут как положено».

— Я так понимаю, настрой у вас боевой. Спрашивать необязательно.

«Ха, так точно!»

— Давайте в том же духе. Только бдительность не теряйте. Конец связи.

Стоило Иннокентию убрать палец с кнопки, как он тут же замер, ощутив, как на его худое плечо опустилась чья-то тяжёлая металлическая рука. Кто-то, кто стоял у наблюдателя за спиной, схватил его и медленно наклонился к его уху. Кожу Иннокентия обдало горячим дыханием, прежде чем он услышал чей-то хриплый низкий и ехидный шёпот:

— Ну и долго мы тут сидеть собираемся?

Сердце у «Поисковика» будто остановилось. Он медленно, словно от этого зависела его жизнь, обернулся и долго всматривался в темноту заплывшим взглядом. Кеша не сразу узнал знакомое лицо в тусклом свете экранов, но, когда узнал, невольно выдохнул с облегчением.

— Генерал, напугали, — из груди наблюдателя вырвался тихий нервный смешок, — Я уж думал, всё, облава.

Гулко просмеявшись, вышел в свет и поравнялся с наблюдателем сам Генерал Валери собственной персоной. Статный, высокорослый мужчина лет тридцати, выбритый практически налысо и одетый в одну лишь белую майку без рукавов, свободно болтавшуюся на его мускулистых широких плечах, смотрел на Иннокентия своим вечно смеющимся взглядом и по-приятельски хлопал его по плечу своим титановым имплантом, служившим ему протезом утерянной левой руки.

— Хе-хе, напряжённый ты какой-то, Кеша, — голос у Генерала хрипел. Видимо, слишком увлечённо сегодня отдавал воякам приказы.

— Да вот, работа кипит полным ходом, — тяжело вздохнув, наблюдатель устало провёл руками по лицу, откинувшись в кресле, — К зачистке готовимся.

«Группировка войск ″Берег″ — ″Поисковику″, — вновь затарахтело где-то в гарнитуре, — Море чистое. Войска в боевой готовности».

Кеша лениво потянулся к кнопке на пульте:

— Понял-принял. Продолжайте наблюдение за горизонтом.

«Есть!»

— Хе, вот это трудяги, — довольная улыбка расплылась на улице у Генерала, и тот облокотился о кресло Иннокентия, — Настрой сохраняют, молодцы. Это уже половина дела. Только вот, я к какому наблюдателю сегодня ни загляну на поверку, так они все как один смурные сидят. Что вы все такие пессимистичные? — Валери вновь посмеялся. По одному лицу его читалось, что это заумное, вычурное слово «пессимистичные» он вычитал в какой-то научной статье на просторах Альтернета и теперь всё искал предлог, чтобы удачно его ввернуть в разговор. Удача не заставила себя долго ждать: Генерал смог осуществить свой «коварный, хитрый план» и теперь явно был доволен собой.

Кеша в ответ лишь тихонько усмехнулся, с трудом выдавив из себя этот звук.

— Смешно, Генерал. Вы, как всегда, в ударе.

— Так я серьёзно спрашиваю. Что у вас не так-то?

— Погодите, — Кеша развернулся в кресле и хмуро посмотрел на Генерала, — Вам разве не сообщили?

— А что мне должны были сообщить?

Наблюдатель прикусил губу, развернулся обратно к экранам и принялся лихорадочно перелистывать изображения на одном из них.

— Судя по всему, Генерал, Архонты явно были недовольны после сегодняшнего нашего чересчур удачного выступления…

— Тю, так ясное дело! — фыркнул Валери, — Мы же в самое сердце Империи, считай, пробрались. Ещё и приличный кусок от столицы оттяпали. Понятное дело, что у них от этого подгорать начало.

— Только, боюсь, они слишком сильную обиду на нас затаили… — наконец, найдя тот самый документ, который он так усердно искал, и быстренько пробежавшись по нему глазами, Кеша повернулся и показал его Генералу, — Имперская сторона сегодня утром опубликовала свою диспозицию.

Валери уставился в монитор, и, по мере того, как он осознавал всю серьёзность ситуации, глаза его округлялись всё больше и больше.

— Что, прости? — из голоса его исчезла всякая несерьёзность и веселье.

