Мама Ксеноархеолога

Необходимое предисловие от автора

Я написал этот роман для тех читателей, кому понравилась моя дилогия о ксеноархеологе Сергее Светлове. «Мама ксеноархеолога» - это спин-офф к основной серии, показывающий, как события дилогии выглядели глазами матери главного героя. Данная книга — про нее.

Я хочу быть предельно честным и уважать чужое время, так что, даже рискуя распугать всех вообще читателей, предупрежу сразу:

- Если вы еще не читали «Черного ксеноархеолога» и «Белого ксеноархеолога», то не стоит читать эту книгу. Сначала надо познакомиться с ними.

- Если вы читали дилогию и она вам не понравилась, не стоит читать эту книгу — весьма вероятно, что она вам тоже не понравится.

- Если вы читали дилогию и она вам очень понравилась лихо закрученным сюжетом и динамично описанными приключениями, возможно, эта книга вас разочарует, потому что в ней нет ни того, ни другого. Более того, вы уже знаете основные события этой истории.

Но если вам дилогия понравилась настолько, что хочется снова вернуться в мир Федерации и рассмотреть его получше, еще раз встретиться с полюбившимися героями и узнать их с новой стороны, а также прочитать еще одну хорошую книгу в жанре православной фантастики, после которой будет о чем подумать — то, полагаю, вы не останетесь разочарованы.

В романе встречаются свыше двадцати персонажей из дилогии, многие из которых открываются с новой стороны. И мама Сергея, как будет видно, принимала в некоторых событиях первых двух романов гораздо большее участие, чем это казалось всем, включая ее саму. Но при этом у нее была и своя история, своя борьба, свои жизненно важные открытия.

Приведу цитаты из отзывов первых читателей «Мамы»:

«Это добротный психологический роман в НФ-антураже, с возрастающим по мере чтения христианским содержанием. О том, что та или иная книга «учит добру», принято говорить с иронией, — редко попадаются такие, которые действительно этому учат, тем более в жанровой литературе. Эта — учит без малейших оговорок».

«Удивительно, как одновременно подробно и ёмко удалось описать целую жизнь человека. Словно не роман, а реальный путь женщины от девочки до старушки… Женские персонажи здесь великолепны, именно этим словом и хочется охарактеризовать. После произведений массовой культуры, где в большинстве своём женщины или являются плоским набором дурных стереотипов и штампов, или написаны с гипертрофированной “женской точки зрения” нарочито странновато, это - глоток свежего воздуха. Чтение принесло большую радость и серьёзную пищу для размышлений».

Еще раз подчеркну, что перед вами - «неправильный роман», не современный, действие в нем разворачивается медленно и плавно, а главная героиня не имеет приставки «супер».

Если все указанное вас не отпугнуло, то мне тогда ничего не остается как пригласить вас к чтению.

Глава 1

Зоя Кванторина родилась в 2330-м году от Рождества Христова в семье мичмана Космофлота. Их белый, крепко сбитый домик в два этажа, нарочито простой, но опрятный, стоял на самом краю Тихограда, заурядного городишки на Мигори. Фасад его, как и положено, глядел на синюю ленту дороги, с левой стороны за забором были соседи Вуйчики, а с правой стороны открывался вольный простор. Поле, покрытое жёсткой сизой травой, из-за которой вдалеке выглядывала тёмная кромка леса.

Всё, что окружало Зою в детстве, — небо, лес, поле, дом, дорога, мама, бабушка, подруга Берта — сплеталось в единое полотно бытия и казалось незыблемым, постоянным. Лишь одна фигура выпадала из этого полотна, появляясь и исчезая, — папа. Большой, веселый, шумный, он являлся подобно комете на вытянутой орбите, вспыхивая редко и недолго, чтобы озарить всё вокруг светом своей любви, а затем снова раствориться в небытии отсутствия.

Зоя знала, что у папы очень важная работа среди звёзд. Он служил на тяжёлом крейсере «Угрюмый», наводил порядок среди матросов, без которых кораблю никак не летать.

— Получается, папа самый главный там? — спросила она у бабушки.

— Нет, — ответила та, продолжая вязание. — Есть и поглавнее. Капитан называется. Но папа ему помогает.

— А этот капитан не может сам наводить порядок среди матросов?

— Может, конечно, но тогда он превратится в мичмана, и крейсер останется без капитана. А без капитана ему никак нельзя. Крейсер без капитана это всё равно что человек без головы.

Папа приезжал как радостный вихрь, налетал с объятьями, хватал Зою в охапку, сажал на свои широкие плечи, и она плыла над миром, а счастье стучало у неё внутри, как пойманная птица.

Когда папа был дома, они много играли, как в девчачьи, так и в мальчишечьи игры. Например, в «Тактику и стратегию», где нужно было учиться побеждать.

— Определи задачи, — говорил он. — Какие тактические? Какие стратегические?

С папой всё было увлекательно.

Конечно они много гуляли вместе. Иногда всей семьей посещали другие уголки Мигори. На экваторе наблюдали как цветёт веерница — гигантский, до пяти метров лист на коротком, толстом стебле. Из этого стебля всего на один день появлялся полупрозрачный цветок, похожий на веер, переливавшийся синими и фиолетовыми оттенками. А недалеко от столицы, на Бескрайних болотах, они стали свидетелями размножения понтолита. От застоявшейся воды плохо пахло. На бурой поверхности медленно дрейфовали серые пористые камни.

— Не особо красиво, правда? — с улыбкой спросил папа.

Будто прочитав её мысли.

— Да.

— На самом деле это единый организм… Поверь, он может удивить. Ещё чуть-чуть подожди…

Довольно долго ничего не происходило, но потом камни вдруг разом выпустили из своих пор облака оранжевых частиц, переливавшихся в лучах солнца. Всё вокруг мгновенно преобразилось, столо ярким, цветным, весёлым.

— Даже не очень красивые вещи в определенных условиях могут порождать удивительную красоту, — сказал папа.

Зоя запомнила это.

Однажды он пошёл с ней не куда-то далеко, а в ближайший лес и там, проведя по тропе, заросшей синими трубочками шепотальника, внезапно вывел к небольшому водопаду. Вода лилась со скалы, обросшей изумрудным бархатом мха, и с шумом разбивалась в мелкую, алмазную пыль над чёрной чашей озерца.

— О нём никто не знает, — сказал папа заговорщицким голосом. — Теперь это наш с тобой водопад.

Маленькая Зоя присела, чтобы коснуться пальцами холодной глади, по которой плавали жёлтые листья. И в груди её защемило от этого сладкого сочетания красоты и тайны. Прикосновение к воде принесло радость.

А потом папа снова пропадал, — улетал, как комета, в бездну космоса. Зоя ходила в школу, играла с друзьями, выполняла уроки, помогала маме и бабушке по дому, посещала с ними литургию по воскресным дням — и всё это было скрашено ожиданием папы. Оно звучало в душе как тонкий, неприметный звук на фоне, не исчезающий пока он не вернётся.

В Тихограде у многих отцы служили в Космофлоте, и ожидание было общей долей. В какой-то степени непостоянное присутствие большинства отцов тоже было разновидностью постоянства, отрицательной величиной, прочно вписанной в уравнение местного быта.

Папа Берты служил в штабе, располагавшемся в столице колонии — Новом Китеже. Он тоже отсутствовал, но всего лишь пять дней неделю, а на выходные всегда приезжал домой. Зоя завидовала подруге: так много папы! Ещё был Предраг, мальчик в классе, у которого папа работал в Тихограде пекарем, и он всегда был в семье, каждый вечер, постоянный, как хлеб на столе. Предрагу завидовал весь класс. Даже Берта.

Зоя смирилась. Ждать отца вошло в привычку, как ждать лета после зимы. Было известно когда он прилетит, на сколько у него отпуск, и когда он снова улетит к звёздам. Точная орбита, как у кометы. Предсказуемая.

Но однажды этот небесный ритм нарушился. И именно тогда, когда она ждала папу больше всего, — на её десятый день рождения. Он обещал, что будет. «Угрюмый» должен был прилететь в систему Мигори за несколько дней до этого дня. Зоя готовилась. Предвкушала.

Пока солнце сияло в вышине, она верила, что папа приедет. Гадала о том, что он привезёт ей в этот раз из звёздной дали.

Когда же светило стало клониться к горизонту, окрашивая небо в густой, винный багрянец, девочка молча уткнулась в окно. «Ещё есть время, — думала она, впиваясь глазами в пустую дорогу. — Он ещё может успеть». Однако надежда постепенно тускнела и таяла по мере того, как сгущались сумерки.

Наконец последний луч погас за зубчатой кромкой леса, и Зоя почувствовала, что всё напрасно.

— Почему папа не приехал? — спросила она у мамы.

— Крейсер задержался. Такое иногда бывает.

— Почему его вообще всегда приходится ждать? — не выдержав, выкрикнула Зоя.

— Привыкай, — со вздохом отозвалась мама. — Таков удел женщины — ждать и быть рядом, когда понадобится.

Удел. Слово, которое пахло пылью, покорностью и тоской. Сердце Зои сжалось от возмущения. Как будто она — вещь, обреченная лежать на полке в ожидании, пока о ней вспомнят, чтобы использовать!

— А я не хочу ждать! — строго сказала она, скрестив руки на груди.

