Маракх. Испытание

Глава 1. Преддверие

Маракх - особая территория на планете Мариона, своего рода аномальная зона - резервация, где соседствуют разные природные ландшафты. Испытательный полигон - "кузница" молодых военных кадров, одновременно место развлечения ветеранов.

Лес и болото

Держась независимо во время полета Гордас Шалок открыто рассматривал своих мрачных спутников. Ни одного знакомого лица из девяти. Всех друзей, с кем выпало учиться, разбросали по разным секторам, а теперь в его группе оказались собраны парни из соседних регионов, никто прежде не общался друг с другом.

Гордас прикрыл воспаленные от бессонной ночи глаза и вспомнил слова отца.

Лоут предостерегал:

— Все просто. Твоя задача – остаться в живых любой ценой. Помни, такая же задача стоит перед каждым из вас. Возможно, более слабый предложит тебе работать в паре, - согласись, если тебе это выгодно на какое-то время. Но знай, что более слабый всегда наносит удар исподтишка. Будь к нему готов.

Их высадили из военного летмобиля на окраине леса. Выдали по мешку с минимумом вещей, причем в каждом находился индивидуальный набор предметов. А еще личные браслеты, по которым инструктора смогут прямо из командного пункта отслеживать подопечных.

Первую сотню дней на Маракхе курсантам предстоит прожить в смешанном лесу. Потом нужно выйти к болотам на юге и, добравшись до возвышенной платформы в центре Голодной трясины, попасть к стоянке одноместных летмобилей с низким уровнем топлива - его вряд ли хватит для преодоления оставшейся части топей.

Однако можно получить дополнительную кассету с энергией для машины, если заплатить вторым личным браслетом. Как его достать? Украсть, отнять у товарища. Обменять. А еще есть вероятность того, что летательных аппаратов будет меньше числа участников.

«Все просто - нужно лишь остаться в живых. Любой ценой».

Курсантам не предлагали разделиться, но Гордас обратил внимание, что большинство спутников, забрав свои мешки, по одиночке устремились к лесу. Замешкался только он сам и еще двое парней, которые начали проверять содержимое своих пакетов прямо на опустевшей взлетной площадке.

— Да тут же ничего нет!

Гордас поднял голову на раздраженный окрик со стороны.

— Веревка и пакет воды. И это все? Почему нам не дали оружия?

Коренастый светловолосый парень возмущенно тряс пустой мешок над бурой глинистой почвой. Гордас решил вступить в диалог:

— У меня сверток губчатой пленки для укрытия и перевязочный материал.

Ответ прозвучал грубо:

— Будешь врачом! Развернешь госпиталь под самой высокой елью.

— А твои обязанности? - огрызнулся Гордас.

— Поставлять тебе пациентов, дурак. Может, сразу отдашь мне свой браслет и тебя увезут обратно к мамочке?

— Отсюда даже трупы не забирают, разве ты не знал? А вы слышали о костяном саде? - нервно заговорил третий - невысокий и щуплый на вид.

— Вранье! - заявил Светловолосый. - О Маракхе вечно болтают всякую чушь. Отец говорил, нас должны были сначала забросить в пустыню. И где ты тут видишь горы песка, а? Где - я тебя спрашиваю?

Он смачно сплюнул в сторону и угрюмо посмотрел на Щуплого, так и сидевшего на корточках над своим мешком.

— Что там у тебя? Доставай, не тяни!

Увидев содержимое чужого пакета, Светловолосый сжал кулаки и выругался:

— Везет же уродам! Складная лопата и средство для розжига - знатный товар. Отдашь мне и можешь убираться в лес.

— Не трогай его! – Гордас толкнул самоуверенного курсанта и встал перед сжавшимся пареньком, закрывая его от обидчика.

— А тебе что за дело? - понизил голос Светловолосый. - Можем уйти вдвоем, я не против, но вещи этого дохляка будут лежать у меня.

— Нет, каждый сам по себе. Я не хочу проснуться с перерезанной глоткой. Держись от меня подальше.

— Ты что, еще не понял мой план? Я возьму его браслет, а потом и тебе помогу добыть второй. Поодиночке нас тут перебьют.

— Кто перебьет? - недоверчиво сузил глаза Гордас. - Здесь нет врагов кроме нас самих – это же очевидно. А парня не тронешь, я не позволю его ограбить.

— Хочешь поживиться сам? - осклабился Светловолосый, пригнувшись будто для прыжка.

Гордас не успел ответить, поскольку едва не пропустил резкий удар в лицо, но тренированное тело легко увернулось от надвигающегося кулака. Но противник не думал отступать, через мгновение мешки были брошены и на время забыты, пока их владельцы пытались силой мускулов доказать свою правоту.

Одна удачная подсечка и Гордас полетел на землю, а сверху на него опустилось массивное тело Светловолосого. Удар коленом в печень и короткая мысль успела промелькнуть в пелене боли, охватившей сознание: «Так нелепо и так скоро… Стыдно».

А потом цепкие пальцы, сдавившие горло смертельной хваткой внезапно ослабли, и Гордас смог перевести дыхание, вытирая липкие от крови руки об одежду мертвого врага.

Пора было подниматься и сказать хоть пару слов спасителю, который выставил вперед остро заточенную лопатку - по ней стекали темные капли. Парень не знал, чего ожидать от Гордаса и на всякий случай приготовился защищаться.

— Спокойно… все… я же не собираюсь нападать… остынь. Ты помог мне - я не причиню тебе вреда.

— Мое имя Харди, я хотел бы пойти с тобой, - пробормотал тот.

— Так мы и поступим.

Гордас ни капли не сомневался в своем решении. В этой ситуации еще неизвестно кто оказался слабым. У Харди была фора во времени, рубанув затылок Светловолосого, он вполне мог раскроить лицо и Гордасу, а вместо этого просто стоял и ждал, пока он поднимется. Значит, заслуживает дружбы. Вдвоем будет проще выжить в лесу, они оба это понимали.

Забрав мешки и браслет с убитого курсанта, они двинулись в сторону пригорка, на котором плотной стеной стояли сорокометровые сосны.

"Мы уже здесь, Маракх. И мы тебя не боимся".

Вот только Гордас был недоволен собой. Светловолосому удалось уронить его и едва не лишить жизни. Никуда не годится такое начало эпопеи. Гордас сделал первые шаги на Маракхе и чуть не выбыл из игры. Отец был бы разочарован. Ни на секунду нельзя потерять контроль. Сейчас требуется решить главные задачи и обеспечить собственное будущее на первую сотню дней:

Найти или построить надежное, безопасное убежище (камни, глина, ветки, землянка, пещера...)Отыскать источник питьевой водыРаздобыть пищуИзучить окрестностиКурсантов учили выживать в любых условиях посреди дикой природы. Во время тренировок Гордас показывал отличные результаты физической выносливости и психологической выдержки. Он должен справиться со всем, что встретится на пути. Тем более, здесь у него появился товарищ. И Харди тоже рассчитывает на дружеское плечо.

Еще до полудня они вышли к широкой реке, дно которой устилала жирная ярко-зеленая трава. В прозрачной воде видны были стайки мелких рыбешек и более крупная добыча. Из зарослей камыша с шумом взлетели вспугнутые водоплавающие птицы.

— Не пропадем, - усмехнулся Харди, вытаскивая, припрятанные на внутренней стороне своего ремня, парочку рыболовных крючков. - Веревка есть, я поставлю «ночнуху», а потом сделаю ловушку. Чую, тут должны быть ямы с сомами, знаешь какая у них шкура? Можно сшить непромокаемые штаны. Мясо, конечно, не очень… Но нам сейчас не пристало чваниться.

Товарищи решили построить шалаш у реки и первое время держаться поблизости от «кормного» места. Впрочем, так могли поступить и остальные участники испытаний. Нужно постоянно быть начеку - кто-то из парней, сразу ушедших в лес, наверняка наблюдал за драмой, развернувшейся на взлетной площадке, и понял, что парочка приятелей теперь имеют запасной браслет. А это ценный приз и шанс перебраться по воздуху через непроходимое болото.

В первую же ночь Гордас предложил организовать дежурство и спать по очереди. Впрочем, какой тут сон… Ни ему ни Харди так и не удалось сомкнуть глаз, слишком высоко было напряжение, слишком низок уровень доверия друг к другу.

Но уже на второй неделе совместных странствий Гордасу удалось вернуть долг и спасти напарнику жизнь. Одно происшествие сплотило юношей, заставив их чувствовать себя настоящей командой.

* * *

Та памятная ночь выдалась прохладной и ветреной, хотя день накануне сложился удачно – в ловушку Харди угодила крупная щука. Насадив рыбину на гладко оструганную ветку, друзья испекли ее над огнем. До полуночи вызвался сторожить кострище Гордас, а когда на иссиня-черном небе алым цветом полыхали зубья Венца, его сменил друг.

Спустя полчаса отдыха Гордас проснулся от острого чувства тревоги и тоски. Неужели настигли воспоминания? Силой воли он запрещал себе думать о родном доме и, странное дело, - это вполне легко удавалось.

Выбор благоприятного места и постройка шалаша, забота о топливе и добыча пропитания, осмотр близлежащей территории… Порой он сам чувствовал себя лесным зверем, которого выпустили из вольера на родные просторы.

От ограничения в еде и постоянного движения тело стало более гибким и чутким. Обострилось зрение, улучшился слух, голова была удивительно ясной, а реакция быстрой. Первые дни прошли в некотором азарте предвкушения будущих приключений.

Что страшного ожидать в лесу? Уже очевидно, что парням не придется голодать, да и хищники не кружат стаями вокруг. Есть огонь, и погода не требует очень уж теплой одежды. Наоборот, в таких условиях хочется попробовать на вкус истинной борьбы, глотнуть хвойного воздуха свободы. Но в ту ночь, лежа на подстилке из мягкого елового лапника, Гордас долго не мог уснуть. Сердце нестерпимо сжимало ощущение приближающейся опасности.

Слишком все просто получалось в последнее время. Да, пришлось приложить серьезные усилия и задействовать смекалку, так это же было весело и по-настоящему интересно! Весело спать в землянке под сводами шалаша, весело жарить на углях рыбу, весело мастерить второй нож и дубинку.

Так же задорно движется дело у остальных? Тогда Маракх – это детский развлекательный лагерь, а уж никак не полигон смерти, как предупреждал отец. Хотя товарищам пришлось стать свидетелями и даже участниками одной драмы, возможно, она будет первой и последней в этом лесу.

Отчего же уставшее тело не может расслабиться, а заставляет встать и обойти дозором место ночевки? Отец учил доверять чутью, даже если не можешь объяснить тихие намеки сознания. Э-э… да Харди заснул!

Сторож из него никудышный, зато сам он парень умелый и ловкий, но быстро выдыхается и устает, не хватает закалки, да и физический ресурс невелик. Гордас не стал будить приятеля сразу, решив, напомнить тому о его обязанностях после собственной короткой прогулки. И вдруг неподалеку послышался едва различимый шорох, словно кто-то наступил на ворох сухих сосновых ветвей, нарочно раскиданных вокруг маленького лагеря.

Гордас затаился в зарослях елового подроста и с замершим сердцем наблюдал, как в пяти шагах от него проходит чужак. Рука его, чуть согнутая в локте, сжимала небольшой предмет. Еще пара мгновений промедления и Харди свалился бы наземь, уткнувшись лицом в прогоревшие угли костра, но Гордас выпрыгнул из своего укрытия и заранее снятым ремнем захлестнул горло незваного гостя.

Борьба была ожесточенной, соперник силен как бык, но Гордас сражался насмерть. Любая нечаянная уступка и промедление будет стоить жизни и Харди. Еще неизвестно, один ли пришел убийца. К счастью для друзей - один.

Потом они вновь разожгли костер и обыскали остывающее тело. Гордас не скрывал злости, и в то же время боролся с отвращением даже к самому себе. Сегодня он впервые убил человека.

— Но почему все это случилось? Харди, помоги мне понять. Он мог прийти и просто заговорить с нами! Вместе мы могли бы придумать хороший план. Зачем нападать подло, подкрадываться в темноте ради иллюзорного шанса вырваться вперед? Почему мы должны убивать друг друга как скорпионы в банке, мы же люди, Харди, что с нами не так? Зачем нужна эта бойня?

Более спокойный товарищ лишь равнодушно пожал плечами, изучая острие длинного охотничьего ножа, выпавшего из разжатых пальцев ночного гостя.

— Хорошая штука… Удачный бы вышел бросок! Можно снять шкуру с того бобра, что я видал у заводи.

Гордас не мог скрыть раздражения и все еще ходил по поляне кругами, теребя отросшую темную челку:

— Ты будто привык к смертям или делаешь вид… А если бы мы с тобой оба заснули?

— Да-да, мы в расчете, дружище. А я заслуживаю дюжины ударов бичом за свое разгильдяйство. Больше такого не повторится.

Харди с усилием воткнул нож в землю, повертел рукоятку в ладонях, откручивая наконечник.

— Слушай, а тут ведь порошок, ага… Может, яд, как думаешь?

— Лучше бы тебе его не трогать. Дай мне!

— Погоди, погоди, запах приятный… Ах-ха-а! Страшно пробовать на язык, но я уже вдохнул, так что к утру у тебя на руках может быть два трупа.

— Что ты творишь, оставь уже эту гадость.

Гордас выдернул из рук товарища рукоятку ножа и одним махом высыпал все содержимое в огонь. Пламя вспыхнуло и зачадило, источая терпкий волнующий запах, от которого Харди смеялся, катаясь по земле и нелепо запрокидывая назад голову на тощей шее. Взгляд его помутнел и стал совершенно бессмысленный.

— Да откуда ж ты взялся такой глупый цыпленок?!

Очнувшись утром, он ничего не будет помнить из событий прошлой ночи, и первым делом попросит Гордаса его развязать.

* * *

Дни и ночи потекли, как медлительная летняя река, - без особых происшествий, разве что Гордас однажды наткнулся на раненого кем-то кабана, удачно сумел отпрыгнуть в сторону и пырнуть секача ножом в бок. Харди в тот вечер приготовил особенно вкусный ужин, а на запах жареного мяса из леса вышел еще один молодой курсант.

Насытившись, он сухо поблагодарил за угощенье и тут же ушел, несмотря на предложение Гордаса присоединиться к их братству. А еще через несколько дней тело этого молчаливого парня Харди выловил в реке, когда охотился на бобров, но браслета при неудачнике не оказалось.

В начале второго месяца Гордас уже не считал путешествие на Маракх развлекательным квестом. И если первое время он пытался разговорить и без того общительного Хайди, задавал вопросы о его прошлом, что-то рассказывал сам и даже шутил над их не таким уж бедственным положение, то теперь все чаще уходил в себя и молчаливо обдумывал текущие планы.

Похоже, подобные метаморфозы происходили и в сознании напарника. Да тут еще Харди подвернул ногу, кубарем скатившись с холма прямо в холодную реку, два дня он хромал, а потом сутки не поднимался с лежанки, отказываясь от еды. Друзья стали общаться еще меньше, вяло обсуждали будничные дела, редко вспоминали вслух прежний комфортный быт.

Бешено тянуло домой.

Гордасу начала сниться девушка с длинными русыми волосами. Он чувствовал на своей руке ее тихое дыхание и просыпался от невыносимого желания расцеловать милое лицо, увидеть в ответ ласковую, зовущую улыбку.

«Соня! Как еще долго мне быть в разлуке с тобой… Время остановилось, замерло, словно хищный зверь в засаде, готовя новый удар. Надо сосредоточиться на самом насущном – еда, ночлег и безопасность, но порой твой образ сам появляется перед глазами и хочется взвыть. Я должен вернуться к тебе живым, и я это сделаю. Для тебя и… для него тоже».

— Харди, я вчера нашел тропу на болото. Кажется, там кто-то уже проходил до меня – довольно широкий след, здорово примята трава. Пойдем вместе, может, отыщем ягоды.

— Иди один, у меня не получится.

— Нога еще болит? Опухоль, вроде, спала. Ладно, принесу тебе мох, обвяжем вокруг лодыжки, вдруг полегчает. Только не раскисай, слышишь! Оставить тебе большой нож? Я возьму второй - самодельный.

— Стой! Еще забери чужие браслеты.

— Зачем?

— У тебя они сохранятся лучше.

— Эгей, брось ныть! Мы же убрались от прежней стоянки и еще не разводили огонь, нас не должны вычислить. Никто к тебе не придет, не трусь, а я постараюсь принести ягод. Любишь сладкое?

— Люблю. Сладкое… Ха-а-х… Самое сладкое – это женщина, правда же? Особенно, когда она тоже хочет тебя.

Гордас с тревогой смотрел на капли пота, обильно стекающие со лба товарища. Харди тяжело и хрипло дышал. Что за дрянь он сумел подцепить? Подумаешь, легкий вывих сустава, раны не было, откуда взяться заражению.

Или это простуда после недавнего купания, любой эридоктор поставил бы парня на ноги за десять минут, мгновенно проведя диагностику и введя в кровь нужное лекарство. Кому нужны эти «крысиные бега», если рискуют умереть ни в чем не повинные люди!

— Я останусь с тобой. Мясо мы достаточно навялили впрок. Хочешь воды?

— Да… Никак не могу напиться. Внутри меня что-то горит. А еще хочу ягод. Они, наверно, такие сочные. Ты обещал принести.

Гордас досадливо развел руки, показывая жестом искреннее сомнение.

— А если я их не найду, может, там и не водится ничего съестного. Не хочу надолго тебя оставлять.

Харди зашелся таким надсадным кашлем, что пришлось приподняться с постели из елового лапника.

— Ты не можешь сидеть возле меня постоянно, я не младенец, мне не надо менять штаны и кормить из ложки. Ищи тропы через болото, тебе пригодится.

— Ты хотел сказать: «нам пригодится»! - уточнил Гордас.

— Пусть так... мне все равно.

— Ты рано сдаешься. Что с тобой стало? Раньше ты толкал меня в бок, стоило мне слегка загрустить.

— Я просто устал, понимаешь, я чувствую, что не справляюсь. И впереди будет только хуже. Знал бы ты, как я ненавижу этот лес, он сводит меня с ума, здесь так пусто, так тихо. Порой мне кажется, что деревья смотрят мне в спину и шепчут ехидно: «Не надейся отсюда удрать, дружок, ты уже наш, мы тебя никуда не отпустим».

Не-ет, Горд, эти забавы не для меня. Отец-то давно разобрался, что я не выдержу, оттого и не напрягал занятиями. Я не хочу драться и выгрызать себе местечко получше. Да, я люблю разделывать мясо, но мясо для запекания или варки. Я обожаю готовить еду и украшать стол. И еще пить вино и танцевать с девушками. Я привык спать в мягкой постели и ходить босиком по теплому чистому полу. И почему я, как последний дурак, должен сдохнуть на куче гнилого хвороста - это не мой выбор! Я не хочу-у-у-у!

Скрипя зубами, Харди вытянулся на лежанке и судорожно замотал головой из стороны в сторону.

— Я скоро сойду с ума, мне надоело каждый день видеть перед глазами эти бревна, они меня разда-авят…

Потрясенный откровенностью друга, Гордас пытался подобрать наиболее подходящие слова для неловкого утешения:

— Ну что ж, детские игры закончились, надо признать, прогулка слегка затянулась, но ведь мы готовились к ней годами, мы знали, что нам предстоит. Подумаешь, лес! Потом будет пустыня, а дальше снега. Скоро твоя лихорадка пройдет, и ты снова будешь бегать за водяными крысами как олень во время весеннего гона.

Харди пробовал улыбаться запекшимися губами, но его отчаяние выдавали бессмысленные, равнодушные глаза.

«Я просто устал…»

— Иди, и возьми с собой мой браслет. Не спорь зря! Я тебе верю. Ты меня не бросишь, а если и так…

— Лучше заткнись и не выводи меня! - рявкнул Гордас.

Он выбрался из самодельного шатра и сделал несколько жадных глубоких вдохов, открывая рот, как рыба, выброшенная волной на берег. На следующий день Гордас все же дойдет до болота, но когда вернется, не найдет напарника в шалаше, он вообще нигде больше не найдет Харди.

Припасы останутся нетронуты, а в мешке с высушенными полосками мяса будет лежать еще один браслет.

— Что же ты натворил, друг… Я принес тебе ягод, хоть полгорсти, но принес. Прости, что поздно.

Глава 2. Гнев и милость богини

Маракх. Болото

Первые дни было мучительно трудно привыкать к мысли, что он остался один. Сначала Гордас искал Харди, звал его во весь голос, уже слабо надеясь на встречу. Но привлекать к себе внимания не хотелось. Порой возникало жуткое ощущение, что лес враждебен и те образы, что сводили с ума напарника, теперь готовы взяться и за него самого.

Спасение виделось лишь в одном – отключить эмоции и существовать наподобие дикого зверя: добывать еду, следить за костром, хорошенько заметать следы на ночь.

По глубокому убеждению Гордаса, ошибка Харди заключалась в том, что он часто сравнивал городскую жизнь с унылым лесным обитанием, признавая полную нелепость проверок на Маракхе. Неверный подход! Надо забыть о прежних развлечениях и удобствах, как будто это был лишь красивый сон, и только теперь настало время пробуждения.

Настоящая жизнь началась именно сейчас, и в ней хватало своих сюрпризов и удивительных находок. Гордас сам поражался, насколько он стал внимательней и собранней. Мог в течение часа наблюдать за букашкой, ползущей по сосновой коре, долгое время бездумно вглядываться в речные струи.

Это получалось настолько естественно и легко, будто все прежнее существование в особняке или тренировочном лагере служило лишь прелюдией к нынешним будням. Даже образ любимой женщины померк на фоне розовеющего восхода Антарес.

Соня казалось далекой и отчужденной, уже не приходила во снах, не терзала воображение. Дни и ночи, тайком проведенные с ней, вспоминались теперь через пелену холодного утреннего тумана. Может, ничего и не было между ними? А если и было, то разве могло длиться вечно, когда здесь ожидал древний противник, ощетинившийся всеми сосновыми иглами, - недремлющий Маракх. Надо признать - достойный противник.

Однажды, изучая лес, Гордас наткнулся на два скелета крупных самцов оленей. Уже выбеленные дождями, обглоданные мелким зверьем, остовы были намертво сцеплены межу собой ветвистыми рогами. Не трудно догадаться о причине смерти благородных животных.

Сражаясь за самку в период весеннего гона, олени крепко соединились костяными отростками и после не смогли разомкнуть эту связь. Оба зверя были сильны и смелы, никто не хотел сдаваться и позорно прятаться в чаще, а все решила досадная случайность.

Соперникам пришлось долгое время держаться вместе, насколько это было возможно, и умерли они от нападения хищников или от голода. А самка досталась более удачливому и, возможно, более осторожному конкуренту. Присев на корточки возле еще целых широколобых черепов, Гордас впервые задумался об отце, как о возможном препятствии на пути к Соне.

А имеет ли он, Гордас, право на жену своего отца? Лоут милостиво разрешил насладиться ее обществом, но после возвращения с Маракха захлопнет дверь перед носом. Еще одна из традиций Марионы. Взрослые сыновья солдат почти не общаются с родителями и живут каждый своим домом.

Будучи еще мальчиком, Гордас пытался расспрашивать Лоута о родственниках, но получал короткие четкие ответы. Старшее поколение Шалок обустроилось на благоуханном острове западнее побережья и не нуждается в обществе потомков. По мнению отца, таких объяснений должно было хватить, но как-то раз Гордас захотел убежать из дому, чтобы повидать деда.

И сейчас в лесу на Маракхе, спустя много лет, Гордас заново переживал то чувство беспомощности и одиночества, охватившее его на пустом берегу. У мальчика не было лодки, а управлять летмобилем он пока не умел.

Ну, так потом, когда в руках прибавилось силы, а ум постиг все тонкости пилотирования… почему же Гордас не вспомнил о своей мечте встретиться с близкими людьми. Почему оставил надежду разыскать отца своего отца, взять его за руку и поговорить? Возможно, тот был бы рад внуку.

На Маракхе все почему-то видится иначе. Отчетливо ясно в своей суровой простоте. Воспоминания нападают толпой и хватают за глотку, выворачивают суставы, заставляя кататься по жирной траве и выть от бессилия.

Тот вечер, когда отец насильно уложил Соню в постель у него на глазах, а Гордас сбежал горевать в сад. Как он мог тогда оставить ее? Нужно было бороться.

