Манглабит Варанги

Пролог.

Порыв пронизывающего октябрьского ветра, налетевшего с моря, принес с собой неповторимый аромат йода и соли… Неприятно остудив тело Романа под кольчужной лорикой, добравшись до кожи даже сквозь стеганный поддоспешник! Зябко передернув плечами, восемнадцатилетний юноша нетерпеливо переступил с ноги на ногу – когда уже все начнется?! В сече хотя бы согреешься…

Молодой воин лишь прошедшим летом вошел в настоящую мужицкую силу – так, чтобы наравне со всеми держать свой щит в общей стене щитов, да охаживать соперников смертельными ударами секиры! Боевого опыта у него еще нет – зато хватает азарта, духовитости, желания себя проявить… И сейчас, словно в ответ на его мысли, над плотным строем варанги призывно заиграли трубы. После чего один из двух отрядов варяжской гвардии императора Алексея Комнина двинулся вперед, навстречу норманнам.

…Отец долго не хотел брать Романа в десяток, несмотря на яростное стремление последнего стать воином на службе императора. Да и что тут говорить, если у русича Добромила, прозванного греками за могучую стать и дикую, варварскую красоту «Самсоном», родился лишь единственный сын? И тот вне законного брака… Злые языки шепчут, что мальчишку родила портовая шлюха, пытавшаяся использовать младенца как предлог выйти замуж за видного, а главное, не бедствующего гвардейца! Впрочем, в самой варанге ходит совсем иной слух – что матерью Романа является некая греческая патрицианка, чья семья, между прочим, была вхожа в императорский дворец. Где и встретила могучего статью славянского богатыря, также не устоявшего перед чарами красавицы-римлянки… Иные же, кто хорошо знал Добромила в бытность его молодым воином, и вовсе утверждают не о сиюминутной страсти, а настоящей любви гвардейца! Против которой, увы, выступили родители-патриции, готовившие дочери куда как более выгодную партию... В высшем свете Царьграда непорочность невесты не была обязательным условием для брака – значительно важнее полезные обеим семьям связи. Но одно дело – грехи молодости, и совсем иное – внебрачный ребенок на руках… Забеременевшую девушку родители забрали в свои азиатские владения, родить ребёнка втайне, без огласки – но на следующий год их поместье разорили турки-сельджуки.

Больше Добромил никогда не видел возлюбленной…

Он так и не женился, этот видный, статный воин, с головой погрузившийся в службу – и проявивший невиданную храбрость и ярость в боях с сарацинами! Ныне Добромила прочат уже в сотники-манглабиты – и быть может, после будущей битвы его наконец-то отметят заслуженным продвижением… Однако, уже давным-давно потеряв любимую, славянин обрел иную любовь – младенца, нареченного Романом его матерью. Как кажется, Добромилу передали ребенка одновременно с известием о предполагаемой гибели несостоявшейся жены; причем гвардеец нисколько не сомневался в том, что это именно его сын! То ли при малыше обнаружился какой прощальный дар, хорошо знакомый славянину (сам Роман предполагает, что речь идет о золотом кресте искусной ромейской выделки). То ли человек, передавший корзину с младенцем и приведший в дом Добромила кормилицу, был хорошо известен последнему – и его слову можно было доверять без всяких сомнений. То ли и то, и другое разом…

Так или иначе, Добромил очень любил сына, души не чаял – хотя и старался не разбаловать. Но будучи воином варанги, в детстве Романа он проводил с ребенком не так много времени. В ту пору воспитанием мальчика занималась кормилица, затем нанятые отцом учителя, обучившие письму и счету юного «Самсона» (пошедшего в отца и варварской притягательностью, и статью)… Но как только юнец смог поднять учебный деревянный щит и меч – он начал буквально жить в гвардейской казарме, с младых ногтей обучаясь ратному искусству.

Потому-то его столь ранее поступление на службу не вызвало вопросов ни в десятке Романа, ни у старших начальников отца. Мало кто мог бы потягаться в учебной схватке с молодым Самсоном – хоть с копьем, хоть с мечом, хоть с секирой. Но если до недавнего времени юноша брал верх в учебных поединках за счет отточенной техники – то по прошествии последнего лета уже мало кто в сотне мог бы похвастаться более сильным ударом секиры!

Но все же отец, пусть и видит, что сын его – прирожденный боец, также не раз видел, как глупо порой гибли даже самые опытные и умелые воины! А потому Добромил все же старается поберечь сына; так, сегодня Роман занял свое место в последней шеренге варяжской гвардии…

Чуть менее ста лет назад князь Владимир Святославич, прозванный на Руси «Красным солнышко» за мудрую политику, нацеленную на укрепление государства и сплочение народа, отправил целых шесть тысяч воинов на помощь императору Василию «Болгарабойцу». Корпус наемников был как воздух нужен последнему для подавления мятежа полководца Варды Фока… Шесть тысяч отборных воинов, преимущественно варягов из полабских славян, служащих до того самому Владимиру, а также урманских викингов и восточных русичей, сыграли решающую роль в победе базилевса над узурпатором. Восхищенный боевыми качествами варягов – и в не меньшей степени их воинской честью, верности слову, простодушием – император Василий тотчас создал из них гвардейскую тагму, предложив всем русам остаться подле себя, в Царьграде. И многие воины, ослепленные величием красивейшего города в мире, это предложение приняли – а сам император, как видно, не прогадал с выбором. Ибо гвардейцы варанги стали самыми преданными боевыми псами всех последующих базилевсов! А в околовластных интригах был замечен лишь один из них – будущий король урман Харальд Хардрада, павший от английской стрелы в сече при Стамфордском мосту… После подавления мятежа Фоки варанга сражалась с болгарами, арабами в Сирии, норманнами в южной Италии и на Сицилии, печенегами на северных рубежах империи – и сельджуками на восточных. А затем «славянская» варанга (преимущественно состоящая из потомков воинов Владимира и пополняемая полабскими славянами да русичами) была истреблена в битве под Манцикертом… Тогда гвардейцы до последнего защищали базилевса Романа Диогена – и все до единого пали в схватке с многотысячной турецкой ордой.

Восстанавливающийся от полученной до того раны Добромил не участвовал в сражение – и именно поэтому остался жив. После Манцикерта ему удалось собрать лишь десяток воинов славянского происхождения… В то время как большую часть возродившейся варанги составили английский хускарлы (потомки викингов, осевших на острове) и собственно англо-сакские воины, оставившие родину после завоевания ее норманнами герцога Вильгельма.

И сегодня все они свирепо ликуют, предвкушая бой с давним своим врагом, норманнами Роберта Гвискара – и мечтая о мести!

Но время общей атаки еще не настало… Вместе с передовым отрядом гвардейцев, базилевс так же двинул вперед своих многочисленных токсотов – умелых ромейских лучников, вооруженных мощными составными луками восточного типа. Давно канули в Лету могучие римские легионы, в качестве метательного оружия использующие дротики-пилумы, а позже и плюмбаты! Восточная Римская империя, противостоящая вначале парфянам с их сильной и многочисленной конницей, после персам-сасанидам и, наконец, арабам, была вынуждена учиться сражаться с лучшими всадниками востока, перенимая их тактику, манеру боя, вооружение. А потому ушли в прошлое отряды легких застрельщиков-велитов с их дротиками, вспомогательные отряды пращников – уступив место более многочисленным токсотам. Да и главной ударной силой ромеев, зачастую приносящей им победу, стали тяжелые всадники клибанофоры и прочие курсорес, скопированные с парфянских и персидских катафрактов…

Впрочем, и пехоте находится место на поле боя – и ополченцам-стратиотам, вооруженным пиками-контарионами (правда, после Манцикерта в ромейском войске их стало заметно меньше), и собственно варанге.

…В очередной раз заиграли трубы, отдав приказ гвардейцам остановиться – в то время как токсоты продолжили движение вперед. Впрочем, приблизившись на сотню шагов к рядам норманнских воинов Роберта Гвискара (Хитреца), они также остановились – и, выровняв строй в трех шеренгах, первым же слитным залпом обрушили на врага сотни стрел! Однако лангобардская и норманнская пехота Гвискара еще не разучилась воевать в пешем строю – и, сцепив щиты над головами, большинство потомков германских и скандинавских завоевателей Италии благополучно переждали первый залп врага.

Но и ромеев не обескуражил давно уже известный им тактический прием северных варваров под общим названием «стена щитов». А потому вторым залпом на оборонительную формацию противника обрушились стрелы с долотовидными наконечниками, способные крушить не только доски щитов, но и железные шлемы варваров, и черепа под ними… А за тем последовал третий залп токсотов, следом четвертый. И норманны начали нести уже серьезные потери…

Но первый герцог Апулии, некогда вытеснивший ромеев из южной Италии и подчинивший себе лангобардов Салерно, не стал бросать навстречу токсотам своих немногочисленных арбалетчиков. Ибо получил свое прозвище «Хитрый» не только за подлость и коварство, но и за изрядный ум, и военный опыт. Нет, арбалетчиков с их убойными болтами, способными пробить броню даже тяжелых клибанофоров Комнина – но слишком медленно перезаряжающихся по сравнению с лучниками, Гвискар терять не пожелал. Нет – в атаку устремились норманнские рыцари под началом графа Амико, стоявшие до того на правом фланге войск Роберта!

Многочисленные всадники на рослых, крепких конях спешно ринулись в бой, бодря себя яростными кличами! Их жеребцы способны развить приличную скорость на короткой дистанции – а длинные копья несут смерть врагу на сверкающих остриях… Также норманнские рыцари вооружены длинными мечами-капетингами, секирами и боевыми молотами – а большие каплевидные щиты, вкупе с кольчужными рубахами-хауберками и стеганными поддоспешниками, дают надежную защиту от обычных стрел.

Но токсоты имеют средство борьбы против всадников – в том числе и тяжелых. И к слову, порой именно ромейские лучники решали исход важнейших битва – как например, при освобождении Италии от остготов, когда токсоты Нарсеса расстреляли многочисленных всадников короля Тоттилы еще на подходе! Вот и сегодня в колчанах ромейских лучников достаточно бронебойных стрел с узкими, гранеными наконечниками – способными поразить всадника, защищенного даже пластинчатой броней… И потом, в отличие от ромейских клибанофоров, чьи скакуны также защищены ламеллярными панцирями, норманнские рыцари еще не приучились облачать в броню своих коней.

…Стрела, пущенная из ромейского лука, сохраняет убойную мощь и за сто шагов. И всадникам Амико требовалось всего с полминуты, чтобы тяжелым галопом пролететь это расстояние до токсотов! Но три сотни лучников Комнина, ближних к атакующим рыцарям, за эти же полминуты дали пять слитных залпов – отправив во врага полторы тысячи стрел! Настоящий ливень их хлестнул по скачущим впереди рыцарям, поражая норманнов в открытые лица (ибо конические шлемы последних не имеют стальных полумасок), раня в руки и ноги, с легкостью пробивая кольчужное плетение хауберков… Но чаще всего разя именно скакунов. Уже после первого залпа множество вырвавшихся вперед всадников полетели на землю, после третьего – конница графа Амико была вынуждена замедлиться. Ведь не успевшие осадить жеребцов воины налетали на уже павших наземь соратников и их лошадей, и также летели на землю…

А после пятого залпа токсотов граф Джаминаццо – бывшего ромейского града, расположенного недалеко от Бари – был вынужден отдать приказ на отход, потеряв не менее трети рыцарей в бесплодной атаке!

Однако Гвискар бросил в бой не только конницу своего вассала – но и всю пехоту правого фланга. И неудавшийся натиск Амико все же скрыл приближение норманнов и лангобардов, сделавших стремительный рывок на пределе сил, покуда токсоты были заняты рыцарями! Когда же уставшие бежать пешцы тяжело задышали, их командиры приказали сцепить щиты над головами и двинуться вперед уже шагом, в плотном – и неплохо защищенном строю наподобие знаменитой римской «черепахи»…

Дорогие читатели, сегодня планируется выход 4 глав. Но! Если наберет роман 100 лайков ❤️я опубликую 5 главу (буду мониторить, как наберет, так сразу и запущу).

А если наберет 150, то 4 главу сделаю бесплатной 𒸊?*h`lcp.2

Глава 1.

…Токсоты еще могли поупражняться в стрельбе по врагу – но вместо этого над стройными шеренгами лучников и отрядом варанги заиграли трубы, дав приказ на отход. Выполняя его, застрельщики спешно ринулись назад этакой бодрой трусцой, вскоре обогнав гвардейцев... В то время как последние отходят медленно, неспешно – словно подарив врагу возможность догнать себя, связать боем и разбить за счет большей численности.

И ведь норманны купились!

«Хитрый» Роберт то ли не смог остановить атаку увлекшегося преследованием правого крыла, то ли решил воспользоваться удобной возможностью для разгрома отряда ромейской гвардии. Так или иначе, норманны и лангобарды не только не остановили атаку, но и вновь ускорились, силясь настигнуть медленно, но неуклонно пятящихся назад варягов… Но когда атакующие вновь начали выбиваться из сил, сломав стену щитов и смешав порядки, по команде спафарокандидата варанги трубачи подали сигнал остановки.

А следующим сигналом был отдан приказ начать обстрел норманнов.

Русичи Добромила шли в бой с парой сулиц на брата – этим коротким метательным копьем можно работать и в ближнем бою, но опытный воин способен метнуть его на сорок шагов! Чем не пилум римских легионеров?! Метательные дротики есть и у англо-саксов – а хускарлы, идущие в бой с двуручными секирами-бродексами, из метательного оружия имеют небольшие топорики. И теперь, по команде «младшего воеводы» русичи и англосаксы обрушили град «пилумов» и метательных топоров на сломавших строй норманнов!

Роман метнул обе свои сулицы по всей отцовской науке. Скрутившись назад перед самым броском, перенеся вес тела на правую, заднюю ногу – при этом надежно прикрыв щитом грудь и лицо практически по самые глаза… В момент же самого броска, когда правая рука его резко распрямилась, отправляя метательное копье вверх (чем выше кинешь, тем дальше полетит!) молодой гвардеец заученно перенес вес тела на левую ногу, подавшись вперед… На тренировках он мог попасть сулицей в центр деревянной мишени за сорок шагов – благо, что мышцы и связки для бросков молодой Самсон укреплял десять лет к ряду, едва ли не ежедневно.

И сейчас обе сулицы вновь улетели на предельную дистанцию…

Норманнов и лангобардов встретил настоящий град дротиков и метательных топоров! Далеко не каждый метательный снаряд нашел свою цель – все же воины Гвискара были настоящими псами войны, посвятившими ей всю свою сознательную жизнь. И шли в атаку с поднятыми над головами щитами, по возможности стараясь прикрыть друг друга… Но ведь и с гвардейцами варанги им еще не доводилось встречаться в бою! К столь молниеносной остановке варягов и последующему обстрелу враг оказался не готов, щиты над головами норманнов никак не могли составить «стену» – и многие дротики нашли свою цель, проникнув в бреши между ними… Другие же «пилумы», врезаясь в подставленную защиту по два, а то по три разом, пробили щиты, раскололи их, сделав непригодными к битве. И множество воинов Гвискара лишились защиты… После чего ринулись вперед, перехватив оружие обеими руками - и бодря себя бешеным ревом предков-викингов:

- Ver thik, her ek kom!!!

На что варанга громогласно проревела ставший неизменным со времен Харальда Хардрада клич:

- Святой Олаф!!!

Ответный обстрел врага не дал результата – дротики и метательные топоры норманнов не нашли ни единой бреши в ромейской черепахе. Ну а гвардейцы с серьезно поврежденными щитами успели отступить назад, уступив место стоящим позади товарищам...

Ведь воин без щита в большой сече – практически всегда мертвый воин. Что и успели испытать на себе оставшиеся без защиты норманны, добежав до строя варанги… Многие из них принялись наносить яростные, размашистые рубящие удары по щитам варягов, надеясь расколоть их, заставить противника попятиться, отступить. Но ромейские гвардейцы легко перебили вырвавшихся вперед смельчаков – потому как последние были открыты для ударов и справа, и слева… Участь первых несчастных разделили и иные норманны, атаковавшие, сломав строй – потому как если воина, пусть даже и защищенного щитом, не прикрывает справа соратник, то стоящий справа же ромей всегда нанесет тому хитрый удар в бок… Ибо эта традиция – разить мечом не атакующего тебя противника, а наседающего на товарища справа, в момент собственного удара врага – сохранилась еще со времен римских легионеров. Конечно, привычные сражаться стеной щитов англо-саксы не знали ее – но их научили уцелевшие ветераны варанги, такие, как Добромил и его славяне…

И к слову, с одноручной секирой варяга этот прием срабатывает не много хуже, чем с гладиусом легионера!

