Маньчжурский гамбит

Глава 1

На языке отчетливо чувствуется привкус крови. Соленый, густой, отдающий ржавчиной. Откуда кровь? Драки не было. Пока что.

Во рту пересохло. Плюнуть бы, да нечем.

Я смотрю направо. Потом налево. Пустырь за гаражами в Тушино. Под ногами хлюпает грязная жижа, смешанная с машинным маслом и талым снегом. Нас четверо. Их — две полные машины. «Девятка» цвета мокрый асфальт, тонированная в ноль. И черный "Чероки".

— Слышь, Инженер, ты рамсы попутал, — голос Сиплого звучит глухо, будто из бочки.

Он стоит прямо напротив меня. Замер истуканом. Ноги на ширине плеч. Кожаный плащ до пят. Крутит на пальце ключи от джипа, и этот металлический звон режет слух.

Братки Сиплого переминаются с ноги на ногу за его спиной. Ждут отмашки, нужного слова. Выстроились полукругом, отрезая нам пути к отступлению. Поганый расклад. Их в два раза больше, и стволы у них явно не травматические.

— Рынок под нами. Твои лохи здесь торговать не будут, – говорит Сиплый с кривой усмешкой, демонстрируя золотую фиксу.

Я слышу тихий мат за спиной. Это готовится к драке Ванька Косой. Настраивается, перекатываясь с пятки на носок. Ему сегодняшняя делюга в кайф. Ванька на голову отбитый, еще с Афгана. Любит все эти движухи. Стрелки, тёрки, разборки — это его стихия.

Потом слышу, как скрипит кожаная куртка Лехи Цыгана. На самом деле никакой он не Цыган. Просто чернявый, кареглазый и наглый. Под курткой у него ствол. Леха уже врубился, что без кипиша нам сегодня отсюда не уйти.

Егор, наш четвертый, тихо перемещается правее. Чтоб удобнее было мочить гадов. Он самый спокойный. Самый умный. Сразу говорил, что стрелка – это просто повод грохнуть всех нас. Разом. А я не послушал. Думал, с Сиплым реально можно что-то обсуждать.

— Мы договорились, Сиплый, — мой голос звучит как-то чуждо. — Рынок наш. Склады ваши. Договор был? Был. А ты беспределишь. Нехорошо это. Не по людски.

— Договор? — Сиплый скалится еще шире. — С коммерсами договора подписывай. С барыгами. Правильные, порядочные пацаны такой хренью не занимаются. Мы свое берем.

Он замолкает. Его рука медленно тянется к расстёгнутому плащу.

Мир схлопывается до одной пульсирующей точки. Время становится тягучим, словно остывающий кисель. Я вижу, как поднимается тяжелый ствол ТТ в руке Сиплого. Вижу, как его палец давит на спусковой крючок.

Бах!!!

Звук бьет по ушам, словно кузнечный молот.

Ванька Косой за моей спиной издает громкий, удивленный вздох и хватается за живот. Оседает на колени. Сквозь его пальцы толчками бьет темная, густая кровь.

— Вали их! — кричу я и выхватываю помповик, который до этого прятал под длинным плащом.

Грохот. Вспышки. Крики. Запах сгоревшего пороха пробивается сквозь вонь гнили и бензина. Мой взгляд выцепляет лобовое стекло "девятки". Оно разлетелось бриллиантовыми осколками от чьего-то меткого выстрела.

Я жму на спуск. Отдача бьет в плечо. Потом вижу Сиплого. Мудила дергается, трясется в неестественном танце. Превращается в кровавое решето. Рядом валятся на землю его парни. Кто-то ранен, а кому-то – уже трындец.

Это Егор и Цыган. Их работа.

Рядом корчится на земле, прямо в ледяной грязи, Ванька.

— Косой! Косой, не умирай, сука! — кричу я.

Он лежит на спине, смотрит в серое, низкое, равнодушное московское небо. Его глаза стекленеют. Губы шевелятся. Ванька хочет что-то сказать, но вместо слов на губах появляются розовые пузыри кровавой пены.

— Серега... — тихо, с хрипом говорит он. — Холодно... Как же холодно...

Я хватаю его за руку. Она ледяная. Грязь вокруг нас становится черной от вытекшей крови.

— Не уходи! — трясу за плечо, — Косой, держись! Скорую сейчас!

Мертвые глаза Ваньки вдруг фокусируются и смотрят прямо сквозь меня. С осуждением... Он поднимает голову, а потом отчетливо произносит:

– Сдохнешь сегодня, Серёга. Сдохнешь...

Я проснулся от собственного крика.

Резко сел на кровати. Жадно, со свистом, втянул ртом воздух. Сердце колотилось в грудной клетке так, что казалось, сейчас сломает ребра и вырвется наружу. Простыни из дорогущего египетского хлопка насквозь пропитались липким, ледяным потом.

В спальне царила идеальная тишина и полумрак. Климат-контроль беззвучно гонял очищенный, ионизированный воздух, поддерживая ровно двадцать один градус. Но в носу все еще стоял этот металлический, сладковатый запах пороховой гари и свежей крови.

Провел ладонью по лицу, стирая пот. Руки предательски дрожали. Тридцать лет прошло. Тридцать гребаных лет с той разборки в Тушино! А Ванька до сих пор приходит. И с каждым месяцем всё чаще.

Поднял взгляд.

В углу огромной спальни, там, где стоит уродливое дизайнерское кресло за сумасшедшие тысячи евро, сгустилась тень.

Косой. В той самой кожаной куртке, залитой кровью, с пробитым животом. Бледный, с синими, мертвыми губами. Молчит. Просто смотрит своими немигающими стеклянными глазами.

Дожили, твою мать. Теперь не только во сне его вижу. Совсем кукуха отъехала. Придётся идти все-таки к мозгоправу, сдаваться на таблетки.

— Пошел вон, — хрипло прошептал я.

Тень не шелохнулась. Осуждающий взгляд сверлил меня насквозь.

Рядом с ним из мрака медленно проступил еще один силуэт. Леха Цыган. В дорогом, безвкусно-ярком малиновом пиджаке.

Мы его так и похоронили в девяносто шестом. В этом чертовом прикиде, от которого Леха пёрся со страшной силой. Все золотые цепи на него надели. Браслеты, гайки на пальцы. Леха в гробу выглядел как египетский фараон. С ног до головы в цацках.

Глупо. Особенно, если учитывать, что у Лехи отсутствовало полголовы. Снайпер "снял" его на выходе из ресторана "Прага". Гримеры почти сутки лепили Цыгану восковое лицо.

— Что вам надо? — я спустил ноги с кровати. Пол из редкой породы африканского дерева с подогревом, но меня бил крупный озноб. — Памятники каждому из мрамора поставил. В рост! Детям вашим квартиры в центре купил, на счета бабки закинул. День через день в церковь таскаюсь, службы за упокой заказываю. Что вам еще надо, упыри?! Отпустите уже!

Никто не ответил. Слава богу. Не хватало еще, чтоб глюки со мной в диалоги вступать начали. Это уже прямая путевка в дурку.

– Знаю, чего вы приходите, – я с трудом встал на ватные ноги. – Ждёте. Меня ждете. Не ссыте, пацаны. С такой жизнью точно скоро дождетесь.

Прошел в просторную ванную, отделанную черным мрамором. Оперся руками о край раковины, поднял тяжелый взгляд, посмотрел в зеркало.

Старик. Седой, с глубокими бороздами-морщинами, с мешками под выцветшими, усталыми глазами, с дряблой кожей на шее. Выгляжу старше своих пятидесяти восьми.

"Олигарх", "меценат", "человек года" по версии глянцевых журналов. Уважаемый инвестор.

Кем там еще меня называют эти лицемеры? На самом деле – живой, сука, труп. Оболочка, из которой давно выкачали всю жизнь.

— Ты сдох, — сказал я своему тусклому отражению. — Еще тогда. В девяносто пятом, в луже мазута. Просто забыл лечь в могилу вместе с пацанами. Ходишь тут, делами управляешь.

Плеснул в лицо ледяной водой. Вытерся жестким полотенцем. Таблетки от бессонницы пить бессмысленно, они уже не берут. Коньяк тоже. Только усугубляет. Слишком много мыслей. Слишком много грязи на руках, которую не отмоешь.

Надо спуститься вниз. Выпить кофе. И ехать. Сегодня тяжелый день.

Вышел из ванной комнаты. Покосился в угол, где стояло кресло. Никого. Исчезли. Растворились в тенях. До следующей ночи.

Двинулся к двери, чтоб побыстрее смыться из этой спальни-склепа.

Огромный, пустой дом давно напоминает мне дорогой музей. Бабла вбухал в него, охренеть можно. Лучшие итальянские архитекторы, мебель на заказ, картины оригиналы. А он меня бесит. Каждой своей идеальной, бездушной деталью.

За моей спиной в коридоре неслышно возникла тень. Не призрак. Хотя в последнее время долбаные привидения ходят за мной по пятам. Этот – живой. Из плоти и крови.

— Доброе утро, Сергей Иванович, — раздался тихий, ровный голос.

— Какое оно, к черту, доброе, Саня? — буркнул я, не оборачиваясь.

Сашка. Начальник моей личной охраны. Бывший спецура, прошедший Сирию, Африку и еще пару жарких мест, о которых не принято говорить в новостях и в "приличных" светских гостиных.

Моя тень, мой щит, мой единственный живой собеседник, которого я хотя бы могу выносить. Сашка никогда не лезет в душу, не задает тупых вопросов. Молчит. Слушает. Поэтому не бесит.

— Машина готова. Игорь Борисович звонил двадцать минут назад. Сказал, ждет вас у себя в резиденции к девяти. Бумаги у юристов забрали.

— Ждет он... — я скрипнул зубами. — Ну поехали, раз ждет. Обрадуем партнера.

Вернулся в спальню, переоделся. В угол старался не смотреть. Спустился на первый этаж. Сашка двигался след в след. Бесшумно, как рысь.

Мы вышли на улицу. Свежий воздух немного прочистил голову. У крыльца тихо урчал тяжелым двигателем "Майбах". Сашка открыл передо мной заднюю дверь, дождался, пока я устроюсь, захлопнул и прыгнул на переднее сиденье рядом с водителем.

Машина плавно выкатила за ворота особняка.

Я откинул голову на мягкий подголовник и прикрыл глаза. Впереди была встреча с моим давним партнером, Игорем Золотаревым. В девяностые он был просто Кабаном, быковатым парнем, который умел выбивать долги утюгом и паяльником.

Потом, когда времена изменились, Игрёша надел костюм от Бриони, научился говорить слова "диверсификация" и "рентабельность". Стал Игорем Борисовичем. Совладельцем нашего холдинга. Но нутро его не поменялось. Как был отморозком, меряющим всё вокруг только количеством бабла, так им и остался.

А вот со мной начало происходить что-то странное. Моё мировоззрение вдруг кардинально сменило вектор. Я часто прокручивал в голове прожитые годы и мне становилось тошно от того, что, а главное — ради чего мы творили. Сколько сломанных судеб и прерванных жизней ради пачек денег и пустой роскоши. Ну вот — теперь у меня всё это есть, и что дальше?

Сказать, что я сожалею о прожитой жизни? Пожалуй, можно, хотя это и не совсем верно. Вот если бы мне выпал шанс вернуться назад, в девяностые, я бы теперь поступил иначе. По крайней мере, сейчас этого очень хочется. Хочется исправить то, что изменить уже невозможно. К сожалению. И мне с этим жить. Старость, наверное... Черт его знает.

Сегодня мы должны поставить финальную точку в одном проекте. От которого меня мутит уже месяц.

На кону – участок земли в черте города. Золотая земля. Но на этой земле находится старый, еще советской постройки Дом престарелых. Сто пятьдесят стариков. Колясочники, одинокие деды, старухи, которым больше некуда идти.

Игорь протащил через нужных чиновников в мэрии решение о признании здания аварийным. План был прост и по-людоедски эффективен. Стариков распихать по дешевым областным богадельням, а кому не хватит места — вышвырнуть с копеечной компенсацией.

На месте снесенного Дома наш холдинг должен построить гигантский развлекательный центр. Окупаемость — два года. Чистая прибыль — миллиарды.

Раньше, лет пятнадцать назад, я бы подписал эти бумаги, не дрогнув. Выпил бы виски, пожал Игорю руку и забыл. Закон джунглей. Кто не вписался в рынок — тот сдох. Я сам так говорил.

Но сейчас... После ночных визитов Ваньки Косого, которые начались около года назад, внутри что-то надломилось. Я смотрел на эти миллиарды, и видел только голые цифры. И что толку от этих денег? В гроб с собой их не забрать. Я устал. Хватит.

Спустя сорок минут наш "Майбах" свернул к тяжелым кованым воротам резиденции Игоря Борисовича.

Его особняк был полной противоположностью моему строгому, холодному дому. Кабан обожает цыганщину и показную роскошь. Это не дом, а дворец сбрендившего римского императора.

Ворота медленно разъехались, пропуская нас на территорию.

Я пялился сквозь стекло на прекрасный пейзаж, который риелторы называют "элитным", а я – "открыткой для дебилов".

Идеальный газон, постриженный, наверное, маникюрными ножницами. Гигантский открытый бассейн с лазурной водой — такой голубой в природе не бывает, от нее глаза режет. Везде мраморные статуи каких-то голых античных баб, фонтаны в виде писающих мальчиков, позолота на фонарях.

— Тошнит, — сказал я Сашке, когда мы подъехали к главному входу. – Блевать тянет от этой пошлости.

Сашка, как всегда, промолчал, только скользнул цепким профессиональным взглядом по охранникам Игоря, топчущимся у крыльца. Сегодня из что-то было многовато. Странно.

Я вышел из машины. В бассейне, несмотря на раннее утро, плескались три девицы. Блондинка, брюнетка и рыжая. Полный комплект. Очередной эскорт, который Игорь выписывает себе пачками.

Красивые. Глянцево, пластиково красивые. Идеальные лица, сделанные лучшими хирургами Москвы по одному лекалу. Унитазно-белоснежные виниры. Упругие, накачанные силиконом задницы. А в глазах – тупая пустота и ценник.

Девицы, естественно, сразу заметили меня. Одна из них, стоя по колено в воде, картинно выгнулась и тряхнула головой. Чтоб все присутствующие наверняка могли оценить картинку. Дура, прости Господи...

Я отвернулся, чувствуя брезгливость. Куклы. Движение есть, а жизни — ноль.

Мимо нас с Сашкой по идеальному газону с мерзким криком протопала стая павлинов. Игорь завел их полгода назад. Хотелось ему экзотики, "шоб как у царей". Эти тупые птицы бродили по участку, гадили на мрамор и периодически орали, словно их режут. Если у царей было так же, то я им сочувствую.

Один из самцов остановился прямо на дорожке, распустил хвост — огромный переливчатый веер с десятками "глаз", посмотрел на меня своим глупым птичьим взглядом. Он всегда так реагирует на мое появление. Пялится с издёвкой.

— Когда-нибудь сверну тебе шею, — пообещал я тупой птице и двинулся к дверям.

Меня ждали. Охрана Игоря молча распахнула тяжелые створки. Сашка, не отставая ни на шаг, двигался следом. Мы вошли в огромный холл, отделанный золотом и красным деревом.

Игорь Золотарев ждал меня в своем кабинете. Он сидел в глубоком кожаном кресле, одетый в шелковый бордовый халат поверх костюмных брюк. В зубах дымилась толстая кубинская сигара. Лицо красное, одутловатое, глаза маленькие, колючие, спрятанные за оплывшими веками.

— Серега! Брат! — Кабан раскинул руки, всем своим видом демонстрируя счастье от нашей встречи. При этом даже не оторвал задницу от кресла. — Проходи, присаживайся. Кофе? Вискарь с утра пораньше? Юристы уже все привезли. Бумажки готовы. Подмахиваем твою часть, и в понедельник загоняем туда бульдозеры. Яе с мэрией все порешал, префекту отправил "благодарность". Стариков этих – в Можайск автобусами вывезем, и начнем копать котлован.

Я молча подошел к столу. На полированном дереве лежала толстая папка с проектом развлекательного центра и постановлением о сносе Дома престарелых.

Посмотрел на документы. Потом на Игоря.

— Не буду это подписывать.

Золотарев замер. Его челюсть медленно опустилась вниз. Сигара смешно повисла на нижней губе. Маленькие глазки сузились.

— Не понял юмора, Инженер. Ты чего, с бодуна? Так я тебя сейчас похмелю. Мы этот проект год готовили. Там бабок немерено вложено в согласования. Что значит — не будешь?

— То и значит. Проект закрываем. Снос отменяется. Старики остаются там, где жили. Найдем другую землю. В Подмосковье, на окраине. Но этот кусок мы не трогаем.

Я не торопился садиться в кресло, которое стояло напротив Кабана. Знаю его хорошо. Когда он поймет, что меня не переубедить, начнется психоз. Будет орать, визжать и плеваться слюной. Некогда мне наблюдать этот цирк.

Игорь вытащил сигару и медленно положил ее в массивную хрустальную пепельницу. Его лицо начало наливаться дурной, багровой краской.

— Ты сдурел, Серов? — голос Кабана потерял всю свою елейную дружелюбность. Стал жестким, лающим. — Какие, на хрен, старики?! Ты о чем вообще думаешь? Там земля золотая! Центр города! Миллиарды долларов чистой прибыли! Ты из-за сотни выживших из ума маразматиков хочешь такие бабки похерить?!

— Конкретно эти миллиарды мне не нужны, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — И тебе они не нужны, Игорёк. У нас денег столько, что мы их за три жизни не потратим. Хватит. Не хочу больше пачкаться в таком откровенном дерьме. Это перебор.

Золотарев откинулся в кресле. Несколько секунд помолчал. А потом вдруг расхохотался. Громким, неприятным смехом.

— Ой, сука... Держите меня семеро. Инженер превратился сентиментальную барышню! Совесть у него проснулась! Мать Тереза выискалась! — Он резко оборвал смех, подался вперед и злобно прошипел: — Ты, Сережа, стал слишком нежным и ранимым. Видать, старость в башку ударила. Забыл, кто мы такие? Забыл, откуда мы вылезли? Забыл, что делали в девяностых ради бабла?! Чего-то тебя тогда старики не волновали.

– Почему не волновали? – Я небрежно пожал плечами, – Стариков мы никогда не трогали. По крайней мере, наша бригада. А то, что твои творили – меня не касается.

– Да ты совсем ох... бл... гондон...

Кабан вскочил на ноги и принялся орать, размахивая руками. Я его особо не слушал. В ушах почему-то очень резко зашумело.

Из темноты накатило воспоминание. Яркое, живое. Будто все происходит прямо сейчас.

Осень 1992 года. Завод «Прогресс».

Дождь со снегом. Грязь по колено.

Я стою посреди заводского двора. Мне двадцать пять. Одет в старый плащ и дырявые ботинки. Вода пробралась через эти дыры, ногам мокро и холодно. В руках сжимаю пухлую папку.

План спасения завода. Я, молодой инженер, не спал месяц. Высчитал все. Конверсию. Новый цех. Мы можем делать не запчасти на трактора, которые никому уже на хрен не нужны в этой разваливающейся стране. А кастрюли, посуду. Бытовые вещи. Переориентироваться будет несложно. Зато останется триста рабочих мест. Триста семей не загнуться с голоду.

Передо мной стоит Дима. Дима Лысый. Это для близкого круга. Для меня – Дмитрий Алексеевич. Он так представился, когда впервые появился на заводе и сообщил директору, что нас закрывают. Завод выкупили за копейки через подставных людей.

Ему двадцать два. Младше меня. Кожаное пальто, золотая цепь толщиной в палец на шее, наглые, пустые глаза. Приехал на черном "Мерседесе", чтобы объяснить нам, лохам, новую жизнь.

— Слышь, инженер, — Дима сплевывает шелуху семечек мне прямо га ботинки. — Ты дебил? Какие кастрюли? Какая конверсия? Какие, на хрен, запчасти? Земля под заводом стоит пять лямов зелени. Мы тут рынок сделаем. Шмотки возить будем. А станки твои — на металлолом.

— Люди... — твержу я, сжимая папку. — Куда пойдут люди? Им кормить детей!

— А мне насрать, — скалится Дима. — У нас теперь капитализм. Прикинь? Хотели светлое будущее – получите распишитесь. Это закон джунглей, понял, терпила? Струяч отсюда со своей макулатурой, пока мои пацаны тебе голову не проломили.

Он поворачивается ко мне спиной, направляется к машине.

Я стою и смотрю на папку в своих руках. В ней — моя совесть. Мои принципы. Моя честная жизнь инженера.

А в стороне, прислонившись к кирпичной стене, курит Ванька Косой. Он работает у нас в цеху всего лишь два года. Бывший афганец. Резкий, грубый, правду-матку любит.

Ванька мне сразу предлагал не вести переговоры с бандитами, с этими новыми "хозяевами" жизни, а взорвать к чертям "Мерседес" вместе с Лысым, когда он приедет. Ванька знает толк во взрывных устройствах. Из говна и палок собрать может.

Я его не послушал. Как же?! Меня иначе воспитывали. Нельзя людей убивать. Надо с ними разговаривать, убеждать. А выходит, завод наш вовсе не люди выкупили. Зверье.

Ванька смотрит на меня сквозь сизый дым "Примы". В глазах немой, злой вопрос: "Ну что, интеллигент? Утрешься? Сглотнешь? Или мы за свое пободаемся?"

Тогда, в тот промозглый осенний день, умер наивный лошара Серега Серов. Появился тот, кому позже дадут погоняло Инженер.

Помню, как разжал заледеневшие пальцы. Папка шлёпнулась в грязь. Прямо в лужу мазута. Чертежи, надежды, честность, совесть — все утонуло в черной жиже.

Я не пошел вслед за этим гребанным Димой. Не стал его больше ни о чем просить. Я выбрал Ваньку. Который верил только в одну истину – мочить их надо, сволочей. Ну вот мы и мочили. Сначала Лысого, потом его "крышу". Года через два поняли – сами стали ничуть не лучше. Превратились в таких же зверей. Но кого это тогда волновало? Бабки, красивая жизнь, власть, адреналин. Башка отключилась напрочь.

Потом был период легализации. Когда стало понятно, что лихие 90-е уходят и вот так больше нельзя. Появился один холдинг, второй. Даже в думе успел посидеть. Политика мне не понравилась. Гнилое это дело. Остановился чисто на коммерции. А все те "братки", с которыми мы на стрелках рамсили, стали либо моими партнёрами, либо конкурентами.

Все... Те, кто выжил. И не свинтил в Испанию.

— Эй! Серов! Ты уснул, что ли?! — голос Игоря вырвал меня из воспоминаний.

Я моргнул, прогоняя наваждение. Кабан уже стоял возле стола, опираясь на него костяшками пальцев. Орать перестал. Значит, либо успокоился и смирился, что мало вероятно. Либо задумал какое-то говнище.

— Еще раз повторяю, — процедил он — Мы сносим этот дом. И строим центр. Ты сейчас подпишешь сраные бумаги. Потому что если этого не сделаешь, Сережа, создашь мне огромные проблемы. А я в ответ создам их тебе.

— Да ладно! — я прищурился, усмехнулся. Внутри начала закипать холодная злость, — Убьешь меня, Игорек?

Золотарев криво усмехнулся, подошел к бару. Налил себе виски в хрустальный стакан.

— Зачем так грубо? Хотя... знаешь, Серега, я давно понял, что ты сдулся. Ходишь, ноешь, по церквям шастаешь. Стал слабым звеном. Тормозишь развитие холдинга. Поэтому мне пришлось подстраховаться. Я перекупил совет директоров. Вывел активы в офшоры на свои компании. Ты, по сути, никто. Эта подпись — простая формальность, чтобы не поднимать шум в прессе. Подпишешь — получишь свои отступные, купишь домик в Испании и будешь там греть старые кости, разводить цветочки. А не подпишешь...

Кабан сделал глоток, кивнул своим охранникам, стоявшим у двери. Трое амбалов в костюмах синхронно опустили руки в карманы.

Ничего себе... Вообще-то про "убьешь" это была шутка. Сейчас так уже никто дела не решает. Тем более я – не какой-то хрен с горы. Но Кабан, похоже, шутить точно не намерен. Готов рискнуть ради земли. Неужели реально грохнет?

— Не подпишешь — из этого особняка живым не выйдешь, — закончил Игорь. — Поверь, у меня хватит денег и связей, что сделать все шито-крыто. Ты ведь Сережа много знаешь. Лишнего. Вдруг на волне своей совестливости начнешь какие-нибудь интервью давать. Или того хуже – к "фэбсам" отправишься. Нет. Мне такие ро́ги ни к чему. А так...Скажем, сердце прихватило. Приехал в гости, да прямо на пороге помер. Переработал. Бывает.

Я смотрел на Кабана и не чувствовал ни страха, ни удивления. Реально. Только глухую, черную усталость. Всю жизнь строил империю, а в итоге остался в комнате с шакалом, который готов сожрать меня ради куска земли.

— Ты дебил, Золотарев, — обрадовал я Кабана, когда тот заткнулся, — Был тупым быком в девяностых, таким и сдохнешь.

Не успел закончить фразу, как события внезапно ускорились.

Игорь злобно оскалился и рявкнул:

— Валите его!

Честно говоря, я ждал этого приказа даже с каким-то внутренним удовлетворением. Понял, Кабан реально не даст мне выйти из его дома. И от этой мысли стало неимоверно весело.

Но Игорёша забыл, кто стоит у меня за спиной.

Сашка не стал ждать, пока охранники Игоря достанут свои стволы. Мой безопасник – это чертова машина для убийства, тренированная на опережение. Я его за такие бабки нанял, что можно целую кодлу телохранителей содержать. И ни разу не пожалел.

Сашка не просто наёмник. Он ко мне – со всей душой. Предан целиком и полностью. Я около года назад его мать определил в клинику, где ее буквально с того света вытащили. Поэтому Санёк прикрывает меня не только ради денег, но и потому что благодарен.

Резкое движение — и "Глок" уже в руке Сашки. Два громких хлопка – пара охранников Золотарева кулями валятся на паркет с простреленными коленями. Вопят от боли, как потерпевшие.

Третий успевает выхватить пистолет, но Сашка делает шаг в сторону, уходит с линии огня, и всаживает ему пулю в плечо. Кровь брызжет на дорогие дубовые панели.

Кабан в ужасе. Он такого поворота не ожидал. Мудила...

Стакан валится на пол из его ослабевшей руки, виски разливается по ковру. Игорёша с криком:" Уволю, падлы!" поыгает за свой массивный стол. Прячется. Думает, теперь пришла его очередь. Идиот.

— Уходим! Сергей Иванович, живо! — Сашка хватает меня за рукав пиджака и мощным рывком тянет к выходу из кабинета.

Мы вылетаем в холл. С улицы уже бежит внешняя охрана.

— К машине! — кричит Сашка.

Он на ходу стреляет по стеклянным дверям, чтоб не дать парням Кабана сократить расстояние между нами.

Стекло разлетается в крошку. Девицы в бассейне начинают истерично визжать, закрывая головы руками.

Мы выбегаем на крыльцо. Наш водитель уже завел "Майбах". Тоже сообразительный парень.

Пули цокают по мраморным колоннам резиденции, выбивая каменную крошку. Это очнулись охранники Золотарева, начали стрелять в ответ. Целятся пока в ноги.

Сашка толкает меня на заднее сиденье, запрыгивает следом, прямо на ходу отстреливаясь от преследователей.

— Гони, твою мать! Газ в пол! — ревет он водителю.

– А если ворота закрыты? – флегматично интересуется водила.

Красавчик. Выдержка на пять баллов. Зарплату ему надо повысить.

– Если закрыты, сноси их на хрен. Тачка выдержит. – Коротко отвечает Санек.

Тачка срывается с места, вминая гравий массивными колесами. Двигатель ревет. На спидометре уже под сотню, хотя мы еще на территории особняка.

— Прорвемся, Сергей Иванович! — Сашка перезаряжает пистолет, дышит тяжело.

Я киваю ему. Адреналин бьет по венам так, что сердце сейчас взорвется. Мы летим к выезду. Ворота уже начинают закрываться — Игорь успел нажать тревожную кнопку.

— Не тормози! Долби прямо в лоб! — командует Сашка.

Остается метров пятьдесят до ограды. Водитель вжимает педаль газа до упора. Тяжелый "Майбах" превращается в настоящий таран. Хотя, ворота еще не закрылись. Можем успеть.

И в эту самую секунду из декоративных кустов на асфальтовую дорожку прямо перед нашей машиной выскакивает стая павлинов. Они в шоке от стрельбы.

Тупые, роскошные птицы мечутся по дороге. Один из самцов, обезумев от паники, растопыривает свой гигантский, переливающийся хвост прямо перед капотом несущейся машины.

Водитель реагирует на рефлексах. Вместо того чтобы просто раздавить этих глупых птиц, он инстинктивно крутит руль влево, пытаясь уйти от столкновения.

Законы физики плевать хотели на мои миллиарды.

Тачка срывается в неконтролируемый занос. Визг резины перекрывает всё. Мир за окном превращается в смазанную, вращающуюся карусель из неба, зелени и мрамора.

Нас тащит боком. Прямо на гранитный постамент, где стоит какая-то уродливая статуя современного искусства.

— Бл...! — истошно орет водитель.

— Держи-и-ись! — кричит Сашка.

Страшный, оглушительный удар. Скрежет рвущегося металла.

Меня швыряет вперед, как тряпичную куклу. Ремень безопасности я так и не успел пристегнуть. Время замедляется.

Моя голова с чудовищной силой впечатывается в стойку двери.

ХРУСТ. Резкий, влажный звук ломающихся шейных позвонков.

И все. Никакой боли. Вообще никакой.

Только вспышка ослепительно белого, невыносимо яркого света, поглощающая всё вокруг.

И последняя, кристально ясная мысль

Я пережил бандитские стрелки, пули конкурентов и пять покушений. А сдох из-за каких-то сраных павлинов. Как же, сука, смешно...

Глава 2

Мне казалось, ад – жаркое местечко. И, определенно, я рассчитывал на веселую компанию. Знакомые чиновники, пара-тройка конкурентов, депутаты. А то что после смерти меня ждёт персональный котел – к бабке не ходи.

По итогу – ни жары, ни компании. Только холод.

Лютый, пробирающий до костей холод. Он не просто обжигал кожу — он просачивался внутрь. Впитывался через поры, замораживал лимфу. Превращал кровь в жидкий азот.

Думаю, если сейчас стукнуть меня молотком, я рассыплюсь на ледяные осколки. Как тот жидкий терминатор из старого фильма.

А еще была вонь. Вот она, пожалуй, точно походила на ад. Смесь застарелого пота, аммиачного духа мочи, дешевого табака-самосада и сладковатого, приторно-тошнотворного "аромата" гниющего мяса. Запах медленной, близкой смерти. Запах безнадеги.

Я попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, свинцовыми. Ни черта не вышло.

Зажмурился. Снова попробовал. Хрен там. Ок. Я упрямый. Еще разок.

С третьей попытки получилось.

Надо мной нависал потолок. Деревянный, закопченный. Слева – обледенелая стена с щелями. Сквозь эти щели пробивался серый, мертвенный свет.

Совсем не похоже на спальню в моем доме. На палату Склифа – тоже. Следственный изолятор? Не может быть. У ментов, конечно, не курорт, но не настолько же.

Это скорее барак какой-то. Что за ерунда происходит?!

Моргнул несколько раз. Картинка никуда не исчезла. Доски. Грубые, необструганные, покрытые инеем. Зима? С хрена ли? Только что на улице долбило за двадцать пять.

Попробовал пошевелиться. Тело отозвалось тупой, ломящей болью. Будто меня долго, упорно били ногами. Случалось и такое в бурной молодости. Знаю это ощущение.

Каждая мышца ныла, суставы скрипели, башка раскалывалась на части. Я почти не чувствовал рук и ног. Они были словно чужие, ватные, пришитые к телу суровой ниткой.

— Очнулся... — тихо произнес кто-то рядом. Голос низкий, рокочущий, с хрипотцой. — Ну, слава тебе, Господи. А я уж думал — всё, отмучился наш сиятельный.

С трудом повернул голову. Шея хрустнула, но острой боли не было. Только скованность. Странно. Где она, боль? После того, что случилось, я вообще ничем поворачивать не должен. Удар был сильный. Отчетливо слышал, как хрустнули ломающиеся позвонки.

Рядом со мной сидел мужик.

Здоровенный, как скала. В грязной папахе из серой овчины, сбитой на затылок. На плечах – добротная офицерская шинель, но без погон, вся в подпалинах и бурых пятнах. Лицо — будто из каменной породы вырублено. Жесткое, скуластое, с густой бородой. Через всю щеку — старый белесый шрам. В правом ухе — серебряная серьга полумесяцем.

Я завис. Уставился на этого мужика как на дивное чудо. Просто он не вписывался вообще ни в какой сценарий событий. Не доктор, не мент и уж точно не сокамерник. Казак. Вот на кого был похож этот тип. Только такой, из старых. Из очень, очень старых. Прямо Российской империей пахнуло.

Серьга еще эта. Стоило мужику дернуть головой, она качалась туда-сюда, фокусируя на себе мой взгляд.

Мужик чистил ветошью огромный, вороненый пистолет "Маузер". Движения были скупыми, любовными. Так гладят женщину.

— Ты кто? — спросил я.

Единственный вопрос, который пришёл в голову. Мозг работал медленно, с пробуксовкой.

Странно, но собственный голос показался мне совершенно чужим. Вместо привычного властного баритона – какой-то неуверенный тенорок. Осипший, ломкий. Будто не пятьдесят восемь в этом году стукнуло, а чуть больше двадцати.

Мужик отложил оружие, посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло искреннее облегчение.

Он перекрестился широким, размашистым жестом. От души. Так делают только истово верующие люди.

Пальцы у мужика были толстые, узловатые, с въевшейся в кожу пороховой гарью. Руки сильные. Крепкие. Я прямо глаз не мог оторвать от этих рук. Заклинило меня. Отчего-то в голове мелькнула уверенная мысль – убивал. Не раз и не одного.

— Не признали, ваше благородие? Ох, беда-беда...— нахмурился мужик. Шрам на щеке дернулся. — Тимофей я. Вахмистр Пластунской сотни. Павел Александрович, неужто память потеряли? Этого нам только не хватало. Хотя немудрено... Несколько дней в жару метались. Я уж грешным делом думал... все, сгинул род Арсеньевых. Думал, не выкарабкаетесь совсем. Не сдержал клятву, батюшке вашему данную...

Он замолчал, не договорив. Я тоже не произносил ни слова. Пялился на мужика и пытался на его бородатой, разбойничьей роже рассмотреть признаки насмешки. Ну не может даже самый талантливый актер так реалистично отыгрывать. Должен спалиться.

— Вас на станции ссадить хотели. На Карымской. Она узловая, — продолжил мужик, понизив голос. — Фельдшер орал, что труп везем, заразу разводим. Я "Маузер" взвел, к виску ему приставил. Сказал: ежли какая падаль тронет князя Арсеньева, пока он дышит — башку разнесу. По всему вагону мозги раскидает. Побоялись. Вахмистра Тимофея Гардеева любая вражина стороной обходила. А тут – докторишка какой-то. В раз передумал. Ага. Решил, что не такой уж вы и труп.

