Марьград

Часть 1. Входа нет. Глава 1. Летать так летать. 21.05.49, пятница

Вереница мертвых вагонеток кажется нескончаемой. На самом деле отчасти так и есть: там, докуда взгляд уже не дотягивается, эта цепочка поворачивает направо, и еще, и еще раз, и образует замкнутый периметр Завода, его границу. По трем сторонам периметра вагонетки стоят не на рельсах, а на такой же мертвой земле, усеянной бесформенными обломками — бетон, металл, кирпич, стекло, пластик. Рельсов здесь никогда не было, и никто не знает, откуда взялись эти вагонетки. Но они есть: тоже мертвые, тоже безобразно ржавые, тоже изрешеченные пулями и осколками.

Завод — так чаще всего называют пространство внутри кольца вагонеток. Иногда говорят: Территория. Но это слишком длинно. Иногда говорят: Аномалия. Но это как-то не по-людски. Иногда, совсем редко, говорят: Зона. Так говорят ничего не понимающие приезжие. Их одергивают.

Так что самое употребительное — Завод. Впрочем, эти названия в ходу вне периметра. А какое название принято внутри, знают лишь те, кто внутри. Но с ними нет связи уже много, много лет.

***

Лучший месяц года выдался небывало сухим. Начало мая не принесло ни гроз, ни даже простых дождей, и только в ночь с двадцатого на двадцать первое, наконец, заморосило, и продолжало легонько моросить утром, и шоссе сделалось матово-черным, а ровные до горизонтов луга справа и слева — тяжко-изумрудными. И было то шоссе, от Поселка до Города почти прямое, словно мертвым — ни встречных, ни попутных, ни людей по обочинам. Такое выдалось утро. А блокпост, что перед самым Городом, и без того стоял вымершим уже долгие годы.

В Городе тоже накрапывало, но по улицам бодро сновали машинки, топали по своим делам жители, многие даже не под зонтиками, во дворах среди разноцветных многоэтажек резвились пацаны на самокатах и великах, малышня копошилась в песочницах, прогуливались мамочки с колясками. На рыночной площади народ и вовсе толпился, а рядом с ней выстроилась небольшая очередь к новенькой АЗС: шесть стильных зарядников для электрокаров и две винтажного вида бензиновые колонки. К ним-то, судя по всему, и стремились — в Городе пока было куда больше устаревших авто, нежели в столицах.

Ближе к Заводу опять стало безлюдно. Перед самым мостом через канал Игорь сбросил скорость до пешеходной, затем и вовсе остановился. Вгляделся. На той стороне — как отрезало: и сверху ни капельки, и внизу, сколько видать, сухо. Наверное, это нормально.

Он посмотрел на часы. Все точно, без десяти двенадцать. Есть время перекурить, а дальше — вперед.

Аккуратно съехал с дороги, пристроился на относительно ровном пятачке, заглушил мотор, вышел. Запирать машину не стал, даже ключ оставил в замке зажигания.

Темнее всего под свечой, вспомнил он сентенцию из какого-то древнего детектива. В смысле: если нужно что-то спрятать, лучше всего делать это на самом видном месте — ищущие никогда не станут там искать. Вот ведь тупой, упрекнул он себя. Приезжаю сюда уже — который? — девятнадцатый, что ли? — да, девятнадцатый раз, и всякий раз в полдень. Типа, вот он я, в самое что ни на есть светлое время, весь на виду. Одет демонстративно: камуфляж, берцы, на рукавах триколор и группа крови, кепка тоже камуфляжная. На поясе стропорез — отличный, купленный здесь в Городе по дешевке, и еще нечто в чехле — пусть гадают, а на самом деле это старый, неисправный шокер, чисто для понта. Веду себя нарочито — чтобы обратили, в конце концов, внимание те, кому положено, чтобы налетели, схватили-скрутили да и доставили бы опять же куда положено! Однако это тот самый случай — под свечой. Как раньше не сообразил...

Ладно, сказал он себе, если сегодня не выгорит, то завтра нагряну сюда в полночь, весь в черном, аки тать в нощи. Буду изображать скрытность. Надо только детали продумать... Но это вечером, в Поселке, в номере, или на веранде над Заливом, под заветную соточку пятилетнего «Коктебеля». А сейчас — последняя попытка-не пытка по заведенному сценарию.

Игорь отщелкнул в канал докуренную до фильтра сигарету и двинулся через мост.

***

Та сторона считается запретной. Там, сразу за мостом — пара тонких двухметровых столбов, белых в косую красную полоску. И рядом, слева по ходу, приземистый бетонный параллелепипед с люком цвета хаки на верхней стороне. Доходишь до середины моста — раздается тихий щелчок, между столбами возникает, во всю их высоту, желтая световая полоса, на ней приплясывают здоровенные красные буквы: ВХОДА НЕТ. Спокойно идешь сквозь эту полосу, эти буквы. Ничего не происходит, только ветер, если он был перед мостом, стихает напрочь. Воздух неподвижен.

Делаешь еще несколько шагов прямо. Поворачиваешь налево. Начинаешь движение вдоль периметра, обозначенного вагонетками. Слышишь деловитое жужжание, оно разом меняет тон на более высокий, приближается к тебе, и вот в паре метров над твоей головой зависает квадрокоптер. Вылетел, стало быть, из своего гнезда-параллелепипеда.

«Вы совершили незаконное проникновение на территорию, закрытую для посещения», — тревожно звучит из него.

«Немедленно покиньте территорию, закрытую для посещения», — угрожающе и дебильно звучит из него.

«Следуйте за мной», — дебильно и учтиво звучит из него.

Остается только добавить «сэр», привычно усмехнулся Игорь. Или «милостивый государь». И, столь же привычно, приступил к исполнению сценария: не прекращая шагать вдоль периметра, потребовал:

— Дроша, птица ты хренова! Доложи обо мне кому следует! Я же злостный нарушитель! Ты служишь или где?

Птица Дроша продолжала нести свое. Наверняка же ведется запись, в который раз подумал Игорь. Скорее всего, и прямая передача ведется куда следует. Видео, аудио, а может, и арома, хотя на кой черт им меня обонять... Разве что специальным собакам дать понюхать... Ну так вот же я, чего меня нюхать, бери тепленького! Нет же, летит со скоростью моего неспешного хода этот коптер и молотит, молотит, молотит свое, до умопомрачения, а больше ничего не происходит...

Впрочем, умопомрачения не нужно. Терпение и еще раз терпение, как говорил Карлсон. Тоже, кстати, тот еще коптер.

А между прочим, напомнил себе Игорь, всякая такая чушь лезет в голову ровно тогда, когда я приближаюсь к точке. Да, пожалуй, это тоже признак. Не знаю почему, представления не имею о научном объяснении, но статистически имеет место факт: по мере приближения к точке нарастает сумбур в голове. Приходится его подавлять. Вроде получается.

Вот она, точка. И главное здесь даже не сумбур.

Игорь остановился, повернулся лицом к вагонеткам. Все мертвее мертвого. Даже птичка замолкла, лишь слышалось ее тихое жужжание.

Теперь — всмотреться в промежуток между вон теми двумя вагонетками. И изо всех сил стараться не моргать. И тогда — вагонетки придут в движение.

Нет, они остаются на месте, и колеса не вертятся, и вообще... Но — верь или не верь глазам своим — вагонетки медленно трогаются справа налево, и разгоняются, а потом скорость падает, падает до нуля, и они все быстрее и быстрее скользят, едва ли не летят в обратную сторону, слева направо.

Это похоже, давно понял Игорь, на видеозапись раскрутки вертолетного винта. Лопасти начинают движение, направление на видео сначала правильное, потом все сливается в сплошной диск, а дальше опять появляются отдельные лопасти, и они медленно-медленно вращаются в противоположную сторону.

Там-то понятно: известный эффект соотношения частот вращения винта и съемки — пресловутых 24 кадров в секунду или сколько их там нынче. А здесь — нет же никаких кадров в секунду, смотришь натурально, живыми глазами — и поди ж ты. Едут слева направо, пока не моргнешь. А моргнешь — и все, стоят как стояли.

Игорь нашел эту точку в седьмое свое посещение запретки. С тех пор он каждый раз дотошно удостоверялся, что такое происходит только здесь. Ну, и побочные, как он считал, явления — тоже только здесь: тот самый сумбур в голове плюс бешеная пульсация крови в висках. Проверил и на этот раз: поднял правую руку с мультифункциональным гаджетом на ней, нажал кнопку — так и есть, пульс под двести.

— Эй, Дрон! — громко сказал он. — Ваша сраная закрытая для посещения территория — полное говно! Здесь! Я! Могу! Проникнуть! На! Завод! Понимаешь, птица? Проникнуть! На Завод! Стукни уже птицеводам своим, кто там у вас принимает решения, ну же!

Постоял с закрытыми глазами, успокоил дыхание и эмоции. Добавил:

— А лучше передай, что если они будут и дальше тупить, то этот ишак, я то есть, совершит незаконное, тьфу, проникновение на Завод как таковой! Самостоятельно! Без их убогой помощи! И что случится, то и останется на их поганой совести! А ты, небось, за мной попрешься? Вот и убьешься об стену, это тоже будет на их совестя́х, так и передай, понял? В общем, если вы не отзоветесь, — неожиданно для себя выдал он, — мы напишем в спортлото. — Уточнил: — В смысле, как сказал, так и сделаю. Пойду сам.

Усмехнулся: который раз такую околесицу несу, а толку-то? Вздохнул: ладно.

Сказал напоследок:

— И доведи до них еще раз мои координаты.

Отчетливо продиктовал номер мобильного и свой адрес в Поселке.

Перевел дух, подошел чуть ближе, зажег сигарету, после трех глубоких затяжек щелчком запустил окурок по баллистической траектории, посмотрел, как тот наткнулся на невидимую преграду и скатился вниз. Прикинул: там моих чинариков уже с десяток; культурный слой, однако...

Двинулся дальше. Обогнул весь периметр, это заняло без малого шесть часов. Не встретил ни души. Слева через каждые двести шагов — параллелепипеды. С птичками, ясное дело. Сколько же их здесь всего? Хороший заказ кто-то получил; китайцы, надо полагать; ну да и наши импортеры внакладе не остались; прости Господи.

Периодически проверял: нет, подобного эффекта больше нигде, никаких признаков; вагонетки, которые не на рельсах, словно картонные; а мысли ясные, дыхание и пульс в норме. Вернувшись к мосту, сделал ручкой коптеру, усаживавшемуся в свое гнездышко, миновал мост — никаких световых перформансов на нем уже не было, — сел в машину, перекурил, завел мотор, поехал обратно, в Поселок.

***

В Городе и на шоссе было все так же: в первом в меру оживленно, на втором совершенно пусто. Дождик прекратился, дорога и луга снова посветлели. Не думалось ни о чем, только звучала в голове старая, старше него самого песня с рефреном: летать так летать.

В Поселке — как в Городе: люди, машины... И музыка откуда-то — еще не сезон, но уже близко... Ого, и колесо обозрения запустили, надо же! Кипит жизнь!

Заглянул в излюбленный магазинчик, пополнил запас «Коктебеля», перебросился парой слов с хозяином: «Как дела, Евгений? — Вашими молитвами, Игорь!»

В лавочке напротив — тоже стандартный диалог: «Вечер добрый, Игорь! — Добрый вечер, Геннадий! — Как всегда? По-гречески, двойной крепости? — А то! — Ай, спать не будете! — Буду-буду!» По этому «буду-буду» хозяин три недели назад загадочным образом опознал в Игоре москвича...

И шаурма хороша, и кофе — классика по-турецки, только здесь положено называть — по-гречески.

Наконец, вернулся к себе. Почувствовал: устал. Так каждый вечер... Спустился к Заливу, скинул с себя все, вошел в воду, проплыл полсотни метров туда, столько же обратно, в номере принял душ, сел на балконе с бокалом и сигаретами, решил: завтра и еще десять дней к Заводу — в полночь, имитируя преступную скрытность. Наивно, наверное, но что ж делать-то? А если реакции откуда положено так и не будет — идти внутрь на свой страх и риск. Ровно первого июня получится. Надо будет только раздобыть хоть какой-нибудь миноискатель и хоть какой-нибудь прибор ночного видения. Можно и оружие... стрелять так стрелять... все это здесь не проблема, тот же Евгений из магазина наверняка пособит... или Геннадий-шаурменщик-кофевар... а деньги есть, все, сколько есть, и не жалко, там-то они уже, наверное, не понадобятся... Правда, раздобыть да освоить — тоже время потребуется... значит, условно, не первого идти июня, а, допустим, шестого... как раз день рождения Александра Сергеевича... двести пятьдесят, между прочим... это — лет столько, с ума сойти... а граммов перед самым этим их «ВХОДА НЕТ» принять пятьдесят, отметить же юбилей, а как же... но не больше пятидесяти... а остаток, четыреста пятьдесят то есть, с собой туда, ведь мало ли...

С тем и закемарил прямо в кресле.

Очнулся в полной темноте — в здешних широтах ночь приходит рано и враз, словно кто-то выключателем щелкнул. Добрел до кровати, рухнул, отключился.

***

Утром его разбудил телефон — да не будильником, а вызовом с незнакомого номера. Затараторили сразу, не дожидаясь «алло».

— Игорь Юрьевич? Утречко доброе! Извиняемся за беспокойство в рань такую, но служба-служба! У вас на сегодня планы как всегда? А позвольте, мы их немного подправим, а? В общем, действуйте пока по обычному вашему распорядку, а выйдете к машине — мы вас встретим и на своих сопроводим, получится симпатичный такой кортежик, окей? И не беспокойтесь, все будет в лучшем виде, договорились?

