Марена. Вне реестра

Глава 1. Гость из столицы

Утро в Заречье начиналось с перфоратора.

Марена давно смирилась с тем, что тишина — роскошь, которую не купишь даже за очень хорошие деньги. Особенно если эти деньги уходят на штукатурку, медные трубы и бригаду Палыча, свято убеждённую, что работать раньше девяти неприлично, а позже пяти — грешно. Перфоратор, впрочем, исповедовал собственную веру. Он оживал ровно в восемь и вгрызался в стену западного крыла с таким упоением, будто лично был обижен на прежних хозяев дома.

Прежних хозяев, дворян Тихменевых, Марена знала только по портретам. Портреты достались ей вместе с усадьбой, недоимками по земельному налогу и крышей, которая текла в семи местах и подтекала ещё в двенадцати, но стеснялась. Тихменевы висели в коридоре восточного крыла и смотрели на новую владелицу с выражением, которое она про себя называла фамильным недоумением. Последний из рода умер в губернской богадельне, наследники вывезли всё, что можно было вывезти, и почти сорок лет усадьба стояла пустая, неторопливо уходя в крапиву. Марена купила её за цену хорошего автомобиля. Ремонт обходился в цену трёх.

Она лежала и смотрела в потолок. Потолок был хорош: высокий, с лепными гирляндами из дубовых листьев, которые тверской реставратор восстанавливал три недели и за каждый жёлудь выставил счёт, как за фамильную драгоценность. Восточное крыло было почти готово. Здесь пахло свежим деревом, воском и немного лавандой. Лаванду Марена клала в шкафы не ради запаха, а потому, что её не любила моль, а моль Марена не любила ещё больше. У неё было слишком много хороших вещей, и каждую она помнила по цене.

Она села на кровати и по привычке коснулась пальцами кожи под левой ключицей. Шрам давно побелел и на ощупь был почти не слышен: три короткие линии в круге, будто кто-то собирался нарисовать солнце и передумал. Платьев с глубоким вырезом Марена не носила. Не из скромности.

Она накинула шёлковый халат (настоящий шёлк, лионский, а не то, что продают под этим именем на уездной ярмарке) и подошла к окну.

Октябрь в этом году выдался тёплым и неприлично нарядным. За парком, за заросшим ряской прудом и полосой бурьяна, который Палыч обещал выкосить ещё в сентябре, начинался лес. Берёзы по краю стояли золотые, как на купеческой свадьбе, осины — медные с красным, а за ними начинались ели, тёмные, плотные, старые. Над низиной ещё лежал туман, и верхушки елей торчали из него, как пики дремлющего войска.

Лес смотрел на неё. Марене не нужен был для этого никакой резонометр. Каждое утро он тянулся к ней — мягко, настойчиво, как кот, который требует внимания и не понимает, почему его не пускают на колени. Если чуть-чуть прислушаться, можно было услышать, как в глубине медленно течёт сок по стволам, как под хвоей спит крот и как в овраге за ручьём переступает с ноги на ногу лось, которому не спится.

Марена не прислушивалась. Она была дипломированным магом-природником, автором ненаписанной работы «Сукцессия смешанных лесов в условиях слабого магического фона» и владелицей диплома, за который ростовский умелец взял с неё цену небольшой квартиры. Дипломированные природники с лесом не разговаривают. Они берут пробы почвы.

— Не сегодня, — сказала она вслух.

Лес, разумеется, не ответил. Но ветер в кронах на секунду стих, и Марене показалось, что это была обида.

А где-то глубоко, на самом дне, там, куда Марена старалась не заглядывать, кто-то хмыкнул. Тихо и сухо, словно горох рассыпали по запечку.

Марена сделала вид, что не слышала. Это у неё получалось лучше всего на свете, даже лучше, чем считать деньги. Старуха с болот умерла в ту ноябрьскую ночь, когда Марене было пятнадцать, и умерла окончательно: Марена видела это своими глазами, и вид был такой, что забыть его не вышло. Но что-то из старухи тогда перешло вместе с силой. Не душа — на душу Марена бы обиделась. Скорее осадок, как на дне чайника. Она называла его Бабкой и давно установила правило: пока не колдуешь всерьёз, осадок лежит спокойно. Хмыкает иногда. На хмыканье можно не обращать внимания.

В дверь не постучали, и она открылась.

Стучать Сергей отказывался принципиально, и Марена давно перестала делать ему замечания. Когда человек связан с тобой магической клятвой, мелкие бунты нужно ему оставлять. Иначе он начнёт искать крупные.

Он поставил чашку кофе на подоконник, ровно в то место, где её удобнее всего взять, и отступил на шаг. Высокий, широкоплечий, чисто выбритый, в выглаженной серой рубашке с закатанными рукавами, он мало напоминал того опухшего мужика, который полгода назад вывалился из придорожных кустов вслед за собственным братом. Только глаза остались те же — серые, внимательные. Даже тогда, сквозь сивушный туман, они успели заметить, в какой карман она сунула ключи от машины.

— Доброе утро, Марена Андреевна, — сказал он так ровно, что в этой ровности при желании можно было утопить небольшую лодку.

Имя-отчество было частью легенды, как и фамилия Холмогорова, и архангельские родители, разбогатевшие на никеле и тактично умершие в авиакатастрофе над Белым морем. Имени своего настоящего отца Марена не помнила. Она помнила только запах его тулупа и то, что он называл её «ласточкой». Достаточно, чтобы не любить ласточек.

— Доброе, Сергей Петрович. Что у нас сегодня?

— Кровельщики написали, что приедут к обеду. Обещают закрыть западный скат до дождей. — Он вздохнул. — Обещали и до прошлых дождей. Плиточник просит аванс. Говорит, жена рожает.

— Он говорил, что жена рожает, и в августе.

— Может, у него две жены.

— Тогда ему тем более нужно работать, а не просить аванс. Скажите ему, что на сами роды я дам денег с радостью. Пусть принесёт справку из родильного дома.

Сергей не улыбнулся, но что-то в углу его рта дрогнуло, и Марена записала это себе в актив. У неё был счёт его почти-улыбок. За полгода набралось семь.

Она отпила кофе. Кофе был идеальный, и это раздражало: Сергей варил его так, будто оказывал ей одолжение, но придраться было не к чему. Он вообще всё делал так: вёл счета, нанимал людей, объяснялся с уездной управой, выбивал из поставщиков скидки — безупречно и с видом человека, который отбывает наказание. Свободные вечера он проводил в каретном сарае, над старым «Уралом» с коляской, который откопал там из-под брезента в первую же неделю. За полгода мотоцикл был разобран до последнего винта и пока не выказывал ни малейшего желания собираться обратно. Федя говорил, что брат в детстве так же разбирал будильники. Иногда Марена ловила себя на том, что гордится Сергеем, как гордятся удачно отреставрированным комодом. Говорить ему об этом она не собиралась.

— Что-то ещё?

— Палыч спрашивает, можно ли снести стену в библиотеке. Говорит, несущая, но стоит неправильно.

— Несущая стена, которая стоит неправильно, — повторила Марена. — Передайте Палычу, что стена стоит там сто сорок лет, а он всего шестьдесят. Пусть уважает старших.

Восьмая почти-улыбка. Сергей кивнул и вышел, а Марена несколько секунд слушала, как удаляются по коридору его шаги. Потом приложила ладонь к груди, туда, где под рёбрами сидела клятва.

Клятву она чувствовала всегда, как часы на запястье, о которых вспоминаешь, только когда они останавливаются. Нить была одна. Натянутая, как струна, она только что ушла за дверь и стала на шаг длиннее. Второй не было, и Марена до сих пор не решила, хорошо это или плохо: внизу, на кухне, гремел сковородками человек, которого она не держала ничем, кроме жалованья и, может быть, страха.

Она не жалела о той дороге. По крайней мере, так она себе говорила. Апрельский вечер, спущенное колесо, двое из кустов. Толик Шмыга держал нож и улыбался так, что сразу было понятно: сумкой он не ограничится. Второй, рыжий, сжимал монтировку обеими руками, как свечку в церкви, и трясся. Марене хватило одного лёгкого касания силы, чтобы в пьяной голове Шмыги рыжий вдруг стал не подельником, а свидетелем, который сдаст его первому же уряднику. Нож повернулся к рыжему. И тут из-за поворота, ломая кусты, выбежал третий — высокий, в расстёгнутой куртке, тот самый, что, как выяснилось потом, полдня искал брата по всем кабакам уезда. Он успел перехватить руку с ножом и рвануть Шмыгу на себя. Нож до рыжего не дотянулся, а Шмыга упал виском на придорожный камень и больше не встал. Когда всё кончилось, братья сидели в канаве, трезвые, как стёклышко, а Марена стояла над ними и объясняла, как теперь будет устроена их жизнь: бывший оперуполномоченный, убивший человека на пустой дороге, и единственная свидетельница. Ей нужна была клятва с обоих. Сергей поднял на неё глаза и сказал: «Берите мою. Его отпустите. За всё, что он сделает, отвечу я». Марена прикинула за секунду, как прикидывала любую сделку: рыжий трус с долгами против бывшего опера с головой и руками. Сделка была выгодная. Клятву на крови и земле Сергей произнёс, стоя на коленях в мокрой глине и глядя ей в глаза. Федя рядом плакал.