Мужик усмехнулся в бороду. Подмигнул мне одним глазом.

Я несколько секунд смотрел на него. Молча. Потом зажмурился. Крепко-крепко.

Глюк просто. Вот и все. Видимо, от удара башку клинит. Жив остался, но мозг потек окончательно. До этого мёртвые кореша мерещились, теперь – казак. Бывает.

Открыл глаза. Ни хрена. Мужик никуда не делся. Все так же сидел рядом и с отеческой заботой смотрел на меня.

Так. Ладно. Думай, Серега. Думай. Что за хрень происходит?

Вахмистр. Пластун. Слово знакомое... Слышал его где-то.

Внезапно в голове начала всплывать информация. Кусками, обрывками. Но я вообще не мог понять, откуда она. Мои воспоминания? Или чьи?

Пластуны — это что-то типа спецназа в казачьих войсках. Условно говоря. Люди, которые умеют резать глотки без звука и сутками лежать в болоте. Вахмистр — старшина. Самый главный "батя" в подразделении.

Круто. Теперь два вопроса. Первый – откуда я это знаю? Второй – остался прежним. Какого черта происходит?

А потом вдруг появилась мысль. Безумная по своей сути, но до дрожи правдоподобная.

Я медленно поднял руку. Посмотрел на нее. Запястье тонкое, кожа нежная. Как раньше говорили – голубая кровь, белая кость. Мысль начала получать подтверждение.

– Какой сейчас год? – спросил казака. Сердце тревожно замерло. Я уже понимал, что ответ мне сильно не понравится.

– Эх, Павел Саныч... – Мужик покачал головой, – Плохо. Очень плохо, что вы память потеряли. Неужто не восстановится? Нынче одна тысяча девятьсот двадцатый год, ваше сиятельство. Ноябрь.

Я несколько секунд помолчал, а потом, не выдержав, тихо хохотнул. Чем расстроил Тимофея еще больше. Он, похоже, заподозрил, что у "сиятельного" не только с памятью проблемы, но и с башкой.

Попал. Попал в тысячу девятьсот двадцатый год. Я... сука... Я попаданец!

Отчего-то вся эта ситуация показалась настолько смешной, что я еще минут пять хихикал себе под нос. Сильно напрягая таким поведением Тимофея.

– Павел Саныч... – осторожно поинтересовался он, – Может водички раздобыть?

Я молча качнул головой. Какая, к чертовой матери, водичка? Подумать надо.

То есть, по какому-то нелепому стечению обстоятельств, нахожусь сейчас в прошлом. Если говорить точнее, попал в период гражданской войны. Судя по тому, что казак упорно называет меня "сиятельным", я не просто дворянин – князь. Так только к князьям обращались. Возраст – вряд ли больше двадцати двух, может, двадцати трех. Арсеньев... Павел Александрович...

Внезапно пришла еще одна мысль. Настораживающая.

Почему такой "волчара", вахмистр, бросив все дела, возится со мной, сопливым доходягой? Который, к тому же, едва ли не при смерти. В чем подвох?

Я пристально посмотрел на казака.

— Тимофей, а ты чего тут делаешь? Не по чину тебе горшки за мальчишкой выносить. Бросил бы. Или сам ушел. Уж ты-то выживешь везде.

Вахмистр криво усмехнулся, погладил бороду. В глазах мелькнуло что-то горькое, больное.

— Не по чину, Павел Саныч. Верно. — Он достал кисет, начал виртуозно скручивать цигарку одной рукой. — Только ведь нет больше чинов. И России нет. Империя умирает, батюшка. Погоны сорвали, знамена в грязь втоптали. Что осталось-то? Совесть да кровь. Оно и вы по новым правилам более не князь. Токма я эти правила не признаю.

Казак чиркнул спичкой, затянулся. Выдохнул дым в щель между досок.

— Я ж не просто вахмистр. Начальником Личного Конвоя был у батюшки вашего, генерала Арсеньева. Десять лет при нем. Он меня с каторги вытащил, от расстрела спас. Я ему жизнью обязан. Когда нас под Омском прижали, генерал приказал: "Тимоха, я остаюсь. А ты бери Пашку. Уходите. В Китай его вези. Это единственный шанс. Чует мое сердце, не отстоять нам Россию-матушку. Пашка – последний Арсеньев. Головой за него отвечаешь. Ты теперь не мне служишь, ты роду служишь. Клянись!".

Тимофей пожевал губами, сплюнул на пол крошки табака.

— Я крест целовал. А казаки клятв не нарушают. Вы теперь — глава рода. Тимофей Гардеев — ваш цепной пес. Сдохну, но жизнь последнего Арсеньева уберегу. Батюшка ваш...он для меня столько добра сделал. Вовек не расплатиться. Не смог его от смерти... – Тимофей осёкся, втянул воздух ноздрями, покачал головой, – Но уж сына точно доставлю, куда велено.

Я молча смотрел на казака. Думал. Анализировал. И где-то даже испытывал чувство, подозрительно похожее на радость.

Вот это бонус мне достался. Тимофей не слуга. По своей подготовке он легко на роль начальника службы безопасности тянет. Преторианец. "Личник" от бога. В девяностые такие люди стоили дороже золота. Он не станет мои носки стирать, но перегрызет глотку любому, если почувствует угрозу "сиятельной" жизни. Такой будет рядом не за страх, а за совесть.

— Спасибо, Тимофей, — сказал я серьезно. — Услышал тебя. Понял. От души благодарен.

— Будет вам, — буркнул вахмистр, смутившись. — Вы лучше скажите, есть хотите? Я тут сухарь сберег и сала кусочек. Вам силы нужны.

Я усмехнулся. Губы тут же заныли. Сухие, потрескавшиеся.

— Давай сало. Жра...

Осекся, мысленно отвесил себе солидного леща. Никаких "жрать". Надо стараться говорить соответственно роли молодого князя. Вести себя так же.

Пока ни черта не ясно. Кроме того, что мы едем в Китай. Наверное. Будущее очень непонятное. Лучше действовать осторожно.

У Павла Арсеньева ни хрена не осталось кроме преданного Тимофея. Но я – не Павел. Для меня все случившееся – второй шанс. Возможность жить без тяжелого багажа прошлого. Не хочу ее упустить.

Прислушался к своим внутренним ощущениям.

Скука... Скука, тоска смертная, которые последние десять лет меня изводили, они пропали... Наоборот, присутствует желание жить. Покосился в угол. Нет там никого. Ни Ваньки Косого ни Цыгана. Даже эти упыри отстали.

– Есть хочется, удержу нет, – Закончил свою мысль, глядя на Тимофея.

Он подтянул вещмешок. Достал еду. Протянул мне.

Я вгрызся в каменный сухарь зубами. Мусолил его и чувствовал, как с каждым куском возвращается ясность мышления. Тысяча девятьсот двадцатый год. Миграция в Китай. Да и черт с ним. Разберёмся.

Огляделся. Вот уж правда люди – те же звери. Животные инстинкты, мать их. Вот сейчас например. Вместо того, чтоб паниковать и рвать на башке волосы, пытаюсь оценить ситуацию. Включилась привычка выживать.

Мы находились в "теплушке". В таких вагонах только скот возить, а не людей.

Внутри ютилось тридцать, а может, и чуть больше, человек. Вдоль стен в два широких яруса шли грубые деревянные лежанки – нары. На них вповалку валялись люди, чемоданы, узлы и тюки.

В центре стояла ржавая железная печка-буржуйка, а рядом с ней — небольшая охапка дров. Печь эта была единственным источником тепла и жизни.

Сейчас вроде бы день. Или уже вечер? Я не понимал. Свет едва проникал через два крошечных заиндевелых окошка под потолком.

Некоторые пассажиры жгли "коптилки" — баночки с жиром и фитилем — или огарки свечей. Деревянные стены изнутри были покрыты толстым слоем "шубы" из инея.

Один из моих попутчиков уснул, прислонившись головой к стене. Его волосы примерзли к доскам. Соседи по нарам растолкали бедолагу. Мужик, громко выругался. Но не привычным матом. А как-то... интеллигентно. Затем попытался отодрать себя от стены.

Послышалась возня, охи-ахи, женские причитания и снова брань. Кое-как, но всё же удалось коллективно высвободить бедолагу из ледяного плена. На стене остался клок его волос.

— Осторожнее, Евгений Петрович, — жалобно запричитала сидящая рядом с ним женщина, плотно укутанная в шаль. — Так и менингит можно заработать. Стены-то такие... такие... — всхлипнула она и тут же тихо заплакала, приговаривая: — Боженька всемогущий, милостивый, сохрани нас, грешных...

В другом углу кто-то закашлял — надрывно, с бульканьем, будто выплевывая куски легких. Кто-то просто сидел молча, раскачиваясь, словно маятник. В общем, это явно не "голубой вагон" из сказки. Тут наоборот – тоска, уныние и отчаяние.

Я лежал на нижнем ярусе, с краю, ближе всего к печке. "VIP-место", видимо.

Напротив, на соседних нарах, сидела женщина. На вид ей было лет тридцать, но глаза... Глаза столетней старухи. Пустые, выцветшие, как старая тряпка. Она кутала голову в драный оренбургский платок, из-под которого выбивалась прядь совершенно седых волос. На коленях женщина бережно качала какой-то сверток из тряпья.

— Мадам Туманова, — тихо, почти одними губами пояснил Тимофей, заметив мой взгляд. — Сынишка помер у ней позавчера. Прямо на руках. На полустанке вынесли, в снег положили. А она не верит. Всё качает пустые тряпки. Тронулась умом, сердешная. Не жилец. Тоска её сожрёт.

Я перевел взгляд выше. На верхних нарах кто-то глухо стонал. Свесилась рука — восковая, желтая, с синюшными ногтями.

— Поручик Неверов, — прокомментировал вахмистр. — Гангрена. Рана в бедре, осколочная. Завоняла уже рана-то. До Китая не дотянет. Еще вчера голову поднимал да разговаривал. А сегодня уже все.

Поезд полз медленно. Колеса стучали ритмично, убаюкивающе. Внезапно раздался резкий визг тормозов. Толчок. Состав встал.

Тимофей мгновенно изменился. Из заботливой няньки он превратился в хищника. Метнулся к щели в стенке вагона, прислушался.

— Встали, Павел Саныч. Плохо встали. Заброшенный разъезд прямо перед границей, в распадке. Глухомань. Лес кругом.

Он обернулся ко мне, его взгляд стал тяжелым, колючим:

— Место дрянное. В таких мародеры и пасутся. Ждут, когда поезд остановится. Охраны у эшелона нет. Нельзя тут стоять.

Он не договорил. Замолчал, прислушался. Я тоже напряг слух. Снаружи, сквозь вой ветра, донеслись звуки.

Выстрел. Одинокий, хлесткий. Потом крики. Грубые, гортанные. Снова выстрел. И методичный лязг откатываемых дверей. Вагон за вагоном. Ближе. Ближе.

Бам. Бам. Бам.

Они шли по цепочке, проверяя каждый вагон.

— Трясуны, — определил Тимофей. — Мародеры местные. Или дезертиры.

Внутри разлился знакомый холод. Как тогда, много лет назад. Когда понимал, что вопрос стоит жёстко – либо я, либо меня. Мозг начал быстро обрабатывать варианты дальнейших событий. Все они выглядели хреново.

Я слабый. Лежу, не могу встать и драться. А драка явно намечается. Ну или просто убийство. У мародеров нет ни флага, ни Родины. Они за три копейки глотку перережут. Сука!

Нет. Ни хрена подобного. Не для того я в будущем сдох, чтоб в пошлом снова кони двинуть. Серега Серов никогда не сдавался. Не получается бить открыто, значит нужна хитрость.

Один Тимоха не справится. Они его массой задавят.

На остальных пассажиров рассчитывать нечего. Эти просто побоятся.

Я снова окинул взглядом вагон. Сидят все какие-то... пристукнутые. Прислушиваются к тому, что происходит на улице. Физиономии кислые, перепуганные.

— Тимофей, — тихо позвал вахмистра. — А скажи-ка, есть ли у тебя шашка? Ты же, как-никак, казак.

— Павел Саныч, на кой она вам? – Удивился Тимоха, – Вы сейчас ложку в руке не удержите. Сам их порешу. У меня "Маузер"...

— Отставить! — Я говорил приказным тоном. Это у меня хорошо получается, — У тебя Маузер, у них тоже оружие имеется. И там не два человека. Ты одного снимешь, остальные нас в миг убьют. Нужно тихо. Неожиданно. Дай шашку! Отойди в тень. Пусть думают, что я один. Что беспомощный. И смотри мне! – Строго погрозил Тимофею пальцем, – Без моей команды не действовать. Доверься. Я знаю, что делаю.

Вахмистр посмотрел на меня с недовольством, но инстинкт служаки сработал. Он сунул руку под солому, которой был застелен лежак, вытащил шашку в ножнах, протянул мне.

– Без команды не буду. Но ежли пойму, что вам настоящая опасность угрожает, не обессудьте, никаких распоряжений ждать не стану.

Тимоха отступил в глубину вагона, за печку, сливаясь с темнотой. "Маузер" взвел. Было слышно щелчок.

Народ в вагоне заволновался. Не сговариваясь, начал перемещаться кто куда, но подальше от меня. Зассали. Так и думал. Каждый норовит спрятаться за спину соседа.

Я вынул клинок из ножен. Тяжелый, зараза. Рука дрожала.

Спрятал его под грязную шинель, которой был укрыт. Положил рукоять так, чтобы удобно схватить. Прикинул в голове тактику своих действий.

Мои нары внизу. Я на них почти сижу, прислонившись спиной к стенке. Идеальная позиция для удара снизу вверх. Отлично. Самое что надо.

Дверь с грохотом откатилась.

В вагон ворвались трое.

Наши, русские. Отребье. "Серо-зеленые" — бандиты, которые грабили и красных, и белых.

Вожак — здоровый лось в расстегнутой шубе. Рожа красная, перекошенная. В руках обрез винтовки. За ним двое поменьше, с ножами и наганами. Глаза бегают, ищут добычу.

— Опа! — гаркнул вожак, выдав "ароматное" облачко перегара. — А тут уже поинтереснее! Ну че, господа хорошие, делиться будем? Золотишко, камушки, часы — всё выкладываем. Кто спрячет — кишки выпущу!

Люди в вагоне испуганно засуетились. Кто-то торопливо полез отдирать подкладку. Кто-то пытался вжаться в стену или скрыться за соседями.

Бандит шагнул внутрь. Тимофей в тени напрягся, я видел, как он поднял ствол. Покосился на меня. Ждал той самой команды.

— Глянь, Ванька! — хохотнул вожак в сторону одного из подельников. Смотрел он конкретно на меня, — У дохляка сапоги офицерские! Хром! Новёхонькие!

Я внутренне собрался. Приготовился. Этот мудила сейчас подойдёт. Должен подойти.

— Слышь, ты, ваше благородие! А ну скидывай обувку! Быстро!

Я не шевелился. Ждал. Дистанция. Нужна дистанция удара.

— Че, оглох? — Вожак приблизился вплотную к нарам. Наклонился надо мной, уперев руки в бока. Обрез висел на сгибе локтя. Он был уверен в своей безнаказанности. Видел только умирающего юнца.

— Подойди... — прошептал я едва слышно. — Помоги снять... Сил нет...

Бандит ухмыльнулся. Посмотрел по сторонам:

— Видали, господа-хорошие? Вот как надо. Ща поможем, барин. Чего не помочь-то?

Он наклонился еще ниже, протянул руки к моим сапогам. Его горло оказалось прямо передо мной. Открытое, незащищенное. Он смотрел вниз, на обувь, которая вот-вот должна сменить владельца.

Фатальная ошибка.

Я не стал замахиваться. У меня не было сил на красивый рубящий удар. Действовал чисто механически.

Сжал рукоять шашки обеими руками для жесткости. А потом резко, всем корпусом, выбросил клинок вперед, одновременно скинув шинель, которой был укрыт.

Использовал клинок как копье. Как штык. Бил снизу вверх.

Шашка вошла уроду точно под подбородок. Пробила язык, нёбо и, надеюсь, пронзила мозг. Такой гниде мозги ни к чему.

Влажный, хрустящий звук.

Бандит даже не вскрикнул. Он захлебнулся собственным бульканьем. Его глаза вылезли из орбит. Смотрели на меня с диким удивлением.

Я рванул клинок на себя и вбок, разворотив рану.

Поток горячей, черной крови хлынул мне на лицо, на грудь. Туша вожака рухнула на нары, придавив тяжестью.

В вагоне повисла звенящая тишина.

Я сбросил дергающееся тело на пол. Поднялся на локте. Весь в крови. С шашкой в руке.

Взгляд у меня был, наверное, безумный. Я не чувствовал себя человеком. В этот момент я был зверем.

Двое оставшихся бандитов застыли, бестолково таращась на труп подельника. Они не поняли, что случилось. Секунду назад их вожак гоготал и радовался, а теперь он валяется куском мяса.

И тут из тени выступил Тимофей.

Шагнул вперед, огромный, как медведь. Страшный в своем спокойствии. "Маузер" был направлен ровно на бандитов.

— Ну? — рыкнул вахмистр. — Кто следующий? Подходи!

Второй налётчик, увидев эту картину — окровавленного, безумного офицера на нарах и гиганта-казака с оружием — сломался.

— Бешеные! — взвизгнул он. — Валим отседава!

Схватил дружка за рукав и потянул его на улицу.

— Закрывай! — выдохнул я, уронив шашку. Сил больше не было.

Тимофей подбежал к двери, захлопнул ее. Обернулся.

В его взгляде было полнейшее охреневание. Он явно не ожидал подобного от молодого князя. Видимо, Павел Александрович прежде людям в лицо шашки не втыкал.

А еще в глазах казака было... наверное уважение. Так смотрят старые волки на молодого вожака, который только что доказал свое право быть впереди стаи.

— Павел Саныч... — выдохнул Тимофей. — Ловко вы его. Прямо в "звон". Как учили.

— Обыщи, — тихо велел я. — Оружие, деньги. И шубу сними.

— Есть, — гаркнул Тимофей уже по-военному.

Он быстро обшарил труп. Достал пачку "керенок", кисет с табаком, золотые часы на цепочке, кольца, портсигар из "рыжья", несколько драгоценных камушков. Это не первый поезд, который уроды решили ограбить. Успели поживиться. Богатый улов.

Тимофей снял с мертвеца шубу, накрыл меня ею.

— Теплая. Грейтесь, ваше сиятельство. Она не сильно испачкалась. В основном кровищей на вас попало. Но сейчас ещё почищу.

Я лежал под этой пахнущей чужим потом и кровью шубой, чувствовал как ровно стучит сердце.

Убил. Снова. Но теперь не ради бабла. Не ради передела долбанной территории. Я сделал это ради выживания. Не только своего.

Поднял взгляд. Посмотрел на соседей. Они пялились на меня с ужасом в глазах, но при этом практически на каждом лице читалось облегчение. Мой безумный поступок спас всех, кто в вагоне.

Поезд дернулся и пополз дальше. На Восток.

Харбин, значит? Ну хорошо. Пусть будет он.

Глава 3

Тимофей возился с трупом не больше пяти минут. Сначала шустро подтащил его к двери, потом выпихнул прямо на ходу. Едва ли не пинком.

– У-у-у... Гнида... Тебя и волки, поди, жрать не захотят... – Бубнил вахмистр себе под нос, закрывая дверь обратно.

Я решил не тратить время зря и подремать. Доставшееся мне тело требовало отдыха. Оно только недавно выбралась из болезни.

Не тут-то было.

Очень неожиданно к моему торчану подошла немолодая женщина. Лет за пятьдесят. Кожа её была настолько бледной, что казалась мраморной. Губы поджаты, подбородок высоко вздёрнут, взгляд — острый и властный. Судя по манере вести себя – аристократка до мозга костей.

— Ваша одежда в ненадлежащем виде, молодой человек, – заявила вдруг она. Хотя ее мнения, как бы, никто вообще не спрашивал. – Что бы не творилось в этом сумасшедшем мире, князь должен соответствовать своему положению. А вы сейчас похожи... – Тетка еще сильнее поджала губы, – На разбойника с большой дороги.

Она протянула мне стопку вещей, которые держала в руках.

– Возьмите.

Я сел, скользнул взглядом по своим изгвазданным в крови штанам и френчу. Ну да. Видок тот еще.

Женщина, не дожидаясь ответа, положила вещи на нары. Собралась уйти, но... замерла. Обернулась.

— Это костюм моего сына... Ему... — голос её едва заметно дрогнул. Тяжёлый вдох, резкий выдох. — Ему они больше не понадобятся. Извольте переодеться, князь.

Я только открыл рот, собираясь ее поблагодарить, а она уже сорвалась с места. Ушла в противоположную сторону вагона.

Снова посмотрел на шмотки. Затем –вслед незнакомке. Потом на себя.

Черт... Совет всё-таки дельный. Одевать вещи неизвестного мне пацана, который, к тому же, умер, совершенно не хотелось. Но женщина права. Выгляжу как работник скотобойни. А я теперь – князь.

Пока возился с вещами, рядом обозначился Тимофей.

— Княгиня Шаховская, — шепнул он, попутно оттирая моё лицо от крови мокрой тряпкой. Горячая вода нашлась в чайнике, который стоял на буржуйке. — При посадке давка лютая была. Сын её мать и жену сумел в вагон усадить уже на ходу, чемоданы зашвырнул, а сам под колёса свалился. Почти сел, да сдёрнули его... Супруга на сносях. Истерика приключилась. А теперича вон...лежит, не двигается. В одну точку смотрит.

Я промолчал. Мне нечего было сказать в ответ на эту историю.

Надел рубаху, кальсоны, костюм-тройку. По размеру почти подошло. Чистая ткань, пахнущая домом и мирной жизнью, холодила кожу.

Переодевание вытянуло последние силы. Едва моя голова коснулась жестких досок нар, окружающий мир начал блекнуть. Тимоха заботливо накрыл меня шубой. Ее он тоже успел почистить. Полезный тип, этот вахмистр.

Я заснул. Вернее, провалился в состояние глубокой, вязкой темноты. Отключился. Понятия не имею, сколько прошло времени, когда открыл глаза.

Снаружи доносился многоголосый гомон, лязг вагонных дверей и шум паровозов. Где-то вдалеке проорал гудок. Послышался дробный перестук колёс чужого состава.

На смену морозной свежести, которой раньше тянуло сквозь щели, пришел густой, тяжелый запах. Откуда-то отвратительно несло жареным на масле чесноком и угольной гарью.

— Приехали, — глухо буркнул Тимофей. Он сидел у приоткрытой двери на ящике. Наблюдал за тем, что происходило за пределами вагона, сквозь узкую щель. — Станция Маньчжурия.

— Да закройте вы уже наконец эти двери. Дует же! — возмутился лысый мужчина в пенсне, похожий на учителя.

— Заклинило, вашбродь, — вздохнул Тимофей. — Видать, снова примёрзла, пока ехали. Отбивать топором только. Зато народец мимо ходит. Его порасспрашивать можно.

— Да и слава Богу, что заклинило — подала голос женщина. Та самая, укутанная в шаль. Которая сочувствовала мужику с примерзшими волосами, — Может, благодаря этому, к нам не зайдут с проверками. Последнее не отберут.

В голосе её сквозили сразу и отчаянье, и надежда.

— Антонина Егоровна, голубушка, побойтесь Бога! — тут же возмутился мужик в пенсне. — Если эти ироды желтолицие не проверят нас, то отгонят вагон в отстойник и всё. Пиши пропало. И документы. Их вы как будете визировать? Так что открывать двери нужно. В срочном порядке!

Он окинул ждущим действий взглядом всех присутствующих. Желающих не нашлось. Попутчики вместо того, чтоб кинуться отдирать дверь, сделали вид, будто каждый занят очень важным делом.

Мужик в пенсне повернулся к Тимофею, требовательно уставился на вахмистра. Тимоха даже бровью не повел. Продолжал пялиться в щель.

Очкастый выждал ещё пару минут. Понял, что казак в его сторону не смотрит. Подумал и перешёл к иной тактике воздействия.

— Тимофей, голубчик, вы тут самый из нас крепкий. Попытались бы? Ну чего вам стоит пару раз топором махнуть?

Вахмистр оглянулся через плечо, усмехнулся. Хлопнул себя по коленям, вскочил на ноги и, растерев ладони, достал из-под ящика, на котором сидел, топор.

Колотил он обухом о заиндевевшую дверь минут пять. Толкал, пихал. Смог открыть только на немножко. Протиснуться, конечно, получится. Одному. Но с трудом.

— Ну-ка, служивый, давай подмогнем.

Из глубины тёмного угла выбрался кряжистый мужик лет сорока на вид. Бородатый, плечистый, с перебинтованной головой. Он заметно прихрамывал на правую ногу. Вслед за ним вышли двое молодых парней. Одежда гимназистов, лицом оба похожи на перебинтованного. Братья. Один совсем юнец. Не старше четырнадцати лет.

Вся эта компания дружно навалилась на заклинившую створку. Что-то тресеснуло, хрустнуло. Тяжёлая дверь начала отодвигаться. Еще немного – и она полностью отъехала в сторону. В вагон ворвался гул, похожий на шум гигантского восточного базара.

Я встал со своей лежанки, укутался в шубу, подошел ближе. Хотел понять, что там – за дверью.

Вокзал? Хренушки. Настоящий Вавилон.

Здесь было очень много таких же, как у нас, теплушек. Но превращенных в жилые бараки. Вросшие в лед колесами, они уныло стояли на запасных путях. Из крыш торчали кривые трубы буржуек, чадящие в серое небо. Между рельсами, прямо по шпалам, бродили люди.

Сотни людей.

Русские офицеры в шинелях без погон, похожие на общипанных орлов. Дамы в шляпках с вуалью, которые выглядели в этом месте так же нелепо, как балерины Большого театра на скотобойне. Простые люди с угрюмыми лицами.

Еще между путей и на перроне суетились китайские кули — местная живая техника. Грузчики, чернорабочие, абсолютное социальное дно.

Одетые в дешевые синие ватные куртки и тряпичные тапки, они таскали на спинах и бамбуковых коромыслах нечеловеческие тяжести. Уголь для паровозов, мешки с соей, огромные сундуки беженцев.

Работали за жалкие медные копейки или миску риса, полностью заменяя собой краны и грузовики. Расходный материал, который дохнет тысячами от надрыва.

Чуть поодаль прошел японский военный патруль. Странно. Если я не ошибаюсь, японцы здесь больше не полноправные хозяева. Контроль над станцией жестко подмяли под себя китайцы.

По работе мне неоднократно приходилось иметь дела с азиатами. С китайцами – чаще всего. Чтоб не допустить какой-либо ошибки в общении с этими гражданами, я немного вникал в их историю и традиции. Ну как вникал... Был у меня переводчик. Костя. Знаток всей этой лабуды. Он и рассказывал.

В общем, наличие японцев слегка удивило. Небольшая группа солдат в рыжих шинелях с меховыми ранцами сопровождала надменного офицера, который уверенно шел сквозь толпу. Он холодно, с нескрываемым презрением фиксировали происходящее в свой блокнот.

Ясно. Это – наблюдатели. Стервятники, с интересом следящие за агонией Российской Империи.

Я плотнее укутался в шубу. Она была мне велика, тяжела, но грела божественно.

Над приземистым кирпичным зданием вокзала — типичной постройкой КВЖД, каких полно в Сибири — вяло полоскался на ветру флаг. Не триколор. И не красный стяг. Пятицветное знамя Китайской Республики.

— Ну, здравствуй, заграница, — тихо высказался я себе под нос. Покосился на вахмистра, чуть громче спросил, — Тимофей, что за место? Чего ждать?

Тимоха озадаченно посмотрел на меня. Вопрос его удивил. Видимо, такие вещи я должен знать сам. Потом казак вспомнил, что у "сиятельства" проблемы с головой после болезни и принялся пояснять ситуацию.

— Дрянь место, Павел Саныч. Формально — Китай, можно сказать. Но бардак тут хуже, чем у батьки Махно. Власть вроде пекинская, республиканская, а на деле всем заправляет Чжу Цинлань. Бывший хунхуз, бандит. Вся Маньчжурия под ним. До прошлого года хозяином Харбина и всей зоны КВЖД был наш генерал Дмитрий Хорват. Но как только Империя рухнула, китайцы решили вернуть контроль над дорогой.

Тимофей прищурился.

— Для русских тут теперь закона нет. Не так давно китайцы декрет издали — лишили нас, стало быть, всего. Раньше русский офицер хозяином был. А теперь мы для них — никто. Беженцы. Скот. Что хотят, то и творят. Ироды...

Я кивнул, переваривая информацию.

Политический расклад был мне понятен до боли.

На бумаге — Республика, Конституция, Парламент.

В реальности — феодальная раздробленность. Эра милитаристов. Страна порезана на куски полевыми командирами, варлордами. По нынешним временам закон — это винтовка. У кого батальон, тот и прокурор.

Для обычного интеллигента, для аристократа подобный расклад – катастрофа. Для меня — родная стихия. Я в такой среде первые миллионы делал. Когда закона нет, работают "понятия" и личные договоренности.

— Дальше — досмотр, — продолжил Тимофей. — Китайцы лютуют. Кое с кем успел словечком перекинуться. С теми, кто мимо вагона ходил. Так говорят, вчера целый эшелон в "карантин" загнали. Тиф ищут. А на деле — грабят. Оружие отбирают, золотишко трясут. У кого денег на взятку нет — тех в тупик, в чумные бараки. А оттуда выход один — ногами вперед.

Внезапно мое внимание привлёк шум. Я посмотрел на платформу.

Прямо напротив нас разыгрывалась сцена, которая лучше любых слов объясняла новые правила игры.

На перроне стоял русский генерал. Настоящий. С седыми пышными усами, в каракулевой папахе, с белым крестом Святого Георгия на шее. Он держался так, будто это всё еще одна тысяча девятьсот четырнадцатый год и мы сейчас где-то в Петрограде. Возле него застыла женщина с чемоданами, перевязанными веревками. Наверное, жена.

Путь генералу преградил китайский патруль. Трое солдат в серых стеганых ватниках и офицер в кожаной портупее. Так понимаю, офицера привлек блеск ордена на шее русского беженца. Для него это был не символ доблести, а драгоценный металл. Возможность наживы.

— Стой! — гаркнул китаец, выставляя вперед ладонь. — Документа давай! — потребовал он на ломаном, резком русском. — Разрешение на оружие давай! Твоя — беженец, понимать?

Генерал побагровел.

— Ты как со мной разговариваешь, любезный?! — прогремел он басом. — Я генерал-лейтенант барон Корф! Я требую коменданта! У меня личное письмо к...

— Ты не подчиняться! Буду тебя арестовать! — противным голосом взвизгнул китайский офицер и тут же отдал своим подчененным приказ:

— Чжуа цилай! (Схватить!).

Генерал шагнул вперёд, проигнорировав услышанное. Наверное все же хотел донести офицеру, что является важным человеком.

Путь ему преградил китайский солдат. Мелкий, в стеганой грязной куртке, с винтовкой, которая казалась больше него самого. Зато выражение физиономии у этого солдата было максимально зверское. Такое чувство, что они тут все на дух не выносят русских.

Генерал попытался отодвинуть мелкого китайца тростью. Очень аккуратно, кстати, попытался.

В следующую секунду приклад винтовки с коротким, сухим стуком врезался генералу в лицо. Не сильно. Китаец бил больше для того, чтоб осадить генерала.

Барон отшатнулся и рухнул в грязный, утоптанный ногами снег. Выронил трость. Папаха отлетела в сторону, обнажив жидкие волосы, прилизанные к голове. Из разбитого носа хлынула кровь, заливая седые усы.

— Бу-син! (Нельзя!) — рявкнул командир с превосходством глядя на униженного русского офицера.

Жена барона тонко, по-птичьи завизжала, закрыв лицо руками. Китаец буднично, без злобы, пнул генерала под ребра. Проверял, не спрятано ли под шинелью еще что-нибудь интересненькое.

— Сопротивляться нельзя, — почти ласково произнес он, глядя на лежащего барона сверху вниз. — Теперь здесь закон — Китай. Твоя — никто. Понимать?

Самое интересное, ни одна сволочь из проходящих мимо русских не вмешалась. Все отводили глаза.

А я не смог. Глупо? Конечно. Однако, в тот момент, когда приклад этой чертовой винтовки ударил генерала в лицо, во мне моментально проснулась злость.

Можно быть сколько угодно циничным ублюдком, акулой бизнеса и рейдером. И да, я именно такой. Забирал заводы, банкротил конкурентов, ломал чужие планы. Привык мерить людей их полезностью. Поставил бабки на первое место.

Мне вдруг снова вспомнились девяностые. Наша "бригада". Мы с самого начала установили для себя несколько правил. Стариков, детей и ветеранов не трогать. Беспредел не поощрять. Не хотели превратиться в зверей. Насколько у нас это получилось – другой вопрос. Особенно после того, как легализовался и стал числиться "добропорядочным" бизнесменом. Но сейчас снова проснулся тот молодой Серега, который искренне верил, что пошёл по наклонной из благих намерений.

Этот барон с Георгием на шее... Он проливал кровь за страну, которой больше нет. А теперь его, как шелудивого пса, пинает мелкий китайский вертухай просто потому, что почувствовал власть.

— Тимофей, — тихо, но без малейшего намёка на сомнения, приказал я. — За мной. Оружие не светить, пока не скажу.

— Павел Саныч, убьют! Вы ж на ногах еле стоите! — ахнул вахмистр, но я уже шагнул к выходу.

Спрыгнул с подножки вагона на хрустящий, заплеванный снег. Ноги предательски дрожали от слабости — тиф всё еще держал меня за горло.

Выпрямил спину, расправил плечи. Распахнул полы трофейной бобровой шубы. Китайцы должны оценить приличный, хоть и слегка измятый костюм. Затем, чеканя шаг, направился к патрулю. Главное, чтоб сил хватило. Будет очень глупо, если рухну мордой в снег прямо рядом с этими сволочами.

— Officer! — гаркнул я на чистом английском. Язык международного бизнеса и дипломатии. На Востоке и в Азии он работает как магия. — What the hell is going on here?! (Какого черта здесь происходит?!)

Китайский лейтенант резко обернулся. Его рука инстинктивно дернулась к кобуре, солдаты вскинули винтовки. Но... замерли.

Картина, которую они увидели, ломала шаблоны.

Бледный, как смерть, аристократ в невероятно дорогой шубе, с глазами абсолютно отмороженного хищника. А за его спиной — гигант в папахе, который с весьма многозначительным видом, сунул руку под полу шинели. Черт его знает, что там у него? То ли пистолет, то ли сабля, то ли просто греется.

Я подошел вплотную, оставил между нами дистанцию удара. Смотрел на китайского офицера сверху вниз. Насколько это получалось.Чертов Павел Александрович. Не мог уродиться повыше ростом.

Зато взгляд мой... Это было нечто особое. Взгляд человека, который покупает таких лейтенантов пачками на завтрак.