Отбой. Он не успел ответить ни словом, ни междометием. И подумал: ну наконец-то. Уже не дрон Дроша со мной общаться соблаговолил. Нормальный живой мужской голос, жизнерадостный такой баритон с легким южнорусским акцентом. Явно не запись. И спросил себя: а радуюсь ли я? И ответил: нельзя сказать, что радуюсь, но на душе стало полегче, это точно.

Впрочем, и потяжелее тоже.

Ну, летать так летать.

Глава 2. По собственному желанию. 22.05.49, суббота

Игорь повалялся еще несколько минут. Хотел было дождаться сигнала будильника, но сон уже ушел, лежать стало невмоготу. Из балконной двери, так и не закрытой на ночь, тянуло солоновато-сладкой смесью свежести и тепла. Это бодрило, аккомпанируя будоражившему осознанию: девятнадцатая попытка все-таки сработала.

Он встал, подошел к окну. От вчерашней непогоды не осталось ни следа. Залив расстилался бирюзовой гладью, насыщенно-голубое небо висело высоко-высоко.

Значит, так, подумал Игорь. По обычному распорядку, сказал телефонный торопыга? Ха. У меня с сегодняшнего дня распорядок должен был измениться: ехать в Город и дальше — предполагалось к полуночи. Вот и будем считать, что этот распорядок и есть на сегодня обычный. А они, которые собираются сопровождать, подождут несколько часов. Я дольше ждал.

Интересно, между прочим, что́ за ведомство они представляют? В доступных источниках, исчерпывающе проработанных еще в Москве, так и не нашлось информации о структурах, осуществляющих надзор-контроль за Заводом. Или хотя бы мониторинг. Ведь должны же быть хоть какие компетентные, чтоб их, органы? Должны. А в интернетах — ни гу-гу. И вообще нигде ничего.

Может, эти, которые звонили, и не ведомство вовсе, а, как бы выразиться... группировка? Или ведомство, но не наше, не российское?

Игорь засмеялся: лезет же в башку черт знает что, ахинея детективная. Еще можно фантастику приплести... типа ведомство — от инопланетян... Ха-два.

Не забывай о бритве Оккама, приказал он себе. И добавил: кстати, о бритве обыкновенной тоже не забывай. Побриться-подстричься... ну, это на торговой улочке Поселка, есть там цирюльня. Заодно и с местными аккуратно перетереть. С Геннадием тем же или с Евгением.

***

Быстро собрался: сегодня никакого military — обычные футболка, джинсы, кроссовки, очки-хамелеоны. На левое запястье — швейцарскую механику. Японский супергаджет пока что пусть полежит. Чуть подумав, перелил часть из початой бутылки «Коктебеля» в заветную, дорогую сердцу фляжку. Ее — в задний карман, пригодится. Сигареты, зажигалку — в другой карман. Все, готов.

Он вышел на балкон, перелез через заграждение, повис на руках — благо этаж всего второй, — слегка раскачался, спрыгнул на мощеную плиткой дорожку, ведущую вдоль корпуса. Едва не опрокинулся навзничь, но сумел удержаться. И двинулся к Заливу. Эти-то наверняка дежурят около его машины, и за выходом из корпуса тоже присматривают. А вот им! Пусть пока дежурят, у них служба-служба. А у нас — распорядок, мы — в обход. По нашему пляжу, далее по соседнему — и на улицу Набережную. Странное название, она никакая не набережная, воды с нее даже не видно, просто тянется улица параллельно берегу, а между берегом и улицей — плотно застроенные и хорошо озелененные участки. Ну да ладно. Все равно плавать не хочется — в такой штиль никакого удовольствия.

Солнце шпарило уже вовсю, улица была зелена и пустынна. Правильно, жизнь в Поселке бурлит на автостанции да в торговом центре, до которого семь минут ходу. Правда, рановато ей еще бурлить... хотя... суббота же... ну, посмотрим.

Бурлило и впрямь с утренней ленцой, но все заведения оказались открытыми. Первым делом Игорь посетил цирюльню. «С головы убрать все начисто», — велел он пожилому мастеру-армянину. «И брови, э?» — вопросил тот без улыбки. «Брови оставим», — в тон серьезно ответил Игорь.

Чувствуя себя отчасти голым, вошел в соседний магазинчик — «Курортные товары». Всего навалом, особенно в секции секонд-хэнда. Но на дешевизну не повелся: напомнил себе, что деньги есть, а понадобятся они теперь неведомо когда. Выбрал все черное: брюки, шорты, рубашку, бандану, кеды, ветровку. «Можно я у вас переоденусь?» — спросил хозяйку, средних лет блондинку. Та поджала губы, дернула плечом и разрешила: «Та як хочете, никого ж нет, а я отвернуся». Это вы як хочете, подумал он весело — и переоблачился с почти армейской сноровкой. Предпочел шорты. Попросил у хозяйки пакет пообъемистее — дала молча, — все старое и новые ветровку и брюки закинул в него.

Теперь ощущал себя не голым, но отчасти новеньким.

Однако в кофейне был признан сразу.

***

— Ай! — воскликнул Геннадий. — Всегда вечером, а сегодня утром! Что это вы? Кофе будете?

— Буду-буду, — ритуально ответил Игорь. — И сэндвич... вот этот, с сыром.

Геннадий ухмыльнулся и принялся колдовать над жаровней с песком.

— Для себя тоже сварите, — предложил Игорь. — Хочу вас угостить.

— Нет, — возразил Геннадий, — я уже пил, а кофе много нельзя, оно больно сцыку... извиняюсь, сильно мочегонное. Но с вами посижу, покуда посетитель толпой не пошел. Деньги уберите, угощаю нынче я. Миха! — крикнул он, — подмени-ка меня тут!

Чуткий человек этот Геннадий, оценил Игорь. Правильно я решил с ним пообщаться.

Расположились на микро-верандочке перед заведением.

— Интересно мне, — начал Игорь, — как вы тут вообще живете? Как к жизни текущей относитесь? Как администрация ваша поселковая работает, довольны ли ею?

И сразу почувствовал неловкость. Геннадий же отреагировал своим обычным «ай» и добавил, чуть прищурившись:

— Вы, дорогой, прямо как шпиён какой! Вот и обличье переменили... Подозрительно мне!

И ухмыльнулся.

— Ага, — согласился Игорь, — шпион как есть. Марсианский. А по правде — зимбабвийский.

— Таких у нас еще не было, — протянул Геннадий.

— А какие были?

— Да всякие...

— На самом деле, — объяснил Игорь, — я журналист... правда, на вольных хлебах... а сейчас как бы писатель. Книжку хочу написать о ваших краях. Вот и собираю материал.

Геннадий кивнул:

— Ясненько. Ну, а живем мы тут... ну как, живем — хлеб жуем, сами видите. Зимой пусто, зато летом густо, на тот хлеб хватает. А то и на масло. Притом налоги все платим исправно, по-черному не работаем, нет. И по-серому тоже нет. Только по-белому. То и муниципии нашей достается, да и в городскую казну, и в федеральную.

— А братва вас не тревожит? Или там полиция, чтобы крышевать?

— Хе-хе. Что до полиции, так мой кум тут в полиции служит. Что ж он нас доить да крышевать будет? А братва... Игорь, мы сами все братва и есть. Братья. К примеру, я и вот Евгений из того магазина, тоже знакомый ваш. Нас так и прозывают: Геша да Евгеша. И другие все — тоже как братья. Сестры тож. Ну-ка спытайся, наедь на нас! У нас у каждого и дреколье под прилавком, и цепи велосипедные, и покруче есть. А эти, как их, прен-цен-денты — как же, бывало. Ну, поучили мы залетных.

— Вы, получается, община, — сказал Игорь. — И тероборона.

— Нам по-иному никак, — подтвердил Геннадий. И вздохнул: — Проницаете вы, товарищ, удалó. Одно жаль: что ж мы с вами все на «вы» да на «вы»...

Игорь вытащил фляжку, покачал ею, вопросительно посмотрел на собеседника. Тот жестом фокусника извлек откуда-то из-под столика два пластиковых стаканчика. Игорь разлил.

— С утра пораньше... — усомнился Геннадий. — Ай, давайте... Только втихаря. Свое-то можно, это только из заведения мы крепким не торгуем. А свое — за ради Бога, да ведь набегут же сейчас, культурно побеседовать не дадут...

— За знакомство! — полушепотом провозгласил Игорь. — Будь здоров... Геша?

— Геша, — подтвердил тот. — Будь здрав... э-э? Игорёша?

— Не-не! На «ты», но просто Игорь. Такое уж имя, уменьшительных не любит.

— Будь здрав, Игорь!

Выпили.

— А муниципия наша в порядке, — продолжил Геннадий. — Она ж тож из нас из самих. Гляди, все у нас чисто, деревья-кусты подстрижены-политы, вода-свет-газ есть, мусор вывезен, все справно. Дороги чистые. Хоша это мы и сами с усами — метем-моем... я и тут, у лавки моей, и у дома мету-мою. Так и живем. Не жалуемся. А вот скажи ты мне, друг ситный, чего это тебя кажный божный день носило куда-то? В Город, никак? Тож эти, как их, матерьялы собирал для книжки? И еще интересуюсь — чего это ты обрился и все такое?

Игорь засмеялся:

— Обрился и все такое — потому что надоело. Потому что надо иногда хоть форму одежды менять. Так веселее. А в Город носило — да, материалы собирал. Особенно по Заводу. У вас тут о Заводе что думают?

— Точно, шпиён! — вскинулся Геннадий. — Да чего об нем, об Заводе, думать-то?! Живем как на бочонке с порохом, это мы-то, тут, за столько килóметров. А уж как городские там, совсем под боком — ума не приложу. Страшное дело и неведомое дело Завод этот! И нечего об нем думать, пущай ученые думают или вот шпиёны навроде тебя! Лично я так считаю, что срамоту эту нам американцы впарили. Или китайцы. Вот так! А то: как живете, как живете... так и живем! Налей еще по чуть-чуть, что ли...

Выпили по чуть-чуть.

— Миха! — заорал вдруг Геннадий. — Где ты есть, твою мать?! Люди пришли, дожидаются, а он... поди, игрушки в телефоне гоняет?! Прощенья просим, уважаемые, — обратился он к неслышно появившимся посетителям. — Уно моменто, обслужим в лучшем виде. И ты извини, браток, вишь какое дело, — это уже Игорю.

***

Посетителей было двое. Один повыше, другой пошире в кости, но одеты одинаково — белые футболки, шорты, сандалии, бейсболки — и неуловимо похожи друг на друга.

— Нам по шаурме-классик, с собой, — пробасил тот, что пошире.

Геннадий ринулся в недра заведения.

— Я Алекс, — знакомым баритоном сообщил Игорю тот, что повыше. — А это Жора. Что ж вы, Игорь Юрьевич, от нас утекли? Договаривались же...

— Я с вами не договаривался, — ответил Игорь, стараясь не чувствовать себя школьником, пойманным на списывании. — У меня мало ли какие дела в течение дня. А к вам бы я так и так вернулся. В конце концов, у меня там и машина, и вещи всякие, и документы.

— Беда с вами, — посетовал Алекс. — Ждем, ждем... уж думали, не потонули бы вы. И начальство телефоны обрывает, и грозится уши оборвать и яйца, извините за выражение.

— Я дольше ждал, — сказал Игорь.

— Так ведь не наша с Жорой вина, согласитесь! — парировал Алекс.

— Нашли-то вы меня как?

— Как надо, так и нашли, — буркнул Жора.

Геннадий вынес коробочку с заказом.

— За счет заведения! — объявил он. — Игорь, дорогой, а тебя жду в любой момент, брат!

— Пока, дорогой, — отозвался Игорь.

— Пойдемте уже, дорогой, — с иронической интонацией произнес Алекс.

Проходя мимо магазинчика, Игорь замедлил шаг. Евгений высунулся наружу и сказал:

— Игорь, приветствую! Извиняюсь, у меня для вас новости не очень хорошие: пятилетний ваш любимый «Коктебель» закончился. Заказал еще три ящика, да вот привезут только послезавтра, сегодня-то суббота...

— Безобразие, — съерничал Алекс, — по субботам не возят, как так?

А Игорь улыбнулся:

— Спасибо, Евгений. Придержите для меня бутылку-другую. А пока дайте четырехлетнего, он-то остался? И два блока сигарет. «Ахтамара», да.

— Пошли, пошли, — нетерпеливо сказал Жора.

Игорь не спеша рассчитался, и они пошли.

***

А потом поехали: впереди Жора на огромном угольно-черном электроджипе без номеров и каких-либо опознавательных знаков, позади Алекс на таком же чуде китайского автопрома, посередине Игорь на своем стареньком корейце, со всем скарбом, старым и новым.

Натурально под конвоем, усмехнулся он. Ну так ведь сам того хотел.

Ехали долго — потому что медленно: «головной» Жора держал семьдесят и ни километром в час больше. Спасибо, конечно, что не меньше... но на великолепной трассе, свободной от попутных, встречных и поперечных, ползти на семидесяти казалось пыткой. Вспомнилось откуда-то из прошлой жизни, из Пастернака, кажется: «Поезд летел на бешеной скорости сорок верст в час». М-да...

Заряд батарей, что ли, экономят, подумал Игорь. А зачем — заправок-зарядок на шоссе полно. Да и на базе, куда мы, вероятно, следуем, должна у них быть своя зарядная станция.

Он взглянул на приборную доску — бензина есть километров на двести, нормально. А вот эти 70 км/ч просто невыносимы!