Словно бросая вызов вселенной. Мама лишь грустно улыбнулась в ответ. Но тут встряла бабушка:

— Мы не просто ждём. Мы храним семейный очаг. Мы — их якоря. Гравитация, что не даёт мужчинам улететь в небытиё и забыть, кто они. Потому твой папа и может отправиться к звёздам и делать там важные вещи, что знает — у него есть дом, в котором его ждут. Вся наша цивилизация по большому счету создана теми, кого ждали дома.

— Неужели только мужчинами?

— Я тебе о том и говорю. Ничего бы они не создали, ничего не открыли, ничего не завоевали, если бы мы их не ждали. Если мужчину дома не ждут, если у него вообще нет дома, он портится, слабеет, из таких редко выходит прок… В нас — их сила, в том, что они знают, что их тыл прикрыт. А когда тыл прикрыт, можно наступать.

Зоя задумалась над этим. Значит, пока папа отсутствует дома, она, оставаясь здесь, становится частью той силы, что держит его на невидимой нити среди пустоты… Как гравитационный центр его жизненной орбиты. Она открыла рот, чтобы задать вопрос, но тут с улицы донесся шум подъезжающего кара, и яркие круги света от фар скользнули по занавескам.

Это он! Всё-таки успел! Папа ворвался, пахнущий металлом и дорожной пылью, и мир мгновенно собрался вокруг этой точки, снова стал цельным и ярким. Счастье было физическим, всепоглощающим, оно смывало все сложные мысли, оставляя только яркую радость и чудо присутствия.

Папа принёс ей диковинного зеленого мороженного, очень красивую куклу в необычном платье, а ещё невзрачный саженец.

— Это сирень! — торжественно сказал он. — Привёз с Капири. А у них это с самой Земли! Завтра займёмся посадкой.

На следующий день Зоя выбрала место — у внешнего забора, чтобы сирень было видно с дороги. Она думала, что достаточно будет выкопать ямку, ткнуть в неё саженец и прикопать. Как бы не так! Папа вырыл большую яму глубиной до полуметра, потом удобрил её чем-то тёмным и пахучим, сказал, что земля должна «настояться». И лишь две недели спустя, в последний день его отпуска, рано-рано утром они посадили кустик в это место.

— Сейчас он маленький, но когда вырастет, у него будут очень красивые цветы и потрясающий запах! — пообещал папа. — Не забывай поливать его. Земная сирень не приживается здесь. Когда ты родилась, я заказал ботаникам на Капири, чтобы они создали такую сирень, которая сможет расти на Мигори. А после того, как у них получилось, долго добивался разрешения от наших ботаников посадить её здесь. К твоему десятилетию успел!

Чуть позже, после завтрака, папа обнял Зою, поцеловал в лобик и отправился в новый полет. Месяц тянулся за месяцем, но в этот раз ждать было легче. Поливая медленно растущий куст Зоя представляла, что её ожидание — это силовое поле, которое где-то там, среди звёзд, обволакивает отца, давая ему силу.

Глава 2

— Зойка! Идём гулять на речку! — кричала Берта через забор.

В открытое окно комнаты было отлично слышно.

— Сейчас! — отвечала девочка, стоя перед зеркалом и густо покрывая щеки тональным кремом матери.

Зоя получила от природы очень красивое личико и была бы, наверное, самой красивой в Тихограде, если бы не «Сияющий лишай», который местные называли просто «сияшай». Вся атмосфера Мигори была пропитана мельчайшими спорами симбиота. Он прекрасно сочетался с эндогенной флорой и фауной, делая их выносливее, но люди, даже живущие здесь на протяжении семи поколений, оставались чуждым биологическим видом, и попытки симбиота сочетаться с ними, вызывали сбой в их организме. Взрослым, посещавшим Мигори с других колоний, это не грозило, но младенцы были уязвимы.

Сияшай проявлял себя свечением, возникающим на поражённых участках кожи. Если не дать ребёнку специального препарата, это могло привести даже к смерти. Но при своевременном лечении всё проходило за пару недель. У многих бесследно, но у некоторых оставляло шрамы. И Зоя, увы, оказалась в числе этих некоторых. Её щечки были изборождены рубцами, словно кто-то смял чистый лист бумаги, а потом попытался его разгладить.

И, хотя в глазах остальных она все равно выглядела красивой, самой девочке эти следы казались ужасным уродством. Закрашивая их тональным кремом Зоя хотела увидеть, какой она могла бы быть, если бы не сияшай.

Закончив, девочка посмотрела в зеркало на отражение совершенной себя. Прекрасной. Какой она должна была стать, но никогда не станет. Сфотографировав на планшет своё отражение, Зоя начала смывать тональный крем. Ведь если мать увидит, ей попадет.

— Ну скоро ты там? — донёсся из окна нетерпеливый крик Берты.

— Да! Сейчас!

Только с бабушкой она однажды позволила себе поделиться своими переживаниями о внешности.

— Что ты, Зоечка! — замахала та руками. — Ты и так красивая!

— То это говоришь просто потому что я твоя внучка.

— И папа тебя красавицей называет!

— Просто потому что у него нет другой дочери, без этого уродства!

— Ну какое уродство? У дяди Игоря то же самое, разве он урод?

— Он мужчина. Мужчин шрамы украшают. А я — девочка!

— Ты, конечно, не поверишь, но я вообще-то тоже когда-то была девочкой.

— А у тебя разве был… — начала Зоя и осеклась.

Впервые, присмотревшись, она заметила на лице бабушки еле заметные следы сияшая.

— Был, и побольше, чем у тебя. И это не помешало мне прожить замечательную жизнь и покорить замечательного мужчину — твоего дедушку, — она тепло улыбнулась.

— Но ты сейчас выглядишь как и все остальные бабушки!

— В моём возрасте кожа у всех грубеет, покрывается морщинами и разницы уже особо нет. Поверь, ты очень красивая девочка! Никогда не сомневайся в этом!

Но Зоя сомневалась. Один мальчик в классе как-то назвал её «меченой». Это было очень грубо. Берта подошла к нему и дала пощечину, пообещав в следующий расцарапать ему лицо, так что он тоже станет «меченым». Больше в классе никто Зою так не называл, но в общественном парке от других детей такое бывало и слово это, колкое, обидное, осело в её душе.

Но в общем и целом она жила жизнью самой обычной девочки на Мигори, которой выпадало немало поводов для радости, пока в один пасмурный день не пришли офицер в белом кителе и капеллан в чёрной рясе. Очень вежливые. Они подбирали слова, которые, однако, не задерживались в памяти у Зои. Остался только общий их смысл: папу можно уже не ждать.

Его больше никогда не придётся ждать.

Мичман Александр Кванторин не был старым человеком, но почему-то его сердце, большое и доброе, перестало биться. Инфаркт. «Такое бывает» — говорили взрослые на поминках. «Космос забирает лучших» — говорили они.

Зоя смотрела в окно на пустую дорогу, а внутри неё медленно зрела и наконец вызрела клятва.

— Я никогда больше никого не буду ждать! — твёрдо прошептала она.

В церкви бабушка объяснила ей, что теперь за папу свечки надо ставить не справа, а слева. На особом металлическом столике с рядами лунок, который назывался «канун».

Воткнув в ближайшую лунку тоненькую восковую палочку и перекрестившись, Зоя решилась спросить:

— Где он сейчас?

— На небе, — уверенно ответила бабушка. — У Бога. В особом месте для хороших людей.

— И что он там делает?

— Нас ждёт.

Зоя задумалась над тем, что теперь папа ждёт её. Звучало очень странно. Словно смерть всё переворачивала, превращая ожидаемого в ожидающего.

— Ему придётся долго ждать, — с сочувствием сказала девочка, глядя на дрожащий огонек свечи.

— Ну, меня не так уж долго, — с улыбкой ответила бабушка. — А тебя — да! Ты должна прожить длинную и хорошую жизнь, чтобы тебе было что рассказать ему, когда вы встретитесь.

Эти слова заронили в маленькую Зою стремление жить правильно. Так, чтобы не стыдно было потом перед папой, когда они встретятся.

Глава 3

В 2347-м году Зоя Кванторина поступила в главный Университет Мигори на педагогический факультет. Ей предстояло на пять лет переехать в Новый Китеж. Вместе с ней поступила и Берта Вуйчик, так что девушка не сильно волновалась. С подругой легче. Вдвоём всё получится.

Наступил последний день перед отъездом. Куст сирени, разросшийся у дома, был в полном цвету, и она, проходя, замедлила шаг, чтобы глубоко, всей грудью вобрать густой, сладкий аромат. Продолжив путь, Зоя пришла в Никольскую церковь. Слева, на кануне, она поставила две свечки — за папу и за бабушку. А с правой стороны, у Николы Угодника, ещё две — за себя и за Берту, чтобы всё хорошо у них прошло в Университете.

Потом девушка вернулась к своему дому, но, миновав его, направилась в поле, а далее в лес. Вышла по заросшей тропинке к тёмному маленькому озеру. Села на знакомый валун, вслушиваясь в шум падающей воды, шёлест листьев над головой и далекие крики птиц. Звуки тут всегда были одни и те же. Постоянные.