Добрые люди так не поступают, это Марена понимала. Но добрые люди, как правило, и не ездят одни по таким дорогам. Они сидят дома, с родителями, в тех деревнях, из которых их никто не уводил за руку на болота.

Она допила кофе и пошла одеваться.

* * *

Одежда была костюмом, и Марена подбирала его, как актриса перед спектаклем. Дочь северных промышленников не носит ничего крикливого: деньги в семье новые, и она настойчиво делает вид, что старые. Учёная-природница любит шерсть и удобную обувь. В итоге из зеркала на неё смотрела молодая женщина в тёмно-зелёном шерстяном платье с высоким воротом и ниткой жемчуга, настоящего и неприлично дорогого. Тёмные волосы заплетены в тяжёлую косу. Лицо узкое, бледное, с высокими скулами, слишком строгое для двадцати трёх лет. И глаза — серо-зелёные, с тёмным ободком. «Болотные», — говорила старуха и при этом цепко брала её за подбородок, словно приценивалась к коту на рынке.

Держать спину её научила не старуха. Старуха учила горбиться и не смотреть в глаза. Спину ей поставила Нина Аркадьевна, соседка по коммуналке на Лиговке, бывшая гувернантка из трёх очень хороших домов, из которых её по очереди выгнали за пьянство. Шестнадцатилетняя Марена носила ей хлеб и кефир, выносила пустые бутылки и платила за уроки тем, что не давала соседке умереть. А Нина Аркадьевна, трезвая до обеда, гоняла её по комнате с книгой на голове и учила французскому, вилкам, письмам и тому, как разговаривать с господами. «Дама — это не платье, Мара, — говорила она и поправляла ей подбородок двумя пальцами, совсем не так, как старуха. — Дама — это когда тебя не торопят». Нина Аркадьевна умерла в ту зиму, когда Марене исполнилось восемнадцать. Платье, в котором её хоронили, купила Марена. Это была её первая настоящая покупка.

Марена отвернулась от зеркала. В шкафу за платьями стояла кожаная сумка: деньги в трёх валютах, чистый паспорт на другое имя, смена белья, тёплые носки. Она собрала её в первую же неделю в Заречье, как собирала в каждом доме, где жила. Пользоваться ей пришлось только однажды. В марте, в Петербурге, когда банкир Буров вдруг решил показать свою новую реликвию настоящему эксперту, и одному непримечательному камню из подмосковного карьера оставалось быть святыней ровно до обеда.

Она закрыла шкаф. Всё это было далеко. Заречье стояло в такой глуши, что сюда с трудом добирались даже почтальоны. А старый лес за парком фонил так густо, что ни один резонометр Магнадзора не отличил бы её силу от дыхания вековых елей. Именно за это она и заплатила цену хорошего автомобиля. Лепнина шла бонусом.

* * *

Кухню в Заречье отремонтировали первой, раньше спален и гостиных. Марена твёрдо знала, что дом начинается с кухни, а не с бальной залы. Всё детство она ела стоя, из чугунка, то, что оставляла старуха. Потом, в городе, — то, что удавалось достать. Теперь у неё была изразцовая печь, дубовый стол на двенадцать персон, медные кастрюли до самого потолка и Федя.

Федя стоял у плиты в фартуке с подсолнухами и сражался с пирожками. Пирожки побеждали редко. Он был на пять лет младше брата, на голову ниже и раза в три разговорчивее. Рыжий, веснушчатый, с открытым лицом человека, которому в жизни часто врали и который так и не научился в это верить. Руки у него были золотые: он починил в доме все замки, сам перебрал старые часы в гостиной и делал такие щи, что даже Палыч однажды перекрестился.

На подоконнике бормотало радио.

«…сотрудниками Департамента магического надзора в Твери задержана гражданка Л., пятидесяти восьми лет, на протяжении длительного времени оказывавшая услуги нелицензированного заговора от зубной боли. Задержанной грозит до пяти лет лишения свободы. Напоминаем, что о фактах незаконной магической практики вы можете сообщить по телефону доверия…»

— От зубной боли, — сказал Федя с чувством, не оборачиваясь. — Пять лет! У нас в Красном бабка Зина всему селу зубы заговаривала, даже уряднику. И ничего. А наша больница, между прочим, до сих пор без зубного врача. Доброе утро, Марена Андреевна! С капустой или с яйцом?

— С капустой. — Марена села во главе стола и протянула руку к приёмнику. Голос диктора оборвался на полуслове. — И про бабку Зину вслух больше не надо. Ни при ком.

Федя смутился, и уши у него порозовели. Он боялся её, это Марена знала. Клятвы на нём не было: за него поклялся брат, и Федя, кажется, так и не простил себе той дороги. Боялся и при этом каждое утро пёк ей пирожки, сам, без всякого приказа. Однажды, ещё в мае, он застрял в дверях её кабинета и сказал, глядя в пол, что не пил уже сорок два дня и что такого с ним не случалось с шестнадцати лет. Потом постоял и ушёл, так и не сказав «спасибо». Марена так и не призналась, что поняла, зачем он приходил.

— Марена Андреевна, — сказал Федя, ставя перед ней тарелку, — а дом ночью опять скрипел.

— Дома скрипят, Фёдор. Это называется усадка.

— Усадка так не скрипит. — Федя вытер руки о фартук и понизил голос. — Усадка скрипит одной доской, а тут всё крыло разом. Как старуха на печи, когда ей не спится. Бабка моя говорила: если дом ворочается, значит, чует что-то. К гостям.

Где-то на дне души снова сухо хмыкнули. Марена отломила кусок пирожка.

— У твоих родственников, Фёдор, были невероятно точные приметы. Я только не понимаю, как при таких приметах ты оказался в канаве на браницкой дороге.

Федя подумал, честно наморщив лоб.

— Так про дороги бабка ничего не говорила, — наконец объяснил он. — Только про дома.

Вот за это его и невозможно было по-настоящему не любить, подумала Марена. Он отвечал на вопросы честно, даже если их задавали с издёвкой. В её жизни таких людей почти не встречалось, и она понятия не имела, что с ними делать.

Пирожок был горячий и чуть подгорелый с одного бока. За окном Палыч в телогрейке и панаме объяснял двум молодым рабочим что-то о философии цементного раствора, широко разводя руками. На старой антоновке у крыльца сидели две сороки и, судя по виду, тоже спорили о цементе. Утро было таким обыкновенным, что Марена позволила себе расслабить плечи.

Именно в этот момент, разумеется, вошёл Сергей.

Он остановился в дверях и помолчал. Молчать он умел выразительно, это было, пожалуй, его главным талантом после умения выбивать двери плечом, и нынешнее молчание Марене не понравилось. Так молчат перед тем, как сообщить родственникам плохие новости.

— Машина, — сказал он. — У ворот. Чёрная. Номера столичные.

Федя уронил половник.

Марена не уронила ничего. Она вообще никогда ничего не роняла: этому её научили давно, в избе на болотах, где за разбитую плошку можно было неделю спать в сенях вместе с курами и не совсем курами. Но пирожок вдруг стал на вкус как вата.

Над их головами, где-то в глубине восточного крыла, протяжно, по-стариковски вздохнула балка. Федя поднял половник и многозначительно посмотрел в потолок.

На дне заговорили — не хмыкнули, а заговорили, впервые за много месяцев: «Чую. Ох, чую, девка…»

«Молчи», — подумала Марена так отчётливо, как только умела. И Бабка, как ни странно, замолчала.

Мысли побежали по привычному кругу. Сумка в шкафу. Чёрный ход из кухни ведёт к пруду, от пруда до леса двести шагов, а в лесу её не найдёт никто и никогда. Только в лесу придётся стать тем, кем она быть не хотела. И лепнина останется другим.

А если подумать? Арестовывать Ягу на одной машине не приезжают. За Ягой приезжают на трёх фургонах, с резонометрами и серебряными сетями, и вежливо у ворот не останавливаются. Значит, это не арест. Значит, кто-то хочет поговорить. А разговаривать Марена умела гораздо лучше, чем бегать по бурелому в шерстяном платье.

— Гости в такой час, — сказала она светским тоном и промокнула губы салфеткой. — Как неудобно. Сергей Петрович, пустите. Фёдор, самовар в гостиную. И пирожки.

— А если это за вами? — спросил Сергей. Ровно, без всякого выражения. Чего в этом вопросе было больше, тревоги или надежды, Марена так и не разобрала.

— Тогда тем более пирожки, — сказала она. — Пусть потом рассказывают, как вкусно их тут встретили. И будьте поблизости. Оба.

* * *

Человек, вышедший из машины, был одет так, что вся бригада Палыча бросила работу и уставилась на него, как деревенские дети на заезжего фокусника. Даже перфоратор смолк, чего не случалось с августа. Тёмно-серый костюм сидел на госте безупречно, ботинки сияли, а запонки ловили солнце так, что больно было смотреть.