Увы, сохранились далеко не все римские военные традиции. К примеру, варяги точно не умеют менять шеренги во время боя, чтобы все гвардейцы успели принять участие в схватке. Собственно, и сами римляне еще до падения Западной империи утратили это воинское искусство, сохранившееся лишь в античных хрониках… А потому замерший позади Роман, изнывая от нетерпения и невольно горячась, все еще остается сторонним наблюдателем того, как отец и вои десятка одного за другим разят норманнов и лангобардов!

…Первый натиск людей Гвискара был подобен морской волне – разбившейся о стену щитов варанги, словно о каменный волнорез. Однако следующие ряды норманнских пешцев, еще не растерявших воинское искусство предков-викингов, начали давить гвардейцев плотным, скученным строем – да обтекать втрое уступающий им отряд варягов с обоих флангов. Казалось бы, схватка пошла на равных, и даже с преимуществом норманнов…

Вот только под диктовку Алексея Комнина.

Ибо второй отряд варанги, более многочисленный и жаждущий сечи, уже ринулся в самую гущу боя! Заходя сбоку и тыла давнего врага, полуокружившего стену щитов соратников по гвардии… И одновременно с тем в бой вступили хускарлы с бродексами, коих спафарокандидат первого варяжского отряда держал в резерве! Рослые и яростные в драке, отборные бойцы с двуручными топорами, они сражаются в разреженном строю – ибо с их страшным оружием хускарлам нечего делать в скученной сшибке. Нет, хускарлам нужно пространство для размаха, для страшного рубящего удара двуручной секиры, концентрирующей невероятную силу на наточенном лезвие бойка… Бродексы крушат щиты с одного удара – а в руках опытных, искушенных бойцов они с легкостью подсекают ноги противника еще до того, как тот успеет донести свой удар! Лишь умелый копейщик может противостоять хускарлу в одиночной схватке – но умелых копейщиков Гвискар держит в резерве вместе с арбалетчиками, рассчитывая при случае остановить ими натиск многочисленной ромейской конницы.

Если только она все же случится…

Контратака хускарлов не дала норманнам окружить первый отряд варанги – в то время как Роман наконец-то сумел вступить в сечу! Заменив Твердило, раненого бойца из отцовского десятка… Но еще не успел он занять место в первом ряду, сцепив свой щит с щитами соратников, как в нижний край его прилетел удар ноги, пошатнув молодого гвардейца, и заставив того невольно опустить защиту… А сверху на Самсона тут же обрушился удар норманнского топора!

Замысел противника был прост – а наработанная атака давала ему преимущество. Но и Роман не зря тренировался с варягами многие годы! И еще до того, как лезвие вражеской секиры коснулось бы его шелома, молодой гвардеец резко присел, уходя от удара врага – одновременно с тем рванув щит вверх. Боек норманнского топора врезался в дерево подставленной под удар защиты – и тут же Самсон резко выпрямился, рубанув по вытянутой к нему, правой руке норманна!

Последний вскрикнул от резкой боли в разваленном до кости предплечье, выпустил из пальцев рукоять топорища… В то время как Роман сильным ударом щит в щит выбил оглушенного болью викинга из бреши в строю варанги, закрыв ее собой. И тут же принял на защиту еще один удар секиры! После чего резко, заученно рубанул в ответ, дотянувшись до плеча противника наточенным до бритвенной остроты лезвием топора…

Но впервые оказавшийся в сече, молодой Самсон и сам допустил ошибку: силясь как можно скорее поразить противника, он слишком сильно подался вперед – и раскрылся. И в тот миг, когда его секира вонзилась в плечо ворога, в голову самого Романа ударила сулица, брошенная из задних рядов норманнов… Впрочем, вражеский дротик врезался в кольчужную бармицу, несколько смягчившую удар – и пришелся не острием наконечника, а лезвием, что спасло сына Добромила от смерти. Пошатнувшись, он даже устоял на ногах – правда, в глазах парня все поплыло, а в ушах раздался противный звон… Но все же Роман устоял. И даже подставил щит под секиру очередного врага, слепо отмахнувшись в ответ! Но тут же пропустил очередной удар, пришедшийся на шелом… Правда, вражеский топор не прорубил прочную, добрую сталь конусного «русского» шлема – и, потеряв силу, соскользнул на плечо, вгрызшись в звенья кольчуги и стеганку… Он добрался до плоти – но не задел кость. И прежде, чем в глазах Романа окончательно потемнело, он услышал до боли знакомый голос отца, отчаянно закричавшего:

- Сын!!!

…Сын Добромила окончательно пришел в сознание уже после того, как Твердило и Микула – еще один легкораненый гвардеец – двинулись к ромейскому лагерю, придерживая едва волочащего ноги Самсона.

К этому времени второй отряд построившейся клином варанги, на острие которого собрались хускарлы, уже ударил во фланг норманнов и лангобардов, смяв их в считанные минуты! В разящих ударах секир и бродексов хускарлы и прочие англо-саксы выплеснули всю накопившуюся у них ненависть к завоевателям своей родины… Неистово рубя норманнов, круша их щиты, шлемы, черепа, отсекая конечности, они не замечали собственных ран! И, обратив врага в бегство свирепым натиском, еще не чуя усталости и не слыша приказов аколуфа и греческих спафарокандидатов, варяги ринулись вслед за беглецами!

За ними последовал и Добромил с уцелевшими ратниками десятка. Правда, сами славяне пытались помочь греческим офицерам остановить вышедших из повиновения англо-саксов, но вскоре были увлечены общим порывом гвардии…

Сумятица и даже паника охватила войско Гвискара. При виде бегущих соратников, с беспощадной жестокостью истребляемых варангой, дрогнули, показав спину, и многие другие воины Роберта… Пытаясь спасти положение, «Хитрец» вновь бросил в бой всадников графа Амико. И рыцари, презирающие беглецов-пешцев, споро ринулись в бой, желая поквитаться за первую неудачу! Тем более, что им противостояли уже не смертоносные лучники, а сломавшие строй англо-саксы – стоптать их, вмять в землю копытами тяжелых жеребцов, протаранить копьями!

Кто знает, как бы сложилась судьба рыцарской атаки, окажись на их пути рядовые гвардейцы – и если бы норманнские «конруа» (группы по двадцать, тридцать всадников) сохранили бы плотный порядок ударного кулака, состоящего из двух-трех шеренг рыцарей, скачущих стремя к стремени! Но пытаясь все же не стоптать бегущих сородичей, норманны сломали строй – а наперерез всадникам ринулись рассвирепевшие, разгоряченные рубкой хускарлы! Неизменно кидаясь навстречу рыцарям, те перед самым столкновением уходили вправо, уклоняясь от укола копья – и выбивали всадников из седел размашистыми, резкими ударами двуручных секир! Иные же подрубали передние ноги рыцарских скакунов… Кроме того, конным воинам графа Амико щедро досталось и от подоспевших к схватке англо-саксов, сохранивших сулицы – и обрушивших на норманнов град дротиков!

Второй раз за день рыцари были обращены вспять…

Казалось бы, полный разгром Гвискара состоялся! Но не отдававший гвардии приказа атаковать, Алексей Комнин был уверен, что аколуф варанги сумеет остановить своих воинов – кроме того, в сумятице сражения было сложно понять, что именно происходит в настоящий момент. А потому император, командующий всем войском в битве, не отдал своевременного приказа на общую атаку, что принесла бы победу в войне!

Время было упущено – а чаша весов сражения неожиданно склонилась в сторону норманнов…

Во-первых, Роберт ввел в бой последний резерв – арбалетчиков и копейщиков, действующих под командованием сына Боэмунда. Залп арбалетных болтов, прошивающих любую броню, начисто выкосил первые ряды варягов – унеся жизни едва ли не половины хускарлов. Причем, покуда заметно уставшие от преследования гвардейцы добежали до нового врага, арбалетчики успели дать еще один залп – уже в упор! – после чего спешно отступили за ряды копейщиков… Последние же, уперев ростовые каплевидные щиты в землю, ощетинились настоящим «ежом» обращенных к англо-саксам копий. И ведь сумели же выдержать первый, самый яростный натиск варанги! Пусть и ценой немалых потерь…

Ну а во-вторых, в бой вмешалась жена Гвискара, Сишельгаита. Буйная нравом лангобардка, в своей семье она больше прочих сохранила яростных дух завоевателей-германцев, участвуя в сражениях мужа – и даже командуя собственными дружинами! А в самый критический момент бегства норманнов, Сишельгаита, схватив копье, бросилась наперерез воинам, стыдя их – так, как много веков назад поступали женщины в ее роду, стыдя обратившихся в бегство мужей… Позже ей наверняка припишут какую-нибудь возвышенную, «гомеровскую» речь – но правда в том, что Гаита осыпала «трусливых норманн» такими отборными ругательства, унижающими саму мужскую честь, что невольно вернула им боевую ярость! И было обратившиеся в бегство воины Гвискара вернулись в бой как раз в тот момент, когда вымотавшиеся варяги отхлынули от рядов копейщиков, выстоявших под их натиском.

И оказалось, что ромейская гвардия в одиночку сражается с троекратно превосходящим ее врагом…

Понимая, что он вот-вот потеряет своих лучших и самых преданных воинов, Алексей Комнин приказал вступить в бой союзникам. Королю сербской Дукли Константину Бодину, приведшему на поле боя тысячу воинов – и крупному корпусу сельджуков Румского султана, насчитывающему восемь тысяч всадников!

Но Гвискар не получил бы своего прозвища, если бы не был настоящим хитрецом – и не сыграл бы на противоречиях в войске Комнина. Например, Константину Бодину – правнуку болгарского царя Самуила, геройски сопротивлявшегося ромеям – обещали всемерную поддержку, коли он выступит против базилевса. И обещали признать за сербами все их завоевания в ходе будущей войны Дукли и Восточного Рима... Сам же Константин, хоть и успел повоевать с ромеями в ходе болгарского восстания десятилетней давности (и даже побывал в их плену!), поначалу не дал своего согласия. Но теперь, видя окруженных и теснимых с трех сторон варягов, он просто развернул отряд хорошо бронированных пешцев-копейщиков – и увел своих сербов с поля боя…

Ну, а сельджукам Гвискар тонко намекнул, что Комнин, заручившись союзом с султаном, вывел из Гераклеи Понтийской (и прочих малоазиатских фем!) всех боеспособных стратиотов, оставив эту землю без защиты греческого ополчения. Да, император решил, что раз с султаном заключен союз, и тот дал войско, то и нечего опасаться удара в спину! Но Роберт был весьма убедителен на тайных переговорах с сарацинами, вполне справедливо указав, что цепляться за союз с проигравшим неудачником (да еще и неверным!) не имеет смысла. И что гораздо лучше завоевать оставшиеся без защиты азиатские фемы, чем терять воинов в упорной схватке с норманнскими рыцарями… И командующий сельджуков решил принять предложение Гвискара, видя пример Константина Бодина.

…Роман «Самсон» не мог знать этого – он лишь с бессильной яростью смотрел вслед изменившим сербам и сарацинам, покинувшим боевые порядки императорского войска. Сам же базилевс, не имея сил вернуть предателей, все же остался на поле боя, сохранив подле себя тагму экскувиторов – тысячный отряд гвардейской тяжелой кавалерии. Также на поле боя остались и ополченцы-стратиоты малоазиатских и балканских фем, спешно перестраиваемых императором в тонкую линию копейщиков – и токсоты. Коих Алексей отправил вперед, повелев становиться единственной, растянутой к обоим флангам шеренгой стрелков…

Небольшой же отряд фессалийских всадников и охридских печенегов базилевс отправил на выручку варанге. Но некогда знаменитых греческих наездников и легких печенежских лучников одним ударом опрокинули норманнские рыцари, перехватив врага на полпути! Тем самым оправдавшись за первые две неудачи…

Между тем, теснимые к морю англо-саксы, уже очень уставшие от битвы и оказавшиеся в меньшинстве (к тому же потерявшие всех хускарлов от арбалетных болтов), попытались было зацепиться за ограду церкви Святого Николая, отдельно стоящей на берегу. Да и за сам небольшой храм, используя его в качестве укрепления… И казалось, что им это удалось – в яростной рубке остатки варанги отступили к церковным воротам и встали в них намертво, отбив несколько атак также выдохшихся норманнов.

Но Гвискар не дал англо-саксам ни единого шанса, приказав просто сжечь церковь – и всех укрывшихся в ней гвардейцев Комнина! Заодно окружив копейщиками занявшийся пламенем храм – и расстреливая из арбалетов всех, кто попытался прорваться… Часть варягов пала, решив обрести смерть в бою – иные же, в большинстве своем раненые и вконец обессилившие, заживо сгорели…

И в те самые мгновения, когда Добромил и последние ратники его десятка гибли от арбалетных болтов и огня, его единственный сын выл на одной ноте от боли – и чувства необратимой беды. С ужасом он взирал на превратившийся в огромный, чудовищный факел церковь, зажав уши – чтобы больше не слышать жуткие крики сгорающих заживо соратников из гвардии базилевса…

И в те самые мгновения Роман пообещал себе, что отомстит.

Обязательно отомстит Гвискару и всем его родичам…

Глава 2.

Даже вырвавшись из липких объятий кошмара, Роман не перестал видеть пылающего гигантским костром храма, не перестал слышать дикие крики обреченных, сгорающих заживо людей… Битва при Диррахии – и особенно ее концовка – навечно отпечатались в памяти манглабита варанги, и нередко возвращалась тому в ставших привычными кошмарах. Но и они играли свою роль – не позволяя застарелой уже боли притупиться, не позволяя оставить в прошлом гибель отца…

Не позволяя забыть себе слова, данного восемнадцать лет назад…

Так что было бы странно, что в преддверие скорого прибытия в Константинополь Боэмунда Тарентского – сына Роберта Гвискара и участника той памятной битвы – кошмары не напомнили бы о себе. Хотя последняя явь все же отличалась от прошлых, где Роман видел лишь сумбурные обрывки сражения или отдельные его фрагменты.

Этой же ночью он словно еще раз, воочию пережил ту роковую сечу…

Немного успокоившись, Самсон поднялся с ложа, и тут же поморщился от боли: напомнил о себе шрам на левой щеке – метка, оставленная ударившим со спины норманном. Будь тот чуть посмелее да немного искуснее, и мстить за отца никому бы не пришлось. А так…

Битва при Диррахии завершилась очевидным разгромом ромеев. Рыцарская конница Гвискара атаковала их пехотные порядки – и растянутые в тонкую линию токсоты уже не смогли добиться той плотности залпа, что остановила бы натиск конных норманн. Не удержали строя и стратиоты-копейщики, чья фаланга была также непомерно растянута… В прошлом боеспособность ополчения фем поддерживалась регулярными сборами, и ополченцам хватало средств приобрести надежную броню и хорошее оружие. А ведь каждая фема, то есть область в империи, должна была выставить на поле боя десять тысяч воинов, и не только копейщиков, но и застрельщиков, и конных стрелков! И ведь при последних базилевсах македонской династии число фем достигало тридцати… Стоит ли удивляться успехам Никифора Фока в войнах с арабами, Иоанна Цимисхия – в противостоянии с князем Святославом Игоревичем и покорении Сирии и Финикии, а также победах Василия Болгаробойца в Болгарии, Закавказье, южной Италии?!

Но за последние пять с половиной десятилетий перед приходом к власти Алексея Комнина, империя стремительно разлагалась изнутри. Придворные интриги, козни против наиболее успешных полководцев вроде Георгия Маниака, предательство императора-воина Романа Диогена у Манцикерта… А ведь именно это поражение открыло сельджукам путь в Малую Азию! И все эти годы служивое сословие империи буквально разорялось из года в год все возрастающими поборами, целью которых было лишь очередное обогащение погрязшей в роскоши знати... Многие стратиоты потеряли дома и земли, иные же влачили полунищенскую жизнь, не имея средств не только на новое вооружение, но даже и отремонтировать старое. Стоит ли говорить, что также затратные учения проводились с ополченцами пугающе редко?

Так что серьезное сопротивление на заключительном этапе битвы оказала лишь гвардейская тагма экскувиторов, защищавшая базилевса. Сам Алексей Комнин сражался наравне со своими катафрактариями – и в какой-то момент сечи был атакован сразу тремя норманнами! Императора протаранили копьями, удары которых, однако, пришлись на броню. Но стальные наконечники оружия норманнов не добрались до тела базилевса сквозь ламеллярный панцирь, кольчугу и стеганку… Также бывшему ромейскому стратигу удалось удержаться в седле, несмотря на то, что один таранный удар едва не опрокинул Алексея на землю! Но опытный воин, с пятнадцати лет принимавший участие в военных походах, Комнин сумел зацепиться шпорами за конский доспех – и усидеть; удар второго норманна лишь безрезультатно швырнул базилевса на заднюю луку седла… А вот третий ранил его в лицо – защищенное полумаской, спасшей государя ромеев от смерти. Но все же, получив глубокое рассечение на лбу, базилевс вышел из боя – после в его броне найшли застрявшие копейные наконечники с обломанными древками…

Между тем, подвиг клибанофоров, несших службу в уничтоженной у Диррахия гвардейской тагме, в сущности, спас бежавших ромеев от полного и окончательного истребления.