— Мы, конечно, в первую же очередь, всем штабом решили, что это фальшивка. Какой-нибудь отвлекающий манёвр или чей-то неудачный розыгрыш. Мало ли придурков в Альтернете сидит. Да вот только… сегодня по новостям сама Мэри Бладборн лично подтвердила его подлинность. Зачистка сегодня будет проводиться именно по этому документу.

— Даже не знаю, что было бы хуже: отвлекающий манёвр или просто чья-то шутка… Я не понял, а какого рожна меня никто об этом не проинформировал?

— Не могу знать, Генерал. И говорить за всех тоже не могу. Лично я считал, что Вы давно уже в курсе. Всё-таки, даже по телевизору эту новость прокрутили неоднократно. Думал, Вы, как и все, в работу погружены. Не хотел отвлекать.

— Ладно, проехали, — Валери упёрся руками в стол и принялся вчитываться в текст диспозиции, — Раз они целенаправленно поделились с нами своими планами на зачистку… Это значит, что, либо это действительно какой-то хитро выдуманный отвлекающий манёвр, либо они хотят посмотреть, как мы на такую наглость с их стороны отреагируем… Либо они просто настолько уверены в своём успехе, что таким образом просто хотят над нами поглумиться… — Генерал раздражённо вздохнул, — Скажи, что это весь список проблем, которые на нас так резко свалились.

— Никак нет, Генерал, — удручённо вздохнул наблюдатель и отбил входящий вызов.

— Ну конечно, кто бы сомневался… Ох, ну и что там ещё?

— Можно сказать, что мы… — Кеша замялся, — удостоены чести быть ликвидированными самой «Земляничкой».

— Что ещё за «Земляничка»? — Валери удивлённо посмотрел на наблюдателя.

— Элитный отряд ликвидаторов особого назначения. Лично состоящая на службе у Анастасии де Хейтнайт ягдкоманда. Больше никаких подробностей на руках не имею. Это подразделение засекречено. Ни состав, ни количество, ни наличие какой-либо техники. О них просто с недавнего времени стали ходить очень… очень тёмные слухи. Мы с ребятами, конечно, до последнего не хотели в них верить. Хотя, на всякий случай, и прислушивались.

— Ну, я гражданин добропорядочный. Неудивительно, что я об этой «Земляничке» вообще в первый раз слышу… Но всё-таки…Репутация у них, судя по всему, недобрая, да?

— В общем так… В диспозиции фигурируют три позывных: «Гренадёр», «Аспид» и «Астроном». Их троих, вместе с небольшими отрядами низкоранговых ликвидаторов под рукой, направили зачищать те точки города, где сосредоточены наши войска. «Гренадёру» с отрядом в двести пятьдесят человек поручено взять на себя бульвар Пищевиков. «Аспида», насколько мы поняли, на зачистке сегодня не будет. Однако его отряд вооружён бомбами его производства. Он у них, видимо, подрывник. Формулировки здесь очень расплывчатые, но, судя по всему, отряд «Аспида» бомбардирует побережье. А вот «Астроном» займётся Центральной площадью.

— А у него какой там отряд по численности?

— Никакой. Он будет без отряда, один.

— Один?!

— Во всяком случае, про это тут ничего не написано. Здесь вообще про «Астронома» всего одно предложение: он зачищает площадь. И больше ничего.

— Ну, вот тут, мне кажется, они и прокололись. Смотри, они наверняка распределили их по силе. У нас меньше всего численность войск на бульваре, чуть больше — на побережье, а основная часть сосредоточена на площади. Да и к тому же, я тут по диспозиции глазами пробежался. Здесь, действительно, про «Гренадёра» больше всего написано, про «Астронома» — меньше всего. По-любому стараются про самого сильного своего солдата раскрыть как можно меньше информации.

— Хм… Ну, это логично. И что Вы предлагаете? Укрепить позиции на площади? Снова перегруппировками заниматься…

— Ты, будь добр, направь подкрепление на бульвар и на побережье, а что касается площади… А ну-ка, свяжи меня с ребятами с центра.

Недоумённо глядя на Генерала, Кеша потянулся к кнопке на пульте и, нажав на неё, жестом указал Валери рукой на то, что связь налажена.

— Генерал Валери — группировке войск «Центр».