Соня не хотела заниматься любовью, отец это понимал и продолжал настаивать назло ему, а вдруг сейчас дома он снова ее заставляет, и приходиться подчиняться… Гордас так далеко и ничего не может исправить. Как это больно!

В ярости он раскидал ногами оленьи кости перед собой, а потом, хрустя шейными позвонками под тяжелой подошвой ботинок, принялся растаскивать в сторону и сами грузные черепа. Несколько сильных ударов и пара отростков на рогах обломились, освободив наконец своих безмолвных хозяев из общего плена.

«Только так, через боль, через ненависть и борьбу можно получить свое – то, к чему рвется сердце, к чему тянется душа. Я буду сражаться честно, Лоут, но уже не уступлю тебе ни в чем, если она выберет меня. Моя мия, моя мейла, моя единственная женщина… Но сначала я должен доказать, что достоин ее, сначала я должен выжить и вернуться домой. Вернее, мне придется построить свой дом, потому что в прежнем мне уже нет места».

Укрепившись в своем решении, Гордас неожиданно почувствовал себя увереннее и сильнее. Пусть «мия» - это лишь сон, лишь мечта, но мысли о ней помогают идти вперед, даже когда на много миль окрест не видно ни единой тропинки.

* * *

Дни сменялись ночами, ветреными и холодными, измученное тело просило отдыха, хотя мускулы всегда были готовы сжаться для прыжка, а рука даже во сне крепко сжимала нож.

Иногда Гордас видел вдалеке в просвете между деревьями или на противоположном берегу одинокую фигуру еще одного курсанта из их группы. Но даже долго разглядывая друг друга, парни не торопились сближаться. Может, и к лучшему. Гордас уже не хотел ни к кому привыкать. Не хотел даже видеть свое отражение в реке, казалось, из глубины на него смотрит чужое исхудавшее лицо, таящее опасность.

Едкий запах дыма защекотал ноздри на рассвете девяностого дня лесной жизни. Но костер давно потушен, значит, неподалеку развел огонь чужак. Надо разведать. Гордас вскинул на спину мешок с припасами и отправился на поиски источника гари.

Взойдя на невысокий холм, с которого открывался вид на реку, он заметил клубы черного дыма вдоль берега. Пламя пожирало лес, как голодное чудовище, пришлось спасаться вместе с горланящими по округе сойками и семейством перепуганных косуль.

Изучив направление ветра, Гордас понял, что можно искать укрытия лишь в хорошо знакомой болотистой местности на юге. Все прочие пути оказались отрезаны, будто курсантов нарочно загоняли к болоту. Значит, время пришло…

Преддверие пройдено и впереди новые испытания. Гордас хрипло смеялся, спотыкаясь о валежник, сердце бешено колотилось, полное горькой радостью предвкушения. Прощайте белесые в сумраке стволы сосен и корявые лапы вековых елей. Нужно двигаться дальше.

Но изученные тропы скоро кончились, под ногами захлюпала грязная, холодная жижа. А дым застилал глаза, заставляя идти в самую топь. Гордас давно выбрал еловую жердь из кучи бурелома на окраине болота и теперь проверял каждый шаг, смело продвигаясь по тонкой мшистой подстилке. В центре трясины ждут летмобили, а у Гордаса есть чем заплатить за дополнительное топливо. Три браслета помимо личного – неплохой итог кровавой эпопеи.

Шаг… еще шаг, по колено проваливаясь в зыбкое месиво, пора остановиться и перевести дыхание. Запах горящего дерева сменился на гнилостный, едкий дух. Вокруг установилась гнетущая тишина, нарушаемая только редкими хлопками газов, поднимающихся с самого дна трясины. Удручающая картина чахлых подтопленных кустов и обманчиво прочных холмиков заставила со скрипом стиснуть зубы и застонать вслух, лишь бы внести разнообразие звуков в это мертвое королевство.

Нестерпимо хотелось пить. Горло пересохло еще во время поспешного бегства, но тогда не было времени дать себе отдых. А сейчас не хватало сил стянуть со спины вещмешок и открыть пакет с водой. Ноги начинали замерзать. Рыча от нахлынувшего раздражения, Гордас сорвал поклажу с плеч и достал воду, едва не уронив драгоценный бутылек в зловонную жижу.

После он спрятал пустую упаковку на место и пару минут стоял, задумчиво опираясь на посох. И с чего он решил, что выбрал верное направление, если нет ни единого ориентира. Когда эта мысль огненной стрелой пронзила уставшее сознание, Гордас начал кричать. Только голос едва-едва слушался, срывался на хриплый вой, захлебывался кашлем.

Страшно… Холодно… Отвратительно само понимание того, как ничтожна его жизнь посреди равнодушного болота, издревле существующего по своим законам.

— Мариона! Где ты? Есть ли тебе до меня дело? Зачем все это... Зачем...

Запрокинув голову к подернутому дымчатой завесой небу, Гордас даже расхохотался от безысходности. И тотчас ощутил на своем плече тяжелое прикосновение.

— Я здессссь… Ты звал меня мальчик? Тебе было страшно и одиноко? А каково же теперь…

Скосив глаза в сторону, Гордас обомлел от ужаса, – по его плечу к руке сползал плотный бурый отросток, скользкий от болотного ила. Это был хвост мерзкой твари, медленно выбиравшейся из трясины. Но Гордаса поразило даже не само появление чудовища, не огромный его размер и форма то ли ящерицы, то ли змеи... Душа леденела от того, что длинная шея неведомого существа была увенчана прекрасной женской головой в обрамлении пышных красно-желтых волос.

Тряхнув огненной гривой, болотная тварь подползла ближе, и Гордас в мельчайших деталях смог разглядеть алебастрово белое лицо с тонкими губами, между которых порхала узкая раздвоенная на конце лента змеиного языка.

— Я хорошшша… Скажи, что нравлюсь тебе, мальчик?

— Кто ты?

— Та, к которой воззвало твое страждущее сердце.

— Мариона… Чего ты хочешь?

— Я голодна. Накорми меня.

Обескураженный ответом, потрясенный зрелищем мерзкой гадины с человеческими глазами, Гордас сделал неловкий шаг в сторону от верного посоха и провалился по пояс в чавкающую слизь. Тварь зловеще расхохоталась и теперь, распластавшись на брюхе, с чарующей улыбкой на багрово-красных губах разглядывала человечка, барахтающегося в вязкой грязи.

Гордас сдавленно выкрикнул в ее холеное лицо:

— Хочешь сожрать меня? Ну, давай, только осторожно – не подавись.

Он замер и опустил веки, когда длинный язык коснулся его щеки, а ноздри ощутили неожиданно свежий аромат дыхания монстра.

— Ты наивен и глуп, мальчик. Боги вечно голодны, боги ненасытны, но им ни к чему жалкая плоть человеков. Нам нужен твой страх и твое отчаяние, твоя похоть и твой гнев. Накорми же меня и, может быть, я тебя отпущу.

— Ненавижу!

— Мало… Слишком бедно и мало… Э-э, да ты едва дышишь, едва можешь что-либо чувствовать. В тебе не осталось даже такого изысканного лакомства как благоговейный ужас. Ничего, я тебе сейчас помогу!

Он едва успел закрыться руками, как острый гребень хвоста вспорол рукав предплечья, почти задев кожу. Гордас осмелился выругаться, вскинув подбородок, заросший густой щетиной:

— Будешь глумиться над застрявшим в болоте? Боги предпочитают подобную подлость? Дай мне выбраться на сухое место и сразимся, если тебе угодно поиграть. Я не хочу умирать запертым в твою клетку, дай же шанс и дерись честно.

— Слишком скучно, дружочек. И к тому же финал предсказуем.

Нежный женский голос настолько контрастировал с обликом мерзкого существа, что Гордас не мог заставить себя слишком долго смотреть прямо в удлиненные большие глаза с угольно-черными ресницами, пушистыми как опахало. Растопыренные пальцы огромной ящерицы заканчивались приплюснутыми подушечками, а тяжелая туша странным образом не проваливалась в утробно хлюпающие недра болота. Да, это была богиня или ее порождение, а Гордас только игрушка, забава для нее, значит, он обречен.

Еще один удар мощного хвоста - плечо курсанта окрасилось кровью, а тварь насмешливо прошипела:

— Я удивлена. Ты не боиш-шься меня, не боишшься боли, но на краю гибели бережеш-шь милое лицо, чтобы не предстать уродом перед своей женщ-щиной. Как интерес-сно… Ты еще на что-то надееш-шься. Не хочешь показаться ей обезображенным, боишься, что она не станет любоваться тобой, как прежде. Вы, смертные, так держитесь за свою выдумку о любви, так дрожите за нее, что даже смешно. Продолжай… Это очень вкуссно... Я довольна и не стану мучить слиш-шком долго сейчас.

Громогласно смеясь, она снова и снова била его хвостом, поднимая вокруг брызги мутной воды и угрожающе посвистывая. Она поднималась на задние лапы и нависала над ним всей своей уродливой тушей, а потом с грохотом плюхалась в сторону, чтобы подобраться с другого боку.

Разве он мог всерьез бороться с ней - тварь изрезала на нем одежду, зацепила лямки мешка и уронила его в топь, задела лицо… Затянутый в трясину по грудь, Гордас ценой неимоверных усилий сумел вытащить нож и пытался защищаться, с каждым взмахом руки опускаясь все ниже, пока не стал захлебываться.

Последнее, что он помнил перед забытьем – это холодный язык на своем лбу и приятный женский голос, шепчущий безумные слова:

— Сейчас ты издохнешь в болоте, а она останется с тем, кого никогда не полюбит. Ночами она будет лить о тебе слезы, а ты останешься гнить среди старой падали. А потом она привыкнет и забудет тебя. Все было напрасно. Все зря. Глупая маленькая Соня никогда не обнимет своего бескрылого ангела, не родит ему сына… Потому что ангела больше нет. Даже если я подарю тебе жизнь, ты станешь чужим для нее, она больше тебя не примет, открывшись для другого. Так стоит ли тебе возвращаться, мальчик…

С трудом ворочая непослушным языком, Гордас проговорил последние, как ему казалось, слова в своей жизни:

— Хочу видеть ее счастливой. Это все, что я действительно хочу.

Он едва ли мог чувствовать, как мощный хвост под водой обвился вокруг его тела и потащил наверх, а потом словно игрушечного солдатика подбросил кверху.

Очнулся Гордас на широкой, заросшей мхом кочке. По телу нещадно били ледяные струи дождя - смывали кровь из многочисленных порезов и бурыми ручейками стекали в размокшую глину, куртка набухла от влаги, ноги сводило судорогой.

Первым делом он перевернулся на спину и стал жадно ловить открытым ртом небесную воду, ладонями умыл от грязи лицо. Поднявшись на колени и сфокусировав взгляд на высокой платформе впереди, Гордас понял, что каким-то чудом все же добрался до посадочной площадки. Никакой радости он не испытывал - эмоции утонули в болоте, остался только холодный расчет.

Гордас проверил запасные браслеты на руках, и, сетуя о потерянном ноже, поплелся к одинокому летмобилю у самого края платформы. Других летательных машин в поле его обзора не было.

Иллюстрация Ирен Нерри

Глава 3. Венец первый. Жара

Пустыня

Гордас находился в воздухе почти сутки и теперь хотел размять ноги на твердой поверхности, оттого нарочно остановил летмобиль еще до полного расхода топлива. Маршрут был запрограммирован инструкторами заранее, выбрать свое направление невозможно. Остались доступны лишь функции снижения и остановки. Четко заданная цель неминуема. До нее можно не добраться, но изменить вектор полета не получится. Впрочем, можно покинуть летательный аппарат и идти пешком. Вот только куда?

Гордас разблокировал люк и спрыгнул на сухую глинистую почву, покрытую ломкой сухой травой. Теперь нужно хорошенько встряхнуть тело, одеревеневшее за долгое время путешествия к новому этапу испытаний. Насколько хватало обзора, вокруг расстилалась степь. Кажется, вечереет. А, может, звезда Антарес просто скрылась в туманной дымке и на самом деле еще разгар дня?

По давней привычке он хотел было сверить свои биологические часы с цифрами на дисплее, но вспомнил, что отдал приборы на заправочном блоке посреди болота. Четыре браслета один за другим легли в отсек оплаты и бесшумно провалились внутрь невысокой колонны с цифровым монитором, зато показатель энергии летмобиля плавно вырос до высокой отметки. Можно было смело отправляться в путь, похоже, остальные курсанты опережают.

И вот Гордас остался один посреди бескрайней степи, запасы воды в питьевом контейнере летмобиля исчерпаны, пакет концентрата разорван зубами и его скудное содержимое едва ли насытило пустой желудок. Впереди неизвестность, хотя кое-какие догадки имелись.

Нужно пересечь пустыню и добраться до горного кряжа, миновать его, выйти к леднику и там… Заключительный этап испытаний представлялся смутно. Но зачем загадывать наперед, нужно обустроиться здесь и сейчас. Или просто двигаться дальше.

Для начала неплохо бы найти источник пресной воды, раздобыть пищу. Гордас не случайно выбрал для остановки именно этот квадрат. Пролетая над равниной на высоте птичьего полета, он заметил узкую неровную полосу, похожую на тропу, ведущую к водоему. Но теперь пришлось убедиться, что маленькое озеро пересохло, а на растрескавшемся буром дне скопились кристаллики соли.

Разочаровавшись в бесполезной находке, Гордас уныло побрел обратно к машине, как вдруг мощный порыв ветра заставил его согнуться чуть ли не до земли. Приподняв голову, он обратил внимание на черно-багровую тучу на горизонте. Единственным верным решением было укрыться в летмобиле и переждать бурю в относительной безопасности. Так он и поступил, но уже через полчаса его довольно тяжелое убежище начало кататься по неровному грунту, как яйцо в чашке.

Пристегнувшись к сидению, Гордас старался побороть тошноту и нарастающую панику. Казалось, обладающая разумом дикая стихия сознательно желает раздавить его как жука, случайно занесенного ветром. Сквозь плотное полимерное стекло машины он видел только песок, бурую землю, ветки и обрывки материи... затем жутким фантомом мелькнули оторванные полуистлевшие конечности человеческого тела, перья и скорлупа.

Сколько продолжалась это безумие, Гордас не знал, хотя мозг отчаянно пытался сосредоточить внимание на обстановке внутри капсулы летмобиля, цеплялся за детали пульта управления, за обшивку кресла, за колени и сведенные судорогой пальцы, ухватившиеся за поручни. Наконец наступила желанная тишина, и аппарат замер, тихо покачиваясь в поисках точек равновесия.

Неверными руками Гордас привел в действие очистители обзора и заказал панорамный вид. Открывшееся зрелище заставило путешественника зайтись нервным смехом. Летмобиль завис на краю расщелины в огромных каменных валунах, падение вряд ли могло сильно повредить машине, но потребовался бы полноценный ремонт, даже при наличии навыков, курсант не располагал необходимыми инструментами.

Оставалось только запустить режим взлета и через пару секунд аппарат уже медленно поднялся в воздух, заскользив в ему лишь ведомом направлении. Можно смириться, но в душе разгорались отголоски прошедшей бури. «Почему я должен быть крысой в мышеловке… Забавы ради Мариона вытащила меня из болота, так теперь решила потрясти как погремушку. Что за детские игрища?!"

— Эй, богиня! Лучше дай мне оружие и покажи врага, а нет, так я и с голыми руками управлюсь, я загрызу его, я буду пить его кровь… Эй, где ты?!

"Стоп! Надо успокоиться. Надо вернуться к себе. Она испытывает на прочность не только тело, но и мой дух. Предсказуемо и понятно. А раз я это осознаю, значит, выдержу все. Отец учил - главное, сохранять гибким стержень разума, не терять контроль над своими эмоциями".

Миновав окраину пустыни, Гордас заинтересованно всматривался в песчано-холмистый пейзаж внизу. В любой момент машина может спикировать вниз, уровень заряда батарей почти на нуле. А что это за низменность ровной треугольной формы, будто созданная по воле разума человека?

Три высоких, причудливо изъеденных ветрами каменных столба по углам, будто разметка с воздуха. Заблудиться невозможно – летмобиль опустился точно в центре площадки, чтобы остаться здесь навсегда. Как только Гордас покинул кабину, машина начал медленно проваливаться сквозь толщу песчаника. Вскоре на поверхности торчала лишь глянцево- гладкая верхушка.

Но курсанту некогда было переживать о судьбе бесполезного средства передвижения, вокруг и без того имелось слишком много объектов, притягивающих взгляд. Долина оказалась усеяна останками животных – повсюду виднелись сухие покореженные кости копытных и хищников, словно нарочно собранные в природный паноптикум.

Новый порыв ветра голосами сотни свирелей играл в остовах древних ящеров, перекликаясь со свистом флейты, доносившимся из пустых глазниц чудовища, некогда имевшего бивни. Гордас был поражен и восхищен масштабом зрелища, но волнение только усилилось, когда вдалеке послышался равномерный звон колокольчика.

Поспешив на зов, он вскоре обнаружил еще один могильник, теперь уже собранный из скелетов разумных обитателей планеты. Человеческие останки не в пример звериным находились здесь в строгом порядке, надежно укрепленные каменными и металлическими опорами. С трудом сглотнув голодную слюну, Гордас хрипло откашлялся и на мгновение зажмурил глаза, отгоняя наваждение.

«Сад костей - так вот ты каков на самом деле! Музей смерти под бесстрастным небом пустыни… Тебе нужен новый экземпляр, да? Не хватает моего остова? Не дождешься!»

С холодеющей кровью, на ватных ногах он проходил мимо скрюченных и расправленных силуэтов. Одни скелеты лежали на земле, раскинувшись в самых немыслимых позах, другие стояли, выпрямившись и горделиво «оглядывая» горизонт.

Чьи-то берцовые кости были перебиты, их острые обломки почти засыпал песок, запястья и щиколотки срослись с цепями, они-то и позвякивали от порывов ветра.

«Костяные колокольца…».

Особенно жутко выглядели сами черепа, прежде вместилища дум и желаний их владельцев. Оскалившиеся и непримиримые в ярости последней схватки, некоторые из них, казалось, все еще хранили в себе пыл минувшей борьбы и не желали сдаваться даже после гибели тела. А вот другие выглядели истинными мучениками, безвинно пострадавшими по прихоти более сильного и безжалостного соперника.

Один из скелетов был прикован к опоре, вырубленной из камня наподобие креста. Высохшие колени подогнуты к ребрам, будто человек долго страдал от невыносимой боли, пока еще был жив. Раскинутые в стороны руки походили на крылья, лишенные оперенья, шейные позвонки искривлены, а челюсть задрана вверх и приоткрыта в безмолвном вопле.

«К кому ж ты взывал, бедняга… и нашел ли в ответ утешение…»

Гордас втянул голову в плечи и присел в тени каменного столба, ветер опять усилился - неподалеку раздавалось побрякивания и скрип цепей, сами кости терлись друг о друга, издавая зловещее шуршание.

Казалось, сад оживал на глазах - его обитатели двигались, вращали истончившимися суставами, скрежетали и стонали, создавая одну общую заунывную симфонию, способную лишить разума живого гостя, случайно забредшего в их обитель.

Жесткими ладонями Гордас стиснул уши, спрятал голову в коленях, но уже вскоре заметил, что различает слова заунывной песни:

О, Маракх, дети твои, стебли для жатвы скорби, О, Маракх, вспомни живых, кто теперь мертвых вспомнит, О, Маракх, плачь матерей, их сыновья - где же, О, Маракх, ветром сухим пустыня уста смежит…

(с) М.Х. в авт. ред.

А, может, то была лишь игра разума или новая шутка богини?

Тонкой змейкой заползало в душу отчаяние, - он прошел лес, пролетел степь, пережил бурю, но как выбраться из этого склепа, Гордас не имел ни малейшего представления. Повалившись на бок, под рваный мотив костяного оркестра он забылся тяжелым сном.

Глава 4. Горячее дыхание пустыни

Его разбудил предрассветный холод. Тело сотрясалось от озноба, скрюченные пальцы едва могли согреться даже на голой груди. Но хуже всего было чувство жажды – оно-то и заставило Гордаса встать на колени и прижаться к влажной поверхности камня. Сначала лбом, потом пересохшими, растрескавшимися губами. Слишком мало…

Внезапно он вспомнил о гладкой металлической поверхности летмобиля, стоило навестить свою машину, если она еще на виду.

Уже равнодушно взирая на безмолвные экспонаты «костяного сада», Гордас добрался до места посадки и спустя недолгое время жадно слизывал капли конденсата с полированного купола, торчащего из остывшего за ночь песка. Мало… мало… Желудок сводило голодной судорогой, а вокруг торчали только груды костей, давно потерявших плоть.

Новый ритмичный звон колокольчиков заставил вздрогнуть и прислушаться. Ветра не было. Гордас тотчас обратил внимание на подозрительную тишину, установившуюся на площадке. Сиятельный лик Антарес еще прятался в густых белесых облаках. Звезда едва-едва освещала бесплодную почву пустыни, но в той части могильника, где были собраны человеческие останки, Гордас заметил какое-то движение.

Он быстро огляделся в поисках подходящего средства защиты или нападения, в зависимости от того, кто встретится на пути – возможная добыча, а, может, опасный враг. Вооружившись изогнутой реберной костью древнего хищника и обломком челюсти с торчащим из нее зубом длиной в ладонь, он бесшумно подкрадывался к месту своего ночлега.

Сейчас Гордас был готов к любой схватке, даже со стаей оживших мертвецов, желающих поскорее низвести его облик до собственного уродства. Но скелеты не покидали своих пьедесталов. Их навестил странный гость…

Высокий, худой словно жердь мужчина в бурнусе подвязывал плечевые кости нового экспоната музея под открытым небом. Закончив свою работу, он отошел на пару шагов назад, оценивая результат, а потом поправил локтевой сустав, придав костям нужное положение.

— Кто ты такой? – сипло вопросил Шалок незнакомца, крепче сжимая в руке импровизированное оружие.

Чужак даже не обернулся на голос, но незамедлительно выдал тихий ответ:

— Я - Садовник.

Не слишком удовлетворенный услышанным, Гордас набрал в грудь побольше сухого воздуха и на едином выдохе воскликнул:

— Мне нужно перейти пустыню и добраться до гор. Как это сделать? Есть у меня шанс?

Чужак равнодушно бросил через плечо:

— Можешь пойти со мной. Нам почти по пути.

Гордас даже опустил руку с ребром давно погибшего ящера, неужели и на Маракхе нежданно улыбнулась удача…

— Так значит, ты мне поможешь, я верно понял? Мы вместе пересечем пески, ты покажешь нужную дорогу.

— Покажу, - заверил незнакомец. - Но не просто так. Я возьму тебя в услужение. Маршрут займет до сорока дней – все это время ты будешь на правах моего раба. Будешь делать все, что я прикажу.

Гордас хрипло рассмеялся, запрокинув голову к заалевшему небосводу.

— Твоим рабом, говоришь… Весело! И чем же я должен расплачиваться? Ловить тебе ящериц в камнях, поить своей кровью - сколько во мне ее осталось. А, может, стать твоей лучшей подружкой? Откуда мне знать, чего именно ты захочешь от меня?

Чужак медленно повернулся к Гордасу. Тень от капюшона, низко надвинутого на глаза, мешала рассмотреть лицо, оставался виден только заостренный, гладко выбритый подбородок и краешек бледных губ.

— Мне нужен попутчик-собака.

— Что-о-о?

— Я сказал – собака, - терпеливо повторил Садовник, словно объясняя урок нерадивому ученику, - поверь, в этом нет ничего унизительного. Ты просто идешь рядом и не задаешь вопросов. Я обещаю поить тебя дважды в день. Если скажу лежать – будешь лежать и побежишь, если я велю. Также согласишься мыть мои ноги у каждого источника. Это все. Подумай… без меня тебе не пройти земли песочников, и вообще не выйти отсюда. Решай сейчас – да или нет.

Гордас шире растянул губы в улыбке, почти не чувствуя боль от лопнувшей кожи.

— Я голоден. Почему бы мне не убить тебя и не съесть твое сердце еще горячим, раз уж больше тут не водится живности. Что скажешь, Садовник?

Тот покачал головой, выражая сомнение:

— Убить меня ты не сможешь, зато пострадаешь сам. А если согласен на мое предложение, встань на колени и склони голову.