В том числе и раненого Самсона…

Алексей Комнин, будучи неплохим полководцем и дипломатом, был разгромлен Гвискаром в обеих ипостасях. Но базилевс, вся жизнь которого прошла в борьбе за власть и сражениях бесконечных гражданских войн, умел держать удар. Свою казну он истратил на то, чтобы организовать мятежи в землях Роберта, вынудив того отплыть в Италию. А разорив могилы базилевсов-предшественников, забрав оттуда золотые украшения, император принялся усиленно переманивать норманнов «Хитреца» себе на службу. Последним не заплатили обещанного жалования – и неплохо начавший воевать сын Роберта Боэмунд вскоре был вынужден остановить свое наступление на Константинополь.

Но далеко не все ветераны войска Комнина приняли тот факт, что их ряды пополняются вчерашними врагами. Стычек было немало – и в одной из них принял участие окрепший Роман, на плече которого к тому моменту остался лишь багровый рубец…

- Смотри-ка, идут, скалятся! Своего костра не разожгли, проще запустить ложку в котел стратиотов! Те-то уж не откажут…

Замечание с ненавистью процедил Твердило, чья правая рука, разваленная норманнской секирой едва ли не до кости, еще не зажила. Хотя сам факт того, что такая тяжелая рана не почернела и не начала гнить… Это было чудо! В противном случае предплечье русича пришлось бы просто отсечь, спасая воина от заражения… Микула, сидящий рядом с Романом и Твердилой у костра – в котле над которым уже аппетитно булькает каша со свининой – как обычно промолчал, лишь зло сверкнув глазами. Да и то – обезобразивший лицо шрам варяга отзывается болью при каждом слове. Его оставил удар топора лангобарда, рассекший губы и выбивший передние зубы...

Зато не промолчал Роман – зычно воскликнувший так громко, чтобы его слышали все окружающие, включая и троицу норманн, как раз проходящих мимо костра русичей:

- Глядите-ка, кто идет! Разве я ошибусь, если назову предателей-норманнов трусливыми бабами, падкими на блеск золота?! Хотя нет, их бабы ведут себя гораздо смелее – все норманнского войско Гвискара оказалось менее мужественным, чем его жена!

Роман заговорил на греческом – так, чтобы его поняли стратиоты. И те тут же отозвались взрывом злого мужского хохота! Неизвестно, разумел ли кто из троицы норманнов язык ромеев или нет, но они точно поняли, что смеются над ними… И что насмешки начались после дерзкой речь молодого русича, сидящего у ближнего к ним костра.

Недолгая думая, один из троицы викингов (хотя вернее сказать – их потомков) яростно закричал на ломанном греческом, перехватив древко секиры поудобнее:

- Выходи… биться, трус! Покажи себя в хольмганге!

Роман недолго думая поднялся на ноги, подхватив свой щит и топор. А потом усмехнулся – и отложил секиру в сторону, потянув из ножен отцовский меч, подаренный Добромилом сыну на совершеннолетие…

Самсон решил, что впредь будет отнимать жизнь норманнов именно этим даром, прославляя память отца.

- Я-то покажу себя в поединке, а ты, трусливая баба, вряд ли. И когда ты сдохнешь, я сделаю из твоей вонючей туши чучело…

- А-а-а-а!!!

Роману не пришлось долго провоцировать норманна на атаку. Тот бросился вперед с ревом, яростно оскалившись, занеся секиру над головой для сокрушительного удара… Но молодой Самсон ждал этого натиска – может, он и не лучшим образом проявил себя в сече, где удары летели со всех сторон, но мало кто мог бы потягаться с ним в одиночной схватке даже в гвардии! Так что теперь он спокойно стоял на месте, с показательной ленцой опустив щит и меч вниз… Пока враг не приблизился практически вплотную.

Шаг левой ногой вперед! И резко присев, Роман скрутился вправо, выбрасывая правую же руку в точном, выверенном выпаде – а левой вскинув щит над головой! Укол Самсона прошел снизу-вверх параллельно вражескому щиту – и вонзился острием в незащищенную гортань варяга… В то время как его собственная секира уже без особой мощи опустилась на щит русича.

- А-А-А-А!!!

Соратник убитого с ревом ринулся в бой, покуда третий остался стоять на месте, с опаской осматриваясь по сторонам – вдруг кто из стратиотов решится напасть, покуда уцелевший товарищ влез в драку?! Однако ополченцы лишь настороженно, с ненавистью смотрели на норманна, все же не спеша нападать. В то время как сам он, заметив сородичей чуть в стороне, призывно взмахнул рукой и надрывно закричал:

- Ролло убили! На помощь!!!

Между тем, Самсон выпрямился – и едва успел увернуться от летящего к голове топора, отпрянув назад. В следующую секунду он принял боек норманнской секиры на умбон – и тут же шагнул навстречу, встретив врага ударом щит в щит! Но сближение требовалось русичу вовсе не для того, чтобы оттолкнуть противника от себя: Роман успел завести клинок за его ближнюю ногу, и рванул меч к себе, рассекая бедро викинга! Еще один прием, доставшийся гвардейцам варанги от ушедших в небытие легионеров… Раненый норманн упал на спину, теснимый щитом гвардейца – и Самсон тут же нанес добивающий удар, пригвоздив раскрывшегося в падении врага к земле!

Но не успел он освободить меча, как щеку Романа пробороздило лезвие секиры третьего викинга… Обескураженный от боли и ведомый инстинктами, сын Добромила отступил, выпустив рукоять клинка – но и третий его противник поспешил и рубанул издалека, лишь зацепив опасного юнца. А нового удара он нанести уже не успел – ибо в голову норманна врезался метательный топорик, брошенный сильной рукой Микулы!

Однако этим столкновение с норманнами не кончилось – ибо довольно большая их группа из дюжины воинов уже устремилась в сторону Самсона и его соратников!

Вот только в этот раз и стратиоты-ромеи не остались в стороне…

В тот день импровизированный хольмганг превратилась в настоящую сечу, унесшую жизни более двух десятков человек. За что Самсон с соратниками был изгнан из гвардии – и сослан императором аж в Малую Азию… Когда-то Роман был уверен в несправедливости базилевса – и только по прошествии времени осознал, в какой тяжелой ситуации оказался Комнин, потерявший собственную армию под Диррахием и преданный союзниками. Каких усилий базилевсу стоило перетянуть на свою сторону воинов заклятого врага – и каких усилий ему стоило удержать ветеранов ромейской рати и норманнских наемников от масштабной резни друг друга! Да еще и наказать уцелевших зачинщиков боя таким образом, чтобы греческое войско не восстало против несправедливости императора…

К слову, Господь не простил Гвискару сожженного вместе с людьми храма. Успешная кампания норманнов в Эпире вскоре была свернута – без лидера в лице Хитреца и обещанного воинам жалования. Ромеи вернули захваченные земли и города без особых усилий. А спустя два года после катастрофы у Диррахия, Комнин наголову разбил ослабевшего Боэмунда, сына Гвискара у Лариссы, вернув норманнам должок! Вот где страстно хотел бы сражаться Самсон... Но Роберт не отступился; он собрал еще одно войско и вновь направил его на Балканы. Герцогу Апулии удалось даже разгромить объединенный флот греков и венецианцев, и занять остров Корфу! Но там его войско настигла эпидемия – умерло около пяти тысяч воинов, лишив рать Гвискара боеспособности.

А на обратном пути в Италию бесславно отступивший Хитрец умер сам…

Прошло несколько лет – и отличившийся в боях с сельджуками Роман (сарацинам он мстил уже за маму!) вернулся в варангу с соратниками-русичами. Плечом к плечу они прошли всю кампанию в Вифинии, прикрывая спины друг друга... За это время гвардейский корпус обновился в очередной раз – в варангу вновь начали вступать вагры, варны, руяне, и прочие бодричи. Ведь языческие волнения в землях полабских славян и борьба за власть после убийства Готшалка, князя Вендской державы, наконец-то завершились смертью узурпатора Круто! Кроме того, тагма варягов пополнялась и за счет урман, свеев и данов. Ведь скандинавы также оправились от войн конунгов-христиан и вольных бондов-язычников, а также гибели войска Харальда Хардрада в Англии. Наконец, тонким ручейком в варангу пошло пополнение и с Руси…

Между тем, ветераны гвардии еще помнили Добромила и его сына – как и то, при каких обстоятельствах Самсон был исключен из их рядов. И потому, вернув гвардейский синий плащ и щит с эмблемой черного ворона, символом Одина, Роман вскоре стал и десятником русичей.

Благо, что возможностей отличиться в гвардии Комнина было предостаточно…

Так, пять лет назад Царьград решил захватить сельджукский эмир и пират Чакан-бей. Чакан когда-то был пленником ромеев, а после и офицером на службе свергнутого императора Никифора Вотаниата. Покинув столицу Восточного Рима после восшествия Комнина на престол, Чакан собрал большое войско сарацин – и захватил Смирну в Малой Азии… После чего повелел пленным грекам строить корабли. И вскоре флот Чакан-бея захватил ряд островов – в том числе Хиос и Лесбос, а затем разбил и посланный против него ромейскую эскадру! Столь серьезная победа открывала дорогу на Царьград – и воинственный эмир начал планировать нападение на столицу…

Хотя он и не имел достаточных сил, чтобы захватить величайший город в мире.

Но понимая это, Чакан-бей обратился за помощью к вождям родственного сельджукам народа – к печенегам, на тот момент кочующим в болгарских землях!

Ромеи называли печенегов скифами, и вели с кочевниками, некогда терзавшими пределы русской земли, тяжелые – и не очень успешные воины. Так, несколько лет назад теснимые половцами печенеги перешли Дунай – и наголову разбили встретившее их ромейское войско. Тогда Комнин собрал еще большую рать – и двинул ее под захваченный «скифами» Доростол, где когда-то был осажден Цимисхием князь Святослав Игоревич… Но печенеги вновь разбили императора – причем Алексей Комнин был вынужден спасаться бегством! В сущности, после всех поражений и потери малоазиатских фем, у Восточного Рима уже не осталось армии, как таковой – так что Чакан действовал наверняка. Он двинул свой флот к Царьграду, в то время как печенеги привели орду к стенам столицы…

Но на свою беду, в этот раз они пригласили с собой в поход и половцев, чем и воспользовался Алексей Комнин. Зная о недавней вражде «скифов» и куманов, он обратился к последним с предложением о мире и союзе, пообещав за это богатые дары. И прежде, чем флот Чакана поспел бы к Царьграду, Комнин дал печенегам бой при Левунионе – в ходе которого половцы изменили, и ударили в спину недавнему союзнику…

Варанга участвовала в том бою. А после – в сражениях с сельджуками Чакан-бея, вначале осадив его сына Галабачу в крепости на острове Лесбос, а затем уничтожив турок при попытке прорваться из замка-кастрона и уйти морем… В этих боях русичи варанги потеряла своего сотника Добрыню – и на его место встал Роман «Самсон», ярко проявивший в последней кампании личное мужество, воинскую доблесть и умение вести ратников за собой.

Так сын Добромила превзошел отца и стал манглабитом варанги…

Но даже после поражения на Лесбосе эмир Смирны не отступился от своих планов! Объявив себя базилевсом (но не захватив Царьграда, потеряв союзников-печенегов и собственный флот!), Чакан-бей заключил союз уже с Конийским султаном Кылыч-Арсланом, выдав за молодого правителя свою дочь. После чего он начал действовать вместе с зятем – чем вынудил базилевса обратиться за помощью к римскому папе Урбану II. Алексей Комнин уже не раз просил великого понтифика о помощи в борьбе с магометанами-сарацинами – и Урбан уже помогал ранее. Так, он отправил небольшой отряд рыцарей на помощь Комнину в битве с печенегами при Левунионе…

Ну а базилевс, вынужденный реформировать войско по образцу европейских феодалов – ведь ополчение стратиотов уже невозможно было собрать! – очень нуждался в рыцарях-католиках. Ведь те могли не только помочь Комнину в войне с турками, но и стать его вассалами-прониарами – получив земельный надел в уцелевших ромейских фемах. Собственно, император уже начал раздавать земли, рассчитывая, что на одного прониара-катафракта придется хотя бы один легкий всадник с луком или дротиками, выполняющий при прониаре роль оруженосца – да несколько вооруженных слуг. И западные рыцари, привычные к системе формирования конного феодального войска, пришлись бы императору весьма кстати…

Вот только Урбан II сумел зажечь европейских рыцарей и феодалов столь страстной речью во франкском городе Клермоне, что те начали готовить собственный Крестовый поход против сарацин! С конечной целью освободить святой город Иерусалим – и Гроб Господень…

Между тем, даже не подозревающий, каким будет масштаб реальной помощи европейцев-католиков на этот раз, Алексей Комнин сумел также разжечь рознь между Чакан-беем – и его зятем, Кылыч-Арсланом. В тайных письмах к последнему базилевс сумел убедить султана, что усиление тестя приведет лишь к тому, что Чакан, так и не завоевав стеммы императора Восточного Рима, сам захочет стать султаном... К примеру – регентом при малолетнем наследнике внезапно покинувшего мир Кылыч-Арслана! И были они столь искусно, проникновенно написаны, что последний поверил в них – и развернул свое войско против тестя! А когда Чакан-бей прибыл на переговоры с зятем, его опоили на пиру – и просто закололи…

Угроза Царьграду со стороны ретивого эмира сельджуков наконец-то отступила! Вот только остановить собирающихся в поход крестоносцев Алексей Комнин не смог бы уже при всем желании…

Глава 3.

Покинув свой дом, расположенный в славянском квартале святого Маманта Кесарийского, Самсон неспешно двинулся в сторону ворот святого Романа – ближним к нему воротам внешней Феодосийской стены, защищающей Царьград с суши. Встал он сегодня довольно рано, еще до рассвета – собственно, как и намеревался встать перед началом своей стражи в Вукалеоне. И неспешно шагая по мощеной дороге, Роман не без усмешки подумал, что ему придется преодолеть весь город до старого императорского дворца, расположенного на берегу Пропонтиды! А вот если бы он служил в новом Влахернском дворце, построенном Комниным на берегу гавани Золотой Рог, прямо за Феодосийской стеной… Н-да, тогда бы путь манглабита был значительно короче.

Впрочем, подле базилевса, изгнавшего Самсона из гвардии и сославшего его в Вифинию, Роман служить все одно не хотел – даже понимая мотивы действий императора. Зато стражу во внутренних покоях Влахернского дворца он не променял бы на иную другую и за мешок золота!

Как сотник русичей и рассчитывал, он без труда миновал Романовы ворота – ни крестьяне, ежедневно везущие в Царьград целые обозы продовольствия, дабы прокормить огромный город, ни паломники, ни путешественники еще не прибыли к вратам столицы в такую рань. Раскланявшись со стражниками из тагмы стен, еще издали признавшими варанга по синему плащу, носимому на одном плече, Роман прошел сквозь раскрытые ворота, профессиональным взглядом оценив укрепления стольного града Восточного Рима...

Стена Феодосия, с севера упирающаяся в залив Золотой Рог и с юга в Пропонтиду, известную также как Мраморное море, отрезана от материка глубоким и широким рвом, наполненным морской водой. В сущности, мыс, на котором древние греки построили древний Византий, ныне превращен в остров… Феодосийская стена двойная; внешнее ее укрепление называется протейхизмой – и оно защищено девятью десятками башен на протяженности в пять верст. Далее следует перибол – узкое пространство между внешней и основной стеной, именуемое ромеями «коридором смерти». К слову, очень точно название – ибо враг, коли ему удастся прорваться через протейхизму, окажется в ловушке перибола, где невозможно толком развернуться! В то время как сверху на голову ему полетят стрелы, арбалетные болты, сулицы, камни, кипящее масло… И полетят с обеих сторон – ибо штурмующих будут разить и уцелевшие защитники протейхизмы, и второй, куда более высокой стены! Ширина последней, к слову, достигает семи шагов, высота – двадцати пяти локтей, а защищает ее уже под сто мощных башен, свыше сорока локтей в высоту… Н-да, при наличии должного числа защитников, да под руководством толковых воевод, Царьград неприступен!