Попытался схулиганить: включил указатель поворота, перестроился на встречку, ускорился было. Жора среагировал мгновенно — заблокировал намечавшийся обгон. Пришлось вернуться на свою полосу. Алекс сзади помигал дальним светом, Жора тоже вернулся, продолжили плестись,

С шоссе свернули незадолго до Города. Дорога стала проселочной и чуть ли не серпантинной, даром что по плоской равнине. Миновали блокпост — этот действовал, похоже, по всем правилам, но их «кортежик» пропустили с полной предупредительностью: видно было, что тяжеленный шлагбаум поднимается заранее. Так же заранее двинулись на открытие трехметровой высоты ворота в трехметровой же бетонной стене со спиралью Бруно поверху.

Въехали на территорию, Жора припарковался носом к двухэтажному зданию белого кирпича, Игорь пристроился рядом, Алекс неожиданно сделал маневр и поставил машину позади Игоревой, да поперек — запер, с места не сдвинуться.

Все трое выбрались наружу.

— Это зачем? — хмуро спросил Игорь, показывая на джип Алекса.

— А затем, — вместо Алекса ответил Жора, — что нехер было на трассе козлить! Кто просил лихачить?

— А чего вы еле-еле душа в теле?! — возмутился Игорь.

— Того, — угрюмо сказал Жора.

— Алё! — позвал Алекс. — Разрядили нервяк? Ну и хорош! — Он улыбнулся. — Игорь Юрьевич, следуйте за мной. Документы свои только прихватите. Машину можете не закрывать.

Нечего, решил Игорь, и запер машину. Из принципа.

Вдвоем с Алексом вошли в здание — Жора словно испарился куда-то, — поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Коридор, пять дверей справа, пять слева. Алекс глянул в свой телефон, толкнул вторую дверь справа, посмотрел внутрь, кивнул, посторонился, сказал Игорю:

— Прошу.

Глава 3. Позывной: без позывного. 22.05.49, суббота

Департамент 31

Отдел 31/3

22.05.49

Начало: 14:33 UTC+3

Беседовали: 1) начальник отдела 31/3 (позывной Коммодор); 2) задержанный (без позывного)

КОММОДОР. Присаживайтесь. Ваши документы, будьте любезны.

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Спасибо. Пожалуйста.

КОММОДОР. Наше собеседование записывается.

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Не возражаю.

КОММОДОР. А вашего согласия не требуется. Но уведомить вас я обязан.

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Окей.

КОММОДОР. Итак. Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения.

ЗАДЕРЖАННЫЙ. У вас же мой паспорт. Там же все написано.

КОММОДОР. Ну, такая формальность. Хорошо. Не хотите — сам скажу. Значит, Лушников Игорь Юрьевич, девяносто девятого года рождения, город Москва. Правильно?

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Господи...

КОММОДОР. Стало быть, полтинник вам, Игорь Юрьевич. А смотритесь моложе.

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Нет еще полтинника, в августе будет. Вот и выгляжу на сорок девять.

КОММОДОР. Да нет, лет на сорок смотритесь. А что нет полтинника — мы тут на даты не глядим, по году считаем.

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Интересно. Это как отец мой... или дед... или прадед... что ж такое?

КОММОДОР. Что такое?

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Да путаю предков... зашор какой-то... Короче, предок мой был двадцать пятого года рождения, а призвали его в сорок третьем. Ему полных восемнадцати не было, но считали просто по году. Вот и вы тоже по году.

КОММОДОР. Угу. Интересно. Вы в самодеятельности участвуете?

(Пауза 6 сек.)

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Участвую. (Далее шепотом.) Зачем я сказал, что участвую, я же не участвую.

КОММОДОР. Вижу-вижу, любите советскую киноклассику!

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Ценю. А что за бред про самодеятельность?

КОММОДОР. Да так, ассоциативно, по-ученому говоря. Спросить-то хотел другое: вас в школе за фамилию не дразнили? Лушкой не обзывали?

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Слушайте, в порядке любезности. Мне-то к вам как обращаться? Хотя бы по званию вы кто?

КОММОДОР. По званию я для вас Сергей Николаевич, вот и ладушки. Ну так?

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Про школу, что ли? Ну, бывало, пытались. Но я сначала объяснял, что фамилия моя идет от слова «лучник». То есть воин с луком и стрелами. А буква «ша» в ней — это чисто старомосковское. В Москве до сих пор некоторые говорят не «булочная», а «булошная». Не «прачечная», а «прачешная».

КОММОДОР. Фуячешная. Министерство культуры.

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Ага, вы тоже по советскому фольклору не промах.

КОММОДОР. Я много по чему не промах.

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Кстати, прачечная у вас тут есть? Мне бы вещички простирнуть, а то запылились, пропотели. Вы ж меня три недели мурыжили!

КОММОДОР. С постирушкой порешаем. И что, помогали ваши объяснения про фамилию?

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Кто с первого раза понимал, те отставали. Кто не понимал, те получали по башке. Иногда отвечали, но по итогу тоже отставали. Переходили на Луча, я соглашался. Да зачем вам это все?

КОММОДОР. Для общей картины. Ну так расскажите, Игорь Юрьевич, что ж вы прямо рветесь на объект? Что потеряли там?

(Пауза 11 сек.)

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Расскажу. Только сначала, Сергей Николаевич, поведали бы — кто вы есть, где я нахожусь и вообще?

КОММОДОР (со смешком). Да зачем вам это все?

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Ну... А вдруг вы не госструктура никакая, а ОПГ? Или гос, но какого-нибудь недружественного?

КОММОДОР. Фантазия у вас, однако.

ЗАДЕРЖАННЫЙ. И?

КОММОДОР. А вам не все равно? Вам же туда приспичило, на объект, зачем-то помощь нужна, ну и какая разница кто вам поможет?

(Пауза 5 сек.)

КОММОДОР. Добро. Гос мы структура, гос, не переживайте. Наша, не чужая. Подробности, может быть, после. Итак?

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Ну, поверю... Итак — в смысле что потерял? Я, Сергей Николаевич, вообще все потерял. Там, дома, далеко, ничто меня не держит. Здесь, на Заводе, возможно, есть женщина, которую потерял двадцать лет назад. Да и, не буду скрывать, тянет меня туда что-то такое... не умею назвать... но непреодолимое.

КОММОДОР. Не особо, но понятно. Последний к вам пока вопрос: помощь вам зачем? Вы ж квадрокоптеру нашему орали, мол, могу проникнуть! Сам, мол, проникну! Ишаком еще себя обозвали — кстати, довольно уместно, по вашему поведению судя. Так что вам от нас надо, проникатель?

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Тю. Тоже мне бином Ньютона. Информация нужна плюс МТС.

КОММОДОР. МТС?

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Материально-техническое снабжение. Миноискатель, прибор ночного видения, фонарь ручной, фонарь налобный, резачок вибро, оружие, может, какое-нибудь, аптечка... черт его знает. В принципе, у меня в блокноте списочек есть.

КОММОДОР. Видал.

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Даже так? Вот же вы...

КОММОДОР. Сволочи, да. Служба такая. И дело серьезное. Да вы же и подставлялись всю дорогу, аж три недели, что уж теперь на нас грешить. Кстати, стропорез у вас — супер. А в списочке вашем мачете недостает. Вдруг там джунгли какие выросли, ась? Шучу.

(Пауза 7 сек.)

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Я мог бы все, что нужно, на черном рынке найти.

КОММОДОР. Ай да вы!

ЗАДЕРЖАННЫЙ. Но в качестве не уверен. А главное — информация. Прежде всего — старые планы Завода, включая поэтажные, все до единого. Что в интернетах нарыл, тому не знаю, доверять ли.

КОММОДОР. Тоже порешаем. Ну, в основном ясненько с вами, а теперь черед ваших вопросов. Наверняка ведь накопилось (смешок). Только прежде — обед, это святое.

(Пауза 4 сек.)

КОММОДОР. Конец записи.

Конец записи. Расшифровал(а): оператор (позывной Клещик)

***

Хозяин кабинета взял со стола пультик, ткнул в него толстым пальцем раз, другой. Верхний свет погас, на мгновение стало совсем темно, но тут же, с болезненным жужжанием, поползла вверх непроницаемо-серая штора. Сразу стало душновато. Сергей Николаевич недовольно посмотрел на пультик, вполголоса матюкнулся, пробормотал: «Сызнова кнопку кондея зацепил, шо ж такое», ткнул третий раз — духота рассеялась.

Игорь глянул в зарешеченное окно. За яркой, празднично освещенной солнцем зеленью виднелась лазурная полоска воды.

С.Н. поднес тот же пультик к губам, сипло позвал:

— Соня! Соня, ты где есть? Снова кемаришь, вот я тебя!

Из пультика неразборчиво вякнуло.

— Соня, слушай сюда, — продолжил С.Н. — На камбуз вешай табличку «Технический перерыв». Ежели там есть кто — гони взашей. Скажи — я приказал. И через пять минут чтоб были готовы два обеда.

Из пультика опять прохрипело.

— Добро, через шесть. Не торгуйся! Выполняй!

Он встал, вышел из-за стола. Игорь тоже поднялся. Уставились друг на друга.

Довольно-таки рабоче-крестьянского вида персонаж, оценил Игорь. Чуть пониже меня... сто восемьдесят, наверное, плюс-минус сантиметр... но, что называется, кряжистый. Полный центнер, а то и все сто десять. Излишки веса имеются, не без того. Короткий седой ежик, мощные залысины, лицо красноватое, шелушащееся, бровей почти не видно, глазки маленькие, как бы сонные... но это, ясное дело, видимость. Одет-обут странно, совсем не по погоде: штиблеты — в прошлом, похоже, лаковые, — мешковатые коричневые брюки на подтяжках, белая рубаха с закатанными рукавами, ворот расстегнут, зеленый в желтую полоску галстук с ослабленным узлом. В подмышках пятна пота. Ручищи под стать лицу — красные, безволосые, шелушащиеся. Колхозный счетовод, подумал Игорь. Лет шестидесяти... хотя в наше время поди пойми — может, и все семьдесят есть.

Мимолетно удивился: откуда это в башке такие анахронизмы — колхозный счетовод... Собеседника же оценил: косит под простоватого, а сам вовсе не прост, наверняка. Удобная маска.

— А поворотись-ка, сынку, — продекламировал вдруг С.Н.

Игорь слегка опешил, а С.Н. пояснил, уже обычным тоном:

— Фигуру вашу хочу рассмотреть. Лицо рассмотрел, на артиста вы стародавнего смахиваете. На Олега, только не пойму на какого. Вы, может, знаете таких артистов, коли «Бриллиантовую руку», и ту помните?

— Янковский? — растерянно предположил Игорь, которому никто никогда не говорил о схожести со звездами экрана.

– Та нi, – почему-то на суржике возразил С.Н. — Який Янкiвский... — И перешел на русский: — То ли Даль, то ли Борисов, а то ли серединка промеж ими... Но не суть. Трэба форму вашу физическую заценить первично. Дела для. Ну-ка, шаг назад. Еще шаг назад. Стоп. Теперь вполоборота повернитесь, в какую хотите сторону. Теперь задом ко мне... не колбасьтесь, спиной, спиной! Не засажу я вам... чего вы дергаетесь, из ствола промеж лопаток не засажу, оно мне надо? Так, все. В целом неплохо, каждый день по тридцать килóметров пересеченной местности шарашить — дает себя знать. Но есть что и скинуть.

На себя посмотри, подумал Игорь, но С.Н. будто услышал:

— А мне вашей формы и нэ трэба. Скинуть зачутка — оно не помешало бы, да время где взять... Все, двинули харчеваться.

«Камбуз» оказался отдельным домиком на территории. На двери, действительно, висела, несколько вкривь, табличка: «Технический перерыв». Внутри — четыре дешевых пластмассовых столика с такими же стульями. На одном из столиков — два обеда, стандартнее не придумаешь: салат из огурцов и помидоров, бульон в чашке, котлета с макаронами, компот из сухофруктов, хлеб.

— Соня! — гаркнул С.Н. — Эт-то что за твоюбогадушу?! Ну-ка живенько, второе подогреть!

Из неприметной задней двери явилось нечто двухметровое, узкое, усатое. Ловко сгребло тарелки, унесло разогревать.

— Это Соня, — пояснил С.Н. — Позывной такой. Потому что, сука, как ни минута — заснуть норовит. А так-то годный хлопчик, ежели с ним по строгости. Ну, кушайте, кушайте.

Обедали молча. Приступив к компоту, С.Н. крикнул:

— Соня! Подь сюды! Значит, так: сопровóдишь товарища, комнату ему откроешь в главном здании... седьмую на первом этаже, понял? Вещички у него примешь — простирнуть-погладить-почистить. А вас, товарищ, — он повернулся к Игорю, — попрошу ко мне в кабинет в восемнадцать нуль-нуль, продолжим беседу. До того отдыхайте в комнате, а мне дела кое-какие уладить трэба. Если что, курить в комнате разрешено. Вижу, маетесь без дыма. Соня, пепелкой товарища обеспечь! И гляди мне!

Оставшись один в седьмой комнате на первом этаже главного здания — вполне приличный гостиничный номер, подивился Игорь, с титанической кроватью, невнятным натюрмортом над ней, парой кожаных кресел, журнальным столиком, кондиционером, санузлом, душем, холодильником — правда, пустым, — даже телепанелью — правда, отказавшейся включаться, но не больно-то и хотелось, — он вдруг почувствовал, что вот-вот заснет. Даже курить не хочется, хотя пепельница — вот она; нет, только спать... А ведь всегда в это время бодро пер по периметру Завода... Заставил себя поставить в телефоне побудку на половину шестого — будет время освежиться под душем; успел предположить, что заразился сонливостью от Сони, либо подмешали ему в пищу какого-нибудь брома; мельком вспомнил о бритве Оккама и, почему-то, об окнах Овертона; задремал.