— Твоя... кто? — сбавил тон китаец на своем идиотском русском. Любят они его исковеркать. Офицер нутром почуял, перед ним не обычный беженец-терпила.

— Позвольте представиться. Князь Павел Александрович Арсеньев, — процедил я, глядя ему прямо в глаза. — А это — генерал Корф. Мой личный военный консультант. И вы, лейтенант, только что испортили ему лицо. Как, спрашивается, он будет теперь консультировать с такой физиономией?

Честно говоря, понимал, что несу полную чушь. Но конкретно в этой ситуации дело было не в словах, а в интонации голоса, в уверенности.

— Он не подчиняться! Нет бумага! — начал тараторить офицер.

Спеси в нем поубавилось. Китаец засомневался. А вдруг я и правда кто-то важный?

— У него есть все бумаги. Вы просто плохо смотрели, — я повернулся к Тимофею, протянул руку. — Вахмистр, дай-ка мне один из "мандатов", что мы экспроприировали.

Намёк был очень толстый. Я дал понять Тимофею, что мне нужна какая-нибудь цацка из бандитского "общака", доставшегося нам волей случая.

Казак недовольно нахмурился. Ему явно не хотелось расставаться с добром, которое самим пригодится. Однако спорить не стал. Выучка. Через секунду на моей ладони уже лежало тяжелое кольцо с небольшим рубином.

— Вот же его документы, — я посмотрел на китайского офицера. — За несдержанность и незнание языка в качестве извинения тоже подойдёт. Но имейте в виду... как вас там... Моих людей не смеет трогать вообще никто. Вы же не хотите проблем с окружением самого генерала Чжу

Я разжал пальцы. Перстень тускло, но многообещающе блеснул на морозе. Вместо того, чтобы протянуть украшение офицеру, бросил его в грязный снег, прямо к сапогам. Как кидают кость собаке.

Дело не в том, что хотел унизить китайчонка. Хотя... Кому я вру?! Конечно, хотел. Но тут имело значение еще одно обстоятельство – мой опыт общения с азиатскими партнерами по бизнесу.

У азиатов нет рабского преклонения перед господином, как думают некоторые идиоты. Они прагматичны до мозга костей. У них в подкорке намертво зашиты два понятия: строгая иерархия и понимание реальной силы. Тысячелетия конфуцианства, мать его.

Если ты ведешь себя как жертва — тебя сожрут с потрохами. Но если ты с ходу вколачиваешь их в грязь, демонстрируешь абсолютную уверенность и обозначаешь железобетонную "крышу" на самом верху — у них в голове включается маленький компьютер.

Мелкий чиновник всегда взвешивает риски. Взять нахрапом беженца — это прибыль. Вступить в конфликт с человеком генерала Чжу— это пуля в затылок у ближайшей кирпичной стены.

Я дал офицеру идеальный выход. Показал силу, обозначил статус, но заплатил. А это для китайчонка возможность сохранить лицо перед подчиненными. Идеальная азиатская сделка.

Офицер побледнел. Его руки сжались в кулаки . Он сверлил меня взглядом секунду, две, три... А потом жажда наживы и осторожность победили уязвленную гордость.

Китаец небрежно, с претензией на достоинство, наступил на перстень сапогом, пряча его в снег. Наклонился, словно хотел убрать что-то с обуви, и незаметно подобрал.

— Твоя следить за своим человеком, князь, — прошипел он. — В следующий раз — расстрел.

Лейтенант махнул солдатам. Патруль быстро растворился в толпе. Спешили унести добычу, пока никто не передумал.

Я выдохнул. Колени подогнулись. Слабость накатила так резко, что чуть не упал в снег. Тимофей тут же оказался рядом, подхватил меня под локоть.

— Ну вы, Павел Саныч, и даете... — восхищенно протянул вахмистр. — Чисто по лезвию прошли. Я уж думал, резать их придется. Не знаю, как оценивать эти перемены, но вы после болезни совсем другим стали. Генерала этого китайского вспомнили. Умно. Очень умно, ваше сиятельство.

— Рано резать, Тимофей. Нам до Харбина добраться надо, — пробормотал я.

А про себя подумал – погоди, Тимоха. Нарежемся еще. Чую шкурой, придется по головам идти, чтоб обжиться в этом времени. По чернявым китайским головам.

Повернулся к барону. Посмотрел на него. Он сидел на снегу, зажимая разбитый нос платком. Его жена, всхлипывала и пыталась стереть кровь с седых усов супруга.

— Вставайте, Ваше Превосходительство, — тихо сказал я, протягивая ему руку. — Здесь не место для цирковых выступлений. Вон, уже зрители собираются.

Генерал поднял на меня совершенно ошарашенный взгляд. Принял руку, тяжело поднялся.

— Кто вы, юноша? Вы... вы спасли мне жизнь. И честь. Как могу отблагодарить вас?

— Князь Арсеньев, — сухо представился я. — А честь нынче очень дорого стоит. Беречь ее надо. Тимофей, бери их чемоданы. Они теперь едут в нашем вагоне.

— Но как же... — начала было генеральша, испуганно глядя на темный зев теплушки, откуда несло гарью и болезнями.

— Никаких "но", мадам, — жестко оборвал я. — Если хотите доехать до Харбина живыми, не быть забитыми прикладами на следующей станции, — делайте, что говорю.

Развернулся и, опираясь на плечо вахмистра, пошел обратно к вагону. Чуйка подсказывала мне, это было только начало.

Глава 4

Мы подошли к теплушке, остановились. Я оглянулся в сторону ушедшего патруля. Главное – без лишних проблем покинуть станцию. Вернее даже не так. Главное – вообще ее благополучно покинуть.

Ну и надеюсь, генерал Чжу не сильно обидится, что я тут его имя полоскаю. Ему все равно, он даже не узнает. А для нас это – зеленый свет. Думаю, так и буду придерживаться выбранной стратегии. Тыкать всем в лицо этого чёртова генерала.

А что? Отличный вариант. Проверить никто не сможет. По крайней мере, конкретно в данный момент. А если потом вскроется моя ложь – плевать. Я уже буду далеко. Пусть грызут локти от мысли, что их поимел русский пацан.

— Тимофей, — позвал я, прежде чем мы залезли внутрь. — Просвети меня. Если мы будем действовать по их правилам, каков вообще официальный порядок? Что китайцы обычно делают с пассажирами таких эшелонов?

Вахмистр мрачно сплюнул в грязный снег и начал перечислять пункты, загибая пальцы.

— Порядок у них, Павел Саныч, один — ободрать до нитки да в гроб загнать. Перво-наперво — принудительная высадка. Кричат "Всех на выход!", гонят на перрон со всеми пожитками. А вагоны забирают. Имущество дороги. Стало быть, изымается.

— Ясно, — кивнул я. — Дальше?

— А дальше — досмотр. Жесткий. Прямо тут, на морозе, или в спецсараи загоняют. Официально говорят — надо заявить деньги да оружие. А на деле — узаконенный грабеж. Вытрясают всё: золото, кресты, ценности. Утаишь чего — грозят расстрелом.

Я хмыкнул. Обычный рэкет под видом государственной процедуры.

— Третье — самое поганое. Карантин. Санитарная обработка, они это "гэ-ли" называют. Сгоняют всех скопом в чумные бараки, тиф искать. Условия там такие, что даже если здоровым зайдешь, мигом заразу подцепишь и помрешь. А вагоны, в коих больные ехали, просто сжигают или химией какой заливают.

— Отличные перспективы, — процедил я сквозь зубы.

— Это еще не всё, ваше сиятельство. Ежели кто в бараке выжил, того гонят в здание вокзала. Пачпортный контроль. Там надо огромную очередь к чинушам отстоять, пошлины платить, чтоб бумагу разрешительную на дорогу до Харбина выправили.

— И финал, так понимаю, — покупка билетов? — закончил я за вахмистра.

— Верно. Эшелон-то в тупик отогнят. Значится, надо на поезд билет брать. А на какие шиши? Всё ж на досмотре выгребли подчистую. Вот люди и остаются тут на перроне. Замерзают насмерть...

Я быстро прикинул наше будущее при таком раскладе. Выглядело оно очень плохо. Ну уж нет. Будем использовать теневые схемы.

— Ясно. Значит, действуем по моему плану, — тихо сказал я казаку. — Китайцы как улей. Муравьиная куча. У них чуйк... эээ... интуиция на возможность обогатиться. Скоро сюда нагрянут с проверкой. Спрячь пока оружие.

— Так, ваше сиятельство, "Маузер" уже под нарами. Я доску отодрал, в двойное дно сунул. Шашка там же, — шепотом ответил вахмистр. — А кинжал под шинелью держу. Это ж для любого казака святое дело. Кинжал. Империи нет, армии нет, батюшки вашего не стало, погоны в грязь втоптали. Одно мужское достоинство и осталось. Для пластуна железо добровольно китайцу сдать — позор несмываемый. Без него я как голый. Ежели вплотную сойдусь, он — мой последний довод, чтоб вашу жизнь сберечь. Кинжал нужен. На всякий случай.

— Не надо никаких "случаев"! Тебя начнут проверять и найдут оружие – это добавит проблем. Понял? Еще хуже, когда пристрелят из-за железки. Что ты на том свете отцу моему ответишь?

Казак громко засопел, отвел взгляд. Перспектива расстаться с кинжалом его, мягко говоря, не радовала. Однако напоминание о данной клятве сыграло свою роль.

— У меня кроме тебя, Тимоха, никого больше не осталось, – добавил я "контрольный выстрел". – Ты уж давай, не упрямся.

– Так они могут и нары проверить, Павел Саныч.

— Не беспокойся, Тимоха. Не проверят. Договорюсь. — Я ухмыльнулся и хлопнул казака по плечу. Вид у того был забавный. Удивлённый, ошарашенный, — Твоя задача — стоять сзади, делать страшное лицо и молчать. Быть моей тенью. Со всем остальным разберусь сам. Понял?

Он кивнул, хотя в глазах читалось сомнение. Вахмистр все еще не мог осознать, что князь Арсеньев сильно изменился. Тимофей явно пытался понять, что именно происходит с молодым подопечным. Это близкая смерть превратила его в нагловатого уверенного парня? Или все же он реально тронулся умом?

– Ах ты ж... лярва... – выругался вдруг Тимофей, глядя мне за спину.

Я обернулся, проследил, куда смотрит казак.

К нашему эшелону уже направлялась делегация проверяющих. Двигались они уверенно, не торопясь.

Впереди шел офицер. Фуражка с кокардой, кожаные сапоги, стек в руке. Лицо гладкое, сытое. Взгляд алчный, предвкушающий добычу. За ним — пятеро солдат с винтовками наперевес. И тощий переводчик в штатском пальто. Славянское лицо, светлая кожа. Русский.

Я прикинул, сколько есть времени, чтоб подготовиться. По всему выходило – мало.

Первый вагон – это тендер, заваленный углём вперемешку с сырыми дровами. Второй – открытая грузовая платформа, тяжело гружёная мешками с песком, битым кирпичом и запасными рельсами. Третий – закрытый товарный вагон. Не знаю, что везут в нем. Да это и не важно. Факт в том, что наша теплушка была первым пассажирским вагоном. И проверка начнётся с нас.

— Всем выйти! Досмотр! — неприятно взвизгнул переводчик, как только компания "проверяющих" оказалась возле платформы. — Приготовить документы! Оружие, валюта — декларировать! За укрывательство — расстрел!

– Выйти... – я усмехнулся, – Лучше уж вы к нам.

Говорил, естественно, себе под нос. Эти слова не предназначались китайцам. Просто размышлял вслух.

– Тимоха, ну-ка бегом в вагон, – приказал я вахмистру. – И семейство Корфов захвати. А то они как дети малые. Даром, что генерал с генеральшей.

– Ваше сиятельство, вы чего удумали опять?

Казак пытался спорить, но при этом времени даром не терял. Резво подпихнул меня в спину, помогая забраться. Потом так же энергично закинул в теплушку генерала с супругой.

– Ничего особенного, – ответил я Тимофею, – Просто будет лучше, если мы обсудим наши перспективы с этими господами здесь, внутри. Кинжал прибери. Прямо сейчас. И дай-ка мне еще побрякушек из бандитских.

– Да что ж вы творите? – искренне возмутился Тимофей, – Этак мы в Харбин ни с чем приедем. По миру пойдем. Самим есть будет нечего.

– Ты, Тимофей, не наглей. У нас несколько часов назад ни черта не было, – возразил я вахмистру, – Это не наше, условно говоря. Так что не жалей добра, Тимоха. И в князе своем не сомневайся. Знаю, что делаю.

Вахмистр с трагичным лицом сунул мне в руки золотые часы, пару колец и стопку денег. Я удовлетворённо кивнул. Все. Теперь готов к переговорам.

А вот в вагоне началась паника. Как только мы оказались внутри, я громко велел всем пассажирам оставаться на местах, на улицу не выходить.

Столь странное распоряжение моих попутчиков удивило. Некоторых даже напугало. Были энтузиасты, которые пытались возражать. Но суровый вид физиономии Тимофея быстро пресек этот несостоявшийся бунт.

– Послушайте, господа, – Я окинул присутствующих взглядом, – Доверьтесь мне, если хотите нормально покинуть эту станцию в скором времени. Готовьтесь к проверке. Но тут. В вагоне.

Люди засуетились, как тараканы, которых спугнул резкий свет. Кто-то начал лихорадочно прятать деньги в сапоги, кто-то пытался забиться в угол, в надежде, что пронесёт. А кто-то вообще исполнял черт знает что.

Например очкастый мужик, который просил Тимоху открыть дверь. Он попытался проглотить золотую цепь. Реально. Глаза на выкат, на лбу испарина. Икает, давится но глотает. Естественно, ни черта у него не вышло.

И только мадам Туманова сидела неподвижно. Прижимая к груди сверток с тряпками, который считала своим сыном. В её глазах не было страха. Там была пустота. Ей всё равно — выгонят на мороз, убьют, оберут до нитки или оставят здесь. Она уже умерла. Осталась лежать рядом со своим ребенком.

Генерал с супругой замерли в ступоре, не понимая что делать.

Тимофей шустро проводил их внутрь. Усадил на чьи-то узлы. Генеральша осматривалась ошалевшими от ужаса глазами. Она мёртвой хваткой держалась одной рукой за мужа, а второй за чемодан.

Княгиня Шаховская что-то тихо говорила своей невестке. "Железная леди" внешне выглядела совершенно спокойной, но в этом спокойствии была обреченность. Умная женщина. Поняла, что проверка может закончиться печально.

Казалось бы, зачем мне эти люди? Почему я вообще беспокоюсь о них? По сути – вижу впервые.

Но что-то внутри упорно не позволяло забить на судьбу всех этих господ. Они – мои попутчики. Неделю дышали одной вонью, делили один хлеб с князем Арсеньевым. Значит и со мной. Теперь так можно считать.

А еще мне вдруг снова вспомнился завод. Я ведь тогда так и не смог ничего сделать. Думал – потом. Немного надо подождать. Вот-вот наша бригада наберёт силу и мы Диму турнём. В итоге, людей уволили, территорию отдали под торговый центр. "Потом" превратилось в "никогда".

Второй раз такого не будет. Эта мысль пришла в голову ясная и предельно чёткая. Теплушка с бегущими из гибнущей Империи людьми – тот самый "завод". Я его сохраню. Как там говорят мозгоправы в двадцать первом веке? Закрою гештальт?

Проверяющие потолкались пару минут у вагона. Переводчик еще несколько раз крикнул, требуя всех на выход. В итоге, не дождавшись никакой реакции, китайцы все же забрались внутрь. Естественно, хорошего настроения им это не прибавило.

Первым шел офицер. Он замер на входе, окинул брезгливым взглядом всех присутствующих. Поморщился от вони. Ударил стеком по сапогу и что-то прокурлыкал на китайском.

Эх... Жаль я не выучил этот язык в прошлой жизни. А ведь говорили мне:" Серега, теперь с китайцами придется постоянно дела иметь". Кто ж знал, что настолько?

— Тиф? — толмач коротко перевел курлыканье офицера.

— Есть больные, — пискнул кто-то из темноты.

Переводчик передал ответ офицеру. Тот сразу "заквохтал", отдавая приказы солдатам.

— Чэ цзинь сы-сянь! Гэ-ли! Шао! — (Вагон в тупик! Карантин! Жги!)

— Всех на выход. В санитарный барак, — равнодушно бросил переводчик, даже не глядя на людей. — Вещи — на досмотр. Оружие, золото — сдать.

Солдаты двинулись по вагону, грубо толкая пассажиров прикладами.

— Давай, давай! Быстро! Выходи! – бодро переводил толмач, разъясняя людям, что от них требуется.

Тимофей напрягся. Я покосился на казака, тихо "шикнул". Чтоб он не вздумал устраивать тут героическое нападение на целую кучу китайцев. Один против шестерых – это, конечно, мощно. И самоуубийственно.

Пора. Мой выход.

Медленно двинулся вперед. Шуба была велика, но за счёт этого придавала мне объема. Я расправил плечи. Насколько мог.

Главное — взгляд. Не просящий. Не испуганный. Уверенный, четкий.

— Офицер! — окликнул того, что похлопывал стеком по голенищу сапог.

Китаец обернулся. Удивленно вскинул брови. Он увидел бледного юношу, закутанного в дорогие меха, которые стоили больше, чем годовое жалованье всего его взвода, но не очень понимал, что этому юноше надо.

— Ни ши шэнь-мэ жэнь? — спросил офицер, настороженно прищурившись.

— Кто такой? Представься, — тут же перевел толмач.

— Князь Арсеньев, — я назвал фамилию так, будто она открывает любые двери мира. А китайские так вообще сносит пинком, — Мне нужно поговорить с вами. Конфиденциально.

Толмач торопливо повернулся к офицеру, подобострастно склонил голову и затараторил:

— А-эр-сэ-не-фу бо-цзюэ. Та сян гэн ни ду-чу тань-тань. (Князь Арсеньев. Хочет поговорить с вами наедине).

Офицер медленно оглядел меня с ног до головы. Особенно меховую шубу. Затем посмотрел в лицо. Обдумывал услышанное и оценивал, стою ли я его драгоценного времени.

Грязь теплушки с княжеским титулом плохо сочеталась, но моя уверенность явно сбивала его с толку.

Я добавил на чистом английском.

— A business matter, Lieutenant. Very profitable. (Деловое предложение, лейтенант. Очень выгодное).

Офицер прищурился. Английский он, видимо, понимал. В любом случае, слово "profitable" (выгодное) в переводе не нуждается. Его китайцы чуют всем нутром.

Лейтенает сделал жест солдатам — ждать. А мне — следовать за ним.

Мы выбрались на улицу, отошли немного в сторону от вагона. Тимофей тут же нарисовался рядом, но держался чуть на расстоянии. Делал вид, будто дышит свежим воздухом.

При этом вахмистр косился на китайца очень выразительным взглядом, который говорил красноречивие любых слов:" Только попробуй тронуть князя, я тебе башку сверну в момент".

— Твоя есть золото? Деньга? — спросил офицер на ломанном русском. Решил не тратить время даром и сразу перейти к делу.

Кстати, говорил он хреновенько, но все же вполне понятно. На кой черт ему переводчик? Если только для статуса.

— У меня есть кое-что получше, — ответил я. Сунул руку в карман шубы и жестом фокусника вытащил оттуда часы.

Золотой "Брегет" на цепочке тихонько покачивался перед китайцем, гипнотизируя своим блеском. Вещь, которая стоит целое состояние. За такие часы сейчас можно купить дом в Харбине. Или жизнь. Или китайского лейтенанта.

Глаза офицера маслянисто блеснули. Он медленно потянулся к часам, словно бандерлог перед удавом Каа.

Я открыл крышку, нажал кнопку репетира. Пусть полюбуется. Прочувствует. Пусть захочет эти часы сильнее всего на свете.

— Швейцария. Личный подарок Императора, — соврал, не моргнув глазом. В бизнесе красивая легенда — половина успеха. А проверить эту историю китаец не сможет, — Везу их своим друзьям в Харбин. Но готов найти для прекрасной вещицы другого владельца. Ах да... Я ведь не успел пояснить вам...Видите ли, меня ждут в Харбине. – Подался немного вперед и, понизив голос, добавил, – Важные люди. Если вы понимаете, о чем я.

Сделал театральную паузу, посмотрел китайцу прямо в глаза.

— Ну что ж... Вы, лейтенант, человек чести и порядка. Редкость в наши дни хаоса.

Вложил часы в его ладонь. Медленно. Весомо.

— Это мой взнос в фонд... вашей личной благотворительности. За решение некоторых логистических проблем.

Офицер сжал часы в руке и быстро, профессиональным движением сунул их в карман кителя. Оглянулся на солдат. Те ничего не видели. Ну или очень хорошо изобразили приступ внезапной слепоты.

Взятка принята. Контакт установлен. Теперь — торги.

— Что твоя нужно? — тон лейтенанта изменился. Исчезло высокомерие, появился деловой интерес.

— Три вещи, — я начал загибать пальцы. — Первое. Этот вагон не едет в тупик. В нем нет тифа. Здесь находятся мои... – Завис на секунду, соображая, как обозвать всех этих людей. – Мои сотрудники. Специалисты. Мы направляемся в Харбин. Задержки нам ни к чему. К тому же, поверьте, это и не в ваших интересах.

Офицер кивнул.

— Моя устроить. Цеплять другая эшелона. Коммерческая.

— Второе. Вот этот человек, — я кивнул в сторону Тимофея, который смотрел на мой спектакль с нескрываемым удивлением. — Он охраняет меня. У него есть кинжал. Это... фамильная реликвия, символ рода. Хочу, чтоб оружие осталось при нем. Нужна специальная, разрешающая бумага. Лицензия, которую дадите вы.

Китаец посмотрел на Тимофея. На его шрам, на ширину плеч, на откровенно разбойничью физиономию. Подумал. Пришел к выводу, что разоружать такого — себе дороже.

— Хорошо, — процедил он. — Кинжала пусть носит под одежда. Справку давать. Но пистолеты твоя нельзя.

— И третье, — я улыбнулся одними губами. — У меня в кармане пачка "керенок". Вам, наверное, нужно оплатить формальную пошлину за проезд? В кассу?

Офицер усмехнулся. Он оценил изящество моих "торгов".

— Да. "Пошлина". Давай.

Я выгреб деньги, которые тоже предварительно взял у Тимохи. Пачку мятых купюр. Для меня сейчас они не стоили ничего. Для китайца — приятный бонус в виде отчетности о проделанной работе.

Офицер взял "керенки". Спрятал.

Затем расстегнул китель и вытащил из-за пазухи сложенный вдвое бланк из плотной бумаги. На нем уже заранее был проставлен большой красный квадрат казенной печати военной комендатуры.

Я мысленно усмехнулся. Ну дают, конечно. Просто даже не стесняются. Коррупция поставлена на поток.

Получается, предприимчивые патрульные и проверяющие таскают ворованные из канцелярии бланки специально для "платежеспособных" беженцев. Чтоб решать вопросы на месте.

Китаец достал химический карандаш, торопливо вписал пару иероглифов, обозначающих номер вагона и провоз холодного оружия. Затем вытащил из кармашка маленькую костяную печатку — свою личную, с иероглифами имени. Подышал на нее и шлепнул красный оттиск поверх текста, заверяя сделку.

Протянул мне документ, потом обернулся к солдатам и отдал им приказ на китайском. Те даже бровью не повели. Их вообще не удивило, что проверка закончилась, не успев начаться.

Китайцы уже развернулись, чтоб двинуться к следующему вагону, но тут случилось то, чего я не планировал.

Дверь соседней теплушки с грохотом откатилась. На снег выпрыгнул какой-то старик в пальто, за ним женщина с ребенком. Они кинулись не к китайскому офицеру, а ко мне.

— Ваше сиятельство! — закричал старик, падая на колени прямо в грязь. — Спасите! Нас в карантин погонят! У нас дети! Мы заплатим! Ради Христа!

Проверяющий замер. Повернулся к переводчику, который уже топтался рядом с ним. Видимо, знание русского языка было у офицера слишком скудное, чтоб понять, какого черта люди падают мне в ноги. Толмач быстро протараторил что-то.

Офицер с интересом посмотрел на старика, который упорно пытался схватить мою руку и облобызать ее. Потом перевел взгляд на меня, отбивающегося от деда.

В глазах китайца вспыхнул новый огонек алчности. Он на полном серьезе начал прикидывать, не получится ли у него выкружить что-нибудь из этой ситуации. Потом включился мозг и огонь погас. На лицо наползла гримаса досады и сожаления.

– Ваше сиятельство, Христом богом! – продолжал старик свои причитания.

– Помогите! Мы видели, вы смогли договориться, – вторила ему женщина. Она держала ребенка на вытянутых руках, прямо передо мной. Совала под нос, будто дитя – мною сделанное. – Пожалейте деток.

Я глянул на соседние вагоны. Из них высовывались лица. Бледные, испуганные. И все смотрели на меня. С надеждой. Твою ж мать...

Я вдруг понял, что не могу послать их к черту. Это будет как-то... Неправильно, что ли. Отцепят сейчас наш вагон, а этих бедолаг отправят в отстойник. И что? Сколько они там продержаться?

– Да что б тебя...– высказался себе под нос. Искренне, от души.

Не знаю, что со мной творится. То ли это моя совесть внезапно проснулась после смерти. То ли князек был излишне сочувствующим человеком. Но такими темпами я скоро превращусь в мецената и благодетеля. А у меня пока у самого все вилами по воде писано.

Посмотрел вопросительно на лейтенанта. Тот скользнул тоскливым взглядом по эшелону, прикидывая сколько можно срубить бабла с такой сделки. Снова подумал. Затем отрицательно покачал головой.

— Моя столько не мочь, — с явным сожалением в голосе произнёс он и скривился как от зубной боли.

— Хорошо, — кивнул я. — А кто "мочь"?

Офицер сделал шаг ко мне, наклонился и тихим шепотом ответил:

— Полковник Ли, военная комендант. Говорить не будет. С тобой, – китаец ткнул указательным пальцем мне в грудь.

— А ты сделай так, что бы он захотел говорить.

Моя рука снова скользнула в карман шубы. Секунда и перед лейтенантом появился золотой перстень. Сзади раздался тяжёлый, полный страдания вздох Тимофея.

Китаец потянулся к побрякушке. Ага! Щас!

Я быстро убрал руку в карман, покачал головой.

– Получишь, когда мы будем стоять в кабинете полковника Ли.

Проверяющий тут же нахмурился. Задумался. Потом выдал:

— Моя постараться. Гарантия нет.

— Пойдёт. Секундочку только подожди. Решу со своими людьми пару вопросов.

Я быстро переместился к Тимофею и тихонько отдал ему распоряжение:

– Обойди вагоны. Собери... Золото, кольца, деньги. Скажи, князь Арсеньев выкупает эшелон. Кто хочет ехать с нами — платит взнос. Кто не платит — остается здесь. Тимоха, главное — всё нужно сделать быстро. Прям вот очень быстро. Времени у нас в обрез. Китайцы народ не надёжный, передумают в любой момент. Пока этот лейтинантик не очухался, я его за шиворот и в кабинет к полковнику — буду там переговоры вести. А ты, тут, уж не подкачай. Как закончишь, всё упакуй в свёрток поприличнее и бегом ко мне. Понял?

Вахмистр глянул на меня слегка растерянным взглядом.

— Ваше сиятельство... А как же... куда же?

— Тебя проводят. Я договорюсь.

— Вы прямо как настоящий коммерсант... Уж не знаю, радоваться или огорчаться, — взгляд казака стал восхищенным. — Хорошо. Задачу понял. Будет выполнена.

Только я отвернулся от Тимохи и снова подошел к офицеру, как за моей спиной началась активная возня. Для начала казак подхватил под локоть деда, который продолжал стоять на коленях в снегу, но хотя бы уже молча. И женщину с ребенком. Отвел их в сторону.

— Слышали? Помощи хотели? Придётся поработать. Быстро проходим по вагонам и говорим, чтоб народец собирал все, что есть. Золото, драгоценности. Тогда князь Арсеньев с собой возьмет. Кому жалко – пусть сразу с вещами на перрон идут.

Я посмотрел на офицера:

– Надо, чтоб моего человека встретили и пропустили к полковнику. Возможно?

Проверяющий подумал секунду, кивнул, что-то коротко сказал одному из солдат.

— Тут останется, – пояснил китаец, – Приведет.

– Вот и чудно, – я расплылся наимилейшей из своих улыбкой, – Идем к полковнику.

Глава 5

Мы двинулись через пути в сторону здания вокзала. Впереди – китайский лейтенант, за ним я, следом топали трое солдат.

Под ногами хрустел грязный, перемешанный с мазутом лёд. Вокруг сновали люди. Просто какой-то муравейник, честное слово.

Но больше всего раздражал этот жуткий запах еды, смешанный с вокзальной вонью. Мне кажется, я до конца жизни его не забуду.

Откуда-то отвратительно несло жареным чесноком и прогорклым маслом. Источник обнаружился быстро. Прямо на перроне предприимчивые китайцы развернули свои походные кухни — "чифаньки".

На закопченных жаровнях шкварчали огромные чугунные воки. В них кипело дешевое соевое масло, в которое повара горстями кидали чеснок, острый перец и какую-то подозрительную требуху.

Видимо эту "прекрасную" еду готовили, чтобы кормить солдат и чернорабочих. Потому что любой другой человек, мне кажется, ни за что не рискнет употребить данный гастрономический ужас из страха двинуть кони от несварения желудка.

Едкий смрад китайской кулинарии смешивался с вонью немытых тел и паровозным дымом. А тела реально воняли. Стоило мимо пробежать какому-нибудь кулю, я сразу начинал испытывать приступ тошноты.

Это все вкупе создавало неповторимый "аромат" маньчжурского гостеприимства.

Здание вокзала поражало двумя вещами. Первое –холодным величием архитектуры. Второе – многоголосым гомоном огромного количества людей. Большой зал ожидания был забит под завязку.

Люди-тени, люди-обломки империи. Русская эмиграция в чистом виде — растерянная, злая, голодная и напуганная.

Четыре широкие очереди медленно и шумно тянулись к столам паспортного контроля.

За каждым столом восседала двойка: китайский чинуша в форме и толмач в штатском. Эти парочки решали судьбы.

Взятки брали в открытую, не стесняясь. Китайцы превратили государственную границу в коммерческий ларек.

Беженцы совали им никчемные бумажки с двуглавыми орлами, справки от Колчака или Керенского. Но "пограничники" швыряли их обратно, прямо в лицо тем, кто верил в торжество закона и правил.

Для китайцев весь этот мусор не стоил и ломаного гроша. Валютой здесь было только золото, серебро и покорность.

Мое внимание привлёк мужичок в добротном, но изрядно помятом пальто с бобровым воротником. Он подал документы с заискивающей улыбкой. Раз десять поклонился. Что-то тихонько пробубнил.

Проверяющий кивнул, приподнял бумагу на столе. Мужичок тут же сунул под документы несколько блестящих предметов. Издалека не разглядеть, что именно. Но точно золото.

Китаец одобрительно хмыкнул и отточенным, профессиональным движением смахнул все "лишнее" себе под стол. Там у него, похоже, стояла коробка для подобных пошлин.

Пара формальных вопросов, удар штампа поверх русской печати, и мужику швырнули пропуск вместе с документами. Тот схватил бумаги обеими руками, прижал к груди и, кланяясь, вывалился из очереди.

А вот у соседнего стола разыгралась драма. Глава семейства — коренастый, крепкий мужик, решил вдруг, что у него есть какие-то права. Чем изрядно китайца сначала удивил, а потом выбесил. К мужику жалось его семейство. Женщина, двое пацанов лет пяти-шести, и подросток.

Мужчина принялся размахивать руками и громко возмущаться. Он что-то доказывал, потрясая грамотами. Указывал на паренька, на женщину.

Таможенник слушал его ровно две минуты. Лицо его было каменным. Как только мужик замолчал, чтоб перевести дух, писарь визгливо пролаял приказ на китайском и брезгливо махнул рукой. Посыл был предельно понятен – вали отсюда!

Толмач перевел. Суть я угадал верно. Карантин. Не положено. Транзитный сбор не уплачен.

Дети заревели. Женщина рухнула перед китайцами на колени. Глава семейства рявкнул на неё: мол, не позорься, встань немедленно! Но та не слышала — рыдала и умоляла.

Таможенника сцена не тронула. Лишь разозлила еще больше. Чинуша проорал что-то в ответ и швырнул бумаги прямо в лицо отцу семейства. Листки разлетелись по грязному полу. К столу уже спешил патруль с винтовками наперевес.

Очередь испуганно шарахнулась в стороны. Женщину рывком подняли на ноги, толкнули в спину, обозначая направление движения. Мужик зло плюнул под ноги, сжал кулаки, но против винтовок не попер. Подхватил узлы и потянул своих прочь. Прямо на мороз. В чумные бараки.

И вот спрашивается – кому стало легче от его упрямства? Только семью свою угробил. Дурак.

Их место тут же заняла чинная пара. Муж и жена в каракуле. Они молча положили документы, сверху — золотой портсигар. Писарь привычно смахнул рыжьё под стол. Глазом не моргнул.

Пропуски получены. Следующий.

Я зло скрипнул зубами. Суки... Сколько же наших здесь останется навсегда? Не жить. А просто навсегда. Их ведь даже не похоронят по-людски.

Однако надо смотреть на вещи адекватно. Всех спасти не получится. И без того впрягся за целый поезд. С этим хоть бы разобраться.

Мы двинулись по широкой лестнице на второй этаж. Когда-то это было пафосное место. Массивные дубовые перила, покрытые темным лаком, тяжелые кованые балясины, на стенах — остатки лепнины. Но сейчас былое величие утопало в тотальном, беспросветном сраче. Не знаю, как китайцы ухитрились загадить все настолько сильно. В любом случае, вышло у них это просто великолепно.

Углы были забиты мусором. Просто валялось кучами всякое дерьмо. На лепных головах ангелов — серая пыль и копоть, на ступенях — корка из замерзшей грязи, которую натащили тысячи солдатских сапог.

Мы прошли один пролёт и я заметил на межэтажной площадке зеркало. Огромное, в тяжелой дубовой раме, оно казалось здесь инородным предметом. Стекло было мутным, местами покрытым изморозью, снизу вверх его перечеркивала глубокая, уродливая трещина.

Я остановился. Стало до ужаса интересно рассмотреть свое новое тело.

Из отражения на меня смотрел чужак. Совсем молодой парень, излишне худой, болезненно бледный после тифа. Тонкое лицо, породистый прямой нос, темные волосы, зализанные назад. Вид — типичный утонченный аристократ, который должен загнуться от первого же пинка судьбы или упасть в обморок от грубого слова.

А вот взгляд был моим. Тяжелый, холодный, пронзительный. Я оскалился зеркалу, подмигнул, затем поспешил догнать лейтенанта.

Мы прошли еще один пролёт и уперлись в массивные двери с охраной. У входа застыли двое часовых с винтовками. Губы синие, носы красные — замерзли на сквозняке, бедолаги.

Лейтенант что-то отрывисто пролаял им на своем. Нас пропустили внутрь. Солдаты, что сопровождали проверяющего, остались ждать за дверью.