«Генерал? — кто-то на другом конце провода явно поперхнулся от неожиданности, услышав знакомую хрипотцу генеральского голоса, — Кхм! Приём-приём! Слушаю внимательно!»

— Слушай мой приказ: войска на Центральной площади распустить и рассредоточить по городу немедля. На площади оставаться лишь солдатам, вооружённым энергетическим и ультразвуковым оружием, а также позывному «Электрошок». Остальным же, повторяю, немедленно покинуть площадь. Я постараюсь прибыть туда до начала зачистки. Оставшийся отряд в бой поведу лично я. Как понял, приём?

«Приём-приём! Понял-принял! Приступаю к исполнению приказа!»

— Молодца. Конец связи.

Наблюдатель убрал палец с кнопки на пульте, перекрыв канал связи, и вопросительно взглянул на Валери.

— Ну и что это за план такой, что я никак не могу понять всей его «гениальности»? У нас винтовок этих, от силы, штук пятьдесят. Я правильно понимаю, что Вы собираетесь вместо целой армии противопоставить, вполне вероятно, сильнейшему Имперскому ликвидатору какой-то хилый отряд снайперов?

— Всё ты правильно понимаешь… — Генерал тяжело вздохнул и направился к выходу из коморки, обратно в темноту, откуда он и пришёл.

— Генерал, мне стоит за вас переживать?

Остановившись на грани тусклого света экранов и густой коридорной тьмы, Генерал долго размышлял над ответом, но к наблюдателю так и не повернулся.

— Не переживай… Можешь просто за меня помолиться…

***

Империя, Нортен-Сити

18 марта 3024 года

Центральная городская площадь, 17:59

Секунды тянулись медленно, будто сама судьба оттягивала тот злополучный момент, когда наступит шесть вечера и в Нортен-Сити начнётся столь «долгожданная» зачистка. Наверное, во всём Северном Городе сейчас не нашлось бы революционера, который не бросал бы беглый взгляд на часы и с противным, щемящим грудь чувством не уговаривал бы время идти быстрее. Даже сам Генерал Валери, что буквально пару минут назад прибыл на Центральную площадь и теперь стоял позади фаланги из пятидесяти снайперов, отсчитывал секунды, в такт которым, казалось, гулко билось его сердце. Это было далеко не первое его выступление, не первая зачистка, которую ему предстояло пережить, не первый бой, в который он вот-вот поведёт своих верных воинов. Но именно сегодня, наверное, впервые за весь этот год, что шла гражданская война, ему довелось в полной мере узнать, почему же ожидание смерти хуже самой смерти.

Когда до зачистки оставалось всего лишь каких-то пять секунд, изнывающий от нетерпения Генерал поднял свой взор над горизонтом, стараясь всеми силами хоть как-то отвлечься от этого нестерпимого ожидания.

Пять секунд... Четыре... Три... Две... Одна…

В ночном небе над Нортен-Сити в трёх километрах над землёй беззвучно пролетел небольшой Имперский самолёт. Зачистка революционеров Северного Сияния в Нортен-Сити началась.

«Генерал, приём! — прохрипел у Генерала в гарнитуре Иннокентий, — Докладываю: с пролетевшего над вами самолёта десантировался человек».

— Видимо, «Астроном» не заставил себя долго ждать… Скажи, когда он раскроет парашют, или что там у него. Возьмём его, когда он замедлится.

«Кхм, Генерал, он пуст. Он не замедлится».

Валери округлил глаза и, прищурившись, внимательней посмотрел на небо.

— Ему что, жить что ли надоело?.. Слышь, «Поисковик», есть какие-нибудь предположения?

На другом конце провода Кеша нервно затарахтел клавишами.

«Никак нет… Хотя… Ну да… Он ведь не ускоряется. Он падает с постоянной скоростью».

— Совсем уже, что ли, ликвидаторы Имперские там у себя обнаглели, раз им уже даже законы физики не писаны?

«Либо же… Модуль антигравитации».

— А-а… — с пониманием протянул Генерал и скрестил руки на груди, — Понятно… Мужики, к орудию!

И тут пятьдесят стрелков, все как один одетые в одинаковые белые балахоны, стянули с плеч свои винтовки, передёрнули затворы, прислонились щеками к прикладам и подняли стволы в небо.