Глава 4. Позывной: Маньяк. 22.05.49, суббота

Департамент 31

Отдел 31/3

22.05.49

Начало: 18:02 UTC+3

Беседовали: 1) начальник отдела 31/3 (позывной Коммодор); 2) специалист вне штата (позывной Маньяк)

КОММОДОР. Запись пошла. Давайте-ка теперь присядем вот тут, удобнее будет.

(Пауза 16 сек.)

КОММОДОР. Можете курить. Пепелка вот. Чаю-кофе желаете?

МАНЬЯК. Спасибо. Кофе неплохо бы.

КОММОДОР. Вон там кофе-машина. Справитесь?

МАНЬЯК. Да. Вам сделать?

КОММОДОР. Нет.

(Пауза 42 сек.)

КОММОДОР. Приступим. Значит, так. Пока вы отдыхали, я кое-что порешал. Официально довожу до вашего сведения. Вы находитесь в расположении отдела 31/3 департамента 31. Зачислены специалистом, вне штата, но на полном довольствии. Вам присвоен позывной: Маньяк. Я, чтоб вы знали, начальник этого отдела. Мой позывной: Коммодор.

МАНЬЯК. Вот те раз. Без меня меня женили. Маньяк, надо же. Спасибо, что не Ишак.

КОММОДОР. Была такая мысль. Но счел излишним. А Маньяк вам подходит. Что до, э-э, женитьбы, так напоминаю второй раз: вы сами этого хотели аж не могли. Нет?

МАНЬЯК. Ну, да.

КОММОДОР. Вот и славно. Еще довожу до вашего сведения. До начала вашей, э-э, миссии имеете право свободно перемещаться по расположению. Но только по нему. Без выхода за пределы.

МАНЬЯК. Здравствуйте пожалуйста! Мне в Поселке надо за постой заплатить! И ключ от номера сдать!

КОММОДОР. Ключ сдадите мне. Отправлю туда из хлопцев кого-нибудь. Да хоть Алекса. Он сгоняет, расплатится и тэдэ.

МАНЬЯК. Господи, страсти какие. И тайны. Ладно. Тогда просьба: сгоняет он пусть во вторник. И по случаю заглянет там в магазин, он должен помнить, к Евгению, который для меня заказал «Коктебеля» пятилетнего. И возьмет два ящика, а то неудобно перед человеком. И Геннадию, у которого они меня нашли, привет передаст. Деньги на «Коктебель» кому дать, тоже вам?

КОММОДОР. Я же вам доложил: полное довольствие. Деньги вам на объекте, может, пригодятся, кто знает. Так что возьмете с собой все, что имеете. А тут все на госсчет.

МАНЬЯК. Халява, сэр.

КОММОДОР. Ну-ну. Про вторник услышано, принято.

МАНЬЯК. Спасибо.

КОММОДОР. Та не на чем. Все, к делу. Валяйте ваши вопросы.

(Пауза 9 сек.)

МАНЬЯК. Хорошо. Главный вопрос. Правда, в двух частях. Первое: почему вы так долго решали? Девятнадцать дней я туда ходил, без выходных! Второе: почему решили пойти навстречу? Есть и еще вопросы, как не быть, но потом.

КОММОДОР. Я-то думал, вы першим дiлом спросите, что это за отдел такой 31/3 да департамент 31.

МАНЬЯК. Спрошу, но потом.

КОММОДОР. Добро. Буду отвечать на ваше двухчастное, а заодно и про департамент с отделом освещу, и про другое многое. По-иному никак не получится.

МАНЬЯК. Окей. Весь внимание.

КОММОДОР. Значит, так. Почему решали-не решали, а потом решили. Ответ будет, как бы сказать, циничным. Понимаете, у нас тут, по большому счету, болото. Деятельности особой нету. Отчетность есть, финансирование есть. Не то чтобы золотые горы, но и не бедствуем. А деятельности нету. Теплое болото, сытное. А тут вы. Сперва за психа приняли. Ну, вы, и верно, не без того. Но присмотрелись. Нет, не только не без того. Лично я присмотрелся. И поверил: не простой вы псих. Опять же то место обнаружили. С ним у нас однажды случился, как говорится, эксцесс. Давно случился, после расскажу. Ну и вот. В лом было, знаете ли, уютное болото мутить. И руководство, там, в департаменте, не настаивало. Я докладываю, мне в ответ: решайте на месте.

МАНЬЯК. Логично. Это я про болото.

КОММОДОР. А потом я подумал: так и прожить до гроба в болоте? Я ведь тут давным-давно. Продвижения по службе никакого. Каждый день одно и то же. А вы, может, шанс. Глядишь, что-то да выйдет. Наверху заметят, вспомнят старика, продвинут, а то и в столицу переведут. С повышением. Или на пенсию отправят, на богатую. Угу. Вот и решился дать вам ход.

МАНЬЯК. Слышу в ваших объяснениях некую иронию. А то и сарказм.

КОММОДОР. Вы меня своей литературщиной не давите. Плавали-знаем. Ну так что, про отдел 31/3 докладывать?

МАНЬЯК. Конечно.

КОММОДОР. С нумерацией все просто до глупого. Я даже точно не в курсе, было ли департаментов тридцать штук или было их хоть сто, а номер тридцать первый почему-то свободным остался. Короче, когда объект у нас тут возник, создали в центре такой департамент 31. А в его составе наш отдел 31/3. Почему «дробь три»? Не спрашивайте. Не ведаю. Есть ли «дробь один» и «дробь два», тоже не ведаю. «Дробь четыре» и тэдэ, и про то не ведаю. Ведаю лишь, что по департаменту и объект, какой вы называете «Завод», получил номер: объект 31.

МАНЬЯК. Слава Богу. А то можно было подумать, что этих, хм, объектов тридцать одна штука, как минимум.

КОММОДОР. Три их на всю матушку-Землю.

МАНЬЯК. Про три знаю. Мы, Китай, Штаты.

КОММОДОР. Да. Как начиналось у них там, то мне неведомо, а как у нас тут, то ведомо более чем. Почти что присутствовал.

МАНЬЯК. Ого!

КОММОДОР. Рассказать?

МАНЬЯК. Конечно! Только сначала, если можно, о вашей подведомственности.

КОММОДОР. Это как раз не можно. Верьте-не верьте, сам не знаю. Уровня допуска не хватает. Может, ФСБ. Может, СВР. А может, АП. А еще, может, что-то непосредственно при Верховном. Если не сам Верховный.

МАНЬЯК. Бритва Оккама.

КОММОДОР. Что?

МАНЬЯК. Нет, ничего.

КОММОДОР. Сам-то я по линии ВМФ числюсь. Другие, ну, хлопцы мои, кто по какому ведомству. Но это чисто, как бы сказать, фиктивно.

МАНЬЯК. Понимаю. Знаете, извините, на минутку отвлекусь, а то нахлынуло опять. Про какого-то родственника, только странно, не могу сказать, какого именно. А знаю это, словно бы я сам, но какой-то другой, рассказывал мне самому, вот этому. Ладно, сие лирика. А с родственником было так: он в войну, в Отечественную, числился артиллеристом. Орденов полная грудь. А на самом деле воевал он в трофейной команде. Это не то что в тылу трофеи разгребать и сортировать. Они в своей той команде их сами добывали. Ходили за линию фронта, бесшумно резали охрану и брали что попадется. Однажды танк угнали. Или даже не однажды. Такая вот артиллерия.

КОММОДОР. Да, похоже. Одна разница: мы тут за линию фронта не ходим и никого не режем. Это ежели кому предстоит, то вам. Ну так рассказывать, что ли?

МАНЬЯК. Молчу и слушаю.

КОММОДОР. Предприятие было громадное. И многопрофильное. Металлургия, механика всяческая, аж до электроники. Мастерские свои, всевозможные. Логистика своя. Энергетика своя. Оранжереи свои. Медсанчасть своя. Даже газета своя. И тэдэ. По делу, так целый город. Многоэтажный, что вверх, что вглубь. В годы нестабильности долбали его нещадно, до мелкого пепла. Не единый раз. Раздолбают, начнут восстанавливать, снова раздолбают, снова восстанавливают. А потом — фигак! Ничего, что я так выражаюсь? Могу и круче, да под запись сдерживаюсь. Я ж в это самое время в Городе был. Не на предприятии самом, Господь миловал. И не совсем рядом. Но все ж таки в Городе. Короче: вдруг! Ни с того ни с сего! Как отрезало. Ну то есть и взаправду отрезало. Вернее, накрыло. Купол этот, откуда ни возьмись, невидимый, органами чувств не воспринимаемый, приборами никакими тоже не воспринимаемый.

МАНЬЯК. Насчет органов чувств это вы малость исказили. Осязание.

КОММОДОР (со смешком). И то верно. Осязанием очень даже воспринимаемый. Вроде как ничего нет, а не пройти, даже не просунуть ничего. Твердое и гладкое. Чтоб его. А внутри люди остались, тысяч пять. Кстати, вы говорили о женщине вашей. Она, значит, тоже там осталась?

МАНЬЯК. По-видимому, да. С ребенком нашим, которого ждала. Она как раз в медсанчасти там практику проходила преддипломную. Расписаться мы собирались после той практики.

КОММОДОР. Мои сочувствия.

МАНЬЯК. Благодарю. Слушаю дальше.

КОММОДОР. Да что тут... По правде говоря, кто в Городе был, поперву ничего не заметил. Просто связь с предприятием прервалась, наглухо. Кстати, насчет связи. У вас тут мобильная связь тоже будет отсутствовать. То есть уже отсутствует. И все ваши интернеты. Тоже наглухо. Но не по той причине, что с предприятием, а согласно требованиям режима.

МАНЬЯК. Понял.

КОММОДОР. Так вот. Купол, или, как еще говорится, оболочку, она же силовое поле неустановленной природы, обнаружили чуть позже. Со спутников. До нас потом довели, что кто-то в центре обработки данных заметил изменение в отражении лучей. Я не специалист, понял только, что всякие там лазеры-мазеры-шмазеры стали добивать только до оболочки. И не отражаться, а гаснуть. И радиоволны, рентгены, микроволновые и прочие, во всех диапазонах, аналогично. Тоже вроде как осязание. Изнутри, надо полагать, оно же: ни единого сигнала изнутри с тех пор не зарегистрировано. Зато видно, снаружи в смысле, наоборот, все как есть. Немного позже выяснили, что насчет «как есть» не факт. Потому что наблюдаемая картина иногда меняется. Ладно бы по причине чьей-то активности, так целые сооружения произвольно смещаются. Топография гуляет, чуете? А то вдруг выбросы какие-то видны, не пойми чего. Навроде гейзеров, то там, то тут, выбросит и потухнет. И опять же не факт, что реальные это выбросы, а не обманки. Непонятно, для чего те обманки, но там вообще все непонятно. Ученые, конечно, работают. С самого начала, авторитетные такие, академики даже. Да без результата. Наблюдают, прощупывают, формулы чертят, а понять ничего не могут. Что, для чего, как быть? Не знают. Так оно и по сию пору. А в последние годы вяло они работают. Разве что энтузиаст какой выдвинет теорию. А эти, которые академики с лауреатами, ее заклеймят как антинаучную. До нас все это доводят. Ну, в сжатой форме.

МАНЬЯК. А народ местный?

КОММОДОР. Народ... Народ поперву туда ломанулся. Кто своих спасать, кто чисто из интересу! Некоторые на купол залезать удумали, кошки альпинистские забрасывали. Да не зацепляется же! Другие, те фотосессии устраивали. А что там фотографировать, оно внешне-то как было, как и осталось. Потом еще моду взяли: сексом там заниматься. Иные и вовсе гадить наладились у самой оболочки. Оно вроде бы и пусть, все одно следов не остается, но указание пришло сверху: пресекать. Мы и устроили запретную территорию. Световые вывески сделали, датчики, коптеров закупили. А отвязанные, тем один хрен! И коптеры наши стали биться, так сказать, об стену. Кого-то из дураков обломками поувечило, летальных исходов тоже случилось пара штук. Тогда техники мои чуток перепрошили у коптеров нутро, чтобы к оболочке не приближались. Пять метров выставили. А потом сошло, как говорится, поветрие практически на нет. Не ходят туда больше. Приелось, что ли.

МАНЬЯК. Да, чтобы не забыть, касательно коптеров ваших есть идея. Они же неэффективны совершенно. Бубнят, да и только.

КОММОДОР. На многих этот бубнеж правильно воздействует.

МАНЬЯК. Но не на всех же! Идея следующая. Снабжаете каждый дрон емкостью под брюхом. И после третьего предупреждения на нарушителя выливается содержимое.

КОММОДОР. Типа говна?

МАНЬЯК. Угу.

КОММОДОР. Вот вас туда спровадим, тогда и выйдем к руководству с вашей идеей.

МАНЬЯК. Я слышал, разрушать пытались оболочку.

КОММОДОР. Пытались. Поперву строительной техникой. Ясен пень, с нулевым результатом. У одного экскаватора ковш поломали, вот и весь результат. Потом обстреливали. Пулевое оружие, артиллерия, минометы, ракеты. Результат вот какой: оболочке по барабану, а боеприпас не то что не взрывается, это само собой. Он даже не рикошетит. Он как будто к оболочке прилипает, а потом спокойно соскальзывает по ней. Аналогично и беспилотников угробили немерено. Причем на земле, ежели ее можно так назвать, никаких даже следов не остается. Как было замусорено, так и есть, ни больше ни меньше. И кислоты всякие лили. С ними все так же точно. Ни следа.