— Как ты сказал мне себя называть… Хозяин? Господин? Бог? Кто ты по сути - человек или чудовище, наподобие той болотной твари? Ответь прямо, ты порождение Марионы?

Садовник склонил голову к плечу и Гордасу послышался тонкий скрип трущихся друг о друга изношенных суставов.

— Все вокруг порождение Марионы, так не все ли тебе равно – человек я или уже нет.

— Зачем я тебе, скажи? Что за нелепое предложение?

— Мне ты не нужен. Но я нужен тебе. Ты служишь собакой, я служу твоим хозяином. Это не мой выбор, я тоже всего лишь раб сада и не могу изменить свой путь. Так ты готов пройти его вместе?

Гордас подошел ближе и, откинув в сторону кость-оружие, протянул правую руку тому, кто назвался Садовником.

— Я готов быть твоим спутником и разделить все тяготы путешествия, пусть даже как твой слуга, но не равняй меня с собакой, слышишь? Я не бессловесное животное, я – человек!

Чужак издал низкий горловой звук, который можно было трактовать как насмешку.

— Кто знает, может, в скором времени ты поймешь, что лучше бы тебе быть жуком, способным зарываться в песок от палящих лучей или змеей, которая прячется в трещинах между камнями. Человек… Много ли здесь поводов для гордости?! Может, скоро ты вовсе забудешь о том, кто ты есть… Идем, пока что человек, не желающий быть собакой!

Садовник гортанно вскрикнул и на его зов из-за каменного столбы выбежало странное существо, похожее на страуса, – вот только мощная голова его была снабжена челюстью, полной мелких, острых зубов, а рядом с перьями торчали костяные пластинки - шипы.

Птице-зверь в нетерпении перебирал двумя сильными лапами, пока хозяин взбирался ему на спину, а потом круто развернулся и подпрыгнул на месте, хлопая короткими крыльями, словно радуясь предстоящей пробежке. Но Садовник немедленно укротил буйный норов, перебирая поводья в тощих руках.

Вытянув вперед крепкую шею, птице-зверь чинно отправился в сторону горбатых холмов, а Гордас обреченно побрел следом. Череда последующих дней слилась для него в одно густое дрожащее марево над безбрежным песчаным морем.

* * *

Днем Гордасу казалось, что он жарится в раскаленной печи, а ночами снилось, будто он все же провалился в проклятое болото и сейчас душа бродит по миру, нигде не находя пристанище. Тогда отчего же страдает тело… Отчего истерты до кровавых пузырей ноги, воспалены глаза, измучен разум.

Питание было скудным – растертые в кашицу зерна из мешка Садовника и немного воды из его же бурдюка. Курсанту не раз попались на глаза змея или скорпиона, но догнать и схватить шустрых обитателей пустыни не получилось.

А вот птице-зверь питался гораздо лучше – ловко разгребал лапищами песок и вытаскивал за хвост то ящерицу, то сонного суриката. Еще каким-то чудом обходился без питья, отчего Гордас даже завидовал ему. Сам он теперь двигался рядом со своим молчаливым спутником или немного отставал.

Первый полноценный отдых состоялся у полуразрушенного арыка, рядом с которым обнаружились остатки крепостной стены и засыпанные песком улицы. Мертвый город. Брошенный город. Пустыня поглотила его, но оставила немного воды случайным гостям. Здесь Гордас все же исполнил пожелание своего провожатого и вымыл ему ноги водой, принесенной из мутного родника. Даже подстриг отросшие желтоватые ногти.

Садовник явно был очень стар и этот факт будто примирял с необходимостью оказывать ему уважение. К тому же Гордас осознавал, что в одиночку ему не одолеть дикую стихию. Как бы ни возносился в своих мечтах и стремлениях к прогрессу, человек бесконечно слаб перед природой.

— Человек есть червь, которому самое место ползать в грязи! - усмехался Садовник, нарочно поддразнивая курсанта, а тот больше не спорил, берег силы для нового перехода по барханам.

Сам Гордас уже с трудом верил в благополучное завершение своего маршрута, но даже отчаяние первых недель пути постепенно оставило его, приведя на смену тупое равнодушие и покорность. Вот только и эти чувства оказались не слишком прочными.

В седьмой раз вымыв сухие смуглые ноги Садовника и тщательно обтерев их куском полотна, Гордас с сомнением посмотрел на оставшуюся воду - ее предстояло слить у подножия соседней дюны как оскверненную. Кровь, казалось бы ставшая прахом в изнуренных венах курсанта, вдруг воспламенилась яростью. Обращаясь к своему загадочному спутнику, он прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Ты каждый день даешь мне по паре глотков, пока мы кочуем от колодца к колодцу. А добравшись до воды, сам плещешься в ней как утка, заставляя меня умываться ополосками. Почему бы тебе не вымыть мне ноги, а? Давай поменяемся!

Вспыхнув из-под бурнуса, очи Садовника показались изнуренному курсанту двумя красными угольками, вставленными в глазницы.

— Мой пес научился рычать? Славно. Я уже отвык от твоего голоса.

— Я не раз пытался с тобой заговорить и получал удары плети в ответ!

— И даже пробовал выхватить кнут из моих рук - предсказуемо неудачно.

Садовник затрясся от беззвучного смеха, полы его мятого плаща развевались по ветру, как крылья зловещей птицы, но Гордас слишком долго копил в себе обиду и злость.

— Какой прок в твоих издевательствах, скажи? Я готов страдать и ползти по раскаленным камням с высунутым языком, но ради чего, вот что не дает мне покоя? Что изменят мои страдания, кому они здесь нужны?

— Может, тебе.

— Это абсурдно! Чему могут научить пытки?

— Ну, пытки еще ждут тебя впереди, - уверенно заявил Садовник, - а впрочем, ты зря меня вопрошаешь. Я всего лишь смотритель костяного сада, а не создатель его. Почем мне знать, где тут вход, а где выход и почему все реки текут под гору, а не наоборот.

— Ты просто не хочешь мне говорить! Ты должен знать правду!

— Как же вы все озабочены этим смыслом, - устало вздохнул Садовник, глубже надвигая края капюшона на лицо, - а если его вовсе нет, что тогда? Конечно, поначалу ты будешь крепко разочарован, но попытайся привыкнуть к подобной мысли…

— Я не хочу привыкать к боли, это жестоко!

— Так тебя никто и не заставляет. Вот нож – убей себя и все сразу закончится. А вон на столбе веревка, ее конца как раз хватит, чтобы дважды обернуть вокруг твоей тощей шеи. Иди… чего же ты медлишь или тебе снова страшно? Что останавливает тебя сейчас? А, может быть, это и есть твой пресловутый смысл?

— Сколько нам еще идти, вот что я хочу знать.

— Не знаю на счет тебя. Я-то уже пришел. А вот теперь, поступай, как хочешь.

Гордас растерянно оглянулся вокруг, пораженный внезапной догадкой:

— Ты бросишь здесь меня одного?

— А разве нас когда-то было двое? Посмотри-ка внимательней.

— Куда посмотреть… что… что такое…

Гордас принялся тереть руками глаза, но зрение померкло – неподвижная фигура Садовника перед ним будто осунулась и уменьшилась, длинный некогда плащ превратился в истлевшие лохмотья. Гордас выпрямил дрожащие ноги и, рывком поднявшись с колен, присел на каменную плиту рядом со своим проводником. Осталось лишь сдернуть с него капюшон и увидеть наконец истинный облик недавнего собеседника – высохший труп, готовый рассыпаться при малейшем неловком прикосновении.

Не возможно было поверить, что эта дряхлая мумия еще недавно двигалась и даже говорила. Гордас глухо застонал и ничком свалился на землю, а потом принялся в бешенстве кататься по ней, загребая полные ладони песка. Обессилев, мужчина приподнялся на локте и еще раз вгляделся в размытые черты мертвеца.

Сколько же лет он сидит неподвижно на своем каменном ложе... И какая сила заставляет это иссохшее тело подниматься и пестовать свой костяной сад... Чья извращенная воля не дает покоя усопшему, и кем был он при жизни - магом или правителем? А, может, жрецом древнего народа, прежде населявшего эти земли... О том знают лишь желтые пески, но они умеют надежно хранить свои и чужие тайны.

Следующий взгляд его упал на веревку, свисающую с рукотворного столба, испещренного незнакомыми письменами. «Это просто и быстро… Но что за последней чертой… Если совсем ничего, тогда и в смерти тоже нет никакого смысла. Зачем же спешить, раз она сама ко мне не торопится».

Дрожащими руками Гордас набрал мутноватой воды в бурдючок, укрепил за поясом нож, поправил на голове повязку от жгучих лучей Антарес и отправился дальше. Толстая перламутровая змея дважды обвила плечи Садовника и, поднявшись выше, изящно протиснулась в пустую глазницу черепа.

Узкий язычок твари порхал между ядовитых зубов, а острые зрачки больших выразительных глаз еще больше сузились, провожая фигурку одинокого путника.

А Гордас все шел и шел, пока не упал и не выпил остатки воды, потом пытался ползти, скоро впал в забытье, но, очнувшись от ночной прохлады, двинулся дальше. Уже все равно в каком направлении... А когда, спустя еще один день, жажда стала особенно невыносима, Гордас скорчился на песке и приготовился уснуть навсегда. И даже не удивился, увидев, как перед его лицом льется поток живительной влаги. Какой реальный мираж!

Заставив себя разлепить припухшие веки, курсант заметил рядом человека. Тот с видимым наслаждением глотал напиток из бутылки с яркой наклейкой, после чего отставил посудину в сторону и обратился к лежавшему на земле Гордасу.

— Осталось совсем немного. Продержись до утра, должен пойти дождь, вон там, впереди, видишь, начинаются горы. Буду ждать тебя в амфитеатре среди скал.

— Оте-ец… о-те-ец... подожди...

— Мне пора. Помни, я слежу за тобой. Я всегда где-то рядом. Ты не один.

Напрасно стараясь подняться, Гордас словно в тумане видел, как человек в военной форме быстрым шагом направляется к летмобилю. Затрудненный вздох… приступ лающего кашля, как будто легкие под завязку забиты песком. Обман… Ему просто померещилось – никого здесь не было, это всего лишь игры умирающего сознания. Надежда высохла подобно плоти старого Садовника.

Но на песке лежала закрытая полупустая бутылка с бесцветной жидкостью, а от нее на ближайший холм вели следы тяжелых армейских ботинок.

Пока Гордас открывал свою находку и жадными, судорожными глотками пил воду, их уже замело.

Глава 5. В становище у подножья гор

…Мне снилось кладбище Богов. Кресты, пентакли, пентаграммы, сосцы волчицы, лязг оков, и соль разрушенного Храма, и воздух, пряный и морской. Я шел один. Навстречу мне струились призрачные лица: они хотели помолиться, прося о хлебе и вине, - тянулись призраки ко мне.

И шел слепой я по песку, потом вода меня держала, змея, свое глотая жало, прильнула ласково к виску и чешуей касалась скул. Четвертый день живу без сна, и ночь безжалостно подходит. Отец… не надо… не сегодня… звезды блестящая блесна уже у рта… и древний час…

Отец, почто оставил нас?

(с) М. Х.

Гордасу казалось, что он умер и ничего плохого с ним случиться уже не может. Правда, зачем-то при сознании еще оставалось тело – легкое, иссушенное пустыней, оно внезапно стало надоедать изрядно поношенной одеждой. Порой ему хотелось избавиться от своей плоти, стянуть ее с себя, как змеи сбрасывают старую кожу негодным чулком.

И вот тогда-то, возможно, начнется настоящая полноценная жизнь, лишенная всех тягот физического существования, прервется череда примитивных процессов вроде круговорота крови, разносящего по клеткам питательные частицы и кислород, остановится обмен веществ – разрушение отживших структур и рост новых.

Лежа на холодном песке лицом к безразличному куполу иссиня-черного неба, Гордас отчетливо слышал, как безропотно работает веками отлаженный механизм его сердца, но дух его в это время свободно парил меж льдом и пламенем космической Короны планеты. Что еще удерживает его на бесплодной, чужой земле?

Долг… память… амбиции… Какая мелочная суета для того, кто постиг хрустальную музыку звезд, кто греется у небесных костров и способен покинуть пределы земной тверди, чтобы раствориться во Вселенной, но не исчезнуть совсем, а стать посланником в другие, еще неизведанные миры.

Может, здесь осталось незавершенным какое-то важное дело? Гордас силился вспомнить свою прежнюю жизнь, и она казалось ему набором детских картинок. С юности под руководством отца шла изнурительная подготовка к чему-то торжественно-страшному и манящему. Посвящение на Маракхе. Проверка на пригодность службе в рядах армии Марионы. Смешная нелепость!

Люди на побережье суетятся как муравьи под бездонной, опрокинутой чашей неба и вся-то их жизнь состоит из крохотных однообразных радостей и печалей. Люди стареют и умирают, сменяя поколение за поколением, и над каждой судьбой висит неумолимая случайность – прихоть Марионы.

В таком случае, что есть самого ценного в пустом бессмысленном существовании, на что опереться, вокруг чего строить свою маленькую жизнь, будучи запертым внутри уникального биоскафандра, именуемого человеческим телом? Верность, дружба, любовь... Вечная загадка и вечный выбор.

Гордас слабо застонал, чтобы наконец согнать крупную ящерицу довольно мерзкого вида, усевшуюся прямо на живот. Поймать юркую тварь даже не стоило пытаться. Он так долго находился без движения, что на тепло его тела вышли еще несколько обитателей пустыни – таких же проворных и безобразных в своих шипастых кольчугах. Похоже, на сей раз их вызвало на поверхность предчувствие перемены погоды, а не поиск еды.

Гроза… Неужели это правда раскаты грома, а не слуховые галлюцинации? Отец не мог солгать. Через недолгое время томительного ожидания Гордас жадно пил воду, щедро льющуюся из разорванных в клочья серых небес, стягивал одежду, чтобы напитать влагой все тело, возродиться заново.

Жить… страстно хочется жить даже в одиночестве на краю света, чувствуя, как расправляются легкие от обилия свежего воздуха? осторожно двигаются припухшие суставы рук, смывая с груди засохшую песчаную корку.

Пока есть силы двигаться дальше – он будет бороться за каждый вздох так же, как эта пустыня, еще день назад казавшаяся заброшенным кладбищем. Природа изменялась на глазах – сморщенные колючие кусты наливались соками и расцветали, растрескавшаяся земля покрывалась сеточкой зеленой травы, среди которой вспыхнули тугие бутоны маков.

Чем дальше к северу он брел, тем больше преображался пейзаж, напоминая искусную оранжерею. Гордас не знал названий встреченных растений, - одни были похожи на лилии, другие кустарнички напоминали приморскую вербену. Еще вокруг куртинками росли низкорослые ирисы и тюльпаны.

А впереди на холме притаились малютки примулы, словно высаженные заботливой рукой садовника. Неожиданно вокруг заметались птицы и насекомые – окрестные луга зашуршали, затрещали и засвистели нестройным оркестром.

Все больше угнетал голод, и даже молодая сочная трава приносила мало насыщения, напротив, лишь дразнила аппетит. Гордас хищно оглядывался вокруг, неутомимо рыскал в зарослях остролистных толстянок и кактусов. Однажды ему повезло спугнуть парочку серых кроликов. Самого мелкого он даже сумел поймать, у земли накрыв своим телом в прыжке. Вечерняя трапеза показалась едва ли не лучшей за всю предыдущую жизнь.

Теплая кровь как бальзам текла в горло, сырое мясо даже не хотелось долго жевать… Ничего, что спустя полчаса от мучительных спазмов желудка съеденное оказалось вновь на бурой глинистой почве. Можно продержаться несколько дней, тем более, что песчаные барханы остались позади, и теперь перед Гордасом расстилались цветущие степи предгорий. Хорошо идти вперед, имея четкие ориентиры.

В середине пятого дня оголодавший юноша заметил в зарослях высокой травы несколько грибов, подобные уже встречались прежде и, вроде бы, не таили яда. Опустившись на колени, Гордас тщательно обыскал дерновину и собрал весь нехитрый урожай шампиньонов. Настоящее лакомство… почти так же вкусно и питательно, как вчерашние личинки, белесыми бугорками облепившие ствол рыхлого увядающего кактуса.

И вдруг Гордас заметил корзину. Настоящую корзину из потемневшей от времени гибкой лозы. В ней были птичьи яйца - всего пять мелких крапчатых яиц. Гордас затаился в траве с пушистыми кисточками соцветий, какое-то время выжидал и осматривался, потом протянул руку и, вынув из пуховой подстилки первое яйцо, тут же разбил его себе в запрокинутый рот.

Его остановил холод клинка, прижатого к шейной артерии и грудной женский голос, с забавным акцентом говоривший на знакомом языке:

— Это не твое. Положи обратно.

Гордас скосил глаза в сторону возможной опасности и раздосадовано подумал, что сейчас может причинить боль незнакомке, стоящей за его спиной. Пара уверенных, быстрых движений, отточенных годами тренировок, и, нависая над распростертой на земле девушкой, он уже сжимал тонкое запястье, тщетно пытавшееся удержать оружие.

— Не бойся, я тебе зла не причиню.

В ответ кареглазая хозяйка корзины лишь улыбнулось.

— Я знаю. Тебе не успеть.

Гордас тут же почувствовал как, распарывая ткань куртки, в бок ему упирается второй кинжал.

— Да ты умеешь за себя постоять! Думаю, пора заключать перемирие.

— Пора.

Она была очень милая. Длинные каштановые волосы заплетены в косы и украшены алыми лентами. Губы тоже показались Гордасу ярко-красными, словно ягоды остролиста среди сочной зелени листвы. Глаза удлиненные и немного раскосые, густо подведенные черным по нижнему веку. Маленький вздернутый нос. Милая…

Все получилось естественно и легко - он наклонился и поцеловал девушку, лежащую под ним, и она ответила так, словно ждала этого мгновения долгие годы и нарочно выбежала навстречу, заслышав его шаги. Уже потом, долгое время спустя, Гордас вспоминал свой поцелуй на лугу не более как горячий порыв человека, долго пробывшего в одиночестве.

Это было естественное стремление к существу противоположного пола, раскрывшему объятия навстречу, всего лишь веление слепой плоти, изголодавшейся по ласке. Гордас потом не раз убеждал себя в том, что разум и чувства его в тот момент находились в некой отрешенности от происходящего. Девушка сама с готовностью целовала его в ответ, но все же не позволила избавить себя от шароваров, скрытых под просторным платьем-рубахой.

— Меня зовут Ахиль. А как твое имя?

Гордас назвался и, помогая ему подняться, она внимательно рассматривала путника, осуждающе прищелкивая языком.

— Да ты совсем слаб, едва на ногах стоишь! Не пойму, как тебе удалось меня уронить.

— Разве ты такая сильная?

— Когда окрепнешь, мы будем бороться, и я тебе докажу.

Улыбаясь, Гордас покачал головой, заметив нетерпеливые нотки в голосе Ахили.

— Я не стану соревноваться с женщиной.

— Отчего же? Боишься проиграть? Но в этом нет большого стыда.

— Считаю, что нам ни к чему играть в подобные игры. Хочешь, считай себя более умелой и ловкой, но в силе ты мне уступишь, даже сейчас. Правда, у тебя есть нож и ты, похоже, искусна в обращении с ним.

Ахиль зарделась от неожиданной похвалы и вдруг напомнила Гордасу юную, едва распустившуюся розу в родном саду. А вместе с ней и другую женщину, с глазами голубыми и прозрачными, как небо в полуденный жар. Сердце рванулось из клетки ребер и отозвалось ноющей болью где-то в самом центре его существа.

Он обхватил себя руками за плечи и согнулся, чтобы хоть немного унять тоску, переместившуюся уже куда-то выше его телесного восприятия. Но утешение было рядом.

— Тебе плохо? Ты хочешь пить и, верно, голоден. Пойдем… пойдем, я тебя провожу. Ты отдохнешь в нашем доме, - я помогу дойти. Вот так. Держись крепче, я же сказала, что очень сильная. Придется поверить.

Опираясь на плечо спутницы, Гордас медленно переставлял ноги по еле приметной тропке среди колышущихся белых султанов высокой травы. И как раньше он не приметил это корявое деревцо и каменистую насыпь, слишком увлекся грибами, потом польстился на чужое добро… И попал в плен. Самый прекрасный плен на свете. Тенета человеческой дружбы.

— Ахиль, скажи, а другие люди, похожие на меня, проходили в ваших краях?

— В эту весну я слышала о троих, может, твои братья отдыхают в соседнем кочевье.

Гордас смеялся вслух, как будто подошел конец всем его передрягам. Он снова среди людей, ему дадут пищу и кров, о большем сейчас он и думать не смел. Половина пути пройдена… пройдена. Гордас чувствовал, как с каждым шагом ликует душа.

Он смог выжить, справился с отчаянием, одолел лес, болота и песок, осталось теперь пройти ледники и само посвящение, всего-то немного боли от рук отца. Но это будет желанная боль, ведь за ней последует избавление от прежних страданий – все испытания кончатся, и Гордаса наконец-то признают достойным солдатом своей родины. Отец сможет им гордиться. Вот ради чего стоило дойти до финала.

* * *

Последующие дни и недели Гордас существовал словно в ином измерении, настолько уклад жизни в становище песочников отличался от его прежнего быта на побережье. Уже не нужно было себя готовить к ответственной миссии, никаких тренировок и замеров параметров, никаких грандиозных целей и задач. Гордасу казалось, что все свои юные годы он шел именно сюда, к этим спокойным приветливым людям с детской непосредственностью принявшим чужака в свой размеренный быт.

Он поселился в шатре родичей Ахиль. Никто из членов ее семьи не удивился оборванному бородатому мужчине, которого нашла в степи юная охотница. Его появления будто бы ждали, а потому встретили как гостя, правда, без особых церемоний и привилегий.

Быстро восстановившись после тяжелого маршрута, Гордас стремился принести пользу своим новым друзьям – вместе с отцом и братьями Ахиль он мастерил ловушки на птиц, чинил немудрящее оружие, участвовал в соколиной охоте, добывал воду из колодца, помогал стричь баранов и валять шерсть для изготовления обуви.

Да, песочный народ невероятно отставал в развитии от марионцев, но был заметно ближе к природе, не обременяя свои общины социальными и религиозными распрями. У подножия гор все семьи имели примерно равный достаток, зависимый лишь от степени трудолюбия людей и количества их в ячейке. Вожака выбирали большим Сходом и затем беспрекословно подчинялись его решениям.

Кроме Гордаса в этом поселении обосновались еще двое курсантов из группы испытуемых, и постепенно молодые мужчины сблизились между собой, тихими светлыми вечерами у костра обсуждая планы на будущее. Все знали - пройдет еще десяток дней, и в пологую долину среди скал, в центр природного амфитеатра, спустится военный корабль.

Представитель командования военных сил Марионы соберет курсантов и выслушает решение каждого. И вот этого-то дня пылкая Ахиль боялась гораздо больше, чем стаи свирепых красных волков, нападавших порой на верблюжьи и овечьи стада общины.

Ахиль не хотела, чтобы красивый, молодой гость покидал ее шатер. Ахиль полюбила его всем сердцем, и он иногда был готов принять ее нежность, но вдруг задумывался и виновато опускал глаза. Гордас хороший работник и будет ей славным мужем.

Она научит его петь песни степного народа и радоваться ее смуглому гибкому телу опрокинутому на белых шкурах в полумраке жилища. Жаль, что она не допустила его до себя при первой же встрече, тогда он был пьян от ее глаз и губ, и душа его пойманной птичкой билась бы в ее маленьких жестких ладонях.

А теперь желанный мужчина вспомнил, что где-то за лесами и горами его ждет другая подруга, но она уже принадлежит его отцу. Какой же он глупый, этот Гордас. Красивый, смелый и глупый… Зачем бежать к чужому очагу и хлебать из чужой миски, если под твоим носом дымится горячая похлебка, сваренная для тебя одного.

— Останься со мной, мой барс, - ласково убеждала Ахиль, - ни одна женщина не будет любить тебя крепче. Я слышала про ваши законы, они мне не нравятся, они делают из мужчин орлов с перебитыми крыльями. Я буду называть тебя господином, буду служить тебе как раба, хочешь - топчи ногами, хочешь посади на цепь, как последнюю собачонку…

Гордас целовал макушку разволновавшейся подруги, обнимал ее, желая успокоить, и даже усаживал на колени, словно несмышленое дитя для долгого разговора.