— Цельсь!

Снайперы разом взглянули в мощные оптические прицелы и смогли разглядеть летящего в небе ликвидатора.

— Пли!

Пятьдесят человек одновременно нажали на курок и на площади раздались выстрелы. Очереди раскалённых плазменных и дребезжащих ультразвуковых зарядов устремились в небо, напрямик в сторону летящего высоко вдалеке ликвидатора. Пальба не прекращалась ровно до тех пор, пока повстанцами не был израсходован последний заряд. И лишь тогда на площади вновь воцарилась тишина.

Валери приставил ладонь ко лбу, прищуриваясь и внимательно всматриваясь в небо, словно с такого большого расстояния Генерал мог разглядеть в нём хоть что-то.

— Ни черта не видно. Ну не мог же он под таким градом устоять… — хоть подсознательно Генерал и понимал, что всё не может быть настолько просто, в голосе его всё равно предательски проскользнули нотки тайной надежды, — «Поисковик», видно там что-нибудь?

«Я так понимаю, ему глубоко наплевать».

— Ну и как такое возможно? — Валери говорил поразительно спокойным, даже задумчивым тоном, несмотря на всю серьёзность ситуации.

«Понятия не имею, Генерал. Возможно, мы просто профилонили тот момент, когда Имперцы полностью подчинили себе гравитацию».

— Так, а в чём дело? Он увернулся?

«Нет, он всё впитал в себя. Вокруг него какое-то силовое поле. Скорее всего, тоже гравитационной природы».

— Что ж это там за машина такая к нам летит?.. Ну, давай, «Электрошок». На тебя вся надежда.

— Есть, Генерал, — из общего ряда стрелков отделился один и вышел вперёд, перед фалангой.

Позывной «Электрошок» нацепил свою винтовку обратно на плечо и, поддерживая себя за запястье, направил в небо указательный палец правой руки. Со стороны это выглядело как дешёвая пантомима, будто снайпер собрался стрелять из пальца. Но никто этому не удивлялся и не смеялся над этим. Наоборот, на «Электрошока» в этот миг все смотрели с надеждой. Стрелок собрался, выдохнул, и небо над Центральной площадью полыхнуло заревом. «Электрошок» выстрелил в ликвидатора мощным электрическим зарядом, подобным ослепительной молнии. Заряд этот был столь неимоверным по силе, что стрелка отбросило обратно в толпу. Сам Генерал бросился к нему на выручку, пробиваясь сквозь ряды собственных солдат. И когда Валери пробрался к стрелку и поддержал его за плечо, то с ужасом обнаружил, что заряд молнии стоил «Электрошоку» пальца. Обугленные косточки были обвиты ободранными лоскутами обгоревшей кожи.

— «Поисковик», как там наш «Астроном»? Попали хоть?

Но в гарнитуре было тихо. Наблюдатель почему-то не торопился ответить Генералу.

— Да конечно попал… — хрипло произнёс на выдохе «Электрошок», стиснув зубы, — Молния всегда в наивысшую точку бьёт…

— «Поисковик», докладывай, — уже нервничал Генерал, — Как там в небе? Что там с «Астрономом»?

«Генерал… Он…», — наблюдатель в гарнитуре запнулся.

— Ну чего там, родненький? Не томи.

«Мы в него попали… А он только улыбнулся… И помахал мне в камеру…»

Тишина. Никто не верил в услышанное. Или же просто не хотел верить. Генерал Валери взялся своей механической рукой за голову и тревожно вздохнул.

«Так, Генерал, ладно, погодите. Ликвидатор выдаёт стабильные десять метров в секунду. Падать он будет ещё минуты три-четыре. И приземлится примерно в двухстах метрах к югу от вас. Придумать ещё что-то можно…»

«Астроном», как и предполагал наблюдатель, приземлился именно в двухстах метрах к югу от точки, где расположился отряд Генерала Валери. Но вот только ликвидатор не заставил себя долго ждать и преодолел оставшееся расстояние почти мгновенно, врезавшись в землю и подняв над площадью густое облако пыли. После этого ноги у стрелков будто бы налились свинцом. Последним, что смог разглядеть Валери, прежде чем его самого накрыло ржавой пылью, стали его собственные, неминуемо и безвольно уходящие под землю солдаты…