Марена ждала на крыльце и разглядывала не столько гостя, сколько машину. Пятнадцать вёрст разбитой просёлочной дороги от тракта не оставили на чёрном лаке ни пылинки, ни брызга глины. Заговор от грязи, и не из дешёвых: такие ставят в столичных магических салонах по цене половины её новой крыши. Грязь вообще уважает только два вида людей: тех, кому на неё плевать, и тех, кто может себе позволить, чтобы она к ним не липла. Первых Марена понимала. Вторых опасалась.

Гость был молод, лет тридцати, темноволос, смугл, с резким южным лицом и улыбкой человека, который заранее знает, чем закончится разговор. Выбрит свежо, отметила Марена, не больше часа назад, и не в дороге. Значит, ночевал в губернском городе, в единственной приличной гостинице, и выехал затемно, чтобы застать её дома. Значит, спешил. Или хотел, чтобы она так думала.

За её спиной в дверях вырос Сергей, словно там и стоял всегда. Из окна кухни выглядывала рыжая голова Феди.

— Госпожа Холмогорова, — сказал гость и поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни на миллиметр больше. — Стефан Вукович, личный помощник его сиятельства графа Андрея Николаевича Апраксина. Прошу прощения за ранний визит. Не уделите ли мне полчаса? Наедине.

Акцент у него был лёгкий, едва заметный, будто русские слова он когда-то выучил безупречно, а потом нарочно оставил в них немного соли.

Имя Апраксиных Марена знала, как его знал всякий, кто хоть раз открывал столичные газеты. Старый граф, дед нынешнего, — член Государственного совета, человек, при котором министры говорили вполголоса. Внук вёл дела рода на всём Северо-Западе — леса, верфи, губернское дворянство, — был магом первой степени, завидным женихом империи и ни разу не попадал в скандальную хронику, что само по себе было скандально. Такие люди не шлют помощников в глушь к дочерям никелевых промышленников. У таких людей вообще не бывает дел в глуши.

Марена улыбнулась. Улыбку эту она отрепетировала перед зеркалом ещё в съёмной комнате на Лиговке, и она подходила для всего: для банкиров, вдов, полицейских и сборщиков налогов. Вежливая, чуть усталая, с лёгким оттенком «я занятая женщина, но так и быть».

— Конечно. Пройдёмте в гостиную. С дороги нужен чай.

Она протянула руку, и Стефан коснулся её пальцев губами, едва-едва, как положено. Рука у него была горячая, словно он только что держал чашку с кипятком, хотя утро было свежим, а перчатки валялись на сиденье автомобиля. Марена отметила это и отложила на ту полку в голове, где хранились мелочи, которые однажды могут спасти жизнь.

В прихожей Стефан остановился и втянул воздух, прикрыв глаза.

— Пирожки, — сказал он с неподдельным благоговением. — С капустой. И, если не ошибаюсь, с луком и яйцом. Госпожа Холмогорова, вы жестоки. Я не завтракал.

Из кухни донёсся сдавленный звук. Федя, видимо, не знал, как принимать похвалу от человека в таком костюме.

Гостиная была единственной парадной комнатой, которую Марена успела довести до конца. Зелёные шёлковые обои, изразцовый камин с синими птицами, перебранные Федей часы в футляре из карельской берёзы и над камином — самый недовольный из Тихменевых, седоусый старик с борзой у ног. Борзая смотрела с тем же выражением, что и хозяин.

Стефан сел, не дожидаясь приглашения, закинул ногу на ногу и с живым интересом оглядел потолок.

— Прекрасная работа, — сказал он. — Корнеев, из Твери? У него неповторимые жёлуди. Хотя четыре тысячи за погонный метр — это, безусловно, грабёж. Вы могли бы сторговаться до трёх с половиной. Впрочем, кто я такой, чтобы учить вас торговаться.

Марена села напротив и аккуратно расправила складки платья. О цене за погонный метр знали трое: она, реставратор и банк, через который шли платежи. Корнеев был болтлив, но не настолько, чтобы рассказывать о своих расценках столичным гостям.

— Вы хорошо осведомлены о моих расходах, господин Вукович.

— Боюсь, что и о доходах тоже. — Он вздохнул с искренним сожалением человека, вынужденного говорить о делах вместо завтрака. — Знаете, его сиятельство ценит, когда люди вкладываются в своё будущее. Особенно люди с таким… богатым прошлым.

— Боюсь, я не совсем понимаю.

— О, понимаете. Вы вообще очень понятливая женщина. Платон Ильич Буров, к примеру, до сих пор рассказывает в Английском клубе, какая удивительно понятливая девушка продала ему камень со святого источника за сумму, на которую можно было купить сам источник. И часовню при нём. Правда, звали её тогда Марина Северцева, и она была не дочерью промышленников, а скромным экспертом по церковным древностям. Люди так быстро меняются.

Часы в футляре из карельской берёзы отсчитали четыре секунды. Марена слышала каждую. Под полом, где-то в старых лагах, что-то тихо и недовольно скрипнуло, и Стефан с интересом посмотрел себе под ноги.

— Усадка, — сказала Марена.

— Разумеется. — Он снова поднял на неё глаза и улыбнулся шире, и Марене на мгновение почудилось, что в глубине его зрачков вспыхнул и погас золотистый отблеск, как искра в остывающем очаге. — Скажите, сударыня, а как вас называть на этой неделе? Дочерью архангельских никелевых королей? Природником с ростовским дипломом Петербургского университета? Или, может быть, мы обойдёмся без формальностей и я буду называть вас так, как вас назвали бы в любом управлении Магнадзора?

В коридоре застучали шаги, зазвенела посуда — Федя нёс самовар. Стефан не обернулся. Он подался вперёд и закончил тихо, почти ласково, как говорят комплименты:

— Баба Яга.

Глава 2. Торг

Федя вошёл с самоваром, и в гостиной сразу стало тесно: от пара, от звона чашек и от того, как старательно он не смотрел ни на гостя, ни на хозяйку. Он поставил самовар на столик у камина, расставил чашки, водрузил посередине блюдо с пирожками под льняной салфеткой, поправил салфетку, потом поправил ещё раз и наконец замер, как солдат на смотру, не зная, куда девать руки.

— Спасибо, Фёдор. Можешь идти.

Федя ушёл, но дверь за собой прикрыл не до конца. Марена знала, что в щель сейчас смотрят два глаза, а может, и четыре. Сергей ходил бесшумно, когда хотел.

Стефан снял салфетку с блюда торжественно, как снимают покрывало с памятника.

— Вы позволите? — и взял пирожок, не дожидаясь ответа. Откусил, прикрыл глаза и некоторое время молчал с выражением человека, которому только что открылась истина. — Это нечестно, — сказал он. — Нельзя вести переговоры, когда у противника такой повар. Это всё равно что выходить на дуэль с пистолетом против пушки.

— Вы приехали не на дуэль, господин Вукович. — Марена налила ему чаю. Руки не дрожали: она за ними внимательно следила. — Вы приехали, назвали меня очень грубым словом и теперь едите мои пирожки. Я жду объяснений. Желательно до того, как пирожки закончатся.

— Справедливо. Айде, не будем ссориться до завтрака: ссориться натощак вредно и для пищеварения, и для дипломатии. — Он с явным сожалением отложил недоеденный пирожок, вытер пальцы и достал из внутреннего кармана тонкую кожаную папку. — Тогда начнём с самого скучного. С вашей биографии.

Он выкладывал бумаги на стол по одной, не торопясь, как карты в пасьянсе.

Копия заявления Платона Ильича Бурова в сыскную полицию Петербурга, с подробным описанием внешности некоей Марины Северцевой. Описание было неточным и нелестным: Буров упорно считал её полноватой.

Фотография, сделанная, судя по углу, из окна второго этажа: Невский, зима, девчонка лет шестнадцати в не по росту большом мужском пальто стоит рядом с дамой в лисьей шубе. Дама смотрит на витрину. Девчонка смотрит на дамину сумочку. Марена помнила тот день. В сумочке оказались три рубля, пудреница и любовное письмо, и письмо было самым интересным чтением за всю ту зиму.

Потом Стефан положил на стол жёлтую газетную вырезку в прозрачном конверте, и в гостиной стало очень тихо.

«Олонецкие губернские ведомости», сентябрь 2009 года. Раздел частных объявлений. Рамка из двойной линии, фотография с семейного снимка, дурно перепечатанная: девочка с двумя тонкими косичками и дыркой на месте переднего зуба улыбается так широко, что зажмурила один глаз.

ПРОПАЛА ДЕВОЧКА. Маша Лаптева, 6 лет, деревня Мшары. Ушла за клюквой к Мшарскому болоту и не вернулась. Волосы тёмные, глаза серо-зелёные. Была в красном платке. Всех, кто что-нибудь знает, умоляем…

Дальше шли адрес и сумма вознаграждения. Сумма была смешная. Марена, которая всё в жизни переводила в деньги, автоматически прикинула: корова. Или две, если тощих. В Мшарах за столько продавали дом.