— Что ты говоришь, опомнись, роза песков! Да стоит мне поднять на тебя руку, я лишусь пальцев на ней, а если кто-то решит добиться от тебя покорности плетью, минуты не пройдет, как твой верблюд уволочет его привязанным за собой - подыхать в степи.

Польщенная Ахиль звонко смеялась, жарко обвивая руками плечи Гордаса.

— Тебе я готова повиноваться, мой барс, – только тебе!

— Я не могу остаться... ты знаешь.

— Но почему? Это не запрещают ваши обычаи, в каждом кочевье есть люди с далекого побережья. Некоторые доживают здесь последние дни в мире и благоденствии, окруженные любящими родными. Некоторые имеют сразу двух жен, я соглашусь и на это, меня же ты сделаешь старшей. Подумай, Гор…

— Невозможно.

Ахиль метнулась на середину шатра и скинула верхнюю рубашку, оставшись в нагрудной повязке и красных штанишках. Вокруг пояса стройной красавицы звенели серебряные бляшки вперемешку с подвесками в виде ромбов. Изгибаясь, словно змея, она прошла вокруг очага и бросила на прогоревшие угли щепотку истолченной в порошок травы. Терпкий сизоватый дымок защекотал ноздри, заставляя кровавым рекам ускорить свой бег в недрах живой плоти.

— Смотри лучше, мужчина! - надменно и в то же время чуточку игриво провозгласила Ахиль. - Разве я не достаточно хороша для тебя? Какой ты нашел изъян в моем теле? Или бедра мои не достаточно округлы для того, чтобы укачать тебя, как в ладье? Разве груди мои не ложатся сами в твои руки, как созревшие ароматные дыни?

Чего тебе еще искать среди высоких гор и седых ледников, где ждет лишь горе и одиночество. Вспомни, как ты шел ко мне по растрескавшейся от жары сухой глине, а моя корзина всегда будет полна едой и питьем для тебя. Дай мне одну эту ночь и рожу тебе сына, который повторит тебя во всем.

— Я обещал вернуться. Соня меня ждет.

Ахиль прильнула к коленям Гордаса, а потом скользнула ниже и осыпала поцелуями его босые ноги.

— Останься со мной, желанный мой, единственный для меня мужчина. Я каждый день буду мыть твои ступни козьим молоком и вытирать шелком своих волос. Ласки мои вернут радость этим синим очам, губы твои станут красны от любви. А любить я буду тебя так, что ты забудешь, где земля и где небо…

Та, другая, никогда не оценит тебя так, как я, другая начнет торговаться, я уже вижу ее – она слабая и трусливая женщина, очень чужая тебе, ты еще не познал ее суть. Поверь мне, я умею видеть глазами сокола - видеть выше скал и глубже моря, о котором ты столько мне говорил.

Она сбросила одежду и предстала перед Гордасом во всей обольстительной красоте и свежести своего молодого нетронутого тела. Он напрасно тер глаза, пытался встать и освободиться от наваждения. Но как убежать от себя и своих желаний – а сам он сейчас желал обнять это нежное, покорное и одновременно страстное существо, ставшее ему другом в самый тяжелый час.

Гордас протянул руки.

Песни Ахиль

Стихотворение Татьяны Лантвоевой (подарок читателя)

Тоска Гордаса

Ты скажи мне вещий ворон, Ты поведай чёрный ворон: Видел ту, что пламень прячет В темных недрах жгучих глаз? Ты помог ей минуть реку? Перевёл ли через воду - Длиннокосую Бесстрашную Отчаянную спас? Что она тебе сказала? Я не верю, что забыла, Но терзаюсь, не простила, Вдруг обиду затаила...

И ответом мудрой птицы Было карканье и клекот. Или то был женский шёпот: - Барс, тебя я отпустила. Знай, что красным маком в поле Запылает, не исчезнет, Не сотрётся в пыль Краткий миг любви сладчайшей Твоей маленькой Ахиль.

Песня Ахиль

Я тогда сердцем чуяла - Страстью ты был пьян. Запах губ моих для тебя Сладок, свеж и прян. Хочешь знать песен кочевых слова? Хочешь, чтоб от ласк моих кругом голова? Хочешь, тело моё навзничь опрокинь, Кожу смуглую соком своим забели. Не для этого ль ноги тебя сюда привели? Стану тень твоя - только лишь вели. Неустанна я в битвах любви. Будь со мной, останься, Бок о бок живи.

* * *

Прошла вокруг очага, Изгибаясь, словно змея. - Посмотри же, мужчина! Разве я нехороша для тебя? Серебром подвески мои блестят, Звоном слух твой усладить хотят. Брошу в угли я Щепоть той травы, Что зажжет огонь В чреслах для любви. Плавен бёдер ритм Будет как в ладье Не страшись Омыться в моей живой воде.

Вторая песня Ахиль

Буду всегда рядом, Тенью твоей стану, Только б в твоём сердце Места мне осталось. Жили б с тобой вместе, Родила бы сына. Не скользи взглядом мимо, Не растай сном мнимым. Протяни руки, милый, Подари любви крылья. Что же ты взор туманишь, Всё её вспоминаешь. Чужую, далёкую любишь... Барс мой, ты же меня погубишь...

Глава 6. Венец второй. Холод

В горах

Он долго высматривал в сборище военных стройную фигуру отца, но Шалок старший незаметно подошел сзади и положил руку на плечо. Гордас невольно отпрянул, а потом, узнав родное лицо, едва мог скрыть чувства, переполнившие душу.

— Отец!

Зеленые глаза Лоута раскрылись шире, губы дрогнули в легкой улыбке.

— Мы встретились в амфитеатре, как я обещал. Рад видеть тебя здоровым и крепким.

— Как она?

— Ты спрашиваешь о Соне? У нас все хорошо.

Гордасу вдруг нестерпимо захотелось поменяться местами с этим седеющим мужчиной в черной форме штурмовика. Пусть он останется здесь, а Гордас вместо него сядет в летмобиль и покинет каменную площадку, чтобы стремительно лететь назад, к беспокойному теплому морю, на побережье которого живет девушка с самыми голубыми глазами во Вселенной.

Этим мечтам пока сбыться не суждено, а воображение уже рисовало один сюжет за сюжетом: Соня тоскует, Соня вынуждена отвечать на притязания человека, которого хотела бы считать лишь другом… Порыв внезапного гнева заслонил родственные чувства:

— Не смей ее обижать, слышишь! Иначе я вернусь и убью тебя.

Лоут изобразил на лице подобие удивления:

— А ты намерен вернуться? Мне сказали, ты нашел здесь новую семью.

Он отступил на шаг и как будто подобрался для отражения возможного броска, в то же время пристально рассматривал Гордаса с головы до ног, невольно любуясь:

— Почему бы тебе и впрямь не остаться здесь? Мы поймем твой выбор. Мирная жизнь охотника и скотовода заслуживает уважения. Никто не предъявит претензий.

Сдержанный тон отца только будил в Гордасе желание спорить:

— Говори что угодно – я сам знаю, как мне поступить. Предгорье лишь передышка, но я достаточно отдохнул и хочу двигаться дальше.

— Соня знает про твою подругу и больше не ждет тебя.

— Нарочно хочешь ранить больнее? Подожди, еще не пришло время. И Соня здесь уже не причем. Я пойду вперед ради тебя, отец, чтобы однажды сравняться с тобой. И даже если тебе все равно, я докажу, что способен выдержать три кольца Короны: жар, холод и боль. Говорят, Маракх меняет людей, а я постараюсь хоть в чем-то остаться прежним. Мне нужно знать, на что я способен. Марионе нужны лучшие? Так, я стану лучшим или погибну во льдах. До встречи в каменном мешке… отец!

Гордас отвернулся и быстрым чеканным шагом покинул площадку, где приземлился военный корабль. Он уже не слышал слов, произнесенным напоследок враз постаревшим солдатом:

— Конечно, мне не все равно, мой мальчик. И я одобряю твой выбор.

По узкой каменистой тропе Гордас чуть ли не бегом спускался обратно в долину. Лицо горело, сердце бешено колотилось… Он долго ждал этой встречи, так искренне хотел пожать руку отцу и принять его поздравления в связи с прохождением половины испытаний.

Впрочем, Лоут всегда был скуп на похвалу. И теперь Гордас искал в себе остатки гнева и обиды на него. Но их не было. Ничего не было. Какое-то странное отчуждение от человека в черной форме с красными нашивками.

Но еще ныло в груди при мысли о Соне. Что она может знать об Ахиль? Самое скверное, что нельзя повидать мию даже на пару мгновений, объяснить и услышать ее ответ. Она принадлежит Лоуту. Но ведь как-то раз предложила Гордасу сбежать от него. Звездолет, спрятанный на Змеином острове… Кольцо защиты Марионы… Ни единого шанса!

Гордас стоял на краю обрыва, и мелкие камешки скатывались вниз под его ногой. Неужели выхода нет? Тогда нужно подойти максимально близко к проблеме и смело посмотреть в глаза тому, что стоит у тебя на дороге, заглянуть в самую бездну. А потом принять твердое решение и уже не сворачивать с пути.

Вечером в шатре кочевников Гордас сложил свои вещи в мешок из шкуры ягненка и простился с хозяевами, давшими приют на месяц цветущих маков. Ахиль молча наблюдала за сборами, а потом и сама принялась готовиться к переходу через горы. Гордас откинул косу, скрывавшую лицо девушки и спросил прямо:

— Что ты задумала?

Ахиль отвела взгляд и продолжила утягивать дорожную суму:

— Тебе потребуется проводник. Я немного знаю местные тропы и пойду с тобой.

— Прости, но между нами не было никаких уговоров.

Она остро глянула на него и упрямо поджала губы.

— Я просто пойду за тобой. Прогнать меня ты не сможешь!

Последнюю ночь в становище Гордас почти не спал. За шкурой, отделявшей его половину, долго переговаривались степняки, похоже, Ахиль отстаивала свое желание уйти с чужаком. Гордас напрасно надеялся, что родные ее удержат.

Она шла за ним след в след, отставая всего-то на десяток шагов, и скоро он уже перестал оглядываться. Пускай проводит до каменной гряды, там состоится их последний разговор. Гордас ничего ей не обещал, но что-то похожее на раскаяние угнетало совестливую душу.

Та ночь… единственная ночь между ними была отчаянно-безрассудной. Ахиль отдавала себя без остатка, а ведь ей было больно - он заметил и то, как сжимались ее тонкие пальцы, и след, оставшийся на утро от прикушенной губы. Гордас был ее первым мужчиной и должен покинуть навсегда. Это жестоко, но ведь Ахиль знала, что он уйдет, неужели рассчитывала привязать близостью.

Порыв холодного ветра бросил в лицо пригоршню каменной трухи. «Ахиль…» шуршал под ногами гравий. «Ахиль…» - выкрикнул сокол, слетевший с утеса вниз, в ущелье, наверно, заметил добычу. Гордас ускорил шаг, но переметная сума давила плечи, и в мысли закрадывались сомнения. А нужно ли ему уходить? Не лучше ли еще раз все хорошенько обдумать?

Над горным кряжем сгустились тучи, стоит поискать убежище на случай дождя. Но Гордас торопливо пробирался по узкой тропинке, что петляла вокруг скалы, пытался отрезать себе путь назад, хотя ноздри его словно бы ощущали запах горячего мяса и свежей лепешки, а уши слышали, как стучит о дно чаши тугая струя верблюжьего молока.

Стоит закрыть глаза и перед внутренним взором появится смуглая крепкая грудь с вытянутым темным соском, который так и хотелось поймать губами… "Степная охотница! Зачем ты околдовала мой разум… Я не могу быть твоим".

В очередной раз заметив среди камней черную головку с кожаным ремешком, он не стал подзывать ее к себе, даже когда решил остановиться для того, чтобы осмотреть долину и немного поесть. Погода испортилась, на куртке расплылись первые капли небесных ручьев. А ведь еще не так давно Гордас брел по пустыне и молил о глотке воде – тело пекло зноем, язык распух… И вот сейчас пора прятаться от дождя в пещеру.

Он мгновение колебался, стоит ли окликнуть свою упрямую спутницу, но только тряхнул головой и забрался в широкую горловину грота. В глубине пещеры ботинки наткнулись на разбросанные в беспорядке кости крупных животных, Гордас торопливо зажег факел и оглядел нечаянное пристанище. Похоже, пещеру облюбовал в качестве логова хищный зверь. Придет ли он на ночлег или продолжит охоту ночью...

Собрав в кучу несколько найденных у входа хворостин, Гордас устроил подобие костра, но его хватит ненадолго. Между тем ливень усилился и вскоре на стене показалась тонкая тень, напомнившая очертания женской фигурки.

— Я только пережду ночь, а потом можешь опять делать вид, что идешь один. Надоедать тебе я не стану.

Гордась нахмурился, стараясь не показать отголосков радости и успокоения - Ахиль не придется мокнуть и замерзать.

— Я тебя не гоню, но завтра ты вернешься в стойбище.

— Ни за что!

Она победно усмехнулась, стягивая с себя меховую безрукавку, а за ней и нижнюю рубашку.

Гордас заметил, что при себе у ней были еще посох-копье и переметная сума. Сердце его тоскливо сжималось от мысли, что она почти весь день упорно брела за ним, не желая отпускать одного. А еще вид обнаженного женского тела будоражил и пьянил, заставляя шагнуть навстречу наваждению.

— Ты вымокла и замерзла, иди ближе к огню.

Она опустилась на колени у догорающего костра и откинула назад длинные косы.

— Мне тепло от твоих взглядов. Но лучше высушить и твою одежду, пока я сама буду согревать тебя.

— Ахиль, мы больше не должны этого делать. Я не могу стать тебе мужем, не могу забрать с собой. Ты это знала, я всегда был честен с тобой.

— Так останемся здесь, пока еще так близко от кочевья! Моя любовь исцелит твою душу, ты забудешь прошлые печали и утопишь воспоминания в новых счастливых днях. Я подарю тебе сына…

— Я должен идти. Ты была для меня светом все это время, но я ничем не могу тебя отблагодарить. Прости… Может быть, я безумец и совершаю большую ошибку. Может, после я стану жалеть о тебе, если сумею выжить во льдах и все же достигну моря. Но своего решения сейчас я не изменю.

Гордас перехватил маленькие холодные руки, пытавшиеся опуститься на его плечи, и крепко сжал их, глядя в страдающие глаза кочевницы. Не в этот ли момент он услышал шорох откатывающихся камней у входа в пещеру… На поблекшие угли бережно легла последняя ветка. Осталось подняться и встретить опасность лицом к лицу.

Ахиль гибко метнулась в сторону за своей одеждой, притаилась у стены, слилась с нею, пока Гордас медленно шел навстречу нежданному гостю или наоборот – хозяину убежища, так легкомысленно занятого людьми во время дождя. Вскоре проем в пещеру заслонила массивная фигура большого животного, и Гордас поудобнее взялся за рукоять охотничьего ножа. Похоже, это будет славная схватка… последняя битва… только бы Ахиль успела выбраться наружу и убежать.

Медведь шумно фыркал, принюхиваясь к незнакомым запахам, а потом поднялся на задние лапы и с глухим, утробным ворчанием двинулся на человека, который едва доходил ростом до груди горного исполина. Гордас успел встретить удар огромной лапы собственным клинком, и был тотчас отброшен в дальний угол пещеры.

В ушах звенел пронзительный женский крик. Располосованный медвежьими когтями бок наливался кровью, но зверь почему-то не торопился прикончить ослабевшего противника, а вместо этого с раздраженным рокотом развернулся в сторону выхода. «Ахиль…».

Зажав рану ладонью, Гордас вскочил на ноги и, нащупав под ногами нож, кинулся на спину медведя. Человек дважды успел вонзить оружие в холку и снова рухнул навзничь, сброшенный разъяренным животным, от злобного рыка которого, казалось, сотрясаются стены грота.

Придя в себя, первое, на что обратил внимание Гордас, была мертвая тишина, царившая вокруг, чуть позже ее нарушил слабый стон. Раздирая кожу на взмокших ладонях, ломая ногти, Гордас пытался сдвинуть огромную тушу медведя с тела Ахиль. Она еще дышала, но из горла ручьем текла алая струя крови - жизнь стремительно покидала кочевницу.

Колени Гордаса промокли также и от медвежьей крови - зверь напоролся на копье Ахиль, стараясь подмять под себя невзрачного соперника. Острие вонзилось прямо в мохнатый живот, и оправиться от страшной раны хозяин пещеры уже не сумел.

Ахиль умерла, не произнеся ни слова укора или прощания. Все сказали ее глаза – широко распахнутые, полные непролитых слез. Держа кочевницу на окровавленных руках, Гордас пытался собраться с мыслями, но своды грота качались над ним, очертания бурой мохнатой туши расплывались, словно медведь тоже пытался приподняться и выбраться наружу, вынуть из мяса обломок копья и вернуться, чтобы исцелить также и свою безвинную жертву.

«Ахиль… Ахиль… очнись… ты поила меня молоком, делила пополам свою лепешку и отдала себя всю, а что я предложил взамен? Только горе и смерть. Зачем я пришел в твою жизнь, Ахиль… Зачем ты отдала свою жизнь ради меня… ».

Он потерял счет времени, всю ночь просидел, мерно раскачиваясь над телом подруги, он даже что-то напевал, припомнив старые песни из другого мира. А потом на смену пустому отчаянию пришла озлобленная жажда деятельности. С первыми лучами Антарес Гордас похоронил бездыханную спутницу недалеко от пещеры, вырезал кусок медвежатины в дорогу и отправился дальше, вверх по тропе, в сторону розовеющего на восходе ледника.

Запретив себе сожаление и страх, Гордас представлял себя таким же зверем, как оставленный в пещере хищник, недаром пара его когтей теперь были привязаны к запястью поверх рукава рядом с новым идентификационным браслетом.

Гордас внушал себе, что дух убитого чудовища пожелал поселиться в его собственном теле вместе с отметинами от лапы, и чутко прислушиваясь к молчанию снегов на очередной вершине, курсант представлял, как бы повел себя медведь в поисках добычи или нового укрытия.

Первые дни он двигался медленно, с частыми остановками – слишком мучила рана и кружилась голова, но постепенно крепкий молодой организм справился со своей болью и залечил повреждения. Теплая куртка с меховым капюшоном защищала от промозглого ветра и ночного холода, и сам Гордас не обращал внимания на суровые будни, как дикий зверь привычный к жизни среди дикой природы.

После гибели Ахиль все чувства словно заледенели в нем, и вперед вело одно только упрямое желание миновать препятствия и вернуться домой. Зачем? Гордас уже не знал точно, но понимал, что если замерзнет в каменном ущелье, смерть верной охотницы будет напрасной жертвой, а этого он допустить не мог.

Однажды в сумраке на спину ему со скалы бросилась крупная кошка. Гордас почувствовал ее приближение обострившимся полузвериным чутьем и сам зарычал, прежде чем вцепиться зубами в пушистую шею – снять с пояса нож просто не хватило времени.

Куртка его оказалась раскроена в лоскуты острыми, как бритва когтями, но Гордас все-таки задушил горную тварь, а потом, вскрыв ей глотку, жадно пил теплую кровь, наполняясь новыми силами, убеждая себя, что обретает еще одного незримого помощника в пути. На сей раз это был дух снежного кота… уживется ли он с медведем...

Дни сменялись темными беззвездными ночами. Огни далекой небесной Короны порой напоминали о прошлом лете, о тенистом саде возле родного дома, но вряд ли согревали уставшее тело. Там, далеко на побережье, своею неторопливой размеренной жизнью шевелился город, как стайка выброшенных из воды мерцающих рыбок.

Душу охватывала невыносимая тоска, и тогда Гордас беззвучно выл от своего одиночества, слушая, как приваливается к ноге бархатный кошачий бок и как сопит медведь, сползая с покатого склона. Гордас сходил с ума, но продолжал идти к сверкающей в полуденных лучах шапке ледника.

Там ждал отец и последние сто дней испытаний на Маракхе.

Глава 7. Сто дней одиночества

Через пару недель путешествия в горах, направляемый навигатором браслета, Гордас взобрался на вершину, обозначенную в маршруте как точку Отсчета. Посредине ровной заснеженной площадки лежал мешок с провизией, пакеты для костра, утепленная военная форма и даже оружие – лучевой парализатор устаревшей модели.

Похоже, все эти вещи выкинули из летмобиля совсем недавно – упаковка не была покрыта изморозью, отчего Гордас рассудил, что за ним постоянно велось пристальное наблюдение. Получается, куратор проекта мог предотвратить нападение медведя на беззащитную жительницу степи, но предпочел не вмешиваться.

Да и сама встреча с хищником могла быть не только звеном в череде нелепых случайностей, приведших к человеческим жертвам, а заранее спланированным актом слепой жестокости. И если в этом замешан отец… О, знать бы наверняка!

Больше всего Гордаса угнетала мысль, что рядом с ним погибла смелая молодая женщина, способная стать матерью его ребенка. Женщина - сокровище, дарительница радости и любви. Какая бессмысленная, напрасная жертва. В тысячу раз лучше было бы ему самому издохнуть в пещере от медвежьих клыков!

И вот сейчас он сам должен принять помощь от тех, кто позволил случиться чудовищной несправедливости. Вот только до гордости ли, когда едва держишься на ногах от голода, а изодранная куртка почти не греет изможденное тело.

Впервые за много дней он развел огонь и подкрепился горячей пищей. Также следовало познакомиться со следующей частью пути, не случайно в кармане новой одежды оказался файл с электронной картой.

«Спуститься с горы в долину, миновать реку, зону бесплодных земель и подняться на новый горный хребет, там в каменном мешке приступить к последнему этапу испытаний… Да они издеваются! Я поднимался сюда с таким трудом, я потерял Ахиль, и все только для того, чтобы получить эти идиотские инструкции!

Я так долго и трудно сюда шел, я готов был встретить любое задание, любое конкретное дело, а мне тычут в нос новый маршрут… Подняться - спуститься… На гору - с горы… Вверх-вниз… Сколько же можно нас мучить?! Этот путь бесконечен и никуда не ведет».

Гордас выпрямился и угрожающе вскинул руки к небу. Рискуя сорвать и без того осипший голос, закричал, призывая в свидетели безмолвные камни и лакированную, поблескивающую на свету вершину ледника, шапкой свисающую над собой.

— Я что вам – игрушка? Марионетка для забавы скучающих умов? Эй, вы там! Спускайтесь сюда, посмеемся вместе! Я все равно не смогу идти, я слишком устал… Я останусь здесь и просто усну на снегу. Мне плевать, что вы думаете, мне на вас всех плевать! Эй, вы меня слышите... Я вас ненавижу!

Но сменив лохмотья на теплый, удобный комплект и хорошо выспавшись после сытной еды, Гордас упорно продолжил свой путь. Бесполезно спорить с теми, кто не желает даже открыто смотреть в глаза собеседнику, встретиться с ним лицом к лицу на горной вершине.

Нужно просто максимально хорошо выполнить свое дело, а дело у Гордаса было всего-то одно – добраться живым до конца пути. Там ждет отец, там ждет последнее испытание перед новой, настоящей жизнью и полноценной жизнью, в которую Гордасу почему-то верилось слабо.

* * *

Спустя два месяца после того, как он покорил дух дикой кошки, у курсанта прибавилось и живых спутников. Это случилось уже в долине с промерзшей почвой, обильно покрытой мхами, лишайниками и низенькими корявыми деревцами. Стая волков давно шла по следам человека, но не решалась нападать днем, а ночью боялась костра.

Однажды голод все же поборол осторожность, однако Гордас держался начеку и смог обездвижить самых бесстрашных и крупных зверей выстрелами из пистолета.

Когда остальные волки разбежались, осталось только добить одного из парализованных животных для своего ужина, а остальных либо оставить восстанавливаться, либо тоже лишить жизни. Гордас рассудил, что при последнем варианте стая может насытиться павшими собратьями и прекратит преследование..

Двух волков он зарезал быстро, а вот третий, завидев занесенный нож, оскалился и дернул ухом, разорванным в какой-то давнишней схватке. Это был уже не молодой и довольно крупный зверь, возможно, один из вожаков стаи. Гордас провел ладонью по густой, местами свалявшейся шерсти на боку и ощутил слабое трепетание худых изогнутых ребер. Этого волка курсант убивать не стал.