Вообще, столица Восточного Рима, возведенная на стыке Европы и Азии, представляет собой редкое сочетание культур и традиций двух разных миров... Скорее даже трех – ведь сам мир ромеев есть уцелевшее наследие древних греков и римлян, чьи потомки сумели устоять под натиском северных варваров и кочевников востока! Днем здесь все заполняет шум и гвалт рынков, пение бродячих певцов, крики зазывал, мольбы калек о милостыне… Персидские купцы будут предлагать одуряюще пахнущие пряности и благовония, разбив свои лавки под резными мраморными арками и портиками. А у фонтанов, украшенных греческими статуями полуобнаженных красавиц, обязательно остановится какой-нибудь варяг, впервые оказавшийся в Царьграде, и дивящийся этакому чуду... На широких, просторных улицах столицы запросто можно встретить черных, как деготь, эфиопов, арабов в чалме, восседающих на флегматичных верблюдах, или драчливых франкских рыцарей, решивших поступить на службу базилевса... А над всеми жителями и гостями града будет возвышаться громада величественной Святой Софии; золотой крест над главным куполом собора в солнечный день горит огнем, отражая лучи небесного светила!

Но сейчас многолюдные днем улицы пусты – и ничто не мешает Роману любоваться величием таланта древних зодчих, оставивших потомкам такую красоту... А Святая София пока лишь только проступает сквозь туманную дымку, поднявшуюся от моря. И в тихом безмолвии все еще спящего Царьграда она придает храму какого-то внеземного величия… Словно Святая София была построена не людьми – а спустилась с Небес на землю, и все еще парит в облаках; зайди в Собор, и тут же окажешься в Царствие Небесном! Впрочем, те же русичи, впервые побывав в Софии на Божественной Литургии, именно так и думали, так и ощущали происходящее…

Помимо стены Феодосия город также защищает и внутренняя стена, возведенная еще при Константине Великом – а миновав ее врата, Романоказался на огромном форуме, названном в честь святого императора. Форум Константина — огромная площадь, целиком окруженная двухъярусной колоннадой с двумя белоснежными мраморными арками с запада и востока, связующими ее с главной улицей города. В центре форума возвышается огромная порфировая колонна высотой около восьмидесяти локтей, а венчает ее золотая статуя Константина в образе Аполлона! Н-да, на форуме язычество и христианство переплелось самым причудливым образом… Так, например, в левой портике площади встроена часовня Пресвятой Богородицы, и днем у входа в часовню располагаются иконные ряды. Но при этом форум также украшают языческие статуи Артемиды, Фетиды, обереги-палладиумы и титаны – изображенные на воротах древнего сената…

Правда, днем величие древних ромеев слегка затирает расположенный на площади бойкий, оживленный рынок, по всему своему виду отчетливо напоминающий Роману крикливый восточный базар. Тут от одних только запахов, в коих вплетены и шлейф дорогих благовоний, и крепкий дух пряностей, и дразнящий ноздри аромат специально надрезанных фруктов, и аппетитный дымок от жарящегося на углях мяса – только от них кругом идет голова! И на прекрасные статуи Артемиды или Фетиды как-то уже и не смотришь...

То ли дело расположенный чуть дальше форума ипподром! Да одна только беговая его площадь достигает в длину под семь сотен шагов – и свыше двухсот в ширину… Так что цирк – второе название Константинопольского ипподрома – кажется необычайно огромным. Говорят, его вместимость составляет сотню тысяч мест – а впервые оказавшихся в цирке зрителей поражают огромные статуи Зевса и Афины, установленные на возвышении в самом центре беговой площади. Там же находится и знаменитая позолоченная квадрига со статуей Константина, и египетский обелиск на мраморном постаменте, и змеиная колонна...

Вот где блеск древнего Рима представлен во всей красе, что невольно завораживает впервые посетившего ипподром зрителя!

Впрочем, в столь ранний час цирк закрыт – да и делать там, в сущности, нечего. А вот у правой портики форума удачно разместилась небольшая греческая таверна, начинающая работать с самого рассвета. В нее нередко заходят офицеры варанги – и других гвардейских тагм, заступающих на очередную службу, и готовят в ней весьма недурно. Мясо, овощи, рыба здесь всегда свежие, а помимо привычных тем же русичам (а также варягам, франкам и германцам!) продуктов, местные очень неплохо готовят всяких морских «гадов» – устриц, мидий, кальмаров, осьминогов, креветок… Под хорошее вино (если договоришься с хозяином, его не станут разбавлять водой) гады идут на ура! Правда, сам Роман не имеет привычки употреблять хмельное, отдавая предпочтение «сладкой воде» – различным взварам и сокам…

- Привет, Георгий!

В Царьграде Роман был дружен с очень немногими людьми – помимо сослуживцев из варанги, понятное дело. Но Георгий был одним из тех, к кому Самсон был действительно дружески рсположен... Алан по происхождению, хозяин таверны уже много лет жил в столице Восточного Рима – и готовил действительно с душой! Конечно, встав на ноги, Георгий перестал заниматься каждым блюдом лично – но вечерами алан нередко устраивает перед гостями таверны показательное выступление, приготовив одно-два блюда. Обычно он их даже не продает, а просто угощает посетителей небольшими порциями – например, недавно он запекал в печи бараньи ребра, связанные тугой бечевкой в диковинный букет. С душистыми кавказскими специями и чесноком получилось просто восхитительно! Особенно учитывая, что Георгий оставил в печи угли, что придали ребрам дивный дымный аромат… Кстати, Роману тогда досталось ребрышко с симпатичным таким куском пропеченного мяса!

- Здравствуй, дорогой! Проходи, садись… Тебе как обычно?

Георгий, невысокий, плотный мужчина лет сорока с чувством обнял варяжского сотника; когда-то Роман и пара его воинов утихомирили разбушевавшихся франкских наемников, перебравших вина и едва не разнесших таверну. С тех пор Самсон всегда был желанным гостем…

- Да, конечно... Твердило еще не пришел?

Георгий с извиняющейся улыбкой отрицательно мотнул головой – и Роман, дружески хлопнув радушного хозяина по плечу, двинул к своему привычному столику, расположенному в противоположном от входа углу таверны. Так варяг мог видеть каждого посетителя заведения – а стена прикрывала его спину…

Между тем алан подозвал к себе распорядительного служку – и тот, выслушав Георгия, шустро умчал на кухню. После чего хозяин таверны, неизменно открывающий ее каждое утром, двинулся на выход – махнув на прощанье рукой. Ныне ему предстоит очередной поход на морской рынок, а затем и мясной, где дотошный, внимательный алан будет выбирать самые лучшие и свежие продукты, обеспечивающие процветание таверны… И именно ранним утром у него есть возможность выбрать все самое свежее.

Уже на выходе Георгий столкнулся с Твердило – и вежливо раскланявшись с немолодым русичем, чья борода уже засеребрилась сединой, покинул заведение. Одновременно с тем служка прибежал с кухни, держа на вытянутых руках широкий деревянный поднос – со свежим, только что испеченным пшеничным хлебом, нарезкой пахучего сыра двух сортов (овечьего и коровьего), солидным куском окорока, да глубокой миской, полной кальмаров и щупалец осьминога… Завидев же второго варяга, юный грек поспешно ретировался на кухню – чтобы уже через пару мгновений вернуться с двумя порциями салата «Никея», большим кувшином «сладкой воды», а также двумя деревянными, резными кубками…

- Здравствуй, брат.

- Здравствуй…

Сотник варанги и ныне ушедший на вольные хлеба варяг с чувством обнялись. В свою очередь, их приветствие было отнюдь не данью традиции, вовсе нет! На самом же деле после стычки с норманнами и исключением из гвардии, уцелевшие русичи десятка Добромила обменялись нательными крестами, признав друг друга побратимами… Правда, памятуя о том, что крест Романа наверняка достался ему от матери, менялись русичи следующим образом: Самсон и Твердило, Твердило и Микула, Микула и Самсон…

Однако это не было условием Романа – ведь потеряв отца и подспудно нуждаясь хоть в какой-то семье, именно он предложил уцелевшим соратникам стать побратимами. Нет, Микула и Твердило сами решили так поступить... А по прошествии долгих пятнадцати лет, Роман стал манглабитом, Микула – десятником в его сотне, а Твердило во второй раз покинул гвардию; теперь уже навсегда. Да и то, оставивший позади расцвет мужской силы (лет так пять назад), русич стал слишком стар для упорной сечи с сельджуками… Получив к тому же пару новых, пусть и относительно легких ран на Лесбосе (побывав на грани жизни и смерти от горячки!), Твердило сумел найти теплое местечко командира стражи у Георгия Палеолога. Последнему очень льстило, что его охраняет ветеран императорской гвардии – к тому же участник битв у Диррахия и Левуниона, где бился и сам Палеолог, верный воевода базилевса…

Ныне же побратимы редко когда собираются вместе – вот и сегодня удалось встретиться лишь двум русичам:

- Слышал последнюю новость? Боэмунд из Тарента ведет к Царьграду своих норманнов, и будет здесь всего через несколько седьмиц!

Роман, уже нарезающий хорошо просоленный, копченый целиком свиной окорок и ломти хрустящего, еще теплого пшеничного хлеба, только усмехнулся:

- Об этом судачат на каждом углу форума, в сенате и дворцах. Н-да… Варангу со дня на день переведут в дворцовые казармы, а все кавалерийские тагмы уже целиком собраны в столице. В свою очередь нумеры и тагма стен перешли на усиленное боевое дежурство на стене Феодосия – как при печенегах… А кувикуларии с виглами и вовсе не покидают Влахернского дворца! Кроме того, базилевс спешно собирает прониариев со всех концов полуострова – вроде бы для участия в общем походе на турок… Но учитывая, что в город поспешно свозят запасы продовольствия, а кузнецы срочно правят оружие городских арсеналов… Учитывая также то, что три сотни франкских наемников, состоявших на службе базилевса, уже переправили через Босфор – Комнин вполне серьезно готовится к осаде.

Твердило горько усмехнулся, разливая по кубкам взвар из яблок и вишни… По оригинальному рецепту Георгия взвар не доводят до кипения, чтобы не сварить фрукты, отняв всякую их пользу. А чтобы избежать неприятных неожиданностей, для напитка используют свежую и чистую ключевую воду, добавляя в уже горячий взвар большое количество меда для сладости. Также мед способствует его более длительному хранению… Кроме того, в горячий напиток могут опустить также ошкуренные дольки лимона или апельсина – без цедры они не горчат, но предают взвару свой неповторимый аромат! После чего готовую «сладкую воду» остужают – а перед подачей в нее добавляют еще и свежую мяту…

Русичи разом отпили из кубков, наслаждаясь вкусом ромейского взвара в исполнении Георгия, после чего Твердило, немного напрягшись, принялся перечислять:

- В кавалерийских тагмах схол, арифмах и иканатах по триста клибанофоров в каждой. Нумеров и стен – столько же тяжелой пехоты. Кувикуларии и виглы в случае чего, будут защищать участок Феодосийской стены у Влахернского дворца, это еще четыре сотни воинов в общем… И варанга. Сколько сейчас гвардейцев успел нанять Комнин?

Роман не успел ответить на вопрос, закинув в рот щупальце осьминога – замаринованное с черным перцем, кавказскими приправами, луком и лимонным соком, да запеченное вчера на углях, оно даже холодным заставляет закрыть глаза от удовольствия – и мысленно преклониться перед талантом Георгия! И только прожевав сей кулинарный шедевр, русич произнес:

- На сегодня у нас четыре с половиной тысячи варягов. Прибавь прочую гвардейскую пехоту – это еще тысяча ратников, да неполная тысяча тяжелых всадников, личный полк базилевса. С ними он может пойти на вылазку, ударить по стесненному в периболе врагу – или перебросить катафрактов к тому участку стен, где жарче всего… Кроме того, прибыло уже пять сотен прониариев и шесть с половиной сотен конных застрельщиков – из числа расселенных в Македонии и Фракии печенегов. Правда, прониарии по качеству своей брони не соответствуют гвардейцам-клибанофорам. У них нет панцирей – а есть лишь кольчуги и стеганные поддоспешники, шлема открытые, без полумасок, кони прикрыты только стеганной попоной, защищающей от стрел, ну и стальным наголовьем… Раньше у ромеев была средняя конница, курсорес – вот это они и есть. Впрочем, даже так наши прониарии защищены лучше франкских и норманнских рыцарей – ведь их жеребцы-дестриэ не имеют брони! И я думаю, что до прибытия Боэмунда из Тарента явится еще столько же прониариев – но на этом все.

Имя наследника Роберта Гвискара Роман произнес с особой ненавистью, буквально процедив его сквозь зубы – и подтвердив этим самые худшие опасения Твердило. Буквально почернев с лица, он все же не стал говорить прямо о том, что думает – ибо сын Добромила давно перестал признавать за седым побратимом любой намек на старшинство. Однако при этом Самсон практически всегда прислушивался к доводам разума… Оставалось только осмыслить эти доводы – чем и занялся бывший гвардеец, механически пережевывая поданный ему салат.

Хотя ведь «Никея» заслуживает того, чтобы насладиться ее вкусом! Не очень широкие полоски салата-латука вперемешку с молодым горохом, толченным грецким орехом и тщательно порубленным чесноком, украшенный также мелко порезанным укропом – и заправленный ароматным оливковым маслом… Очень вкусно и питательно, идеально подходит в пост – но и вне поста «Никея» является отличной закуской! А уж если ее дополнить свежим окороком и ароматным сыром…м-м-м…

Н-да, варанги быстро освоились в Царьграде, пристрастившись к высокой кухне ромеев!

- Как ты думаешь, сколько всего «крестоносцев» соберется у столицы?

Пережевывающий очередную порцию салата, Роман только пожал плечами:

- В настоящий момент к Царьграду приближается лишь войско лотарингского герцога, Готфрида Булонского – да его братьев, Балдуина и Юстаса. В нем тысяча бронированных всадников, рыцарей и их оруженосцев, и порядка семи тысяч пехоты. Но конечно же, этот не тот сброд вчерашних крестьян под началом безземельного рыцаря… Как там его звали?

- Кажется, Вальтер…

- Точно! Вальтер Голяк… Его «крестоносный» сброд решил, что справиться с сарацинами будет так же легко, как громить евреев, да разорять мадьярских, сербских и ромейских крестьян! Ну так два месяца назад Кылыч-Арслан напрочь вырезал всех этих «крестоносцев» у Циветота, вблизи Никеи… И поделом им. Столько невинной крови по пути пролили… Даже в окрестностях Царьграда!

Твердило осторожно заметил:

- Но ведь сколько-то их сумело удержаться в полуразрушенном кастроне? И Константин Катакалона сумел снять осаду, выручив выживших?

Самсон только усмехнулся:

- Пусть так. Но основная масса этой многотысячной толпы смердов истреблена – да и не представляли они из себя настоящей силы... А вот та пехота, что следует с братьями из Булона, вооружена и организована явно лучше. По крайней мере, у простых крестоносцев, как донесли ромейские послы, встретившие Готфрида у Белграда, есть копья и большие щиты, на которых начерчены кресты… Наконец, часть отряда пешцев представлена арбалетчики с мощными самострелами – а ведь ты и сам помнишь пробивную мощь их болтов!

Твердило вновь почернел с лица:

- Да помню я, помню… Так выходит, к Царьграду подходит лишь один отряд крестоносцев? Но я слышал, что в поход отправились и многие другие вожди франков.

Отставив в сторону опустевшую миску из-под салата, Роман начал загибать пальцы:

- Считай! Роберт Нормандский, Роберт Фландрийский, Гуго из Вермандуа – младший брат франкского короля. А также Раймунд из Тулуза, и Стефан из Блуа. Все крупные феодалы – и все они идут через Италию, где князь Боэмунд Тарентский обещает им скорую переправу к Диррахию… Разве что Раймунд также ведёт свое войско сушей.

Старший соратник Самсона ошарашенно охнул:

- Это же какую рать они соберут под Царьградом?

Сын Добромила негромко ответил:

- Небывалую… Посланцы базилевса оценивают ее примерно в тридцать тысяч пехоты и около четырех-пяти тысяч бронированной конницы. Может, чуть меньше пешцев доберется до Царьграда, заболев в дороге – но кавалерия явится вся.

Твердило немного помолчал – после чего, твердо посмотрев прямо в глаза Романа, напрямую спросил:

- Ты хоть понимаешь, что крестоносцы запросто возьмут стольный град таким-то войском, если базилевс не сумеет договориться с ними?! Это же не печенеги, не имеющие осадных пороков – франки хорошо обучены брать каменные замки!

Самсон невесело хмыкнул, невольно отведя взгляд:

- Понимаю. Но я уверен, что варанга и прочие гвардейские тагмы сумеют удержать стену Феодосия…

- Так Царьградом Восточный Рим не кончается! Не возьмут его – так разбредутся по окрестностям, начнут грабить и убивать, разоряя крестьян и поместья прониаров по всей земле… И не сможет их базилевс защитить – ибо в поле мы точно не выстоим против франков и норманнов разом!