Старуха говорила, что родители отдали её сами. За мешок муки и обещание, что корова не падёт. Говорила часто, с удовольствием, как рассказывают любимую сказку, и Марена верила ей всю жизнь. Не потому, что старуха не врала, — врала она постоянно, как дышала. А потому, что в эту ложь было проще верить. Если тебя отдали, то и ждать некого.

А кто-то, оказывается, писал эту заметку. Нёс её в редакцию, считал каждое слово, потому что слова стоили денег. Кто-то ходил по болоту и кричал «Маша».

Её звали Машей. Это Марена знала где-то так глубоко, что почти не знала. Мареной её назвала старуха в первую же ночь, по имени богини зимы и смерти, и добавила: «Так-то лучше. Машками коров зовут».

Где-то на дне души зашевелилось что-то старое и недовольное.

«Ну, ну, — прошелестела Бабка. — Мало ли кто чего печатает…»

Марена перевернула конверт лицом вниз. Сделала это спокойно и аккуратно, двумя пальцами. Больше она себе ничего не позволила.

Стефан это заметил. Он вообще замечал всё, для этого его, судя по всему, и держали. На секунду с его лица сошла улыбка, и под ней оказалось другое лицо, усталое и гораздо старше.

— Простите, — сказал он неожиданно просто. — Это было нужно. Но, наверное, не так.

— Это ничего не доказывает, — сказала Марена ровным голосом. — Девочки пропадают. У многих тёмные волосы.

Улыбка вернулась на место, словно и не уходила.

— Конечно. — Стефан положил поверх ещё два листа. — Рапорт лесничего Олонецкого уезда, ноябрь 2018-го. Изба на Мшарском болоте, про которую местные сто лет рассказывали страшные сказки, найдена пустой. Печь холодная, на полу кровь и следы крупного зверя. Лесничий написал «рысь», а потом зачеркнул: следы были размером с чайное блюдце. А вот справка из петербургского приюта святой Ольги за декабрь того же года. Девочка лет пятнадцати, без документов, назвалась Мареной, прожила три дня и сбежала, прихватив серебряные ложки из кабинета начальницы. Воспитательницы жаловались, что от неё всё время пахло тиной.

Серебряные ложки Марена продала в тот же вечер и неделю жила на них в тёплой ночлежке на Лиговке. Про тину ей никто никогда не говорил. Узнать об этом теперь, из чужой папки, было почти обидно.

— Из таких кусочков Ягу не сложишь, — сказала она.

— Можно, если знать, что ищешь. А его сиятельство знал.

— Откуда?

— Это он расскажет сам. Если захочет. — Стефан пожал плечами. — Знаете, у каждого аристократа есть безобидное увлечение. Одни собирают марки, другие скаковых лошадей. Его сиятельство собирает людей, которых нет в реестрах. Вы очень редкий экземпляр, госпожа Холмогорова. Вас искали два года.

— И зачем же я вашей коллекции?

Вместо ответа он достал из папки три фотографии и разложил их в ряд.

Лесник Прохор Гуляев, пятьдесят четыре года. На снимке ему было лет девяносто: иссохшее лицо, кожа на скулах тонкая, как папиросная бумага, седые спутанные волосы. Доярка Анастасия Рябова, девятнадцать лет, в гробу её не узнала родная мать. И самый свежий: Игнат Соловьёв, студент-практикант лесного института, двадцать лет, найден четыре дня назад. Руки у него были как у старика, а на запястье всё ещё болтался слишком широкий теперь браслет спортивных часов.

— Все трое на землях Апраксиных, — сказал Стефан. — Все трое высушены, как грибы на нитке. По первым двум надзор написал «скоротечная инфекция неясной природы» и сжёг тела. Со студентом так отписаться не вышло: его нашли люди графа. Там в отчёте стоит «остаточное поле природного типа, вероятно, древнее». Это их вежливый способ сказать «Яга».

Марена смотрела на фотографии дольше, чем следовало бы учёной-природнице. Таких лиц она навидалась: втянутые внутрь губы, глаза, которые вдруг стали слишком большими для лица. Когда ей было девять, на болото забрёл охотник с капканами. Старуха его не убила. Она просто взяла его за руку и держала, пока он не перестал кричать, а потом целую неделю ходила по избе румяная и притоптывала. Охотник ушёл с болота сам, на своих ногах, только ноги эти были теперь ногами древнего старика.

У Марены замёрзли пальцы. Она обхватила чашку обеими ладонями.

— И вы думаете, что это я.

— Нет. Мы точно знаем, что это не вы. — Стефан листнул страницу. — В ночь на двадцать третье августа вы до полуночи ругались с вашим бригадиром из-за итальянской плитки, и половина села слышала, какими словами. В сентябре вы ужинали с губернским нотариусом, и он до сих пор вспоминает ваши вопросы о земельном налоге. А десятого октября у вас ночевали кровельщики, потому что их машина сломалась, и вы взяли с них за ужин. Его сиятельство не шантажирует людей наугад.

— Я взяла с них за ужин, потому что они съели целый окорок, — сказала Марена. Вышло не так сухо, как хотелось. — Хорошо. Если это не я, тогда зачем вы здесь? У вас есть Департамент надзора с приборами, сетями и правом на арест. Идите к ним.

Стефан вздохнул и всё-таки доел пирожок.

— Земли Апраксиных лежат в Вышегорской губернии, — сказал он. — Соседней с вашей, кстати. Обе входят в Северо-Западный округ надзора. Начальник округа — Лев Карлович Штрандт, человек очаровательный и, что в надзоре редкость, порядочный. Знаток Пушкина, собирает старинные часы, по воскресеньям читает лекции в губернском дворянском собрании и вечно кого-нибудь защищает: то сирот, то старые леса, то губернский театр. Заслуженный человек: полвека в надзоре, и, говорят, ни одного пятна. Его сиятельство знает его с детства и уважает. Беда в том, что Лев Карлович стар. Последние годы он больше председательствует в попечительских советах, чем управляет, а округом на деле правит его заместитель, Аркадий Семёнович Кравец. Лев Карлович верит ему как себе и, насколько я знаю, ни разу не отменил ни одного его решения. — Фамилию Стефан произнёс так, словно пробовал на зуб фальшивую монету. — Боевой маг, три ордена, сам брал нелегалов в Карелии и ни разу не промахнулся. Первые два тела он осмотрел за полчаса, подписал «инфекция» и велел сжечь, и никто в губернии не посмел с ним спорить. А неделю спустя отправил в Петербург докладную: заповедные леса Апраксиных — очаг неконтролируемой силы, их следует передать под управление надзора. Для научного изучения, разумеется. Трое погибших и следы Яги на земле графа — для Аркадия Семёновича не дело. Это подарок. А его сиятельство очень не любит делать подарки. Пойти же к Штрандту — значит пойти к Кравцу: все бумаги в округе идут через его стол.

— А чем тут могу помочь я?

— Подобное чует подобное. Вы найдёте того, у кого такая же сила. Тихо, быстро, без газет. А что с ним делать дальше, решит его сиятельство.

— А если я откажусь?

Стефан развёл руками, всем видом выражая сочувствие.

— Тогда эта папка уедет в Петербург. Не к Штрандту, нет. Просто в Петербург. А там уж как пойдёт.

И вот тут, к собственному удивлению, Марена почувствовала, как отпускает душа. Угроза была произнесена, и теперь у неё была цена. А всё, у чего есть цена, можно обсудить. Угроз она боялась всю жизнь. Торга — никогда.

Она поставила чашку на блюдце, и чашка не звякнула.

— Хорошо, — сказала она. — Предположим, я соглашусь. Что получу я?

— Молчание его сиятельства. Это немало.

— Это ничего. Молчание у меня уже есть, и я покупаю его сама, и довольно дёшево. За него не нужно искать убийц. — Она загнула палец. — Я хочу три вещи. Первое: настоящий диплом. Не ростовский. Петербургский университет, факультет природной магии, с записью в реестре.

— Это сложно.

— Для графа Апраксина? Его дед сидит в попечительском совете университета. Я читаю газеты, господин Вукович, не только частные объявления. — Второй палец. — Покровительство. Если когда-нибудь кто-нибудь придёт за мной — надзор, полиция или господин Буров с охотничьим ружьём, — граф Апраксин встанет между нами. Письменно.

— Письменно, — повторил Стефан с уважением, как повторяют удачный шахматный ход.

— Третье. — Тут Марена на мгновение замешкалась, сама не зная почему. — Мои люди. Сергей и Фёдор Ракитины. Их имена не должны появиться ни в одной папке. Ни в этой, ни в какой-нибудь другой. Что бы ни случилось со мной.

Стефан посмотрел на неё с новым, непонятным интересом.

— Любопытно, — сказал он. — Я думал, третьим пунктом будут деньги.

— Деньги будут четвёртым. Гонорар. Я не работаю бесплатно, господин Вукович. Даже под угрозой.

И тут он рассмеялся, громко и неожиданно молодо, запрокинув голову. Борзая на портрете над камином, казалось, осуждающе прижала уши.