И даже отогнал ворона, который попытался выклевать глаза хищника, пока Гордас возился со своим будущим ужином. Правда, немного позже он все же кинул настырной птице парящие на холодном воздухе потроха. И не удивительно, что к вечеру следующего дня далеко от арены, где развернулась кровавая драма, тот же ворон опустился на землю рядом с новым костром, а утром в десяти метрах от остывших углей Гордас заметил свежие волчьи следы.

«Он мог напасть на меня спящего, но пощадил…».

Волки больше не шли за ним, зато черный ворон каждый вечер неизменно возвращался к месту человеческой ночевки, чтобы получить свою порцию нехитрого угощения. Кажется, крылатый спутник и привел Гордаса к броду, перелетев на другой берег узкой, но бурной речушки. Теперь ворон приглашающе прыгал на вросшем в землю валуне, косил блестящим насмешливым глазом в сторону воды. Гордас сбросил с плеча сумку и склонился к застежкам на обуви.

— Думаешь, я смогу так же? Это ты зря, приятель. И по воде я ходить не обучен, значит, придется перебираться вплавь.

Он окончательно разделся и, подняв одежду и мешок с провизией высоко над головой, перешел реку по грудь в ледяной воде. Потом пришлось наскоро растереться футболкой и немного побегать вдоль берега, чтобы как следует разогреть оцепеневшую кровь. Вдруг захотелось поговорить с пернатым проводником:

— Знаешь, приятель, неплохая тут купальня, гораздо лучше снежной ванны на вершине во-он той горы. Да куда же ты смотришь, хитрец? А-а… просишь лакомство за труды… Ну, лови, на этой кости осталось немного поджаренного мяса, тебе одному точно хватит, а я сегодня обойдусь без ужина.

Гордас смеялся, слыша свой надтреснутый, огрубевший голос настолько пугающе незнакомым. Гордас уже очень давно ни с кем не говорил вслух. А теперь у него появился товарищ, умеющий летать. Незримым спутникам – медведю и барсу придется смириться с обществом умной птицы. Еще бы! Даже Ахиль рассказывала, что вороны у них в степи считаются проводниками между мирами живых и мертвых.

О ней-то и пытался он расспросить ворона:

— Скажи, ты видел ее - девушку с длинными косами и темными глазами, в которых как в зеркале отражаются язычки пламени? Ты тоже помог ей миновать реку? Она простила меня или затаила обиду? Что она тебе рассказала... отчаянная маленькая Ахиль.

Гордас зарылся лицом в заросли сизого лишайника и, забирая в горсти обрывки мха и комья холодной земли, заплакал от одиночества и глухой тоски.

«Осталось немного, совсем немного… неужели я сдамся на пороге дома… там ждет отец и… кто-то еще… непременно должен быть кто-то еще… Кажется, я забыл что-то важное для себя, ценное прежде, но такое ли важное, если я смог забыть…».

* * *

Гордас встретился с отцом на рассвете трехсотого дня испытаний. На военной базе в горах ему разрешили помыться и надеть свежее белье, остригли отросшие волосы, чисто выбрили лицо и хорошо накормили. После чего отвели в камеру одиночного содержания, именуемую среди армейских не иначе как «ледяной мешок». Помещение размером три на четыре метра из мебели имело только лежак и емкость для отправления естественной надобности с системой автоматического очищения.

Единственным источником света являлось решетчатое окно сверху, собственно, оно же было и входом в «мешок», а также служило для подачи пищи единственный раз в сутки.

Часть дальней стены ближе к серому шершавому потолку была гладко отполирована и могла восприниматься в качестве зеркала. В «ледяном мешке» Гордасу надлежало провести ровно сто дней, в последний из которых Шалок старший введет курсанта в ряды армии Марионы с помощью простого, но болезненного ритуала.

Суть его сводилась к выжиганию на плече юноши отметки рода войск и одного из изречений Кодекса боли - на выбор испытуемого.

Как раз над текстом личной татуировки и мог поразмышлять Гордас ближайшие сотню дней, потому что все стены "мешка" снизу до верху были покрыты надписями, выцарапанными или выбитыми в камне. Впрочем, некоторые буквы уже осыпались и стерлись, а чтобы подновить их отшельнику полагался заостренный короткий штырь.

Первые дни своего заточения Гордас чувствовал нечто похожее на эйфорию. Он дошел до крайней точки своего длительного путешествия и не сомневался, что легко одолеет последний рубеж. Впрочем, Гордас не слишком задумывался о том, что именно ему предстоит пережить.

Он просто отдыхал, стараясь изгнать всякие рассуждения о будущем, ровно как и печальные воспоминания. Сейчас курсант находился в безопасном прохладном помещении, еда доставлялась ему по расписанию, заботы и тревоги о тяготах странствия миновали.

Однако после того, как тело восстановило силы, а измученный разум наконец-то сосредоточился на реальности, Гордасу внезапно открылся весь ужас его нынешнего положения. В какой-то момент времени вдруг резко захотелось на волю.

Живая душа рвалась немедленно выбраться из мрачного закутка на свежий воздух, и хотя в нем не испытывалось недостатка, помещение ощущалось сырым и затхлым. В дальнем углу камеры скапливалась влага, некоторые на стене буквы покрылись налетом сизой плесени.

Каждому по его заслугам

«Да, это верно», - рассудил Гордас, единственным своим инструментом очищая надпись от склизких наслоений. «Вот только кто может оценить эти самые заслуги, кто будет судить каждого из нас…».

Его неудержимо влекло к старым надписям, выбитым руками неведомых предшествеников, но он нарочно избегал концентрации на текстах слишком долго, все равно придется выучить их наизусть, некуда спешить.

Всем на свете правит сила и прав тот, кто силен умом или телом

У тебя есть одна мать и вечная невеста – земля, породившая тебя

Рожденный в другой земле может быть твоим врагом или рабом – сам определи его участь

Некоторые изречения вызывали сомнения, порой откровенно раздражали своим пафосом и казались фальшивкой. Другие заставляли задуматься.

Смерть – обман, боль-правда. Пока тебе больно, ты жив – чти свою боль, как награду бытия.

Есть люди – львы и люди- бараны, нельзя смешивать кровь жертвы и хищника, нельзя делить кров и постель с тем, кто ценит другую землю превыше твоей

Ты - часть народа, избранного свыше Создательницей, ты – ничто без своего народа

Посягнувший на женщину, будет предан самой суровой каре. Тело женщины - сосуд новой жизни, а душа ее прячется на самом дне и скрыта так глубоко, что о ней можно забыть.

* * *

Вскоре Гордас решил возобновить физические занятия. Молодое и крепкое тело требовало движения, к тому же после тренировок голова становилась ясной и настроение значительно улучшалось. Также он разработал собственные циклы упражнений, позволяющие максимально нагрузить и утомить мускулы, а это уже способствовало хорошему сну.

Гордас даже составил что-то вроде графика тренировок, а на свободном от надписей кусочке стены у самого пола начал отмечать зарубками дни своего заключения. Так продолжалось пару недель, но потом… потом…

Однажды утром он понял, что больше не хочет отжиматься и стоять на руках, опираясь на стену. Или это случилось вечером… Сквозь окошко темницы сверху падал ровный свет, который чуть приглушался на ночь, но был явно искусственного происхождения.

«Меня держат здесь как подопытного зверька, не пойму, то ли сами хотят чему-то научиться, наблюдая за мной, то ли хотят меня научить. А, может быть, и то и другое…».

Время потянулось медленно и скучно, и каждый раз открывая глаза после сна, Гордас спрашивал себя: «Зачем я здесь?»

Иногда ответ находился в надписях на потолке.

Ни о чем не тревожься, пока я рядом, а я никогда не покину тебя

Оставь сомнения и просто следуй за мной

Подними свой дух высоко и удержишься без поддержки

Иногда Гордасу снились сны – удивительно яркие и реальные. Он видел себя в кабине межпланетного корабля, а к его плечу прижималась женщина с длинными русыми волосами, вот только какого цвета у нее были глаза… голубые… карие… А потом вместо женщины он видел умирающего волка, и ведь тот пытался о чем-то поведать человеку своей звериной песней.

Но в стекло звездолета уже бился огромный ворон, чей клюв мог запросто расколоть мегапластик огнеупорного барристического стекла. Даже в гермошлеме курсант мог слышать каркающий хохот очередного монстра своего воображения.

Гордас вскакивал с твердого лежака весь мокрый от холодного липкого пота, тело начинало мелко дрожать, в душе закипала ярость. Ему хотелось собственными руками разбить эти немые бесстрастные стены и выбраться наружу. Хотелось бороться за свою свободу и даже убивать тех, кто по извращенной прихоти посадил его на эту невидимую цепь, желая испытать душу.

Служи на благо своей стране, и ты будешь вознагражден даже после смерти

Преданный чужим кумирам будет предан огню

Один – ты ничто, только в союзе с единомышленниками твое спасение

За девяносто девять дней Гордас изведал множество самых противоречивых эмоций: скуку и смирение, злость и отчаяние, жалость к себе и тоску по тем, кого не смог уберечь на своем пути. Память навязчиво воскрешала самые мельчайшие подробности прошлой жизни, и встреча с женщиной из Дейкос теперь казалась не более чем светлым пятном на пестрой карте большого путешествия – от рождения и самосознания до «каменного мешка».

Разглядывая себя в подобие каменного зеркала, Гордас часто тер глаза, потому что каждый раз видел нового человека – то улыбающегося мальчика, то влюбленного юношу, а порой измученного узника или сурового воина, а, может, и мудрого седовласого старца.

«Неужели это все я один? Это все есть во мне и только ждет своего часа, как зерно в земле ждет приказа расти и тянуться к свету, пока корни глубже и глубже пробираются в темноте, раздвигая холод и мрак…».

На сотый день одиночного заключения к Гордасу спустился отец.

— Приветствую тебя и рад сообщить, что совсем скоро ты станешь одним из нас.

— Я готовился к этой минуте почти с рождения - я хочу быть равным тебе.

Шалок старший одобрительно кивнул, проводя своим браслетом по зеркалу на стене. Чуть ниже полированной поверхности большой кусок камня пришел в движение и выдвинулся вперед, а позже со скрежетом откатился в сторону. Кто-то из обслуги извне, возможно, сам механизм хитроумных стен тут же выкатил на середину камеры низкий столик, где находилась чаша с раскаленными брусками.

— Ты уже выбрал изречение, которое останется на твоем теле?

Гордас улыбнулся и медленно стянул с худого тела поношенную рубашку.

— Это задание оказалось самым простым… отец.

Жить следует ради того, за что можно умереть.

На второй день после заключительного испытания Гордас Шалок был направлен в штаб Приморского округа для постановки на учет в качестве младшего офицера. Скоро в его распоряжении будет личный особняк и предоставится возможность обзавестись семьей. Есть все предпосылки в скором времени добиться повышения по службе, ступая след в след за отцом, но Гордас уже не хотел повторять его судьбу.

Душа достаточно окрепла для последней схватки с Марионой. На Змеином острове в тайной пещере дожидался опытного пилота звездолет, способный разорвать роковое притяжение планеты. Осталось только узнать, захочет ли девушка с голубыми глазами рискнуть вместе с ним.

Игры богов (отрывок из "Марионы"

С непроницаемо-каменным лицом капитан Шалок вошел в главную рубку Центра слежения, чтобы занять свое рабочее место. Зеркальные экраны в глубоких нишах с четырех сторон от поста дежурного наблюдателя отражали космическое пространство вокруг планеты. Сверхчувствительные сканеры следили за состоянием трех каждого из кольца Короны.

Внезапно Лоута вызвал для консультации младший диспетчер Коуст. На правом экране его радара быстро перемещался светящийся диск, очевидно корабль, вылет которого не был санкционирован военными службами Марионы.

Неопознаваемый объект направлялся в сторону Врат, им управлял безумец или отчаянный авантюрист.

— Вы пробовали посылать запрос? - сухо осведомился Шалок, не сводя глаз с черной глади экрана.

— Неоднократно, но звездолет игнорирует наши сигналы, - отрапортовал Коуст и тут же добавил:

— Следует ли связаться с Командующим или вы сами примете решение?

— Мы справимся.

Шалок уверенно разместился за пультом управления стратегическими ракетным комплексом. Дежурный Коус скосил глаза на россыпь разноцветных огоньков панели запуска и украдкой стер с виска капельки пота. На его памяти еще не было случая применения боевых ракет по реальной, а не испытательной цели. Сердце офицера гулко заколотилось в груди. Это будет эффектное зрелище, редкая возможность видеть, как наносят удар по живой мишени.

Коуст даже осмелился дать совет старшему по званию, предложив использовать наиболее быструю и маневренную пусковую установку АР-40.

— Этого будет вполне достаточно, к тому же ракеты эргономичны и быстро заменяемы.

Однако капитан Шалок почему-то выбрал самую мощную на Марионе систему из двух ракет максимальной дальности ГО-400, на армейском слэнге просто «Гончие». Рачительный Коуст искренне недоумевал, зачем нужны такие траты для устранения ничтожной пары беглецов, но, возможно, капитан желает насладиться видом масштабных разрушений.

Какое ребячество… Недаром у капитана Шалока уже много белых волос, похоже, скоро его служба закончится почетной отставкой. Коуст не станет высказываться против применения дорогих сверхточных систем, но все свои замечания зафиксирует в рапорте.

Пока в душе диспетчера бушевали сомнения, Лоут с тщательно скрываемой тревогой следил за тем, как космический корабль мчится навстречу неминуемой гибели. Какими бы спектрокартами не руководствовался пилот, в них явно закралась ошибка.

Месяц тому назад Лоут нашел неточность в собственных расчетах. Узкая брешь в Короне оказалась плавающей и каждые семь суток смещалась на полградуса к закрытым Вратам. Угадать ее истинное расположение в данный момент не представлялось возможным даже опытному космолетчику.

Других зияющих «щелей» на пути беглецов не было, следовательно, Шалоку нет нужды применять оружие, дерзкая попытка покинуть пределы Кольца уже обречена на провал. Интересно, подозревают ли смельчаки о печальной участи. Их ожидает яркая и быстрая смерть. Вспышка желто-красного света на экране скоро подтвердит катастрофу, а останки корабля мгновенно будут рассеяны вдоль периметра Короны.

Большой палец Лоута плавно опустился на ребристую поверхность кнопки запуска «Гончих». Координаты цели были полностью введены в управляющий процессор. Осталось лишь утопить кнопку в темно-красное глянцевое ложе и мгновенно придут в движение тысячи сложных механизмов, позволяющих выпустить из шахты на удаленном острове двух стальных демонов разрушения.

На плечи Шалока опустились мягкие женские руки, совершенно невидимые для прочих присутствующих в кабинете. Ароматное дыхание коснулось гладко выбритой щеки с парой слабо кровоточащих царапин – он сегодня в большой спешке покидал дом, хотя имел полное право наслаждаться выходным.

Слишком знакомый нежный голос задал интригующий вопрос:

— Какой вариант ты выбрал для них? Птичка Марлака разобьет клюв о ледяные астероиды, сгорит в пламени второго кольца или «Гончие» скорее достигнут цели? Я пришла занять место в зрительном зале, не заставляй меня ждать.

Шалок глубоко вздохнул, прежде чем так же беззвучно ответить:

— Боюсь, зрелище тебя разочарует. Я выхожу из игры.

Женский голос рассыпался колокольчиками смеха:

— К чему сомнения, капитан Шалок? Ты ничего не можешь для них сделать. Все мои игры заканчиваются одинаково.

— Только не в этот раз, Мариона. Пришла посмотреть? Зрелище явно стоит внимания. Но я тоже кое-чему научился за эти земные годы.

Выждав еще несколько секунд, Шалок плавно надавил на кнопку запуска и больше от него в самом деле ничего не зависело. С диким ревом вылетели из потаенных недр планеты два металлических «пса» и, захлебываясь свистящим «лаем», устремились по направлению к заданной цели. Ракеты по кривой дуге обогнули беззащитный «Кондор» и одновременно врезались в самую слабую часть Врат, прорывая насквозь огненный и ледяной барьеры, а после потерялись в межзвездном пространстве.

Затаив дыхание, Лоут наблюдал, как маневрируя среди обломков раскаленного камня и льда, корабль под управлением младшего офицера Гордаса покидает пределы Кольца Марионы и также исчезает в открытом космосе.

«Прощай, сын мой… прощай, мейла…».

За спиной уже раздавалось недовольное шипение, странно, что напарник не замечает черных капель змеиного яда, прожигающих приборную панель, – еще немного и мониторы погаснут. Но диспетчер Коуст был настолько ошеломлен произошедшим на его глазах саботажем, что едва находил правильные слова.

— Капитан Шалок, я вынужден немедленно доложить о вашем поступке!

— Я принял на себя полную ответственность и готов понести любое наказание, - мрачно перебил его Лоут.

Несмотря на мертвенную бледность, он расслабленно улыбался, словно только что исполнил важную миссию.

* * *

Разбирательство военного суда длилось ровно четыре дня, после чего был вынесен удивительно мягкий приговор, приведший к замешательству даже ближайших соратников Шалока. Вторая провинность капитана казалась куда серьезнее первой и этому везунчику опять не свернут шею... Неужели его действительно признали умалишенным, который пришел в такую ярость от постыдного бегства жены и сына, что неверно задал цель боевым снарядам?

Позор! Немыслимый позор завершает карьеру заслуженного офицера.

Бессрочная ссылка на один из незаселенных островов Змеиного архипелага послужит хорошим уроком чокнутому ревнивцу. У разжалованного капитана будет достаточно времени оценить личные ошибки и самому свести счеты с никчемной жизнью. Дом и все имущество Шалока подлежит немедленной передаче в реестр военного ведомства. Отправка на Пелум назначена сразу же по вынесению приговора.

Лоут немного знал о месте последнего пристанища, однако рельеф и природа его были поистине необычайны. В центре небольшого острова возвышались две высокие снеговые горы, разделенные холодными и сухими плоскогорьями, но в глубоких каньонах скрывались небольшие долины с буйной тропической растительностью.

Военный летмобиль оставил Шалока на каменистой пустоши близ одного из таких ущелий. Проводив взглядом аппарат, увозивший к материку бывших сослуживцев, Лоут глубоко вздохнул и сбросил черный китель на землю. Теперь можно было расстегнуть наглухо закрытый ворот рубашки, подвернуть ее рукава к локтю и начать спуск на дно долины. Там ждали ручьи и плодовые деревья. А еще там находился заброшенный храм Марионы. К нему-то и держал путь Лоут Шалок.

В камне были вырублены узкие ступени, часть их была разрушена корнями растений, а также проплешинами вездесущих мхов и лишайников. На середине пути Лоут чуть было не сорвался в пропасть, но в последний момент сумел зацепиться за выступ горной породы и после, распластавшись на скале, долго переводил дыхание.

Зато внизу его ожидала блаженная прохлада и тишина затерянного в глуши дикого сада. Впрочем, одинокий путник недолго любовался красотами пейзажа, а сразу направился в глубь небольшого грота, вход в который искусно прятал низенький водопад. Казалось, Лоут отлично знает весь опасный маршрут и месторасположение конечного пункта своего пути. Оттого-то и двигался с уверенностью хищника, почуявшего добычу.

Рассеянный свет попадал в пещеру из широкого разлома горного пласта сверху, но Лоуту пришлось какое-то время пристально вглядываться в сутулую фигуру впереди, чтобы узнать человека, встретившего его с метелкой в руках.

Некогда грозный офицер Доух сейчас отпустил бороду и забирал белые волосы в длинный хвост. Свободная рубаха была подпоясана куском бечевы, а широкие холщовые штаны украшали разноцветные заплаты. Прищурив некогда зоркие глаза, Марлак с усмешкой разглядывал нежданного гостя.

— Долго же ты сюда добирался, солдат.

Лоут заложил большие пальцы рук за пояс и угрюмо процедил сквозь зубы:

— Я пришел не по твою душу, бродяга. Наш спор окончен на берегу и нет нужды начинать заново.

С выражением крайней задумчивости, Доух грузно навалился на черенок метлы, которой только что счищал сор со ступеней маленького храма.

— Все же я хочу знать, почему ты не нанес мне последний удар, а вместо этого просто отдал морю?

Лоут немного помолчал, а потом, бросив короткий взгляд на гранитные колонны, поддерживающие плоскую крышу строения, тихо ответил.

— Помнишь, там – на Маракхе… Ты вытащил меня из-подо льда и почти два дня нес на себе. Потом отдал мне свою куртку и сам прыгал вокруг, чтобы не окоченеть от лютого мороза. Вот я и вернул должок.

Лоух опустил голову и тяжко вздохнул. Похоже, ему нелегко давались воспоминания. Доух хрипло откашлялся, чтобы скрыть волнение, с годами начала появляться какая-то нелепая сентиментальность.

— Ты расплатился сполна, когда прикрыл спину во время нападения пленников с Нийласа.

Лоут довольно рассмеялся, прочерчивая носком ботинка черту в пыли. Это был страшный бой в горах, когда уставшие курсанты набрели на костер пилотов с Нийласа, захваченных на орбите Марионы. Любопытное зрелище для военных наблюдателей из командного пункта, возможно, они даже делали ставки.

— «Тигры» дрались как бешеные, им нечего было терять. Но что ты сделал с их телами… Я так и не смог побороть отвращение.

Доух сплюнул в сторону и тотчас взмахнул метлой, поднимая облачко серой пыли.

— Если ты сорок дней мерз и голодал, готовясь отправиться в объятия Небытия, почему бы напоследок не отведать сердце своего врага. Если уж все это ради богини… я думаю, богам всегда нравилось, когда в их честь проливается кровь. Мариона осталась довольна жертвой… не оттого ли я все еще жив?!

— Нийласцы случайно оказались вблизи Короны и тоже пытались выжить, храбро сражаясь. Мы могли принять их как дорогих гостей, а вместо этого бросили на Маракх развлекать развращенную ведьму.

Доух только пожал плечами, хмуро оглядываясь в сторону слабо колышущихся занавесей храма.

— Она и к тебе всегда благоволила… Но я хочу спросить о другом. Где твоя женщина, Шалок?

Лоут зажмурился и шумно втянул воздух трепещущими ноздрями.

— Соня и Горд недавно покинули Мариону на твоем корабле. Надо признать, ты оказал им большую услугу.

Доух отбросил в сторону метлу и, шагнув ближе, толкнул его кулаком в центр груди. Глубоко посаженные глаза светились неподдельным торжеством.

— Значит, мои усилия не прошли прахом! Я смог сделать для нее хоть что-то хорошее. И «Кондор» увидел космос. Я так об этом мечтал…

Лоут снисходительно улыбнулся, возвращая удар в плечо бывшего сослуживца.

— Говоришь, ты мечтал о небе, а остаток дней проведешь в одиночестве глухого ущелья, служа богам, которые скоро покинут эту прекрасную, но жестокую землю.

Доух устало потер лоб грязной ладонью, а потом прошел мимо Шалока и опустился на каменную скамью, заботливо укрытую куском изрядно вытертой козлиной шкуры.

— Я всем доволен и не ропщу на судьбу. Она и так дала мне больше, чем я заслужил. Благодарю, ты принес хорошие вести. Я хотел бы назвать тебя своим другом, но вряд ли тебе это нужно. Говоришь, что пришел к Ней? Значит, она так захотела… Иди, раз пришел.

Лоут миновал три широкие ступени у основания храма и откинул тяжелый полог, заменявший двери. Помещение, в котором он теперь оказался, лишь немного превышало размеры гостиной прежнего доме. У противоположной стены на низком ложе сидела темноволосая женщина, рядом в металлической чаше на низкой треноге горел огонь, и ярко-оранжевое пламя его оставляло волнистые тени на бледном лице хозяйки.

Не дождавшись приглашения, Лоут разулся у порога и сел на деревянную скамью, сцепив пальцы рук между чуть расставленных колен. Молчание затянулось. Не удостоив посетителя даже взглядом, женщина продолжала перебирать четки из крупного белого жемчуга. Казалось, она вовсе не заметила, что кто-то осмелился нарушить ее уединение. И тогда Лоут начал говорить:

— Я пришел к тебе сам, и теперь ты вольна казнить меня или позволить остаться с тобой. Нет другого пути, Мариона. Моя игра закончится здесь и сейчас. Я приму любое твое решение.

Она пропустила прядь пушистых волос через длинные тонкие пальцы, казавшиеся выточенными из куска чистейшего мрамора.