Мы вошли в тамбур. Небольшое помещение. Дальше – еще одна дверь.

Лейтенант внезапно остановился. Он начал старательно, с остервенением оттирать подошвы своих сапог о расстеленный перед входом ковровый половик. Закончил, требовательно посмотрел на меня. Посыл был ясен без слов.

Я едва заметно усмехнулся. Демонстративно, с издевательской ленцой, пару раз шаркнул подошвами своих хромовых сапог по ворсу. Офицер нахмурился, зыркнул на меня недовольно, но промолчал. Толкнул дверь, двинулся вперед.

Я переступил порог вслед за ним и слегка прибалдел. Мир сразу изменился. Здесь не было ни собачьего мороза, ни уличной грязи, ни стонов беженцев. Широкий, по-настоящему царский коридор был обставлен мебелью, конфискованной у российской администрации КВЖД. Изящные банкетки, обитые зеленым бархатом, столики на гнутых ножках, фикусы в кадках.

У самой дальней двери, ведущей в кабинет полковника Ли, замерла пара гвардейцев. Даже они выглядели презентабельно. Не то, что солдаты на улице.

Форма из качественного сукна подогнана идеально. Ремни перекрещиваются на груди, сапоги — идеально чистые. У каждого на поясе висела тяжелая деревянная кобура – приклад с немецким "Маузером". Элита, мать их так.

Мой провожатый вдруг откровенно занервничал. Он быстро скинул портупею, положил её на банкетку. Затем, к моему удивлению, вытащил из кармана чистый платок и, согнувшись в три погибели, принялся до блеска натирать свои сапоги.

В голове мелькнула дурная мысль – не подсунуть ли ему свои? Но я, естественно, порывы своей души сдержал и глумится над китайчонком не стал. Его и так плющит со страшной силой, бедолагу. Он, похоже, боится этого Ли просто до трясучки.

Лейтенант закончил с обувью, огладил форму, нервно проверил каждую складку. Туго перетянул ремень, выравнивая пряжку точно по центру живота.

Только после этого подошел к дверям и коротко переговорил с одним из гвардейцев. Тот, сохранив на лице надменное каменное выражение, осторожно постучал в дубовую створку. Звук был определенный, ритмичный — явно кодовый. Дверь приоткрылась.

— Ждать! — бросил мне через плечо лейтенант.

Он внезапно стал очень бледным. Глубоко вздохнул, будто перед прыжком в ледяную воду, и стремительно перешагнул порог. Дверь захлопнулась.

Я остался в коридоре один. Охранники нагло рассматривали меня с легкими, ехидными улыбочками на узкоглазых рожах. Их явно веселил мой внешний вид. Молодой русский в слишком большой для него шубе. Очередной проситель, которого сейчас выкинут за шкирку.

Я в ответ уставился на того, что слева. Не мигая. Как удав на кролика. Через десять секунд китаец перестал улыбаться. Через двадцать — отвел глаза и нервно переступил с ноги на ногу. То-то же.

Время тянулось как патока — медленно и мучительно долго. Наконец дверь открылась. На пороге появился лейтенант. Лицо у него было напряженным. Он сделал мне жест рукой — заходи.

Я шагнул внутрь.

Кабинет впечатлял. Высокие потолки, тяжелые бархатные шторы. За массивным резным столом, на котором идеальными, маниакально ровными рядами лежали картонные папки, сидел полковник Ли.

Сухой, поджарый, в безупречно отглаженном френче цвета хаки. Его лицо напоминало маску. Он смотрел на меня с прищуром. Изучал, сволочь. Взвешивал мою стоимость.

Я не стал ждать, пока предложат сесть. По-хозяйски, не торопясь подошел к столу, отодвинул тяжелый стул с высокой спинкой и опустился на него. Расстегнул шубу, закинул ногу на ногу, сцепил пальцы в замок на колене.

Молчание затягивалось. Это была игра в гляделки. Кто первым отведет глаза — тот проиграл позицию. Я не отвел.

— Вы слишком уверенны в своих силах, молодой человек, — тихо, очень чисто произнес Ли по-английски. — Мой лейтенант говорит, вы хотите купить эшелон. Но все эшелоны должны проходить проверку и ваша показала, что в вагонах есть больные. То есть, карантин неизбежен. А вы хотите, чтоб мы нарушили правила.

Я посмотрел на полковника прямо, тяжело, с легкой скукой в глазах.

— Оставьте эти сказки для своих солдат, — Говорил тоже на английском. Вот и пригодился буржуйский язык. — Мы оба прекрасно знаем, что в моем эшелоне нет тифа. Но я пришел сюда не просить, как вы подумали. Я пришел поделиться с вами ценной информацией. От которой зависит, что именно вы будете делать завтра. Пить чай в этом комфортном кабинете или же объясняться перед генералом Чжу Цинланем в расстрельном подвале.

Ли замер. Тонкие, как нити, усы над его верхней губой едва заметно дрогнули. Упоминание имени Главноначальствующего КВЖД сработало как заклинание.

— Вы смелы, — процедил полковник, чуть подавшись вперед. — Но генерал Чжу далеко, в Харбине. И прямо сейчас мы не можем проверить достоверность ваших слов. А мои солдаты — здесь. За дверью.

— Генерал Чжу всегда рядом, когда задеты его личные финансовые интересы, — я тоже подался вперед, сокращая дистанцию.

Внезапно кожей ощутил чужое, крайне пристальное внимание. Так себя чувствует человек, на которого смотрят через оптический прицел. Слишком знакомое ощущение. Липкий холодок прошел по спине точно между лопаток.

Я бросил быстрый взгляд в сторону. За бархатной портьерой в углу кабинета угадывался силуэт. Скрытая охрана. Меня держат на мушке. Понятно.

— Послушайте, господин Ли, — продолжил, не меняя тона. — В этом составе едут ценные специалисты со своими семьями. Инженеры, врачи, техники. Люди, которых генерал Чжу ждет в Харбине для своего личного проекта. Очень надеюсь, что вы, как умный человек, не будете спрашивать о сути данного проекта. Информация, само собой, секретная. Если сейчас не пропустите нас, если решите кого-то ссадить, я лично позабочусь о том, чтобы Чжу Цинлань узнал – комендант станции "Маньчжурия' уничтожил его будущую прибыль, просто потому, что у него выдалось плохое утро.

Я блефовал по-черному. Нагло. Нахраписто. Шел ва-банк с пустой парой на руках.

Полковник задумался. В нем началась нешуточная, борьба. Проверить мои слова о генерале Чжу он никак не может. А вдруг это правда? В "бизнесе" эпохи милитаристов, как и в девяностые, животный страх перед вышестоящим боссом всегда перевешивал любые правила.

— У вас есть доказательства ваших полномочий? — Ли прищурился еще сильнее.

— Доказательства? — я снисходительно усмехнулся. — Доказательством будет ваша голова с дыркой в затылке, если вы рискнете под предлогом отсутствия каких-то там бумажек, пойти против интересов генерала Ли. Действительно хотите поиграть в эту опасную игру, полковник? Поставить свою жизнь против моих слов?

Ли не успел ответить. В дверь тяжело постучали.

Лейтенант, всё это время жавшийся к стене, быстро метнулся, приоткрыл створку.

В проеме стоял Тимофей. Сзади маячил китайский конвойный. В руках вахмистр держал свернутую папаху. Она очень откровенно и явно оттягивала ему руки.

— Павел Саныч! — гаркнул вахмистр через порог, игнорируя лейтенанта. Впрочем на полковника Ли Тимохе тоже было наплевать,— Принес, как велели! Собрали взносы.

— Пропустите его, — бросил я лейтенанту тоном хозяина.

Проверяющий вопросительно посмотрел на свое начальство. Полковник коротко кивнул.

Тимофей тяжелым шагом подошел к столу. Глянул исподлобья, развернул края папахи и одним движением вывалил содержимое на полированную столешницу.

Золотые портсигары, кольца с камнями, тяжелые кресты, серебряные рубли, скомканные денежные купюры всевозможных образцов. Горка богатства, собранная с десяти вагонов отчаявшихся людей. На самом верху тускло блестел белый крест Святого Георгия. Барон... Отдал самое дорогое.

Я наклонился вперед и двумя руками подвинул эту кучу поближе к полковнику.

— Вот мои доказательства, господин Ли. Мы ведь понимаем, насколько тяжело и сложно управлять столь огромной станцией. Расценивайте это как признание вашей значимости. Надеюсь, нашего скромного взноса хватит, чтобы покрыть "санитарные издержки"?

В кабинете стало тихо.

Полковник не сводил глаз с золота. Калькулятор в его голове выдал итоговую сумму, и она перевесила любые сомнения.

— Хорошо, — наконец произнес он, облизнув сухие губы. — Я пропущу. Мы оформим как спецгруз. Так проще. Не придется выдавать документы каждому. Сколько вагонов со специалистами генерала Чжу?

— Все. Все десять вагонов, — сообщил я с милой улыбкой. — Ну и конечно, платформы с углем, водой тоже считаются. Еще мне нужны бумаги. Настоящие транзитные документы. Не собираюсь на каждой станции объяснять местным царькам, кто я такой.

Ли скрипнул зубами. Его сухая рука с длинными ногтями медленно потянулась к золоту и накрыла кучу. Он сейчас очень сильно напоминал пресловутого Голума. Так и казалось, полковник ляжет на свою добычу грудью и прошипит:'Моя прэ-э-э-элесть..."

— У вас ровно час, князь. Через час эшелон должен исчезнуть с путей моей станции.

Полковник выдвинул ящик стола. Вынул два плотных, желтоватых бланка казенной бумаги. Взял химический карандаш, быстро заполнил колонки сверху вниз.

— Вот два документа. Первый – литерный транзитный пропуск на десять вагонов. Досмотру не подлежат, — процедил Ли. — Второй — санитарная вольная. Свидетельство дезинфекции.

Он открыл лакированную шкатулку. Достал тяжелую, квадратную нефритовую печать — государственную "Гуань-инь". Макнул её в плошку с густой, ярко-красной киноварной мастикой и с силой, навалившись всем весом, припечатал оба листа. На бумаге расцвели огромные красные штампы — символ абсолютной власти на железной дороге.

Я встал. Медленно, демонстрируя, что диалог окончен. Дождался, пока мастика подсохнет. Аккуратно свернул листы и вложил во внутренний карман шубы.

— Умный выбор, полковник. Генерал Чжу ценит исполнительных людей, и я обязательно озвучу ему, кто внес вклад в реализацию проекта.

Ли поднялся со своего места. Коротко, сухо кивнул. На его лбу блеснули бисеринки пота. Все-таки волновался, сволочь. Опасался. Наглый русский мог быть кем угодно. В том числе – проверяющим от самого генерала. Подставным "тайным покупателем".

— Лейтенант, проводи господина. Лично проследи, чтобы эшелон заправили углем и водой немедленно, — приказал он на английском, чтобы я понял.

Проверяющий вытянулся в струну, отдал честь. Сделал уставной поворот кругом и промаршировал к двери. Распахнул перед нами створку, намекая, что пора валить.

Мы с Тимофеем вышли из кабинета. Я не удержался. Подмигнул гвардейцам, которые теперь смотрели на меня совсем иначе. Их рожи уныло вытянулись.

Мы спустились по лестнице, прошли через вокзал-чистилище, оказались на улице. Я отдал лейтенанту его плату – золотой перстень. Сказал, что жду быстрой реализации приказа полковника. Китаец кивнул и помчался выполнять все, что требуется для отправки эшелона.

Когда лейтенант исчез в толпе, меня накрыло. Только сейчас, оказавшись за пределами вокзала, я почувствовал, как под шубой по спине стекает ледяная струя пота. Ноги стали ватными. Сил не было.

Голова закружилась, слегка повело в сторону. Крепкая рука Тимофея, вовремя подхватила мой локоть.

— Порядок, ваше сиятельство? — взволнованно спросил вахмистр.

— Порядок, Тимоха. Идем.

Я шел вдоль состава, смотрел, как суетятся ободранные и чумазые кули. Они быстро загружали в наш тендер хороший, крупный уголь. Солдаты, подгоняемые окриками лейтенанта, пронесли мимо корзины с хлебом. То есть нам еще и еды подкинули. Отлично.

Внутри появилось странное ощущение удовлетворения.

Я честно пытался убедить себя, что поезд с людьми – это типа вложение. Инвестиция. Мы все едем в Харбин. Благодарность эмигрантов может пригодится.

Но потом увидел, как в одном из вагонов тот самый старик, что пытался целовать мне руки, улыбается девчушке лет пяти, и отламывает ей кусок свежего казенного хлеба.

Да кого я, сука, обманываю?

Мне просто жалко этих людей. Я реально хотел их вытащить. Помочь. Не дать сдохнуть на чёртовой станции. Ну или омыть свою карму. Такое тоже имеет место быть.

С помощью Тимофея забрался в теплушку и буквально рухнул на деревянную полку.

В вагоне стояла абсолютная, звенящая тишина. Все эти люди смотрели на меня со странными выражениями на лицах. Будто я – их лидер, их Вождь.

Тимофей присел рядом.

— Павел Саныч... — прошептал он, чтобы не слышали остальные. — Вы меня пугаете. Я вас с детства знаю, с измальства. Характер то у вас завсегда был добрый, но нерешительный. Батюшка сильно переживал за это. А тут... – вахмистр недоумевая покачал головой, – Такое дело устроили... Как так-то?

– Тимофей, просто смерть она, знаешь, сильно меняет людей. Меня чуть на тот свет тиф не отправил, так сразу весь характер изменился, – Выдал я казаку более-менее подходящий отмаз, – Слушай, поспать бы. Сил еще мало. Ты проконтролируй, чтоб все гладко прошло. Если что – буди.

– Как прикажете, ваше сиятельство, – отрапортовался Тимоха, – Поспите, конечно. Я тут уже дальше сам все. Схожу к машинистам – обрадую мужиков, что эшелон теперечи под вашим покровительством. И мы можем ехать дальше.

Стоило вахмистру отойти от моих нар, я поудобнее устроился на соломенной подстилке и закрыл глаза. Первый этап пройден. Мы преодолели границу. Все. Пока можно выдохнуть.

Глава 6

Стук колес отсчитывал секунды моей новой жизни. Ритмичный, металлический, гипнотизирующий.

Та-тах, та-тах, та-тах...

Отличный, надо сказать, звук. Звук движения. В девяностые я любил ездить в поездах. Самолеты — это для тех, кто спешит. А в поезде под стук колес лучше всего думается. Выстраиваются схемы, просчитываются ходы.

Я лежал на нарах, укрывшись бобровой шубой, и чувствовал, как вагон наполняется теплом. Настоящим теплом.

Китайские кули загрузили в наш тендер отборный уголь — антрацит, судя по жару. Печка-буржуйка, до этого выдававшая лишь жалкие вздохи, теперь гудела, как реактивный двигатель.

Люди в теплушке оттаивали. В прямом и переносном смысле. Сбросили шали, расстегнули воротники. Но вместе с теплом пришла новая проблема.

Запах.

Если на морозе вонь гниющих тел и немытых подмышек как-то консервировалась, то сейчас, в разогретом воздухе, она начала раскрываться невыносимым букетом. И солировала в этом букете сладковато-тошнотворная нота. "Аромат" гангрены.

Поручик Неверов уже не стонал — он как-то мелко, булькающе дышал. С каждым его выдохом в теплушку вылетала порция яда.

— Господи... Сил моих больше нет! — сорвалась вдруг генеральша Корф. Жена барона сидела на узлах, прижимая к носу кружевной платочек, который уже не спасал. Лицо у нее было зеленоватого цвета. — Мы здесь просто задохнемся! Павел Александрович, вы же... вы же теперь за главного! Сделайте что-нибудь! Он гниет заживо!

Генерал Корф, чье лицо представляло собой один большой синяк после удара китайского приклада, слабо тронул жену за плечо:

— Машенька, полно тебе. Успокойся, душа моя. Офицер умирает. Имей сострадание.

— Какое сострадание, Володя?! — истерично взвизгнула она, срываясь на ультразвук. — Мы спаслись от китайцев, чтобы всем вместе погибнуть от трупного яда?! Или задохнуться от невыносимого запаха?

Супругу Корфа поддержал тот самый мужик в пенсне, похожий на учителя:

— А ведь баронесса, к прискорбию, права. Это вопиющая антисанитария. Мы все рискуем заразиться. Его необходимо... изолировать.

— Куда ты его изолируешь, умник? — хрипло подал голос кряжистый мужик с забинтованной головой.

Я пока так и не определил, кто он такой. Но судя по манере говорить – точно не из дворян. Скорее – обычный зажиточный крестьянин, который смог вырваться из деревни. Может, лавку свою имел. Не знаю. А вот сыновей он явно хотел уже пристроить в более успешную жизнь, раз отдал в гимназию.

— На крышу, что ли, привяжешь? – иронично поинтересовался Перебинтованный. – Человек за Отечество кровь проливал, а ты его, как пса, в снег?

Назревал классический "базар". Типичная склока в коммуналке. Только ставкой сейчас была человеческая жизнь.

Я молча слушал эту перепалку, не открывая глаз. Мысленно оценивал свой "коллектив". Вернее, на кого могу рассчитывать из этого коллектива, когда прибудем в Харбин.

Барон Корф – тут все понятно. Он теперь считает меня спасителем, а значит, не откажет никогда и ни в чем. Правда, есть один нюанс. Генерал так суетится вокруг своей маленькой, миниатюрной жены, что сразу видно – каблук.

Очкастый – скорее всего мелкий дворянчик. Или просто интеллигент. Тут еще такой вопрос – я не особо разбираюсь в рангах и статусах Российской империи. Бароны, князья, графья – это все понятно. А вот кто дальше, вниз по этой социальной лестнице – понятия не имею. Надо дать Тимофею задание. Пусть выяснит. Еще лучше – пусть составить список "полезных" людей.

В любом случае очкастый – пакостный тип. Все время недоволен. То ему не так, это – не этак. С "душком" человек. Нам такое не надо. Очень постараюсь, чтоб он исчез из моего окружения, как только прибудем в Харбин. И больше там точно не появился.

Дамочка в шали, которая постоянно ноет и причитает, – от нее никакого толку. Сразу вычеркиваем из списка возможных "друзей".

Все. Насчет остальных – никакого понимания. Просто серая масса, безликая толпа.

А! Нет. Есть еще княгиня Шаховская. Вот она вызывает у меня симпатию. Чёткая особа.

Сейчас, когда баронесса подняла неудобный вопрос про поручика, Шаховская сидела молча, словно каменная статуя. Обнимала свою беременную невестку.

Но ее недовольно поджатые губы и раздраженный взгляд, брошенный в сторону супруги генерала, однозначно говорили: "Помолчала бы ты, дура. Да, неудобно. Да, неприятно. Но не выбрасывать же человека на мороз только потому, что тебе плохо пахнет. Он ведь еще не умер".

Я приподнялся на локтях. Окинул взглядом присутствующих. Так как вопрос баронессы был адресован конкретно мне, отмолчаться не получится. Да и есть в этом смысл. Проблему с поручиком надо решать. Как? Пока не знаю.

Тимофей сидел у печки. Поигрывал кинжалом и ждал моей реакции.

Хрип на верхней полке внезапно прервался. Раздался долгий, свистящий выдох. И тишина.

— Всё, — глухо констатировал вахмистр, поднимаясь на ноги. — Отмучился раб Божий. Преставился перед Господом. Больше разговоров было.

В вагоне повисла тяжелая, липкая тишина. Генеральша в момент забыла, что две минуты назад выказывала недовольство. Она снова поднесла платок к лицу, уткнулась в него и тихо заскулила, причитая:

– Ох, горе-то какое... Царствие Небесное...

Я откинул шубу. Сел.

— Тимофей. Снимай его, — скомандовал будничным, ровным тоном.

— Куда девать, Павел Саныч? — Тимоха подошел к нарам.

Я на секунду задумался. Выкинуть в снег на ходу? Проще всего. Волки или бродячие псы сожрут до костей за пару дней. Никто и не вспомнит.

Но... не по-людски это. Не по понятиям. Парень воевал. Офицер. И пусть я плевать хотел на белое движение, оно мне вот точно ни в какое место не упёрлось, элементарное уважение к чужой смерти должно быть. Иначе мы тут все быстро в скотов превратимся. Забудем, как людьми называться.

— В шинель его замотай, Тимоха, — скомандовал я, глядя вахмистру в глаза. — Плотно замотай. Перевяжи ремнями или веревкой, чтоб не развалился. Надо покойника как-то на тормозную площадку перекинуть. А лучше — в тот грузовой вагон, что перед нами. Там минус двадцать. Замерзнет в камень, смердеть не будет.

Мужик в пенсне снова подал голос:

— Позвольте! Но как же отпевание? Христианский долг... Нельзя православного, как колоду дров, на мороз выкидывать! И потом, поезд едет. Как вы себе это представляете? На ходу? Кто за такое возьмется?

Очкастый с ехидной физиономией окинул взглядом всех присутствующих. Естественно, у пассажиров нашего вагона не возникло желания исполнять подобные фокусы.

– Вот видите...– он развел руками, – И как, позвольте спросить, мы его отправим в соседний вагон?

Я медленно повернул голову в сторону этой интеллигентской гниды. Совершенно бесячий тип! Взгляд у меня был такой, что очкастый осекся на полуслове, нервно сглотнул.

— Христианский долг, милостивый государь, мы отдадим на следующей крупной станции. Там, полагаю, сыщется церковь или хотя бы русское кладбище. Заплатим смотрителю или батюшке, оставим тело в леднике. Как земля по весне оттает — предадут земле по-человечески. С крестом и молитвой. А насчёт соседнего вагона... – Я выдержал паузу, усмехнулся очкарику прямо в лицо, – Тут уж мы точно без вашего ценного мнения обойдёмся. Возражения имеются?

Судя по мгновенно вытянувшейся физиономии интеллигента, возражений не было. Очкастый втянул голову в плечи. Сделал вид, будто очень занят рассматриванием своих ногтей.

– Тимофей, – я повернулся к вахмистру. Чертов очкарик прав в одном, состав пыхтит и катится вперед. Здесь, в тысяча девятьсот двадцатом году еще нет переходов их вагона в вагон. – Что думаешь?

Мой сопровождающий несколько секунд молчал. Стоял, наклонив голову к плечу, будто прислушивался.

– Павел Саныч, все получится. Мы замедляемся. Видать в горку пойдём. Только шустро надо, – выдал он, наконец.

— Господа, — я кивнул Перебинтованному и его сыновьям. — Подсобите вахмистру. По-быстрому.

Кряжистый мужик без лишних слов и пререканий поднялся. Парни-гимназисты тоже вскочили, хотя лица у них выглядели, прямо скажем, бледноватыми. Одно дело — рассуждать о спасении Империи, другое — таскать гниющие трупы.

Вчетвером, вместе с Тимохой, они аккуратно сняли тело поручика с верхних нар. Тимофей сноровисто, без лишней суеты и ложного пафоса, завернул Неверова в его же обтрепанную шинель. Плотно стянул грубой пеньковой веревкой, которую достал из своего бездонного вещмешка. Получился тугой, тяжелый куль. Специально для переправы Тимофей оставил длинный хвост веревки свободным.

Не знаю, как именно казак собирается перетащить тело. Но он – пластун. Может то, на что никто из пассажиров не способен.

Тимоха оказался прав. Буквально через пару минут поезд начал натужно гудеть и сбавлять ход. Забирался на крутой перевал. Старенький паровоз тяжело пыхтел, выплевывая густой дым, колеса проскальзывали на мерзлых рельсах. Скорость упала настолько, что эшелон теперь полз медленнее пешехода.

— Как спрыгну — толкайте куль прямо в снег, подальше от колес, — скомандовал вахмистр, наматывая свободный конец веревки на кулак. — Я его волоком по сугробу дотяну до передней площадки и наверх закину.

Перебинтованный подскочил к двери, напрягся. Створка теплушки с натугой откатилась. Внутрь с ревом ворвался ледяной маньчжурский ветер, мгновенно выдувая банный дух и спертый запах смерти.

Тимофей выглянул наружу. Оценил высоту сугробов вдоль насыпи. Затем, не раздумывая ни секунды, спрыгнул прямо в глубокий снег.

— Давай! — рявкнул он снаружи.

Перебинтованный с сыновьями подхватили тело с двух сторон, подтащили к самому краю и с силой спихнули вниз. Тяжелый куль с глухим стуком ухнул в плотный сугроб в метре от стальных колес. Промерзшая шинель скользила по снегу не хуже санок.

Тимофей, проваливаясь по колено, попер вперед как бурлак. Покойника волочил за собой.

Вахмистр быстро обогнал лязгающую сцепку, поравнялся с товарным вагоном. Одним слитным движением, ухватившись за ледяные железные поручни, взлетел на его открытую тормозную площадку.

Дальше началось то, от чего даже Перебинтованный одобрительно "крякнул", а остальные вообще прибалдели. В том числе и я.

Тимоха перекинул веревку через толстые чугунные перила, уперся сапогом в борт вагона и на одной только грубой, дурной медвежьей силе потянул груз снизу вверх. Секунда — куль перевалился через ограждение на площадку.

Тимофей надежно закрепил его, намертво привязав остатком веревки к чугунным стойкам тормозного штурвала, чтобы мертвеца не сбросило на ухабах.

Обратный путь вахмистр проделал так же лихо — спрыгнул обратно в сугроб, пропустил грохочущие буферы и на ходу ловко заскочил в распахнутую дверь нашей теплушки.

Когда тяжелая створка с грохотом закрылась, лязгнув металлическим засовом, в вагоне стало ощутимо чище, просторнее.

Я посмотрел на генерала Корфа и его жену. Они сидели на своих узлах, слишком близко к двери. В месте, которое даже при раскочегаренной буржуйке все равно продувалось ледяным холодом из щелей.

— Ваше Превосходительство, — обратился я к барону. — Полка освободилась. Перебирайтесь с супругой наверх. Там теплее. Подальше от сквозняка будете.

Генерал удивленно моргнул.

— Благодарю вас, князь. Вы... вы очень великодушны.

— Я практичен, генерал. Некоторые господа из этого вагона нужны мне живыми и здоровыми в Харбине. Имею, знаете ли, некоторые планы относительно будущего благоустройства нашей жизни. Воспаление легких вашей супруги в мои планы не входит.

Очкастый в пенсне тут же возмущенно запыхтел:

— Позвольте! Но это место... Я тоже мерзну! Здесь должна быть хоть какая-то справедливость! Очередь, в конце концов!

Нет. Этого умника пришибу до того, как мы окажемся в Харбине. Бесит меня неимоверно.

Я перевел на очкастого тяжелый взгляд.

— Очередь, уважаемый, осталась в Омске. Здесь есть только мое решение. Еще одно слово, и вы поедете в тендере. С углем. Вопросы?

Очкастый подавился воздухом, сжался и замолчал. Иерархия была установлена. Быстро, жестко, без сантиментов. Я — главный акционер. Остальные — миноритарии без права голоса.

Минут через тридцать поезд снова начал сбавлять ход. Но уже конкретно. Колеса заскрежетали, высекая искры.

— Полустанок какой-то, — доложил Тимофей, прильнув к щели. — Лес сплошной. И семафор закрыт. Воду, видать, брать будем.

Состав дернулся, остановился.

Я собрался снова лечь и провалиться в сон – не тут-то было. Снаружи, прямо у нашей двери, раздались громкие голоса. Возбужденные, злые. Хруст снега под множеством ног.

— Отворяй, служивый! К князю разговор имеется! — крикнул кто-то снаружи и гулко ударил кулаком по дереву.

Мы с Тимофеем переглянулись. Вахмистр мгновенно оказался у двери. Рука нырнула под шинель, легла на рукоять кинжала.

— Чего надобно? — рыкнул Тимоха. — Князь изволят почивать! Проваливайте!

— Не уйдем! Пусть покажется! Дело общее!

Голоса снаружи множились. Судя по звукам, там собралась целая толпа. Человек десять-пятнадцать.

Я вздохнул. Вот он, русский менталитет во всей красе. Пока петух в жопу клевал — отдавали последнее, на коленях ползали. Как только опасность миновала, включилась обычная человеческая жаба. Могу предположить тему срочного разговора.

— Отворяй, Тимофей, — я встал, накинул шубу на плечи.

Вахмистр с натугой откатил тяжелую створку.

У вагона действительно собралась делегация от остального эшелона. Впереди стоял тучный мужик с красным, обветренным лицом — из купцов или промышленников. Рядом с ним терлись два бывших прапорщика с бегающими глазами и еще несколько хмурых мужиков.

— Отчего шум, господа? — спокойно спросил я, глядя на них сверху вниз из дверного проема.

Купец выступил вперед, заложив руки за спину.

— Тут такое дело, ваше сиятельство... — начал он, стараясь говорить солидно. — Мы порешили с господами... Обстоятельства, стало быть, переменились. Границу миновали. От китайцев ушли. Угрозы более не предвидится.

— Извольте ближе к сути, — отрезал я.

— Сборы надобно вернуть! — выкрикнул один из прапорщиков. — Вы с нас три шкуры содрали! Золото, кресты фамильные! А косоглазому небось и десятой доли не отдали! Остальное в собственный карман изволили положить? Бесчестно, ваше сиятельство, на чужом горе наживаться!

Толпа сзади одобрительно загудела.

— Верните ценности!

— Мы за проезд сполна уплатили!

— Совесть надобно иметь!

Я стоял, смотрел на эту картину и думал – Господи, как же скучно и предсказуемо. Прямо как в девяностые. Бригадные разборки. "Торпеды", решившие, что крыша им больше не нужна, потому что менты уехали.

— Тимофей, — тихо сказал я, не оборачиваясь. — Далеко твой "Маузер"?

– Никак нет, ваше сиятельство. Тут, родимый.

За моей спиной щелкнул взводимый курок. Звук, который ни с чем не перепутать. Толпа внизу мгновенно притихла.

Я спустился на одну ступеньку ниже.

— Вы, сдается мне, забылись, господа хорошие, — мой голос был тихим, но звучал четко и ясно, чтоб слышал каждый, — Решили, что опасность миновала? Или подумали, что мы уже в Париже? Так вот, если кто-то не понимает, поясню. Мы посреди Маньчжурии. До Харбина еще сотни верст. Впереди множество других станций. И на каждой сидит такой же китайский мздоимец, который с превеликой радостью пустит ваш вагон на дрова, а вас самих — в расход.

Я выразительно посмотрел на красномордого. Тот нервно сглотнул.

— Золото, что вы снесли в общий котел, — это не плата за один шлагбаум. Это охранная грамота на весь маршрут. Я купил вам статус казенного груза, выправил бумаги, по которым вас снабдили углем и провиантом. Без меня – сгинете.

— Да по какому праву вы нами смеете командовать?! — взвизгнул прапорщик. Гнида явно пытался поднять бунт. — Нас больше! Братцы, а ну бери его...

Он не успел договорить. Тимофей, огромный и страшный, как медведь-шатун, спрыгнул на снег. Движение было неуловимо быстрым. Он схватил прапорщика левой рукой за грудки, оторвал от земли, а правой приставил ствол "Маузера" точно ему между глаз.

— Пикни еще, сволота, — прорычал казак. — Мозги по снегу раскидаю. Князь за вас, дураков, жизнью рисковал, а вы смуту сеять?!

Толпа шарахнулась назад. Одно дело — качать права перед худым интеллигентным юношей. Другое — получить пулю от отмороженного пластуна.

Я медленно спустился на снег. Подошел к мужику, который выступал, типа, парламентером, и говорил от лица остальных. Его физиономия резко сменила цвет. Теперь она была бледновато-зеленой.

— Слушайте меня внимательно. Повторять не стану, — говорил медленно. Вбивал каждое слово, как гвоздь в крышку гроба. Их гроба, если они не прекратят всю эту срань, — Вы добровольно доверили мне свои судьбы, уплатили за проезд. Если кого-то сие не устраивает...

Я широким жестом указал на заснеженный лес вокруг.

— Забирайте свои пожитки и проваливайте. Прямо сейчас. Идите пешком. Вас сожрут волки в первой же пади, или прирежут хунхузы. Отличный выбор. Ну? Кто желает? Шаг вперед!

Ни одна сволочь не шелохнулся. Говорливый отвел глаза. Прапорщик, которого Тимофей бросил обратно в снег, тяжело дышал, не смея поднять голову.

— Так и полагал, — я презрительно скривился. — А теперь слушайте новые порядки. В каждом вагоне избрать старшего. Он отвечает за дисциплину. Завтра поутру проведем ревизию провианта. Кто попадется на воровстве у своих — лично выкину из поезда на полном ходу. Уяснили? А теперь ступайте по вагонам. Революционеры...

Толпа рассосалась быстрее, чем весенний снег. Молча, угрюмо, подчинившись силе. Я вернулся в вагон. Тимофей задвинул дверь.

На меня смотрели мои попутчики. Молча. Одни со страхом, другие с одобрением. Перебинтованный наклонился к своим сыновьям и тихо произнёс:

— Видали, как должно? Смотрите и мотайте на ус, — отвесил обоим одновременно лёгкие подзатыльники, а затем обнял за плечи и крепко прижал к себе. — Вот чтобы так же... с такой же хваткой чтобы выросли... У-ух, балбесы мои.

— Угу... — ответили братья в один голос.

Я усмехнулся и снова сел на нары. Надо присмотреться к этому забинтованному. Вроде толковый мужик. И мозги у него на месте, и стержень имеется. А вот всю шушеру и крыс, подобных тем, что приперлись качать права, нужно чистить вовремя. Иначе в самый ответственный момент они вцепятся в горло. Или еще вероятнее – ударят в спину.

— Лихо вы их, Павел Саныч, осадили, — вахмистр удовлетворенно кивнул. — Теперь смирными будут.

— Это ненадолго, Тимоха, — я устало растер лицо руками. — Люди всегда забывают добро, стоит им только оказаться в тепле. Надо держать их в строгости.

Желудок отозвался внезапным и очень требовательным спазмом. Пустота внутри заурчала так громко, что, казалось, перекрыла на мгновение стук колес. Адреналин после стычки схлынул, организм моментально предъявил счет за пережитый стресс.

— Павел Саныч! Мы ж с вами сегодня и маковой росинки во рту не держали, — спохватился Тимофей, всплеснув своими ручищами-лопатами. — А ну, давайте-ка поглядим, чего там узкоглазые нам из провианта выделили!

Казак ринулся к мешкам и накрытым дерюгой корзинам, особняком сваленным у стеночки.

Действительно, за всеми этими разборками и выстраиванием вертикали власти я совершенно забыл о базовых потребностях. А зря. В бизнесе твердо знал – если не заправишь машину, она не поедет, какой бы крутой водитель ни сидел за рулем.

Моя нынешняя "машина" была, мягко говоря, бюджетной комплектации. Наследство мне досталось то еще. Тельце тощее, бледное, кости обтянуты кожей цвета несвежего творога. В таком теле только на кушетке страдать да декадентские стихи писать, а не по Маньчжурии в теплушках трястись.

Ну ничего. Ничего. Все наладим, все улучшим. Другого выхода нет.

Глава 7

— Давай, Тимоха, потроши закрома, — велел я вахмистру.