Она много раз приходила сюда за прошедшие годы. Подумать. Поговорить с папой. И просто послушать монотонный голос водопада. Всегда одна, никому не рассказав об этом секретном месте. Даже Берте.

Теперь ей придётся надолго покинуть его. И, повинуясь внезапному порыву, Зоя встала и сделала то, чего никогда не делала здесь раньше — разделась и вошла в воду озера. Холод обжёг кожу, но девушка, стиснув зубы, шла вперед, пока ноги не оторвались от дна. Она поплыла, рассекая собою отражение крон деревьев с просветами неба. Остановилась уже у самого водопада, где её окутало облако мельчайших брызг.

И в этот момент как будто исчезло прошлое и будущее, потери и перспективы, страхи и надежды, — всё растворилось в ровном, всепоглощающем гуле. Была только эта живая, падающая стена воды, да она сама. А ещё вдруг откуда-то извне пришло мощное чувство — доброе, светлое, сильное. Дающее уверенность, что всё будет хорошо.

Зоя по-настоящему продрогла пока шла назад по тропинке, но это того стоило. Она чувствовала себя лёгкой и пустой. Готовой перевернуть старую страницу жизни и начать новую.

Столица ошёломила её своим масштабом и суетой. Как и у всех первокурсников, первый год промчался в бешеном ритме лекций, сессий, новых лиц. Было не до мальчиков, не до гуляний, и не до долгих разговоров с матерью через видеосвязь.

И вот — восемнадцать. Совершеннолетие. Успешная сдача экзаменов. Второй курс. Руководство Университета стало привлекать их к «экологическим десантам», как называли масштабную уборку и благоустройство территории. А поскольку на педагогическом в основном учились девушки, для обеспечения большей мускульной силы к «десантам» привлекали и курсантов из находящейся неподалёку Академии Космофлота. Нетрудно догадаться, что те с энтузиазмом откликались не столько из-за любви к наведению порядка и высокой гражданской сознательности, сколько из-за желания познакомиться с «педагогичками». Этот интерес был взаимным, завязывались знакомства, складывались первые пары. Берта тут её опередила, найдя себе ухажера — лопоухого Филиппа Новака. Весёлого парня, который старался казаться очень уверенным в себе. Потом и Галя Пирс, новая подруга, стала гулять не одна, а с коренастым курсантом по имени Андрей.

Зоя не завидовала. Она не спешила с женихами. Тем более, что из-за отметин сияшая считала себя непривлекательной и еще в Тихограде сторонилась мальчиков. Но, конечно, ей было любопытно. Каково это? Быть с кем-то парой, для кого-то особенной и кого-то видеть особенным...

— Меня зовут Макар! Макар Старостин.

Высокий, симпатичный, решительный, глаза горят, брови вразлет, волевой подбородок и смех — громкий, заразительный. Сам подошёл, представился, предложил помочь. А потом всё как-то быстро началось — цветы, конфеты, прогулки у Студенческого пруда. Ухаживания Макара были настойчивы и прямолинейны, как военный манёвр. Зоя оказалась оглушена этим напором и приняла его за силу чувства. Она пила его внимание, пьянела от новых ощущений, от лёгкого головокружения, которое он приносил с собой. Это ещё не была любовь, но близко — преддверие любви.

«За мной ухаживают!» — думала Зоя и ощущала себя особенной. Она ловила себя на мысли, что ждёт их встреч, а сердце бьётся чаще от его сообщений. Это было что-то новое, волнительное и немного страшное.

Как и большинство девушек на Мигори, Зоя была настроена только на серьёзные отношения. Она желала найти мужа, а не сиюминутное увлечение. Так что, конечно, размышляла о том, каким мужем будет Макар, разглядывала их совместное фото, находя, что они замечательно смотрятся вместе. Зоя начала скрывать сияшай тональным кремом, так что выглядела безупречно. И, наверняка, у них будут красивые дети...

Всё испортила одна минута. Даже меньше, — несколько секунд, когда курсант Старостин решил посягнуть на её личное пространство таким образом, который не мог не смутить девушку, воспитанную в строгих понятиях о приличии.

Уже было темно, они стояли на берегу пруда. Шло время нереста двухголовок, когда по их спинам пробегают электрические разряды. То там, то здесь на тёмной поверхности воды мелькали короткие маленькие выспышки из глубины — зрелище красивое и завораживающее. Любуясь им, девушка решила прочитать четверостишье, которое ей особенно нравилось. Поделиться им с Макаром. И как только она закончила последнюю строку, внезапно оказалась заключенной в крепкие объятия, ощущая, как влажные губы Макара прижаты к её губам. Зоя резко оттолкнула его.

— Ты что себе позволяешь?!!

— Прости, — Макар выглядел немного сбитым с толку. — Я думал, это уместно...

— Ни разу не уместно!

Зоя провела рукавом по губам, пытаясь стереть этот навязанный поцелуй, который подобно вспышке молнии, осветил не любовь, а пугающую бездну его эгоизма.

— Прости пожалуйста.

Вся романтика исчезла. Ей было противно.

— Думаю, нам более не стоит встречаться.

Сказала строго, как отдают приказ, чтобы он понял.

— Мне правда жаль...

— Не надо меня провожать! — добавила она, увидев, что парень было шагнул вслед за нею.

Идя к общежитию Зоя ещё несколько раз судорожно провела рукавом по губам, а по щекам её текли слёзы.

Кому рассказать? Конечно Берте. И только ей.

— Ну да, неловко вышло, — сказала подруга, выслушав историю. — Но ты не думала, что парень просто ошибся? Стоит ли сразу рубить с плеча?

— Думала, конечно. Дело не в ошибке самой по себе, — Зоя помедлила, стараясь подобрать слова. — Ошибка приоткрывает ту сторону человека, которую он не хочет показывать. Это было как… захват цитадели в кратчайшие сроки. Я по-другому увидела наши отношения. Все ухаживания его, — такие правильные, такие продуманные… я не хочу стать просто одним из его трофеев. На самом деле я вообще не хочу выходить замуж за курсанта Космофлота. Курсант станет матросом, потом офицером и будет пропадать по нескольку месяцев в космосе. А ты сиди и жди его… Нет уж, спасибо!

— На Мигори все нормальные парни идут в Космофлот.

— Это стереотип.

— Я думаю, что это неправильно — чтобы ты судила обо всех курсантах по этому Макару. У Филиппа есть близкий друг. Очень хороший парень. Приличный. Пётр. Давай познакомлю вас!

— Ну уж нет!

— Встретимся вчетвером. Попьём чаю, поболтаем. Просто посмотришь на него.

— Спасибо за заботу, но нет. Вся эта романтика сильно отвлекает от учёбы.

— Просто посидим все вместе, какая романтика? Понимаешь, если мы вдвоём с Филиппом будем в одной комнате, скажут, что мы ведём себя неприлично. А когда мы встречаемся втроём, Петру реально неловко.

— Могу представить, — Зоя вздохнула. — Ладно, один раз. Только один!

Ей было интересно рассмотреть избранника Берты. Курсант Новак поначалу показался опасно похожим на Макара. Не внешне, а в том, как держался. Но во время их общей встречи Зоя, присмотревшись, поняла, что Филипп просто пытается выглядеть уверенно, в то время как Макар действительно был уверен. А ещё он казался более весёлым, лёгким, простым.

На фоне своего яркого друга курсант Светлов выглядел тенью. Поначалу он совсем не впечатлил Зою: не сказать, чтобы очень красив, задумчив, застенчив, немногословен. Но в начавшемся разговоре Пётр обнаруживал столь основательный и глубокий ум, что не мог не вызвать уважения. А его улыбка, редкая и особенно искренняя, запала Зое в душу. Когда он осмеливался посмотреть прямо в глаза, ей казалось, что он действительно видит её, а не просто симпатичную девушку с педфака.

Вчетвером они встретились не раз и не два. Действительно лёгкое общение, даже не дружеское, а приятельское, ни к чему не обязывающее. И с каждым разом Зоя всё больше впечатлялась умом Петра, его тактом, скромностью. Но никаких романтических мыслей у неё и близко не было. Она действительно не хотела связывать свою жизнь с будущим офицером Космофлота. Даже перестала прятать под тональным кремом сияшай, надеясь отпугнуть и Петра и других парней своим «уродством».

Однажды вечером, когда она возвращалась в жилой корпус, знакомый голос вдруг окликнул:

— Зоя!

Макар выглядел странно. Каким-то необычно растрёпанным. Потерянным.

— Ты меня поджидал? Я же сказала, что не хочу больше встречаться.

— Одну минуту! Пожалуйста, дай мне только одну минуту, и после этого я тебя больше никогда не потревожу. Клянусь!

Зоя хотела отказать, но что-то в голосе Макара остановило её... и ещё взгляд. В нём больше не было уверенности. Он пылал страданием. Прожигал.

— Говори, — тихо ответила она.

И парень заговорил. Он осыпал себя упрёками, умолял о прощении и клялся в безумной всепоглощающей любви к ней, заверяя, что готов на всё, лишь бы получить второй шанс. Зоя была смущена и тронута силой его чувств. «Я совсем другим его представляла», — ошёломленно подумала девушка. — «Я ошибалась. Оказывается, для него всё настолько серьёзно...»