— Ты прав. Мы оба устали от своих игрушек. Не оттого ли так легко оставили их?

— Легко? - горько усмехнулся Лоут. - Вряд ли ты говоришь правду, ведь никто кроме меня не знает твоего сердца.

— Мое сердце утонуло в крови наших детей, оно больше не бьется. Но желая показать тебе твое зло, я и сама не заметила, как превратилась в чудовище. Почему ты не остановил меня? – голос богини дрожал, словно натянутая струна арфы.

— Ты желала построить уникальный мир, где женщины будут счастливы, а мужчины станут служить им подобно преданным псам. Ты окружила свою землю тремя кольцами защиты, чтобы избавиться от моего влияния, но не смогла сотворить новую породу людей. Мы пили из одного родника, любимая, так, кто же виноват, что он оказался отравлен.

Она вновь надела ожерелье на свою стройную сильную шею и, покинув ложе, медленно подошла к нему, чтобы провести кончиками пальцев по его отросшей седеющей шевелюре.

— Скоро твои волосы совсем побелеют.

Лоут прижался щекой к прохладной белой ладони и закрыл глаза, счастливо улыбаясь.

— Ты приложила к этому руку, я много чего вынес ради тебя, приняв облик человека.

— Тогда я попробую хоть что-то исправить…

Мариона опустилась на колени перед своим гостем и принялась мыть его запыленные уставшие ноги из серебряного таза, который немедленно появился рядом со скамьей. Дальше она вытерла мокрые ступни мужчины своими распущенными волосами и умастила их душистым маслом, чтобы они как следует расслабились и отдохнули от долгих странствий.

Закончив свое занятие, богиня сняла с головы рубиновую диадему и быстро разломала ее на много мелких кусочков, которые крупными каплями крови усеяли пол у их ног. Затем рванула с шеи жемчужное ожерелье, и крупные шарики с веселым звоном запрыгали по щербатому граниту. Одобрительно покачав головой, Лоут следил, как некоторые жемчужины закатились под кровать на звериных лапах.

Отрывок из книги "Яшнисс. Путь королевы"

Глава 34.

Ежемесячно Дар подавал рапорт о переводе обратно на Тарсин, но всякий раз получал категоричный отказ, который приводил в бешенство. Также не было никакой возможности передавать послания для Аарин, а это вдруг стало казаться важным, поскольку в условиях вынужденной изоляции Дар пересмотрел некоторые свои поступки и пришел в непривычное для себя смятение.

Спецагенты Клардена блокировали все попытки связи, пришлось признать назначение бессрочной ссылкой. Но именно здесь, среди песчаных холмов, стерегущих смерть, сердце его отчаянно рвалось в Мальсийские болота, где жила сейчас маленькая королева яссов.

Сюжет с киборгами должен был стать не более чем мерзкой шуткой, а вызвал скандал, за который Дару придется расплачиваться там, где не особо возбуждают аппетитные женские формы – близ ущелья Батрей на Харакасе.

Спорная территория Сианы и Тарсин, полигон для красивых воздушных поединков асов двух сторон. Победителя ждет слава среди сослуживцев, а кости проигравшего найдут себе местечко на дне ущелья среди кучи обгоревших останков таких же неудачников. За три десятка лет там скопилось немало покореженных тарсианских «драконов» - от устаревшей модели реактивных перехватчиков «Мэерс-шок» до сверхзвуковых истребителей типа «Хард-7000».

Конечно, маневрируя над голодной бездной, Дар с удовлетворением заметил и разорванную тушу тяжелого сианского штурмовика, распластавшегося на груде оплавленного металла, подобно жабе, рухнувшей в муравейник. И как же парням удалось завалить бронированную летающую крепость? Скольким малюткам «РисФей» пришлось обломать собственные крылья…

Сухой, горячий воздух постоянно терзал легкие, мрачный настрой длился неделями, мелкие бытовые ограничения неимоверно раздражали. Месть Ари стоила таких жертв? Да, он ей мстил, передав видеоматериалы шпиону Драгго.

Но столько же проблем принес Сенату пошлый постановочный ролик! Как бушевал дядюшка, узнав о причине новой ссоры с Яшнисс!

— Ты разочаровал и подвел меня, дорогой племянник. Слишком дорого обошелся на этот раз. Личные интересы и амбиции ты поставил выше государственных благ и еще просишь о снисхождении? Уже начинаю думать, что женщины с Дейкос обладают каким-то магическим влиянием на мужчин нашей системы.

Похоже, они умеют залезать под кожу и растворяться в крови так, что даже дышать без них становится невозможно. Один из сианских «ястребов» покинул высокий пост и занялся сбором антиквариата, когда землянка родила ему сына; наследник Бахрисашш сделал инопланетную нищенку своей королевой, ты - представитель гордой фамилии, растерял разум перед ее кроватью, повел себя как сопливый мальчишка.

Теперь понимаю, почему Сиана запрещает контакты с Дейкос. Самки дикарей опасны для нашей цивилизации. Эти экзотические цветы являются уникальным оружием, потому что точечно атакуют сердца и души, начиная с того, что находится у мужчин в штанах. Слабые на вид, они крепче и выносливей горных ослиц Кардарии. Но я хочу понять, чем тебя зацепила невзрачная девчонка? Статусом королевы или дело обстоит еще хуже?

Дар снова и снова перебирал в памяти слова объяснения, что казалось тогда единственно убедительным оправданием:

— У нее в глазах небо, - высокое, родное, зовущее. Порой недоступное, а то стоит лишь протянуть руку и оно твое. Ты знаешь, как я люблю летать. И сколько бы не пытался отказаться от небес, они не отпускают. Только в вышине я заново обретаю себя, чувствую, как отрастают крылья и клыки, и я способен снова метать пламя, сжигая покинутую землю. Возвышаясь над ней, я чувствую себя владыкой мира.

Потому хочу уничтожить все, что тянет вниз и дает иллюзию опоры. Свободный полет – вот моя суть и моя стихия. Остальное тлен, суета, боль… Полет сродни вожделению, пока цель еще не достигнута, но ты чувствуешь в себе силы ее покорить.

— Драконово семя неистребимо, - печально заметил Кларден, - но я больше не стану делать вид, что меня умиляют твои нелепые выходки. Тебе нужно небо? Ты получишь его в полном объеме. Только не забывай, что все крылатые однажды ложатся в землю, чтобы никогда больше не подняться. И лучшим пилотам не миновать этой участи.

Дар нервно тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Через открытую дверь из коридора послышался возбужденный смех напарника. Неужели срочный вызов? Сейчас Дар ухватился бы за любую возможность развеять скуку. Но друг предлагал использовать остаток свободного вечера для развлечений.

— Летим в нейтральную зону, говорят сианцы выбросили отличную партию хотто и ловкого бармена в придачу. Парнишка творит чудеса, смешивая с лидурой какие-то свои порошки. Борк уже оценил.

— Разве нас там ждут?

— Крысы от жары попрятались в норы, «ястребы» подыхают от безделья и пытаются нас задирать. Неужели останемся в стороне? Не узнаю тебя, дружище! Летим, посмотрим на озорных хубаночек, мне нужна огневая поддержка… Возьмем одну на двоих, как в прошлый раз.

Мысль о пьяной губастой шлюхе вызвала приступ брезгливости, но провести еще одну бессонную ночь наедине с унылыми мыслями Дар счел худшим вариантом. В шумном баре на «нейтралке» можно хотя бы на время забыться.

На закате Антарес «Пробитый бак» как обычно был полон военными. Здесь любили отдыхать низшие чины сианских офицеров и наемники с разных частей системы. Тарсианцев оказались всего пятеро, включая самого Дара.

Он лениво оглядел залу и мгновенно напрягся, заметив у стойки парочку высоченных яссов. Крепкая фигура одного даже показалась смутно знакомой. Рассмотреть внимательней не получилось, приятели увели к столику, где завершалась игра в турку. Молодой, щеголеватый сианец проигрывал годовое жалование, на это зрелище стоило полюбоваться.

Короткие волосы солдата взмокли от пота и стояли торчком, темные глаза с тоской наблюдали за разгромом костяных фигурок на зеленом поле. Предчувствуя скорое поражение, сианец воспользовался правом посадить на свое место более опытного игрока, способного свести траты к минимуму.

Но товарищи его озадаченно пожимали плечами и не спешили на помощь. Дар злорадно заметил, что положение «ястреба» почти безнадежно и выигрыш достанется тарсианину в белой форме соседнего гарнизона. Как тут сдержать насмешливое замечание в адрес «носатых» зазнаек:

— Сианцы неплохо научились махать крыльями, но в турку играть до сих пор не умеют.

Неожиданно за спиной раздался чеканный ответ:

— Зато им не надо усыплять женщину, чтобы заняться любовью. И потом они не сбегают, как нагадившие щенки, а берут на себя полную ответственность.

Услышав отповедь ясса, Дар стиснул кулаки до хруста в суставах. Теперь он узнал змеиного выродка, кажется, его имя Шако – охранник Ари. Взгляд затуманила пелена ярости.

— Что вы забыли на «нейтралке»? Или у сианцев появились цепные ящеры? Яссы никогда не были сильны в небе, ваш удел - глотать пыль старых могильников да ловить крыс.

— У меня личный интерес. Хочу выбить зубы одному уроду. Еще бы уши отрезал, да здесь так не принято, боюсь показаться старомодным.

Назревала крупная ссора, к игральному столу подтянулся народ. Старшему в группе сианских офицеров пришлось рявкнуть пару звучных команд, призывая всех успокоиться. Дара оттеснили назад свои же пилоты.

Разочарованно глянув в сторону «желтоволосого» Шакко раздумывал пару секунд, а потом тронул за плечо понурившегося сианца и предложил занять его место, чтобы закончить сложную партию.

Рассудив, что реальный мордобой отменяется, интерес наблюдателей живо переместился в другую плоскость. В честном поединке тарсианин не соперник боевому яссу, но как у них сложится на зеленой доске? Игра в костяную турку - часть традиций Яшнисс, надо успевать делать ставки.

Приободрившийся «ястреб» тут же заказал выпивку для всех присутствующих в баре за счет только что открытой кредитной линии. Светловолосый человек за стойкой едва успевал открывать бутылки хотто, скоро в ход пошла и знаменитая лидура.

Когда до ушей Дара донеслись радостные вопли сианцев, стало очевидно, что ясс все же победил. Вот он щурит единственный глаз, принимая поздравления, потом отводит молодого офицера в сторону и будто о чем-то с ним договаривается. Наверно, просит себе часть выигрыша, жадный ублюдок!

Дар залпом влил в себя порцию лидуры, внезапно ощутив странный привкус благородного напитка. Наверно, бармен разбавил его второсортным хотто или даже убойной трикой. А, может, и негодным глейсом...

В голове зашумели сотни незримых моторов. Резко захотелось ощутить запах гари и разодранных вражеских потрохов. Захотелось расправить крылья, которые одним взмахом превратили бы эту забегаловку в груду дымящихся обломков. Вместо крови по венам потекла горючая смесь, мгновенно воспламенила разум. Кто-то иной сейчас просыпался в разгоряченном теле, властно требовал выхода древней злости ко всему человеческому роду.

Чтобы удержать равновесие, Дар цепко ухватился ладонями за кромку стола и заорал, силясь перекрыть гул трех десятков чужих голосов:

— Харакс будет наш! За него заплачено сотнями жизней, слышите, горбоносые выродки? Скоро мы забьем песок в ваши вонючие глотки, желчью своей захлебнетесь, трусы. А потом доберемся и до змеиных гнездилищ… Сжечь тварей! Не щадить никого!

В наступившей тишине отчетливо прозвучал нервный смешок тощей хубанской девицы, которую молодой офицер осторожно спустил с колен, выпрямившись в полный рост. Сианец кинул быстрый взгляд на своего командира, и видимо, получив утвердительный жест, вежливо обратился к Дару:

— Я здесь всего третий день, но уже понял, что надвигается веселье. Тебе не терпится проверить крепость костей и шасси? Предлагаю два захода над бездной и ставлю весь выигрыш на то, что спущу тебя вниз до того, как погаснет зарево на востоке.

— Без хваленых лазерных пушек вы ни на что не годны!

— Ты отказываешься от воздушного поединка? Успел наложить в штаны?

До чего же хотелось ударить в ненавистное смуглое лицо, Дар почти не сомневался, что его провоцируют, но смахнул с плеча ладонь напарника и грубо выругался.

Спустя полчаса с малого полигона Батрейи взмыли в багровое небо два истребителя. Коротенький крутой хвост сианского самолета украшал веер зеленых огней, еще пара мощных прожекторов нависали над каждым округлым крылом, создавая завораживающее зрелище даже для искушенной наземной публики.

— Выпендрежник! – почти ласково проворчал старший офицер, раздумывая о завтрашнем наказании для молодого пилота. Впрочем, если тому и впрямь удастся сбросить тарсианина в ущелье, можно будет обойтись словесным замечанием.

Между тем недавний выпускник Летной Академии, красуясь, нарисовал над «Пробитым баком» замысловатую петлю и молниеносно исчез из вида, догоняя стального «дракона» противника.

Дар не сомневался ни в своем многолетнем опыте, ни в превосходстве новейшей модели «Харда» над игривой «ласточкой» сианской сборки. План его был прост и при небольшой корректировке на местности обеспечивал быструю победу.

Наглому мальчишке неизбежно придется лечь на дно скалистого разлома, откуда его потом заберет группа поддержки. В период натянутого мира никто не собирался доводить дело до кровопролития и потери дорогостоящего аппарата. Зрелищные воздушные дуэли служили лишь демонстрацией силы и проверкой боевых качеств летного состава.

Но зависнув над темным ущельем в ожидании юнца, Дар вдруг стал замечать, что тело не слушается его – пальцы, держащие рычаги штурвала мелко дрожат, на лбу выступила липкая испарина, а зрение стало сложно сфокусировать даже на шкале скоростей.

Когда сианская «ласточка» визгливо разрезала воздух у правого крыла, Дара повело в сторону и только колоссальным напряжением воли и разума удалось миновать горную стену. Еще несколько минут полуослепший пилот старался выправить положение машины, используя автоматические настройки, но дерзкий соперник упрямо теснил его вниз, заставляя признать поражение.

Под свист и всполохи победного салюта сианца пришлось неловко посадить «Хард» на дно расщелины. Губы Дара были искусаны до синяков, горло он расцарапал в кровь, пытаясь ослабить ворот куртки будто свинцовыми пальцами.

«Мне подмешали отраву в питье! Это подстроил одноглазый ясс, больше некому. Он прилетел сюда, чтобы рассчитаться за свою госпожу. Удастся ли выжить… Ради чего? Чтобы слышать, как сианцы высмеивают нашу летную школу и качество новых машин. Они знали, в каком состоянии я полечу, иначе бы не пустили своего мальчишку в небо. Это он должен сейчас корчиться среди железных костей – он, а не я».

В кромешной тьме Дар с трудом выбрался из кабины и тут же распорол плечо о полосу разбитого вертолетного винта, лежавщего здесь давно. Воспаленный мозг пронзило сравнение с кладбищем сбитой военной техники. Насколько известно, по договоренности с Сианой отсюда поднимали только живых пилотов. Трупы распыляли на месте.

Осталось ждать помощи сверху, но парни вряд ли будут спешить. Сианец все еще кружит над ущельем, празднует первую победу. Наивный щенок!

Тихое жужжание индивидуальной летной планки над головой заставило Дара нащупать фонарик и подать сигнал о своем местонахождении. Неужели кто-то из приятелей сумел добраться так быстро, может, Борк… но откуда у него сианский "летающий рюкзак"?

Световой луч, направленный прямо в глаза, заставил зажмуриться и разразиться тихой бранью. Услышав в ответ зловещее шипение, Дар похолодел. Нет, его нашел вовсе не напарник. Мысль о скорой гибели не вызвала даже удивления, показалась естественным итогом череды промахов последних месяцев.

— Ну, что будешь делать, ясс? Представишь все как результат моей оплошности?

Шакко закрепил свой излучатель в решетке разбитого воздушного тормоза и сел на уцелевшее креслице катапульты. Его спокойные, размеренные движения свидетельствовали лишь об одном – пощады не будет. Враг обречен.

Дар бросил тоскующий взгляд на россыпь красных искр – шлейф пролетевшей «ласточки» и разжал пальцы, держащие бесполезный фонарик. Тело обмякло, как мешок с травой, ног он вообще не чувствовал.

— Чего ты ждешь, ясс? Неужели хочешь поговорить напоследок?

— Думаю, как бы причинить тебе боль, но не оставить много следов. Что посоветуешь?

— Твой король тоже заставил ее, так чем он лучше меня? Я тоже мог бы забрать Ари и дать ей все, что она захочет.

— Хм… А я слышал, после Цоты ты месяц отмокал в ванне, прежде чем начать ее поиски. Но это пустой треп, довольно, я не спорить с тобой сюда спустился.

Дар лихорадочно пытался собраться с мыслями и что-то отвечать. Осознание того, что живет он последние минуты, мешало сосредоточиться на главном. А что теперь главное? Что останется после него на Тарсин? Неужели все зря, все впустую…

— Я любил ее, понимаешь? Ты можешь представить, каково знать, что твоя любимая женщина принадлежит двуногой ящерице, бесхвостой змее… мусорному надсмотрщику.

— Значит, ты подставил ее из большой любви?

— А что бы ты сделал? Просто отпустил, отдал другому…

— Я? Хм... - Шакко сделал вид, что ковыряется в мыслях. - Не знаю. Хороший вопрос. Заставляет задуматься о чести и благородстве. Правда, не слишком долго. Я же простой солдат, и Джелло полжизни был солдатом. Нас учили выполнять приказы, убивать и забирать себе то, что понравится. Развлекаться так, чтобы не противоречило уставу. Ну, ты и сам понимаешь…

А сейчас-то речь идет об Аарин – супруге Джелло из рода Уратос, о нашей дорогой королеве. Ведь ты, червяк, оскорбил не какую-нибудь девку из хубанского бара, ты Яшнисс оскорбил. Чувствуешь разницу? Ты лично мне наплевал в душу, так я и спрашиваю, что посоветуешь теперь сделать с тобой?

Стальная логика этих корявых фраз, сказанных спокойным вкрадчивым тоном вызвала у Дара приступ запоздалого раскаяния. В памяти пронеслись картины, на которых худенькая замарашка из Дейкос готовила для него еду и лечила раны. Благодаря Ари он смог покинуть Цоту, а чем расплатился за спасение?

— Я хочу умереть. Я готов.

— Осталось пара минут, у тебя вот-вот должно сердце остановиться. Но Сит сказал, что это легкая гибель, вот я и хотел добавить немного остроты. Любишь соленых мирангов? Мы с Ари ели их на мосту в Тахре. Славные были дни, она почти привыкла у нас. А потом трагедия с Джелло, всякие птичьи сказки про крылья и камни… Еще ребенок… Суаш-ш-шь, ты же ничего не знаешь!

Шакко хлопнул себя по колену, с трудом подавив желание превратить бледное лицо тарсианина в кровавую кашу.

— Она ждет ребенка, дурочка, даже отказалась возвращаться домой, пока он не появится на свет. Надеюсь, Джелло сумеет переубедить, когда очнется. Мы с Дейрой тут подумали и решили, что Ари не откажется от малыша, что растет в животе, не улетит без него с Тарсин. Значит, придется забрать двоих. Ха-ха... Но в каком кошмаре ты мог бы увидеть, что твое семя будет воспитывать ясс? Не бойся, никто не причинит малышу зла, ведь это будет ребенок Ари, тем более твое проклятое имя он никогда не услышит.

Дар хватал душный воздух раскрытым ртом и скреб непослушными пальцами по обшивке верного «Харда». Дару казалось, что грудь его разрывают раскаленными клешнями и живое сердце кладут на раскаленные угли. Остатками уплывающего сознания он увидел красивую маленькую девочку на руках ненавистного короля яссов – она смеялась, теребя костяную безделушку на могучей груди, а рядом стояла Ари. Счастливо улыбалась, прижавшись к плечу мужа…

Все могло быть иначе!

Из горла вырвался гневный протестующий вопль, но Шакко расслышал только предсмертный хрип. Зелье Сита завершило свою работу точь-в-точь по расписанию. Жуткая дрянь, сначала вызывает агрессию и мобилизует физические данные организма, потом приводит к медленному параличу всей нервной системы.

Вопрос с Желтоволосым закрыт навсегда. Пора вернуться в бар, где поздравляют молодого сианского летчика и уже оттуда отправить сообщение Чугго. Он давно ждет хороших вестей на Яшнисс, но тарисанин лишь сегодня наведался на "нейтралку". Неделя засады окупилась с лихвой. Король будет доволен.

Фрагмент из книги "Теплый ветер Сианы"

Рив Сартак нарочно не известил своих людей о высоком госте – вероятном покупателе имения, потому Риверсе встретило Лима Соруса настороженно и угрюмо. Дом был запущен, часть окон оставались заколоченными, рассортированный мусор не вывезен, а так и стоял в контейнерах у самого крыльца.

Пара давно сваленных деревьев преграждали каменную тропу к высохшему фонтану, густо обросли мхом и бурьяном, пробившемся сквозь трещины в плитах.

Некогда подстриженные лужайки были вытоптаны скучающей охраной, похоже, здесь проводились любительские игры в мяч или тренировки по единоборству. С обратной стороны дома кто-то устроил стрельбище, одна из мишеней представляла уже искромсанный пулями рогатый череп местного травоядного, на другой красовался ледяной монстр из популярного сериала о захвате Кардарии.

Лим Сорус разочарованно вздохнул:

— Я хотел успеть до старта предвыборной кампании, но здесь слишком много работы. Дерево вокруг ценное - жаль просто распылять, значит, нужно обработать и пустить в производство, найти заказчиков. Ты же понимаешь, Рив, я сейчас на виду, мне нельзя заниматься пустяками. Если бы ты чуть раньше меня пригласил…

— И цена вопроса была на десяток миллионов ларр меньше… хм, к тому же я никого сюда не приглашал, ты сам настоял на встрече, - в тон ему проговорил Сартак, проверяя на прочность стул с изогнутыми ножками. «Махе понравится, надо забрать с собой, вряд ли захочет сама сюда заглянуть».

— Дело не в цене! – жестко проговорил Сорус. - Год назад я бы не задумывался над цифрами, но сейчас каждый мой шаг будет рассмотрен в рамках пригодности новому статусу. В Совете лидирует Хардус, он помешан на военной политике, а я просто бизнесмен, который мечтает сделать жизнь сианцев легче и веселее.

Я произвожу игровых роботов. Я всю жизнь только играю в войну. Но мне хочется участвовать в большой игре, регулировать поставки на Тарсин и Астенас, расширить рынок до Нийласа… Мне нужно место в Совете, Рив!

— Ты ждешь от меня рекомендаций?

— У меня есть деньги, а у тебя порода и безупречная репутация. Хардус высоко ценит тебя, он прислушается. Ты известен как независимый эксперт по внешней и внутренней политике.

— А еще как неподкупный профессионал, – усмехнулся Рив, выписывая сухим стеблем на пыльном столе замысловатые фигуры, напомнившие короткое женское имя.

Едва показалась последняя буква, тростинка распалась в прах. "Откуда в гостиной столько старых букетов? Неужели остались с похорон деда…"

— Дай мне совет! - почти угрожающе прошипел Сорус, опустив кулаки на другой край столешницы. – Как заставить репортеров захлебываться в восторге, расписывая достоинства первого кандидата? Что может склонить Хардуса и остальных советников в мою сторону?

— Я думал, тебе интересно Риверсе, а ты прилетел всего лишь за консультацией.

— Теперь назови любую цену! У тебя могут быть личные пожелания насчет поместья, кое-кто поговаривает о памятном монументе. Вариант достоин рассмотрения.

— Памятник для любопытных туристов?! - неожиданно взорвался Рив. - Может, мне еще принести покаяние за дела предков? Тебе не кажется, что нация безупречных воинов вырождается и стареет, а, Лим? Мы становимся слишком сентиментальными и слабыми. Договариваемся с бывшими врагами, ковыряемся в древних могилах, виновато опускаем голову в ответ на прямые обвинения в жестокости.

Надеюсь, у Хардуса хватит духа отстаивать наши интересы на межпланетной арене, иначе… Снежная земля опять поднимает голову, пираты нарушают конвенцию о полетах в Дейкос, марионские корабли все чаще сталкиваются с нашими разведчиками, Яшнисс скоро достаточно окрепнет, чтобы отказаться от покровительства Сианы. Союзники только и ждут, когда мы превратимся в мягкое масло, чтобы взяться за нож… точнее за лазерный резак.