Только после его слов понял, что с голодухи немного кружится голова. Просто на фоне слабости, которая меня периодически накрывала из-за перенесенного тифа, не обращал на это внимания.

— Посмотрим, чем нас китайская сторона субсидировала. Пока стоим, самое время ревизию провести.

Тимофей с энтузиазмом принялся ковыряться в корзинах. Эти корзины были обвязаны мешками.

Запахло чем-то пряным, соевым и непривычно резким. Похоже, в провиант китайцы напихали что-то из своих национальных "лакомств". Возможно, какие-то копченности. Но это все ерунда. Главное, что сквозь неприятный для моего обоняния аромат, отчетливо пробивался дух печеного теста.

Хлеб. Свежий. Вкусный. Аж слюнки побежали.

Весь вагон замер, жадно втягивая ноздрями воздух. Отовсюду на нас с Тимохой смотрели бледные лица с голодными глазами. И тишина...

Я заглянул вахмистру через плечо, посмотрел на провиант. Неожиданно понял, что мешки с корзинами не тронуты. Вообще. Неужели все ждали моего дозволения?

Не выдержал, тихо задал этот вопрос Тимофею, пока он развязывал тугие узлы на обернутых мешковиной корзинах.

Как выяснилось из короткого доклада казака, пока я пребывал в состоянии тяжелого, мертвецкого сна после наших приключений на станции Маньчжурия, в вагоне разыгралась маленькая психологическая драма.

Пассажиры разделились на два лагеря. Одни пытались самовольно раздербанить провиант, резонно полагая, раз еда здесь – надо брать. Вторые были категорично настроены против самоуправства и настаивали – мол, решать, кому что положено, должен исключительно князь.

Некоторые личности всё же попытались внаглую подступиться к провианту и взять "своё". Но их быстро, а главное – жестко, осадили.

– Селиванов Петр Иваныч особо подмогнул, – шептал вахмистр, споро высвобождая корзины. – Он же приказчик, ваше сиятельство. При купце Мытном служил. Ага. Годков десять. А у того лавки солидные имелись. Основательные. Торговля шла – позавидуешь. Вы не смотрите, что у Петра вид такой, простоватый, – Тимоха кивнул в сторону перебинтованного. – На самом деле, башковитый мужик.

Я посмотрел на Селиванова. Так вот он кто, оказывается. Ну что ж. Люди с подобными профессиями мне пригодятся. Да и сам этот тип вызывает симпатию, чего уж скрывать. Чёткий, конкретный, без двойного дна.

Даже странно, что приказчик. Те, по идее, всегда отличались склонностью к воровству. А перебинтованный кажется вполне порядочным. Хотя... Может потому и служил у купца долго, что работал на совесть.

– Так вот... – продолжал казак, – Петр Иваныч особо ретивых быстро осадил. Мне даже вмешиваться не пришлось. А самых рьяных...– Тимоха многозначительно указал взглядом на очкарика, – Самых рьяных даже помял немного. Для большего понимания ситуации. После этого к еде без вашего прямого разрешения никто прикоснуться не осмелился.

Я усмехнулся. Покачал головой. Жаль, что всё это представление проспал. Крайне интересно было бы понаблюдать, кто первый начал делёжку, а кто промолчал.

— Смутьяны окаянные, — буркнул Тимофей, вытягивая из корзины тяжелый, серый круг казенного хлеба. — Лезли, покуда вы почивали... Пальцы едва не пооткусывали друг дружке. Но порядок, Павел Саныч, соблюден. Ждали вашего слова.

Приятно, черт возьми. Даже в состоянии глубокого офлайна моя тень продолжает дисциплинировать наш разношерстный коллектив. Это хорошо. Это правильно.

Я развернулся к спутникам. Окинул взглядом всех, кто находится рядом. Пассажиры смотрели на меня такими голодными глазами, что стало понятно – пока их не накормлю, самому поесть не получится.

Но тут в голове щелкнуло. У нас ведь не один вагон. Я вписался за целый эшелон. Десять теплушек с людьми, которые доверили мне свои жизни.

Провиант китайцы выдали на весь "спецгруз", сложили его в мой вагон. Если сейчас накормлю только своих соседей, а остальные будут голодать — это первый шаг к бунту. В бизнесе так не делают. Корпорация должна функционировать целиком, а не отдельными цехами.

— Тимофей, погоди, — остановил я вахмистра. — Петр Иванович! Подойди-ка сюда.

Селиванов поднялся со своего места и, слегка прихрамывая, приблизился к нам с вахмистром.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Тимофей говорит, ты приказчиком был. С цифрами и учетом, значит, знаком?

— Обижаете, Павел Саныч. Всю жизнь при товаре да при счетах. Баланс свести — милое дело.

— Отлично. Поздравляю с повышением. С этой минуты ты — управляющий хозяйством нашего поезда, — я говорил громко, чтобы слышал весь вагон. — Бери своих сыновей. Тимофей пойдет с вами для силового прикрытия. Поезд будет стоять еще некоторое время. Ваша задача – пробежать все десять пассажирских вагонов. В каждом требуете старшего и считаете людей по головам. Точно. Взрослых, детей, больных. Как закончите — пулей обратно ко мне с цифрами. Будем формировать фонды потребления.

Селиванов моментально подобрался. В его глазах мелькнула профессиональная хватка. Человек получил понятную работу.

— Сделаем в лучшем виде, Павел Саныч. Мигом обернемся.

Они ушли. Ожидание растянулось почти на час. Народ в нашем вагоне глотал слюни, глядя на корзины, но молчал. Мой авторитет после разборок на станции работал безотказно.

Наконец, дверь лязгнула, впустив клуб морозного пара. Ввалился Тимофей, а за ним — раскрасневшийся Петр с сыновьями.

— Ну что? — спросил я.

— Сделано, ваше сиятельство, — Селиванов вытащил из кармана огрызок карандаша и какой-то клочок бумаги. — Триста четырнадцать душ на весь эшелон. Из них тридцать восемь — малые дети. Хворых, кто уже не встает — больше полсотни. Голод там лютый, Павел Саныч. Люди кору с поленьев грызть готовы.

— Принято. Теперь вскрываем весь актив, — я кивнул на корзины.

Мы вывалили содержимое на расстеленную дерюгу. Китайские казенные хлеба, похожие на серые тяжелые камни, куски сушеного, нашпигованного чесноком мяса, два мешочка с чумизой и прессованный чай. Не густо на три сотни ртов, но с голоду не помрем.

— Считай, Петр. И дели, — приказал я. — Жесткая суточная норма на человека. Никаких излишков. Детям хлеба чуть больше. Мясо порубить так, чтоб в каждый вагон ушло поровну.

Следующие полчаса превратились в настоящую бухгалтерию на выживание. Селиванов орудовал ножом как ювелир. Он быстро высчитал пайку, разделил общую массу на десять куч — по числу вагонов. Каждую кучу сложили в пустые мешки.

— Готово, Павел Саныч. До грамма свел, — утирая пот со лба, доложил приказчик.

— Отлично. Берите мешки и несите по вагонам. Сдавать лично в руки старшим, под роспись... ну, то есть под честное слово. Передай им, кто у своих пайку украдет — лично выкину из поезда.

Процесс доставки еды занял еще время. Паровоз уже подал предупредительный гудок, когда экспедиция Селиванова окончательно вернулась, раздав провиант всему эшелону. Напряжение спало. Поезд ожил, задымил буржуйками сильнее.

Только после того, как последняя корка была учтена и роздана, мы с Тимохой и Селивановым наконец уселись есть свою долю в нашем вагоне.

Естественно, я велел раздать не всё — неприкосновенный запас остался лежать за моей спиной. Провиант — это ресурс, а ресурсом нужно управлять.

Ну и конечно, тут же полезли "гнойники". Нашлись недовольные, возмущённые господа и… да, куда же без них...благородные дамы. Тоже недовольные.

Оказывается, по мнению "цвета нации", делить нужно было не по головам, а по сословиям и "инвестиционному вкладу". Особые претензии высказывались в сторону тех пассажиров, которые попроще.

Мол, что эти голодранцы могли положить в папаху, когда собирали золото на проезд? Естественно — ничего! Ну, или пару медных грошей, от которых только звон лишний. А теперь им полагается столько же, сколько и тем, кто отплатился фамильными перстнями?

— Позвольте! Это вопиющая несправедливость! Форменный грабеж! — зашелся в истерике очкастый.— Я пожертвовал золотой империал! — орал он, срываясь на фальцет. — Целый империал, прошу заметить!

Очкарик подскочил ко мне и принялся яростно размахивать руками. Тыкал указательным пальцем, едва не в лицо.

— А вот эта... — он гневно сверкнул глазами, затем широким жестом указал на мадам Туманову, которая всё так же баюкала свои пустые тряпки. — Ни единой копейки не внесла! Почему она должна объедать меня?!

— Совершенно с вами согласна! — подала голос генеральша Корф, кутаясь в остатки своей роскоши. — Павел Александрович, вы же дворянин! Вы должны понимать... Кормить этих... — она высокомерно кивнула в сторону Селиванова и его сыновей, — В ущерб благородным людям — это просто варварство. Моему мужу, боевому генералу, нужны силы, а не эта ужасная уравниловка!

— Машенька, полно тебе. Успокойся, душа моя. — Подал голос барон Корф, мягко пытаясь успокоить разбушевавшуюся супругу. Но выходило это у него — никак.

— Послушайте, барыня, — глухо, но веско отозвался Петр Селиванов. Попутно он делил хлеб между сыновьями. — Каша нынче у всех одна. А коли не по нраву вам наш мужицкий дух — скатертью дорога. В лесу волки вам живо сервировку обеспечат.

— Как вы смеете мне хамить?! — взвизгнула генеральша. — Володя, скажи ему! Это что такое?! Прикажи ему замолчать!

Генерал Корф только тяжело вздохнул. Он, в отличие от жены, прекрасно понимал – старый мир сгорел дотла, а в новом у него из активов остались только разбитая морда и мое покровительство.

— А эти вот?! — снова влез очкастый, ткнув пальцем в сторону самой темной части вагона. — За них кто плату вносил?! Они вообще, по-моему, ни копейки не вложили.

Я развернулся, проследил за направлением, куда указывал палец очкарика.

Там, у холодной стены, забившись в самый угол, сидела старуха с пацаном лет восьми.

На первый взгляд — типичная деревенская бабка, каких сотни на полустанках. Но малец...

Мальчишка не очень-то походил на её внука. Он замер, вцепившись тонкими пальцами в юбку бабули. Смотрел на меня круглыми, испуганными глазами. Казалось бы, ничего обычного. Просто перешароханый руганью ребенок. Но... Что-то в пацане меня изрядно смущало.

Я прищурился. Попытался разглядеть эту парочку повнимательнее. Особенно мальчишку.

Бабка старательно кутала его в какое-то грязное тряпьё. Маскировала под бедного крестьянского внучка. Но вот сапожки и штанишки, на мгновение выглянувшие из-под рванины, явно этой картинке не соответствовали.

Добротное сукно, идеальный крой. Обувь – из качественно выделанной кожи. Думаю, такое не в каждой лавке Петрограда купишь.

— Ну-ка, тихо! — рявкнул я так, что очкастый подавился собственным визгом. — Успокоились! Все. Кто и сколько внес — это мое дело. Еще один звук про "справедливость", и пайка недовольных сократится вдвое. Что ж вы... – Окинул своих спутников презрительным взглядом, – Как звери, ей-богу.

В вагоне воцарилась злая тишина. Я чувствовал на себе десятки взглядов — ненавидящие, заискивающие, жадные. Прекрасно. Значит, боятся.

Но были и одобрительные. Поддерживающие. Например, княгиня Шаховская. Мне однозначно нравится эта дамочка. Думаю, в Харбине, если она останется рядом со мной, назначу ее старшей по женской части нашего коллектива.

— Эй, почтенная, — поманил я бабулю пальцем. — А ну-ка, подойдите ближе. С мальчишкой вместе. Сюда, к теплу. Разговор есть.

Бабка вздрогнула, еще сильнее прижала к себе ребенка и затравленно огляделась, словно прикидывала, нельзя ли выпрыгнуть из вагона. Двигаться ко мне она не торопилась.

Я тяжело вздохнул. Покачал головой. Ок. Люди мы не гордые. Сами подойдём.

В два шага оказался рядом со старухой. Замер рядом, глядя на нее сверху вниз.

— Кто такие? — спросил, не повышая голоса.

— Не гоните, ваша светлость! — заголосила вдруг бабка. При этом она как-то ненавязчиво задвинула пацана себе за спину. Загородила от моего взгляда . — Отработаю! Всё сделаю! Стирать буду, убирать, за больными ходить… Только не гоните на мороз, Христа ради! Лишнего куска не попросим!

Она частила словами, перемешивая их с всхлипами. В этом её "ваша светлость" было столько застарелого, вбитого в генетический код рабства, что меня передернуло. Нет, бабка точно из крестьян. Или из слуг. Она спину гнет и голову клонит всю жизнь. Очень чувствуется по ее поведению.

Я сделал еще один шаг к старухе.

— Мальчика покажи, — приказал коротко.

— Помилуйте, батюшка-князь! Застудился он, хворает...

Бабуля пошла на новый виток причитаний. Но не сдвинулась ни на миллиметр. Все так же продолжала прикрывать мальчишку.

– Тимофей...

Стоило мне позвать казака, он в одно мгновение оказался рядом с бабкой. Мягко отодвинул ее в сторону.

Мальчишка остался один. Замер, пялясь испуганными глазищами.

Я наклонился, взял пацана за подбородок, заставил поднять голову. Хотел получше рассмотреть его физиономию.

Любопытно. Боится до одури. Но при этом – ни слез, ни истерики. Только застывший, ледяной ужас и... гордость. Такая породистая, сухая гордость, которую не спрячешь под обносками. Личико бледное, черты тонкие. Настоящий фарфор из старых запасов.

— Как звать? — спросил я.

Мальчик молчал, плотно сжав губы.

— Никитушка он, — влезла бабка.

Она снова метнулась к мальчишке, поспешно натянула ему на лоб дырявый картуз. Причём старуху даже не пугал Тимоха, так она рвалась спрятать парнишку от любопытных глаз. Хотя вахмистр – колоритный товарищ. Его грех не испугаться.

— Внучок мой, сирота горемычный...– бубнила бабуля без перерыва.

— Послушай, добрая женщина, — я усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. — У твоего Никитушки кожа белее, чем у княгини Шаховской в лучшие годы. И руки... — взял мальчишку за запястье, повернул ладонь вверх. Мягкие, чистые, ни одной мозоли. — Такими руками только на фортепиано играть, а не картошку в деревне копать.

Пассажиры за моей спиной напряглись. Очкастый вытянул шею, стараясь рассмотреть получше, что происходит. Генеральша Корф замерла с открытым ртом.

— Чей мальчик? — мой голос стал холодным. — Говори правду. Если сейчас решу, что ты его выкрала — вылетишь из вагона на мороз. Если пойму, что лжешь — результат тот же. Считаю до трех. Раз...

— Барчук это! — выдохнула старуха. По щекам ее покатились слезы. — Щербатов он... Внучатый племянник Сергея Александровича Строганова. Никитушкиного отца граф наследником назначил. Но...сгинули они, Щербатовы. Сожрала их ента революция. А меня матушка Никиты, покойница, заклинала: "Сбереги, Арина, кровиночку, вывези в Харбин, а оттуда в Париж, к графу Строганову". Я при матушке его няней была почитай с рождения, а теперь к Никитушке приставлена. По деревням добрались в Читу. Тяжко было — сама недоедала, но детёнок кормлен был исправно и одет добротно. Как в городе оказались, родня приняла, обогрела, накормила. Два года жили там у дальней родственницы его семьи. Потом на поезд ентот попали чудом Господним. Пожалейте, ваша светлость, сиротинушку! Не гоните на мороз!

По вагону пронесся коллективный вздох. История впечатлила всех без исключения.

Я задумчиво потер небритый подбородок. Строгановы... Это вам не просто "голубая кровь" и выродившиеся салонные аристократы. Это – первые русские олигархи. Владельцы колоссальных состояний, горнозаводские короли Урала и Сибири, чью гигантскую промышленную империю красные экспроприировали подчистую. Коллеги по цеху, можно сказать.

Даже если старуха врала про конкретную ветвь, суть была ясна — мальчишка стоит дорого. Очень дорого. Это не просто ребенок, а живой "контрольный пакет" акций, за который в Европе у графа можно выторговать себе весьма солидный капитал. Если пацан попадёт к "плохим" людям... Варианты могут быть разные. И не все благополучные для парня.

— Строганов, значит... — протянул я. — Интересно

— Павел Александрович! — вдруг подал голос очкастый, в его глазах вспыхнул подозрительно алчный огонек. — Это же... Если мальчишку доставить в Париж к графу Строганову... Он отблагодарит. Сами понимаете. Последний представитель рода. Даром что мальчишке... лет восемь? Девять?

Я развернулся к умнику, обжег его взглядом. Погляди-ка. Уже началось. Очкастый строит коммерчески выгодные планы и не стесняется их озвучивать.

– Эм... – Поняв мой настрой, бесячья гнида моментально сдулся, сменил риторику, – Просто... это же наш святой долг! Мы обязаны помочь отпрыску столь славной фамилии! Великие промышленники, меценаты...

— Оставьте ваши порывы, милостивый государь, — оборвал я его. — Долг у нас один — доехать живыми. А с мальчишкой уж как-нибудь разберемся.

Снова посмотрел на пацана. Он тоже поглядывал в мою сторону. С вызовом и затаенной, жесткой искрой. Страх потихоньку уходил.

Да уж... Порода чувствуется. Не паркетная, а та самая, железобетонная, на которой его предки когда-то строили свою финансовую империю.

В общем-то, решение я принял почти сразу. Помогу пацану. Чего уж там. Заодно и карму подправлю.

— Тимофей, выдай бабуле и мальчишке порцию хлеба. Найди им место поближе к Селиванову. Петр, — я посмотрел на перебинтованного, — Головой за них отвечаешь.

— Сделаем в лучшем виде, ваше сиятельство, — коротко ответил Селиванов.

Подошел к мальчишке, положил тяжелую руку ему на плечо. Тот вздрогнул, но не отстранился.

Я вернулся к своим нарам, улегся на доски. Тепло от печки и еда окончательно разморили тело.

— Ну что, господа акционеры, — прошептал сам себе, закрывая глаза. — Похоже, наш венчурный фонд пополнился очень специфическим вкладом. Главное теперь — довезти этот вклад до биржи.

Мы ехали еще несколько часов. Я снова задремал.

Разбудил меня резкий скрип тормозных колодок. Состав остановился с сильным рывком, лязгнув буферами.

— Хайлар, — констатировал барон Корф. — Крупная станция. Столица Барги. Здесь всегда жесткий досмотр, господа.

Снаружи раздались резкие удары прикладами в нашу дверь.

— Кай мэнь! Открывай! — гортанный китайский крик.

Тимофей вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. Вахмистр с натугой откатил дверь.

На перроне стоял китайский патруль. Офицер в добротной меховой шапке, с ним пятеро солдат. Выглядели они куда серьезнее, чем те оборванцы в Маньчжурии. Регулярная армия, похоже.

— Документы! Всем выходить на проверка! — громко приказал офицер. Его русский был в разы лучше, чем у того китайца, с кем пришлось иметь дело в Манчжурии.

Я не стал подниматься с нар. Лежал, укрывшись бобровой шубой, как римский патриций.

— Тимофей. Дай ему бумагу. Сюда никого не пускать.

Вахмистр взял из моих рук сложенные вдвое документы, которые мы получили от полковника Ли. Спрыгнул на перрон, преграждая путь китайцам, и молча, с мрачным достоинством сунул бумаги прямо в лицо офицеру.

Китаец недовольно выхватил листы, развернул.

Я наблюдал за ним из полумрака вагона. Как только его взгляд упал на огромные красные квадратные печати "Гуань-инь", вся спесь мгновенно испарилась. Он внимательно прочел иероглифы. Тут же вытянулся. Аккуратно, двумя руками, с почтительным поклоном вернул бумаги Тимофею.

— Прошу прощения, — козырнул в темноту вагона. — Литерная поезд. Осмотр нет. Счастливого пути.

Он развернулся и начал пинками отгонять своих солдат от нашего эшелона, гортанно выкрикивая ругательства по-китайски.

Тимофей залез обратно в вагон, но дверь закрывать не стал. Мы еще не все дела здесь выполнили.

— Сработало, ваше сиятельство! – вахмистр выглядел довольным, – Прямо как волшебная грамота! Даже не пискнули!

— Это было ожидаемо, Тимоха, — я усмехнулся. — Бюрократия и коррупция всегда были главным международным языком. А теперь надо поручика вынести.

В вагоне повисла тишина. Очкастый удивленно поправил пенсне. Видимо, не ожидал, что сдержу слово.

— Петр, подсоби вахмистру, — скомандовал я.

Селиванов молча кивнул. Они с Тимофеем вышли сначала на улицу, потом забрались на тормозную площадку соседнего вагона. Через пару минут вынесли тяжелый, промерзший насквозь куль.

Я встал с лежанки, накинул шубу, двинулся к выходу. Спрыгнул на снег. Дальнейшие действия требовали моего участия.

— Ищем местного батюшку или хотя бы смотрителя погоста, — бросил я Тимофею. — Станция большая, русские тут есть.

Долго искать не пришлось. Возле водокачки, где заправляли паровозы, крутился пожилой мужик в тулупе — из бывших путейцев.

Пришлось пожертвовать серебряной монетой из бандитских запасов, чтоб получить от него информацию.

Завидев серебро в руке Тимофея, мужик быстро привел местного священника. Батюшка оказался старенький, с всклокоченной седой бородой, в которой застыли льдинки от дыхания. Поверх рясы на нем был накинут старый тулуп.

— Вот, отче, — Тимофей стянул папаху. — Офицер наш, поручик Неверов. От ран преставился. Земле предать надобно.

Священник перекрестился, глядя на замерзший куль.

— Господи, упокой душу раба твоего... — пробормотал он дрожащими губами. — Земля-то нынче как камень, сынки. Не удолбить.

— Мы понимаем, батюшка, — я подошел ближе. — Положите его в ледник при церкви. А как потеплеет — отпойте по чину и схороните по-христиански. С крестом.

Кивнул Тимохе. Тот потянул священнику очередную цацку из наших запасов, которые сокращались с неумолимой скоростью.

Батюшка посмотрел на Тимофея с таким выражением лица, будто казак ему предлагает принять другую веру.

— Не надо. – Категорично ответил он, – Всё по чину сделаем.

Тимофей и Селиванов перенесли тело на тележку, что подкатил путеец. Я смотрел, как они увозят Неверова в темноту станционных построек. Долг отдан. Баланс сведен. В этом жестоком времени нужно оставаться человеком.

Выполнив дело, мы вернулись в вагон. Тимофей задвинул тяжелую дверь.

Очкастый посмотрел на меня с каким-то новым, странным выражением, но промолчал.

Поезд дал протяжный гудок. Локомотив лязгнул железом, и состав медленно начал набирать ход. Колеса снова застучали свой ритмичный бит.

Мы прорвались, миновали Хайлар. Осталось немного проехать через заснеженные сопки и равнины. А там уже – Харбин.

Я лег на свое место, закрыл глаза. В голове выстраивался план.

Десять вагонов. Триста четырнадцать человек. Это мой капитал. Моя армия. Моя первая корпорация в новой жизни.

Очень скоро мы окажемся в месте, где делаются огромные состояния. Где пересекаются интересы Японии, Китая и осколков России.

Держись, Харбин. Серега едет.

Глава 8

От Хайлара до Харбина оставалось больше семисот верст. Это мне сообщил Тимоха. Огромное расстояние по меркам паровозной тяги. Эшелон тащился через бескрайние степи, натужно переваливал через отроги Большого Хингана долгих двое суток.

За это время мы останавливались несколько раз. В основном на глухих водокачках, чтобы напоить вечно жаждущий локомотив. К счастью, в этих забытых богом местах, на эшелон больше никто не нападал. Видимо, сказывался тот факт, что в провинциях толпами ошивались военные. Бандитам там уже не разгуляться.

Крупная остановка была только одна.

Цицикар. Огромная узловая станция и столица целой провинции. Место, где базировались серьезные гарнизоны китайских милитаристов.

Когда состав лязгнул буферами у перрона Цицикара, народ в теплушке снова напрягся. В щели было видно, как к нашему эшелону бодрым шагом направляется вооруженный патруль во главе с очередным офицером. Видимо, у них тут своя кормушка, и они намеревались хорошенько потрясти беженцев.

Вообще, конечно, дорога до Харбина напоминала мне бесконечную череду мест, где постоянно надо кому-то что-то дать. Но уже после Маньчжурии обычным людям давать нечего. У них все забрали. То есть, если бы не бумаги полковника Ли, боюсь было бы туго. И большой вопрос, кто опаснее – бандюки, занимающиеся разбоем, или чертовы китайские власти.

— Сидеть тихо, — скомандовал я, кутаясь в шубу. — Тимоха, твой выход. Действуем по старой схеме.

Вахмистр только ухмыльнулся в бороду. Он приоткрыл тяжелую створку и молча сунул китайскому командиру под нос свернутый бланк.

Я наблюдал за этой немой сценой с верхней полки. Магия бюрократии сработала безупречно. Едва офицер в Цицикаре узрел красные квадратные печати комендатуры и литерный статус спецгруза, он даже не стал заглядывать внутрь. Вытянулся, козырнул Тимофею, вернул бумагу и тут же заорал на путейцев, требуя заправить наш состав углем вне всякой очереди.

Пассажиры в вагоне выдохнули так дружно, что пламя в коптилках замигало. Барон Корф посмотрел на меня с нескрываемым благоговением.

Инвестиции работали. "Крыша" функционировала. Мы ехали в столицу КВЖД с комфортом курьеров самого генерала Чжу.

Рассвет третьего дня встретили под стук колес, который постепенно начал менять свой ритм. Из монотонного, гипнотического транса перегонов он перешел в рваный, суетливый перестук стрелок и запасных путей. Паровоз всё чаще давал гудки — уже не тоскливые и протяжные, как в глухой степи, а короткие, требовательные, хриплые. Так сигналят в пробке, когда опаздывают на важную встречу.

Мы въезжали в Харбин.

Я лежал на нарах, глядя на окошко под самым потолком теплушки. Лед на стекле растаял от жара буржуйки и дыхания трех десятков человек. Теперь сквозь окно пробивался не серый, мертвенный, а желтый, плотный, живой свет.

Заворочался на своей лежанке. Перевернулся на бок и... замер. С удивлением понял, что в голове, словно в плотном тумане, плавают обрывки каких-то воспоминаний. Они были не мои. Точно не мои. Похоже на куски знаний прошлого владельца тела.

Это состояние казалось странным и непривычным. Будто я когда-то что-то забыл, а теперь информация упорно пыталась выбраться из глубин подсознания. Видимо, выздоровление, крепкий сон и еда сделали свое дело.

Но самое интересное, хаотичный поток картинок в большей мере касался событий, связанных с разрушением Империи и тем, откуда вообще взялся эшелон, который вез меня в Харбин.

Все началось в Омске, два года назад. Город промерз и задыхался от количества белогвардейцев.

Генерал Арсеньев повсюду, несмотря на опасность, таскал сына за собой. Пытался привить ему качества управленца и закалить характер, который считал слишком мягким. Хотел вырастить достойного наследника, а не бального завсегдатая. Хотя, какие уж тут балы, когда бывшую империю охватила Гражданская война.

Павел не спорил, исполнял отцовские приказы, но внутри у парня все сжималось от страха. Крайне впечатлительный оказался субъект. Я буквально физически ощутил его этот страх.

Типичный "маменькин сынок", который тосковал по дому и теплому камину. Но больше всего Павел боялся огорчить отца. Пасть в его глазах. Поэтому терпел. И армейский быт, и собачий холод, и тревогу близкой смерти.

Иногда в нем даже просыпалась какая-то отчаянная отвага. В такие моменты генерал смотрел на сына с гордостью. Он же не понимал, что пацаном двигает вовсе не боевая удаль, а обычный, животный страх.

Потом началось отступление — Великий Сибирский Ледяной поход. В памяти это событие отозвалось фантомной болью в суставах.

Холод – минус сорок. И смерть. Откровенная, не прикрытая ничем.

Бесконечные бои. Тиф, который выкашивал людей пачками, не считаясь с чинами и сословиями. Замерзшие лошади в кюветах, брошенные орудия, которые стали бесполезным ломом. Вот и вся "великая идея" в сухом остатке.

Затем была Чита. Короткая передышка, ставшая ловушкой.

В октябре двадцатого года город пал под ударами красных. Генерал Арсеньев быстро организовал эвакуацию беженцев. Павел до последнего был уверен, что останется в Чите и примет свой последний бой плечом к плечу с отцом. Хотел совершить красивый, героический жест. Но князь распорядился иначе. Приказал сыну уезжать с эшелоном.

Эшелон, кстати, именно генерал выбил у КВЖД. Буквально выгрыз его.

Впервые в жизни Павел посмел возразить отцу. Он не хотел бросать князя одного. Но... Отец был непреклонен.

Расставание вышло коротким, тяжелым — без слез, по-мужски. С осознанием – это конец. Эшелон рванул к китайской границе под аккомпанемент взрывов. Увозил тех, кто успел запрыгнуть на подножки.

Чувства и воспоминания молодого князька накатили так ярко и мощно, что у меня в горле встал ком. Ощущение потери, печаль и тоска. Чувства были явно не мои, но пробрало до печенок.

Я резко отодвинул всю эту душевно-эмоциональную муть обратно в закрома подсознания. Очень неподходящий момент, чтоб рефлексировать. Да еще по поводу событий, которые ко мне вообще не имеют отношения. Генерал Арсеньев, конечно, может и неплохой человек, однако для меня он – посторонний, чужой.

А вот факты про поезд... Это интересно...

Еще раз прокрутил в голове всё, что узнал о нашем эшелоне. Данная информация в корне меняет дело. Мы находимся в кадровом составе КВЖД. Он — имущество железной дороги.

В Харбине КВЖД — закон, власть и самые большие деньги. Получается, поезд по праву принадлежит ведомству, но фактически он находится в наших руках.

В текущем раскладе это не просто вагоны, это козырь. С таким аргументом в кармане разговаривать с местными будет гораздо проще.

Вагон дернулся в последний раз, скрипнули буфера, и мы окончательно встали. Снаружи накатил гул. Многоголосый, разноязычный.

— Прибыли, ваше сиятельство, — сообщил Тимофей, отрываясь от щели в двери. В его голосе смешались облегчение и тревога. — Харбин-город. Вокзал тут... Матерь Божья, ну и столпотворение.

В теплушке мгновенно началась суета. Люди повскакивали со своих мест, будто в вагоне приключился пожар. Зашуршали узлы, заскрипели крышки чемоданов.

Генеральша Корф лихорадочно поправляла прическу, глядя в маленькое зеркальце. Сам барон старательно чистил засаленную шинель. Очкастый натянул драповое пальто и теперь то застегивал его, то расстёгивал.

Люди хотели быстрее выйти. Очутиться на воле. Хотели в новую жизнь.

Другой вопрос, что все эти интеллигенты, дворяне и обычные граждане не понимали одной важной истины. Большинство из них не выживут в Харбине. Они думают, их тут ждут с распростертыми объятиями. Ага. Щас!

Я поднялся с лежанки. Огляделся. У меня уже был план. И я намеревался его осуществить.

Суть плана предельно проста. По одному мы тут все передохнем. Кто-то сразу. Кто-то чуть попозже. Нам нужно держаться вместе. А значит, необходимо брать ситуацию под контроль. Пока эти граждане и господа не разбежались как тараканы.

Единственный нюанс – удерживать всех подряд смысла нет. Мне нужны люди, от которых будет толк. А те, у кого в голове только ветер и надежды на "добрых китайцев", пусть валят на все четыре стороны.

— Пётр, — позвал я негромко.

Перебинтованный обернулся мгновенно.

— Для тебя и твоих парней есть работа. Срочно обойдите весь состав. В каждом вагоне передайте: кто хочет остаться под покровительством князя Арсеньева — собираться у первой теплушки. Остальные вольны идти куда угодно.

Селиванов молча кивнул, развернулся к сыновьям, коротко рыкнул:

— Слыхали, что князь велел? Бегом!

Дверь с грохотом откатилась, пацанов будто ветром сдуло. Пётр спрыгнул следом.

Очкастый, уже стоявший в проходе с саквояжем в руке, вдруг замер. Потоптался на месте. Он слышал мое распоряжение и теперь анализировал информацию. Чертов умник. Вот его я не против отправить восвояси.

Хрен там. Очкарик покумекал немного и вернулся на нары. Я усмехнулся. Он заметил мой взгляд, тут же отвел глаза. С показным интересом принялся изучать стены вагона.

— Сядь на место, Машенька, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом приказал генерал супруге. Он тоже слышал мое распоряжение, данное Селиванову, — Мы пока никуда не идем.

Надо отдать должное Машеньке. Она, видимо, отлично знала, когда мужу можно компостировать мозги, а когда лучше заткнуться и не отсвечивать. Генеральша Корф пару раз беззвучно хлопнула ртом, прикусила губу, потом осторожно присела рядом с бароном, чинно сложив руки на коленях.

Суета в вагоне стихла, как по команде. Три десятка пар глаз уставились на меня. В них читалось всё сразу: непонимание, страх и ожидание.

Я подошёл к открытым дверям, посмотрел на улицу, присвистнул.

— М-да… — сделал широкий, приглашающий жест. — Кому любопытно, дамы и господа, можете полюбоваться. Зрелище отменное.

Некоторые пассажиры нерешительно потянулись к выходу. Замерли возле двери, оценивая представшее перед ними "светлое будущее".

Харбинский вокзал выглядел мощно. Это – да. Архитектурная глыба в стиле модерн, выстроенная с имперским размахом. Огромные окна, затейливая лепнина, башенки.

Внутри, под стеклянными сводами дебаркадера, шипели паром гигантские черные паровозы, сверкая медными деталями. Горели электрические дуговые фонари.

Чисто внешне – красота. Но это была только оболочка. Обертка, в которую спрятали дерьмецо.

А правда, она разворачивалась прямо под нашими носами.

Тысячи людей. Море беженцев. Люди сидели на узлах, лежали вповалку на промерзших досках перрона, кутались в рваные шинели, ковры и какие-то тряпки. Плакали дети, стонали оголодавшие, надрывно кашляли больные тифом, к которым никто даже не думал подходить.

Но страшнее всего был контраст. В двух шагах от этого человеческого месива кипела совсем иная жизнь. Хозяевами здесь теперь были другие.

Возле начищенного до блеска "Паккарда", урчащего мотором у перрона, стоял лощеный китаец в дорогом европейском пальто с бобровым воротником. Он небрежно бросил окурок прямо под ноги человеку, который подобострастно, согнувшись в поклоне, открывал перед ним дверцу автомобиля.

Я присмотрелся. Швейцаром при местном нуворише прислуживал седой человек славянской внешности. Судя по выправке, которую не мог скрыть даже этот раболепный поклон, – из офицеров.