— Первое и второе я передам, — сказал он, отсмеявшись. — Решать будет граф, но мне кажется, он вас оценит. Третье обещаю вам от себя. Четвёртое его сиятельство предвидел. — Он назвал сумму.

Сумма была оскорбительно щедрой. Именно такой, чтобы отказаться было глупо, а торговаться — неловко. Марена мысленно прикинула: западное крыло целиком, с крышей, и ещё останется на оранжерею. Граф Апраксин, кажется, тоже умел считать чужие деньги.

— Мне нужно подумать, — сказала она. — До завтра.

— До девяти утра. — Стефан поднялся и начал собирать бумаги. — Я заночую в Песках, в трактире у моста. Говорят, там лучшие в уезде клопы.

Все бумаги вернулись в папку, кроме одной. Перевёрнутый конверт с газетной вырезкой Стефан оставил на столе.

— Это ваше, — сказал он, не глядя на неё. — У нас есть копия.

У порога он обернулся к окну. За стеклом, за парком и прудом, темнели ели. Ноздри у него чуть дрогнули, как у зверя, который пробует ветер.

— Хороший у вас лес, — сказал он. — Старый. Я бы на вашем месте с ним дружил.

* * *

Когда чёрная машина скрылась за поворотом, Сергей вошёл в гостиную. Вошёл и остановился у двери, как стоял всегда, словно не доверял креслам в этом доме.

— Я слышал, — сказал он.

— Я знаю.

Он помолчал. Потом спросил не то, чего она ждала:

— Студента как звали?

— Игнат Соловьёв.

— Соловьёв, — повторил Сергей, словно записывал в блокнот, которого у него больше не было. — Двадцать лет. А лесник семейный был?

— Я не спрашивала.

— Не спрашивали, — согласился он без всякого выражения. — Вы про диплом спрашивали.

И вышел. Марена осталась сидеть над остывшим чаем с непривычным и очень неприятным чувством. Даже не сразу поняла, каким. Потом поняла: так бывает, когда на рынке тебя поймали за руку не в чужом кармане, а в своём собственном.

День прошёл так, как проходили все её дни в Заречье, и в этом было своеобразное утешение. Кровельщики приехали не к обеду, а к трём. Палыч доказывал, что стена в библиотеке стоит неправильно с самого царя Гороха, и доказал бы, если бы Марена не принесла план дома 1886 года, где стена стояла ровно там, где ей положено. Плиточник принёс справку из родильного дома. Справка оказалась настоящей, и Марена, к собственному раздражению, выдала аванс и ещё сверху, на коляску.

Вечером дом опустел. Бригада уехала, Федя ушёл к себе во флигель, сороки улетели ночевать в лес. Марена сидела в кабинете под зелёной лампой и смотрела на конверт. Он лежал лицом вниз, как и утром. Она так его и не перевернула. Так и убрала в ящик стола, не переворачивая, и заперла на ключ.

Спать она легла рано и как следует не спала.

Дом вокруг неё скрипел. Не громко, не страшно, а так, как скрипит на затопленной печи старик, которому не спится из-за чужих дел. Вздыхали балки, постанывали половицы в коридоре, где-то в недостроенном западном крыле тихо постукивала неприбитая доска. Марена лежала и слушала, и ей казалось, что дом тоже слушает.

«Не спишь, косточка?»

Голос был тот самый. Старушечий, скрипучий, с медовой сладостью, от которой в детстве начинало сводить живот. Не хмыканье и не обрывок, как утром. Целая фраза.

Марена не ответила.

«Змеёныш-то каков, а? Ручки горячие, глазки жёлтенькие. Чуешь, девка? Не человек он. Ты бы его в печь, а косточки в болото. И нет папочки».

«У них есть копия», — подумала Марена и тут же рассердилась на себя. Вступать с Бабкой в разговор было всё равно что открывать дверь на стук в три часа ночи.

«Копия… — Бабка посмаковала слово, как леденец. — Умная стала. Городская. А что ж ты, умная, из-за клочка газетного сама не своя? Родителей пожалела? Брось. Неделю покричали по болоту и домой пошли. Новую народили, покрасивее. Я-то знаю, я видела».

«Ты говорила, что они меня отдали».

Слова вырвались сами. И Бабка засмеялась — тихо, довольно, как смеётся рыбак, когда поплавок наконец ушёл под воду.

«Говорила. И что? Отдали, потеряли — всё одно. Не нужна ты им была, раз не уберегли. А мне была нужна. Я тебя кормила».

«На убой».

«А хоть бы и на убой. Кормила же».

Марена подумала. Раз уж дверь в три часа ночи всё равно открыла, глупо было не спросить, кто стоит на пороге.

«Тогда скажи другое, раз ты такая разговорчивая. Кто ещё так умеет? Брать за руку и держать. Ты кого-нибудь учила, кроме меня?»

Бабка помолчала. Это было так непохоже на неё, что Марена села на кровати.

«Учила, не учила… — протянула она наконец. — Мало ли кто ко мне на болото хаживал. Гости хаживали. С гостинцами. А ты, косточка, в сенях сидела, тебе не видно было».

«Кто они были?»

«А такие. Которые платят. Ты ж их сама в книгу писала, косточка. Вот и вспоминай». И Бабка хихикнула, довольная, что сумела ничего не сказать.

Марена напрягла память. Гостей там не нашлось. Зато вдруг ясно, до запаха клеёнки, перед глазами встала книга. Толстая, в чёрной обложке, с цифрами в столбик. Старуха завела её задолго до Маши, а когда глаза у неё к старости стали садиться, усадила за неё девочку. Так Марена и выучилась грамоте. Не из доброты. Просто кому-то надо было записывать.

Писала она под диктовку, наутро после визитов, и только то, что велела старуха: дату, гостинец и число. Ни имён, ни примет. Самих гостей она видела только в щель между брёвнами сеней: пальто, спины, руки. Лиц — никогда. Буквы она учила по этой книге и по старому травнику с ятями, а считать научилась на чужих годах. Двадцать за девку с даром. Пять за дурака с ружьём. «Ровненько пишешь, косточка, — хвалила старуха. — И считаешь быстро». Это была единственная похвала, которую Марена от неё слышала.

Она до сих пор переводила всё на свете в цену и до сих пор не любила думать, откуда это у неё. А где теперь сама книга, не знала. В ту ноябрьскую ночь ей было не до книг.

Марена отбросила одеяло, встала и подошла к окну босиком. Пол был холодный, и это помогло.

Луна стояла над лесом, и ели в её свете были не чёрными, а тёмно-серебряными, как старинная чернёная утварь. Лес не спал. Лес ждал. Марена приложила ладонь к стеклу, и оно было тёплым, хотя снаружи стояла октябрьская ночь. Дом вокруг неё затих, словно задержал дыхание.

«Хорошо. Давай по порядку», — сказала она себе тем тоном, каким разговаривала с Палычем о смете. Без болота и без бабок.

Можно бежать. Сумка в шкафу, паспорт чистый, до границы две ночи поездом. Но тот, кто нашёл её однажды через серебряные ложки и восьмилетний рапорт лесничего, найдёт и во второй раз. И второго Заречья у неё не будет. Денег на него уже нет, а главное, нет сил. Не магии — магии у неё было хоть отбавляй. Простых человеческих сил начинать всё сначала.

Можно отказаться. И тогда папка поедет в Петербург, а там уж как пойдёт. Марена знала, как пойдёт. Три фургона, серебряные сети. Про гражданку Л. с её зубной болью по радио сказали «до пяти лет». Про Ягу по радио не скажут ничего.

А можно согласиться. И тогда у неё будет покровитель, которого боится половина министров. И диплом с записью в реестре. Впервые в жизни она будет записана в какую-то книгу не как воровка и не как пропавшая девочка. Она попробовала представить себе эту строчку, аккуратную, фиолетовыми чернилами, и что-то в груди стало неудобно и тесно.

Было и четвёртое соображение. Что где-то там, в Вышегорской губернии, кто-то делает то же, что делала старуха. Берёт человека за руку и держит, пока тот не перестанет кричать. И что, может быть, где-то там теперь тоже есть изба. И в избе кто-то ест стоя, из чугунка.

Об этом Марена думать не стала. Это было не деловое соображение.

«Поедешь, — сказала Бабка, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на интерес. — Вижу, поедешь. Ну и ладно. Мне и самой любопытно, кто там моим ремеслом балуется».

И замолчала, как не было её.

Марена простояла у окна, пока не замёрзли ноги. Потом легла и на рассвете всё-таки уснула. Снилось ей болото, клюква в инее и красный платок, зацепившийся за сухую ветку. Платок дёргался на ветру, как сигнальный флажок, и никто его не видел.

* * *

— Дом всю ночь скрипел, — сообщил Федя вместо «доброе утро». Глаза у него были красные: видно, тоже не спал. — Я его изо флигеля слышал, Марена Андреевна. И не усадка это, что хотите делайте. Как будто волновался.

— Дома не волнуются, Фёдор.