От возбуждения Лим Сорус вытаращил глаза и навалился на ветхую столешницу своим тяжелым корпусом.

— Я мало разбираюсь в планетарных конфликтах, но поддержу любую твою инициативу в Совете. Позиция Хардуса устраивает не всех. Наш союз однако будет неприступен. Дай мне шанс себя проявить, и ты увидишь, что я истинный сын своего народа!

— Надеюсь, надеюсь… - задумчиво протянул Рив, вернув лицу прежнюю невозмутимость.

«Управлять людьми, достигшими власти и положения не так просто, как игровыми роботами любой мощности. Притом, ты ищешь способ расширить свою бизнес-империю, но как обратить твои амбиции на благо Сианы? Придется спешно искать тебе применение, Лим Сорус… Риверсе еще подождет».

— Думаю, мы скоро придем к согласию!

Рукопожатие вышло решительным и коротким. Обоим хотелось выбраться из душного пыльного холла на просторный двор, планы на совместный обед пришлось скорректировать.

Может, после небольшой прогулки аппетит даст о себе знать с новой силой. Сорус уже равнодушно посматривал на ветхие ангары с порыжевшим покрытием и разобранный на части манипулятор, но весьма оживился, заметив впереди на дорожке тонкую женскую фигурку.

— О-о! Ты все же забрал милый цветочек себе? Без тряпичных лепестков он так же свеж и ароматен?

— Прежде не замечал в тебе склонности к стихотворчеству, хозяин стальной корпорации, - поддел Сартак, почти дружелюбно хлопнув Соруса по плечу, хотя после непроизвольно стиснул челюсти.

Зоя была взволнована и бледна, шла быстро, будто ускользая от погони, потом вдруг остановилась и принялась быстро выговаривать что-то Джау. Или просить… Что могло ее напугать? Рив едва сдерживался, чтобы не броситься навстречу. Но, оказавшись рядом, обратился прямо к киборгу.

— Доложи!

— У нас все хорошо! – громко заявила Зоя, сжимая перед собой руки. - Приветствую вас, господин Сорус. Приятная встреча. Не помешаю вашей беседе?

— Ничуть, я буду только счастлив, - расплылся в улыбке тот.

— Мы закончили разговор. Я искал тебя, - холодно сказал Рив, пытаясь прочесть гамму эмоций на ее лице.

— Тогда можно мне предложить тему для обсуждения? – срывающимся голосом начала Зоя и торопливо продолжила.

— Это касается дома и реликтового леса вокруг. Я придумала, как здесь все можно устроить. И главное - для кого! Просто послушайте несколько идей, думаю, проект будет важен для Сианы, ведь она заботится о своем престиже, любит своих солдат и армия у нее самая лучшая.

— О чем ты? – Рив даже не собирался слушать ее всерьез, похоже, экскурсия по мрачной усадьбе слишком впечатлила маленькую бунтарку.

Пора ей вернуться в мирную атмосферу зеленых грядок и смеющихся одуванчиков или какая там трава Махи была способна издавать детские голоса… Но Лим Сорус уже наклонил голову в насмешливо-почтительном поклоне.

— Мне интересно знать мнение сероглазой красавицы. Пожалуйста, продолжай.

И тогда, к великой досаде Сартака, она осторожно задела пальчиком правый рукав Соруса и вдохновенно заговорила:

— Риверсе нужно превратить в реабилитационный центр для бывших военных! Лечебные процедуры и психологическая поддержка, восстановление на природе – чистый воздух с еловой эссенцией, новый стадион и корпус физиопроцедур, мне сказали, на территории есть целебные источники. Ну, были раньше...

И пусть мужчины сами потихоньку восстановят дом и прочие помещения, роботов сюда пускать не обязательно. А еще одинокие женщины - те, кто хотел бы найти спутника жизни тоже должны приехать. Может, возникнут семьи.

Простите, я сейчас сумбурно говорю, надо привести мысли в стройную систему. Здесь можно создать что-то вроде «Хижины ветра», только на земле и не ради одного лишь релакса для состоявшихся и успешных, а вроде клуба оздоровления и знакомства для ветеранов, участников военных событий…

Она замолчала, переводя дыхание, а Рив едва сдерживал раздражение, потому что речь ее была обращена именно Сорусу. Наконец пришло ясное понимание, - Зоя считает новым владельцем Риверсе стального магната. А тот пытается найти компромисс между желанием пофлиртовать и попыткой найти рациональное зерно в словах «белого цветочка». И все же деловая хватка одержала верх.

— Как думаешь, Рив, подобный проект поднимет меня в глазах Советника Хардуса?

— Есть вероятность. Нужен быстрый старт.

— Конечно! Мы станем партнерами в этом деле, - выпалил Сорус, которому в голову разом пришли сотни грандиозных идей по рекламной кампании. - Я подозреваю, ты не очень спешишь расстаться с Риверсе, иначе давно бы сбил цену. Вот мое новое предложение - мы создадим Фонд поддержки бывших вояк невысокого ранга и привлечем государственные инвестиции. Я буду первым в списке благотворителей, а ты предоставишь доступ к участку.

— И кого ты собираешься здесь поселить? – пожал плечами Сартак. – Отставники желают наслаждаться благами города, а не чахнуть в лесу, о котором идет дурная слава.

— Это не совсем так, - вступила в разговор Зоя. – Я встретила здесь ребят из обслуги, которые хотели бы остаться в Риверсе. Их никакими мирангами не затащишь с Сонму, и еще они говорили про какой-то остров, куда вывозят солдат с поврежденной психикой. И еще, что это за место – Цота? Говорят, туда тоже отправляют калек, которые пытаются спорить и просят милостыню на улицах, пачкая тем самым чистую репутацию Сианы.

Рив взял ее за плечи и отстранил от Соруса, чтобы наклониться к самому лицу:

— Что ты ищешь на дне, Зоя? Тебе открыт путь на самый верх. Жизнь нищего сброда тебя не должна волновать. Бывшим наемникам мы даем возможность освоиться на нашей территории, а они опускаются до животного состояния. Мы заменяем им поврежденные органы и выплачиваем пособия. Кто виноват, что они тратят ларры на выпивку и грязных девок, распространяют запрещенные симуляторы и собираются в притонах.

— Ну, еще бы им не пьянствовать на «гражданке»! Вы учили их только убивать, а потом, оставив службу и потеряв здоровье, они нигде не могут найти себе применение.

— Это не твоя забота!

— Нет, моя, потому что один такой солдат мне очень дорог. Можно восстановить тело, но кто позаботится о разуме, кто вылечит память и поможет найти этим мужчинам смысл в новой жизни?

— С больной памятью совсем просто, - ухмыльнулся Сорус, явно наслаждавшийся видом блестящих глаз и покрасневших щек Зои, - мусорные отсеки мозга легко можно подчистить и заполнить приличным содержимым. Взять хотя бы твоего телохранителя Джау, – будучи человеком в критическом состоянии, он подписал согласие на полное форматирование личности. И теперь ничто не угрожает его психике и здоровью.

— А вы бы хотели такую судьбу?! – Зоя изо всех сил старалась говорить сдержанно, тем более Рив держал ее в руках, глядя в сторону, пока она обращалась к бизнесмену.

Сорус добродушно улыбнулся, погладив свой живот справа:

— Год назад мне пересадили печень от молодого актера, разбившегося на аттракционе. Должен признать, с той поры меня тянет к искусству, я стал гораздо сентиментальнее и чаще играю роль мецената.

На этой фразе разговор умолк, каждый его участник задумался о своем. Зоя ощутила острое желание повидать Дина, тем более, что из-за упрямства одного сианца нельзя было поддерживать связь на расстоянии.

Рив Сартак нашел предложение Зои рациональным и выгодным для всех, особенно после идеи Соруса о партнерстве. Осталось скорректировать детали, разработать программу и после заявления в Совете создать активную группу исполнителей. Мелькнула также короткая мысль о самой сероглазой бунтарке.

«Пора ее успокоить, наконец разобраться с солдатом, чтобы покончить с этой сложной темой навсегда. Зоя привыкнет, забудет... надо только отвлечь».

Лим Сорус уже представлял себя в кресле Советника по торговым отношениям с крупнейшими державами Антарес. Широчайшее поле деятельности, новые рынки, перспективные разработки.

Кто правит роботами, тот правит миром, ведь умные механизмы прочно вошли во все сферы человеческой жизни – от личного пространства индивидуума до охраны государственных границ.

Спальню, кухню, детскую, садовые участки, школы и заводы, даже творческие студии можно населить исполнительными «синтетиками». Люди всегда мечтали иметь покорных рабов, но в этот процесс вмешивались поборники морали и гуманизма.

Андроиды остаются машинами, даже если являются копией любимого киноактера или спортсмена. Впрочем, последний закон запретил подобные эксперименты. Слишком большой резонанс возник после скандала с богатой дамой, уложившей себе в постель куклу известного политика.

Если бы только в постель… амбициозная сианка выгуливала искусственного любовника по магазинам, примеряла на него оригинальное белье и гордо ласкала на виду изумленных или завистливых покупателей.

Лим Сорус довольно кашлянул, припомнив личную коллекцию женщин - андроидов. Оригиналы часто капризны и несговорчивы, проще потратить средства на качественный аналог. Мысли бизнесмена приняли игривый характер, отчего сразу захотелось освежиться легким алкоголем в приятной компании.

— Будьте моими гостями сегодня вечером, я приглашу консультантов, заодно обсудим проект. Позже расслабимся в игровом клубе.

— У меня другие планы на вечер, - жестко ответил Сартак, - материалы по Риверсе я подготовлю и вышлю тебе до утра. Завтра в полдень увидимся в Зале переговоров, оформим соглашение как положено. Я также сообщу Хардусу.

— Мне всегда нравился твой подход, Рив! – громогласно заявил Сорус. – Завтра будет горячий день, но постарайся найти время и для нежного цветочка.

Поймав оценивающий взгляд бизнесмена, Зоя прямо спросила:

— А как поживает Лила? Давно вы ее посещали?

— Лила? М-м-м… не помню. У нее такие же красивые глаза, как у тебя? И волосы, словно белый шелк, текущий меж пальцев… Проклятые доктора, я скоро начну думать стихами! Не подать ли мне жалобу на медицинский центр, а? Учти на будущее, Рив, надо выбирать донора самому, а не верить пройдохам со скальпелем.

— Сочувствую, Лим. Но магнаты твоего уровня редко умирают молодыми, а их органы трудно представить в базе данных на пересадку. Актер был хубанец?

Этот народ впадает в две крайности – либо блаженные дураки, либо тупые убийцы. Зато среди них много хороших наемников, они соглашаются на любую грязную работу.

Отрывок из книги "Неукротимая. Хроники Антарес"" (космическая фантастика)

Глава 25. Бабушка- черепаха

Как он и предполагал, деревня аборигенов Люку совсем не понравилась. Глинобитные хижины, крытые соломой и ямы для копчения рыбы, ничего интересного. Серый вонючий дым немилосердно жёг глаза, пока Тарико с помощью переводчика наводила справки по поводу Йори. После отчета генерала Парсона сам Люк понимал, что надежды найти журналиста ничтожно малы.

— Предлагаю вернуться на базу. Ты сделала все, что смогла.

— Тебе нужно было остаться с Миной, - вздохнула Тарико. – Мне тошно видеть, как она ревнует. Пожалуйста, больше не используй меня, чтобы ее позлить. Я так ждала этого перелета, я думала, ступлю на родную землю и сразу станет легко, а здесь слякоть, нищета и уныние. Гида видит во мне чужую, может, мне только почудилась, что она меня звала.

— Не спеши с выводами, - утешил Люк. – Хотя я отлично тебя понимаю. Иной раз думаешь, бросил бы все, нет сил терпеть, а потом случится что-то такое… я не мастер говорить, прости.

— Все хорошо. Мине повезло с тобой, я была бы рада иметь такого защитника и друга.

— Перестань, я нужен ей не больше, чем удобное кресло,- непритворно смутился Люк и, прочистив горло коротким кашлем, хрипло спросил:

— А ты давненько не брала в руки краски. Нет вдохновения?

— Ты прав, совсем не хочется работать, но я смирилась с тем, что могу вовсе забросить рисунки. Последние дни я места себе не нахожу. Кажется, заблудилась, а нужная тропа в двух шагах. Я видела во сне Йори, я говорила с ним, а утром меня укусила змея. Странно… мне кажется, это добрый знак. Будут хорошие вести.

— В жизни не слышал подобную чепуху! Ты могла серьезно пострадать.

Люк сердито фыркнул и снова надул щеки, сложив сильные руки на груди. Девушка, проходившая мимо с корзиной овощей, загляделась на рослого чужеземца и чуть не свалилась в лужу. Ее более расторопная соседка со смехом что-то сказала на местном наречии, и удивленная Тарико вдруг поняла, что речь идет о бабушке-черепахе в запретной долине.

— Я будто уже слышала прежде это имя – Мурайша Киа. Давным-давно, в первой жизни, до Петри. А в «Уригучи» видела ее во сне.

Офицер Думс закончил обмен мелких безделушек на домашние сигары, изготовление которых составляло некоторый доход селения, и скоро помог узнать у девушек подробности старой легенды.

Давным - давно Создатель миров держал маленькую блестящую Гиду как украшение в мочке ухе, а потом решил населить ее особенными существами – теми, кто способен слышать землю и воду, лес и горы.

Создатель тряхнул волосами и согнал на Гиду стаю летучих мышей, потом выпустил из пещеры рта смертоносного скорпиона, из кости грудины мудрую черепаху, из провала пупка – живучую змею. И еще много разных народов отправил Создатель в леса и воды Гиды. Одни усердно трудились, возделывая поля, другие промышляли охотой, ловлей рыбы и сбором плодов, а третьи научились отбирать добычу у более слабых.

Скорпион дал начало племени людей Аликранов, черепаха наплодила Мураев, а змея – Шургов. За многие смены сезонов потомки божественных созданий выродились и забыли о сути первопредков, стали обычными людьми – скучными, трусливыми, жадными, а потому Создатель позволил пришельцам с других планет захватить и поработить Гиду.

Самые ревностные служители древних культов ушли вглубь лесов и долгими молитвами пытаются вернуть милость небес разобщенным маленьким народам. Если долго двигаться вдоль склона холма, похожего на петушиный гребень, а потом перебраться через висячий мост, то можно попасть в долину, где живет бабушка-черепаха.

Она стара, как сама земля и обладает даром предвидения - если проситель ей по душе, поможет решить сложные вопросы. Иногда жители деревни обращаются к ней за советами насчет урожая, лечения болезни или женитьбы.

Тарико слушала певучий голос рассказчицы с большим волнением, вспоминала отдельные слова гиданского наречия и пыталась представить, к какому племени могла бы принадлежать сама. Судя по изображениям на глиняной посуде и тотемному столбу в центре села, местные аборигены считали себя мураями и поклонялись черепахе.

— Я должна повидать эту женщину, - прошептала Тарико, умоляюще глянув на Люка. – Я хочу ее нарисовать.

— Сказка забавная, согласен, но тащиться неизвестно куда по дрянной дороге… Фу-ух, Тари, давай потребуем у Думса летмобиль, сверху доберемся в два счета.

— Спешишь обратно в казарму, думаешь, Мина еще там? Она как-то сказала, ты любишь опасные приключения, - улыбнулась Тарико.

— Это – да, но визит к старой рептилии вряд ли меня утешит. К тому же, внедорожник Думса доверия не внушает. Он нарочно сунул нам списанное барахло, чтобы выслужиться перед Миной, а сам хочет нас проучить.

— Висячий мост… петушиный гребень холма… - загадочным тоном напомнила Тарико.

— А мы хотя бы в деревню сумеем вернуться до темноты? – засомневался Люк. – Или бабушка-черепаха держит гостиницу для туристов? Так я и думал, все эти мифы лишь средство выманить у гостей лишнюю монету.

Переводчик быстро договорился с провожатым и скоро закрытый армейский вездеход уже месил глину на пути к реке, за которой проживала местная шаманка. Однако не берегу путешественников ожидало новое разочарование – старый мост был почти разрушен на середине и держался только на двух черных бревнах. О том, чтобы двинуться вперед на машине, не могло быть и речи.

Люк свирепо накинулся на проводника, который прекрасно знал ситуацию, но не предупредил, что переходить реку придется пешком по хлипкой опоре над бушующим потоком воды. Киборг Джау-Бар ожидал приказа свернуть кому-нибудь шею, офицер Думс расслабленно курил в стороне, вспоминая хорошенькую гиданочку в деревне.

«Надо бы в следующий раз привести ей ткани на юбку и яркие ленты в волосы, может, вспомнит новую историю для моей будущей книги».

Тарико поправила на плече дорожную сумку и первой храбро ступила на мост. Подгнившие доски и бревна были связаны тугими канатами лиан, но время успело подточить некогда крепкие материалы. Каждый шаг грозил обрушить умирающий остов в пропасть.

«Пора вернуться и узнать о безопасной переправе», - подумала Тарико, а сзади раздался предупреждающий окрик Люка.

— Стой! Медленно повернись и спокойно иди к нам. Что за дурацкие проверки ты устроила? Не терпится искупаться в мутной водичке? Эй, ты слышишь меня?

Тарико охотно выполнила бы его приказ, но перила под руками вдруг пришли в движение, а на уровне лица появилась тупоносая морда огромного удава. Оцепенев и перестав дышать, Тарико смотрела в узкие зрачки змея, а потом полетела вниз вместе с обломками рухнувшего моста. Удар о воду получился не слишком болезненным – кольца питона удерживали тело подобно спасательным кругам, а подбородок покоился на холодном выступе чудовищного лба рептилии.

«Ты звала меня домой, чтобы убить?» - мелькнула короткая отчаянная мысль, а потом разум охватил покой смирения. – «Скоро я увижу Агату и Йори. Может, и мои настоящие родители захотят повидаться… Это лучший финал».

* * *

Старуха выглядела очень суровой, а голос ее звучал, как ржавая пила по твердому дереву. Тарико не сразу сообразила, что хижину, наполовину врытую в землю, защищает от бури склон холма, заросший кустарником, иначе строение давно бы рассыпалось под напором ветра.

Тарико лежала на мягкой подстилке, укрытая парой лоскутных одеял по самое горло и могла только наблюдать, как бабушка Черепаха колдует возле очага. Ребра болели, словно по ним колотили палками, а из рук и ног вынули кости, чтобы затолкать вместо них птичий пух, настолько казались слабыми.

— Как я попала к вам?

— Чуо принес. Признал за свою, бросил у моих дверей. Счастливица ты! Мог бы и утопить.

— Давно я здесь?

— Вторая ночь зреет. Хочешь спать или покормить тебя?

Тарико поглядела на стены, увешанные глиняными масками и раскрашенными панцирями черепах – от совсем крохотных до настоящих тазов, старательно начищенных мозолистыми руками шаманки.

В отличие от измученного тела разум Тарико работал четко.

— Я уже отдохнула и не чувствую голода. В деревне вас считают провидицей.

— Это выдумки. Просто я живу здесь очень долго и хорошо знаю, чего надобно людям и богам.

— Я пришла сюда узнать об отце.

Пристально вглядевшись в Тарико, старуха продолжила:

— Вот упрямая. Чудом избежала гибели и еще помнишь, зачем искала меня.

— Вы мне поможете?

— Пока ты спала, я заглянула в твое прошлое, но что будет дальше – решать тебе. Одно скажу прямо – твоих кровных родных в этих землях больше нет. Последний родич умер луну назад.

— Гида примет меня, если я останусь? – прошептала Тарико.

Старуха отхлебнула остывшее варево из глиняной миски и поправила пропахшую дымом накидку на сутулых плечах. Тень на стене тотчас напомнила Тарико большую черепаху, взбирающуюся на холм за зеленой травой.

— Если бы Гида хотела тебя убить, лучше, чем пасть Чуо последнего пристанища не найти. Все мы кусочки одной цепи. Послужить пищей более сильному существу – почетно.

— Нет, не уверена… тогда произвол Сианы оправдан, ведь они сильнее нас.

Голос Тарико дрожал, глаза наполнились слезами. Хотелось сесть на лежанке и заговорить громче, донести свою мысль до старой шаманки.

Немного покряхтев, старуха мягко ответила:

— Я долго думала об испытаниях, что приготовил нам Первый Творец. Я принимаю их, как наказание за распри и ссоры между племенами его детей. Когда соседи не могут договориться о мире, приходит война с чужих земель. Или небес.

— Значит, боги больше любят сианцев, раз снова и снова дарят им победы? - с каждым вопросом силы возвращались к Тарико, словно плоть заново обретала кости.

— А что значит, «признал за свою»? Я говорю о большой змее. Ты назвала ее Чуо. Или его…

— Все правильно. Ты одна из племени шургов - тварей, рожденных дважды с холодной кровью. В прежние времена ты стала бы жрицей и скормила ручному удаву не одного беспомощного младенца.

— Как это возможно? – в смятении прошептала Тарико.

Бабушка-черепаха укоризненно покачала головой, продолжая раскуривать свою трубку.

— На закате дней народы Гиды перестали жить в согласии между собой. Аликраны посчитали себя избранными и часто устраивали набеги на соседние племена. А шурги верили, что человеческие жертвы угодны богам, даруют удачу и процветание. Они придумали красивые ритуалы смерти, построили в Касалано огромный алтарь для своих праздников. Сначала на нем убивали храбрых воинов – мураев, погонщиков и аликранов, а потом захваченных в плен женщин и даже грудных младенцев.

Так продолжалось до появления здесь чужой армии с красными птичьими знаками на одежде. Святилище в Касалано было ими разрушено.

— Сианцы истребили всех шургов до единого? - нахмурясь, спросила Тарико.

— Лишь тех, кто брал в руки оружие и защищал свои угодья. Но Красным птицам нужны были работники в шахтах и на полях, а не горы бесполезных трупов. Чтобы местные скорее стали покорны, на землю погонщиков сбросили огненные шары, а детей самых воинственных племен похитили и увезли в развалины Касалано, пригрозив полным уничтожением.

— Нас взяли в заложники… - зажмурившись, пробормотала Тарико. – Я тоже родилась здесь, я кое-что помню.

— Это хорошо, - одобрительно кивнула бабушка-черепаха, вытряхивая пепел из трубки себе под ноги.

Повязка соскользнула назад с ее маленькой, абсолютно лысой головы на длинной морщинистой шее. Хлипкая дверь вдруг содрогнулась от сильного удара.

— Чуо явился. Хочет тебя проведать.

— Зачем? – поежилась Тарико, невольно ощутив во рту привкус холодной воды с песком.

— Наверно, принес подарок. В прежние времена тебя могли отдать ему в жены, - насмешливо проскрипела Мурайша. – Или на ужин, если бы в чем-то провинилась. Шурги строго следили за исполнением традиций.

— Я думаю, некоторые перемены в истории бывают полезны. Куда вы?

— Не бойся. Схожу, посмотрю, что опять притащил твой ползучий предок.

Когда старуха вернулась в душную нору-землянку, Тарико уже выбралась из-под кучи одеял и пыталась найти свою одежду, а потом устало повалилась обратно на постель.

— Дайте мне какое-то средство, чтобы скорее встать на ноги. Я хочу попасть в Касалано.

— Попадешь, куда же ты денешься. Чуо проводит… Смотри, что тебе приволок. Как в старые жуткие времена, надеется связать дружбу человеческой кровью.

Мурайша бросила на колени Тарико окровавленную тряпку, замотанную кожаным жгутом и даже распахнула двери шире, чтобы дневной свет позволил лучше оценить дар.

Чуткие пальцы Тарико скоро нащупали металлическую кнопку на сером кармане, выдранном с плотных мужских брюк вместе с огрызком ремня.

— Чьи это вещи? Их хозяин погиб?

В хижину заглянула морда питона и тут же скрылась обратно, повинуясь руке шаманки. На красноватом лице старухи появилось властное выражение.

— Прочь! Она к тебе еще не привыкла. Видишь, как испугалась твоих гостинцев. Ай-ай… Забыла, что шурги всегда поклонялись смерти.

— Я не боюсь, вы правы – еще не привыкла, что со мной хочет дружить змея.