***

Империя, Нортен-Сити

18 марта 3024 года

Руины Центральной городской площади, 18:02

Облако пыли, накрывшее Центральную площадь, было столь густым, что, будучи в нём, нельзя было ничего толком разглядеть дальше расстояния вытянутой руки. Даже саму руку было видно с трудом. Генерал Валери окончательно потерял всякий ориентир. Глаза его разъедала едкая асфальтная крошка. Она противно скрипела на зубах, забивалась в лёгкие, не давала дышать. Генерал зашёлся в кашле. Прикрывая лицо своей механической рукой-протезом, он стоял как вкопанный, в страхе совершить хоть одно, пусть даже малейшее движение. Его будто контузило: в ушах звенело, и голова раскалывалась так, словно кто-то безжалостно проломил её топором. Валери уже не понимал, находится ли он по-прежнему на том же месте, где и был, или же нет. Но одно он знал наверняка: враг всё ещё где-то рядом.

И тут звенящую тишину безжалостно разрезали чьи-то неторопливые шаги. Громкие и гулкие, они звучали будто бы отовсюду разом. Кто-то неспешно, прогулочным шагом выхаживал по укутанной пылью площади, выстукивая каблуками туфель по обломкам асфальта, и неумолимо приближался к Генералу. Валери невольно вздрогнул, когда его обдало жутким, леденящим душу холодом. Он до ужаса боялся держать глаза открытыми. Ему не хотелось видеть собственную смерть. Но всё же Генерал отчего-то упорно продолжал вглядываться в окутавшее его пыльное облако, что стало постепенно рассеиваться. И когда звук шагов стал громче гулкого стука сердца, бьющегося где-то у Генерала в ушах, он увидел что-то... что, пожалуй, ожидал увидеть меньше всего…

***

Молодой парень. Совсем молодой. Лет всего восемнадцати. Высокий, стройный голубоглазый блондин. Лакированные чёрные туфли, аккуратные чёрные брюки, выглаженная белая рубашка с рукавами, подвёрнутыми по локоть, облегающие бледную кожу рук перчатки из чёрной кожи, элегантно повязанный чёрный галстук, небрежно накинутая на плечи чёрная куртка с золотым швом и пуговицами в форме золотых звёзд, и, словно вишенка на торте, классическая, окантованная чёрной лентой коричневая шляпа на голове. Худые, тонкие пальцы вальяжно легли в ладонь, готовые в любой миг начать аплодировать. Уголки бледных губ были едва приподняты в ленивой, надменной улыбке. Подбородок также был легонько вздёрнут. Под тенью полей шляпы скрывались глаза, обрамлённые синяками. В непроглядной бездне ликвидаторских глаз, в этой холодной, леденящей душу пустоте лениво проблёскивали одна за другой едва уловимые голубые искорки. В этом взгляде невозможно было прочитать абсолютно ничего, ибо было в нём абсолютно всё: от банальной усталости и вплоть до самых потаённых мыслей и чувств, что только способен скрывать на задворках своего подсознания человек, которому до смерти опостылела бренность его собственного бытия.

***

— Вы только поглядите, — медленно, лениво, довольно и при этом ужасающе спокойно растянул ликвидатор своим чётким, громогласным, удивительно низким диктаторским голосом и взглянул на Генерала из-под опущенных наполовину тяжёлых век, — Генерал Валери собственной персоной. Вот уж не ожидал, что меня удостоит чести сам главнокомандующий войсками Северного Сияния. И уж тем более не ожидал, что оказанный Вами для меня приём будет настолько «тёплым».

К тому времени Генерал уже отошёл от шока. Но больше он уже ни о чём не думал. Механическая ладонь на его титановом протезе всего за несколько мгновений сложилась пистолетом. Дуло автоматически, само навелось на ликвидатора, и раздался выстрел.

Ликвидатор и бровью не повёл, когда тяжёлая свинцовая пуля отскочила от его лба, не оставив при этом и следа. Он только жалобно надул губы с наигранной обидой, заставив Генерала вновь оторопеть.

— Эх, Валери-Валери… Я ведь к тебе со всей душой…

Сунув руки в карманы, ликвидатор неторопливо направился напрямик к Генералу. В несколько шагов он сократил и без того небольшое расстояние, подошёл к Валери и вдруг протянул Генералу руку, словно это было самой обыденной вещью на свете.