Роман ничего не ответил – и тогда Твердило, воодушевившись, пошел в наступление. Голос его стал тверд – и было заметно, что русич явно верит в свои слова:

- А теперь подумай о том, что сделает базилевс с тем гвардейцем, кто решится сейчас поднять руку на вождя крестоносцев – пусть даже это будет Боэмунд, сын Гвискара! Впрочем, сей гвардеец вряд ли переживет бой с охраной норманнского князя… Ну, а если и переживет, бросив в сечу всю сотню, то он тем самым объявит войну крестоносцам от имени императора! И все ее жертвы окажутся на его совести… В свою очередь, Комнин сделает все, чтобы войну остановить – и первым делом отдаст крестоносцам головы всех, кто поможет тебе, Роман! Включая и твою собственную – это даже не обсуждается…

Сын Добромила наконец-то посмотрел прямо в глаза побратиму – и спокойно ответил:

- Я не собираюсь совершать глупости и подставлять под норманнские мечи своих русичей. Как и простых ромеев… И ты совершенно точно прав – я ничего не смогу сделать с норманнским князем в его лагере! Но знаешь, на поле боя случается всякое – так что я уже запросил перевод в войско, что будет сопровождать крестоносцев в Азии.

Немного помолчав, Самсон продолжил:

- Кылыч-Арслан уже разгромил одну рать крестоносцев – пусть и крестьянский сброд. Но он совершенно точно не отдаст Никею без боя и другим латинянам! А значит, мне представится еще много возможностей исполнить обещание, данное у Диррахия…

Твердило, обескураженный ответом побратима, не сразу нашелся, что сказать. Немного помолчав, он уже было собрался встать из-за стола – но после вновь заговорил, с явным разочарованием и горечью в голосе:

- Твой отец был христианином, как и мы с тобой. И он не чтил языческих обычаев кровной мести! И ныне, будучи на Небесах, он не ждет от тебя убийств во имя ее! Как ты не понимаешь?! Добромил любил тебя больше жизни, берег, как мог – хотя и не противился вступлению в варангу, в отрочестве увидев в тебе настоящего воина… Однако он не хотел тебе одной лишь ратной службы – и сам он, пусть и недолго, но любил и был любим! И у него был сын – и даже будучи на краю гибели, он наверняка ушел спокойно, зная, что спас тебя, отправив в лагерь! Но как ты использовал годы жизни, отпущенные тебе Богом, Роман? Познал ли ты любовь к женщине? Познал ли ты радость отцовства?!

Уже порядком уставший от неприятного ему разговора Самсон молча встал – и, даже не посмотрев в сторону Твердило, двинулся на выход из таверны. Но, не пройдя и половину пути меж все еще пустующих столов, он развернулся к побратиму – и с горечью воскликнул:

- Увы, брат, но я познал любовь. Несчастную и безответную любовь к женщине, которая никогда не станет моей! И чувство это столь сильно, что я даже в мыслях не смог бы создать семью с иной девой…

Роман уже ушел, спеша заступить на службу в Вукалеоне – он провел в таверне несколько больше времени, чем ожидал. А вот огорченный Твердило решил, что Георгий Палеолог проживет сегодня без начальника охраны… Заказав сладкого, неразбавленного вина, русич вернулся за стол, где только что сидел с побратимом – коего в душе почитал если не за сына, то точно за племянника! После чего прошептал едва слышно:

- Выходит, это правда, и слухи не врут? Неужели… она?!

Глава 4.

Очередной день службы манглабита пролетел незаметно, насыщенный делами и заботами – утренней сменой стражи и последующей проверке бдительности постов, а также в подготовке дворцовых казарм к переселению в них славянской сотни. Ведь большинство русичей из варанги предпочитают жить вне казарм, многие из них завели семьи в городе; кроме того, охраной Вукалеона ранее ведали кувикуларии и виглы – ночная стража. Однако с постройкой Влахернского дворца гвардейцы этих тагм были переведены в новую резиденцию базилевса. Тем более, что за ними остался закреплен и огромный комплекс «Большого дворца», расположенного рядом со Святой Софией… Там варанги и этериоты «старых» гвардейских тагм несут службу вместе.

Только после вечерней проверки постов стражи Роман выдохнул чуть свободнее. Да, впереди его ожидает бессонная ночь и еще несколько дежурных обходов, однако иные заботы можно смело позабыть до следующего дня… Предоставленный на время самому себе, манглабит спустился к дворцовому причалу – и с легким вздохом сел на ступени подле искусно вырезанные мраморных статуй, изображающий быкольвов. Собственно, от них и пошло название дворца – Вукалеон… Ступени, ведущие с причала, уходят в самое море. Самсон не раз задавался вопросом, где именно они обрываются – или же мастера греки каким-то чудом сумели довести их до самого дна малой гавани? Во время ночной стражи Роман нередко спускался к причалу, чтобы умыться студеной в декабре морской водой – а дурачась, он пару раз делал несколько шагов вниз, погружаясь в море по колено. Но и только – снять с себя броню во время службы не представляется возможным. А упади гвардеец в воду в чешуйчатом панцире локика сквамата, мгновенно потянувшим бы его на дно, так сотник и вовсе утонул бы!

Еще Роман очень любил полюбоваться закатам на море в ясную погоду – когда багровый, цвета императорского порфира диск солнца касается морской глади, чтобы всего несколько мгновений спустя скрыться от глаз людских… Впрочем, сегодня к вечеру солнце скрыли облака - а к закату они сменились черными свинцовыми тучами, нависшими над самой головой... И несущими, как видно, заряд снега. Но было и еще одно зрелище, любимое Самсоном – а именно тот миг, когда на ближнем к дворцу маяке, высящемся в паре сотен шагов от Вукалеона, огромной свечой вспыхивает пламя!

Удивительно, но оно никогда не пугало Романа, никогда не напоминало ему о пожаре под Диррахиумом…

Вот и сейчас манглабит замер, ожидая появления первых языков огня на вершине маяка. Но едва слышный шорох над головой и справа гвардейца насторожили сотника, заставив того мгновенно собраться и изготовиться к бою. Это ведь Восточный Рим – и даже убийства базилевсов в их собственных покоях не являются чем-то из ряда вон выходящим! Но когда Роман обратил свой взгляд на источник звука, то успел заметить лишь край пурпурных одежд в окошке выступающего к морю балкона. Как кажется, их носитель не захотел разделить с Самсоном созерцания вспышки пламени на маяке…

Сердце манглабита невольно начало биться чаще, разгоняя по жилам кровь – ведь ныне только одному человеку в Вукалеоне дозволено носить царский пурпур...

Совершенно позабыв о маяке, на вершине которого как раз расцвел диковинный цветок пламени, отражающийся от начищенных до блеска бронзовых зеркал, Роман неподвижно замер. При этом манглабит бессильно сжимал и разжимал кулаки, не отрывая свой взгляд от балкона... В груди Самсона все словно замерло от пришедших на ум дерзких мыслей о признании – а конечности стали ватными, непослушными… Русич хотел сделать шаг ко входу во дворец – и не смог, буквально слыша, как тяжело забилось в груди его сердце…

Сердце влюбленного мужчины, не решающегося признаться в своих чувствах просто потому, что с той необыкновенной женщиной, ставшей причиной его душевных терзаний, манглабита разделяет огромная пропасть… Кто он – а кто она?! Всего лишь сотник варанги на службе базилевса, не властный над собой и своей судьбой. Сегодня Роман в столице – а завтра вновь отправят в Вифинию или в Эпир, или отбивать Родос у сарацин…

А она? А она – Мария Аланская!

...Роман впервые увидел супругу императора Михаила Дука, когда ему исполнилось всего восемь лет – а красавице царевне, венчающейся с мужем на царство, уже восемнадцать. Сидящий на могучих отцовских плечах мальчик разинул рот от восхищения, завидев в соборе Святой Софии высокую и стройную, как кипарис девушку с рыжими, вьющимися волосами, убранными под золотую стемму… Кожа горянки – дочери грузинского царя Баграта и аланской царевны Борены – оказалась белоснежной, как девственный снег на горных пиках! А правильные черты лица ее дышали каким-то необычайным внутренним благородством… И согревающим душу теплом.

Будущий Самсон конечно же влюбился в красавицу-василиссу, супругу базилевса – также, как и десятки иных мальчишек, коим посчастливилось увидеть Марию Аланскую воочию. И естественно, это была детская, совершенно неосознанная влюбленность, забывшая и переменчивая, как ветер в море… Но будучи уже развитым, привлекательным юношей – и кандидатом в гвардейцы! – Роман предпочитал общаться именно с рыженькими девушками, избаловавшими довольно-таки заносчивого парня своим вниманием. А потом… Потом была битва при Диррахии, затем Вифиния, затем Левунион – и практически сразу переброска на Лесбос, долгая осада крепости и яростная сеча с сарацинами. Несколько лет огрубевшего душой, заматеревшего воина не было дома – не было рядом и той спутницы жизни, с которой Самсон мог бы, да и захотел бы разделить судьбу.

А потом манглабит варанги вернулся в Царьград, получил назначение в стражу Вукалеона… И вновь встретил Марию Аланскую – впервые посмотрев уже бывшей императрице прямо в глаза.

В тот миг Роман пропал – окончательно и бесповоротно…

Когда-то молодому Самсону нравилось говорить падким на лесть девушкам о «бездонных колодцах их глаз», «омутах лесных озер». Но именно три года назад, во время короткой встречи с лишенной престола царицей, он наконец-то понял, о чем когда-то говорил. Голубые, с фиалковым отливом очи Марии показались Роману волшебными зеркалами души этой воистину царственной женщины… И их сияющий взгляд обжег его собственную душу, заставив вспоминать о красавице-горянке и во сне, и наяву.

С тех самых пор манглабит не мог смотреть ни на молодых, гибких и смешливых гречанок, ранее волновавших его сердце, ни на зрелых вдов, чьи роскошные формы разгоняли кровь гвардейца. По сравнению с ней… Да не могло быть даже никакого сравнения с ней! Один невольный взгляд ее, направленный на русича из-под высоко поднятых, золотистых бровей согревал душу Романа. Одна светлая улыбка ее заставляла Самсона восторженно замирать… Опьяненный счастьем, он возвращался домой, если удавалось хоть немного поговорить с Марией – перебросившись парой пустяковых, ничего не значащих фраз. А в те мгновения, когда он украдкой смотрел вслед горянке, двигающейся с грацией охочущейся рыси, манглабит испытывал особый трепет – так, словно вся кровь его обратилась в жидкое пламя, в греческий огонь!

Роману казалось, что эта волшебная женщина нисколько не изменилась с тех самых пор, когда он впервые увидел ее во время венчания на царство. Хотя нет… На его взгляд, она стала еще краше! Единственного сына императрицы вскормила кормилица, как это и принято у ромейской знати – и ныне грудь горянки округлилась, налилась притягивающей мужской взор тяжестью… В то время как осиный стан ее остался все столь же тонким. И царственная стемма василиссы больше не украшает чело Марии – так что теперь роскошные рыжие волосы грузинской царевны огненным водопадом ниспадают на ее плечи… Или же убираются в тугие косы, спускающиеся к самой талии.

Ромеи, потомки древних римлян, очень многое знают о сохранении женской красоты – их мази и притирания, сохраняющие кожу цариц девственно гладкой, творят настоящие чудеса! А может, все дело в секретах горянок, привычных умываться талой водой, и питаться без всяких излишеств? Кто знает – но Роману удалось разглядеть лишь несколько мелких морщинок в уголках глаз Марии, хотя на ее век пришлось очень много невзгод, волнений… и потерь.

Никто не спрашивал дочку грузинского царя и аланской царевны о том, хочет ли она выйти замуж за ромейского базилевса – или нет. Еще ребёнком её разлучили с мамой и доставили в Царьград, откуда она практически никуда не выбиралась – разве что в паломничества к православным святыням… А в двенадцать лет, совсем еще девчонкой, ее выдали за двадцатилетнего Михаила Дука. И наконец, в восемнадцать она стала василиссой, супругой базилевса Михаила Седьмого...

Последний, надо сказать, был не самым плохим человеком и мужем – так, например, наследника Константина Мария родила в двадцать один год. Значит, муж берег ее – и не спешил воспользоваться своими правами, пока девушка окончательно не повзрослела… Но при этом Михаил был чрезвычайно слаб как правитель – и все свободное время уделял изучению риторики и написанию стихов. В то время как фактически страной правило его окружение. То самое окружение, что предало базилевса Романа Диогена, отчима Михаила, на поле боя под Манцикертом - открыв туркам путь вглубь малоазиатских фем! То самое окружение, что насильно сослало в монастырь мать Михаила, императрицу Евдокию Макремволитессу. Случилось это, когда последняя воспротивилась коронации Михаила, узнав, что супруг ее Роман выжил… Это погрязшее в невообразимой роскоши окружение базилевса продолжало разорять стратиотов поборами, когда сельджуки захватывали одну за одной фемы в Анатолии – в то время как сам Михаил ничего не хотел делать...

А Мария ничего не могла поделать.

И, в конце концов, случилось то, что должно было случиться – началось восстание, горячо поддержанное стратиотами и простым народом.

Это практически бескровное восстание привело на престол Никифора Вотаниата – бескровное потому, что за Михаила никто не хотел сражаться, кроме варангов. Последние приносили присягу самому престолу – и были готовы сражаться за любого венчанного на царство императора… Но Михаил Седьмой решил не лить кровь в бесполезной борьбе за власть – так что ему милостиво сохранили жизнь и постригли в монахи, сослав вслед за матерью…

А вот Вотаниант, коему на момент захвата власти стукнуло семьдесят шесть годков, решился жениться! И естественно, на Марии Аланской…

Впрочем, вряд ли старец так уж прельстился красотой молодой горянки – скорее он желал сделать свою власть более законной. И Мария согласилась – с условием, что ее единственный четырехлетний сын Константин, венчанный на царство еще в младенчестве, и являвшийся формальным соправителем отца, останется соправителем и нового мужа. Более того, Никифор обещал Марии сделать именно ее ребенка наследником – тем самым василисса надеялась защитить сына, в том числе и секирами гвардейцев-варягов…

Царствование старика-базилевса, увы, было насыщенно восстаниями – которые до поры до времени успешно подавлял его молодой и самый успешный полководец Алексей Комнин. Однако престарелый Вотаниат не сдержал слова и лишил Константина статуса наследника и соправителя. А в качестве преемника бездетный базилевс выбрал племянника Синнадина - хоть и не стал расторгать брака с Марией Аланской.

И это было его роковой ошибкой…

Пожалуй, Мария спокойно снесла бы удалении из опостылевшей ей, пропитанной ложью и интригами столицы – и даже добровольно согласилась бы на монашеский постриг. Но вот отречение ее сына от престола… Уже один раз венчанный на царство Константин был бы опасен преемнику Вотаниата как знамя, вокруг которого бы сплотились все недовольные Синнадином. И даже если бы сам Константин пошел бы в отца, увлекшись риторикой и поэзией, и не имел бы собственного желания бороться за трон, он был опасен новой династии. Как бывший и законный (!) базилевс-соправитель, как знамя все еще сильной династии Дук. Он был опасен – и Мария прекрасно знала, как такую опасность ромеи устраняли с помощью ядов…

Между тем, хоть Алексей Комнин и был лучшим стратигом (то есть воеводой) Никифора Вотаниата, но блеск его полководческий славы не просто слепил, а буквально жег глаза фаворитам престарелого базилевса, Борилу и Герману. Те строили против Алексея и его брата Исаака козни, плели заговоры – так, что Алексей был вынужден обратиться за помощью к Марии Аланской, попросив ее провести церемонию по духовному усыновлению… И дочь грузинского царя не отказала – ведь братья Комнины были ее естественными союзниками! Алексей женился на Ирине Дукине, прочно связав себя с кланом Дук – кланом, к которому принадлежал и сын Марии, Константин. А супругой Исаака и вовсе является двоюродная сестра Марии, Ирина Аланская – пожалуй, ее единственная настоящая подруга… Когда же фавориты императора вознамерились физически устранить Комнинов, ослепив их, царствующая василисса предупредила братьев о угрозе – и помогла им бежать из Царьграда.

В армии любили Исаака и особенно Алексея, а благодаря поддержке Марии на их сторону встали влиятельные военачальники - как например, кесарь Иоанн Дука и стратиг Георгий Палеолог. Они привели братьям войско, избравшее Алексея базилевсом - и старший брат Исаак собственноручно надел на него пурпурные сандали перед лицом ратников...