И в этом уязвимом, ранимом виде, с отчаянием в глазах и болью в голосе Макар предстал особенно красивым. Она вдруг поняла, что может простить. Что хочет простить. Ей стало жалко Макара. Ей стало страшно за него. Она почти сказала «да».

Но в самый последний момент, когда слово уже готово было сорваться с губ, ей вдруг вспомнилась добрая и робкая улыбка Петра.

— Извини, Макар, — выдохнула она. — Я не могу. Мне нужно сейчас сосредоточиться на учёбе.

— Хорошо, — потерянно отозвался он. — Как скажешь. Я тебя больше не потревожу.

Эта встреча, конечно, опечалила Зою, но жизнь её продолжила идти своим чередом. В ней были неизменные лекции, курсовые и регулярные встречи их квартета, частью которого был Пётр.

Их сближение было лишено сюжета, оно складывалось из незначащих подробностей и текло медленно и естественно. Во многом незаметно для неё самой. Однажды в назначенный час Берта с Филиппом просто не пришли, без предупреждения, и Зоя с Петром оказались одни. Это позволило им поговорить более обстоятельно и найти друг в друге интересных собеседников.

Они стали пересекаться вдвоём чаще — на обеденном перерыве в кафе, в библиотеке, иногда Пётр провожал Зою до её корпуса. Шла она всё медленне, так что эти провожания всё больше походили на совместные прогулки. Как-то раз, спохватившись, девушка сказала:

— Слушай, это… Давай сразу проясним: я сейчас не хочу никакой романтики, поэтому… мы просто дружим, хорошо?

— Да, конечно, — спокойно ответил он.

Так и продолжилось. Пётр не осыпал её комплиментами, не дарил цветов, не искал прикосновений. Он не вёл её или их отношения к какой-то заранее запланированной точке или событию. Выглядело так, что ему просто интересно общаться с нею, и это было взаимно. Они говорили об истории, о звёздах, о прочитанных книгах и планах на будущее. Спокойные прогулки, на которых не нужно быть всё время настороже.

Глава 4

Однажды они пошли на концерт классической музыки. В первой части звучали произведения древних земных композиторов — Бах, Вивальди, Чайковский, — а во второй части играли неоклассику композиторов Федерации — Матриксон, Белев, Чэнь. Зоя, чуткая и благодарная слушательница, испытывала то блаженное онемение, которое внушает хорошо исполненная классика, и, выходя из большого концертного зала, несла в себе целый мир впечатлений. Однако с удивлением заметила, что Пётр хмурится.

— Тебе не понравилось? — спросила она.

— Во избежание недоразумений я хотел бы подчеркнуть, что являюсь патриотом Федерации и преклоняюсь перед подвигом отцов-основателей наших колоний.

— И как это связано с музыкой?

— Мне печально видеть, насколь убоги произведения наших творцов в сравнении с земными. Казалось бы, за почти двести лет должно было появиться хоть что-то достойное...

— Разве «Плач по Вердианту» не достойное? Как в нём звучат скорбь и боль погибшей колонии…

— Я не говорю, что это плохо. Может быть, «Плач» — лучшее, что создано в Федерации. Но на Земле это была бы совершенно проходная вещь, которую бы даже не заметили на фоне настоящих шедевров. А «Фуга» Матриксона? Её ведь не поставишь рядом даже с самыми слабыми фугами Баха, если у него вообще такие были... Я просто не понимаю: почему у нас не возникло нового Баха?

— Дай время. У земной культуры были тысячи лет, а у нашей — менее двухсот.

— Этот аргумент я уже слышал. И готов был бы принять его, но меня смущает раболепие наших композиторов перед земным каноном. В Федерации не возникло ни одного нового музыкального направления или стиля. Даже ни одного нового инструмента! Тот же Матриксон был шахтёром, который, приходя домой, отрывал время от своего сна, чтобы писать музыку. И он написал фугу для клавесина! Человек, который в жизни не видел клавесина, предпочитал пользовался синтезированными звуками земного инструмента вместо того, что было у него под рукой, разве это не странно? Имея такие подражательские установки, мы даже за десять тысяч лет не создадим ничего по-настоящему нового и великого.

— А зачем обязательно новое? Если композитор написал мелодию, которую приятно слушать, разве этого недостаточно?

— Это вопрос нашей идентичности. Федерация колоний позиционирует себя как здоровую часть человечества, но если мы не в состоянии создавать великие произведения культуры и двигать её вперед, то это не так. Тогда мы — вторичная, ущербная, урезанная часть, обречённая вечно перепевать то, что было создано на Земле.

Они проходили мимо детской площадки, на которой играли два мальчика, а девочка качалась на качелях.

— Я всё же думаю, что это просто вопрос времени, — ответила Зоя и показала на детвору. — Может быть кто-то из них — будущий Бах Федерации.

Пётр улыбнулся, глядя на них и кивнул:

— Я тоже на это надеюсь… — улыбка исчезла. — Но дело не только в музыке. Я вижу то же самое почти в любой сфере. Например, ты видела памятники отцам-основателям на городском кладбище?

— Конечно.

— Наши предки оставили место рядом с ними для памятников будущих героев. Вот только за сто шестьдесят лет ни одного нового памятника так и не появилось. Эта зияющая пустота иногда мне кажется приговором. И я думаю: что если мы просто утратили способность рожать великих людей?

Зоя остановилась, ощутив укол возмущения.

— Оглянись, — строго сказала она. — Бах, Моцарт, Бетховен и все без исключения великие люди древней Земли смотрели ночью на звёзды и могли лишь мечтать о них, а мы достигли звёзд и расселились среди них! Всё, что ты видишь вокруг, вся колония на Мигори — это наша пятая симфония, достойная стать в ряду с величайшими шедеврами человеческого духа! И это возникло и существует благодаря ежедневному труду великих людей, которых так много, что памятников им не вместит ни одно кладбище!

— Госпожа Кванторина, вы станете замечательной учительницей, — улыбка снова вернулась на его лицо.

— Так ты это что, проверял меня?

— Просто хотел услышать как звучит ваша душа.

Их беседы были столь приятны и непринуждённы, что Зоя не без гордости считала их образцом здравого знакомства между полами. Искренне воспринимала Петра просто как друга. И не отдавала себе отчёта в том, что всё больше дорожила их встречами и всё чаще обменивалась с ним сообщениями между встреч...

А потом у курсантов Академии случились сборы или какая-то практика в космосе и Пётр пропал на целый месяц. Он, разумеется, предупредил заранее, это не было неожиданностью. И Зоя поначалу отнеслась спокойно, а потом, уже к концу первого дня разлуки, не находила себе места. Думала: как он? Где он? Скучала. То и дело проверяла планшет — нет ли от него сообщений? — хотя прекрасно знала, что их не может быть, так как в гиперпространстве связь не работает.

В какой-то момент, снова взявшись за планшет, она вдруг словно увидела себя со стороны и с ужасом поняла, что происходит.

«Я… о Боже, я что, влюбилась в него?»

Зоя ошеломлённо села. Тихий, застенчивый Пётр, не сделав ни одного резкого движения, не произнеся ни одной пылкой фразы, стал полновластным владельцем пейзажа её души. И её «дружба» была лишь изящным, самообманчивым эвфемизмом для совсем другого чувства — сильного, требовательного и томительно-сладкого.

Зоя стремилась быть очень разумной девушкой и поэтому особенно ужасающим для неё было то, что это чувство сформировалась без участия её разума, без какого-то волевого решения.

Её ужасало осознавать себя настолько зависимой от другого человека.

И особенно её ужасала мысль, что она… опять кого-то ждёт!

Где-то с неделю Зоя боролась с этим чувством. Хотела выкорчевать его из себя. Пыталась не думать и не вспоминать о Петре.

Она проиграла.

Без него мир померк. Девушка испугалась от мысли о том, что этот замечательный, умный и добрый парень может насовсем исчезнуть из её жизни. Осознала, что именно с таким человеком сможет построить свой мир — прочный, надёжный и наполненный тем тихим счастьем, которое она чувствовала у водопада в родном лесу.

Зоя с удивлением призналась себе, что ей приятно ждать Петра и ей хочетсяего дождаться.

Глава 5

Когда курсанты вернулись, зима была в разгаре. Новый Китеж завалило снегом. Пётр написал ещё с орбиты, так что его появление после уроков не стало для неё неожиданностью. Зоя уже морально подготовилась, твёрдо решив, что не позволит себе ни единого намёка о своих чувствах. Как и положено приличной девушке.

— Здравствуй! — он улыбался и выглядел прекрасно в тёплой шинели.

Снежинки кружились и падали вокруг них.

— Здравствуй. Как прошли сборы?

— Хорошо. Но… мне не хватало наших бесед.

— Ну ещё бы. Хорошего собеседника нелегко найти.

— Очень нелегко. Ты в библиотеку сейчас?

— Да, — подтвердила она, хотя ещё секунду назад не собиралась туда.

— Отлично! Мне тоже надо.

Ещё во времена первых колонистов, после нескольких болезненных потерь, люди убедились, что электронные библиотеки ненадёжны. Поэтому в Федерации на законодательном уровне было предписано каждой колонии иметь библиотеки с бумажными копиями книг из утвержденного списка. Большой аналоговый бэкап знания, признанного необходимым минимумом для поддержания цивилизации.