— Позволь мне представиться. Позывной «Астроном», генерал-полковник особого подразделения вооружённых сил Имперских ликвидаторов «Земляничка», Григорий Печорин. «Равняем неугодных с землёй во благо Империи».

Валери молча стоял, бездумно разглядывая протянутую руку Печорина. Худую, тонкую, бледную, облачённую в чёрную перчатку... И наверняка холодную. Точно холодную. От неё веяло холодом. Как и от самого ликвидатора. Правда, Генералу некогда было об этом думать. Вообще, за последнюю минуту произошло столько не поддающихся всякому разумному объяснению и не доступных простому людскому пониманию вещей, что они никак не укладывались у Валери в голове.

— Ну давай. Не выстрелит. Я так как ты не умею, — Григорий говорил с такой искренней, абсолютно неподдельной, даже почти детской непосредственностью, что словам его хотелось верить. Несмотря на весь его совершенно неподходящий этим самым словам образ.

Неуверенно, будто на автомате, Валери протянул ликвидатору руку и ощутил сквозь тонкую кожу перчаток знакомый холод титана. Генерал уже подсознательно догадывался, что перед ним стоит совершенный боевой человекоподобный робот. Окончательно же осознать эту мысль ему никак не позволяла столь натуральная Печоринская интонация, его самая что ни на есть человеческая мимика и этот неповторимый и неподдельный угасающий тоскливый огонёк в лазурном взгляде.

— Ну вот, видишь? Не так уж и страшно, — ликвидатор пристроился рядом с Валери и, словно это была самая естественная вещь в мире, по-товарищески приобнял Генерала за его широкие плечи, — Я о тебе наслышан, очень рад знакомству. У нас ликвидаторские только о тебе и говорят, — Григорий опустил голос и, словно заговорщик, стал нашёптывать Генералу на ухо, — Слушай, прости меня за весь этот спектакль, мне особого выбора, как ты можешь понять, не предоставили. Я товарищей твоих хоть под асфальт и погрузил, но они живы. Но их поломанные рёбра мне спасибо всё равно не скажут. Поэтому давай так: пока пыль ещё в воздухе висит, ты быстренько побежишь к своим ребятам и позовёшь на помощь. Асфальт рыхлый, вы их быстро раскопаете. А я сейчас созвонюсь с Анастейшей, сообщу, что зачистил площадь, а разговор наш из памяти сотру, чтобы ни тебя, ни себя не подставлять. А ты в следующий раз, как встретимся, спроси, как там мой лучик света в тёмном царстве. И я пойму, что мы с тобой уже знакомы. Хорошо?

— Я не понял… — так же тихо, с такой претенциозностью, какой вообще сейчас позволяла его пошатнувшаяся смелость, но не без потаённой надежды в голосе прошептал Генерал.

— Я тоже бы не поверил, если бы мне такие сладкие речи заливал представитель враждебной фракции. Я, Валера, прекрасно тебя понимаю. Но понимаешь… у тебя выхода другого нет. Ты ведь видел, что я с твоими стрелками сделал? Должен понимать, что мне стоит только захотеть, и ты присоединишься к ним. Но можем сделать так, чтобы ты окончательно убедился, что это не какой-нибудь отвлекающий манёвр, а что я действительно честен с тобой. У твоего «Поисковика» Иннокентия всё равно по всему городу глаза. Вот ты у него и спроси потом, исполнил ли я всё так, как сказал, или нет. Только давай, бегом. Пока пыль не осела. Давай. И про лучик света не забудь. Свидимся ещё.

Печорин не угрожал, не давил, не уговаривал. Он просто констатировал факты. Он словно разложил перед Генералом все карты и предложил ему самый выгодный из всех возможных вариантов. Просто так. И при этом будто надеясь на Генеральское благоразумие. Перед Валери буквально стоял «представитель враждебной фракции», способный в любой момент его убить, без особого труда. И он предлагал Генералу выбор. И это подкупало больше всего.

— Вижу, что сомневаешься… Ну хорошо. Будь с «Поисковиком» на связи, если боишься оборачиваться ко мне спиной. Пусть он тебе скажет, если я вдруг двинусь в твоём направлении. Но я не сдвинусь с места, пока ты не скроешься. Обещаю. А теперь иди. Времени мало.