МАНЬЯК. А мой десяток окурков валяется себе.

КОММОДОР. Это вы место такое нашли, особое. Или вы сами такой особый. Вместе с окурками вашими. Курите, курите, я проветрю потом. А место особое, да. Мы его слабиной прозвали, но это так, промеж собой. Там же и эксцесс был, о каком я упомянул. Мужик какой-то, неизвестно кто, тоже вроде как нащупал ту слабину. Там оболочка вплотную к вагонеткам примыкает. И мужик туда полез. По записи с дрона судя, пролез типа наполовину, потом вспышка, фиолетовая, неяркая. И нет мужика. Как не было. Имейте в виду.

МАНЬЯК. Давно?

КОММОДОР. Говорил же: давно. Желаете точнее? Не вопрос: в тридцать четвертом. Ровнехонько в пятую годовщину... события.

МАНЬЯК. И не установили мужика? По записи-то?

КОММОДОР. Не удалось. То ли мужик ушлый отказался, то ли камера малость подгуляла.

МАНЬЯК. М-да. Ладно. А расскажите, у китайцев что и у американцев?

КОММОДОР. Правильный вопрос. В Китае эта чума накрыла целый город, вы наверняка в курсе. По их меркам небольшой городишко. Миллионов двенадцать населения. Китайские товарищи обычно неторопливы, а тут проявили решительность.

МАНЬЯК. У них бывает. Помню площадь Тяньаньмынь, как же. Их бы решительность Януковичу в четырнадцатом году.

КОММОДОР. Помните Тяньаньмынь? Как это? Вас тогда на свете не было.

МАНЬЯК. Да все то же. Знаю, что помнить не должен, а помню, словно в те дни лично слушал все по радио. По вражьим голосам. Как бы я и не я. Уже привыкать начинаю. Так что сделали китайские товарищи со своим городом? Мне-то подробностей найти не удалось.

КОММОДОР. Ага, засекретили они на славу. Но и наши товарищи не всегда хлеб жуют даром. У вас теперь допуск позволяет, так что расскажу. Хотя и не позволял бы, вреда не вижу. Одна дисциплина препятствовала бы.

МАНЬЯК. Заинтриговываете.

КОММОДОР. Китайские товарищи в три дня очистили двухсоткилометровую зону вокруг своего периметра. Людей отселили, все ценное вывезли. Установили жесткий карантин. Кто пытался нарушить, стреляли на поражение. А на четвертый день шарахнули ядерным зарядом.

МАНЬЯК. Ничего себе!

КОММОДОР. А что, нормально. Сбросили из стратосферы, заряд был с крылышками, с сервомоторчиками, вели из космоса по лучу, вывели на ось купола. Там-то он и должен был дать жару, в километре над макушкой.

(Пауза 6 сек.)

МАНЬЯК. И?

КОММОДОР. И ничего. Тихо сполз по куполу и поминай как звали. Через день они повторили историю, только высоту срабатывания увеличили до четырех километров. И тоже пшик. Предположили, что оболочка как-то нейтрализует все, что над ней. Сбросили третий, в полукилометре в сторону.

МАНЬЯК. Логично.

КОММОДОР. Логично, да аналогично. Тогда, только представьте, решили забетонировать купол. Навроде как горшок глиной обмазывают, так и они за неделю обмазали бетоном. Со стальной обвязкой. А на следующий день спутники индицировали, что оболочка расширилась ровно на толщину этой обмазки. Которая оказалась внутри, причем в целости и сохранности. А оболочка снаружи.

МАНЬЯК. Да, читал, что оболочка иногда как бы пульсирует, слегка меняет форму.

КОММОДОР. Кстати, именно в Китае установили, что оболочка замкнутая. Она и под землей все закрывает. Китайские товарищи очередной трудовой подвиг совершили: обкопали все, по всему кругу и до самой глуби. До, можно сказать, антиверхушки купола. Думали, вся эта мутота, весь город их, сейчас просядет. А он ничего, так и остался как бы висеть. Мы потом у себя эту замкнутость подтвердили. Копать не копали, а бурить бурили, по всему кругу. Все точно, замкнутая она. Кокон. Нерушимый. Кстати, ядерных тех штук китайские товарищи внизу не нашли. Как не было их. Всех трех. (4 сек. неразборчиво.)

МАНЬЯК. А между прочим, если не секрет, что это вы так все время почтительно: китайские товарищи?

КОММОДОР. Так положено.

МАНЬЯК. Угу. Забыл, что под запись. Сорри. И что было дальше?

КОММОДОР. Да. Тогда китайские товарищи поступили вообще капитально. Они в кратчайшие сроки воздвигли вокруг своего объекта, бывшего города-многомиллионника, стену, на всю высоту купола плюс еще сколько-то. Представляете? У нас объект немаленький, а там насколько больше. И высотки там были, стоэтажники. А они воздвигли. От стены до оболочки, метров сто, что ли, взяли. Коричневая такая стена, куда там Великой Китайской. И сверху все перекрыли. А двухсоткилометровую полосу отчуждения, ту сохранили. Пять линий инженерных заграждений, минные поля, автоматические пулеметы и прочее. И войска. Так-то. И продолжает держава жить как жила, оставив досадную хрень в прошлом.

МАНЬЯК. Нам не понять. Ну, про американскую штуку я вроде знаю.

КОММОДОР. Хе. Вы-то знаете, а я там лично был. В командировке служебной, под видом туриста. Амеры есть амеры, их нам тоже не понять. Благо там объект небольшой, людей почти не задел. А для бизнеса в самый раз. Катание на пустоте. С вертолета тебя на тросе аккуратненько спускают на купол, дальше сам скользишь. Со страховкой, конечно. По итогу сертификат получаешь. Стоит недешево, удовольствие сомнительное, популярность не ахти, так они вокруг целый парк развлечений построили. Еще вопросы есть?

МАНЬЯК. Пока пара осталась Первый. Ученые учеными, а к религии обращаться не пробовали? Или, шире, к мистике. К эзотерике какой-нибудь.

КОММОДОР. Пробовали. Ни одной конфессии представители ничего по делу не выдали.

МАНЬЯК. К иерархам, небось, обращались. А надо бы к старцам, к монахам, к отшельникам.

КОММОДОР. Вот вас спровадим, тогда и доложу руководству насчет старцев.

МАНЬЯК. Наверное, последний вопрос на сегодня. По времени эти три оболочки как появились? Синхронно?

КОММОДОР. Как бы нет, а как бы и да. Первой вылезла в Китае, второй у нас, третьей в Америке. Но истинное солнечное время, с учетом долготы, везде было одно и то же. С точностью до наносекунды. Восемь тридцать утра плюс секунды, миллисекунды и тэдэ.

МАНЬЯК. Обалдеть.

КОММОДОР. Вот и балдеем уже двадцать лет. Но все тише и тише. Значит, так. Сегодня вы отдыхаете. С завтрашнего дня начинаем подготовку. Обучение работе с инвентарем, какой вы просили. С оружием в том числе, выберете из нескольких вариантов. С аптечкой, заказано для вас на все случаи жизни. И смерти.

МАНЬЯК. Оптимистично.

КОММОДОР. А то. Дальше. В этом здании, в подвале, есть зальчик тренажерный. Подкачайтесь, не помешает. Пресс, а особенно плечевой пояс. Топать-то вам не налегке. Методики знаете? Добро. А по рукопашке у нас инструктора нет. Разве что Упырь. Который Жора.

МАНЬЯК. Подходящий позывной. А у Алекса какой?

КОММОДОР. Борзый.

МАНЬЯК. Тоже адекватно.

КОММОДОР. Вообще-то, Алекс, Жора — тоже позывные, как бы резервные. А то вот бы они вам представились: я Борзый, а это Упырь, ага?

МАНЬЯК (хмыкает). Да уж. Ладно. А рукопашки не надо.

КОММОДОР. И правильно. Так. Бассейна тоже нет, но есть Залив. Там, конечно, заминировано. Шучу-шучу. Просто огорожено. В общем, плавайте сколько влезет. Завтрак в восемь, обед в два, ужин в восемь. Кофемашину вам в комнату поставят, я распоряжусь. И главное: как думаете, сколько времени понадобится вам на подготовку?

МАНЬЯК. Сколько понадобится, не знаю, а уйти хочу ровно шестого июня.

КОММОДОР. Это почему так?

МАНЬЯК. А я так вчера решил. Это юбилей Пушкина. Двести пятьдесят лет.

КОММОДОР. Годится. Все, до завтра.

(Пауза 5 сек.)

КОММОДОР. Конец записи.

Конец записи. Расшифровал(а): оператор (позывной Клещик)

Глава 5. Тоска, тоска. Дата: квантовая календарная неопределенность

В незапамятные времена башня была высокой. Пусть не высокой-превысокой, но все равно высокой — восемь этажей. Она и нынче высокая, только теперь она не башня. Потому что в те же незапамятные времена внутри стен все обвалилось, и крыша тоже, и стены укоротились, с разных сторон по-разному, так что — какая ж это башня.

Незапамятные — так мама говорила. А дядя Саша-На-Всё-Про-Всё говорит: доисторические. Марине больше нравится мамино слово. Оно само по себе и красивое: не-за-па-мят-ные. И с таинственным смыслом, потому что с памятью связано. А у нее, у Марины, память есть о тех незапамятных — от мамы, светлая ей тоже память. Правда, только половина есть того, что мама помнила, а другая половина — от бабушек, прабабушек да всех-всех пра-пра-пра, но эта другая половина — неразборчивая. А мамина — ясная. Ну, почти ясная.

Что в Бывшей Башне этажей нет — это даже хорошо. Ночью придешь сюда, на охапку мягкого, рассыпчатого приляжешь — от него потом чешется, утром надо смывать как следует, — но приляжешь вот так, лицом кверху, и смотришь, смотришь... А там, в вышине — звезды, звезды. И спать жалко, хотя и засыпаешь всегда.

Местные сюда не ходят, ни в башню, ни около, ни вообще на этот уровень «нуль» — так дядя Саша его называет, ну и пусть будет нуль. Местным бы тут пропитание лакомое добывать, его полно, вон как железом пахнет! Но они боятся. И правильно делают: если кто и пересилит страх, то после «нуля» хворает не пойми чем. Марине в маминой памяти таких болезней не сыскать, как их врачевать — неведомо. Так что лакомое — его когда она же, Марина, Местным доставит, когда еще кто из муданов. Почти всегда это дядя Саша.

Муданы — это, дядя Саша-На-Всё-Про-Всё объяснил смеясь, Местные так мутантов окрестили. Таких, то есть, как Марина, как сестрицы-подружки ее, как сам дядя Саша, как Свящённые Явреи даже. А на самом деле Местные и есть мутанты. Хотя как посмотреть, сказал тогда дядя Саша. Местные, вон, и верх низом числят.

В общем, хорошо по ночам в Бывшей Башне. И не только то хорошо, что звезды и что Местным, горемыкам, утром лакомства принесешь. А и то хорошо, что растешь тут не так быстро, как там у себя, внизу. Марине по ее счету всего шестнадцать лет, а сестрицам-подружкам, даром что рождены с ней в один год, по их счетам уже двадцать! Скоро им пора настанет — зачинать. Все ждут, чтобы появился мальчик, а то всё одни девочки рождаются. У Местных, само собой, и девочки, и мальчики, а у нас только девочки. Все почему-то надеются, что родится мальчик, и тогда все здесь переменится, и обязательно к лучшему. Язычество какое-то, если вдуматься. Но что ж делать — надеются. На Олю, Иру, Аню, Тому. На Марину тоже, но ей еще рано.

А мамы сестриц-подружек уже старушки. Рожать больше не могут. Не только от старости: тут ведь так — один раз родишь, всегда девочку, а потом ничего. Бесплодие.

О бабушке Тане и говорить нечего: ей, по ее счету, девяносто с лишним. И никого она не рожала, и бабушка она тут ничья. Но очень-очень уважаемая. Себя, посмеиваясь, называет «апа». Так, объясняет, у восточных народов принято обращаться к женщине, которая намного старше. Она-то помнит восточных людей. И мамы помнят. А сестрицы-подружки — нет, только по книжкам и фильмам, как и Марина, конечно.

Да, она, Марина, теперь самая младшая. Но тоже уважаемая — потому что врачея! А по возрасту, который по личному счету, младшая. Повзрослеть, может, и заманчиво, но боязно. Да что боязно — вовсе страшно... Марина хорошо помнит тот ужас, когда мама, Марина-старшая, сперва расцвела — второй молодостью, говорила она, — а на самом деле заразилась от Местных, и враз закончилась та вторая молодость, не успев толком начаться, и полетело мамино время быстрой злой птицей: стареть стала день ото дня, волосы повыпадали клочьями, спина согнулась, а потом вовсе скрутило ее, и сморщило, и сделалась она махонькой, кривой, коричневой, и поднялась — по-Местному спустилась — на пустующий шестой уровень, останавливать никто не посмел, а дальше сил не хватило, а дальше — пустой угол, бетонный пол, принесенные полумертвой от горя ею, Мариной-младшей, матрас, подушка, одеяло, а дальше, по нарастающей... Вспомнить жутко, назвать — сил недостает. Да и ни к чему называть. Мама, мамочка, светлая королева.

Вирус бешенства времени, сказал старший Свящённый Иван Максимович, когда с мамой прощались. Свящённые тогда все четверо пришли проводить ее. И дядя Саша с ними, конечно. Сдерживали слезы, вытирали молча, украдкой... женщины плакали в открытую, а она, Марина, словно окаменела.