Обычно их строили рядом с университетскими корпусами. Некоторые студенты предпочитали поработать в тишине библиотечных сводов. Ну а других, — составлявших пары, как, например, Филипп и Берта, — привлекали не книги, а уникальная возможность уединиться в особо укромных, удалённых местах.

Зоя и Пётр раньше сидели всегда в общем зале, под скучающим взглядом грузной библиотекарши, но теперь девушка впервые подумала, что, может быть, им тоже стоит поискать книги поглубже в лабиринте стеллажей? И если вдруг при этом Пётр догадается поцеловать её, то она совсем не будет против… От мыслей этих по телу прошла дрожь. Догадается ли?

Прежде чем подняться на второй этаж, где располагался главный зал, надо было пройти холл, являвшийся царством уборщицы бабы Вассы. Вечно недовольная старушка зимой становилась особенно ворчливой, так как из-за снега, наносимого посетителями, приходилось гораздо больше убираться. Не смотря на наличие робота-полотёра, баба Васса предпочитала вытирать пол сама электрошваброй, а робота использовала как собеседника во время чаепития.

И когда Пётр и Зоя вошли с улицы, оставляя на чистом паркете мокрые следы, старушка со вздохом встала и взялась за швабру.

— Всё ходють и ходють! — громко сказала она, водя шваброй туда-сюда. — Ходють и ходють! А чаво, спрашивается, ходють? Чё дома-то не сидится?

Все знали, что баба Васса не ждёт ответа на свои риторические вопросы и самое правильное поведение — не обращать на них никакого внимания. Тем более что пара уже подошла к помпезной лестнице, ведущей на второй этаж. Но Пётр вдруг остановился и, обернувшись, весело сказал:

— Бабуль, если бы все дома сидели, цивилизацию бы не создали.

Рисовался ли он перед девушкой или же просто хотел поделиться хорошим настроением с уборщицей, Зоя не могла точно сказать. Но швабра замерла, а баба Васса медленно подняла взгляд на курсанта.

— Гляди-ка, умный нашёлся! — размеренно сказала она своим скрипучим голосом. — Ты умный, да? Бабку в споре одолел! Геро-ой! Иди командованию доложи, орден получишь!

Пётр смутился.

— Да нет, я не в этом смысле...

— Цавилизацию он, видите ли, пришёл создавать, оттого и натоптал тут. Знаю я, зачем такие парочки сюды ходють! Сядите, тискаетесь меж стеллажей... Срамота! Цавилизацию они создають, как же… Безстыдники!

Кровь ударила в лицо Зои. Она пришла в ужас от того, что баба Васса как будто насквозь увидела её сокровенные мечтания. Что это, оказывается, настоль очевидно, и вытащено было на свет Божий с такой бесцеремонностью. Сгорая от стыда девушка выбежала из библиотеки обратно на мороз.

Пётр нагнал её. Ничего не говорил, и Зоя была ему за это безмерно благодарна. Они долго шли в молчании по улице, глядя как в жёлтых кругах фонарей падают хлопья снега. Наконец Зоя немного успокоилась. Они вышли к Студенческому пруду, скованному льдом и, не сговаривась, одновременно остановились на берегу.

— Кажется, бабе Вассе показалось, что мы не просто друзья, — отстранённо, словно научным наблюдением, поделился Пётр. — Может быть… мы теперь не просто дружим?

От этих слов внутри неё растеклось радостное тепло, омывая последние неловкие чувства от случившегося конфуза.

— Может быть, — ответила Зоя.

Пётр резко развернулся, уставившись на неё восхищенным взглядом.

— Может быть… — теперь уже в его тоне проступило волнение, — я могу считать тебя своей девушкой?

— Может быть.

— Может быть… — в третий раз начал он, но Зоя положила палец на его уста, сказав:

— Пока остановимся на этом.

— Хорошо, — согласился он и с улыбкой добавил: — Пока.

И вечером в кровати она сладко гадала о том, что же Пётр хотел предложить третьим пунктом. Но — всему своё время.

А пока они ещё стояли на берегу, Зоя задумалась о бабе Вассе. Казалось, та всегда была такой. Прямо сразу родилась старушкой, и первыми её словами было: «ходють и ходють тут всякие!» Не получалось представить её маленькой бойкой девочкой или влюбленной девушкой… Но ведь когда-то она была ею.

И вдруг страшная мысль пришла Зое в голову: «А что если и я такой стану в старости? Нет-нет, ни за что! Я буду милой, доброй старушкой. Интеллигентной и приветливой»...

Глава 6

Хотя удобные случаи представлялись не раз, до самого конца второго курса Пётр так и не догадался её поцеловать. Или догадался, но не решился. Их вселенная ограничивалась точкой соприкосновения плеч, когда они ходили под ручку, теплом его предплечья сквозь рукав шинели и сладким, дурманящим напряжением в воздухе.

И всё же самое главное уже случилось. Зоя и Пётр теперь ощущали себя вместе. Не просто парой, а единым целым — двойной звёздной системой, где одно светило невозможно представить без другого. Их связывала невидимая, но неумолимая гравитация, тяга, которая чувствовалась кожей, томительным волнением в крови.

Они посещали все немногочисленные культурные мероприятия в Новом Китеже и, конечно, не могли пропустить художественную выставку «Наследие Федерации». В отличие от музыки, о картинах колонистов Зоя была невысокого мнения — все эти батальные полотна типа «Усмирение Земли», или гигантские пейзажи других планет скорее подавляли, чем восхищали. Но ей было интересно послушать, что об этом скажет её парень, памятуя его строгие слова о музыке колонистов.

Выбравшись на улицу, они зашли в первое попавшееся кафе, уселись за столик у окна. Зоя, облокотясь на стол, смотрела на него с лукавым ожиданием.

— Ну давай, атакуй, — предложила она, когда официант поставил перед ними чашки.

— О чём ты? — удивился Пётр.

— Расскажи, что все эти картины — жалкое эпигонство, беспомощное подражательство земному изобразительному искусству.

— Это не так, — парень был серьёзен. — Хотя гиперреализм зародился на Земле, там он был в целом маргинальным явлением, не оставившим значительного следа в культуре. То, что мы его сделали основным, — наша фишка. Особенность культуры Федерации. Это как раз не подражательство. Тем более что мы его кардинально переосмыслили. Земные гиперреалисты считали, что создают убедительную иллюзию того, чего никогда не существовало, а наши художники верят, что передают реальность, как она есть на самом деле. Тебе не понравилось? Совсем ничего? Разве не впечатляет буйство красок на «Закате в Синих горах» Велитова или отточенная композиция «Спутников Элары-8» Коэна?

— Впечаляет, но эти картины невозможно отличить от фотографий! Я просто не понимаю, зачем тратить так много усилий на написание маслом изображения, которое можно получить за одну секунду?

— Для наших предков это был сознательный бунт против абстракционизма и деконструкции, всего того, что на Земле называлось «современным искусством». Ты, конечно, слышала об этом?

— В общих чертах. Что там была такая же деградация и уродство, как и во всей поздней земной культуре.

— Не просто деградация. Это в принципе перестало быть искусством. Ещё в начале XXI-го века популярной художницей стала обычная свинья, которую обучили беспорядочно малевать кистью по холсту. У неё была персональная выставка, а картины разошлись за сумасшедшие деньги. С точки зрения наших предков если для создания шедевра абстракционизма не обязательно не только уметь рисовать, но и вообще быть человеком, то это уже нельзя назвать искусством. Так вот, «Закат в Синих горах» свинья не нарисует. Ни про одну из увиденных нами картин на этой выставке никто не скажет: «Мой четырехлетний сын может так же».

Отхлебнув чаю, Пётр увлечённо продолжил:

— Кроме того нашим предкам претила идея элитарности искусства, установка, что распознать шедевр может лишь кучка экспертов-искусствоведов. Красота творений художников-колонистов очевидна для всех. Такое искусство обединяет, а не разделяет людей.

Зоя была впечатлена его речью, но не убеждена.

— Я понимаю, — сказала она. — И не отрицаю мастерство, но… в них нет чувства, которое рождается, когда мы видим картины Ван Гога, например. Нету тайны. Свинья действительно не может создать такие изображения, но фотоаппарат может. А чем он лучше свиньи? Настоящее искусство начинается там, где останавливается фотоаппарат. Мне кажется, за диктатом гиперреализма стоит страх создавать новое, нетипичное. Вот и всё.

Пётр усмехнулся, размешивая кофе, и сказал:

— Я тоже так думал. Но всё сложнее и глубже. Гиперреализм — это тотальный контроль над изображением, а через это — над изображаемым. Художник заставляет инопланетный пейзаж подчиниться законам земной перспективы и светотени, делает чужое — своим. Это, на самом деле, продолжение освоения космоса. Очеловечивание его. Поэтому он и стал нашим стилем.

Зоя погрузилась в молчание, позволив этой новой мысли прорасти в ней.

— Ты, я смотрю, неплохо в этом разбираешься, — заметила она. — Изучал?

— Немного. Я любил рисовать в детстве и юности.

— Правда? Можно посмотреть?

— Там бездарная мазня. Гиперреализм мне давался туго, поэтому я на опыте знаю, какой труд стоит за этими картинами... Но ты права. Думаю, страх перед новым, или, скажем, страх перед необычным тоже играет свою роль в определении мейнстрима нашего изобразительного искусства… Гиперреализм совсем не плох, но плохо, когда есть только он. Это табу на метафору, иносказательность, субъективизм, — и оно, думаю, обедняет нашу культуру.