— А этот волнуется, — упрямо сказал Федя и поставил перед ней тарелку сырников. Сырники были за гранью его обычного утреннего усердия, со сметаной и брусничным вареньем. Федя всегда принимался готовить сложно, когда нервничал. В ту неделю, когда он бросал пить, в доме были расстегаи с семи видами начинки.

— Я уезжаю, — сказала Марена. — На неделю, может, на две. Ты остаёшься за хозяина.

Федя сел. Не спросив разрешения, что с ним случалось редко, просто опустился на лавку у стены, сжимая полотенце.

— Я? За хозяина?

— Ты. Деньги на расходы в кабинете, ведомость там же. Палычу стену не давать. Кровельщикам платить за сделанное, а не за обещанное. — Она помолчала. — И ещё. Если кто-нибудь приедет и будет спрашивать обо мне, я в научной поездке. Ты ничего не знаешь, кроме того, что я учёная и скупая.

— Это я знаю, — честно сказал Федя.

Марена пропустила это мимо ушей. Она съела два сырника, а третий, подумав, тоже съела. Федя смотрел на неё с лавки так, словно провожал на войну.

Сергея она нашла во дворе флигеля. Он колол дрова, хотя дров для изразцовых печей было заготовлено до весны. Поленница у стены сарая была сложена так ровно, что о неё можно было проверять уровень. Сергей ставил чурбак на колоду, раскалывал его одним ударом и брал следующий. Рубашка на спине потемнела. В сыром утреннем воздухе от него шёл пар.

— Вы едете со мной, — сказала Марена.

Топор опустился, чурбак распался надвое. Сергей не обернулся.

— Зачем?

— Затем, что там убивают людей, а вы единственный в этом доме, кто умеет находить убийц.

— Не умею. — Он поставил на колоду новый чурбак. — Меня за это и выгнали.

— За то, что не нашли?

— За то, что искал. — Топор свистнул. — Не ваше дело.

Раньше он никогда не говорил ей «не ваше дело». Он вообще с ней почти не спорил. Клятва не давала ему ослушаться, и он мстил ей по-другому: исполнял всё безупречно и молча. Марена отметила это и отложила на ту самую полку в голове, рядом с горячими руками Стефана.

— Граф Апраксин знает обо мне всё, — сказала она. — Значит, скорее всего, знает и о вас. Здесь, без меня, вы будете для него заложником. Рядом со мной — помощником. Выбирайте, что вам больше нравится.

Сергей наконец повернулся. И сказал фразу, которую в протоколах обычно заменяют словами «выразился нецензурно в адрес должностного лица». Фраза была длинной, изобретательной и затрагивала не только Марену, но и графа, и его помощника, и всю Вышегорскую губернию. Марена дослушала её до конца с вежливым интересом, как слушают незнакомую музыку.

— Это приказ? — спросил он потом.

Она могла сказать «нет». Могла сказать «это просьба», и посмотреть, что будет. На мгновение ей даже стало интересно, что именно. Но интерес — роскошь, а риск — расходная статья, и она всю жизнь выбирала то, что дешевле.

— Да, — сказала она. — Это приказ.

Нить под рёбрами натянулась и тихо зазвенела, как струна, которую тронули ногтем. Сергей воткнул топор в колоду, вытер руки о штаны и пошёл собираться. Проходя мимо, он не посмотрел на неё, и Марена почему-то почувствовала это так же отчётливо, как чувствовала лес за спиной.

* * *

Ровно в девять чёрная машина остановилась у крыльца. Перфоратор в западном крыле на этот раз не смолк: он уже видел эту машину и счёл ниже своего достоинства.

Стефан вышел свежий, в другом костюме, на этот раз цвета мокрого асфальта, и ничем не напоминал человека, ночевавшего в сельском трактире.

— Клопы оказались переоценены, — сообщил он вместо приветствия. — Один подошёл ко мне ночью, понюхал и ушёл. Должно быть, не его типаж. Итак, госпожа Холмогорова?

— Я согласна, — сказала Марена. — На наших условиях. И ещё одно: Сергей Петрович едет со мной. Это не обсуждается.

Стефан перевёл взгляд на Сергея. Тот стоял у багажника с двумя чемоданами в руках, и несколько секунд они разглядывали друг друга, как два пса разных пород, встретившиеся у одной калитки. Сергей был выше на полголовы и шире в плечах. Стефан стоял так, словно это не имело никакого значения.

— Бывший оперуполномоченный Ракитин, — сказал он любезно. — Рад знакомству. Его сиятельство так и предполагал, что вы поедете.

— Его сиятельство вообще много предполагает, — сказал Сергей и поставил чемоданы в багажник с таким стуком, что машина присела.

Федя выбежал на крыльцо в последний момент, с узелком из льняной салфетки. От узелка пахло тестом и тмином.

— На дорогу, — сказал он, сунул узелок Марене и тут же отступил, словно испугался собственной смелости. — С капустой и с грибами. С грибами — это для Серёги, он с капустой не любит.

Стефан проводил узелок взглядом, полным тихой тоски.

Уже садясь в машину, Марена обернулась. Дом стоял в утреннем свете, жёлтый, с белыми наличниками, в строительных лесах с одной стороны и в свежей краске с другой, как человек, которого причёсывают с одного бока. На крыльце стоял Федя и не знал, махать им вслед или это будет неуместно. В окне второго этажа, в её спальне, чуть шевельнулась занавеска, хотя окно было закрыто и там никого не было.

А за домом, за парком и прудом, стоял лес. Терпеливый и очень старый.

Марена отвернулась и захлопнула дверцу. Впервые в жизни ей было куда возвращаться. Это оказалось очень неудобно.

Глава 3. Апраксино

К концу первого часа пути Марена узнала, что Стефан и Сергей расходятся во мнениях по всем вопросам, какие только существуют на свете.

Они не сошлись в том, с какой скоростью можно ехать по мокрому губернскому тракту. Стефан считал, что с любой, если на машине стоит цепкий заговор. Сергей считал, что заговор не спасёт от лося, и рассказал про лося, который в прошлом году на этом самом тракте сложил вдвое казённый автомобиль с губернским советником. Стефан спросил, что стало с лосем. Сергей сказал, что лось ушёл. Стефан сказал, что в таком случае он на стороне лося.

Не сошлись в том, нужно ли открывать окно. Стефан ехал с опущенным стеклом, и октябрьский ветер, пахнущий прелыми листьями и дымом из деревенских труб, трепал ему волосы, не вызывая ни малейшего неудобства. Сергей сидел рядом, подняв воротник, и всё его лицо выражало мнение о людях, которым не холодно. Марена устроилась сзади, закутавшись в пальто, и в спор не вмешивалась. Она листала в телефоне губернские новости и не нашла о смертях в заповеднике ни строчки, что само по себе было новостью. В конце концов, ей было интересно, сколько продержится стекло.

Стекло продержалось до пирожков.

Узелок Феди Сергей развязал на втором часу, внимательно и не торопясь, как развязывают подарок, в котором подозревают подвох. Выбрал пирожок с грибами, откусил. Стефан сел чуть прямее. Ноздри у него дрогнули, как вчера у окна.

— С белыми? — спросил он скорбно.

— С подосиновиками.

— У нас в Герцеговине грибов не едят. Считают, что это еда для ведьм.

— Значит, вам не предлагаю, — сказал Сергей и доел пирожок.

Наступила пауза. Окно с тихим жужжанием поползло вверх. В машине стало тепло, даже слишком тепло, и Марена расстегнула пальто.

— Впрочем, — заметил Стефан, глядя на дорогу, — я давно живу в России. И считаю, что человек должен уважать обычаи страны, в которой живёт.

Сергей задумчиво взвесил узелок на ладони. В зеркале заднего вида Марена видела, как он всерьёз решает, жалко ли ему пирожка.

Сергей молча протянул ему пирожок. С капустой.

— С грибами мои, — пояснил он.

Дальше они ехали в почти мирном молчании, если не считать спора о том, что надёжнее: следы на месте преступления или остаточное поле. Сергей утверждал, что маги смотрят на свои приборы и в упор не видят окурка под собственным ботинком. Стефан утверждал, что окурок может подбросить кто угодно, а подделать остаточное поле могут единицы. Марена, которая в своё время подделывала и то и другое, слушала их с некоторым профессиональным удовольствием.

— Вы оба правы и оба наивны, — сообщила она с заднего сиденья.

Никто не засмеялся. Спор продолжился так, словно её в машине не было.

На заправке под Бежецком они застряли почти на час: у единственной колонки чинили насос. Стефан посидел немного, побарабанил пальцами по рулю, потом извлёк из кармана колоду карт, потёртую до бархатистости, повернулся к Сергею и предложил скоротать ожидание на крышке бардачка. Сергей отказался. Потом согласился «на одну». Потом на «ещё одну, и всё». К тому времени, как насос починили, он проиграл четыре рубля, перочинный нож и право выбирать музыку и сидел с видом человека, который точно знает, что его обманули, но не может понять как. Марена знала как. Стефан передёргивал виртуозно, почти с нежностью, и она следила за его руками с тем чувством, с каким один мастер смотрит на работу другого. Сергею она ничего не сказала. Пусть поймает сам.