И при всём при этом Григорий ещё и сам предлагал способ противостоять ему же в том случае, если все его слова действительно были уловкой. Валери верил ликвидатору. Несмотря на всю абсурдность ситуации. Лишь потому он до сих пор не двинулся с места, что безумно боялся и до сих пор не мог оправиться от шока пережитых им событий. Лишь потому он и не шелохнулся до тех пор, пока не услышал треск в гарнитуре — знак от «Поисковика». Лишь тогда Генерал развернулся и направился с площади в неизвестную сторону. А когда он сделал несколько шагов, обернулся и в последний раз посмотрел на Печорина, прежде чем окончательно скрыться за стеной из неосевшей пыли, то увидел лишь лёгкий одобрительный кивок и усталую улыбку на ликвидаторском лице.

***

Осевшая пыль раскрыла взору ликвидатора руины Центральной городской площади в Нортен-Сити: обломки асфальта, разбитая кладка и пятьдесят голов. Пятьдесят бессознательно торчавших из-под земли голов пятидесяти стрелков, погружённых в асфальт по самые плечи. К тому времени Генерала Валери уже и след простыл. А Печорин всё стоял посреди следов сотворённого им хаоса, с натянутой улыбкой смотрел куда-то вдаль и словно ждал чего-то.

Около двадцати минут Григорий простоял на площади, прежде чем одним медленным, ленивым движением стянуть с правой руки перчатку. С горькой болью в глазах он посмотрел на собственную руку: тонкую, бледную, с сеткой выступающих из-под кожи вен, совсем как настоящих. А стоило взглянуть ему на безымянный палец, на кольцо из хирургической стали, с инкрустированным в него чёрным ониксом, как ликвидатор совсем поморщился и потёр шрам на запястье, что всё время скрывался под кожей перчатки. Грубый шрам, больше походивший на шов меж двух кусков металла, выполненный на скорую руку неопытным, совсем зелёным сварщиком по чьей-то небрежной указке.

Печорин нащупал большим пальцем оголённой руки маленькую кнопку на кольце и надавил на неё. Отдалив ладонь, он развернул её тыльной стороной от себя и слегка согнул пальцы. Кольцо смотрело в небо. Чёрный оникс на мгновенье вспыхнул голубым светом, в котором проявилась бледная голограмма.

— «Астроном» вызывает «Голубую бабочку», — сухо произнёс Григорий, когда изображение Архонтки предстало перед ним.

— Докладывай, — небрежно ответила Анастасия де Хейтнайт.

— Площадь зачищена.

— Быстро. Надеюсь, без происшествий?

— На площади вместо ожидаемых объёмов войск Северного Сияния меня встретили залповым огнём из энергетических и ультразвуковых винтовок всего пятьдесят снайперов. Позывной «Электрошок» был в их числе.

— Не поняла, пятьдесят тысяч?

— Пятьдесят человек. Просто пятьдесят.

Голограмма развернулась в воздухе и окинула взглядом площадь. Увидев обломки разбитого асфальта и скрывающиеся средь них пятьдесят бездыханных, погружённых в землю тел, Архонтка удивлённо усмехнулась.

— Вот уж не ожидала.

— Я так понимаю, опубликованная диспозиция не прошла даром.

— Ну да, похоже на то. Судя по всему, их главнокомандующий гораздо сообразительней, чем я предполагала.

— Что прикажете делать?

— Проверь «Гренадёра» и помоги ей с зачисткой, если она там не справляется. А так можешь просто побродить по городу, если горишь желанием. Оставайся на связи. Я тебе скоро приказ на ликвидацию пришлю, как только всё определиться.

— Госпожа, позвольте спросить.

— Чего тебе?

— Как там дела у «Непогоды»?

— Разбирательство ещё идёт, но скоро завершится. Можешь не переживать, я её вины в произошедшем не вижу. Да и она, похоже, действительно не застала ничего. Даже в свидетели не записать. Я ходатайствовала, чтобы не тянули с вынесением приговора. Её отпустят прямо в зале. Да и некогда мне этими делами заниматься. Не слышал, что произошло?

— Никак нет.

— Младшего Архонта убили…