Мятеж Алексея был столь же успешным, как и мятеж Вотаниата в свое время – за старика базилевса была готова драться только варанга. Но Никифор решил не цепляться за власть по примеру свергнутого им же предшественника... Не последнюю роль в относительно бескровном захвате власти (ибо грабежи Царьграда воинами Комнина все же имели место быть) сыграл патриарх Косма – он понял нежелание старика Вотаниата драться, и сумел склонить того к добровольному постригу в монахи… Кроме того, Косма помог Алексею и Марии с передачей власти. Так, василисса лишилась своего положения действующей императрицы, уступив Ирине Дукине. Но взамен ее сын Константин вновь был назначен соправителем – уже при Алексее, а его собственная дочь Анна была обручена с Константином.

…Все эти события кипели еще до того, как Роман вступил в гвардию и потерял отца. Так что судить о последующих отношениях Алексея Комнина и Марии Аланской он мог только со слухов – в Царьграде зачастую лживых. Так, злые языки приписывали новому императору и бывшей императрице близкую связь, выходящую далеко за пределы духовного родства – впрочем, те же языки называли Самсона сыном портовой блудницы… Поговаривали также, что Алексей был дружен с юнцом Константином и всячески опекал соправителя – что не помешало Комнину лишить сына Марии престола (в очередной раз!), как только у него родился наследник Иоанн.

Впрочем, помолвки Константина с подрастающей дочерью базилевс не расторгал – более того, он отдал Анну на воспитание Марии также, как когда-то саму Марию отдали Евдокии Макревмволитессе, славящейся своей ученостью и утонченным образованием… И к слову, это воспитание оказало на еще юную дочь грузинского царя огромное влияние – так, будучи василиссой, она вела переписку с учеными мужами, например, с Феофилактом Болгарским. Он же в свое время занимался образованием Константина…

Но последнему не было суждено стать супругом подрастающей красавицы Анны Комниной – год назад сын Марии Аланской умер. Он был слаб здоровьем с детства, и частые хвори нередко угрожали его жизни... Так что Самсон не особенно верил слухам, согласно которым базилевс приказал отравить бывшего соправителя. Правда, манглабит также слышал и о ромейских ядах, способных убивать человека постепенно, изображая долгую и затяжную болезнь…

Кто может быть несчастней матери, потерявшей своего ребенка? Роман воочию видел скорбь Марии Аланской, он был немым свидетелем ее отчаянных рыданий, раздающихся из-за закрытых дверей покоев бывшей императрицы… Но иную женщину такая утрата подкосила бы, сломав разом, словно об колено – однако дочь Баграта сохранила острый ум и способность радоваться жизни. А также грузинская царевна к своим сорока трем годам избежала появления седых прядей в огненно-рыжих локонах, избежала испещряющих лицо морщин – и даже сохранила природную легкость и грациозность движений…

И вот теперь Самсон стоял, неотрывно глядя на балкон, где только что видел эту волшебную женщину – и боролся с нахлынувшими на него чувствами... Ранее, когда он только заступил на службу в Вукалеон – когда еще Константин Дука только болел – он не мог даже помыслить, что признается василиссе в своих чувствах. Где он, а где она?! И разве было Аланской дело до кратких любовных интрижек с гвардейцем (до коих она все же могла опуститься по примеру некоторых придворных дам), в то самое время, когда здоровье ее сына вызывает стойкую тревогу?

И уж тем более, когда он умер?!

А потому Роман стойко и молча терпел любовную муку, страдая от нее – и болезненно наслаждаясь ей! Даже в мыслях не допуская, что когда-нибудь действительно признается… Но ведь теперь все изменилось! Скоро он покинет Вукалеон, чтобы присоединиться к войску крестоносцев – прошение уже подано. Скоро он попытается исполнить обещание, данное себе под Диррахием – и кто знает, удастся ли ему сохранить голову, даже если получится поразить Боэмунда? Кто знает, не падет ли гвардеец от мечей норманнов-телохранителей князя Тарента – или от сарацинской стрелы? Или от болезни – одной из многих, что способны выкосить целые армии?!

Одному Богу о том известно…

Так почему же сейчас он должен молчать? Почему он должен отправиться в свое рискованное путешествие, так и не попытавшись открыть Марии Аланской своей тайны?! Бесстрашный в бою русич много раз об этом мечтал – и в его грезах бывшая царица благосклонно отвечала на чувства варанга… Но вживую манглабит никак не решался сделать первого шага к горянке. Рассказать ей о своей любви, глядя прямо в сияющие очи василиссы?!

Нет, невозможно…

А что, если не говорить?!

Лишь впервые всерьез задумавшегося о признании Романа посетила вдруг счастливая мысль – настолько правильная и логичная, насколько это вообще возможно! И Самсон не просто сделал первый шаг – он бегом сорвался с места, надеясь исполнить свою задумку прежде, чем трезвый глас рассудка отметет и ее…

Манглабит чудом успел до даипона – вечерней трапезы – перехватив служку с подносом у самых дверей покоев Марии. В обязанности варангов входит и проба пищи своих господ – для этого рядом с основным блюдом на подносе несут маленькую чашу, в которую служка аккуратно перекладывает часть еды на выбор гвардейца. И в этот раз Роман сам попробовал небольшую порцию парфирогенита – салата, состоящего из яблочных долек, небольших кубиков спелой, душистой дыни и толченого миндаля, для сладости заправленных медом… После чего сотник отпустил служку – и кивнув своим воинам, ожидающим у покоев Марии Аланской, замер у дверей. Один из гвардейцев послушно постучал – негромко, чтобы не побеспокоить отдых госпожи; не сразу, но из покоев донесся высокий голос василиссы:

- Да-да, войдите!

Тот же гвардеец (Малом его кличут) открыл перед сотником дверь – и тот поспешно вошел внутрь, украдкой положив за блюдом с салатом небольшой сверток с запиской… Своим безмолвным признанием!

Марию манглабит застал сидящей за столом; кажется, горянка до того читала – Роман увидел на столе раскрытую книгу и сразу два подсвечника на пять свечей каждый. Вместе они дают неплохой свет… Но ныне дочь грузинского царя расчесывала свои длиннющие, непослушные волосы, жидким пламенем струящиеся по ее левому плечу и руке…

Самсон невольно замер, засмотревшись на красавицу – а когда та подняла на него взгляд с застывшим в нем вопросом и легкой, едва уловимой насмешкой, манглабит поспешно шагнул вперед, держа поднос на вытянутых руках:

- Ваша трапеза, госпожа.

- Спаси тебя Бог, Роман…

Василисса (в дань уважения многие величали грузинскую царевну ее прежним титулом) ответила сотнику мягким, бархатистым голосом, особо выделив его имя. Ничего личного, вовсе нет! Просто умные правители всегда старались запомнить тех, кто им служит – и особенно охраняет, порой обращаясь к ним по имени, как бы выделяя и приближая к себе. А Александр Македонский, к примеру, лично знал многих своих воинов, и бодрил их перед Гавгамелами, перечисляя подвиги и старые заслуги… Так вот, Самсон знал об этом – и все же от голоса возлюбленной, произнесшей его имя вслух, манглабита бросило в жар, а руки его немного задрожали. В тоже время, из-за слишком поспешного его движения предательский свиток – а точнее просто свернутый листок пергамента – упал с подноса под ноги русичу…

- Что это?!

- Это…

Роман опешил; наконец-то поставив поднос с парфирогенитом на стол, он замер на месте, не зная, что сказать… Между тем Мария выпрямилась – и неожиданно грозно сверкнув глазами, строго спросила:

- Я повторяю свой вопрос, манглабит – что это, и кто это тебе дал?

Самсон не нашелся что ответить, стремительно заливаясь краской – а василисса продолжила мерить русича напряженным взглядом:

- Ты хоть знаешь, что ромеи умеют пропитать ядом любой свиток или страницу книги так, что коснувшись пергамента, несчастная их жертва тотчас умрет? Или… Или ты об этом как раз и знаешь?! Говори, кто передал тебе это!

Горянка под конец речи сорвалась на крик, а глаза ее засверкали неподдельным гневом! Кажется, василисса действительно боится ядов – и пожалуй, даже ждет отравления… Ничего не ответив, Роман быстро подхватил листок пергамента в руки, только и сумев вымолвить:

- Он не отравлен, госпожа…

Чуть успокоившаяся василисса облегченно выдохнула:

- Прости меня, Роман, прости… Знаешь, после смерти сына я жду, когда же меня отправят в монастырь – и никак не могу дождаться. А иногда в голову приходят и иные догадки – вдруг меня дешевле просто отравить?!

Мария призналась о своих страхах с такой горечью в голосе, что Самсон едва не зарычал от бессильной ярости – после чего с чувством ответил:

- Госпожа! Пока я несу службу в Вукалеоне, я буду всякий раз пробовать вашу еду, я всегда буду первым брать ваши книги и свитки в руки – иесли они будут отравлены, то я с радостью приму за вас смерть!

Василисса невольно улыбнулась – так мягко и тепло, что Роман невольно опустил взгляд, чтобы не смутить Марию своим восхищением.

- Такая преданность похвальна и радует мое сердце! Но я не желаю чьей-либо смерти за себя… Подай мне эту записку – надеюсь, ее содержание столь же безобидно, как и пергамент, на котором написаны слова.

Манглабит молча подал свой свиток – изо всех сил стараясь унять внезапно охватившую его дрожь…

- Дозволите мне уйти, госпожа?

Но Василисса, приняв пергамент, отрицательно качнула головой:

- Подожди Роман. Если это послание с угрозой, ты еще можешь прямо сейчас мне пригодиться.

- Там нет угроз…

Самсон осекся, поняв, что выдает себя – и замер, чувствуя, как бешено стучит в груди его сердце, словно ударами молота пытаясь проломить тюрьму ребер! Между тем Мария уже начала читать, вроде бы не обратив внимания на оговорку манглабита... Вначале она даже нахмурилась – как видно, недовольная неровным, кривым почерком сотника, редко упражняющегося в письме (да к тому же очень спешившего!) – но после глаза ее изумленно округлились… Быстро дочитав, она опустила свиток на стол – после чего удивленно, но с легкой усмешкой в глазах посмотрела на Романа:

- Так ты говоришь, там нет угроз?

Выходит, все услышала – только поначалу не придала значения…

- Нет, моя госпожа.

Мария усмехнулась уже открыто, и с заметным недоумением произнесла:

- Это неподписанное любовное послание. Судя по руке писавшего, оно заполнено мальчишкой… Но слог явно не юношеский, и содержание... А ты манглабит, как видно, знаешь отправителя – ведь ты и передал его записку, верно?

Роман, ошарашенный и бесконечно разочарованный тем, что горянка не догадалась, кем отправлено письмо, и еще сильнее рассерженный на самого себя, что не оставил свое имя на пергаменте… Он не нашелся, что ответить – и не посмел даже поднять головы, чтобы василисса не увидела его покрасневшего от смущения и стыда лица… Но Мария не на шутку заинтересовалась личностью отправителя, заговорив уже приказным тоном:

- Манглабит, я повелеваю ответить! Кто передал тебе этот свиток?

- Никто не передавал…

- Это как?

Тон горянки вновь стал настороженным; и тогда Роман, больше не способный вынести эту мучительную пытку, поднял взгляд – чтобы посмотреть прямо в голубые очи Марии:

- Я полюбил вас, впервые посмотрев в ваши глаза. Я молчал, потому что нас разделяет целая пропасть… Вы василисса, пусть и не царствующая – а кто я?! Но вскоре мне предстоит отправиться в военный поход, и вряд ли я вернусь из него живым. А потому я все же решился признаться в своих чувствах… Ибо больше не имею душевных сил молчать.

Обжигаемый пронзительным взглядом округлившихся от изумления глаз горянки русич все же опустил голову, после чего заметно тише добавил:

- Именно это было написано в послании, госпожа Мария. И его никто не передавал мне… Потому как писано оно моей рукой.

В покоях грузинской царевны на несколько тягостных мгновений повисла неловкая тишина. Василисса так ничего и не ответила – а когда терзаемый нетерпением Самсон вновь поднял взгляд, то увидел, что очи горянки вдруг потемнели, приобретя особенный фиалковый отлив. При этом Мария закусила нижнюю губу – и задышала глубоко, часто… Так, словно ей не хватает воздуха.

Роман собрался уже подойти к окнам, чтобы открыть ставни и впустить в покои свежего морского воздуха – но тут в коридоре послышался шумный топот ног и громкие крики. Настороженный ими, манглабит поспешно покинул покои царевны, вновь почувствовав себя самим собой – не робким влюбленным, боящимся даже заговорить с возлюбленной, а опытным воином и рубакой, готовым с легкостью отдать жизнь за госпожу!

При этом забрав как можно больше жизней нападавших…

Но в коридоре Роман увидел лишь собственных воинов, спешащих к покоям Марии Аланской. Смерив их злым взглядом, манглабит грозно вопросил:

- Чего шумите?!

- Беда, сотник! Франки Готфрида из Булони вероломно напали на Селимбрию – так, что ее стража не успела даже закрыть ворота! Город разграблен – а базилевс Алексей повелел собирать войско!

Глава 5.

…- Выровняйте строй! Шеренга за шеренгой, прямые как меч – а не кривые, словно походка пьяного франка!

Самсон, неспешно следуя вдоль стены щитов своей сотни, ревностно следит за тем, чтобы его русичи сохраняли равнение – и строй их выглядел не хуже, чем у варягов из числа полабских славян да скандинавских викингов. И построенные в четыре ряда ратники послушно следуют командам манглабита, не желая его подводить… Кроме того, его обеспокоенность внешним видом дружины невольно отвлекает гвардейцев от тяжелых дум о грядущей битве и приглушает страх смерти – неизменно возвращающийся к воям после продолжительной мирной службы…

Неизвестно, какой ворон клюнул в темечко Готфрида из Булони, чье войско снабжалось ромейским базилевсом по первому разряду, не терпя ни в чем нужды. Но как бы то ни было, лотарингский герцог атаковал располагающийся на берегу Пропонтиды (в непосредственной близости от Константинополя!) град Селимбрию – и, взяв его на меч, разграбил. Непонятно, как обеты крестоносцев освободить Гроб Господень от магометан и сражаться с сарацинами не ради собственной славы и богатств, а во имя благочестия, сочетались с убийством и грабежом христиан – о помощи которым базилевс и просил католического патриарха, папу Римского! Алексей Комнин тотчас собрал в кулак гвардию, а также отправил гонцов во все фемы к прониариям, ускорить сборы и скорее прибыть к столице. Кроме того, началась раздача оружия добровольцам из числа горожан – в большинстве своем бывшим стратиотам, решившимся защищать свои дома от латинян… И наконец, отряды печенежских конных лучников покинули Царьград, получив задачу перехватывать на дорогах всех гонцов, следующих от Готфрида к прочим вождям крестоносцев!

К слову, уже переправившимся со своими ратями через Адриатическое море…

В свою очередь, к Готфриду базилевс отправил посла – с требованием явиться в Царьград лишь с телохранителями и братьями, дабы принести вассальную клятву императору. Но герцог ответил, что является подданным императора Священной Римской Империи и не имеет права дать присягу-оммаж еще и ромею! А вскоре братья Булонские подошли к столице со всем своим войском, начав грабить окрестности… Испытывая при этом вовсе не ангельское терпение Комнина!

Но император решил не обострять конфликт, понимая, что силы его и Готфрида примерно равны. Впрочем, он не сомневался в победе гвардии над войском франков и валлонов из Лотарингии – но допускал немалые собственные потери. А, кроме того, не забывал он и о значительно большем войске крестоносцев, уже следующем по землям империи из Эпира… Алексей решил быть политиком, а не воином – и вновь организовал снабжение крестоносцев. Кроме того, базилевс выделил латинянам землю под лагерь возле Галаты – обособленного квартала Царьграда, расположенного на северной стороне залива Золотой Рог. Крестоносцы вроде бы утихомирились – но повторное приглашение явиться к императору Готфрид и его братья отвергли… Тогда Комнин пригласил к себе в гости нескольких влиятельных феодалов из лотарингского войска, надеясь прельстить их – и сделать союзниками в переговорах с Булонскими. На что Готфрид сжег свой лагерь – и двинул войско на Царьград, сочтя, что его рыцарей взяли в полон!

И вот тут-то терпение базилевса лопнуло окончательно. Бывалый воин и умелый стратиг, он решил показать крестоносцам зубы – и дать первую полевую схватку под стенами города… Для чего Комнин вывел выведя за ров варангу, и занял Феодосийскую стену гвардейскими тагмами, а также ополченцами.