Чуть поодаль, прямо на заплеванном снегу, стояла молодая женщина. Лицо тонкое, породистое. Дамочка явно из тех особ, кто еще пару лет назад блистал на столичных балах.

Теперь она заискивающе улыбалась проходящим мимо японским коммерсантам и зажиточным китайцам. Предлагала им купить какую-то жалкую вышивку. Или себя. Судя по сальным, оценивающим взглядам узкоглазых "господ" и тому, как они бесцеремонно хватали ее за руки — скорее второе.

Между этими островками отчаяния, беспрестанно крича и распихивая русских беженцев палками, сновали китайские носильщики. Даже они относились к эмигрантам как к отребью, мешающемуся под ногами.

Но и это не все.

Прямо в десяти метрах от нашего вагона на снегу валялся мужчина в офицерской форме без погон. Лицо его было укрыто газетой. С первого взгляда понятно – мертв.

А метрах в тридцати от этого трупа местный полицейский равнодушно, пинками торопил китайских кули грузить на ручную тележку еще два окоченевших тела — старика и подростка. Видимо, замерзли ночью прямо на чемоданах.

Мимо спешила нарядная публика. Спекулянты, иностранцы, чиновники. Они перешагивали через мертвых и отворачивались от живых, брезгливо зажимая носы надушенными платками. Для них мы были просто кучей мусора на дороге.

Со стороны привокзальной площади, видневшейся за кованой оградой, гудели клаксоны автомобилей, цокали копыта извозчичьих лошадей, тренькали колокольчики рикш. Это был чужой город. Да, богатый. Даже где-то красивый. Но для нас, для русских беженцев – абсолютно безжалостный.

— Господи Иисусе… — выдохнул Тимофей. Он снял папаху, прижал ее к груди и широко, размашисто перекрестился. — Мир перевернулся.

— Мир всегда переворачивается, Тимоха, когда слабые отдают власть сильным, — жестко сказал я, застегивая шубу.

Тем временем, к моему вагону начали подтягиваться люди, пассажиры нашего эшелона. Гимназисты выполнили распоряжение на сто баллов. Шустро обежали весь состав.

Судя по унылым и шокированным лицам, "гостеприимство" вокзала их тоже впечатлило.

Я осмотрел толпу. К добру ли, к худу, но людей было не так уж много. Если верить подсчётам Петра, в эшелоне находилось триста четырнадцать человек. Сейчас передо мной стояла едва ли сотня. Остальные, видимо, уже рванули за призрачным счастьем в город. Что ж, балласт сброшен.

Я не хотел долгих объяснений, но уделить людям время необходимо. Чтоб внести ясность. Дать им понимание дальнейших действий.

— Так, господа хорошие... Вот он, Вавилон. Или Харбин. Называйте, как вам нравится. Здесь таких, как вы, прибывших за новой жизнью — тысячи. И они спят прямо на перронах, подстелив газетку. Потому что гостиницы стоят слишком дорого. Вряд ли кто-то из вас позволит себе хотя бы неделю жизни в тепле. А ваши бумажные "керенки" и царские ассигнации годятся только на растопку.

Я сделал паузу, позволяя моим подопечным проникнуться сказанным.

— Выйдете сейчас из вагона со своими баулами — вас обдерут до нитки в первой же подворотне. Местные чиновники, китайская шпана или свои, русские босяки, которым жрать нечего. К вечеру половина из вас будет валяться в сугробе с проломленной головой, а вторая половина пойдет просить милостыню на паперти Свято-Николаевского собора. Вы этого хотите? Вы за этим сюда ехали?

Я посмотрел на толпу, что собралась перед вагоном сверху вниз. Выдержал паузу в несколько секунд, обернулся к тем, что толпились за моей спиной, внутри теплушки.

Очкастый побледнел, непроизвольно прижал саквояж к груди. Барон Корф нахмурился, обняв жену за плечи. Остальные тоже выглядели совсем не радостно. Им явно не хотелось оказаться в той реальности, которую я им описал.

— Князь верно говорит. Это… это возмутительно, — слабо пискнула какая-то женщина из толпы. — Вы видели, там труп лежит!

— Возмутительно? – я усмехнулся, – Да нет, милейшие, это правда вашей новой жизни. Так вот, дамы и господа, предлагаю вам свое покровительство. Сейчас вы все вернетесь в вагоны и будете ждать моих распоряжений. А я тем временем улажу наши с вами общие дела.

— Но у нас хлеб закончился! — выкрикнули из толпы.

— Уголь на исходе, мерзнем!

— А сколько ждать? С нас опять будут собирать плату?

Я поднял руки в успокаивающем жесте.

— Все вопросы позже. Вашим пропитанием, обогревом и крышей над головой я как раз сейчас и намерен озаботиться. Возвращайтесь по местам. Посторонним двери не открывать. Тех, кто уже ушел — обратно не впускать. Они сделали свой выбор. Это понятно?

Никто не скандалил и не возмущался. Народ, тихо переговариваясь, потянулся по вагонам.

Я оглянулся назад, посмотрел на тех, кто был в моей теплушке. Эти всем составом спокойно уселись на места и приготовились ждать.

Выискал взглядом одного человека, который меня сейчас интересовал более прочих. Махнул рукой подзывая.

Старуха Арина. Нянька Никиты Щербатова. Назрела парочка вопросов, которые хотелось ей задать.

Бабуля испуганно оглянулась по сторонам. Наверное, надеялась, что жест предназначался не ей. Но потом, поняв, что я жду, медленно двинулась вперед.

Я спрыгнул на утоптанный до асфальтовой прочности снег. Старуха сползла вслед за мной.

Мы отошли на пару шагов от открытой двери, чтобы лишние уши не слышали нашей беседы. Тимофей остался у вагона. Бдительно пас периметр.

— Арина, — начал я, понизив голос так, чтобы слышала только она. — Пока мы ехали, я тут на досуге пораскинул мозгами. И дебет с кредитом у меня в твоей истории не сходится.

Старуха непонимающе заморгала, втянув голову в плечи. Слов таких она не знала, но тон мой уловила безошибочно.

— Матушка Никиты вряд ли была глупой кисейной барышней, — продолжил я, глядя ей прямо в выцветшие глаза. — Отправить единственного наследника колоссальной империи в такую мясорубку, с одной только нянькой, да без копейки денег? Не поверю. Ни один нормальный родитель так не сделает. Дорога дальняя, кругом война, разруха. Для выживания нужны средства. А чтобы в Париже граф Строганов признал в оборванце внука своей родной сестры — требуются железобетонные доказательства. Документ. Так что давай начистоту. Где драгоценности и где письмо?

Бабуля отшатнулась, прижала руки к груди. Глаза забегали как у пойманной воровки.

— Помилуй, батюшка-князь! Какие деньги? В чем были, в том и бежали! Голые-босые! Крест истинный...

— Арина, — я шагнул к ней вплотную. Взгляд у меня стал ледяным. — Я вас от чумного барака спас? Спас. Пайком обеспечил? Обеспечил. Но если сейчас продолжишь держать меня за идиота, я решу, что ты лжешь во всем. А с лжецами нам не по пути. Позову Тимофея, он вытряхнет твои лохмотья, найдет спрятанное. Спрашиваю в последний раз: где активы?

Старуха сжалась, будто от удара. Губы затряслись. Поняла, что со мной эти крестьянские причитания не работают, и на жалость давить бесполезно.

— Не губите, ваша светлость... — зашептала она срывающимся голосом, пугливо оглядываясь на соседние вагоны. — Ваша правда. Дала матушка... Дала. Диадему бриллиантовую, тяжелую. И вещиц золотых фамильных немного. Я их в исподнее зашила, на себе ношу, не снимая, уж всё тело в кровь истерла. Пару колец еще в Чите продала, тем и кормились два года. Остальное берегу пуще глаза. Это же Никитушкино наследство.

— А документы? — надавил я.

— И письмо есть, — она истово закивала. — За сургучной печатью матушкиной. Чтоб, значит, Сергей Александрович точно признал кровиночку, коли доберемся.

Я удовлетворенно кивнул. Бинго. Инвестиционный пакет оказался с полным набором сопроводительных документов и солидной страховкой.

— Молодец, Арина. Грамотно сделала, что спрятала, — я сменил гнев на милость. — А теперь слушай мой приказ. Для всех остальных в этом поезде — вы всё те же нищие беженцы. Никому, слышишь, вообще никому ни слова ни про письмо, ни про бриллианты. Узнают— зарежут ночью из-за одного камушка, и меня не спросят. А письмо вместе с мальчишкой заберут. Веди себя так же, как и раньше. Если что-то понадобится купить из еды или одежды — идешь прямо ко мне. Сама ничего не продавай, местные тебя вмиг облапошат и сдадут бандитам. Поняла?

— Поняла, батюшка-князь, как не понять...— старуха судорожно перекрестилась.

— Вот и славно. Ступай в вагон. И глаз с пацана не спускай.

Нянька торопливо засеменила к вагону. Вахмистр помог ей забраться внутрь и сразу подошел ко мне.

— Ну что, Тимофей, как думаешь, где здесь начальство обитает? Нам нужно Управление дороги.

Я повернулся к вокзалу, принялся внимательно изучать величественное здание. Центральный вход, стеклянные двери, швейцары.

– Идем, – коротко приказал казаку.

Мы двинулись по перрону, прокладывая путь сквозь толпу. Моя роскошная шуба и хромовые сапоги в сочетании со зверской физиономией Тимофея работали круче любого пропуска.

Перед нами расступались вообще все.

Местные оборванцы смотрели с интересом. Видели перед собой потенциальную наживу, но соваться не рисковали. Беженцы провожали долгими взглядами. Китайские грузчики шарахались от греха подальше.

Внутри вокзала было теплее, но суеты еще больше. Миновали зал ожидания первого класса — там, за стеклом, сидели господа во фраках и дамы в мехах, попивая кофе. Жизнь продолжалась, несмотря на рухнувшую империю. У кого есть деньги — у тех всё в порядке. И я собирался сделать так, чтобы мы тоже оказались в их числе.

Подошел к доске с указателями. Иероглифы дублировались старой русской орфографией с "ятями".

Дежурный по станции, комендант...

То, что нужно.

Мы поднялись на второй этаж.

Здесь все выглядело так же солидно, как и снаружи. Длинный коридор с ковровой дорожкой, которая поглощала звук шагов. Массивные дубовые двери с медными табличками. Ноздри щекотал ярко выраженный запах мастики и дорогого курева. Администрация КВЖД явно чувствует себя неплохо.

У нужной двери замер китайский солдат с винтовкой. Увидев нас, он лениво перегородил дорогу штыком.

— Бу кэи! Нельзя! Сюда нельзя! Твоя ходить нельзя!— гаркнул он.

Тимофей угрожающе шагнул вперед, надвигаясь на солдата. Рядом с вахмистром китаец смотрелся особенно жалко. Он испуганно таращил глаза на Тимоху, нервно сглатывал, но винтовку не опускал.

Я положил руку на плечо казаку.

— Спокойно. Без агрессии, друг мой.

Залез во внутренний карман, достал бланк, полученный от полковника Ли. Развернул, ткнул прямо в лицо часовому.

— Приказ Главноначальствующего Чжу Цинланя, — произнес медленно, многозначительно.– Я должен встретиться с начальством вашей богадельни.

Мысленно усмехнулся и передал привет китайскому генералу. Этот тип даже не знает, как грамотно можно пользоваться его именем. Если понимать, насколько азиаты непоколебимо придерживаются четкой иерархии, царящий в их обществе.

— Литерный эшелон. Мне нужен начальник станции. Живо, – добавил на всякий случай, если китаец не понял меня с первого раза.

Солдат, увидев печати, побледнел. В Маньчжурии имя Чжу Цинланя открывает любые двери. А тех, кто эти двери пытается заблокировать, расстреливают у ближайшей стенки.

Китаец моментально взял на караул, сам распахнул перед нами массивную створку.

– Вот и чудно... – тихо высказался я себе под нос, переступая порог.

Глава 9

Мы вошли в просторный кабинет.

Огромный стол красного дерева. Карта железной дороги во всю стену. За столом – уставший, седой мужчина в форменном кителе чиновника КВЖД с посеребренными пуговицами. У него были красные от недосыпа глаза и землистое лицо трудоголика, который живет на работе.

Рядом, в глубоком кожаном кресле, развалился молодой китайский офицер в щегольской форме. Он курил сигарету через длинный мундштук и листал какую-то газету.

Классическое двоевластие. Русский тянет лямку, пашет, решает все вопросы бытового и технического плана. Китаец – просто контролирует. Неплохо пристроились, сволочи.

— Слушаю вас, — седой чиновник поднял взгляд, устало посмотрел на нас с Тимохой. — Вы по какому вопросу? Благотворительный комитет на первом этаже. И учтите, талоны на питание мы не выдаем. Билетов на Владивосток тоже нет.

— По вашему мнению мне нужна благотворительность? Или талоны? — я высокомерно усмехнулся, подошел к столу, отодвинул стул, сел. – Впрочем, Владивосток тоже, знаете, не особо интересует.

Тимофей остался у двери. Замер, превратившись в безмолвную, но очень убедительную статую. С первого взгляда становилось понятно, выйти из кабинета теперь никто не сможет. Впрочем, как и войти.

Китайский офицер оторвался от газеты. Покосился на вахмистра. Нахмурился. Затем с легким раздражением посмотрел на меня. Видимо, моя наглость покоробила его азиатское чувство достоинства. Ты гляди, какая цаца.

— У меня деловой разговор. По вопросу активов, господа, — я откинулся на спинку стула. — Позвольте представиться – князь Арсеньев. Только что пригнал ваш подвижной состав. Десять вагонов-теплушек, переоборудованных под пассажирские. Это – собственность Управления КВЖД, реквизированная в Омске в девятнадцатом году.

Чиновник несколько секунд молча пялился на меня. Будто ожидал, что я сейчас рассмеюсь и заявлю – все сказанное шутка. Потом оценил мое серьёзное выражение лица и встрепенулся. В его глазах блеснул профессиональный интерес.

Вагоны — это золото. Провозные емкости. Их стоимость и правда достаточно велика.

– Позвольте уточнить, а откуда вы пригнали состав?

– Из-под Читы, – как ни в чем не бывало ответил я.

Будто факт появления эшелона – совершенно обыденная вещь. Каждый день гоняю поезда туда-сюда.

— Из-под Читы? — недоверчиво переспросил Седой. — Но... как?! Там же красные, хунхузы, кордоны...

— Это долгая история, милостивый государь, — я небрежно отмахнулся. — Важно другое. Состав здесь. На ходу. Оси не сожжены, крыши целы. Взамен мне требуется сущая мелочь.

Китайский офицер оживился. Он вытащил мундштук и резко подался вперед. Значит, понимает все, что говорю.

— Твоя требовать?! — рявкнул он на ломаном русском. Господи, что ж они его так коверкают, ироды? — Твоя беженец! Вагона — собственность Республика! Мы забирать их. Твоя идти на улица. Сейчаса же! Приказ!

А вот и вполне ожидаемая реакция – наглая попытка отобрать чужое. Наивный китайский парень.

Я улыбнулся. Это была особенная улыбка. Крокодилья. В прошлой жизни хорошо натренировался. Очень полезно на переговорах, когда противоположная сторона плохо понимает суть расклада, а тратить время на уговоры некогда.

В голове на секунду мелькнула мысль снова козырнуть именем генерала Чжу, как я сделал это на станции Маньчжурия. Но тут же от подобной идеи отказался.

Мы в Харбине. А что, если Главноначальствующий тоже где-то здесь? Китайский капитан может просто снять телефонную трубку, позвонить и спросить, ждут ли "сиятельного князя". Думаю, генерал Чжу очень сильно удивится такому вопросу. Итог его удивления будет вполне предсказуем – нас с Тимохой поставят к кирпичной стенке.

Здесь нужна другая игра. Бюрократическая. Китайские чиновники до одури боятся брать на себя ответственность за чужие приказы. Если один разрешил, второй ссыканёт запрещать. Мало ли, чем это чревато.

Я медленно достал из-за пазухи бумаги от полковника Ли, развернулся к китайцу, который сидел по левую руку от чиновника. Положил документы на стол, легким, небрежным движением толкнул их в сторону офицера.

— Вот приказ пограничной комендатуры, капитан. Литерный транзит. Спецгруз, — Я говорил ровно, без нервов. Из принципа – на русском языке. Пусть напряжётся, сволочь, — Состав прошел границу по особому распоряжению. Вы хотите прямо сейчас, своим личным решением, аннулировать транзитный документ с государственной печатью "гуань-инь"? Пожалуйста. Но если владельцы данного груза зададут вопросы... – Я многозначительно поиграл бровями, – Ответственность за дипломатический и финансовый скандал ляжет лично на ваши плечи.

Китаец насупился. Его взгляд метнулся к красным штампам.

Я ударил в самую точку. Он не знает, кто и за какие деньги оформил этот пропуск на границе. Лезть в чужую, явно высокопоставленную кормушку – себе дороже.

Седой чиновник кашлянул в кулак, пряча усмешку. Ему доставляло удовольствие видеть, как китайского надзирателя щелкнули по носу.

Капитан пялился на меня почти минуту. Пытался найти признаки блефа. Но я был спокоен, как гранитная плита.

— Что вы хотите, князь? — спросил чиновник уже совершенно другим, деловым тоном.

Китаец продолжал молча пыхтеть, поэтому Седой решил снова взять инициативу в свои руки.

— Мне нужен глухой тупик на сортировочной станции. Подальше от пассажирских перронов и вокзальной суеты. Охраняемый, если возможно. Если такого нет – охрану мы организуем сами. Плюс заправка углем и водой на неделю. Бесперебойно. Ровно через неделю я верну вам эшелон. За это время решу вопросы касаимые груза, заберу своих людей и вы нас больше не увидите.

– Послушайте... – Чиновник быстро глянул в сторону китайца, – Вы же понимаете, мы можем поступить иначе. Просто вышвырнем вас из поезда и все.

На самом деле, по его лицу я видел, что подобного развития событий ему не хочется. Седой за эти несколько минут успел оценить и мой уверенный тон, и разбойничью физиономию Тимохи. Он понимает, с такими как мы – лучше договариваться. Но при этом знает, именно так захотят поступить китайцы. Отнять поезд.

– Можете, – кивнул я. – Но не сделаете. Потому что как только хоть один военный сунется к составу... или не военный... все равно. В общем, как только вы попробуете провернуть что-то подобное, мы дружно, за десять минут, превратим вагоны в гору ненужного хлама. Нас же много. Посчитайте сами. Как думаете, сколько потребуется времени и сил такому количеству людей, чтоб разбить каждую теплушку в щепки и поджечь? Терять-то моим людям нечего.

Седой многозначительно покосился на китайца. Проверял, понял ли тот смысл моей угрозы. Судя по откровенно раздраженной физиономии капитана – понял.

— Харбин – дорогой город, а у меня на попечении куча людей, — продолжил я,— Пока не решу вопрос с их размещением, они будут жить в поезде. Соглашайтесь. Вы получаете сохранный подвижной состав в юрисдикцию дороги, а я — временную базу. Все в выигрыше.

Это был чистейшей воды шантаж. Уголовщина по законам мирного времени. Но на дворе – одна тысяча девятьсот двадцатый год. Здесь все решают сила, уверенность и возможности. Первое у меня есть, второго – хоть отбавляй. А третье... Этим я займусь сразу, как только выйду из кабинета.

Чиновник пожевал губами. Снова переглянулся с китайцем. Тот хмуро кивнул, не желая связываться с человеком, у которого в кармане официальный документ, а в голове – наглухо отбитый мозг. Моя отмороженность капитана явно напугала. С его точки зрения вести себя подобным образом может лишь тот, за кем стоят очень важные люди.

— Хорошо, — выдохнул путеец. — Есть свободный тупик на Восьмой ветке. Это товарная станция в районе Пристани. Место глухое, склады рядом. Я дам распоряжение маневровому паровозу, вас перетянут туда в течение часа. Уголь и воду выпишу на три дня. Больше не могу. Именно не могу. Поймите меня, князь. Дальше — за свой счет.

— Договорились. Благодарю за конструктивный диалог.

Я поднялся, аккуратно забрал свои бумаги, спрятал. Коротко кивнул вахмистру.

— Идем, Тимофей, – затем посмотрел на китайца, улыбнулся ему такой широченной улыбкой, что щёки заломило, – Приятно иметь дело с умными людьми. Непременно сообщу своим партнерам о вашей феноменальной сообразительности, капитан.

Мы вышли из кабинета, оставив китайчонка тихо офигевать. Он ни черта не понял, кому и что я собрался сообщать, но моими словами проникся до глубины души.

– Отлично, Тимофей. Просто отлично, – меня распирало от радости. Первая сделка в Харбине закрыта. База обеспечена. – Теперь наше "ЗАО Эшелон" получило юридический адрес.

— Ну вы даете, Павел Саныч... — покачал головой вахмистр, топая следом за мной по коридору. — Я уж вас и сам начинаю бояться. Как их приложили. Видел бы покойный батюшка... Дюже он переживал, что натура у единственного наследника слишком ранимая. Считал, что вы, уж простите, больше для балов да светских раутов предназначены. Ан нет. Стоило возле смертушки оказаться, по самому краешку пройти, гляди-ка насколько изменились. Токма... уголька на три дня всего обещано. Да и кормить народ надобно. А чем? Запасы наши закончились.

— Вот этим мы сейчас и займемся, Тимоха, — Я похлопал по карману, где лежали драгоценные камешки и золотые побрякушки из бандитского "общака". Наша "заначка" сокращалась прямо на глазах. — Золото на хлеб не намажешь, ты прав. Нужна наличность. Идем в город. Разведаем обстановку, изучим территорию. Только сначала сбегай, друг мой любезный, к нашему составу. Предупреди Селиванова насчёт договоренностей с администрацией. Скажи, что поезд оттянут в определенное место. Пусть контролирует и держит руку на пульсе.

Вахмистру понадобилось ровно десять минут, чтоб выполнить мое поручение. Я даже не успел заскучать, разглядывая снующих по перону пассажиров, а он уже вернулся.

Мы вышли на Привокзальную площадь.

Ну что хочу сказать...Харбин не похож ни на один город, который я знал. А мне приходилось много путешествовать. Это какой-то сумасшедший гибрид из европейского шика и азиатского духа. Причём, в равной пропорции.

Широкие проспекты, вымощенные брусчаткой, каменные здания в стиле русского модерна с лепниной и коваными балконами — с одной стороны. И тут же, на первых этажах, пестрые китайские вывески, иероглифы, бумажные фонарики. Это как если бы китайский квартал взяли и влепили прямо на Тайм-сквер. Или на Арбат.

Мимо нас, обдав сизым дымом, с ревом пронесся открытый "Форд". Шарахаясь от машин, пробежал рикша. Он тащил за собой двухместную коляску с кутающимся в меха толстяком.

Со всех сторон звенели трамваи. Кричали газетчики.

– Харбинский вестник!

– Последние новости из Владивостока!

– Падение курса иены!

В общем жизнь здесь била ключом. Это факт. Другой вопрос, что многих – прямо по голове.

— Держись ближе, Тимофей, — бросил я, оглядываясь по сторонам. — Карманников тут, чую, больше, чем бродячих собак.

— Руку отрублю по самый локоть, кто полезет, — мрачно пообещал казак. И ведь отрубит, стервец.

Мы двинулись по направлению к Китайской улице — главной торговой артерии города.

Мой мозг автоматически сканировал пространство. В первую очередь я изучал вывески.

"Торговый дом Чурин и Ко"...

Гигантское здание. Витрины ломятся от всякой всячины. Мануфактура, бакалея, гастрономия. Значит, дефицита товаров здесь нет. Есть дефицит денег у населения.

"Русско-Азиатский банк"...

Монументальное строение с солидными гранитными колоннами. Ещё парочка банков неподалёку. Финансовый сектор работает. Отлично.

"Кабаре Модерн", "Ресторан Яр"...

Кричащие вывески, громкая музыка. Вообще зашибись. Индустрия развлечений процветает и это – большой плюс. Где есть дорогие кабаки, там крутится черный нал, контрабанда, любые другие теневые схемы.

В общем, я пришел к выводу, что Харбин – это золотое дно. Место, где старые правила уже не работают, а новые еще не написали. Идеальная среда для того, чтоб занять подходящую нишу и укрепиться в ней.

Внутри даже начал просыпаться тот самый драйв, тот азарт, который испытывал, когда покупал свой первый заводик.

Однако, чтобы играть по-крупному, нужен первоначальный капитал в местной валюте. Необходимо найти менялу. Желательно такого, который не задает лишних вопросов о происхождении золотых крестов и драгоценных камней.

Мы свернули с бурлящей Китайской улицы на более тихую Артиллерийскую. Здесь было меньше показного лоска, зато фасады крепких кирпичных домов внушали абсолютное доверие.

Вдалеке виднелась синагога, вокруг кучковались конторы маклеров, стряпчих и часовщиков. Судя по всему, это район еврейской деловой общины. А значит, здесь пахнет солидными, основательными деньгами.

Мой взгляд зацепился за неприметную вывеску на темном фасаде. Русские буквы соседствовали с аккуратными иероглифами.

"Ссудная касса. Покупка золота, серебра, антиквариата. Господин Блаун".

Здание выглядело серьезным, как банковский сейф. Окна наглухо забраны тяжелыми коваными решетками, стекла мутные — с улицы ни за что не разглядишь, кто внутри, а главное – с чем пришел посетитель. Дверь массивная, дубовая, обитая по краям металлом для надежности.

— Нам сюда, — указал Тимохе рукой.

— Павел Саныч, может, в банк лучше? К своим? — засомневался вахмистр, разглядывая решетки. — Сдадим по закону.

— В банке с нас спросят документы на каждую побрякушку, Тимофей, — я взялся за тяжелую бронзовую ручку. — А у ростовщика закон один — процент. Идем. Посмотрим, каков тут курс выживания.

Толкнул дверь. Звякнул колокольчик. Не резко, а приглушенно, деликатно оповещая хозяина. Мы шагнули из морозного, слепящего дня в густой полумрак.

Внутри было тихо, тепло, слегка душно. В воздухе висел специфический, многослойный запах – смесь плавящегося сургуча, старой потертой кожи и книжной пыли

Глаза не сразу привыкли к скудному свету. Пришлось пару минут постоять на пороге.

Место, в котором мы оказались, напоминало пещеру очень аккуратного и запасливого дракона. Вдоль стен жались друг к другу пузатые несгораемые шкафы и тяжелые стеллажи. На полках тускло поблескивали серебряные канделябры, потемневшие от времени самовары, инкрустированные перламутром шкатулки и десятки каминных часов.

Единственным ярким пятном здесь была лампа с зеленым стеклянным абажуром. Она освещала массивную дубовую конторку, надежно отгороженную от посетителей частой, прочной стальной решеткой.

За этой конторкой сидел субъект лет шестидесяти. С такой умной физиономией, что она даже казалось немного печальной.

Я бы назвал его русским или европейцем, но не назову. Подобные физиономии видел только у сынов Исаака и Авраама. Только они смотрят на мир взглядом полным вселенской грусти, будто на их плечах – вся тяжесть бытия.

Субъект быстро осмотрел нас с вахмистром с ног до головы. За секунду зафиксировал мою бобровую шубу и холеные руки, выправку и габариты Тимофея.

— Имею честь видеть перед собой благородных господ, — произнес хозяин ростовщической лавки. В его голосе отчетливо слышался мягкий одесский говорок. Мое предположение оказалось верным, — И шо я могу сказать? Вы зашли так уверенно, будто этот дом принадлежит вашей матушке, а старый Соломон Маркович здесь просто присматривает за мебелью. Имейте в виду, Соломон Маркович Блаун – это я. Маленький человек в большом и очень шумном городе. Скажите, господа, вы из окружения атамана Семенова? Или, не дай бог, представляете интересы всем нам известных лиц из Владивостока, которые никак не решат, кому они больше должны — японцам или собственной совести?

— Павел Александрович Арсеньев. Князь, — представился я. — Оставьте эти вопросы для тех, кто не понимает ценность вашей лавки, Соломон Маркович. Я прекрасно вижу, вы уже прикидываете, насколько глубоки мои карманы и что в них лежит. Попутно пытаетесь понять, не торчит ли из них ствол, который может испортить вам аппетит.

Хозяин ссудной лавки замер. Маска "бедного еврея" на мгновение исчезла, обнажив острый ум и холодную осторожность. Но тут же вернулась обратно.

Да-а-а-а... Я выбрал нужное место и нужного человека. Чуйка меня не подвела.

— Ой, вей... Какая некрасивая прямота, — Блаун грустно покачал головой, сползая со своего "насеста". — А как же сам процесс, молодой человек? Вы пудрите мозги мне, я – вам. Ну разве это не приятно? Зачем вот так сразу, без прелюдий? Арсеньев... Фамилия громкая, как выстрел из пушки. Простите, а тот самый генерал Арсеньев, он не ваш...

Соломон вопросительно поднял брови и замолчал, предлагая мне самому определиться – стоит упоминать родню или нет.

– Прощаю, Соломон Маркович. Душа у меня щедрая, открытая. Скажу честно, я пока не решил, стоит ли в этом городе привязываться к прошлому. Или лучше забыть его навсегда. Да и не об этом речь. Мы с вами деловые люди. Давайте не тратить время.

Соломон тихонько хмыкнул, выбрался из своего защищенного решеткой "аквариума". Несмотря на возраст, двигался он плавно, без лишней суеты.

– Ой, чует моё старое, больное сердце, вы имеете мне предложить увлекательную беседу.

Блаун обогнул нас с Тимохой, приблизился к входной двери, щелкнул массивным засовом. Город снаружи будто перестал существовать — остались только мы в полумраке лавки, пропахшей пылью веков.

— Вы правы, князь, в Харбине фамилии стоят дешевле, чем фунт сои, если к ним не прилагается... — еврей пристально, с прищуром посмотрел мне в глаза, — Понимание момента. Пройдемте в мой скромный кабинет. Думаю, вам есть что мне сказать.

Глава 10

Мы прошли через узкую дверь, скрытую за тяжелой портьерой из бордового бархата. Оказались в помещении, которое выполняло роль кабинета.

У стены стоял приземистый книжный шкаф, набитый томами в кожаных переплетах. В центре располагалась зона для бесед. Два тяжелых резных кресла с высокими спинками, обтянутые дорогой кожей цвета спелой вишни. Между ними — изящный чайный столик на гнутых ножках, инкрустированный перламутром. Напротив – примостился глубокий диван с россыпью подушек.

Еврей вежливым жестом указал в сторону кресел. Мы с Тимофеем не менее вежливо приняли приглашение.

Вахмистр опустился в антикварную мебель с опаской, будто боялся раздавить ее своей массой. Замер, положив ладони на коленях. Как послушный ученик. Казак явно чувствовал себя в подобной обстановке неловко.

Я занял второе кресло.

Сам Соломон скромненько, почти по-сиротски, примостился на краю дивана. Его глаза внимательно изучали мое лицо. Ростовщик напоминал филина, наблюдающего за опасной, но крайне любопытной добычей.

— Итак, Павел Александрович, — мягко начал он. — Вы вошли в мой дом, напугали мою осторожность и намереваетесь сделать нескромное предложение, от которого веет либо огромными деньгами, либо глубокой могилой. Давайте поговорим откровенно... – Соломон посмотрел на Тимофея, усмехнулся, – Ваш спутник, кажется, умеет хранить секреты. Мы не будем его стесняться. Шо именно вы хотите устроить в этом городе, где всё уже давно поделено? Видите ли, молодой человек, Соломон слишком стар. Он встречал в своей жизни много всякого. У Соломона хорошее чутье. Особенно на лишнюю голову боль.

Я мысленно поаплодировал Блауну. Еще ничего не озвучено, а он уже всё понял.

— Восхищен вашей прозорливостью, Соломон Маркович. Вы опасаетесь возможных проблем, — я чуть наклонился вперёд. — Боитесь, что ваши покровители узнают лишнюю информацию. Например, о делах, которые вы ведете с тем, кто в этом городе новичок. Тем не менее, предлагаю подумать о сотрудничестве со мной.

— Господин Арсеньев, зачем вы говорите такие опасные вещи маленькому человеку? – Блаун состроил несчастное лицо. – Я — рыбешка, которая просто хочет дожить до субботы в этом океане, когда вокруг много акул. Акулы, они ведь не любят, если карась вдруг начинает думать, что он – хищник.

Я усмехнулся.

— По-моему, Соломон Маркович, вы — очень редкий вид карася, который отлично чувствует себя именно в мутной воде. И акулы вас не трогают только потому, что вы знаете, где и с кем надо вести дела. Но видите ли в чем дело... — я сделал паузу, многозначительно посмотрел на еврея. — В этом водоеме появился новый хищник. И он не собирается прятаться в норе.

Тимофей тихонько кашлянул. Он смотрел то на меня, то на Соломона, и, судя по смущённому выражению лица, совершенно не понимал, о чем вообще идет речь.

Вахмистр – прямой, как ровная колея. Для него все эти иносказательные разговоры – темный лес. Рыбы, горы, океаны. Ни черта не понятно.

Блаун несколько секунд изучал меня. Молча. Переваривал столь смелое заявление. Оценивал, можно ли всерьез считать молодого князя, только что прибывшего в Харбин, сильной фигурой на шахматной доске.

— Вы так уверенно говорите, будто у вас под шубой пулемет, — наконец, произнес он задумчиво. — Пожалуй, соглашусь, дорогой князь. Есть в вас что-то... хм... особенное. Смотрю – сидит передо мной молодой человек, едва ли старше моей дочери. А в следующую секунду – будто и не он вовсе. Ну хорошо... Вы правы. Мне известно, как все устроено в этом городе.

Соломон снова помолчал, перебирая пальцами звенья цепочки своих часов. Потом спросил:

— И чего вы хотите поиметь от меня? Кроме информации? Дело же не только в ней.

— Ничего, что сделало бы вам убыток, Соломон Маркович, — я улыбнулся самой добродушной улыбкой. — Вашу дружбу хочу поиметь. Настоящую. А не ту, что вы демонстрируете чиновникам и местным бандитам. Ну и помощь. Мне бы едой да углем закупиться на пару сотен человек. Так, чтобы продавцу не пришло в голову обмануть или продать товар низкого качества. Или, к примеру, подстроить несчастный случай. Когда на выходе я упаду, несколько раз ударюсь о ножик, а потом еще случайно словлю какой-нибудь частью своего тела пулю. Есть ощущение, здесь они летают, словно мухи жарким летом. Не хотелось бы, чтоб с улиц этого города потом пришлось смывать кровь. Заметьте, не мою. Ну и конечно, нужно понимание, кто на самом деле заправляет в Харбине.

Ростовщик еле заметно нахмурился, услышав последнюю фразу. Он сунул руку в карман жилета, надетого поверх темной сорочки, вытащил носовой платок. Промокнул лоб.

— Вы хотите хороший товар и честного продавца? Хорошо. Соломон может вам помочь. Но насчёт остального... Кто главный в этом городе... Вы же понимаете, Павел Александрович, я не могу вам ответить прямо. Такой ответ может стать билетом в один конец. И вовсе не в Баден-Баден, а к моему многоуважаемому папеньке. Да храни Господь его усопшую душу... Вот вы, к примеру, знаете, почему на дверях такие крепкие засовы?