Он умолк, глядя в свою чашку. И в этот момент Зоя почувствовала к нему такую волну нежности и восхищения, что сердце её забилось чаще. Не его красота или сила влекли её сейчас, а именно этот ум — пытливый, честный, способный погружаться в самую суть, видеть предельные смыслы. Именно в такие минуты её влюблённость, тихая и ровная, вспыхивала новым, жарким и совершенно неодолимым пламенем.

— Может, ты и меня нарисуешь? — спросила она.

— Если в итоге моя девушка не увидит разницы с фотографией, то проще сделать так… — Пётр без предупреждения поднял планшет и сфотографировал её.

И они оба рассмеялись.

Глава 7

После сессии маячили летние каникулы и девушка понял: пора. Пора самой взять в свои руки эту нить судьбы и выткать из неё узор. Поставить цель и разработать план по её достижению.

Тактическая задача: обеспечить их совместное пребывание на каникулах.

Стратегическая задача: подтолкнуть Петю к серьёзному шагу.

Курсант Светлов был родом из Клещина и в Тихограде у него не имелось никаких родственников. Однако у его лучшего друга Филиппа Новака, как помогла узнать Берта, жил там двоюродный дядя Станислав.

Заручившись поддержкой подруги, она озвучила план Филиппу, когда они встретились на троих в маленьком кафе, пропахшем кофе и сладкой выпечкой.

— Ты не думал, что будет хорошей идеей навестить дядю Станислава во время каникул? — начала Зоя издалека, размешивая ложечкой сахар в чашке. — Так ты можешь не расставаться с Бертой и получше познакомиться с её семьей.

— Да! — весомо добавила Берта.

— Ну… — парень на миг посмотрел в потолок. — Я не думал об этом, но теперь подумаю! Звучит… очень вдохновляюще. Надо, конечно, ещё узнать, что дядя Станислав об этом думает. Да и отец имел на меня виды во время каникул. Но это я утрясу.

— Прекрасно! — похвалила Зоя. — А Петя ведь твой лучший друг?

— Ну да.

— А дружба это одна из ценностей Космофлота и Федерации в целом, не так ли?

— Разумеется, — Филипп нахмурился, пытаясь понять, к чему идёт разговор.

— Поэтому дядя Станислав наверняка будет рад, если ты в рамках укрепления этой ценности приедешь к нему в гости со своим лучшим другом, разве нет?

— Ээ… — на лице курсанта отобразилось крайнее сомнение. — Не знаю.

— Ну так узнай! Да и ещё… — Зоя посмотрела на Берту и та подхватила:

— Даже не вздумай рассказывать Пете об этом разговоре!

— Ни в коем случае!

— Ни полсловом, ни намёком!

— Конечно!

— Терпеть не могу болтунов! Да и в Космофлоте их не жалуют.

— Я не такой, ты что! Девочки, не беспокойтесь, я умею шифровать трафик.

— Хорошо. Пригласишь его сам. Это от тебя должно быть!

— Договорились!

Чуть позже в тот же день Филипп подкараулил её по дороге у Студенческого пруда, от которого несло тиной.

— Зоя, можно тебя на минутку?

— Ну? — спросила она, подойдя.

— Понимаешь, тут такое дело... Мы не то чтобы очень близки с дядей Станиславом...

— Ну вот и хорошо, будет повод сблизиться.

— Ээ… я вот… как бы… чтобы он ещё и друга моего принял… это прямо совсем… нереально. Вообще не в его духе. Но я не хочу Берте отказывать, может, ты как-то сама эту идею заменишь на что-то другое?

— Нет.

— В смысле «нет»?

— Не буду я менять идею. Я скажу Берте, что ты просто не хочешь провести с нею каникулы.

— Это не так! Конечно хочу!

— Тогда старайся лучше. Прокачивай навыки убеждения. Такая девушка как Берта не для того, кто лёгко сдается.

— Вот блин!

— Успехов в общении с дядей!

Глава 8

В конце концов Филипп преуспел, так что они с Петей оказались в Тихограде уже через день после того, как туда вернулись на каникулы Зоя и Берта. Город встретил их цветущей сиренью, — целым морем, океаном лилового и белого. Воздух был густым, почти пьяным от этого душистого аромата. За прошедшие годы соседи, — Вуйчики, Свиридовы, Жуковичи, — просили поделиться с ними сиренью, и Нина Кванторина, мать Зои, щедро делилась. Потом соседи делились уже со своими соседями. Наконец, дошло дело и до общественного парка. Зоя шла по знакомым улицам, и сердце сжималось от нежности и гордости: папа, даже уйдя, продолжал менять мир к лучшему, дарил ему эту красоту.

Филипп и Петя были тоже впечатлены диковинным цветком и попросили с ними поделиться, когда они поедут в свои города. Молодые люди гуляли в первые дни вчетвером, а потом естественным образом пары разделились, словно экипажи, предназначенные для автономных миссий.

Зоя показывала Петру скромные городские достопримечательности и места, особенно связанные с её детством, рассказывала историю семьи Кванториных. А он говорил о Светловых.

— Твой дед был героем войны с Землей? — удивилась она.

— Да. Мануил Андреевич Светлов.

— Мой прадедушка тоже принимал в ней участие. Как техник. Может, они даже пересекались? Служили на одном корабле?

Интересно было говорить об этом, но ещё интереснее было приглядываться к нему. Как он слушает? Как смотрит на все эти места? Как воспринимает эту часть её, эту выставленную на показ душу, воплощённую в старых домах и запахах родного города? Его молчаливое внимание, его вопросы, сама ткань его присутствия — всё это было материалом, который она жадно собирала и анализировала.

И увиденное — не какое-то конкретное слово или жест, но целая сумма впечатлений, тончайших вибраций, уловленных её чуткой душой, — помогло Зое, наконец, решиться. Неделю спустя, она повела его в лес. В самую глушь, по едва заметной, заросшей шепотальником тропинке, мимо древних могучих стволов табов и замшёлых валунов. Туда, где в чащобе, будто спрятанная в зелёную шкатулку, блестела гладь лесного озера, а с высокого уступа бил вниз звонкий, разбивающийся о камни водопад.

— Ого! Вот это красота! — восхитился Пётр. — У нас возле Клещина такого нет!

— Теперь это наш с тобой водопад, — тихо сказала девушка. — О нём больше никто не знает.

Повисла тишина, нарушаемая лишь немолчным говором воды да трепетным шелестом листвы над их головами. Зоя смотрела Пете прямо в глаза, и внутри у неё все замерло в одном-единственном вопросе, пульсирующем в такт ударам сердца: ну а теперь?

Осторожно, нерешительно он приблизил своё лицо, и его дыхание, тёплое и слегка прерывистое, коснулось её кожи за секунду до губ. Поцелуй был робким и неумелым, но в ответ по всему её телу — от внезапно ослабевших коленей до кончиков пальцев — разлился стремительный, обжигающий жар.

«Всё-таки догадался!»

Отстранившись, Пётр пронзительно посмотрел на неё своими ярко-голубыми глазами и сказал:

— Зоя Кванторина, окажи мне честь стать моей женой.

— Надо же как торжественно!

Он смутился, не зная как расценивать её ответ и что говорить далее. Щеки покраснели.

— Ты… ты выйдешь за меня?

— Ну вот, уже попроще, — с улыбкой сказала она. — Если бы я не была готова ответить «да» на этот вопрос, то никогда не привела бы тебя в это место.

А потом улыбка сошла с её лица и Зоя продолжила очень серьёзно:

— Но у меня есть условие. Я стану твоей женой, Пётр Светлов, только если ты пообещаешь, что не будешь служить на звездолёте и улетать в рейсы. Я постоянно ждала отца в детстве и не хочу такого для своих детей. Да и для себя тоже. Я больше никого не буду ждать!

— У меня та же история. Я твёрдо решил, что мои дети с таким не должны столкнуться. Дядя Корней обещал устроить меня при штабе. Так что я не покину Мигори.

В этих словах была спокойная мужская уверенность.

— Ну, если так, то… я отвечаю: «да», — и в этот раз она сама поцеловала его.

Пётр ответил ей сразу, уже без тени нерешительности, и сжал её в объятьях так крепко, что дыхание перехватило. И от касания мужского сильного тела, от запаха его кожи и леса у девушки закружилась голова, а сердце защемило от сладкой неги. Но вдруг шум водопада, до этого бывший лишь фоном, как будто усилился, и Зоя спохватилась. Испугалась этой всепоглощающей стихии чувства, которая вот-вот могла унести её слишком далеко. Разорвала поцелуй и разомкнула объятья.

— Давай-ка не будем спешить… — сердце все ещё колотилось как сумасшедшее. — Ух… Пожалуй, пора домой. А то скоро стемнеет.

— Да, конечно.

Он проводил её до двери дома и на прощанье они обменялись быстрым, счастливым взглядом, в котором отражалась их общая тайна. Когда Зоя, все ещё в приподнятых чувствах, вошла в прохладную полутьму прихожей, то увидела, что мать стоит у массивного табового шкафа и медленно, тщательно протирает его полированную поверхность тряпочкой.