Н-да… В грядущем бою большую помощь оказали бы умелые ромейские токсоты – но после катастрофы у Диррахия и ряда поражений печенегам, фемная организация ромейского войска окончательно рухнула. Уцелевшие токсоты стали боевыми слугами всадников прониариев – но собрать их в отдельную хилархию, насчитывающую пусть даже пять сотен лучников разом, уже не представляется возможным… На поле боя их покуда заменили печенежские конные стрелки – уцелевшие после Левуниона «скифы», расселенные во Фракии и Македонии. А на стенах Царьграда – тагма нумеров, гвардейцы которой вооружены арбалетами-соленариями. Четыре сотни стрелков с самострелами встало на протейхизме, а с ними еще полсотни доказавших свое искусство лучников – из числа бывших токсотов, переселившихся в Царьград… На большой же стене разместилось примерно с тысячу ополченцев, готовых кидать дротики и камни на головы франкам, что ворвутся в перибол, да лить на латинян кипящее масло… Кроме того, здесь же заняли позицию расчеты баллист и скорпионов, собранные из тагмы стен.

В свою очередь, плотный строй варанги замер между Харисийскими воротами и воротами святого Романа, позволив Комнину сосредоточить имеющихся стрелков и расчеты метательных орудий на относительно небольшом участке стен – все одно франкам пока не с чем идти на штурм Константинополя! А варяги выступили вроде как приманкой… Имеющуюся же конницу император разместил у обоих ворот с тыльной стороны стены – чтобы спрятать кавалерию от вражеских глаз, и одновременно с тем иметь возможность нанести сильный фланговый удар! Гвардейские клибанофоры встали на правом крыле, ближе к Влахенскому дворцу – а на левом разместились всадники-прониарии.

Сам же Алексей Комнин, не желая повторять прошлых ошибок, решил отказаться от личного участия в сражение. Что толку от его собственной доблести и мужества, если в схватке при Каловарии он едва не потерпел поражения, увлекшись сечей и потеряв контроль над войском? Нет, в это раз базилевс разбил ставку в башне у ворот Харисия – чтобы иметь возможность управлять битвой, созерцая ее с высоты в сорок локтей!

В то время как манглабиту славянской сотни и его русичам предстоит грудью встретить главный удар франков и валлонов Булонского…

Роман занял место в строю в первой шеренге – так всегда делал его отец, показывая ратникам, что он с ними, что не прячется за их спинами. Риск большой, да – но малым командирам вроде сотника требуется увлечь воев личным примером, показать им, что он с ними, в одном ряду! Тогда и держаться будут стойко даже при сильном вражеском натиске, и в атаку беспрекословно последуют за вождем, и в мирную службу не перестанут ему подчиняться…

При этом более всего Самсон страшится удара тяжелой конницы Булонского. Ведь на разгоне рыцари вполне могут опрокинуть четыре шеренги варягов, сбросив их прямо в ров! Так уж вышло, что до Диррахия варанги не встречались с тяжелой ударной кавалерией на поле боя – да и в той сече они относительно легко справились с конными норманнами… Но у Диррахия рыцари не смогли атаковать в плотном строю «конруа» – и даже разбег для таранного удара не смогли взять из-за бегущих норманнских пешцев!

И в конечном итоге длинная пика-контарион, бывшая основным оружием ромейских стратиотов, так и не попала в варяжскую стражу – и гвардейцев ее по-прежнему не учат сражаться фалангой пикинеров…

А потому сегодня таранный удар рыцарей Готфрида вполне может принести ему успех в схватке с варангой. И тогда Самсон точно не увидится с Марией Аланской – что на деле страшнее всего! Ведь он так и не узнал, что василисса думает о его признании… В тот памятный вечер манглабит поспешил оставить ее покои – а после был вынужден отправиться во Влахернский дворец, где собирали гвардейских сотников и тысяцких-спафарокандидатов. После чего варягов поспешно вывели из Вукалеона – Комнин решил переселить свою семью в удаленный от городских стен дворец с удобным причалом для бегства в море, поручив кувикулариям охрану императрицы и детей.

А заодно и грузинской царевны…

Но когда над лотарингским войском, спешно разворачивающимся напротив варанги, взревел турий рог герцога, вперед двинулись не всадники, а вражеские арбалетчики. А следом за ними – и основная масса валлонской пехоты… Готфрид решил поберечь своих рыцарей – хотя ведь был практически уверен в том, что тяжелые всадники прорвут четыре шеренги варанги!

Да, не так давно, в битве при Гастингсе норманнские рыцари лишь подъезжали к строю англо-саксонских воинов, чтобы нанести колющий удар сверху вниз. Но в последние годы среди франкских рыцарей распространился иной хват копья – когда всадник держат его подмышкой, и не колит им, подобно пешцу, а таранит за счет разгона боевого жеребца, сливаясь с конем воедино в момент удара! Чему способствует и седло с высокими луками, и стремена, служащие точкой опоры…

Но Готфрид увидел и другое – а именно заполненный морской водой ров за спиной ромейских наемников, и две стены, на которых также встали греки. А если среди них достаточно умелых лучников? Ведь под Диррахием токсоты попили немало крови рыцарям графа Амико – и Булонский об этом слышал… В таком случае таран его тяжелой конницы встретит град граненых, бронебойных стрел – а когда всадники доскачут до варягов и даже частично опрокинут их в ров, то и сами полетят в воду! Но даже если рыцарям и удастся осадить коней, то они замрут посреди пехотных порядков варанги, потеряв главное преимущество таранного разбега… И тогда со всех сторон на франков навалятся вражеские секироносцы, в численности своей втрое превышающие тяжелых всадников Готфрида! И это еще при самом лучшем исходе тарана...

Пока же наемников-северян и вовсе вчетверо больше.

Нет, расчетливый и жестокий герцог Лотарингии (Нижней Лотарингии, если быть точным) решил разыграть шахматную партию – для победы в которой ничего не стоит бесстрастно пожертвовать несколькими пешками… Так что вперед Булонский двинул многочисленную, прибившуюся к его войску крестьянскую пехоту, вооруженную дубинами, кольями, цепами – и лишь иногда топорами и копьями. Плохенькие щиты в этом сброде есть едва ли у каждого третьего…

Для Готфрид эта пехота – лишь лишние рты!

То ли дело арбалетчики – вот эти воины на вес золота! Но герцог счел, что арбалеты дальнобойнее простых луков (с ромейскими составными он ранее не сталкивался) – и что токсоты просто не дотянутся до его стрелков даже со стен. А раз так, арбалетчиков можно пустить вперед – и дать пару-тройку залпов для разогрева варягов! Когда же те ринутся вперед, потеряв по подсчетам Булонского, всю первую шеренгу, его стрелки отступят назад, а крестьянская масса на время задержит наемников…

Конечно, даже при равной численности валлонских оборванцев и варангов, не стоит и думать, что крестьяне сумеют дать ромеям равный бой. Нет, те естественно опрокинут противника, погонят назад, увлекшись преследованием… Но в центре варягов будут дожидаться уже перестроившиеся арбалетчики герцога – в этот раз прикрытые опытными копейщиками! А когда подуставшие наемники споткнуться о «ежа» лучшей пехоты Готфрида, то с флангов по ним ударит рыцарская кавалерия, что довершит разгром врага! И погонит варягов к воротам, где – как надеется Булонский – его рыцари сумею ворваться в Константинополь на плечах бегущих…

И тогда он сам станет базилевсом Восточного Рима!

Это был действительно неплохой план, основанный на успехе Гвискара под Диррахием – причем Роберту победа досталась скорее случайно, в то время как герцог Нижней Лотарингии все продумал.

Вернее, ему казалось, что он все продумал…

Самсона немного успокоило, что вперед пошла пехота, а не рыцарская конница латинян. Но увидев самострелы у впереди идущих валлонов, манглабит тотчас отдал приказ – не дожидаясь запоздалой команды спафарокандидата:

- Стена щитов!!!

При этом сам сотник присел на колено, коснувшись кромкой щита земли. В свою очередь, стоящий за его спиной ратник прикрыл голову Романа сверху, чуть наклонив свой щит к себе – а гвардейцы оставшихся двух рядов просто подняли защиту над головами. И все щиты – внахлест, сомкнув краями…

Примеру славянской сотни последовали и прочие варанги. Но Самсон, зная убойную мощь самострелов, принялся негромко молиться – понимая, что ни дощатые щиты варягов, ни даже его чешуйчатый панцирь не остановят арбалетных болтов:

- Живый в помощи Вышняго…

- В крове Бога небеснаго водворится…

- Речет Господеви: заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой…

Русичи подхватили молитву манглабита, читая ее дружным хором… А между тем, стрелки Булонского уже вышли на рубеж атаки, готовясь в ближайшие мгновения обрушить град болтов на стену щитов варанги!

Но когда большинство валлонов принялись обеими руками натягивать тетивы, для устойчивости продев носок в стремя арбалета, с протехийзмы по ним ударили нумеры! Чьи соленарии ничуть не уступают в дальнобойности франкским самострелам… Кроме того, с основной стены врага обстреляли расчеты баллист и скорпионов, обрушив на арбалетчиков Готфрида несколько десятков полуметровых дротиков и свинцовых ядер!

Дротики ромейских метательных орудий прошивают людей насквозь вместе со щитами, прибивая их к земле, словно каких жуков. А ядра крушат ребра и конечности, порой отрывая их – но страшнее всего, когда свинцовое ядро баллисты врезается в человеческую голову! После на тела несчастных лучше даже не смотреть…

Жуткие смерти соратников, попавших под огонь греческих пороков, в одночасье сломали арбалетчиков Булонского. А болты соленариев многократно увеличили их жертвы, посеяв панику в рядах валлонов… Свое слово сказали и ветераны-токсоты, дотянувшиеся до врага из составных луков! И не ожидавшие столь суровой встречи, стрелки Готфрида в панике отхлынули назад, бросившись бежать в сторону в нерешительности замершей крестьянской пехоты…

Завидев повернутые к ним спины спешно убегающих врагов, многие гвардейцы не удержались, ринулись вперед, ведомые боевым азартом! Взыграла горячая кровь и в жилах Романа – но помня Диррахий, и не слыша сигнала ромейских труб, призывающего к общей атаке, он поднял над головой секиру, и громогласно воскликнул:

- На месте! Стоим на месте!!!

Несколько особенно горячих голов из числа русичей Самсона, с неохотой, но все же подчинились приказу манглабита. Но иные сотники сами устремились вслед за валлонами, увлекая гвардейцев за собой… И настигли противника – рубя в спину арбалетчиков, да сметая с пути неумелых крестьян, рискнувших противостоять варангам!

Вскоре уже вся масса лотарингской пехоты обратилась в безудержное бегство. Но тогда над полем боя вновь взыграл турий рог Готфрида! Ибо герцог решил, что все еще может обратить ход схватки в свою пользу, бросив рыцарей в контратаку… Однако просчитавший своего противника Комнин приказал варягам остановить преследование и вернуться в строй – и волю базилевса тотчас огласил рев множества ромейских труб!

А спустя пару мгновений они вновь заиграли, отдав приказ открыть ворота – и тогда вперед двинулись гвардейцы-клибанофоры, сохраняя идеальное равнение в рядах, и ослепляя врага блеском начищенных ламеллярных панцирей! На левом же фланге из ворот святого Романа показались прониарии – бронированные похуже всадников гвардейских тагм, но при этом нисколько не уступающие рыцарям... Появление тяжелой кавалерии ромеев на поле боя заметно смутило Булонского – и немного поколебавшись, он отдал приказ остановить рыцарей, покуда двинувшихся вперед шагом.

При этом не последнюю роль в отказе герцога от продолжения битвы сыграл тот факт, что бросившиеся в погоню варяги остановили преследование его воинов – и начали отход к рову, где итак замерла большая часть ромейских наемников. Тем самым лишая рыцарей всякой возможности разгромить варангу – и повторить успех Гвискара у Диррахия…

Глава 6.

Роман замер у дверей, ведущих в покои Марии Аланской, держа в руках поднос с креокакавос, приготовленным к арестону – дневной трапезе. На широком серебряном блюде выложен вначале обваренный, а затем и обжаренный до золотистого цвета нут – жарят его в оливковом масле с мелко нарезанным укропом. Также на блюде выложены небольшие кусочки запеченного на вертеле мяса – свиной лопатки, заранее замаринованной с луком, солью и специями. Обычно мясо маринуют с вечера, а готовят на следующий день… К нуту также полагается соус из смешанного с медом, солью и тимьяном уксуса – а глубокий золотой кубок наполнен разбавленным водой сладким вином. И ради царевны Самсон попробовал не только мягкий, рассыпающий после первого укуса нут да ароматное, с щедрым дымным духом мясо – но и вино. С удивление отметив, что оно похоже на сладкий густой виноградный сок, а не ту неразбавленную кислятину, что он когда-то пробовал по молодости.

Впрочем, единственный крошечный глоток вина не придал манглабиту решимости – и несколько томительный мгновений он медлил у закрытых дверей, собираясь с духом. Наконец, когда взгляд одного из ратников, дежуривших у покоев царевны, стал откровенно недоуменным, сотник решительно кивнул головой – и страж тут же постучал в дверь…

Да, варангу вновь перевели в Вукалеон – в то время, как императорская семья вернулась во Влахернский дворец вместе с кувикулариями. Ведь авантюра Готфрида из Булони потерпела полный крах – хотя после первой, провальной попытки овладеть Царьградом, он все же не согласился принести вассальную клятву базилевсу. В конце концов, с герцогом была лишь малая часть крестоносного войска! И он все еще надеялся переломить ход борьбы с ромеями в свою пользу…

Тогда Комнин призвал курсирующие вблизи столицы отряды печенегов – и велел им атаковать стояку крестоносцев. И на рассвете следующего дня кочевники приблизились к валлонам, чтобы начать засыпать их стрелами на безопасном для себя расстоянии! Готфрид потерял несколько десятков воинов прежде, чем арбалетчики отогнали степняков. После чего, ободренный успехом, он отправил за ними в погоню сотню рыцарей, рассчитывая вдохновить уже всю свою рать победой над ромеями!

Однако печенеги увели преследователей за собой, умело подпуская их к себе – чтобы не потеряли азарт! – а потом снова отрываясь… Вскоре крупные жеребцы-дестриэ, хоть и стремительные на коротком разгоне, но непригодные к продолжительной погони, выбились из сил. А сами франки обнаружили себя в опасной близости от Золотых ворот Царьграда… И не успели они отступить, как ворота открылись – и на рыцарей обрушилась тагма схолариев числом в три сотни клибанофоров! Бронированные вместе с жеребцами ромеи в считанные секунды опрокинули противника, чьи кони окончательно выбились из сил – и все это на глазах всего войска Булонского! Обескураженный герцог не посмел ввести в бой оставшуюся рыцарскую конницу, памятуя о мощи и дальнобойности греческих скорпионов и баллист. Хотя гвардейская тагма и замерла у стен, словно вызывая феодалов на бой…

Решив, что с демонстрацией своих возможностей пора заканчивать, Комнин отправил Гуго из Вермандуа послом к Готфриду. Брата французского короля – и сына русской княгини Анны Ярославны… Последний едва не погиб при переправе через Адриатическое море – его корабль утонул, но знатного франка спасли ромеи. И тут же препроводили наполовину гостя, наполовину пленника в Царьград, вырвавшись вперед крестоносного войска! А базилевс вроде бы и принял Гуго со всеми возможными почестями – однако вскоре мягко склонил к присяге…

Так вот брат французского короля постарался объяснить Готфриду едва ли не на пальцах, что, во-первых – крестовый поход организован папой Урбаном II с целью помочь ромеям в их борьбе с сарацинами, по просьбе Комнина. И раз великий понтифик откликнулся на эту просьбу, то он точно не оценит войны с христианами, пусть даже и схизматиками! Во-вторых, что вожди крестоносцев, пусть они и соблазнятся сокровищами Царьграда, но никогда не признают Готфрида новым базилевсом. И если война с ромеями и состоится, и даже будет успешной, то позже крестоносцы просто передерутся за власть и трофеи! Ну и, в-третьих – раз уж сам Гуго принес вассальный оммаж базилевсу, то и он, и его войско не поддержат Готфрида в войне с Комниным. И более того, даже если итальянские норманны и объединятся с Робертом Нормандским и Робертом Фландрийским в своем желании помочь герцогу, Стефан из Блуа и Раймунд Тулузский примут сторону брата своего короля! Тем более, что именно Раймунд Тулузский ведет к Царьграду самое большое войско – и в тоже время Боэмунд из Тарента, лидер итальянских норманнов, является его личным врагом. Так что если между христианами и начнется война, Алексей Комнин сможет всецело положиться на франкских рыцарей…

Не сразу, но эти уговоры поколебали решимость Готфрида продолжать борьбу за Царьград – и, проиграв обе схватки ромеям, он вынужденно подчинился базилевсу, принеся присягу вместе с братьями. После чего император Алексей поспешил переправить лотарингское войско герцога через Босфор, наладив поставки продовольствия людям Булонских уже в Вифинии… Соответственно, его семья смогла благополучно оставить Вукалеон, где стражу вновь несут варяги!