Блаун сделал паузу. Посмотрел сначала на меня, потом на Тимоху.

— Вы таки думаете, здесь остался один "хозяин"? Я вас умоляю, — еврей горько усмехнулся. — Вы ведь слышали, шо в сентябре пекинское правительство сделало нам ручкой и лишило русских почти всех прав? Старая власть тает быстрее, чем снег в апреле. Суды и полиция — они больше не наши. А новая китайская власть, все эти генералы и милитаристы, насквозь продажные. Город нынче полон такого...

Соломон пожевал губами, подбирая слово поприличнее. Не подобрал.

— Такого, шо стыдно сказать вслух. В Харбине сейчас дикий капитализм и право сильного. Весь город — это четыре голодные пасти, которые рвут его на куски. Шоб они подавились.

Этот расклад был мне знаком до боли. Пока что Харбин 1920-го года один в один напоминает Москву начала девяностых. Крах старой системы, продажные менты и кровавый передел сфер влияния.

— И кто эти четверо? — спокойно спросил я.

— Во-первых, мы имеем хунхузов, — начал загибать пальцы Соломон. — И шоб вы себе не думали, князь, это не простые крестьяне с вилами, а настоящие армейские структуры, картели! У них строжайшая иерархия. Главари "да-го" имеют свою разведку и уши везде, вплоть до полиции. Они делают разбой, грабят поезда. Но их самый сладкий гешефт нынче — это люди. Воруют богатых коммерсантов и их детей за такие выкупы, шо можно сойти с ума. Действуют в сговоре с русской прислугой или наводчиками. А если им не платят, они присылают скорбящим родственникам отрезанные уши. Вы хотите видеть чьи-то уши? У меня вот совершенно нет такого желания. Я свои-то не сильно люблю рассматривать. Даже когда они на месте. С хунхузами невозможно договориться, они понимают только язык пулеметов.

– Любопытно...– Я откинулся на спинку кресла, анализируя информацию, которую выдает ростовщик.

— Любопытно?! Вы называете это "любопытно"?! – Соломон развел руками, словно недоумевая с моей беспечности, – Ну хорошо. Тогда давайте дальше. Китайские Триады, тайные общества. Если хунхузы делают все нахрапом, эти любят тишину. Они связаны с шанхайской "Зеленой бандой". Триады сидят в районе Фуцзядянь. Под ними все опиумокурильни, притоны, игорные дома. Они имеют прибыль с каждого китайского рикши, с каждого чернорабочего. И шо самое скверное, срослись с окружением маньчжурских генералов – не оторвешь. Режут глотки без лишнего шума.

Я задумчиво кивнул. Этнические группировки. Знаем и такое.

— Хорошо, Соломон Маркович. Но речь идет о местных. А наши соотечественники что же, в стороне?

— Ой, я вас умоляю, только не за наших... — Соломон всплеснул руками и горько вздохнул. — Наши — это такой цимес, шо хочется плакать. В Харбин хлынул весь "цвет" из рухнувшей Империи. Сбежали от ЧК. Одесские налетчики, ростовские воры, владивостокская шпана. Но появилось и кое-что похуже. Бывшие офицеры, казаки Колчака и Семенова. Эти нехорошие люди с огромным боевым опытом нынче потеряли не только родину, но и честь.

Блаун наклонился чуть ближе ко мне:

— Они имеют свою прибыль почти со всей русской коммерции — от кабаре "Модерн" до универмагов Чурина. Печатают фальшивые иены. Гонят контрабандой спирт, кокаин и морфий. Но самое омерзительное — торгуют людьми! Вы себе в страшном сне не представите, сколько русских беженок, интеллигентных девочек и вдов силком или обманом продали в японские и китайские бордели. Человеческая жизнь для этих бывших господ офицеров теперь не стоит и ломаного гроша.

— А четвертые?

— И шо вы думаете за четвертых? Японцы, — Соломон произнес это слово так, словно оно обжигало язык. — Агенты тайных синдикатов. Самые известные — "Кокурюкай", "Общество Черного дракона". Это Якудза и военная разведка в одном флаконе. Они тихо подминают под себя все оружие. Убирают неугодных генералов. Пауки. Вы их не увидите, пока не почувствуете паутину, которая уже трижды обернулась вокруг вашей шеи.

Соломон Маркович выдохнул, откинулся на спинку дивана, тяжело посмотрел на меня.

— Вы таки понимаете мою мысль, князь? Любой ваш шаг по закупке угля или провианта на такую ораву людей, любое свечение золотом — это как крикнуть на Привозе: "У меня есть деньги!" Вы для всех этих господ — жирный, вкусный кусок мяса, который только что спустился с подножки поезда.

— Еще как понимаю, — я кивнул, сунул руку в карман, выложил на столик массивный золотой перстень. – Но это совершенно не меняет моих планов. Благодаря вам я лишь представил всю картину целиком. Думаете, что напугали?

– Ни в коем разе. Я думаю, шо сделал вам предупреждение.

Соломон замолчал. Несколько секунд пялился на перстень, затем еле заметно поморщился и придвинул его к себе.

— Вы — очень беспокойный господин, Павел Александрович, — вздохнул он, — Хорошо. Давайте сделаем так. Я дам вам нормальный курс за ваше золото. Так понимаю, колечко – не весь капитал. И я дам вам имя одного человека, который берет умеренно, но делает надежно. А дальше — будем посмотреть. Если выживете в первую неделю, мы продолжим этот очень опасный, но, боже мой, такой интересный разговор.

— Вот это уже по-нашему, — я снова залез в карман и выложил на столик еще несколько предметов, включая драгоценные камни, — Считайте деньги, Соломон Маркович. Имейте в виду, я очень ценю лояльность. Но предательство оцениваю по самому высшему тарифу.

Ростовщик хотел что-то ответить, однако наша милая беседа была прервана самым наглым образом.

БАМ! БАМ! БАМ!

Внешнюю, обитую железом дверь лавки сотрясли глухие, тяжелые удары. Тот, кто стоял на улице, не собирался деликатно звенеть колокольчиком. В створку лупили сапогами.

Соломон Маркович мгновенно изменился в лице. Он открыл крышечку своих карманных часов, посмотрел на время.

– Ой вей... Думал эти ироды явятся позже...– тихо произнёс ростовщик. Затем перевел взгляд на меня, — Сидите здесь, князь. Ни звука. Что бы вы ни услышали, не выходите. И скажите вашему спутнику, чтобы он убрал ножик! Ну что за цирк с клоунами. Я вас умоляю!

Вахмистр и правда при первых же ударах в дверь мгновенно вытащил из-под шинели кинжал. "Маузер" тоже был при нем, но казак, чисто по инерции, в первую очередь полагался на проверенное оружие.

Соломон проворно вскочил с дивана, одернул жилет и, ссутулившись так, словно ему на спину бросили тяжелый груз, засеменил к выходу из кабинета. Тяжелая бархатная портьера бесшумно опустилась за ним.

Тимофей вопросительно посмотрел на меня. В глазах пластуна горел боевой азарт.

— Не суетись, — беззвучно, одними губами скомандовал я. Жестом приказал вахмистру убрать кинжал.

Сам бесшумно поднялся с кресла, подошел к портьере, чуть-чуть отодвинул край тяжелой ткани. Ровно настолько, чтобы видеть прилавок и входную дверь через щель.

А картина, надо признать, разворачивалась весьма занятная. В девяностые годы мне не раз приходилось наблюдать подобные сцены. Когда в офис к какому-нибудь мелкому коммерсанту внезапно заваливались "ореховские" или "солнцевские", хозяин бизнеса мгновенно терял лоск и превращался в перепуганную мышь. То же самое сейчас происходило с ростовщиком.

Разница в том, что Соломон не был напуган по-настоящему. Он играл. Очень, кстати, талантливо.

Как только Блаун открыл дверь, в помещение ввалились трое. Китайцы.

Первым шел подозрительно высокий для азиата мужик. Неестественно худой. В добротной кожаной куртке, подбитой мехом. На его голове красовалась каракулевая шапка. Лицо пересекал старый, уродливый шрам от левого уха до подбородка.

За ним топали двое. Эти выглядели попроще. И помельче.

Кто? Хунхузы? Не похоже. Коммерсанты? Однозначно нет. Госслужащих тоже исключаем.

Триада? Да... Похоже на то. Ребята из Фуцзядяня, о которых только что рассказывал еврей.

— Господин Чжао! Какая честь для моей скромной лавки!

Голос Соломона очень натурально дрожал. Куда девался тот ироничный, уверенный в себе делец, с которым я беседовал минуту назад? Теперь это был жалкий, перепуганный насмерть старик. Он кланялся так низко, что едва не доставал носом до пола.

И я бы, возможно, поверил в тот спектакль, который сейчас разыгрывал еврей. Если бы не одно "но". Его взгляд, когда он посмотрел на часы.

Соломон сразу понял, кто пришел. Более того, он их ждал. Ростовщик не боялся этих людей. Иначе не вел бы со мной беседы, а постарался хорошо спрятаться.

— Но зачем же так стучать? Вы чуть не сломали мне дверь, а она стоит денег...– причитал Блаун без остановки.

— Закрой пасть, старая крыса, — на чистом русском произнес Чжао. Он шагнул вперед, схватил Соломона за грудки и без видимого усилия оторвал от пола. — Твоя жизнь ничего не стоит. Где Гурьев?

Я напряг слух. Гурьев? Фамилия русская.

— Ой, боже мой! Какой Гурьев, господин Чжао? — запричитал Соломон, отчаянно цепляясь за руки китайца. — Я знаю трех Гурьевых! Один продает рыбу на пристани, второй помер от тифа в прошлом месяце, а третий...

— Не ври мне! — китаец с силой тряхнул Соломона, потом резко шагнул вперед и впечатал его спиной в конторку. Раздался жалобный треск дерева. — Тот самый Гурьев. Бывший начальник таможни КВЖД. Он должен нашему лотосу тридцать тысяч долларов. Вчера Гурьев сбежал из своего дома. Мои люди знают, что перед побегом он пришел к тебе. Принес золото.

Соломон Маркович захрипел, несколько раз дёрнул ногами, закатил глаза. Его актерская игра была безупречна.

— Господин Чжао... Клянусь здоровьем своей матушки! — заскулил ростовщик, зажмурившись от "ужаса". — Да, он был здесь! Приходил! Сумасшедший человек! Принес царские ассигнации и требовал за них серебро!

– Матушки? – китаец громко рассмеялся, – Твоя матушка давным-давно умерла.

– Ой вей! – Соломон приоткрыл один глаз, второй по-прежнему держал зажмуренным, – Моя матушка была человеком с чистой душой! Разве можно не поклясться ее здоровьем?!

— Ты лжешь, — Чжау чуть ослабил хватку. — Гурьев не идиот. И у него было золото. Куда он пошел после встречи с тобой?

— В "Модерн"! — выпалил Соломон, выпучив глаза. — Нехороший человек! Плюнул мне в душу. Сказал, если старый жид не хочет брать его бумаги, он найдет японцев в "Модерне" и договориться с ними! Умоляю, господин Чжао, отпустите... У меня слабое сердце. Если я умру, кто будет скупать для ваших людей швейцарские часы?

Главарь триады несколько секунд сверлил старика мертвым, немигающим взглядом.

Я затаил дыхание. Если китаец решит обыскать лавку, нам с Тимохой придется устроить здесь бойню. И вовсе не потому что мы такие кровожадные. Выбора не будет.

Чжао брезгливо поморщился, разжал пальцы. Соломон куллем осел на пол.

— Узнаю, что ты спрятал его золото или дал ему даяны на билет до Шанхая... — китаец наклонился над ростовщиком. — Прикажу сварить тебя заживо. А твою красивую дочь отдам в портовый бордель. Понял, старая собака?

— Понял, господин Чжао... Всё понял... Дай вам Бог здоровья... — прохныкал Соломон с пола.

Китаец развернулся, махнул своим головорезам, и троица молча покинула лавку. Дверь захлопнулась.

Еще около минуты в помещении стояла мертвая тишина. Я не двигался с места, прислушиваясь к звукам на улице. Только когда хруст шагов за окном окончательно стих, Соломон Маркович медленно поднялся с пола.

Он спокойно отряхнул колени, не спеша подошел к двери, задвинул тяжелый металлический засов. Затем выпрямил спину. Хрустнул шеей.

Вся его старческая немощь, суетливость и жалкий вид исчезли по щелчку пальцев. Соломон поправил воротник, смахнул невидимую пыль с рукава и уверенным шагом вернулся к нам за портьеру.

— Браво, Соломон Маркович, — я медленно похлопал в ладоши. — Станиславский рыдал бы от зависти. "Ой-вей, у меня слабое сердце". Шикарно исполнено.

Старик криво усмехнулся, подошел к дивану, сел.

— Станиславский не жил в Харбине, Павел Александрович. Здесь плохие актеры не получают плохих рецензий в газетах. Они получают нож в печень.

— Вы сдали им этого Гурьева. Но красиво. Вроде бы ничего не рассказали. И при этом дали направление поиска.

— Сдал? — Соломон фыркнул. — Гурьев — конченый идиот, который решил обмануть Триаду и не возвращать им деньги. Он действительно был здесь вчера. И он действительно принес мне золото. Только в "Модерн" не пошел. Я дал ему наличность, и сейчас он, вероятнее всего, трясется в товарном вагоне где-то на пути в Мукден.

Я прищурился.

— А если господин Чжао узнает правду?

— Не узнает, — ростовщик скромно потупил взгляд. — Триада будет искать его у японцев, устроит там переполох, японцы обидятся... Пусть акулы кусают друг друга. А маленький карась пока поплавает в тишине.

Я посмотрел на этого старого еврея с куда более глубоким уважением. Он был не просто барыгой. Он был гениальным кукловодом, который умудрялся выживать на минном поле, стравливая между собой целые преступные синдикаты.

— Соломон Маркович, беру свои слова назад. Вы не рыбешка, а ядовитый скат, — я вернулся в кресло. — Очень рад, что мы пытаемся наладить взаимовыгодные дела. Не хотел бы видеть вас в числе своих врагов.

— Вот и чудненько, — Соломон деловито пододвинул к себе аккуратную горку драгоценностей, которая все это время лежала на столике. — А теперь, князь, давайте вернемся к нашим баранам. У вас есть люди, которых нужно кормить, у меня есть адрес честного китайского купца Ван Ли. И не беспокойтесь... Того, что я отсыплю вам за эти побрякушки, с лихвой хватит, чтобы люди не протянули ноги с голоду. Идемте к кассе.

Глава 11

Буквально через двадцать минут мы вышли на улицу из лавки Соломона Марковича. Морозный воздух ударил в лицо. Но мне на него было плевать. Приятная тяжесть денег грела душу не хуже, чем та самая шуба.

Теперь у меня была местная наличность. Японские иены и увесистые серебряные китайские доллары — "даяны", как их тут называют. С профилем Юань Шикая.

Кэш. Кровь любой экономики. Оборотный капитал, который превращает жалкого беженца в уважаемого гражданина.

Помимо денег, я вынес из кабинета Блауна еще кое-что. Более ценное. Адрес.

Соломон рассказал, как найти нужный нам склад в районе Фуцзядянь, где заправляют китайские коммерсанты. Кроме того, он дал небольшую записку с иероглифами. Сказал, это – что-то типа рекомендательного письма.

— Ну все, Тимоха, — я похлопал по карману. — Пришло время делать инвестиции в инфраструктуру нашего предприятия.

Вахмистр замер рядом со мной. Он зорко оглядывался по сторонам, сканируя улицу. Тут же недовольно покосился на пробежавшего мимо мальчишку.

После того как в моих карманах осел капитал, каждый встречный китаец или русский босяк казался ему потенциальной угрозой.

– Сразу отправимся за провиантом? – спросил Тимоха.

— Конечно. К нашим с пустыми руками возвращаться нельзя. Нам нужно кормить сотню ртов, иначе к утру члены моей "корпорации" начнут митинговать. Голодные люди всегда рвутся заниматься какой-нибудь ерундой. Так... Нам нужен транспорт.

Мы дошли до угла Китайской улицы. Я остановился у края тротуара, поднял руку, щелкнул пальцами. Всем своим видом показывая, что у меня есть деньги, но совершенно нет времени.

Сработало безотказно, прямо как с "бомбилами" у вокзалов в девяностые. Сразу несколько дежуривших неподалеку рикш сорвались с места и наперегонки бросились к нам. Я выбрал двоих, что выглядели покрепче.

Решил взять две коляски, дабы не жаться друг к другу в одной. Ну и потом, так было разумнее.

Мой тощий зад китаец еще мог увезти, но если рядом усядется Тимоха со своими медвежьими габаритами, у бедного рикши просто переломится позвоночник. Да и с точки зрения безопасности это практично. Телохранитель должен иметь пространство для обзора и маневра, а не сидеть в тесноте рядом с объектом охраны.

Через пять минут мы с вахмистром уже тряслись в этих чудо-повозках, двигаясь друг за другом.

Худые, жилистые китайцы в синих ватниках, завидев блеск серебряной монеты, впряглись в оглобли своих двухколесных колясок и резво потащили нас по заснеженным улицам Харбина.

Я, пользуясь моментом, снова принялся изучать место, в котором оказался волей случая.

Город реально задыхался от наплыва беженцев, и это чувствовалось повсюду.

Прямо на обледенелых тротуарах, под ослепительными витринами дорогих магазинов, на жалких узлах со скарбом сидели люди. Целые семьи. Они жались друг к другу, кутаясь в рваные ковры и пледы.

Бывшие офицеры в истрепанных шинелях со споротыми погонами — те самые, что еще недавно шли в штыковые атаки за Империю — теперь кололи лед у кабаков или стояли у водосточных труб с протянутой рукой, пряча глаза от прохожих.

Женщины с тонкими, интеллигентными лицами, пытались продать остатки прошлой жизни: серебряные ложечки, вышитые платочки, фамильные брошки.

Настоящая гуманитарная катастрофа, выставленная напоказ. Огромный, стихийный рынок сломанных судеб.

Наши рикши, надрывно кашляя, лавировали между редкими автомобилями, тяжелыми ломовыми телегами и этой бесконечной толпой людей.

— Газета! Экстренный выпуск!

Звонкий детский голос перекрыл гул толпы. Мальчишка лет десяти, в огромной не по размеру кепке и рваных ботинках, обмотанных тряпьем, размахивал листом бумаги.

— Крым пал! Врангель бежит! Красные в Севастополе! Красный дракон пожирает Крым! — выкрикивал он сначала по-русски, а затем мгновенно переходил на гортанный местный диалект и повторял то же самое.

Я властно поднял руку и приказал своему рикше остановиться. Коляска дернулась. Тимофей, ехавший следом, тоже притормозил, подозрительно озираясь. У вахмистра прямо началась паранойя на воров и бандитов. Особенно после того, как Соломон подробно пояснил особенности этого города.

Мальчишка мгновенно подскочил ко мне, учуяв запах денег.

Я щелчком отправил ему мелкую серебряную монету. Она сверкнула в сером воздухе, пацан ловко поймал ее на лету. Через секунду в моих руках уже была пахнущая свежей типографской краской местная газетёнка. Я развернул ее.

— Двигай! — крикнул рикше, и мы снова покатились в сторону Фуцзядяня.

Сам принялся изучать новости.

Передовица пестрела кричащими заголовками, набранными крупным шрифтом.

КАТАСТРОФА НА ЮГЕ РОССИИ! КРЫМ ПАЛ!

По срочным телеграфным сообщениям, 14–16 ноября части Красной Армии под командованием большевика Фрунзе прорвали оборону и ворвались на полуостров. Остатки доблестной армии генерала Врангеля в спешном порядке эвакуируются из Севастополя и Керчи на кораблях Черноморского флота в Константинополь. Очевидно, что для Маньчжурии сие трагическое известие означает скорую новую волну беженцев, окончательно потерявших надежду на возвращение в родные пределы.

КИТАЙСКИЙ ВОПРОС: ОТМЕНА ЭКСТЕРРИТОРИАЛЬНОСТИ!

Правительство в Пекине сделало официальное заявление о прекращении признания полномочий дипломатических представителей старой России. В Харбине это уже привело к немедленной ликвидации российских судов и полиции. Город фактически переходит под полный юрисдикционный контроль китайской администрации. Обозреватели отмечают колоссальный хаос в делопроизводстве и правах собственности русских резидентов.

ФИНАНСОВАЯ ЛИХОРАДКА И БРОШЕННЫЕ ГРУЗЫ!

На коммерческих рынках царит полная неразбериха. Японская иена неуклонно укрепляет свои позиции, в то время как местный серебряный "даян" лихорадочно скачет в цене, разоряя коммерсантов. Особую тревогу вызывает ситуация на сортировочных станциях и в пакгаузах, где скапливаются тысячи тонн грузов, предназначавшихся для нужд уже несуществующего Белого правительства. Сие колоссальное имущество стремительно становится добычей для стервятников-спекулянтов и контрабандистов всех мастей.

Я внимательно вчитывался в эти строчки и сразу анализировал информацию.

Расклад предельно ясен. Империя окончательно умерла, правила игры меняются прямо у нас на глазах.

Оторвался от изучения новостей, посмотрел по сторонам. Окружающая реальность стала совсем иной.

Я не заметил, как мы оказались в другой части города. "Русский" Харбин, с его домами в стиле модерн, сменился теснотой и хаосом.

Район Фуцзядянь разительно отличался от респектабельной Пристани и Нового города. Это был настоящий Китай. Узкие, кривые улочки, глухие заборы. Здесь царила суровая азиатская прагматичность. Никакого шика и блеска.

Рикши остановились у границы складов. Мы с Тимохой выбрались из коляски.

– Да чтоб тебя! – выругался я с раздражением глядя вниз.

Ноги мгновенно погрузились по щиколотку в серую кашу из снега и конского навоза.

– И не говорите, Павел Александрович... – хмуро поддакнул Тимоха.

Мы двинулись вперед.

Фуцзядянь встретил нас многоголосым ревом. Это был настоящий человеческий котел.

Сотни кули сновали между складами. Несмотря на холод, они почти все были раздеты по пояс.

Эти чернорабочие тащили на спинах неподъемные тюки с соевыми бобами, ящики с чаем и штабеля кедрового ореха. От их тел шел густой пар, а надрывный кашель сливался с криками надсмотрщиков и лязгом тележных ободов.

Запах здесь был такой, что перехватывало дыхание. Вонь гнилой рыбы, аромат острого имбиря, опиумный душок и человеческий пот.

Склады — угрюмые каменные махины с узкими окнами-бойницами — выстроились вдоль узкого прохода, словно крепостные стены.

Прямо на земле, в куче грязного подтаявшего снега, сидел человек. Точнее, то, что от него осталось.

Это был живой труп. Обрывки стёганой фуфайки, из дыр которой торчала серая вата, едва прикрывали серый, обтянутый кожей скелет. Ноги, обмотанные рваной мешковиной, бедолага подвернул под себя.

Самое интересное, он даже не просил милостыню. Не тянул руку. Его пустые, выцветшие глаза смотрели сквозь людей, в пустоту. Иней застыл на щетине. Казалось, стоит дунуть ветру, и этот призрак просто рассыплется в пыль.

— Господи, помилуй... — прошептал за моей спиной Тимофей. Он левой рукой стянул папаху, а правой – перекрестился.

Мы двинулись дальше. Я уже старался не особо пялиться по сторонам. Все, что попадало в поле зрения, вызывало у меня дикое желание взять обрез и пойти стрелять ублюдков.

Проблема только в том, что обреза нет и совершенно не понятно, кто именно эти ублюдки. Китайцы, которые довели беженцев до такой жизни. Или сами беженцы, которые даже не пытаются изменить положение вещей. Хоть как-то.

Через пару шагов дорогу преградила женщина. Судя по остаткам интеллигентности на осунувшимся лице, она прежде могла быть учительницей или женой чиновника.

Сейчас ее пальто превратилось в грязную ветошь. Волосы напоминали мочало. Под глазами залегли чёрные тени.

В руках она держала сверток из старого тряпья. Оттуда выглядывало бледное, апатичное лицо маленького ребенка.

— Господин... Хлеба... Ради Христа, хоть сухарь, — голос женщины был похож на шелест сухой травы. Она цепляясь за мою шубу свободной рукой и смотрела с таким отчаянием, что мороз по коже.

Тимофей дернулся было к карману, собираясь подать милостыню. Часть монет лежали у вахмистра. Но я придержал его за локоть.

В этом районе, если достанешь деньги при всех — тебя либо раздавят толпой через минуту, либо за тобой увяжется хвост из сотни таких же "теней".

Я быстро огляделся. Нас уже начали окружать подозрительные личности в синих халатах.

— Нельзя, Тимоха. Нельзя.

Сунул руку в карман, достал пару медных "чохов" и, не останавливаясь, сунул их женщине. Это было каплей в море, но большего я сейчас позволить себе не мог. Да и потом, пара монет радикально не решат проблему. Взять женщину с собой – идея совершенно идиотская. Я не могу спасти всю русскую эмиграцию.

Отодвинул нищенку с дороги и ускорил шаг. Хотелось оказаться подальше от всего этого ужаса.

— Слушай, — сказал Тимофею, как только отошли подальше. — Эта особа... С ней был ребёнок. Я тут что подумал... У нас в эшелоне детей полно. Совсем маленькие есть. Чем их кормить-то, если мать от голода с ума сходит и молоко пропало?

Тимофей удивленно вскинул брови, пожал плечами:

— Сиськой, разумеется, ваше сиятельство. Чем же еще? На то мать и дана. Если молока нема, то кормилицу сыскать надобно.

Я поморщился. Тимохина простота иногда слегка поражает.

— А если у матери молоко закончилось? Или сама еле дышит? – снова поинтересовался у вахмистра, – Есть смеси? Ну, порошки такие... развел водой, и готово.

Тимофей посмотрел на меня, как на сумасшедшего:

— Порошки? В первый раз слышу, барин. Толокно варим, кашицу жиденькую делаем из овсянки, или молоко козье, тоже бабы мальцам дают — вот и вся наука. Но где мы тут козу то сыщем, ваше сиятельство?

Я нахмурился, обдумывая ответ. Собственно говоря, всего пять минут назад эта проблема меня не волновала, но чертова тетка с ребёнком... Подумал, у меня в эшелоне сидят почти такие же.

Однако от мыслей о кормлении детей пришлось отвлечься. Мы подошли к нужному складу.

Площадка перед ним представляла собой грязное месиво из снега, опилок и...та-дам! Конского навоза!

Что ж у них лошади срутся везде? Вернее, почему они не могут держать дороги хоть в каком-то порядке?

Здесь, на складе царил еще больший бедлам. Туда-сюда носились грузчики с товаром. Не только китайцы, но и русские. Много русских.

В самом центре хаоса мелькал невысокий, жилистый китаец в засаленной куртке. Он не был хозяином. Скорее кто-то вроде приказчика. Этот тип обладал удивительным талантом. Он ухитрялся быть везде одновременно.

— Твоя быстрей иди! — визжал "управленец", тыча тонкой бамбуковой палкой в спину изможденного русского мужика в рваном полушубке. — Твоя медленно работать — моя денег не давать! Совсем дохлый, да?

Тут же подскочил к другому рабочему, что-то рявкнул. Затем, решив, что для острастки не хватает физического воздействия, попытался отвесить бедолаге пинка.

Его нога скользнула по обледенелой колее, приказчик взмахнул руками, выронил свою палку, нелепо дернулся и едва не растянулся в грязной жиже. В последний момент судорожно ухватился за угол штабеля ящиков.

Нас этот "дирижер" заметил сразу, как только отдышался. Он замер, окинул оценивающим взглядом новые лица. Заметил дорогую шубу, уверенную походку и тяжелый взгляд Тимофея. Вся спесь с него мгновенно слетела.

Приказчик подобрался, нацепил на лицо подобострастную маску и, важно двинулся нам навстречу, заложив руки за спину.

— Твоя чего хотеть? — спросил китайчонок, чуть склонив голову набок.

— Хозяин здесь? Зови немедля! — рявкнул Тимофей, — Бегом!

Глаза управленца расширились. Он посмотрел на вахмистра испуганным взглядом и тихонечко попятился назад.

— Канесна, канесна, хасяина тута. Сисась плихадить, — зачастил бедолага, – Больсая гаспадина, падасди! Моя хосяина быстла свать!

Подобно бегуну, которому вдруг наскипидарили задницу, китаец рванул с места. Нырнул куда-то в глубину складского помещения.

Минуты через три из нутра полумрака, степенно переваливаясь с ноги на ногу, вышел хозяин — тучный, холеный китаец в шелковом халате. Причём халат он натянул поверх теплой куртки. Либо хотел произвести на нас впечатление, либо просто идиот.

На голове у него была маленькая шапочке с шишечкой.

Позади, почтительно соблюдая дистанцию, следовал приказчик.

Хозяин склада сначала отнесся к нам настороженно. Однако, стоило ему увидеть записку от Соломона, заметно расслабился. Его лицо приобрело выражение искреннего интереса.

— Прошу, господа, — он сделал приглашающий жест в сторону дощатой перегородки. — Проходите в мой кабинет. Буду рад угостить вас чаем.

Этот китаец отлично говорил по русски. Я вообще заметил странную закономерность. Местные четко делятся на две половины. Первые – наш язык коверкают так, что мама не горюй. Вторые – шпарят как на родном. Среднего не дано.

Мы прошли в кабинет. Обстановка здесь была спартанской. Грубый стол, пара тяжелых табуретов и старые, отполированные до блеска счеты. Но при этом – исключительная чистота. Даже удивительно.

Я вытащил определённую сумму денег. Не всю. Для затравочки.

Когда перед Ван Ли, а это был именно он, появился столбик серебряных даянов, его глаза загорелись восторженным азартом.

Он понял мой жест. Я не стал спрашивать цену, а сразу продемонстрировал свои возможности. Теперь дело за самим китайцем, если он хочет заработать больше.

Ван Ли едва заметно кивнул, подтверждая, что понял серьезность намерений. Язык денег работает безупречно. Махнул рукой приказчику. Тот, действуя быстро и без суеты, накрыл на стол.

Несмотря на скромность обстановки, чайная церемония была проведена безупречно. На подносе появились тонкие фарфоровые чашки и темный, глиняный чайник — явно старинный. По комнате поплыл приятный аромат.

Ван Ли разлил чай по чашкам.

— Господин Соломон — наш давний деловой партнер, — произнес он, когда мы сделали по первому глотку, — Раз порекомендовал вас, значит, вопрос серьезный. Чем могу быть полезен?

Я пригубил напиток. Он оказался великолепным — плотным, с долгим послевкусием. Только после этого ответил.

— Мне нужно продовольствие. Овсянка, рисовая мука, чумиза. Мясо. Много всего. Это лишь малая часть.

— Хороший заказ, — Ван Ли, довольно щурясь, кивнул. Его пухлые щёки разрумянились как спелые яблоки.

Приказчик замер рядом. Фиксировал каждое произнесённое мною наименование на дощечку.

Хозяин склада на минуту задумался. Потом осторожно поставил чашку на поднос.

— Идёмте, господа, — он указал на выход из кабинета.

Мы дружно двинули обратно на склад.

Приказчик с табличкой в руках семенил чуть позади.

Стоило нам подойти к стеллажам, как управленец мгновенно преобразился. Из подобострастного слуги вновь превратился в лютого, но профессионального "дирижёра". Принялся раздавать команды, четко указывая, что именно брать, откуда и куда грузить.

— Десять мешков чумизы, — диктовал я, прохаживаясь вдоль рядов с провиантом. Тимофей, как верная тень, следовал за мной. — Пять мешков риса. Вон те свиные туши, мороженые. Да, три штуки. Чай — два ящика. Соль, сахар, мука...

При этом я торговался с Ван Ли за каждое наименование. Жестко, хладнокровно, сбивая цену за объем.

Хозяин склада цокал языком, хватался за голову, делал вид, что вот-вот пойдет по миру. Но в итоге исправно подтверждал приказчику количество товара и выгодную обоим цену.

— И уголь, — добавил я в конце. — Много угля.

Не собираюсь зависеть от подачек железнодорожного начальства. Пошли они к черту. Подумал немного и уточнил.

— Три подводы угля. Антрацит.

Ван Ли выделил нам пять вместительных конных саней с возницами. Тимофей лично проверял каждый мешок, который грузили китайцы, чтобы не подсунули гниль или труху. Вахмистр ворчал, пробовал зерно на зуб, нюхал мороженое мясо, но в целом остался доволен.

— Знатно закупились, ваше сиятельство, — одобрительно крякнул он, когда мы тронулись в обратный путь. — Теперь можно жить. С таким припасом нам сам черт не брат.

— Это только начало, Тимоха. – Усмехнулся я, – Всего лишь топливо, чтобы двигатель нашего локомотива не заглох.

Глава 12

Когда мы добрались до сортировочной станции на Восьмой ветке, уже начинало смеркаться. Харбин погружался в морозную, сизую дымку.

Место, которое нам выделил седой чиновник, оказалось именно таким, как я просил — глухим и неприветливым. Пожалуй, даже слишком.

Наш эшелон загнали в самый конец длинного тупика, зажатого между двумя высокими кирпичными пакгаузами. С одной стороны — глухая стена, с другой — ржавые запасные пути, заставленные брошенными платформами.

Возле вагонов было неспокойно. Люди топтались на снегу, кутаясь в шинели, пальто или просто в лохмотья. У кого, что осталось. Некоторые пытались разводить костер из мусора, которого вокруг было предостаточно.

Стоило нашему каравану показаться из-за складов, как толпа замерла. Несколько десятков голодных глаз уставились на сани, груженные едой. В воздухе повисло тяжелое, животное напряжение.

Я окинул взглядом всех присутствующих. Попытался сообразить, сколько еще народу сейчас сидит в вагонах. По всему выходило – немало. Похоже, в моем "акционерном обществе" гораздо больше людей, чем рассчитывал.

От толпы отделился Петр Селиванов. Тяжело ступая по снегу, двинулся навстречу нам с Тимохой. Следом за ним топали сыновья. Каждый из пацанов держал в руке тяжелый, железный прут.

Любопытно.

— Слава Богу, вернулись, Павел Саныч, — выдохнул приказчик. Вид у него был хмурый, расстроенный. — А мы уж тут места себе не находим.

— Что стряслось, Петр? Докладывай.

Селиванов обернулся через плечо, посмотрел на волнующуюся возле вагона толпу. Шагнул ближе ко мне, понизил голос:

— Народ ропщет. Холодно, есть охота. Уголь, что китайцы дали, на исходе, печки еле теплятся. А здешние вроде обещались, но пока ничего не прислали. И тут вот ещё что... Ваше сиятельство, помните господина этого... В очках. Матвея Семёновича Приходько.

– Слушай, но вот очкастого помню. А что он – Матвей Семёнович, впервые слышу. Не озадачивался его именем. Ну да бог с ним. Давай ближе к делу.

– Ага... – кивнул Селиванов, – Так вот... Пока вас не было, он взялся смуту наводить. Ходил по вагонам, людям нашептывал всякую ересь. Мол, князь сбежал, а нас тут на верную смерть бросил.

– Гнида. – Коротко констатировал я. Чем заслужил осуждающий взгляд от Тимофея.