— Ты ходила в лес с этим курсантом? — ровным тоном, как бы между прочим поинтересовалась она, не прерывая монотонного кругового движения руки.

Сердце Зои замерло, а потом словно провалилось куда-то в тёмное холодное место.

— Да, мама. Его зовут Пётр. Пётр Светлов.

— Думаешь, это прилично? — мать повернула голову, и её взгляд, тяжёлый и непроницаемый, упал на дочь.

— А что неприличного в обычной прогулке?

— Обычную прогулку можно совершить и в общественном парке. На людях.

— До него от нас идти дальше, чем до леса.

— Зоя, девичья честь это не пустой звук. Особенно у нас, на Мигори. Не стоит так легко терять то, чего потом никогда не воротишь.

— Я ничего не теряла, мама! — вспыхнула Зоя, чувствуя, как жар стыда разливается под кожей, смешиваясь с обидой. — Говорю тебе: мы просто немного погуляли по лесу. И все!

— Правда? А почему тогда у тебя помада смазана? Зачем вообще напомаживаться перед походом в лес?

— Это… — девушка задохнулась от смущения. — Ладно, мы поцеловались! Два раза! И только! Больше ничего, клянусь! Сергей — порядочный парень!

— В таком случае он заслуживает порядочную девушку. Которая не будет легкодоступной.

— Мама, хватит! Я не легкодоступная! Я не спала с ним и вообще ни с кем!

— Надеюсь, что так и есть, — во взгляде Нины словно сконцентрировались многовековые укоры всех матерей всем дочерям. — В противном случае ты не только совершишь смертный грех, но и опозоришь память своего отца.

А теперь смущение сменилось возмущением. Не то чтобы Зоя никогда не испытывала темных желаний — испытывала. И не то чтобы у нее совсем не было возможностей их реализовать — были. Но она не позволяла себе этого, и не из-за нравоучений матери, не из-за страха перед общественным порицанием, а именно ради папиной памяти. И услышать такие грязные намёки было совершенно нестерпимо. Задрав подбородок, девушка выпалила:

— Петя сделал мне предложение! И я сказала «да»! Я выйду за него!

— Это мы ещё обсудим с его родителями.

На лице матери не дрогнул ни один мускул.

— Обсуждайте на здоровье, а мы решение приняли!

— Малы вы ещё такие решения принимать. Сначала учёбу надо закончить. Обеими ногами на землю стать.

— Мы распишемся завтра, а венчание попросим назначить на самое ближайшее время, когда оно допустимо по церковному календарю!

— Ты что-то раздухарилась, Зоя. Эти два поцелуя тебе сильно ударили в голову. Иди-ка прими холодный душ и успокойся.

— Я выйду за него, мама, и точка! Всё! Чтобы ты не сходила с ума каждый раз когда мы пойдём с ним гулять!

— В брак вступают не ради того, чтобы избавиться от упрёков матери. Это решение на всю жизнь.

Зоя медленно вдохнула и выдохнула, заставляя себя успокоиться. Затем, глядя маме в глаза, твёрдо, размеренно произнесла:

— Я действительно хочу провести с ним всю жизнь.

Нина долго молчала, не отводя тяжёлого, сверлящего взгляда, а потом сказала:

— Пусть придёт завтра на обед. Познакомлюсь с ним.

Глава 9

Знакомство прошло хорошо — хотя Петя позднее признавался, что даже при своём первом выходе в открытый космос так не нервничал. Затем был созвон мамы Зои с его родителями и обе стороны, к общему облегчению, остались довольны друг другом. И Кванторины и Светловы принадлежали к уважаемым флотским семьям.

Нина настаивала на том, что свадьбу нужно отложить до окончания Зоей учебы и с этим все согласились. Так бы оно и было, если бы не одно происшествие.

Во второй части каникул девушке предстояло посетить родителей Пети с ответным визитом. Они договорились с мамой вскоре поехать вместе в Клещин. Конечно, это добавляло переживаний, особенно по поводу её внешности.

Как-то утром, накладывая по привычке тональный крем, чтобы замазать рубцы на щеках, Зоя вдруг подумала, что ученые со времен её детства могли уже и найти какой-то способ исправить это. Ещё лет в пять ей уверенно сказали, что ничего сделать нельзя и она поверила. А теперь решила проверить, обратившись к соответствующим статьям в сети.

То, что девушка прочитала, потрясло её до глубины души, вколыхнув уже погребённые, казалось бы, детские обиды.

— Ты знала, что в течение первого года рубцы сияшая можно убрать у ребёнка? — впервые она говорила с матерью таким строгим тоном.

— Да, — просто ответила Нина Кванторина, не отрываясь от вышивки. — Я слышала об этом.

— А почему тогда не сделала? Не убрала, пока ещё было можно?

В глубине души девушка надеялась услышать, что это было невероятно дорого или очень сложно, поэтому семья не могла себе такого позволить. Но ответ её убил:

— А зачем?

Мама выглядела искренне удивленной.

— Зачем? — Зоя сорвалась на крик. — Чтобы твоя дочь была красивой!

— Ты и так красивая.

— Я не хочу быть «и так красивой»! Я хочу быть по-настоящему красивой! И была бы, если бы не это уродство! — она ткнула пальцем в рубцы, избороздившие щеку.

— Какое ещё уродство? Что ты несешь? Это знак того, что ты, — мигорийка, которая столкнулась со смертельно опасным заболеванием и победила его. В моё время этим гордились!

— А в моё время за это дразнили «меченой»!

— Да кто такое мог сказать?

— Неважно. Я не могу поверить, что ты сознательно обрекла меня на это! Иногда мне кажется, что мою мать подменили на какую-то инопланетянку с совершенно нечеловеческой логикой! И подменили, видимо, очень давно.

— Ты за языком-то следи! Это в университете тебя научили так с матерью разговаривать? Набралась там в столице дерзости...

Зоя резко выбежала на улицу и, спрятавшись в большом кусте папиной сирени, долго плакала. Она не любила плакать, всегда старалась быть сильной, как надлежит мигорийке, но это было просто выше её сил… Осознать, что мама настолько равнодушна к ней. Ещё с младенчества! И папа не вмешался...

Успокоившись, она позвонила Пете:

— Давай сегодня же поедем к твоим родителям. Нет, мама не сможет. Нет, с ней все в порядке. Да, и ещё кое-что: мы не будем ждать до окончания учебы. Женимся на этих каникулах.

Клещин оказался совсем не похож на утопающий в зелени Тихоград. Это был бойкий, шумный шахтёрский городок, прилепившийся к вершине высокой, голой горы, с которой открывались потрясающие виды. Родители Пети — Григорий Мануилович и Ираида Павловна, — были людьми простыми, душевными, приняли её сразу как родную. Подобно многим на Мигори они были совсем не против ранних браков. Там же, в маленькой, уютной церкви Клещина, молодые и повенчались. Так Зоя Кванторина превратилась в Зою Светлову. Мама прилетела на свадьбу и держалась очень любезно со всеми, кроме дочери. Между ними пролегла невидимая, но непреодолимая стена молчания.

После окончания каникул начался третий курс. На деньги родителей Петя снял светлую квартирку на окраине Нового Китежа, где они с Зоей начали вить своё любовное гнёздышко, прерываясь каждый день на посещение лекций.

Хорошее было время. Затем, уже в конце третьего курса, она обнаружила сама и, трепеща от счастья, немедленно поделилась с Петей: у них будет ребёнок! Новость была радостной для них обоих.

В том году на каникулы они уже не ездили к родителям, но остались в своём жилище, наслаждаясь тихим, сосредоточенным счастьем, окрашенным ожиданием чуда. Петя нашёл подработку, чтобы купить всё необходимое для их первенца.

Начался четвертый курс, Зоя исправно ходила на лекции, уже заметно округлившаяся, милая в своей неповоротливости, преодолевая тошноту и тягость. После очередного узи врач, улыбаясь, сообщил, что у неё будет мальчик. Уголок с маленькой кроваткой теперь был завершён — окрашен в небесно-голубые тона.

Роды должны были состояться в середине зимы. Но совсем незадолго до них, во время последнего, рутинного осмотра, лицо доктора, обычно добродушное, вдруг застыло. Он что-то перепроверял, долго и тщательно слушал живот специальным устройством, потом, нахмурившись, отправил её ещё раз на узи. А после всего попросил сесть и, тяжко вздохнув, сказал:

— Мне очень жаль, госпожа Светлова, но у нас плохие новости.

И они действительно были плохие. Самые плохие из всех, что только могут быть.

Рожая, она знала, что ребёнок уже мёртв.

Распродав кроватку, коляску и новые детские вещи Петя смог купить маленький участок на кладбище Нового Китежа. Там они похоронили своего первенца.

Глава 10

Вернувшись с кладбища, Зоя вошла в их квартиру и более не выходила. Ни на лекции, ни в церковь, ни в магазин, ни на прогулку с мужем, хотя он много раз звал. Целыми днями лежала на кровати, отвернувшись лицом к стене и плакала. Её слёзы были тихим, монотонным сочением влаги из глаз, будто тело медленно истекало собственной солёной сущностью.

Ела она лишь по настойчивым просьбам Пети.

Отвечала редко и односложно.

Никого, кроме мужа, видеть не желала, — даже Берту.