* * *

Границу Вышегорской губернии они пересекли после полудня. Обозначал её полосатый столб с двуглавым орлом и табличка «Внимание! Заповедная зона. Ведение магической практики без разрешения владельца воспрещено». Табличка была прострелена дробью в трёх местах. Видимо, местные охотники так выражали своё отношение к заповедникам.

Лес за столбом стал другим.

Марена почувствовала это раньше, чем увидела. Так заложенные уши чувствуют спуск с горы. Зареченский лес был старым и сонным, как дед, задремавший на лавке. Этот был древним. Ели стояли так плотно, что между стволами даже в полдень лежали сумерки, стволы были в три обхвата, и мха на них было столько, что они казались закутанными в зелёные шубы. Сила здесь копилась толстым слоем, как опавшая хвоя, и Марене пришлось покрепче сжать внутри что-то, что тут же потянулось навстречу.

И ещё там было что-то неправильное. Она не сразу поняла что. Не звук и не запах, а скорее ощущение, знакомое каждому, у кого хоть раз болел зуб: тупое, негромкое, непрерывное. Где-то в глубине этого леса была рана, и она не заживала.

Марена отвернулась от окна. В зеркале заднего вида её взгляд встретился со взглядом Стефана. Он ничего не сказал и на этот раз не улыбнулся.

* * *

Апраксино показалось в четыре часа пополудни, когда свет уже начал желтеть и стелиться по земле.

Сначала были ворота: чугунные, высокие, с гербом Апраксиных наверху. Рядом с воротами стояла низкая каменная сторожка с тёмными стёклами. Из неё вышли двое в тёмно-синей форме без знаков различия, с теми спокойными движениями, какие бывают только у людей, долго прослуживших в армии. Один обошёл машину кругом, второй заглянул в салон и на секунду задержал взгляд на Марене, и она почувствовала себя сосчитанной, взвешенной и занесённой в журнал. Только когда Стефан назвал слово, которого Марена не расслышала, чугунные листья на створках шевельнулись, как живые, и ворота раскрылись сами, без скрипа. Марена машинально прикинула стоимость такого заклятия и сдалась на третьей цифре. Охрана Ярцева, пояснил Стефан, трогаясь с места: отставной полковник, боевой маг. Самого Стефана здесь проверяли каждый раз, как в первый. Из уважения, сказал он.

Потом была аллея. Две версты старых лип, и над ними, между ветвями, висели в воздухе стеклянные шары с тёплым медовым светом внутри. Без проводов, без столбов. В столице такие называли «светляками» и вешали в фойе театров по десятку на зал. Здесь их были сотни, и они светили над пустой дорогой просто так, днём, для красоты.

И наконец дом.

Марена видела его в журналах и всё равно оказалась не готова. Белый дворец в три этажа, с колоннадой и куполом, с двумя полукруглыми крыльями, обнимавшими парадный двор, как руки. Слева к дворцу примыкала громадная стеклянная оранжерея, и над ней воздух чуть дрожал, как над раскалённым асфальтом. За стеклом зеленели пальмы и цвели какие-то красные цветы. В октябре. В Вышегорской губернии.

Справа тянулись конюшни, а рядом с ними, совершенно не смущаясь соседством, стоял низкий металлический ангар, выкрашенный им в тон, а перед ним бетонная площадка с тремя белыми посадочными кругами. Один вертолёт стоял на месте. На его чёрном борту тоже серебрился герб.

— Он ездит на нём в губернский город по вторникам, — сказал Стефан, перехватив её взгляд. — В остальные дни он предпочитает лошадей. Это и есть весь его сиятельство, если коротко.

— Лошади и вертолёты?

— Расчёт. И иногда лошади.

У парадного крыльца их встретил дворецкий: старик с прямой, как аршин, спиной и бакенбардами такой пышности, что они казались частью ливреи. В ухе у него была беспроводная гарнитура, и в сочетании с ними это выглядело как примирение двух столетий, которые долго воевали и наконец договорились на условиях обоюдного презрения.

— Ефим Ильич, — представил Стефан. — Управляет домом полвека и на меня до сих пор смотрит как на временное недоразумение.

— Девять лет уже смотрю, Стефан Драганович, — бесстрастно согласился дворецкий и поклонился Марене. — Сударыня. Ваши комнаты готовы. Его сиятельство сейчас говорит с министерством и будет ждать вас в библиотеке, как только вы отдохнёте с дороги.

Из-за угла конюшни выкатилась стая борзых: длинные, серебристые, с узкими мордами и глазами разбалованных старушек. Они летели прямо к машине с радостным лаем, но в десяти шагах вдруг разом тормознули, проехавшись лапами по гравию, и остановились, искоса глядя на Стефана. Потом так же дружно потеряли к приезжим всякий интерес и неторопливо удалились, стараясь не переходить на бег.

Сергей проводил их долгим взглядом. Марена проводила таким же взглядом Сергея. Стефан поправил запонку и сделал вид, что собак не существует.

Комнаты ей отвели в восточном крыле, с окнами на лес. Спальня, гостиная и ванная размером с её петербургскую квартиру. На столике стояли свежие цветы из оранжереи и лежала стопка книг. Марена прочла корешки и на мгновение лишилась дара речи. «Сукцессия смешанных лесов северо-запада». «Введение в теорию природных магических полей». «Справочник лесничего». И потрёпанный томик стихов Тютчева, внутри которого лежала закладка.

Он даже диссертацию её прочёл, подумала Марена. Ту, которой нет. И подготовил ей шпаргалку.

Закладку в Тютчеве она смотреть не стала. Из принципа.

А потом всё-таки посмотрела. Заложено было на стихотворении про мысль изречённую. Марена его знала. Там было про то, что человек должен молчать, таиться и скрывать и чувства, и мечты свои. Издевательство или совет, она так и не решила.

* * *

Библиотека занимала два этажа центрального корпуса. Книги поднимались до самого потолка, вдоль верхнего яруса шла галерея с чугунными перилами, а вместо приставных лесенок по полкам беззвучно скользили небольшие платформы, послушные движению руки. В камине горели берёзовые дрова. Пахло старой бумагой, воском и чем-то холодным, как пахнет в воздухе перед грозой.

В дверях библиотеки они разминулись с худой женщиной в сером костюме и с планшетом под мышкой. Она оценила Марену одним взглядом, как опытный бухгалтер оценивает чужую смету, кивнула Стефану и сказала на ходу:

— Лесная концессия переносится на четверг. Верфь в Архангельске ждёт подписи с понедельника. Не давайте ему засиживаться за шахматами, Стефан Драганович.

— Ирина Павловна, — пояснил Стефан, когда её шаги стихли в галерее. — Секретарь. Ведёт все дела рода от Пскова до Белого моря и единственная в империи назначает его сиятельству время для сна. Он её боится. Я тоже.

Граф Андрей Николаевич Апраксин сидел у окна за шахматным столиком и играл сам с собой. На краю столика лежал телефон экраном вниз и стопка бумаг с закладками, но смотрел он на доску.

Рядом с доской лежала раскрытая тетрадь в выцветшем сафьяновом переплёте, исписанная столбиками ходов. Почерк был не его: круглый, торопливый, с завитками на заглавных буквах, явно женский. Прежде чем двинуть фигуру, граф сверялся с тетрадью. Он не играл, поняла Марена. Он повторял чью-то давнюю партию, ход за ходом, как напевают про себя старую мелодию.

Он не поднялся сразу. Сначала додумал ход, и Марена успела рассмотреть его так, как привыкла разглядывать будущих клиентов: снизу вверх, начиная с обуви. Ботинки дорогие, старые и очень хорошо сделанные — такие носят не для того, чтобы показать состояние, а потому, что в них удобно. Тёмный свитер вместо пиджака. Прямая спина, длинные пальцы, которые держали чёрного ферзя так, словно тот мог разбиться. В журналах его снимали часто, но снимки врали. Они показывали красивого светловолосого мужчину с вежливой улыбкой, и ни один не сумел передать главного. Того, что в комнате с ним становилось немного холоднее, чем без него.

Он поставил ферзя, поднялся и поклонился. Руки он не подал и не поцеловал.

— Госпожа Холмогорова. Спасибо, что приняли моё приглашение.

Голос у него был низкий и спокойный, и каждое слово стояло ровно там, где ему положено.

— Вы очень убедительно приглашаете, ваше сиятельство, — сказала Марена. — От ваших приглашений трудно отказаться.

— Я старался. — Ни тени извинения. Взгляд серых глаз скользнул за её плечо. — Сергей Петрович. Садитесь, прошу. Стефан, скажи Ефиму Ильичу про чай.

— Ефим Ильич уже несёт чай, — сообщил Стефан, не двигаясь с места. — Он узнал о гостье раньше тебя, Андрей, и уже распорядился, чтобы её ботинки почистили, пока она пьёт чай.

— Стефан.

— Ухожу, ухожу. Но о гостях Ефим Ильич заботится лучше нас обоих, так и знай.