Не то, чтоб вахмистр был не согласен с моей оценкой моральных качеств очкастого. Тут сложно выбрать другие эпитеты. Просто Тимохе не нравилось, как теперь выражается "его сиятельство". Я уже не раз замечал этот недовольный взгляд. Казаку очень уж хотелось сохранить род Арсеньевых в первозданном виде. Князья все же, а не уличные босяки.

– Ну да, – согласился Селиванов. Тяжело вздохнул и продолжил, – Я ему пообещал, извиняюсь, физиономию расквасить, если не замолкнет. А этот... – Петр замялся, подбирая приличные слова, – Этот господин к теплушке нашей пришел, где бабка Арина с мальцом сидят. И начал народ раскачивать. Мол, старуха простушкой только притворяется. Барыня ей точно золотишко да побрякушки на дорогу сунула. "Тряхнуть надо старую!" — орал. "Она на золоте сидит, а мы тут с голоду пухнем!". А люди что? Им лишь бы повод был. Полезли к нашему вагону. Глаза дурные, того гляди растерзают старуху вместе с мальцом. Приходько, значится, впереди всех. Я ему раз сказал — остынь. Два сказал. А он на меня с кулаками, мол, я княжеский прихвостень. Пришлось, уж простите, в зубы дать. Да парни мои прутьями особо ретивых по хребту огрели, чтоб в себя пришли. Бучу мы подавили. А Приходько я за шкирку взял и выкинул. Сказал, сунешься обратно — убью.

Селиванов тяжело вздохнул, виновато опустил голову.

— Вы уж простите, ваше сиятельство. Знаю, не по чину мне такие решения принимать. Вашего слова ждать надобно было. Но больно народец наш разошелся. Виноват. Накажете — приму.

Я слушал Селиванова со спокойным выражением лица. Хотя внутри играл торжественный марш.

Очкастая гнида решила покуситься на мой главный инвестиционный актив. На наследника Строгановых. Если бы толпа добралась до бабки, точно нашли бы золото. А потом перегрызли бы друг другу глотки при дележке. Селиванов не просто подавил бунт. Он спас мою корпорацию от краха в первый же день ее существования. Этот мужик прошел проверку на преданность и адекватность с отличием. Он защитил актив.

Но как руководитель, я не имею права показывать радость и одобрять самоуправство подчиненных. В бизнесе, как и на войне, вертикаль власти должна быть непоколебима.

Сегодня он выгнал очкастого ради благой цели, а завтра решит, что может сам распределять пайки или заключать сделки. Этого допускать нельзя.

Я сурово посмотрел на Селиванова.

— Ты всё правильно сделал, что остановил бунт, Петр. Защитил старуху и мальчишку — за это тебе отдельное спасибо. Но запомни раз и навсегда. – Я окинул приказчика тяжелым взглядом. — Никто не выгоняет людей без моего прямого приказа. Ты должен был скрутить его, связать и дождаться нашего с Тимофеем возвращения. А я бы уже решал, выкинуть бузотёра в снег или повесить на ближайшем семафоре в назидание остальным. Уяснил? Больше никакого самоуправства.

Селиванов вытянулся в струнку, лицо его посветлело. Он был до одури счастлив, что на этот раз дело обошлось выговором.

— Уяснил, Павел Саныч. Как перед Богом, уяснил. Больше ни в жизнь без спросу не решу.

— Вот и отлично, — я хлопнул его по плечу. — Еще проблемы есть?

– Есть, ваше сиятельство. Как не быть? Вот они, стоят, наши проблемы, — указал Селиванов на отдельную группу людей.

На вскидку, человек десять переминались с ноги на ногу чуть в стороне от остальных. На меня они смотрели с такой надеждой, что становилось не по себе. По-моему, каждый готов продать почку, если мне так захочется.

В этой кучке страдальцев заметил несколько знакомых физиономий. Похоже, притащились обратно те, кто ушел сразу после прибытия.

— Первые пташки вернулись. Быстро же они по Харбину нагулялись — я усмехнулся. — Ладно, разберёмся. А насчёт прокорма и обогрева людей — это решим прямо сейчас. Вон, подводы. Прибыли и еда, и уголь.

— Ваше сиятельство. Все сделаем. Один только еще вопрос имеется. Место тут дрянное. — Селиванов нахмурился. — Пока вас не было, вокруг состава бродили какие-то хмыри. Трое. Рожи чисто разбойничьи. Шатались вдоль вагонов, высматривали. Внутрь заглядывали. О женщинах наших расспрашивали у дураков, что на улицу вылезли. Я их спугнул. Наганом. Так они ушли. Но обещались вечером вернуться, с главным потолковать. То бишь с вами.

– Наганом? – я удивлённо посмотрел на Петра, – У тебя есть оружие?

Селиванов немного смутился. Отвел взгляд.

– Есть, ваше сиятельство. По нынешним временам одного слова мало. Нужно что-то посерьезнее. Когда границу переезжали, я наган-то спрятал. А сейчас вот... Пригодился.

– Отлично... – задумчиво произнес я.

Значит, у нас уже две единицы огнестрельного оружия. У Тимофея и Петра. Прекрасно. Два всяко лучше, чем один.

– А насчет мутных личностей, – я хищно прищурился. – Это местные пожаловали. Разведка боем. Кто-то из ушедших пассажиров точно растрепал в городе, что на Восьмую ветку загнали эшелон с "богатыми" беженцами. Так всегда и происходит. Сначала мелкие шестерки... – Я осекся, посмотрел на Тимофея. Тут же исправился, – Мелкие людишки приходят. Они вынюхивают смотрят на реакцию. Если дать слабину — вечером явятся их главари. Но... Мы готовы. Пусть приходят. Встретим. Все, разгружайте подводы. А люди...

Я выглянул из-за Петра, посмотрел на толпу. Толпа тоже настороженно посмотрела на меня. Всем было интересно, о чем князь говорит с приказчиком, но никто не решался подойти ближе.

– С людьми разберёмся немедленно, – решил я.

Отодвинул с дороги Селиванова, подошел к народу. Подумал буквально секунду. Вскочил на пустую бочку, стоящую у стены пакгауза, чтобы меня было видно всем.

— Внимание! — рявкнул так, что впечатлился даже Тимоха.

Толпа мгновенно качнулась ко мне.

— Слушаете и не говорите, что не слышали! — я обвел взглядом свой "коллектив", — Сегодня утром дал обещание решить вопрос с едой и теплом. Свое слово держу. В этих санях мясо, крупа, чай и уголь. Хватит на всех.

По толпе пронесся стон облегчения. Кто-то перекрестился, кто-то заплакал.

— Но! — я поднял руку, прерывая поток эмоций. — С этого момента в нашем лагере вводится жесткая дисциплина. Никакой анархии. Никаких самовольных отлучек в город. Завхозом и комендантом по-прежнему числится Петр Селиванов. Все вопросы относительно бытовых проблем – к нему. Выдавать провиант будем централизованно. В каждом вагоне выбрать кашевара. Готовим на всех. Уголь расходовать экономно. Кто попадется на воровстве — выгоню. Всё ясно?

Люди закивали. Ни один не сказал слова против.

Мораль проста – кто девушку ужинает, тот ее и танцует. Это понимают даже в 1920 году. Я провёз граждан через границу, обеспечил их жильём и едой. Значит мне и принадлежит единоличное право голоса. Как начнут деньги зарабатывать, тогда подумаем насчёт демократии. А пока – это не наша форма правления.

— Петр, принимай груз. Организуй выдачу, — скомандовал Селиванову, — Парней своих поставь, пусть китайцев проконтролируют, чтоб не свистнули чего при разгрузке.

Спрыгнул с бочки, подошел к приказчику. Сунул ему жменю монет.

– Расплатись с доставкой, как закончат.

Закипела работа. Мужики с энтузиазмом принялись таскать мешки в вагоны. Их лица светились таким восторгом, словно это самое настоящее золото, а не обычная крупа.

Теперь пора было заняться вернувшимися.

Судя по их плачевному виду, обратно явились те, кто успел окунуться с головой в "гостеприимство" этого города.

Выглядели "господа" изрядно потрёпанными. Почти у всех – ни узлов, ни чемоданов, ни верхней одежды. Кое-кто лишился даже обуви. У некоторых на лицах красовались ссадины и синяки.

Не успел сделать и пяти шагов, как от кучки "возвращенцев" отделились несколько человек. Рванули мне навстречу.

Естественно, хотели они одного. Чтоб их пустили обратно в теплушки.

— Вы не имеете права! — громче всех распинался мужик, которого я сразу узнал.

Это был тот урод, что качал права у вагона во время остановки. Подбивал остальных на бунт и возврат золота. Собственно говоря, ничего нового. Он снова в числе недовольных.

— Мы заплатили! Мы заплатили за наши места! Я требую... — вторил первому еще один тип с залысинами на пол головы.

Шапки у "лысого" не было, верхней одежды тоже. Чемоданы или другие вещи отсутствовали. Зато на лбу имелась здоровенная шишка. Ограбили, похоже, идиота. Вот он и беснуется.

Я даже смотреть в сторону крикунов не стал, прошел мимо. Кивнул Тимохе, чтобы унял горластых.

Меня в большей мере заинтересовал мужчина, который стоял чуть в стороне. На вид – лет тридцать. Лицо его было изрядно помято, но старенькое пальто и обувь на месте. А вот на костяшках пальцев – свежие ссадины. Видимо, за сохранность имущества ему пришлось драться. Буквально.

— Звать как? – спросил я сходу, как только подошел ближе.

— Алексеем, — ответил он. – Алексей Осеев. Инженер я.

— Зачем вернулся?

— На службу проситься, ваше сиятельство. Глупость допустил. Друг у меня в Харбине. – Мужик резко замолчал, подумал пару секунд, а потом добавил, – Был. Я утром к нему ушел. У вас народу и так полно. Женщины, дети. Думал к товарищу подамся, поможет. Оказалось... Нет больше товарища. Мы с ним теперь по-разному на жизнь смотрим. Он... дружбу водит с плохими людьми. А я в банду не пойду. Не готов. Поэтому и вернулся. По чести хочу. Человеком остаться.

— Инженер... Это хорошо, – высказался я, – Ступай обратно, в вагон. Выбери себе место.

Мне больше не нужны были оправдания или пояснения. Ситуация предельно ясная. Приехал к другу, друг спутался с бандюкаии. Видимо, дружеский разговор перешел в потасовку. Не сошлись во взглядах на жизнь.

— Благодарю, Павел Александрович. Служить буду честно. Не пожалеете, – с достоинством кивнул Алексей.

Следом за Осеевым мое внимание привлекла семейная чета с двумя близнецами лет десяти.

Эти тоже стояли спокойно, вперёд не бежали. Мужчина выглядел понуро, но был относительно чист, а главное — цел и даже с пожитками. Миловидная супруга жалась к мужу, обнимая сыновей.

Я подошел ближе. Замер. Молча смотрел на главу семейства.

— Некуда нам идти, князь, — глухо сказал он, не дожидаясь вопросов. — Мы к батюшке моему ехали. Но, оказалось, его убили. Дом заняли чужие люди.

— Вот как... – я задумчиво изучал мужика.

Взгляд честный, открытый. Говорит спокойно.

– Кто такой? Представься.

— Поручик Прокин Василий Григорьевич. – Тут же отчитался он, – А это супруга моя, Анастасия, и сыновья — Марк, Павел. Батюшка при должности был, жилье казенное... — поручик запнулся. — А оно вон как вышло. Даже могилы нет... Мы не нахлебниками, князь. На службу возьмите.

— Ладно, поручик. Бери пожитки свои. Вон Петр идет, скажи — я велел вас разместить, где свободно.

Лицо супруги Василия озарилось счастливой улыбкой, на глазах блеснули слезы.

— Благодарю за доверие, князь! — сам поручик старался сдерживать эмоции, но голос его все равно дрогнул.

Подхватил мешок, чемодан и шустро двинулся навстречу Петру. Жена с детьми рванули следом.

Я переключился на оставшихся. Крикуны, что удивительно, вдруг примолкли. Буравили меня злыми взглядами, сопели, но не произносили ни слова.

– А что такое? – я вопросительно поднял бровь, – Думал, продолжение концерта последует.

– Они были неправы, ваше сиятельство, – весомо произнес Тимофей. – Господа осознали свою ошибку.

Шинель вахмистра почему-то была расстёгнута, а правая рука лежала на кинжале, который он сунул за пояс.

– Не так ли? – казак повернулся к горластому и лысому.

Те нервно вздрогнули, сделали крохотный шажок назад. Оба.

– Так господин вахмистр им ножиком грозил, – с усмешкой произнесла девушка лет двадцати двух.

Она стояла здесь же, среди "возвращенцев", но я ее точно не видел раньше.

– Не грозил, – мрачно поправил незнакомку Тимоха, – Просто показал. Хотел, чтоб оценили качество клинка. Вежливость, не более. Так ведь, господа?

Казак еще сильнее нахмурился и посмотрел на горластого с лысым. Те часто затрясли головами, как два козла. И на всякий случай еще немного попятились назад.

– Вы двое, – я кивнул обоим бузотёрам, – Вас обратно не возьму. Мне проблемы в коллективе не нужны. Так что можете уходить. Выбор был сделан ещё утром. Каждый из вас решил поискать счастья в одиночку. Вот на этом и остановимся.

Развернулся к ним спиной, демонстрируя, что разговор окончен. Пробежал взглядом по остальным. Пятеро мужчин и одна особа с очень наглым взглядом. Та самая, что "сдала" Тимоху и его педагогические методы, которыми он учит особо рьяных идиотов.

— Баронесса Мышевская! — представилась девица с такой многозначительной улыбкой, что уж кого-кого, а баронессу в ней можно было заподозрить в последнюю очередь. Зато женщину с низкой социальной ответственностью – легко.

Девица шагнула ко мне. Игриво стрельнула глазками.

— Князь, вы просто обязаны помочь! Я попала в беду! Представляете, не успела даже здание вокзала покинуть, как украли мой багаж! А там было всё! Представляете себе — всё!

"Баронесса" картинно закатила глаза, заломила руки. Она явно намекала, что готова грохнуться в обморок. Желательно в крепкие мужские объятия. Лучше всего — в мои.

— Вы прелестны, но нам не подходите, — отрезал я. — Увы, помочь ничем не могу.

Решение моё объяснялось очень просто. Баронесса из этой дамочки, как из меня балерина. Тут скорее наоборот. Она будет искать покровителя среди мужчин. Те начнут делить красотку. Потом – мордобой, итальянские страсти и проблемы. Нет. Ну ее к черту.

— Хам! — тут же взвизгнула оскорблённая моим ответом Мышевская и гневно топнула ножкой.

— Совершенно верно, — устало кивнул я. – Прекрасно, что вы сами все поняли.

Спорить с кем-то у меня не было ни сил, ни желания. Выслушивать визги и требования — тоже.

Девица хотела что-то сказать еще, но Тимофей так на нее зыркнул, что она предпочла ретироваться.

— Ваше сиятельство, — прозвучал хриплый, явно простуженный голос с легким кавказским акцентом.

Я перевел взгляд на говорившего.

Передо мной стоял бледный, очень худой молодой парень лет двадцати пяти. Шинель на нем висела как на пугале — рваная, засаленная, местами прожженная, словно он спал на углях. На ногах — стоптанные сапоги с отваливающейся подошвой, примотанной проволокой. Лицо осунулось, скулы казались острыми, как бритва. Но спину он держал прямо.

— Князь Михаил Манджгаладзе, к вашим услугам, — гордо произнес парень и протянул руку.

Я пожал ладонь — сухую, горячую. Похоже, у грузинского князя жар.

— Простите за бестактность, вынужден обратиться к вам с просьбой. Не имею отношения к этому эшелону, но, так вышло, что уже четвёртый месяц обитаю на вокзале, лелея надежду вернуться домой, в Грузию. Однако в ближайшее время мне не суждено покинуть Китай. Я услышал о вашем поезде от людей и решил предложить свои услуги переводчика в обмен на проживание и еду.

Я скептически посмотрел на этого пламенного юношу. Князь готов работать?

Он тут же среагировал:

— Не судите по внешности, Павел Александрович. За это время мне пришлось побегать грузчиком и разносчиком газет. Расклеивал объявления, чистил обувь. Поверьте, труд меня не пугает. Не считаю зазорным таскать мешки или драить чужие сапоги. Побираться и воровать — вот занятия, не достойные моего рода.

Хм... А князёк-то вполне себе ничего. Адекватный.

— На сколько хорошо вы знаете китайский? – поинтересовался я.

— Так же хорошо как русский, английскй, немецкий, французский и испанский, — ответил Михаил, а затем произнёс несколько фраз на всех выше перечисленных языках.

— Я, видите ли, полиглот, Павел Александрович. Находился в Англии на обучении. Решил вернутся домой, через Китай. Была нужда кое-кого забрать с собой. Но... всё пошло не по плану. — развёл он руками.

— Вы приняты на работу в качестве переводчика, Михаил. Давайте друг с другом общаться без титулов, хорошо? И ко мне можно по имени.

Князь несколько секунд смотрел на меня, будто не верил услышанному. Потом протянул руку:

— Большая честь, Павел. С удовольствием принимаю вашу дружбу!

Разобравшись с теми кто был мне интересен, решил – все. Пора в теплушку. Пока не рухнул тут прямо в грязь и снег.

Слабость еще не до конца покинула мое тело. Перенесенная болезнь давала о себе знать. Ноги еле держали. Об одном только думал — добраться до своих нар и завалиться спать.

— Всех остальных прошу покинуть нашу территорию, – коротко сообщил оставшимся "возврашенцам".

Не стал слушать их возмущения, просьбы, мольбы. Развернулся и пошел к своей теплушке.

Забрался внутрь, сразу направился к нарам. Сел, стянул сапоги. Ноги гудели.

Не успел сделать и пары глотков горячего чая, который мне услужливо принесла нянька Арина, как снаружи раздался шум. Скрип снега, грубые голоса, брань.

Я посмотрел на Тимофея, который рядом со мной точно так же потягивал чай из железной кружки.

Вахмистр молча вытер усы тыльной стороной ладони и полез за пазуху, доставать "Маузер". Тимоха, как обычно, сразу все понял без слов.

Я тяжело вздохнул. Отставил кружку. Натянул сапоги и поднялся с лежанки.

— Идём, Тимофей. Гости пожаловали. Похоже те, о которых рассказывал Селиванов. Придётся объяснить им правила поведения.

Глава 13

Мы с Тимохой выбрались из теплушки на улицу.

Окончательно стемнело. Железнодорожный узел жил своей, невидимой глазу жизнью. В ночи перестукивались составы, где-то вдалеке гудел маневровый паровоз.

Из приоткрытых дверей наших вагонов пробивался чахлый, желтоватый свет керосиновых коптилок. Но здесь, на путях, царила густая, угольно-черная тьма, которую нехотя разгонял лишь небольшой костер у стены кирпичного пакгауза.

Возле этого костра стояла компания. Шесть человек.

Одеты разношерстно. На ком-то добротные офицерские бекеши, но грязные и без знаков различия. На ком-то – полушубки и папахи. В руках у двоих – обрезы мосинских винтовок. Остальные держали увесистые обрезки труб, железнодорожные ключи, обломки железных прутьев.

Типичная "Белая мафия", осевшая в Харбине. Бывшие поручики и ротмистры, сменившие кодекс чести на бандитский кураж и рэкет.

Я, конечно, не думаю, что все белогвардейцы повально подались в разбой и удалую жизнь. Некоторые, вполне возможно, ведут вполне обычный образ жизни. Все-таки, если ты был хорошим человеком до гражданской войны, вряд ли она тебя сделает мразью. Но пока что, этих "хороших" мне не встречалось. Наверное, разными дорогами ходим.

Из кучки недобандитов выделялся высокий, поджарый тип с щегольскими усиками и холодными, рыбьими глазами. На нем была отличная кавалерийская шинель, на поясе открыто висел наган в дорогой кожаной кобуре.

Петр Селиванов уже стоял перед ним, преграждая путь к вагонам. За спиной приказчика топтались еще четверо мужиков из нашего эшелона.

—...я тебе русским языком говорю, — цедил тип с усиками, чуть ли не через каждые два слова сплевывая сквозь зубы на землю.

Видимо, вместе с погонами холодный маньчжурский ветер выдул и его манеры. Впрочем, думаю, он мог, на самом деле, и не быть офицером. Просто нацепил шинель, отрастил идиотские, тараканьи усики и строит из себя "большого босса". А на самом деле, в прежние времена, с каторги на каторгу шлялся. Теперь-то, в это смутное время, можно хоть императорским сыном себя обозвать. Чудом воскресшим.

Господи... Как же это все скучно и предсказуемо...

— Что мне твой старший? – Таракан небрежно махнул рукой, – Место тут наше. Земля и порядки тоже. Встали — платите. Иначе ваши вагоны не доживут до утра. Сгорят к чертовой матери. Вместе с людьми.

— А я тебе повторяю, господин хороший, его сиятельство сейчас выйдет, с ним и поговоришь, — глухо отвечал Селиванов, не отступая ни на шаг.

Петр смотрел на Таракана исподлобья, одна его рука была спрятана в карман тулупа. Так понимаю, приказчик приготовился в случае необходимости вытащить свой наган.

Один из бандитов, шмыгая носом, выглянул из-за плеча Петра, пытаясь рассмотреть, что творится за приоткрытой дверью в ближайшей теплушке.

— Опа... Капитан, поглядите-ка! Да у них тут настоящий цветник, — придурок сально ухмыльнулся, заметив внутри молодых женщин. Они, привлечённые шумом, испуганно выглядывали на улицу. — Барышни благородные. Может, мы натурпродуктом дань возьмем? В "Модерне" за свежую кровь мадам Роза хорошую цену даст.

Я усмехнулся сам себе. Покачал головой. Тоже сам себе. Недоумевал с того, насколько же все это одинаковое. Что в девяностых, когда вот такие уроды хватали первых попавшихся женщин на улице, просто потому что им захотелось. Что в одна тысяча девятьсот двадцатом.

Снова очень ни к месту всплыли воспоминания из прошлого. В нашей бригаде насчёт отношений с дамами было жесткое правило. Только по обоюдному согласию и без насилия. Но... Не все придерживались подобных правил. Чаще было совсем по-другому.

Отчего-то хамское поведение бандюка, который осмелился вслух высказаться о МОИХ людях, мгновенно меня выбесило. Внутри щелкнул невидимый тумблер. Тот самый, который в девяностые переводил из режима "переговоры" в режим "мочи гадов".

Если из теплушки я выходил с намерением решить проблему словами, сейчас понял – разговоры закончатся очень быстро. Дальше – будет мордобой. Одно дело — бабки. Другое — трогать человеческий актив и пугать женщин, находящихся под моей опекой.

Пока шел от теплушки до кучки "гостей", внимательно оценил периметр, где проходит "встреча". Неподалёку от бочки лежали несколько металлических палок и каких-то обломков, похожих на дубинки. Видимо, сыновья Селиванова подсуетились, заготовили еще парочку "аргументов" в случае какой-либо стычки. Так понимаю, когда явились местные, Петр как раз планировал раздать "оружие" мужикам.

У Тимохи с собой "Маузер" и кинжал. Сабля лежит под нарами. Бандитов шестеро. У двоих обрезы, у главаря наган, остальные будут драться "чем бог послал". В принципе, расклад не так уж и плох. Плюс моих людей просто тупо больше. Не все, конечно, полезут в драку. Даже, скорее – мало кто. Но все равно численное превосходство будет на нашей стороне.

— Разговоры и претензии ко мне, — сказал я, выныривая из темноты.

И да, наше с Тимохой появление в этом антураже выглядело вполне театрально. Со вкусом. Мы вступили в тусклый круг света, отбрасываемого костром, как две тени.

Я говорил спокойно, уверенно. Голоса не повышал. Если хочешь быть услышанным, произноси слова, как можно тише. Тогда всякие придурки непроизвольно будут напрягаться. Что мне и надо.

Тимофей замер сзади, огромной серой скалой возвышаясь за моей спиной.

Тип с усиками лениво повернулся к нам. Окинул оценивающим взглядом.

В его глазах мелькнуло сначала разочарование, затем – усмешка и удовлетворение. Он, похоже, ждал матерого волчару, лидера, который пригнал целый поезд из России, охваченной гражданской войной, а потом еще и нагнул руководство КВЖД. Выбил себе право жить в этом поезде.

Вместо этого Таракан увидел перед собой юношу с бледным лицом, которого при желании можно одной левой сломать пополам. И тут даже моя шикарная шуба ничего не изменит. Чертов Арсеньев. Угораздило его родиться таким доходягой. Да еще переболеть тифом. Хотя...

Я снова мыслено усмехнулся. В этом что-то есть. Если враг будет меня недооценивать, нанести удар проще. Пожалуй, да. Пусть усатый осёл радостно скалится и думает, будто вот-вот выйдет победителем.

— Ты, что ли, князь? — ухмыльнулся Таракан, не вынимая рук из карманов.

Он демонстративно "тыкал" мне. Тем самым показывал и своим, и моим людям, на каком конкретно месте вертел "его сиятельство".

— Наслышан. Говорят, ты на границе знатно потратился, чтоб протащить всех этих людей в Харбин. Богато живешь.

Я молчал. Просто стоял и смотрел придурку в глаза. Расслабленно, без нервов.

Усатый переступил с ноги на ногу. Глянул на Тимофея, нахмурился. Его сбивала с толку моя уверенность.

— Пожалуй, представлюсь. — Снова заговорил он, — Штабс-капитан Горелов. Ныне — контролер Пристанского района.

— И что же ты контролируешь, штабс-капитан? — я медленно обвел Таракана взглядом. Снизу вверх, потом сверху вниз.

Горелов выдохнул облачко пара, расплылся в довольной усмешке. Он наслаждался своей властью здесь и сейчас. Верил в нее. Считал себя сильнее, умнее, хитрее.

— Порядок контролирую. Порядок и спокойствие, — Таракан сделал плавный, почти танцующий шаг ко мне.

Его шестёрки тут же подобрались, предвкушая лёгкую наживу и веселье. Один из тех, что с обрезом, перехватил оружие поудобнее, сплюнул густую слюну, которая чуть не попала мне на сапог.

Я не дёрнулся. Продолжал пялится четко в глаза Горелову.

Очень дешевые понты. "Белая мафия" не знает, как правильно нужно производить впечатление на оппонента. Ведут себя... Даже стыдно за них, честное слово. Братки с их малиновыми пиджаками и то поприличнее будут.

— Вы, господа беженцы, приехали на чужую землю. Здесь опасно. — Продолжил штабс-капитан, — Хунхузы шалят, китайцы совсем удержу не знают. Но мы, русские офицеры, готовы взять ваш эшелон под свою защиту. Скромный взнос. Десять золотых. — Горелов подумал пару секунд, а потом добавил, — С вагона. В неделю.

Он сделал еще одну паузу. Довольно оскалился и кивнул в сторону теплушки, куда уже пытался заглянуть его подельник.

— Пара ваших барышень нам тоже не помешают. На вечер. Для, так сказать, укрепления дружбы.

Таракан громко рассмеялся над своими же словами. Бандиты за его спиной загоготали. Идиоты, прости Господи...

А вот Пётр Селиванов на слова Горелова отреагировал эмоционально. Он зарычал и дернулся вперед, намереваясь сгрести штабс-капитана за грудки, да пару раз сунуть его башкой в костер.

Я остановил приказчика коротким жестом. Отрицательно качнул головой. Мол, не сейчас. Погоди, Петр.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Горелов? — чуть наклонил голову к плечу, — Тебе кажется, будто ты – хищник. Сильный такой. Да? Особенно, когда рядом трутся твои кореша. Но у меня хреновая новость. Ты, штабс-капитан, просто лох, который возомнил себя кем-то важным. Шакал, который питается падалью на вокзалах.

— Ваше сиятельство... — тихо возмутился за моей спиной Тимофей.

Ему все эти слова, типа "кореша" и "лох" были незнакомы, но вахмистр нутром почуял, наследник Арсеньевых снова ведет себя неподобающе князю. А уж эпитет "хреновая" в моих сиятельных устах вообще поверг Тимоху в глубочайший стресс.

И вот как объяснить казаку, что сейчас так надо? Ладно, потом спишу на французский. Все равно Тимофей его не знает.

Горелов замер. Улыбка сползла с его физиономии. Лицо исказила злоба. Пальцы штабс-капитана судорожно вцепились в рукоять револьвера в кобуре. Он, как и Тимоха, некоторые фразы не понял, но суть сказанного ему была предельно ясна.

— Ты что вякнул, щенок?! — Рявкнул Горелов и потянул наган из кобуры.

— Тимофей! — бросил я коротко.

То, что произошло дальше, сложно назвать дракой. Пожалуй, это было избиение младенцев одним очень злым пластуном.

Вахмистр не стал тратить время и доставать "Маузер". Он рванулся вперед с такой немыслимой для его габаритов скоростью, что Горелов не успел вытащить наган из кобуры даже на половину.

Огромная ладонь казака железными тисками сомкнулась на запястье штабс-капитана. Раздался неприятный, тошнотворный хруст. Горелов истошно завопил. Тимофей сломал ему лучевую кость. Легко. Как сухую ветку. Наган с глухим стуком упал в грязный снег.

Тимофей не остановился. Он резко дернул Горелова на себя, прокручивая его травмированную конечность, а потом с размаху впечатал бандита лицом в собственное колено.

Физиономия штабс-капитана мгновенно утратила все былое веселье. Сложно радоваться жизни, когда у тебя нос неожиданно свернулся набок, а изо рта вылетело несколько зубов.

Горелов обмяк, мешком оседая в грязь. При этом он один черт продолжал завывать, как баньши на болоте.

Тимофей отпускать штабс-капитана не спешил. Он использовал его как щит. Правая рука вахмистра взметнулась вверх, в ней тускло блеснул массивный "Маузер".

Бах! Бах!

Два выстрела почти слились в один. Тимоха не целился в головы. Он бил по коленям тех двоих, что держали обрезы.

Бандиты даже не успели ничего сделать. Секунда – и они, как подкошенные, уже валятся в снег. Вой стал громче. Теперь к штабс-капитану присоединились его товарищи.

Обрезы с лязгом выскользнули из ослабевших рук придурков, упали в снег.

Остальные трое спутников Горелова замерли в шоковом оцепенении. Они не могли никак понять, почему ситуация резко повернулась на сто восемьдесят градусов.

В их глазах, ещё секунду назад полных торжества, плескался первобытный ужас. Один единственный человек вывел из строя сразу троих. В том числе, их главаря.

Бандиты смотрели на Тимофея, который держал Горелова за воротник, приставив ствол маузера к его виску, и не знали, что им делать.

Бежать? Кричать? Звать на помощь? Кидаться на вахмистра, чтоб спасти главаря?

— Оружие на снег. Медленно. Все, какое есть. Подручные средства тоже, если что, считаются оружием, — скомандовал я, не повышая голоса. — Кто дернется — мой человек снесет вашему штабс-капитану башку. А потом мы перебьем вас всех.

Бандиты переглянулись. Посмотрели на истекающих кровью товарищей. На Тимофея, в глазах которого не было ни капли волнения или переживания. Только ледяная пустота и абсолютное спокойствие.

Один за другим они медленно положили свои ключи и палки, вытащили из карманов ножи. Бросили все это в снег.

— Петр, собери железо, — приказал я. — Обрезы оставь, их Тимофей проверит.

Селиванов быстро метнулся вперед, сгреб трофеи.

Я повернулся к Горелову. Он висел в руке Тимохи, бледный как мел. Баюкал сломанную конечность и скулил сквозь стиснутые окровавленные зубы.

— Слушай меня внимательно, падаль, — я аккуратно поправил лацканы его шинели, смахнул парочку невидимых пылинок, — Запомни сам и передай своим хозяевам. Этот эшелон — моя территория. Здесь нет для вас никакого интереса. Любой, кто сунется за данью или попробует причинить вред моим людям, останется лежать в этом снегу навсегда. Я понятно объясняю?

— П-понятно... — прохрипел Горелов.

— А теперь бери своих подранков и вали отсюда. Чтобы духу вашего на Восьмой ветке не было. Если еще раз увижу твою рожу ближе, чем за версту от моего поезда, Тимофей сломает тебе вторую руку. А потом и шею.

Я кивнул вахмистру. Он брезгливо поморщился и отшвырнул Горелова в снег. Руку, которой держал бывшего офицера, вытер о шинель. Будто испачкался.

Оставшиеся на ногах бандиты, матерясь, оскальзываясь, подхватили раненых под мышки и начали медленно отступать.

Горелов, шатаясь, поднялся с земли. Он бросил на меня взгляд, полный жгучей, бессильной ненависти, двинулся к дружкам.

Я похлопал Тимофея по плечу, одобряя его методику ведения переговоров, развернулся и тоже собрался отправиться восвояси. Хотелось уже отдохнуть. День выдался насыщенный.

Это была непростительная ошибка. Ошибка, которую в девяностые оплачивали цинковым гробом.

Я расслабился раньше времени. Поверил, что показательные выступления Тимохи сработали на все сто.

Сзади вдруг раздался топот, хруст снега и дикий, яростный вой.

— Пашка! — истошно, с надрывом рявкнул Тимофей.

Он впервые назвал меня вот так, по имени. А значит, точно происходит нечто поганое.

Я резко оглянулся. Один из бандитов — самый молодой, с безумными, налитыми кровью глазами — не смог пережить позора товарищей.

Оскорбленное самолюбие сорвало ему крышу. Он решил доказать братве свою крутость. Ублюдок несся прямо на меня огромными прыжками. В его занесенной руке тускло блестело длинное, узкое лезвие заточки. И дело в том, что бежать ему – совсем мало. Нас разделало всего несколько метров.

Время мгновенно замедлилось. Я видел искаженное злобой лицо бандита. Видел, как стремительно сокращается между нами расстояние.

Мой мозг, натренированный в десятках уличных разборок, мгновенно выдал четкую, спасительную команду.

Уйти с линии атаки, сделать шаг вправо, перехватить вооруженную руку, сломать локоть!

Я дернулся, собираясь выполнить этот отработанный до рефлексов маневр. И тут же с осознал – тело не слушается.

Слабый, истощённый тифом организм юного аристократа просто физически не способно на такой резкий рывок. Ноги словно вросли в мерзлую землю, нежные мышцы отозвались предательской, ватной слабостью.

Я катастрофически не успевал среагировать на нападение.

Оружия у меня нет. Тимофей отошел в сторону. Он как раз подобрал обрезы. Его руки заняты. Вытащить "Маузер" казак не успеет. Выстрелить с бандитского оружия тоже. К тому же психованный белогвардеец вот-вот окажется рядом со мной. Велик риск, что Тимоха заденет и меня.

Петр Селиванов замер у самых дверей теплушки, сжимая в руках железяки. Он буквально оцепенел.

Мы с бандитом остались один на один. Острие ножа было уже в полуметре от моей груди. Озверевший взгляд убийцы, жаждущего крови, казался совсем безумным.

В голове, холодной и кристально ясной, вспыхнула одна-единственная, очень нелепая мысль:

"Твою мать... Меня что, сейчас вот так запросто убьют?!"