Маринина мама такая одна была. Две другие мамы, что тоже умерли, — они это, дядя Саша говорит, нормальный ход, просто от старости. Да Марина и сама знает, врачея же. А вот что ее мама — единственная, кто от Местных заразилась, это ей, Марине, сигнал: поменьше с Местными общайся! А как поменьше, коли медиков, кроме нее, нет. Дядя Саша говорит: риск дело благородное, но рискуй, мол, с умом. Эх, ума-то и не хватает.

Дядя Саша хороший. Старый, да, но он всегда старым был. И Свящённые тоже — какими были, такими и остаются. Разве что чуточку сдают: то волосы седеют понемногу, то морщинка прибавится. Но — медленно. Потому что у них, в Резиденции, что в самом низу — по-Местному на самом верху, — время такое. Медленное. Они-то говорят: нормальное время, а для нас, не говоря уж о Местных, оно медленное.

Нам всем бы туда, и Местным тоже. Глядишь, выправилось бы все, да нет туда ходу. Местным ходу нет к нам, муданкам, а нам и Местным тоже — в Резиденцию нет ходу. А им, Свящённым, ход повсюду. Ну и нам повсюду, кроме как к ним.

Мама, в который раз вспомнила Марина, на звезды глядя, объясняла: Свящённые — это так Местные слово поуродовали. Поначалу-то звали их Посвящёнными. Сократили зачем-то, оно и прилипло. А уж Явреями их почему прозвали — и вовсе непонятно. Дураки потому что, сердилась мама. А Свящённых, рассказывала она, было, опять же поначалу, не четверо, а больше. Но мало-помалу некоторым стало все невмоготу, и спустились они на уровень ниже нижнего (выше верхнего по-Местному) и впали там в спячку. В анабиоз, если по-научному. Или в стазис — это уж у самой Марины неведомо откуда словечко выпрыгнуло. Вот. А четверо — остались. И дядя Саша с ними. Он вообще-то такой же, но к нему почему-то ни «Свящённый», ни, тем более, «Яврей» не подходит. Дядя Саша и есть дядя Саша. На-Всё-Про-Всё. Свящённых редко кто видит, а дядя Саша то и дело то тут, то там, всегда при трудах — починить, наладить, заменить, смастерить...

А еще, напомнила себе Марина сквозь накатывающую дрему, в Бывшей Башне хорошо потому, что здесь, на уровне «нуль», есть надежда встретить того, кого мама ждала до последней своей быстрой секундочки. Марина из маминой памяти его помнит, хотя и смутно. Мама порой говорила, что быть бы Марине его дочкой, только сложилось как сложилось... карточным домиком сложилось, горько усмехалась она, да в одночасье. Спустя две недели после Покрытия случился у мамы выкидыш. А спустя сколько-то лет случилась Марина. По имени — как мама, дочка — мамина, а еще — чья? Ни мама не раскрывала, ни кто другой. А может, и ничья — есть такое слово: партеногенез.

Того, кого мама ждала, она успела завещать Марине. Так и сказала: завещаю, мол, доченька, тебе его ждать. Верю, сказала, что придет; а ты, сказала, его сразу узнаешь, моей памятью. Тогда-то, сказала, все и переменится.

Одно это и держит; кабы не оно — на кой такая жизнь.

Спать, однако, хочется — сил никаких нет.

***

Пронзительно заверещала связная коробочка, дядей Сашей изготовленная. Марина рывком села на своей охапке, поднесла коробочку к губам, спросила, сипловато со сна:

— Что?!

Вызывала, кажется — коробочка хрипела почище Марины, — сестрица-подружка Ольга:

— Маришка! Вот же ты запропастилась! Снова на нулевом? Обыскались тебя, а там Веруня вроде как рожать начала!

Марина прокашлялась. Ответила уже ясным голосом:

— Бегу... Рано она что-то...

— Рано... — проворчала Ольга. — Ты бы больше на нулевом своем околачивалась, было бы вообще по самое никогда...

— Бегу, — повторила Марина.

Роды — дело для Местных нетрудное, но так уж укоренилось: всегда требовали врачею. Как бы ритуал сложился. Точнее, часть ритуала.

Сейчас наслушаюсь, подумала Марина, спустившись на уровень «раз» и помчавшись по коридору. Хорошо хоть, базовый медкомплект всегда при себе, не нужно крюка давать, время терять. Это мама так научила, да и в памяти засело — уж что намертво, то намертво: у врачеи неотложное должно быть при себе всегда и всюду.

Так, Веруня у нас на уровне «два». Да, точно, сектор «два-пять». Значит, сейчас, на площади Первых Встреч, налево, там лестница вниз, налево, еще раз налево, проспект Два, площадь Вторых Встреч, прямо, все прямо, потом направо.... Ух, и наверчено же в нашем граде! Ну, зато любой враг заблудится... Правда, какие тут нам враги... Разве что сами себе...

Поспешать, поспешать! Разродится-то сама в лучшем виде, да ведь Местные потом душу вынут попреками: мол, врачея, а опоздала, что ж ты, муданка, за врачея такая, одно слово — муданка... И пойдет-поедет, нуднее некуда.

Еще издали услышала заунывное, малоосмысленное, повторяющееся без конца:

Самосвал заряжай,

Колдуну угрожай,

Бодуна окружай,

В отчий дом заезжай,

Убирай урожай,

Сладку детку рожай...

Вбежала в нужный сектор. Пение стало оглушительным — целая толпа собралась возле Веруниного отсека, не продохнуть. И все поют. Тоже часть ритуала.

И подле самого ложа роженицы сгрудились. Та лежала голышом — этакая коричневая тушка со складчатой шкуркой и растопыренными лапками.

— Ну-ка, все вышли, быстро, кому сказала! — предельно высоким голосом прокричала Марина.

Чуть ниже тон возьми — не воспримут. В обычных условиях — шарахаются, но при родах перевозбуждены. А если так высоко — даже и в этих обстоятельствах замолкают. Вот и пение стихло, и отсек очистили.

— Как чувствуем себя, Веруня? — спросила Марина.

Вопрос дежурный, даже опять-таки ритуальный. Ибо яснее ясного: великолепно она себя чувствует.

— О-о-о-ойййй! — заверещала роженица.

Затряслась неистово, обе пары грудей всколыхнулись. Переигрывает, подумала Марина. Что ж, так у них положено, пусть. И подыграла:

— Тужься давай!

— Я вот тебе потýжусь! — неожиданным басом грянула Веруня. И понесла, повышая тональность до ультразвука, норовившего просверлить Маринин мозг: — Я тебе так потýжусь, что сама рóдишь! Ишь, разбрёхалась, нехристь белорылая, а еще в трухе вся в поганой! Стоит столбулиной, дрянь такая, сучка мерзявая!

Дойдя до максимума, визг оборвался. Из толпы Местных понеслось — сначала вразнобой, а потом слаженно и совсем бессмысленно, но хотя бы негромко теперь:

...Каравай обряжай,

Не тужи, не лажай,

Буржую́ угрожай,

Смольный флаг водружай,

Урожай занижай,

Робятенка рожай...

— Тужься, мамаша! — повторила Марина, теперь ласково.

Веруня вдруг взвыла, неестественно извернулась — и изрыгнула из себя нечто крохотное и мокрое. Марина споро приняла новорожденного, обтерла тельце, перерезала пуповину, не дав мамаше перегрызть ее зубами, подняла, посмотрела, объявила: «Мужик!», легонько щелкнула по хвостику — замяукал, — скомандовала: «А ну, села на лежанке своей, быстро!» — сунула детеныша Веруне в руки, извлекла из медсумки заготовленный шприц, воткнула в то, что у Местной можно назвать бедром, — та дернулась, но несильно — малец уже успел присосаться.

«Один? Боле не будет?» — громко поинтересовался кто-то. «У-у, ироды, вам бы все боле да боле! Обойдетеся!» — сварливо отозвалась Веруня. Перехватила младенца поудобнее, рыкнула: «Жри, прорва ненасытная!»

Посетовали: «Лизуня, бывало, троих приносила...»

— Да хорошо, что один, — сказала Марина. — Одного выкормить легче. И вообще, не лезьте!

А вот и папаша — робко так встал на пороке отсека. «Иди, дурень, знакомься с сынком», — загудели из толпы. Кто-то вякнул: «Горько!» — зашикали, обозвали матерно. Сквернословов тоже застыдили-зашикали. Раздался вопль: «Убери копыта, всю ногу отдавил!», в ответ истошное: «Сам копыто!»

Побранились еще немного, смолкли. Затянули, совсем заунывно, лишь привзвизгивать стали в конце каждой строчки:

От Твери до Перми!

От Перми до Гюмри!

Ой смотри не помри!

Повторяй до-ре-ми!

Соболёзну прими!

Мужика подкорми!

Рутина, рутина... Инъекция эта, ни по каким показаниям не нужная, — чистое плацебо, да и какие тут показания... Все — ритуалы, ради подобия благополучного существования и мирного сосуществования...

Тоска, тоска.

Марина молча выбралась из отсека. Толпа почтительно расступилась. Теперь — обратным путем в Бывшую Башню. Сон больше, конечно, не придет, да и утро уже... какое утро, которое... на разных уровнях по-разному... Но есть еще час-другой, чтобы подождать того, кто мамой завещан, — вдруг сейчас явится? А не явится — так настрогать немного лакомого для Веруни: врачея обязана быть человечной.

Навернулись слезы. Марина быстро уняла их, настроилась ждать. Но вскоре опять уснула.

Глава 6. Сухой сочельник. 05.06.49, суббота

Все же хорошо, когда не полный штиль и не большая волна внахлест, а легкое такое покачивание. Лежишь на нем расслабленно метрах в двухстах от берега... самое начало лета, но Залив мелкий, водичка в меру теплая... солнце к горизонту клонится, это вон там, если голову повернуть налево. А если направо повернуть — вдалеке лодочку видно, рыбачит человек. И Город в той же стороне. И Завод. А если в воде как бы встать, вертикально чтобы, то можно зачерпнуть в ладони, поднести к глазам поближе, присмотреться внимательно: сколько живности, мама дорогая! То ли крохотные, еле различишь, моллюски какие-то, то ли вообще планктон... Кишмя кишит! Бульон питательный, восхитился Игорь. Скаламбурил: заливнóе.

Душ потребуется тщательный, подумал он, направляясь к берегу. Не тащить же эту микрофауну завтра с собой на Завод. Оно конечно, голова обрита наголо, да ведь на теле-руках-ногах волос растет как рос: чай не женщина, чтобы брить, и не этот, как его, не будь назван, тьфу.

Шутки-шутки, дурацкие причем. От нервов, что ли? Может, и от нервов, хотя вроде и спокоен внутренне.

Коммодор лежал на песке, кемарил. Игорь старался подплывать бесшумно и выходить из воды тоже бесшумно, но тот услышал, открыл глаза, рывком сел, ноги скрестил по-турецки... или, улыбнулся Игорь, это у них тут тоже «по-гречески» называется?

Коммодор... надо же, слух какой... а ведь семьдесят четыре ему, оказывается. В неплохой форме мужик для своих лет. Даже в отличной. И сам по себе мужик отличный. Можно даже гордиться, что стали настоящими товарищами... да что там — друзьями стали. Отношения как бы на равных, невзирая на разницу в целое поколение.

— Заценил я тебя, — сказал Коммодор. — Кондиции что надо. Были на боках нетрудовые накопления, да все сплыли. Не зря тут околачивался.

— Угу, — откликнулся Игорь.

— И, смотрю, планы объекта вызубрил. Правильно, а то там-то что понадобится — вот листать синьки эти... И снаряжение все освоил. Орел! Какое оружие брать решил?

— Никакого, — ответил Игорь, тоже садясь. — Нутром чую, ни к чему оно.

— Ну, чуешь так чуешь, — согласился Коммодор.

Посидели молча. Потом Игорь сказал:

— Вопрос есть к тебе, Коммодор Сережа. Деликатный.

— Спрашивай, Маньяк Игорюха. Эй, да не морщи фейс, уже подначить нельзя! Маньяк Игорь. Так нормально? Спрашивай.

— Почему ты, Сережа, плаваешь, как бы сказать, неважно? Говорил же — флотский?

— Мое дело было, Игорь, не самому не тонуть, а чтобы кораблик мой не тонул! Вот он и не тонул! Ни разу! И я с ним заодно... Все, больше нет вопросов?

Игорь повернул к нему голову, промолчал.

— Ага, — вздохнул Коммодор. — Чую, есть вопросы. Типа рассказать о себе. Как тут очутился и все такое. Угадал?

— Угадал.

— А это, может, гостайна!

— Да ладно тебе... Я завтра ухожу, и когда вернусь — кто знает.

Коммодор процитировал:

— Может, меня даже наградят.

— Посмертно, — закончил цитату Игорь. И добавил: — Знатоки мы с тобой кинематографа, только шутить так не надо. Накаркаем еще. Вернуться я твердо намерен, ну а ты... не хочешь, нельзя — не рассказывай.

— Все-таки нервяк у тебя имеет место, ­— заметил Коммодор. — Внешне нет, а изнутри поколачивает.

— Потряхивает, угу, — хмыкнул Игорь.

— Потрахивает, — подыграл Коммодор. — Поди, Батьку помнишь? Уговорил, расскажу. У тебя с собой выпить есть?

— Нет. Сегодня день сухой. Завтра, перед уходом, глотнем. И Пушкина юбилей отметим.