И вот ныне Роман замер под дверью Марии Аланской, чтобы услышать столь долгожданное, и одновременно с тем столь пугающее:

- Войдите!

Глубоко вздохнув так, словно он собирается нырнуть в холодную воду, манглабит вошел внутрь покоев – а когда страж закрыл за ним дверь, сотник двинулся вперед, к вновь сидящей за книгами василиссе… Попутно отметив, что сегодня ее волосы собраны в тугую косу.

Мария не сразу подняла голову от книги – а когда подняла, встретила Самсона насмешливым взглядом да заигравшей на полных, красиво очерченных губах легкой улыбкой:

- Явился, славный манглабит? Всех ли врагов победил? А я уже начала переживать, что ты отправился в свой поход, и больше не явишься ко мне…

Сын Добромила, несколько уязвленный явной иронией в голосе горянки, решительно пересек комнату, добравшись до стола – после чего поставил на него поднос, и коротко ответил:

- Ваша трапеза, госпожа. Я могу идти?

Полуулыбка погасла на лице василиссы, а взгляд похолодел:

- Вот как? Спешишь покинуть меня, так быстро? Признаться, в прошлый раз ты сумел удивить меня, манглабит… А теперь ничего и не скажешь?

Русич, еще более уязвленный тем, что Мария даже не назвала его имени, довольно резко бросил в ответ:

- Что я должен сказать?!

Дочь грузинского царя легонько прищурилась, после чего спросила уже без всякой иронии в голосе:

- Ответь хотя бы, на что ты рассчитывал, варяг? Что я воспылаю внеземной страстью к северному варвару, и прыгну в его объятья по примеру иных греческих патрицианок? М-м-м?

Роман почуял, что заливается краской от смущения – и, опустив взгляд, будучи более не в силах смотреть в глаза любимой царевне, буквально издевающейся над ним, произнес:

- Я признался в своих чувствах, потому что понял: будет очень глупо умереть, так и не рассказав о них… Тяжело жить, боясь признаться той, о ком мечтаешь, о ком грезишь во сне и наяву, что ты чувствуешь к ней! Уж лучше так – быть высмеянным, чем бояться открыться…

Мария немного помолчала – после чего ответила уже гораздо мягче:

- Ты ошибаешься, если думаешь, что я над тобой смеюсь… Присядь Роман, раздели со мной трапезу.

Самсон, впервые за сегодня услышав от горянки свое имя, несколько приободрился – и, встретившись взглядами со спокойно смотрящей на него василиссой, с чувством поклонился:

- Госпожа, я пробовал вашу еду, и не ощутил на себе действие яда. Но если я разделю с вами трапезу, боюсь, ваш арестон кончится слишком быстро – вы не успеете насытиться.

Дочь Баграта улыбнулась:

- Шутишь, гвардеец? Хорошо… Тогда просто сядь подле меня. Я хочу узнать о тебе немного больше, чем знаю сейчас… Откуда ты родом? Кто твои родители? И почему ты так уверен, что погибнешь, отправляясь в новый поход? Ведь ты манглабит варанги, умелый воин – я слышала, что ты отличился на Лесбосе, а до того в Вифинии…

Роман вновь поклонился – с радостью отметив, что василисса узнавала о нем:

- Как вам будет угодно, госпожа…

Аккуратно опустившись на свободный резной стул (а вдруг сломается под крепким русичем?), Самсон начал свой сказ:

- Госпожа, мой отец был десятником варанги, звали его Добромилом – и пал он под Диррахием, когда норманны сожгли церковь вместе с укрывшимися в ней воинами… И я сразу отвечу на ваш последний вопрос – тогда я дал обещание отомстить Гвискару и его сыну, Боэмунду. Но Роберта вскоре призвал на суд Господь – держать ответ за сожженный с людьми храм. А меня сослали в Вифинию за стычку с перебежчиками-норманнами, так что в битве у Лариссы я не дрался… Я прошел долгий путь прежде, чем вновь вернуться в варангу – а теперь Господь, как видно, дает мне шанс исполнить мой обет, посылая Боэмунда из Тарента в нашу землю! Когда я отправлюсь вместе с крестоносцами в Азию, я буду искать возможности поквитаться с ним в битве – но, даже если я и исполню задуманное, после я вряд ли уцелею…

Мария страдальчески подвела глаза – и с явным осуждением покачала головой:

- Какая глупость! Господь не будет никому потворствовать в свершении языческой кровной мести… Ты думаешь, что сложишь голову за отца – но если твой отец христианин, то он точно не желал бы тебе такой смерти, Роман!

Манглабит не нашелся, что ответить – ведь василисса, сама о том не зная, повторила слова Твердило… Немного помолчав, он кратко ответил:

- Я дал слово.

Мария, не сдержавшись, засмеялась – красивым, мелодичным смехом, показавшимся влюбленному русичу подобным журчанию звонкого ручейка:

- О-о-о! Эта непоколебимая верность северян своему слову, фанатичная готовность отдать за него жизнь! Вот только ты, Роман, дал слово не своему господину, не своим воинам, и даже своему отцу, застав его на смертном одре – ты дал его самому себе... И дал неразумным юнцом, когда сердце твое скорбело о потери близкого человека!

Немного помолчав, царевна продолжила:

- Скажи, а что же думает о том твоя мать? Неужели ты оставишь старую, больную женщину без должного присмотра?

Дочь Баграта ударила наугад – и промахнулась. Роман молча потянул с шеи шнурок-гайтан, чтобы явить на свет золотой крестик:

- Лишь этот крест является моей памятью о матери. Я никогда ее не видел… Разве что совсем младенцем? Отец по каким-то своим причинам никогда не рассказывал мне о ней – разве что говорил, что очень любил ее, а она очень любила нас обоих… О моей маме ходили разные слухи – злые языки шептали, что она была простой блудницей, и отец просто забрал меня сразу после родов… Но также я слышал, что будучи стражем Большого дворца, отец встретил молодую девушку из знатной греческой семьи. Их любовь была сильной – но не сильнее воли ее родителей, отправивших дочь в Азиатское поместье… Где она и сгинула во время набега сельджуков.

Мария удивленно покачнула головой, а взгляд ее стал отсутствующим – так, словно василисса полностью погрузилась в свои мысли. Немного помолчав, она пригубила из бокала, чуть задержав вино во рту прежде, чем выпить – после чего вновь посмотрела на Романа:

- А я ведь слышала эту историю. И если я не ошибаюсь… Что же – вся ирония заключается в том, что твою маму, сколь мне не изменяет память, звали Ириной. И она точно происходила из династии Фока… Ты ведь знаешь, что варяжская стража появилась после подавления Василием Болгаробойцем мятежа полководца Варды Фока? А его дядя, Никифор Второй Фока был и вовсе базилевсом – и за время своего правления вернул империи Крит, Кипр и Антиохию? Выходит, Роман, ты царского рода…

В этот раз засмеялся уже манглабит – громко и искренне:

- Хахахах… Даже если итак, ромеями правят не династии, а базилевсы, сумевшие захватить власть. И каковы бы не были мои права на престол императора Восточного Рима, прежде всего – я русич, сын русича Добромила и гвардеец варанги, принесший обет верность Алексею Комнину!

Василисса пожала изящными, покатыми плечиками:

- А я дочь грузинского царя и аланской царевны по рождению, бывшая императрица, жена двух бывших императоров, мать бывшего императора… Но сейчас, в сущности, я пленница Комнинов, прожившая большую часть своей жизни во дворцах, и покидавшая Царьград лишь во время паломничества на Афон… Мне настолько опостылели стены этих покоев, что я уже не с нетерпением жду часа, когда же меня сошлют в монастырь! Если повезет, и он будет удален от Константинополя, то я в последний раз в своей жизни отправлюсь в путешествие...

Самсон испытывал буквально физическую боль, слушая это признание – после чего, недолго думая, с жаром ответил:

- Но ведь я начальник вашей стражи, госпожа! И к следующей же смене я найду корабль, идущий в Тмутаракань или какой из грузинских портов; чтобы бежать из Вукалеона, достаточно впустить в гавань одинокую лодку – я сумею договориться! Я…

Манглабит осекся, когда тонкий указательный пальчик Марии дотронулся до его губ, буквально парализовав их своим прикосновением! Сама же василисса искренне и очень тепло улыбнулась гвардейцу:

- Я очень рада слышать, что ты готов ради меня рискнуть своим положением Роман – и возможно, даже нарушить обет, данный базилевсу. Но ни в Грузии, ни в Алании меня никто не ждет. Мои родители давно умерли, мой брат Георгий потерпел поражение от сельджуков при Квелисцихе и передал престол моему племяннику, Давиду – после чего Георгий был пострижен в монахи. И вряд ли Давид будет рад своей престарелой тетке, чье бегство из Царьграда испортит его отношения с ромеями – едва ли не единственным союзником против сарацин…

Немного помолчав, царевна горько добавила:

- Увы, единственным моим действительно любимым и близким человеком был Константин, мой сын. А теперь я одна…

Роман, донельзя огорченный этим признанием, сумел лишь выдавить из себя:

- Мне жаль вас, василисса…

Мария, сделав еще один, гораздо более щедрый глоток вина, довольно жестко усмехнулась:

- Тебе в пору пожалеть самого себя, манглабит. Ты одинок также, как и я – но ты даже не познал радости отцовства. И в этом я богаче… Ведь у меня хотя бы был ребенок – и чувства к нему. А ты ныне собрался положить свою голову во имя мести, никому не нужной – даже самому себе!

Самсон немного помолчал, обескураженный и задетый таким признанием, и невольно посмотрел на себя со стороны… А после неожиданно для самого себя выпалил – посмотрев прямо в глаза горянки:

- Зато я узнал настоящую любовь к женщине. Я испытал ее, в отличие от многих иных… А вы, василисса – вы когда-нибудь любили мужчину?

Мария Аланская изумленно выгнула правую бровь – после чего с легкой усмешкой ответила:

- Дерзко… Но я отвечу на твой вопрос – по молодости я влюблялась во многих мужчин, но ни разу мне не довелось признаться… Однако, я и не могла открыть своих девичьих чувств иным мужчинам – ведь я была невестой императора! Что же касается Михаила – ну… Его было сложно полюбить – и даже уважать. Настолько он был слаб… Хотя и относился ко мне недурно…

Сделав еще один щедрый глоток вина – и даже не притронувшись к креокакавос, царевна вдруг приказала сотнику:

- Выйди ненадолго, манглабит, мне нужно побыть одной. Немного… Но не удаляйся от покоев – я хочу еще немного с тобой поговорить.

Самсон тут же встал – и глубоко поклонившись Марии, двинулся к дверям. Но уже на выходе он услышал тихий, горький голос царевны:

- Веришь или нет, Роман, но наш разговор был самым длинным за многие месяцы – если, конечно, не считать общения с моей воспитанницей.

…Меряющему коридор нетерпеливыми шагами русичу пришлось ждать совсем недолго. Ибо уже вскоре из-за закрытых дверей вновь раздался высокий голос василиссы:

- Войдите!

Манглабит с трудом себя сдержал, чтобы не вбежать в покои Марии Аланской – а когда он оказался внутри, то услышал негромкий голос горянки:

- Затвори дверь на засов.

Сотник тотчас выполнял приказ, с недоумением осмотревшись по сторонам – в первые мгновения он не увидел царевны. И только спустя несколько секунд он заметил движение за опущенным вниз, плотным балдахином кровати, тканым из пурпурной ткани… А после, наконец, увидел и саму Марию, с присущей ей грацией вышедшую навстречу Роману.

И оцепенело замер на месте, не в силах поверить своим глазам! Ибо показавшаяся Самсону василисса предстала пред ним лишь в кружевной сорочке – накинутой на обнаженное тело женщины… Причем кружево нисколько не скрыло от восторженного взгляда мужчины длинных, изящных ног горянки, едва выступающего животика – и полной, округлой груди, показавшейся Роману похожей на плоды спелых персиков… Ее лишь немного скрыли струящиеся по покатым плечам горянки пряди распущенных, огненно-рыжих волос. А когда манглабит все же оторвал от них свой жадный взгляд, то увидел, что глаза Марии вновь потемнели, приобретя неповторимый фиалковый отлив:

- Я подумала над твоими словами… И поняла, что хочу хотя бы раз в жизни оказаться в объятьях влюбленного в меня мужчины… Ты ведь не соврал о своих чувствах, Роман?

Самсон едва не зарычал, заслышав вибрирующие нотки в медовом голосе царевны – и двинулся вперед, резко рванув пряжку пояса! Но тут же в глазах василиссы плеснулась паника, она торопливо отступила – а голос ее задрожал на первых же словах:

- Стой Роман! Стой… Ты не должен меня разочаровать, ты не должен сделать мне больно! Мне не нужна страсть, я хочу… Я хочу почувствовать твою любовь. Если конечно, ты не соврал в своем признании…

Манглабит замер, словно налетел на невидимую преграду – а после вновь шагнул вперед, но уже придя в себя. Он справился с непослушной пряжкой пояса и положил перевязь с мечом на стол… После чего подступил к заметно волнующейся женщине – и неожиданно для самого себя опустился перед ней на одно колено.

…Когда он впервые коснулся ее – у самых щиколоток – у Романа словно обожгло руки! А сердце его начало биться в груди загнанным зайцем… Переведя дыхание, русич начал медленно поднимать вверх подол кружевной сорочки, неспешно ведя ладонями по тыльной стороне ног красавицы-горянки, гладя ее теплую, бархатистую кожу… А когда подол задрался уже выше колена, Самсон коснулся губами внутренней стороны бедра женщины – интуитивно лаская ее так, как никто и никогда ее не ласкал…

Мария задышала тяжело, часто; невольно она опустила руки на голову Романа, а после – погрузила свои тонкие, изящные пальцы в его волосы, чувствуя при этом, как сладостно жгут кожу ног горячие губы мужчины… Наконец, она хрипло выдохнула:

- Разденься… Я хочу увидеть тебя… Без брони…

Много позже, уже нисколько не стесняясь свой наготы, василисса бесстыдно раскинулась на ложе рядом с совершенно счастливым и опустошенным Романом, молча улыбающимся – и смотрящим прямо в потолок. И в очередной раз ощутив, как по телу ее бегут волны сладкой истомы, василисса взяла широкую, мозолистую ладонь мужчины – и крепко сжала ее в своей... Она вдруг почувствовала необычайно сильное родство с, казалось бы, давно уже знакомым варягом – всем своим женским естеством ощущая, что отныне он должен принадлежать только ей! Только ей… И что она не уступит его ни одной другой женщине – включая и костлявую старуху с косой!

По крайней мере, не в ближайшие годы…

Энергично перевернувшись на кровати и совершенно естественно положив голову на мускулистый торс Романа, Мария неожиданно крепко схватила его за волосы – и, потянув к себе, горячо зашептала, смотря прямо в серо-зеленые глаза русича:

- Не смей! Слышишь?! Не смей нападать на Боэмунда, не смей ему мстить!

Гвардеец, только что расслабленно смотрящий на любимую, несколько напрягся, в который раз за сегодня повторив:

- Ты не понимаешь, я дал…

Но горянка взвилась подобно атакующей рыси:

- Да мне плевать на твое слово, дурак!!! Ты что, действительно не понимаешь, что между нами сейчас было?! Моя наставница, Евдокия Макремволитесса, родила Диогену двух детей, когда ей было уже за сорок шесть лет! Сорок шесть!!! А мне сорок три, Роман – и ты думаешь, что после всего того, что было между нами, я не понесу дитя?!

Манглабит, кажется, вообще ни о чем не думал до этих слов. Но после принялся лихорадочно считать в уме, сколько же всего раз сливался с рыжеволосой красавицей в единое целое – и сколько раз они достигли пика наслаждения, не расцепляя объятий… А попутно вспомнил, что все бывшее между ними есть таинство продолжения человеческого рода! И осознал, наконец, что горянка говорит вполне разумные вещи.

- Но…

Мария бешено сверкнула глазами:

- Нет!!! Я никому не позволю вытравить мое дитя!!! И даже если меня теперь сошлют в монастырь, я смогу родить – а после воспитывать ребенка в монастыре до наступления отроческого возраста. После чего я найду способ передать нашего, слышишь, варяг, НАШЕГО малыша тебе! И уже ты будешь защищать и растить его… Или ее! Потому не смей умирать, не смей мстить норманну! Дай мне слово, что выживешь – и позаботишься о нашем ребенке!!!

В этот раз Роман ответил твердо, понимая, что обратного пути нет:

- Я сделаю все, чтобы выжить – и позаботиться о дитя.