Он вышел. Граф проводил его взглядом, и уголок его рта на мгновение дрогнул, как у человека, которому давно и привычно мешают и которому это, в сущности, нравится. Марена подумала, что у этого человека, кажется, есть друг. И что друг этот зовёт его просто по имени.

Сергей не сел. Он остался у двери, и граф не стал настаивать. Он посмотрел на Сергея с лёгким интересом, как смотрят на фигуру, которая стоит не на своём месте, но стоит так уверенно, что не хочется её трогать.

— Вы играете? — спросил он Марену и кивнул на доску. — У чёрных сейчас интересная позиция. Плохая, но интересная.

Марена взглянула на доску. Она знала, как ходят фигуры, — в городе она выучила множество бесполезных вещей, которые дамам положено знать. Чёрный король стоял в углу, зажатый собственными пешками, и белый ферзь смотрел на него через всю доску, терпеливо, как кошка на мышиную нору.

— Нет, — сказала она. — Я не играю в игры, в которых все правила известны заранее. Это невыгодно.

Уголок его рта чуть дрогнул. Марена не стала записывать это в актив. У неё и так уже вёлся один счёт почти-улыбок, и заводить второй было бы неблагоразумно.

— Жаль, — сказал граф. — Именно поэтому я в них и играю. В остальной жизни правила меняются слишком часто. Садитесь.

Она села в кресло напротив. Апраксин сел тоже, и доска оказалась между ними. Получилось символично, и Марена не сомневалась, что так и задумано.

— Стефан передал мне ваши условия, — сказал он. — Диплом запрошен. Ректор был так любезен, что согласился засчитать вам научную работу по сукцессии лесов. Вам осталось только её написать. Второе. — Он взял со столика запечатанный конверт из плотной сливочной бумаги и положил его на доску, прямо поверх фигур. — Ваше письменное покровительство. С подписью и печатью. Оно вступит в силу в день, когда дело будет закрыто. Третье обещал вам Стефан, а Стефан обещает редко и всегда держит слово. Четвёртое вы уже слышали.

Если бы Марену спросили, что она чувствует, она бы ответила: раздражение. В торге есть удовольствие, когда выбиваешь каждую уступку. А он просто отдал ей всё, что она просила, даже не поспорив. Так дают деньги нищему, когда не хочется останавливаться.

Сказать этого вслух она, разумеется, не могла.

— Вы очень уверены в моём успехе, — сказала она вместо этого.

— Я уверен в вашей заинтересованности, — поправил граф. — Это надёжнее. Успех зависит от обстоятельств, а заинтересованность только от человека.

Он повернул голову к двери.

— Сергей Петрович, вас это тоже касается. Завтра утром вы получите доступ ко всем материалам дела. Фотографии, отчёты, протоколы допросов, которые вели мои люди. И тело. Последнего мы сохранили в леднике, не вскрывая. Магическому надзору я передал копии.

— Почему я? — спросил Сергей.

Это были первые слова, которые он произнёс в этом доме. Сказал их так, как говорил тогда, на просёлочной дороге: спокойно и с таким видом, будто заранее знает ответ и ответ ему не нравится.

Апраксин долго смотрел на него.

— Потому что я читал ваш последний рапорт, Сергей Петрович, — сказал он. — Тот, который у вас не приняли. Он был хорош.

Дрова в камине, казалось, и те стали трещать тише.

Марена не обернулась. Она и без того чувствовала, как натянулась нить под рёбрами: стало трудно дышать.

— Его никто не читал, — сказал Сергей после долгой паузы. Голос у него не изменился ни на полтона. — Его вернули мне в тот же день, не распечатав.

— Вам вернули оригинал, — спокойно сказал Апраксин. — А копию вы, как и положено по уставу, оставили в канцелярии. Канцелярии плохо платят. Вы удивитесь, как много интересного можно найти в их подвалах.

Он снова повернулся к Марене, словно тема была исчерпана. И, видимо, для него так и было.

А для Марены нет. Она не знала, что было в том рапорте. Не знала, за что именно выгнали Сергея из полиции. Она ни разу не спросила. Она знала про него всё, что нужно для дела: сколько ему платить, какой кофе он варит и как далеко можно зайти, чтобы его молчание не превратилось в бунт. А граф Апраксин, который видел Сергея пять минут, знал о нём больше.

Это задело. И ещё сильнее задело то, что ей вдруг стало интересно.

— Послезавтра у меня приём, — продолжал граф тем же ровным тоном. — Соберётся вся губерния. Вы будете на нём тем, кем и называетесь: учёной-природницей, которую я пригласил изучать мой заповедник. Это объяснит, почему вы ходите по моим лесам и задаёте странные вопросы. И даст вам возможность посмотреть на людей, которые здесь живут. Всех сразу.

— Вы думаете, тот, кто это делает, будет среди гостей?

— Я думаю, что за этим стоит кто-то влиятельный. Три смерти на одной земле, два тела сожжены через сутки, и никто в губернии не задал ни одного вопроса. Простой убийца так не умеет. За ним кто-то закрывает двери. А людей, которые умеют закрывать двери, в губернии немного, и послезавтра все они будут у меня.

Граф переставил на доске чёрную пешку, хотя та стояла ровно. — Будет Лев Карлович Штрандт. Он никогда не пропускает моих приёмов: ему нравится мой повар и моя библиотека. Когда-то я доверил бы это дело ему без колебаний. Но Лев Карлович давно уже больше попечитель, чем начальник: подписывает то, что ему приносят, и верит своему заместителю, как себе. И будет сам заместитель, Аркадий Семёнович Кравец. Тот не нуждается в приглашениях, он приезжает по долгу службы. С обоими будьте осторожны, госпожа Холмогорова: надзор есть надзор, а вашего имени нет в реестре. И учтите, Кравец, в отличие от многих моих гостей, не дурак. И не боится ни меня, ни моего деда.

Вошёл Ефим Ильич с подносом. Граф поблагодарил его так, что старик на секунду стал выше ростом, и сам разлил чай, отпустив дворецкого кивком. Чай в его чашке, заметила Марена, перестал дымиться раньше, чем он к нему притронулся, и он выпил его холодным, не поморщившись, как давно привыкший не замечать таких вещей. Со своими людьми он был другим: внимательным, как человек, который точно знает, что и кому должен. Марена отметила и это. Полка в голове заполнялась быстрее, чем хотелось.

Потом они говорили ещё полчаса. О жертвах, о заповеднике, о картах лесничеств и о том, что надо и чего не надо рассказывать гостям на приёме. Граф говорил коротко, слушал внимательно и ни разу не перебил. Марена ловила себя на том, что говорит с ним так, как не говорила ни с кем со времён Лиговки: без роли. Не как дочь промышленников и не как эксперт по церковным древностям, а как человек, которому нечего скрывать, потому что скрывать уже поздно. Это было непривычно и почти похоже на отдых.

— Что вы любите, госпожа Холмогорова? — спросил он вдруг, когда она уже поднялась.

Вопрос прозвучал тем же ровным тоном, что и всё остальное, и Марена по привычке потянулась за ответом из легенды: северную прозу, утренние прогулки, белые ночи в Архангельске. Потом посмотрела на него и поняла, что легенда ему не нужна. Он и так знал, что в Архангельске она никогда не была.

— Тишину, — сказала она и сама удивилась, как легко это прозвучало.

Граф кивнул так, словно она подтвердила его давнюю догадку.

— Тогда вам не повезло, — сказал он. — В этом доме слишком тихо.

— Разве это плохо?

— Мне — плохо, — сказал он и снова повернулся к доске и к тетради с чужим почерком.

Уже уходя, у двери она заметила на стене между стеллажами странную вещь. Обои там были темнее, чем вокруг, — аккуратный прямоугольник, как бывает, когда снимают картину, провисевшую там много лет. В доме, где сами открывались ворота и висели в воздухе светляки, такое пятно можно было убрать за минуту. Его не убрали.

Марена ни о чём не спросила.

* * *

Ночью в Апраксино было тихо так, как бывает тихо только в очень больших и очень дорогих домах. Здесь ничего не скрипело. Марена поймала себя на том, что скучает по скрипу, и рассердилась.

Она стояла у окна своей спальни. За парком с постриженными кустами и мраморными вазами начинался заповедник, и в темноте он был похож на чёрное море, у которого нет другого берега.

Рана была там. Теперь, в тишине, Марена чувствовала её отчётливее, чем днём в машине. Где-то далеко, в глубине, лес болел. Так болит не порез, а нарыв, в котором что-то осталось и гноится.

Бабка заговорила со дна, и в её голосе не было ни насмешки, ни мёда, только настороженность старой зверюги, почуявшей чужой след на своей тропе: «Ох, нехорошо тут пахнет, девка. Болотом пахнет. Моим».

И ещё, если очень сильно прислушаться, там был звук. Такой тихий, что его, может быть, и не было. Похожий на то, как в соседней комнате плачет ребёнок, уткнувшись в подушку, чтобы не услышали взрослые.

Марена знала этот звук. Она сама его издавала каждую ночь своего детства, на печи в избе на болотах.