— А нынче, стало быть, сухой сочельник. Добро. Тогда хоть закури, вдохну я дыма твоего разок-другой. Ну, значит так. Дальше докладываю. По службе я тоже не тонул. Дорос до кап-три. Тут — ковид, помнишь заразу? Прихватило меня жестко. Госпиталь, то-се. Вылечился. Физически здоров чище быка. Только память потерял. Не всю, само собой, но с такими дырами в башке командовать людьми никак нельзя. Сызнова госпиталь, тесты всякие, упражнения, реабилитация. Втихаря, бывало, Господу молился. И Заступнице Пресветлой. Вернулась память, вся, без пробелов, чуешь?

— Не напрасно молился...

— Не напрасно. Но, видать, другие на меня были планы у небесного командования. Язва открылась. Да такая, что комиссовали без разговоров. Ну как, в запас запилили. Заодно кавторанга дали. В третий раз госпиталь, потом санаторий профильный, наш тоже, военный.

— Это где все происходило?

— В Крыму. Ну вот, язва вроде как зарубцевалась. Режим, конечно, то да се, здоровый образ жизни. Комиссия сызнова: годен к действительной. Но все одно — в запасе. Я уж и рапортá строчил — без мазы, так и оставили. А жить-то надо или как? Мне ж тогда не шибко больше было, чем тебе сейчас. Короче, вернулся я в этот Город, — Коммодор махнул рукой. — Я ж тутошний по рождению. Квартирка от родителей, Царство им Небесное, осталась. Все свое, все родное, хоть и посеченное, побитое. Нынче-то вон оно какое, новенькое да цветущее, слава те Господи годы нестабильности позади. А тогда...

Он глухо выругался, грязно и витиевато.

— Остался один. Супруге тут, в провинции у моря, жить не захотелось, да и давно она, как открылось, крутила с каким-то деятелем столичным. Сын — тот еще давнее покинул, как поется, отчий край, раз в год весточку пришлет, и то спасибо. Одному скучно, а на гражданке, без дела без никакого — вообще, хоть вешайся. А что я по гражданке-то умею? Ну, устроился в порт, диспетчером. И ту-ут, — пропел Коммодор замогильным голосом.

— И тут, — буднично сказал Игорь, — накрыло.

— День «П» это поперву назвали, — сообщил Коммодор. — Потом сообразили, что «пэ» можно толковать неприлично. Переназвали: день «31». А число-то было не тридцать первое! Путаница, непорядок. По оконцовке определили: день «Э».

— Почему «Э»? — спросил Игорь.

— Тридцать первая буква алфавита, — объяснил Коммодор. И продолжил: — В Городе, сам понимаешь, паника: там же люди остались, связи с ними чуть меньше, чем никакой. И никто ничего не понимает.

— У меня тоже связи не стало, — сказал Игорь.

— Да, друг, помню...

— Спасибо. Ну и?

— Нуи-мои! — передразнил Коммодор. — Вот тебе и «ну и». Через четыре дня после дня «Э» является в порт, прямо ко мне на рабочее место, патруль из комендатуры. Двое. И с ними ментов тоже двое. И вручает мне патруль повестку: капитану второго ранга в запасе такому-то немедленно в ту комендатуру явиться. Ну, являюсь... под конвоем... А там мне, недолго думая, вручают предписание, проездные документы и какой-то, блин, сухпаек, прикинь? В предписании сказано: явиться в Главный штаб ВМФ. Являюсь. Причем, заметь, в форме — а что, имею право!

— Это в Питере?

— А то где ж...

— Эк тебя, с залива на залив...

— А, пустое! Дело служивое, хоть на Анадырский! Суть не в том. В штабе отводят меня в спецчасть и вручают поперву приказ. Ознакомьтесь, мол. Ознакамливаюсь.

— Знакомлюсь, — поправил Игорь.

— Зануда, — отмахнулся Коммодор. — Ознакамливаюсь. Там написано: восстановить на действительной. Командировать в распоряжение департамента 31. Подпись: главком наш. Печать, все чин по чину. Распишитесь, говорят. И пакет секретный получите, сызнова распишитесь. Пакет вскройте вон в той кабинке, ознакомьтесь, потом сюда вернетесь, распишетесь. Давно я столько раз не ознакамливался и не расписывался... А в пакете — новое предписание да документы проездные и всякие. В департамент 31, город Москва, адрес такой-то. Адрес я тебе, друг, не назову, береженого, сам понимаешь, кто бережет, а во многия знания, сам понимаешь...

— Да мне и ни к чему тот адрес, — сказал Игорь. — А сухпаек тоже дали?

— Не. Видать, Главный штаб победнее, чем наша тутошняя комендатура... Но не суть. Прибываю, значит, по указанному адресу. Домик двухэтажный, не сказать, что на окраине. Невзрачный домик, поменьше здешнего нашего, хотя и постариннее, конечно. Однако неприметный. Ни тебе вывесок никаких, ни флагов, вообще по нулям.

— Как тут у тебя, — заметил Игорь.

— Ага. Стиль такой. Ну и вот. Машин рядом не стоит, люди не толкутся. Дверь одна-единственная, деревянная, крашеная. Приоткрываю — там дверь другая, бронированная. Звонок при ней. Ну, звоню. Открывают. Двое, в гражданке. Вылупились на меня, а я ж при погонах весь такой, планки орденские, фуражка... Такой-то, спрашивают? Такой-то, рапортую. Следуйте за мной, это один говорит. Следую. На второй этаж. Запускает в кабинет. Там сидит... начальник, сразу видать. Холеный по самое это самое. Очки золотые, часы — это я чуток погодя углядел — тоже золотые. Причесочка — волосок к волоску, только что не напомаженная. Костюм, чтоб я сдох, не из магазина, а хорошим портным пошитый. Докладывайте — это он мне. Докладываю. Ну, дальше подробности несущественные. Единственное что — говорит мне: вы бы, говорит, еще в парадке заявились, с аксельбантами, при орденах и кортике.

Игорь не удержался — засмеялся.

­— Смейся-смейся, — пробурчал Коммодор. — А я как вспомню, так и поныне потею. То ли стыдно, то ли не знаю что. Дурак дураком, короче. А он говорит: форма одежды у вас теперь исключительно гражданская. А главное, что он — директор департамента, я в его распоряжении, назначен начальником отдела, приказ по департаменту вот, документы вам вот, предписания вот, еще всякое вот — цельный чемоданчик, аж до ноутбука со специальным шифром. В получении распишитесь, да и дуйте к себе по означенному в документах адресу, приступайте к службе согласно инструкциям, какие в том чемоданчике. Спецтранспорт, говорит, вас уже ждет, поперву в Кубинку, там спецборт, дальше... ну и так дальше. Позывной у вас, говорит, Коммодор. Такой вот у меня начальник. Веришь, Игорь, я до сих пор ни звания его не знаю, ни ФИО!

— Он же тебе приказ предъявил по департаменту!

— Дык там подпись была, это да: Иванов И. И. Ясен пень, фуфло. Даже не факт, что нынче этот Иванов И. И. тот же, что тогда. Может, сменился, мне не докладывают. А может, И. И. это теперь Искусственный Интеллект. Опять он ржет... Тебе весело, а я и в Москве-то с тех пор ни разу не был. Да вообще почти нигде. В Штатах только, на их объект поглазеть. А так все года тут, без отпусков. В Городе разве, иногда. На квартире у меня поселилась там одна... хорошая женщина, спокойная, хозяйственная... готовит вкусно... Вот. А у руководства настоящие ФИО, сколько их ни есть, полагаю, выше моей формы допуска. А она у меня, прикинь, номер раз! У тебя вот какая форма?

Игорь задумался.

— Сейчас, наверное, никакой. А была... вроде вторая... из того же разряда странность: вроде помню, но как бы не сам, а по рассказам чьим-то... моим же...

— На данный момент это не важно, — оборвал его Коммодор. — На данный момент важно, что нынче у тебя форма допуска — как у меня. Первая. Гриф «особая важность».

— Ничего себе, — сказал Игорь. — А вот у нас когда-то... или не у нас... да-да, в данный момент не важно... в общем, первую форму имели Генеральный и еще один мужик. Он занимался выживаемостью изделий наших в условиях термоядерной войны, там первая форма требовалась. А у начальника его непосредственного была вторая, ему видеть отчеты своего же как бы подчиненного не полагалось. Чума. И что у меня теперь первая — тоже чума. Не ожидал.

— Ага, — согласился Коммодор. — А что, без тебя, говоришь, тебя обженили? Ну и обженили. А то как бы я тебе все это рассказывал, прикинь?

— Интересно, — протянул Игорь. — Я-то ни за что не расписывался. Да и фамилии твоей до сих пор не знаю.

— Расписываться тебе ни для чего, у нас тут не Москва, мы тут не бюрократы какие. А фамилия у меня самая что ни на есть простая.

— Тоже, небось, Иванов? — коварно предположил Игорь.

— Ехидна ядовитая... — ухмыльнулся Коммодор. И выдал с наигранной задушевностью: — У меня удивительная фамилия: Смирнов...

Игорь слегка напрягся, но тут же вспомнил:

— Главное, редкая.

— Молоток! — одобрил Коммодор. — Однако ж, и впрямь фрукт ты экзотический: добро я «Иронию судьбы» разве что не наизусть знаю — каждый Новый год ее по ящику крутили. Но ты-то, молодой такой — откуда?

Игорь только пожал плечами. Понятия он не имел, откуда...

— Кстати, — оживился Коммодор. — Об искусстве. Помнишь, я тебе докладывал, ну, в самом начале, когда под запись беседовали...

— Сейчас, небось, тоже пишешь, — не удержался Игорь.

— Угу, а микрофон у меня в плавках. В мокрых.

— Да вон, одежда валяется. Твоя, да и моя тоже. Кто вас знает...

— Ну тебя, — отмахнулся Коммодор. — Мало, что маньяк, так еще и параноик... Ты послушай: помнишь, про безумные идеи я тебе излагал? Энтузиасты их академикам слали, и поныне тоже шлют. А академики их антинаучными объявляют. Помнишь?

— Ну?

— Вот. А одному втемяшилось, и прислал он, что это у нас началось вторжение инопланетян. Идея такая, что объект — он вроде куколки. Зреет, зреет, а как созреет, так ужас всякий из него полезет. И, значит, уничтожит все человечество. Или, в лучшем случае, поработит. И, стало быть, надо по объекту термоядерными фигачить. Он про опыт китайских товарищей был не в курсе...

Игорь засмеялся:

— Плодотворная идея! Хоть кино снимай!

— В точку! — кивнул Коммодор. — Академики ему отписались, что, типа, не уполномочены разрабатывать подобные гипотезы. Так он, кино не кино, а роман начал сочинять! И на литературные сайты выкладывать!

— Логично. Если вы не отзоветесь, мы напишем в спортлото, — процитировал Игорь.

— Во-во. Ты их в дверь, они в окно.

— Однако странно, что я этих публикаций не видел. Литсайты знаю, поглядываю в них, а Завод для меня и вовсе тема, сам знаешь...

— Ничего странного. Он, правда, действие перенес на Соловки, противостоять нашествию выставил троицу — монаха, майора ВДВ и библиотекаршу. Однако же нашлись бдительные товарищи, а как же. С тех сайтов все поснесено, с концами, а у гения все изъято. Беседу с ним провели соответствующую. Вежливо провели, но убедительно. Он и сдал — заметь, добровольно — все, что наваял по теме, и уже вываленное было на сайты, и заготовленное. И сервера все почищены. Только у нас, в смысле в департаменте, остались копии. Спецхран, понимаешь. Так-то. А ты говоришь литература...

— Графомания вечна... — откликнулся Игорь. — Бдительность, наверное, тоже...

Помолчали. Потом Коммодор сказал:

— Короче, Смирнов моя фамилия! Доволен?

— Опять, небось, резервный позывной, как у Алекса с Жорой, — прищурился Игорь.

— Достал уже, умник, — беззлобно ответил Коммодор. — Может, паспорт тебе предъявить? Или еще вопросы есть?

— Да так, чисто из любопытства... Не знаешь, почему народ здешний, как назовешь Завод зоной, сразу чуть не в драку лезет?

— В драку не в драку, это ты не того... но есть такое. Я тоже поначалу не понимал, а поспрошал, да сам мозгами пораскинул. И думаю вот что. Народ у нас бывалый, всякое видал. Для них зона — это где преступников содержат. А на объекте — безвинные души. Какие ж они преступники?

— Резонно...

— Больше тебе скажу. В наших официальных документах слово «зона» тоже не приветствуется. Напишешь по недосмотру, а тебе укажут: не зона, а объект и прилегающие территории.

— Со «Сталкером», что ли, ассоциации не хотят? С «Пикником», вернее? — удивился Игорь.

— Кто их знает... Я не спрашивал. Но, может, и так. В «Пикнике» твоем Зоны эти кто нагадил, инопланетяне? А коли инопланетяне, мы бессильны. А начальству, — Коммодор поднял палец, — в бессилии сознаваться — хуже коронавируса. Так, все, жрать охота, шагом марш песок с себя смывать, а там харчеваться, а там и на боковую пора. Завтра день серьезный. Ты в какое время трогаться решил?

— В одиннадцать десять отсюда стартуем.

— Добро, — согласился было Коммодор. И тут же уточнил: — В одиннадцать нуль-нуль отчаливаем.

Глава 7. Добро пожаловать. 06.06.49, воскресенье

Ехали на черном электроджипе, вчетвером: вел Алекс-Борзый, рядом с ним сидел Сергей-Коммодор, сзади Жора-Упырь и он, Игорь-Маньяк, в слегка подзабытом прикиде — камуфляж, берцы, кепарь. В багажнике рюкзак, уложенный профессионально — Соня оказался по этой части мастером, проинструктировал исчерпывающе, дважды переукладывать заставлял.

Отчалить могли бы и позже на несколько минут: к мосту через канал прибыли без двадцати двенадцать.