Тарико отчаянно вспоминала, где могла видеть подобный ремень и серую камуфляжную форму, и тут словно резкий удар в грудь заставил прижаться к стене.

— Люк Харвит. Он остался на берегу возле моста. Наверно, пытался меня искать. Бабушка, спроси свою змею, что стало с этим человеком, неужели убит?

— Нет, успокойся. Чуо не нападает на людей ради пропитания. Только обороняясь. Я воспитала его сама, когда сожгли ваших последних жрецов. Я поила его молоком и кормила свежими яйцами, а потом цыплятами, которых девушки таскали мне из деревни за сказки о богатых женихах.

— Но где Чуо взял эти вещи? – допытывалась Тарико.

— Спроси у него. Вы давние родственники, хотя мало похожи внешне, - смеялась старуха.

Закутавшись в короткий вязаный балахон, Тарико с трудом выбралась из норы на свежий воздух. Большой удав послушно обвился вокруг голых колен и приподнялся на уровень бледного лица девушки, желая заглянуть в глаза.

Тарико смело погладила прохладную чешую под горлом.

— И как же мне с тобой говорить… Ни гиданского, ни змеиного наречия я не знаю.

Мурайша пришла на помощь, сгладила неловкий момент близкого знакомства. Подобрав короткие ноги под живот, опустилась на утоптанную траву, приложила ухо к земле. Сейчас особенно была похожа на старую, горбатую черепаху.

— Я слышу, как ворочается в низине у реки Вечноголодный. У него брюхо распорото, скоро издохнет. Его убил человек, защищая детей, которые играли в воде. Но и человеку крепко досталось. Это его тряпки нашел Чуо. Думаю, воин выживет. Красную птицу за ним прислали. Скоро на ней прилетит женщина с мягкими руками и твердым сердцем. Заберет человека с собой. Она хочет сделать с ним сына. Думаю, у них все получится.

Выдохнув с облегчением, Тарико обняла удава за шею и ощутила, как туже сомкнулись кольца вокруг талии.

— Покажешь дорогу в Касалано? Отправимся туда вместе?

В легком шипении у виска послышалось одобрительное согласие.

Фракийский волк и чужестранка. Рассказ мальчика-раба

Сюжет на тему перемещений во времени

Размышления юного Стратия

Я считаю, что мне повезло в жизни. Да, я негодный раб, но господин хорошо обращается со мной и никогда не наказывает слишком жестоко. А те затрещины и оплеухи, что получаю, я вполне заслужил, надо быть расторопней и гораздо лучше угождать моему доброму хозяину.

Раньше господин Закий тоже был рабом, и не просто каким-то каменотесом или уборщиком, а настоящим гладиатором и получил свободу благодаря многочисленным победам на арене. Потом Закий сам основал школу, куда собрал всех лучших бойцов и немного подготовленных рабов, чтобы они могли хорошо тренироваться и выступать за большие деньги.

Господина Закия ценят даже в Риме, Помпеях и Остии. Везде знают, что его гладиаторы могут показать красивые поединки и умереть достойно, если так будет угодно богам.

А у меня теперь появился еще один хозяин, он относится ко мне даже добрее, делится едой и частенько шутит. Этот человек родом из тех же земель, что и господин Закий, тоже страдал в оковах, но ему подарили свободу.

Он пришел к нам три месяца назад со стороны Казилина и был весь изранен, похоже, на него напали разбойники, отобрали кошель с деньгами и жестоко избили. После восстания рабов на дорогах неспокойно. Наверно, врагов было слишком много, потому что этот человек очень сильный и вполне мог бы себя защитить. Он не сказал нам своего имени, но все теперь зовут его просто Волк. Так распорядился Закий. Они очень подружились, потому что оказались соплеменниками.

Закий велел мне прислуживать Волку, и я боялся поначалу, но потом понял, что он не злой, хотя лицо у него всегда мрачное и суровое. Я думал, он будет бить меня за любую провинность и старался изо всех сил не злить Волка, а ведь мне приходилось перевязывать его раны и смазывать их бальзамом, что приготовил наш лекарь Алиф.

Волк быстро поправлялся и вскоре смог хорошо держать в руке меч. Господин Закий был очень удивлен, когда увидел, как умело его новый знакомый обращается с клинком. Он тотчас сам взял фракийскую изогнутую «сику» и попросил новенького показать все свое мастерство. И даже одной левой рукой Волк заставил хозяина попотеть, топчась на стертых плитках дворика. Выяснилось, что чужак - отличный воин и был гладиатором, тогда хозяин его еще больше зауважал.

Потом фракиец поправился, и Закий сделал его своим помощником, советовался с ним во всем и выделял среди прочих слуг. Мне тоже стало жить спокойнее, потому что теперь я много времени проводил с Волком - он пару раз заступался за меня перед хозяином.

Я мал ростом и телом слаб, вряд ли из меня получится хороший боец, зато я умею все слушать и запоминать, а потом пересказывать другим и еще я отлично стираю одежду и навожу порядок в комнате. Я стараюсь быть полезен второму господину, потому что он меня защищает. Однажды Изам - раб из сардов стал задирать меня и даже больно ухватил ухо, но Волк поднял парня за шиворот и хорошенько встряхнул, так что теперь никто не пытается ко мне лезть. Я рад. Хорошо иметь таких добрых хозяев.

Я уже говорил, что Закий ценит Волка и хочет, чтобы ему у нас жилось хорошо, он даже предлагал ему любую рабыню на выбор, ну, всем мужчинам бывает нужна женщина, я же знаю. Только Волк отказался, потому что ему одна уже нравилась и ничего доброго из этого не вышло.

Я так и подозреваю, что от женщин одни неприятности и, конечно, когда вырасту, связываться с ними не буду. Если так можно. Я сказал об этом Волку, а он стал смеяться и похлопал меня по плечу. Он еще пояснил, что женщины - это радость, даже если и боль. Это было непонятно. Волк тогда стал грустный и добавил, что не может забыть женщину со светлыми волосами и белой кожей, а еще у нее голубые глаза, как небо, и взгляд царицы. Ну, ясно, царицу-то и я бы не забыл!

Мне очень хотелось помочь своему новому хозяину и я нарочно обежал всех молодых девушек в нашей усадьбе. Ни у кого не было светлых волос, а смотрели они сердито или испуганно. Где бы найти царицу для моего доброго Волка… Правда, скоро появилась у нас тут одна, что даже очень подходила под описание, но она была очень странная и вела себя поначалу дико.

А вообще, мы жили все дружно, пока в доме не поселилась эта новая девчонка. И кто знает, откуда она свалилась на мою голову, да - да, именно на мою! Если бы я тогда представлял, какой у нее скверный характер, и как она будет дразнить моего хозяина, ни за что бы ее не привел к нам из леса.

Она, видите ли, заблудилась! А я оказался на ее пути и показал дорогу до усадьбы Закия. Девчонка назвалась Юлией, прямо как важная госпожа, и поначалу казалась добренькой, что мне даже понравилась. Глазищи у нее точно огромные и прозрачные, как камешек на перстне у господина. Девчонка была очень удивлена, таращилась по сторонам и даже рот открывала, как рыба. А потом начала задавать глупые вопросы, что это у нас за страна и где полицейский участок.

Еще и год не знает, точно совсем маленькая, наверно, у нее какая-то болезнь с головой и ее выгнали из дома, вот она и бродила по лесу. Эх, надо было ее там и оставить! С ней потом было столько хлопот. Когда я привел ее к хозяину, она начала реветь и умолять, чтобы ее отпустили домой. А где она живет, толком сказать не может, и правда, дурочка.

Повезло ей, что Закий у нас хороший человек и всех жалеет, потому что и сам горя хлебнул, у него даже след от ошейника есть, он гордится им и не прячет. Закий решил оставить девушку в доме, пусть успокоится, а там за ней, может быть, кто-то придет, есть еще мысли, что на эту Юлию напали и плохо с ней обошлись, отчего она повредилась в уме и все забыла о своих родных.

По всему видно, что девушка из богатой семьи, у нее ручки маленькие и чистые, а говорит она, не умолкая, и очень складно, только непонятно о чем. Будто легенды рассказывает - о летающей большой птице, на которой она куда-то долго добиралась, а потом пошла на прогулку и оказалась на месте разрушенного храма, что много лет мечтала увидеть, а потом у нее все перед глазами потемнело и она проснулась в лесу, испугалась и стала звать на помощь, а я ее услыхал.

Ох, как она всех замучила в первые дни! Хотела куда-то удрать, ругалась и даже и обзывала нас какой-то сектой, просила те-ле-фон, я такое слово и не знаю, будто название города. Потом она опять ревела и сказала, что не будет есть, чтобы с голоду умереть, но хозяин пригрозил ей кнутом, тогда Юлия вдруг стала вести себя гораздо тише. Так я и знал, что с женщинами нужно держаться строго и сразу им показать, что мужчина главнее. Иначе они живо сядут на шею и станут нами помыкать, такое я тоже слышал.

Но постепенно эта новенькая девица привыкла, присмирела и стала по дому помогать. Хозяин ей скоро дал понять, что даром кормить не собирается. Так ведь она даже попыталась командовать, сказала, что мы плохо чистим посуду и готовим на грязной кухне. Будто оттого можно заболеть, а лечиться мы не умеем. Вот глупая!

И ужасная трусиха. Когда она первый раз увидела моего Волка, то вскрикнула, прыгнула назад и забежала в дом. Только потом еще выглядывала из окна с любопытством. Волк тоже на нее долго смотрел и, вообще, стал очень задумчивый, наверно, эта Юлия напомнила ему ту, другую девушку, которая была подобна царице.

Со мной Юлия вела себя дружелюбно, хотя чуточку свысока, будто я маленький совсем, а она взрослая. Я, конечно, понимаю, что она старше, но это не дает ей право меня мальчиком называть, я так и сказал, что меня зовут Стратий, а никак не мальчик. И если верить рассказу бабки Нидии, мой отец был ученым греком, но его продали, когда я еще не умел ходить.

Я вырасту, заслужу свободу и найду моего отца, так я Юлии и сказал, а она грустно вздохнула и хотела меня поцеловать в голову, да я не дался, еще чего выдумала! И так, все носятся с ней, и хозяин велел, чтобы ее не обижали, он с вдруг решил, что она - лесная нимфа дриада. На нее боги прогневались и отправили пожить к людям. Я бы поверил, что она кого-то разозлила, она здорово это умеет.

Я и сам скоро ее возненавидел, потому что она осмелела настолько, что стала посмеиваться над Волком. Это просто удивительно, как он все терпел. И даже не шутил и не улыбался, как с другими женщинами при доме. Только смотрел на эту Юлию пристально, будто что-то задумал. Ага, мне кажется, он ее хочет проучить, так и надо сделать. Просто странно, до чего хозяин к ней расположен, я сначала думал, что он спит с ней по ночам, но этого бы Фрия не позволила, она давно с господином и умеет его собой порадовать.

Фрия тоже рабыня, но чувствует себя в усадьбе как хозяйка, потому что живет с Закием и он ей доволен. Она сначала шипела на Юлию, но потом они каким-то чудом подружились и уже скоро стали смеяться вместе. Юлия умеет болтать языком, а Фрия молчунья, но себе на уме и кулак у нее тяжелый. Чем ей могла угодить эта чужестранка, не понимаю?

Да, еще говорят, что Юлия из другой страны, далеко от Империи, когда она начинает про свой дом рассказывать, то всегда ревет, а Фрия успокаивает ее и жалеет. Наверно, Юлия для нее как дочка, своих-то детей нет.

А Волк стал в последнее время совсем печальный и даже мало ест, хотя ему надо больше сил для занятий. Он стал тренировать гладиаторов Закии, чтобы те дольше продержались на арене, когда придет их час. Волк много чего знает, я даже наблюдал за ним и выучил пару секретных приемов, у меня цепкая память, мне достаточно один раз увидеть.

Я сегодня громко похвалил Волка за его умения и показал, что я перенял от него, у меня же есть свой деревянный меч. Я только хотел позабавить хозяина, а он не смеялся, как обычно, а грустил. А потом к нам в комнату зашла Юлия и сказала, что принесла еду. Она поставила миски на стол, огляделась вокруг и начала ко всему придираться. Охала, что у нас тут беспорядок и вчерашняя посуда валяется, я, и правда, забыл ее отнести, а Волку-то все равно.

Еще она вдруг заявила, что мне надо бы чаще мыться и волосы расчесывать, иначе я скоро стану на пугало похож. Это было очень обидно слышать, я даже на Волка посмотрел с надеждой, что он заступится и прогонит эту девчонку прочь, она тут не нужна. Ишь, заявилась и ведет себя, как Госпожа! Надо бы ее наказать.

Но Волк почему-то не стал спорить, а сидел так же молча, не сводя с нее глаз. И тогда девчонка отчего-то рассердилась и стала ему выговаривать, почему это он молчит. Да она нам уже надоела! Вот пристала! Я думал, Волк тоже разозлится, а потом заметил, что он улыбается, хотя и хочет от нее это скрыть, но у него губы дергались, и я понял, что он еле сдерживается, чтобы не засмеяться.

Тогда я сам захохотал и постарался, чтобы это получилось погромче, как у настоящего мужчины. И вот тогда Юлия фыркнула и убежала, давно бы так. А мы наконец сели за стол, Волк почему-то был доволен и уже не грустил.

И вот с того вечера Юлия стала ко мне приставать с расспросами, да еще просила не говорить Волку о наших разговорах. А что я мог знать о втором хозяине? Да почти ничего! Но я заметил, что она стала будто бы следить за ним, случайно появляться возле двора, где тренируются гладиаторы, приносить еду, если Волк не оставался за общим столом. Потом я вдруг понял, что он нарочно уходит с ужина, чтобы девчонка позже сама явилась с миской каши в нашу лачугу. Неужели, Юлия ему нравится?

Может, у нее взгляд как у царицы? Что-то я не заметил. Конечно, она смотрит надменно и гордо, будто мы все должны перед ней кланяться, только и всего. По-моему царицы смотрят на так, а как… Да, откуда же мне знать! Но Волк ее всегда ждет и тоскует, если вместо нее приносит ужин рабыня.

Он тогда начинает беспокоиться и посылает меня узнать, где сейчас Юлия. И что с ней станет? Она так привыкла, что начала улыбаться с другими мужчинами, даже с рабами. На самнита Хартуса она, вообще, смотрит с восторгом. Ну, он всем женщинам тут нравится, говорят он похож на статую бога Марса.

Хартус - вольноотпущенник Закия, но обязан несколько лет на него работать, таков договор. У самнита здесь много подруг, ему можно брать любую рабыню, хозяин его тоже уважает за его силу и боевые навыки. Он приносил много денег и теперь, став свободным, помогает господину во всех делах, покупает новых мужчин, ездит в Помпеи на игры вместо Закия. Хозяин доверяет ему, как себе.

С Волком самнит вроде бы ладит, но теперь у них случаются мелкие ссоры и я, кажется, знаю из-за кого. Я ее понял, эту Юлию. Она любит дразнить мужчин, она смеется, хлопает ресницами и делает красивое лицо, но когда Хартус хотел ее обнять, она его хлопнула по руке и обругала непонятными словами. Это его только распалило, и теперь он ей проходу не дает, везде караулит. Так и надо, будет знать!

А сегодня Юлия пришла к нам с красным сердитым лицом и чуть не плача. Волк встал и сразу же начал ее спрашивать, что с ней такое случилось, а она сначала не говорила, а потом Волк и сам увидел, что у нее запекшаяся кровь на губе, это самнит ее поцеловал грубо, она едва вырвалась. Тогда Волк зарычал и сказал, что убьет его и выскочил за дверь, и мы побежали за ним. Это была хорошая драка!

Все смотрели и боялись подойти, чтобы их разнять, а Юлия как самая смелая дурочка хотела вмешаться, но Закия ее удержал и велел облить мужчин водой. А потом сказал, что оба могут убираться вон, раз не ценят его доброту. Но вот когда Хозяин разобрался в чем дело…

О, как же я был доволен! Мудрость его не знает границ, он сразу сказал, что во всем виновата девчонка и нужно с ней что-то сделать за это. Эх, рано я радовался, никто не собирался ее бить лозой или лишать еды. Закия придумал другое.

Он просто сказал, чтобы она выбрала себе одного мужчину из двоих лучших бойцов и была с ним, а раз это ее свободный выбор, то другой не должен вмешиваться. Юлия тотчас завопила, что не согласна и так с ней поступать нельзя, и вообще она не будет жить с мужчиной, если это не ее муж. И тогда Фрия что-то шепнула на ухо господину, он кивнул и громко сказал, что мужчина, которого выберет девчонка обязан будет на ней жениться.

Юлия снова начала возмущаться и наговорила много непонятных слов, но Хозяин пригрозил ей более суровым наказанием, он уже знал, как с ней нужно себя вести. И тут случилось самое страшное! Я такого никак не ожидал. Я не сомневался, что девчонка возьмет Хартуса в мужья, потому что он похож на бога Марса, а мой Волк хоть и самый сильный, но весь в шрамах. Так вот глупая Юлия выбрала его. Она закрыла лицо руками и прошептала, что будет с Волком. А потом снова заплакала и убежала.

Нет, он правильно начал просить Закия отменить такое страшное решение, зачем ему эта вредная женщина, из-за нее столько хлопот. Но господин сделал строгий вид и добавил, что, если Волк и дальше будет один, то может заболеть и умрет, а он еще должен расплатиться за помощь в первые месяцы, когда Волк лежал больной, страдая от ран. Отменять свои слова Закий не стал, велел фракийцу забирать Юлию к себе и быть ей хорошим мужем. Я очень сочувствовал моему Волку, такое печальное событие.

Этого я и боялся, она заявилась к нам уже вечером, принесла еду и вела себя тихо-тихо, будто подкрадывалась. А потом сказала, что хочет поговорить с Волком наедине, хочет сказать что-то важное. Я сначала не понял, а Волк отправил меня за двери, будто я совсем чужой ему, а эта девчонка тут уже всем распоряжается.

Я был очень обижен и расстроен, но хозяин подмигнул, и мне сразу пришла в голову одна чудесная мысль. Все равно я их одних не оставлю, она же наговорит Волку всякой ерунды, и он станет во всем потакать этой чужестранке. А еще некоторые женщины могут околдовать мужчину, мне такое рассказывали, значит нужно быть настороже, а вдруг Юлия, и правда, нимфа, тогда она точно знает всякое колдовство.

Я забрался на крышу, уселся поближе к окну и приготовился слушать. Сначала было неинтересно, девчонка болтала свою чепуху про далекие страны, про то, что у нее никого нет и отец родной ее знать не хочет, что бабушка любимая умерла, оттого Юлия поехала в путешествие, чтобы забыть горе, а попала к нам. И еще про какого-то плохого мужчину, который ее обидел и женился на другой. Обычная женская болтовня.

Но я был настороже и продолжал слушать. Ага! Вот в чем дело, я так и знал, что она пришла неспроста. Юлия начала просить Волка, чтобы он на ней не женился, потому что у нее дурной характер и с ней трудно жить. Это сразу было понятно, хоть бы Волк ей поверил и мы остались как прежде вдвоем, можно без девчонок обойтись и так забот хватает.

Но Волк стал ей тоже что-то тихо рассказывать, но все больше пытался расспрашивать ее и даже утешать. Потом Юлия заявила как-то очень уж умно, словно важный торговец, у которого мы покупали лошадей:

— Больше я об этом говорить не хочу. Нельзя жить прошлым дольше, чем оно длиться. Надо уметь все осмыслить, извлечь уроки, оценить ущерб, все по полочкам у себя разложить и пытаться двигаться дальше.

Вот так я и знал, что она задумала сделать у нас уборку! Жалко, что Волк ее сразу не выгнал, а теперь попробуй-ка избавься от этой колючки. Я был так зол, что не сразу заметил, как наступила долгая тишина. Потом девчонка вдруг начала громко ругаться и заявила, если Волк заставит ее с ним лечь, то утром проснется в постели мертвым. Как она посмела угрожать!

А хозяин только посмеялся и ответил, что за ночь с ней и умереть не плохо. Наверно, он пошутил, и еще добавил, что не может нарушить приказ Закия и все равно сделает ее женой. Вот глупость, так мужчины и пропадают, никогда не стану драться из-за женщины, иначе могут ее потом мне же на шею и повесить, а я с рождения телом слаб.

Тогда Юлия строго сказала, что замуж согласна, но будет спать одна, потому что так привыкла. Может, ей сделать кровать в моем закутке, там бы она никому не мешала… Интересно, согласиться ли Волк? Он начал говорить что-то интересное, и я даже подполз ближе к окну, чтобы лучше все слышать.

— Проведешь хотя бы ночь в моей постели, а если не понравится, можешь спать одна, я не буду приказывать.

— Ты, наверно, храпишь, как слон и ворочаешься, у тебя маленькая кровать, мы не уместимся вдвоем, ты большой и меня раздавишь. Нет, я не согласна! Я так не хочу.

— До завтра я что-нибудь придумаю, перетащу сюда еще одно ложе, чтобы тебе было удобно. Завтра мы уже будем муж и жена, смирись.

— Это все случилось из-за тебя, нечего было драться. Пригрозил бы ему на словах.

— Хартус понимает только кулак! Будешь еще смотреть на него и тебе достанется.

— Попробуй меня хоть пальцем тронуть! Первобытный человек. Варвар! Дикарь! Я тебе устрою…

— Я не собираюсь тебя обижать, я хочу любить тебя. Но, если станешь улыбаться другим мужчинам, проучу.

— Интересно, как ?

— Буду любить еще сильнее. Я могу за одну ночь взять тебя пять раз.

— Ну, уж нет! И с кем ты такое пробовал? У тебя куча женщин была? Ты вообще, здоров?

— Я здоров, как бык перед закланием! Иди же ко мне.

— Даже не мечтай, ты мне еще не муж… руки убери…

Конечно, потом девчонка притворилась, что плачет, она всегда так делает, когда что-то не по ней, я ее уже разгадал. А Волк и поверил, сел перед ней на пол и стал ее ножки гладить. Ох, как я был на нее зол! А потом началось самое обидное. Мой хозяин стал целовать ее колени и даже выше, а она вдруг заулыбалась и видно было, что она даже не думала реветь. А когда Волк поднял голову и посмотрел ей в глаза, она снова сделала грустное лицо и начала тереть глаза. Вот какая притворщица!

Нет, не могу я на это смотреть! Волк такой сильный, такой грозный и преклоняется перед низкорослой девчонкой, да у нее ничего нет красивого, даже грудь не очень видна, она ее прячет все время, закрывает тряпками, чтобы не тряслась при ходьбе, как у других женщин. И задница у нее маленькая, хотя круглая и нет живота, и худенькие руки, не знаю, что тут может понравиться.

Фу, какой стыд! Что он ей делает... точно смотреть не буду, неужели мужчина такое должен делать своей жене. Я тогда точно не женюсь. А она закрыла глаза и вздыхает, ей это нравится, наверно. Нет, я бы не так с ней поступил. Сначала бы грозно поговорил, а потом развернул спиной и встал сзади, все мужчины и кони делают так, я видел. И это мужчине должно быть хорошо, а не женщине. О, наконец-то она заговорила и хочет казаться умной, вспоминает великих героев.

— Где же твое копье, Геркулес?

— Готово к бою, Богиня и промаха я не допущу.

— Надеюсь… ах… это слишком, но продолжай, продолжай.

Я не стал дальше смотреть. Они уже совсем разделись и теперь лежали в кровати, хотя лежала-то она, а Волк работал и тяжело дышал. Наверно, нелегкое это дело - любить женщину. Вот так всегда. Мужчине вечно достается самое тяжелое дело, ну, понятно, мужчина сильнее, так ведь и этой девчонке можно бы немного постараться.

Зря Волк разрешил ей отдыхать, так и привыкнет, что только он трудится. Все… теперь она стонет и бормочет всякую чепуху, а Волк смеется. Я так рад, что он повеселел. Хоть какая-то польза от капризной чужестранки.

Пчела откуда-то взялась. Вот же пристала! И вторая следом… Что тут вам - сладкую воду разлили? Кыш! Надо спрыгнуть с крыши и проверить заросли у ограды, может, где-то у них гнездо. Все-таки день сегодня хороший, много забавного случилось.

Ничего, как-нибудь и к Юлии привыкну ради моего Волка, она иногда смешные слова говорит и пытается меня по волосам погладить. Может, она не такая уж вредная.

Посмотрим. Посмотрим.