— Ничего, — сказал Игорь. — Перекурим не спеша. Жара, конечно... не май месяц...

— Не ничего, а нечего! — приказным тоном заявил Коммодор. — Ну-кось, барахло свое нацепи, погляжу, как оно.

— Йес, кэп! — улыбнулся Игорь.

«Как оно» оказалось нормально. Коммодор даже заставил попрыгать — нет, ничего не болталось, не отваливалось, не гремело.

– А что жара, — сказал Коммодор, — так не в шортиках тебе тут. Не прохлаждаться явился. А там, — он мотнул головой в сторону Завода, — и вовсе невесть что. Там тебе, может, шубу лучше бы да унты.

Натянуто посмеялись.

В одиннадцать пятьдесят все же перекурили — Игорь и Алекс. Коммодор просто подышал их дымом, а Жора и вовсе отвернулся.

— Так, — объявил Игорь. — Пора. Жучков своих на меня не навесили? С вас же станется, особисты... Ладно, шучу-шучу, верю-верю.

— Балбес, — отреагировал Коммодор. И скомандовал: — Борзый, отключай коптеры по этой стороне.

— Ближнего оставьте, если можно, — попросил Игорь. — Пусть уж сопроводит, как обычно.

— Можно, — проворчал Коммодор. — Делай, Борзый.

— А вы пока через канал не переходите, — сказал Игорь. — Вдоль двигайтесь, со мной в параллель. Давайте только по глотку примем за Александра Сергеевича, за двести пятьдесят его лет, и я тронусь.

Он вытащил фляжку, отвинтил крышку, глотнул сам, передал Коммодору. Прошли по кругу, вернули фляжку Игорю. Тот, легонько встряхнув ее, сообщил:

— Чуток осталось. Это хорошо. Если пройду, а уверен, что пройду, там сразу еще раз глотну.

— Для храбрости? — хмыкнул Алекс.

— Для серьезности момента, — ответил Игорь. — Глотну и подожду. Вы, как пройду, перебирайтесь, к моей точке дуйте. Я вас, может, увижу напоследок, сделаю ручкой. Может, и вы меня увидите, помашете тогда. Созвониться попробуем, конечно, только вряд ли что получится... А в расположение вернетесь — допейте «Коктебеля» сколько осталось. Типа отвальную мне, заочно. Соню тоже позовите, Бурята, еще кого, дело ваше. Допейте за удачу.

— Ой, расплачусь... — ернически произнес Коммодор. — Слышь, Маньяк, ты как вернешься, один или с кем, ты тогда жди у оболочки. Сколько придется, столько и жди, где бы ни выбрался. Датчики на тебя будут настроены, прискачем за тобой, как только так сразу, понял? Ну, давай, семь футов тебе под килем.

Он ткнул Игоря кулаком в плечо, получил в ответ, шепнул: «С Богом, сынок». Остальные поочередно хлопнулись с Игорем поднятыми ладонями. Алекс промолчал, а Жора буркнул: «Не держи зла, воин». «Нормально, друг», — ответил Игорь.

Посмотрел на часы, кивнул, двинулся к мосту. Зажглось привычное «ВХОДА НЕТ». Не сбавляя шага, прошел насквозь, повернул налево, дождался выпорхнувшего из гнезда и зависшего над головой Дрошу-квадрокоптера, зашагал дальше.

***

Гриф: особая важность!

Откуда: отдел 31/3

От: Коммодора

Куда: департамент 31

Кому: Иванову И. И.

Дата, время: 06.06.49, 16:45 UTC+3

Настоящим докладываю.

Сегодня, 06.06.49, в 12:28 UTC+3 специалист вне штата, позывной Маньяк, произвел проникновение на объект 31 в заранее выбранном месте. Схему прилагаю. По внешним признакам, проникновение произошло без эксцессов. Однако, по мере перемещения Маньяка внутрь объекта 31, в поле зрения сопровождающих (Коммодор, Борзой, Упырь) оставались только те части тела Маньяка, которые находились вне объекта 31. После полного проникновения Маньяк полностью выпал из поля зрения. Идентичный эффект зафиксирован также на видеозаписях, сделанных с квадрокоптера 31/3-Д-Б-9 (оператор Борзый) и квадрокоптера охраны периметра 313/3-Д-П-1 (автоматического). Записи прилагаю.

Облет объекта 31, совершенный квадрокоптером 31/3-Д-Б-9 (оператор Борзый), показал отсутствие каких-либо признаков нахождения Маньяка на объекте 31. Видеозапись прилагаю.

Квадрокоптер охраны периметра 313/3-Д-П-1 возвращен на штатную опору в режиме ручного управления (оператор Упырь).

В 12:42 UTC+3 вышеуказанные сопровождающие (Коммодор, Борзый, Упырь) приблизились непосредственно к месту проникновения. Обнаружены 7 окурков сигарет Dunhill и 4 окурка сигарет Akhtamar. Фото прилагаю. Произведенный в расположении отдела 31/3 экспресс-анализ подтвердил принадлежность данных окурков Маньяку. Из них один (Akhtamar) датируется настоящим числом, 06.06.49. Протокол экспресс-анализа прилагаю.

Дальнейшее ожидание в течение 60 минут результатов не дало.

Датчики движения и опознавания по всему периметру объекта 31 приведены в состояние круглосуточной готовности для регистрации возможного появления Маньяка и/или других лиц/объектов вне периметра объекта 31.

Доклад закончил.

Приложения: упомянутое.

***

Гриф: особая важность!

Откуда: департамент 31

От: Иванова И. И.

Куда: отдел 31/3

Кому: Коммодору

Дата, время: 06.06.49, 22:17 UTC+3

Доклад принят.

Довожу до Вашего сведения: наблюдением со спутников с максимальной разрешающей способностью также не зарегистрировано чье-либо проникновение в объект 31, за исключением произведенного в 12:28 UTC+3.

Предписываю Вам: начиная с 08:00 UTC+3 завтрашних суток, организовать круглосуточное патрулирование периметра объекта 31 парными патрулями, экипированными соответственно необходимости по Вашему усмотрению, сменами по 8 (прописью: восемь) часов. Необходимый для патрулирования личный состав в количестве 8 (прописью: восьми) сотрудников будет придан Вам в 07:00 UTC+3 завтрашних суток.

О ходе операции сообщайте ежедневно в 22:00 UTC+3, а также незамедлительно в случае существенных событий.

Благодарю за службу.

***

Гриф: особая важность!

Откуда: отдел 31/3

От: Коммодора

Куда: департамент 31

Кому: Иванову И. И.

Дата, время: 06.06.49, 22:22 UTC+3

Принято к исполнению.

Служу России!

***

Гриф: секретно

Откуда: департамент 31

От: Иванова И. И.

Куда: отдел 31/3

Кому: Коммодору

Дата, время: 06.06.49, 22:23 UTC+3

Дополнение. На Ваше от 04.06.49.

Ваше предложение о доработке квадрокоптеров охраны периметра емкостями для обработки нарушителей спецвеществами: поручается Вам принять решение самостоятельно. Об исполнении доложить.

Благодарю за службу.

***

Гриф: секретно

Откуда: отдел 31/3

От: Коммодора

Куда: департамент 31

Кому: Иванову И. И.

Дата, время: 06.06.49, 22:24 UTC+3

Служу России!

***

Лезть пришлось под сцепкой между двумя вагонетками, поперек рельсов, вдоль замусоренных шпал. Было неудобно, рюкзак мешал, но — получилось.

Я тут, сказал себе Игорь, лежа на земле — требовалось отдышаться. Принялся мерно считать про себя, хотел до шестисот, вытерпел только до трехсот шестидесяти. Перекатился на левый бок, поднес к лицу правую руку. Супергаджет подтвердил то, что он и сам уже чувствовал: давление в норме, пульс в норме. А ведь на той стороне, при подходе, зашкаливало... Вытащил из кармана телефон, активировал экран. Сетей нет. Как и следовало ожидать.

Извернулся, встал сначала на четвереньки, потом на ноги — лицом к оставленному миру. Вгляделся, не увидел никого. На всякий случай все же помахал рукой. Почистился как мог. Сбросил рюкзак, присел на корточки, извлек фляжку, допил остаток «Коктебеля». Пробормотал: «Там чудеса, там леший бродит».

Никто, однако, в пределах видимости не бродил. Игорь выкурил сигарету — первая здесь! — запустил окурок в то место, через которое только что пролезал. Бычок пролетел под вагонетками, ткнулся в фантомное препятствие, на мгновение будто прилип к нему, затем съехал вниз. В точности так же, как это происходило снаружи.

Игорь не поленился — прополз под вагонетками обратно, ощупал пустоту. Закрыто наглухо.

— Обратный клапан, — пробормотал он. — Или вообще затянулось. Впустило и ку-ку. Угу.

Пора было осмотреться. Вернулся к рюкзаку, встал, еще раз отсалютовал — а вдруг они все же там, вдруг видят его. Да должны быть там, сто процентов, договаривались же! А видят ли — поди знай. Вот, между прочим, еще одно, сверх осязания: искажение реальности. Хотя как это использовать для индикации оболочки — тоже поди знай.

Обратил внимание: вагонетки с этой стороны выглядели почти новенькими, разве что рыжее по зеленому кое-где проступало — коррозия, не более того. Никаких следов войны, чуднó.

Развернулся лицом к территории. Однако здравствуйте: метрах в четырех прямо по курсу торчало странное и нелепое сооружение — нечто вроде треноги, высотой ему, Игорю, по грудь, явно кустарного производства. На треногу нахлобучена поперечина-арматурина, на концах арматурины старинный железнодорожный семафор и допотопного вида динамик-раструб. Стоило сделать два шага вперед, как семафор заполошно замигал красным-зеленым, красным-зеленым, красным-зеленым, а динамик выдохнул: «Х-х-х-а-а-а!»

Стало смешно.

— Боюсь-боюсь! — сказал Игорь.

Обошел страшилку, остановился. Сзади зажужжало, повторилось «Х-х-х-а-а-а!» Игорь посмотрел через плечо. Поперечина оказалась установленной на подшипнике, девайсы отслеживали свою цель, семафор продолжал мигать.

Ишь ты, какие достижения технологии, подумал Игорь. Ладно, не помеха. Позже, может, разберемся.

Небо над головой было безрадостно серым — то ли облачность сплошная, то ли оно просто здесь такое. Там-то, в Городе, на Заливе, вообще во всей округе — ни облачка, солнце сияет, жара, зелень, лазурь, бирюза, все цветет... Здесь же и жары не было; ну, хоть на том спасибо. И отчетливо пахло железом.

Территория особо не впечатляла: фотографий и видео многократно убитого предприятия, тогда еще доступного для посещения кем положено, Игорь в свое время навидался. А вот на старательно вызубренный план территории все здесь походило лишь условно. Следы войны были в полном изобилии, но вон тому покореженному ангару справа — ему полагается стоять подальше, а вон тот, слева, корпус, у которого окна от пробоин не отличить, — он должен находиться еще левее, причем намного. Или это вообще не тот корпус.

В глазах зарябило. Одинокие закопченные стены, нагромождения руин, наискось снесенные черные трубы, распахнутая половинка градирни... да, здесь же своя ТЭЦ имелась, только ей полагается быть гораздо дальше, почти у самого Залива... по всей поверхности, сколько видно — бесформенные обломки, крупные, мелкие, всякие, да дико перекрученные обрывки ржавой арматуры, да мятое железо, то искореженными кусками, то изувеченными фрагментами труб, вентиляционных, водопроводных, не разобрать, да битое стекло, да рваный пластик...

А! Нет! Стоп же! Не по всей поверхности! Вот, вот! Тренога же стоит на очищенной от мусора круглой площадке, от которой словно тропинка вьется среди этого мертвого поля! Не тропинка, конечно, на самом деле: тропинки — они протаптываются, а тут — выметено кем-то начисто. Кем-то! Значит — есть люди...

А почему она такая зигзагообразная, дорожка эта? Ну-ка, миноискатель к бою!

Игорь быстро — не зря тренировался — собрал устройство и двинулся по дорожке, поводя прибором по сторонам. Вскоре пискнуло. Раз, другой. Ясно... Правда, интуиция вещала, что мины здесь и все прочие боеприпасы стали после... как Коммодор Сережа сказал? день «Э»?.. — после, стало быть, дня «Э» все это сделалось, грубовато выражаясь, импотентным. Давно чувствовал, что оно так, потому и огнестрела с собой не взял.

Тем не менее, будем осторожны. Интуиция интуицией, а подорваться было бы глупо. Береженого, как напомнил тот же Коммодор Сережа, известно кто бережет.

Прошел метров двадцать, остановился, развернулся лицом к вагонеткам, постарался не мигать. Нет, эффекта, наблюдавшегося снаружи, не было в помине: вагонетки мертво стояли на месте, не пытаясь иллюзорно мчаться ни в какую из сторон.

Двинулся дальше. Мысленно поблагодарил тех, кто расчистил более-менее комфортный путь. А куда этот путь ведет — узнаем: сказано же — дороги всегда ведут к тем, кто их строил.

— Куда ведешь, тропинка милая? — почти неслышно мурлыкнул Игорь.

Ну вот, ведет: мимо развалин, развалин, развалин — к приземистому, очевидно одноэтажному (хотя в поэтажках он в пять, кажется, этажей), но широко раскинувшемуся корпусу. К проему ворот в нем.

А створок у тех ворот нет. А над проемом к стене прилажен фанерный щит, выкрашенный в синее. А по синему белой краской тщательно выведены буквы: «г. МАРЬГРАД». Наподобие дорожного знака, постарался кто-то.

Чуть ниже — другой щит. На нем, наоборот, синим по белому: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!»