На звонки не отвечала.

Всё в мире для неё потеряло свой вес и значение. Солнечный луч на полу, поднос с едой, монотонный городской шум, доносившийся с улицы — всё казалось нереальным, словно декорации, оставшиеся после давно оконченного спектакля. Будущее лишилось смысла, а прошлое превратилось в неиссякаемое топливо для боли в настоящем. Эта чёрная бездонная боль стала для неё единственной реальностью.

Ещё до возвращения жены из роддома Петя убрал кроватку, игрушки, пеленки — всё, что напоминало бы о потере, не осознавая, что именно эта зияющая пустота детского угла напоминает о ней больше всего. Зоя и себя ощущала такой же мёртвой пустотой, появившейся на месте надежд и радостных ожиданий.

Петя не понимал, что её собственное тело напоминает о произошедшем больше, чем любые внешние объекты. Оно всё ещё носило следы беременности — растянутая кожа, мягкий живот, налитая грудь, в которой прибывало молоко, ненужное теперь никому.

Она обижалась на Бога, Который не дал её ребёночку увидеть свет. Обижалась на мир, в котором нет и никогда не будет её сына. Обижалась на тело, предавшее её. Но больше всего обижалась на себя саму, утопая в чувстве вины. Экзистенциальной вины матери, которая не сумела выполнить свою первейшую биологическую задачу. Зоя ощущала себя бракованной, вышедшей из строя деталью на отлаженном конвейере жизни и ей было бесконечно горько от мысли, что она подвела своего ребёнка.

А ещё постоянно, с момента, когда она разлепляла веки утром и до момента, когда проваливалась в сон, в голове её стучал один и тот же мучительный вопрос:

«ПОЧЕМУ?»

Как-то раз, когда счёт давно пошёл на недели, входная дверь отворилась и кто-то вошёл.

— Зоя, это я, — раздался мамин голос.

Пока Нина снимала зимнюю одежду и обувь, девушка заставила себя встать, пройти на кухню, шаркая тапками и поставить чайник. Раз гость пришёл — надо угощать, это одна из базовых реакций, вбитых в неё воспитанием на уровне рефлекса.

— У вас тут… уютно, — сказала мама, проходя в их комнату-студию.

— Угу… — наливая чай, Зоя избегала смотреть в глаза матери, боясь увидеть в них осуждение. Ей казалось, весь внешний мир только и ждёт возможности посмотреть на неё с осуждением.

Поставив чашку, из которой поднимался ароматный пар, девушка села на самый дальний стул и отвернулась к стене.

— Не стоило приезжать в такую даль, — выдавила она из себя блеклым голосом. — Столько времени тратить. У меня всё нормально. Просто ещё не оклемалась. Скоро уже приду в себя. Всё в порядке. Я в порядке.

— Петя думает иначе. И он прав.

Ну конечно. Именно муж дал ей ключ. И адрес. Зоя не общалась с мамой со времени свадьбы. Обижалась из-за сияшая. Теперь эта обида казалась какой-то глупостью. «Нашла из-за чего переживать! Может и правильно мама не стала меня лечить. Такая, как я, не заслуживает быть красивой».

Наконец, тяжёло вздохнув, Зоя заговорила, впервые позволив вырваться словам о сокровенном:

— Я уже выбрала имя, мама. Коля. Ощущала, как он ворочается внутри меня... Я думала, что стану вратами в жизнь для своего первенца. А в итоге стала для него могилой...

Она ждала чего-нибудь сурового и холодного от матери. «Мигорийки не плачут», «ты позоришь отца», «соберись, у тебя есть обязанности!» и чего-то ещё, в её духе. Девушке даже хотелось этого услышать, — вдруг поможет, встряхнет, позволит почувствовать что-то помимо горя?

Но мама молчала. Молчание висело так долго, что Зоя обернулась проверить, не ушла ли она. Нет, не ушла, всё тот же неподвижный силуэт на фоне синего окна.

— Выйдя замуж я мечтала, что рожу пятеро детей, — наконец тихо сказала мама. — И я родила их. Ты — единственная, кто выжил. Из пяти.

Зоя на миг забыла о своём горе, ошарашенная этим признанием. Ей никто раньше этого не говорил. И через призму услышанного она вдруг по-новому увидела свою мать. Четыре раза подряд перенести эту боль! Вот почему она стала такой… Наверное, поэтому и относилась всегда сдержанно, холодно… чтобы не привязываться, если и последняя дочь умрёт? Или просто выгорели внутри неё все чувства от чёрного пламени утрат?

— О, мама! — Зоя встала, подошла и, впервые за очень много лет, обняла её. — Почему ты не рассказала мне?

— Потому что боль — это не то, чем нужно делиться с близкими.

Нина не отстранилась, но и не ответила на объятья.

— Спасибо, что не сдалась, — прошептала девушка.

И тогда женщина, поколебавшись, подняла руки и обняла дочь в ответ.

— Не смей думать, что это было напрасно! — с неожиданным жаром зашептала мама. — Или что ты неудачница. Через тебя Бог ввёл в бытие нового человека. По какой-то причине Он решил не впускать его в наш мир, полный страдания. У Него другой план на твоего Колю. Но Он даровал ему бытиё и это бытие лучше небытия. Так что, хоть и не здесь, но в божественном мире ты стала матерью. После всеобщего воскресения ты увидишь сына и он скажет тебе спасибо! Не смей себя винить! Ты хотела его рождения, так что это не твоя вина! Это часть плана Божия, который мы сейчас не можем понять, но потом поймём.

Зоя заплакала, но теперь это были слёзы не боли, а облегчения. Может быть, впервые в жизни она почувствовала, что у неё есть мама, которая любит и поддерживает. Слова Нины действительно поддержали. Словно мелькнул просвет в тёмной чаще.

Они ещё поговорили с мамой, выпили несколько чашек чаю. Проводив гостью, девушка подошла к зеркалу и словно впервые увидела себя — растрёпанную, с опухшими из-за слёз глазами. Взяв расческу, она стала приводить себя в порядок. Затем — приготовила ужин им с Петей. Он очень обрадовался.

На следующий день она пошла в университет. Как оказалось, никто не смотрел на неё с осуждением. Берта и другие подружки — Люба, Одри, Галя — были очень тактичны, делились конспектами пропущенных ею лекций.

Вечером Зоя пошла гулять с Петей. Темнело закатное небо, окрашенное в перламутровые тона. Они шли медленно, без цели, и суетная столица, ещё засыпанная снегом, но уже пропитанная запахами начинающейся весны, как будто была рада им. Поужинали в маленьком кафе, — новом, чтобы не встретить случайно знакомых. Боль, холодная и тяжёлая, как свинец, не исчезла, но само это движение — шаг за шагом, плечом к плечу — медленно возвращало её к жизни.

Глава 11

Несколько дней спустя, уже ночью, когда они с мужем лежали в постели, Зоя сказала:

— Спасибо, что был рядом. И потерпел меня. Я как будто забыла, что не только я потеряла ребёнка. Ты тоже потерял его.

Пётр лежал неподвижно, глядя в потолок.

— Знаешь, я много читал в эти дни... про такие случаи… — он не договорил, и в этой паузе, в лёгком изменении его дыхания, она уловила колебание, желание оградить её и в то же время потребность поделиться тяжким знанием. Обеспокоенно посмотрев на неё, Петя добавил: — Хотя, наверное, лучше не надо об этом...

— Говори, — сказала она, и это слово прозвучало как ключ, отпирающий дверь в общее пространство их горя, которое до сих пор они несли порознь.

— Их много. Таких случаев. Очень много. Оказывается, это всё из-за планеты, на которой мы живем. Наши предки радовались, найдя Мигори. По гравитации, магнитному полю, составу воздуха — это почти полная копия Земли. А некоторые области суши по климату удивительно напоминают Россию. Флора и фауна не агрессивные. Первые колонисты думали, что нашли идеальное место. Но «почти» — всё равно не то же самое. Особенно для организмов, заточенных под другую планету. Есть небольшие отличия, которые, по мнению ученых, и являются причинами нашей низкой рождаемости, несмотря на всеобщее стремление к многодетности.

— Какие же это причины?

— Во-первых, хиральность аминокислот и сахаров. На Земле аминокислоты поворачивают свет в левую сторону, а сахара — в правую. На Мигори же преобладают зеркальные формы. Во-вторых, в воздухе много углерода-тринадцать. Этот изотоп меняет массу молекул и скорость химических реакций в живых тканях. В-третьих, хотя гравитация здесь почти как земная, но вектор её неоднородный из-за неравномерного распределения массы в коре планеты. Взрослый организм со всем этим справляется, но для правильного формирования эмбриона такое зачастую становится непреодолимым препятствием. И всё перечисленное... невозможно изменить.

Муж замолчал, глядя в потолок.

— Я не знал, что, оказывается, это так сложно — родиться на Мигори, — в глубокой задумчивости произнёс он, а потом посмотрел на неё: — и что родить на Мигори так сложно...

Информация, которая ужаснула Петра, произвела на Зою противоположное воздействие. Значит, это действительно не её вина, не её ошибка или слабость. Это всё Мигори.

— Раз так, то… — он тяжёло вздохнул, — мы можем, ну… не спешить с детьми. Или даже вообще...

Зоя приподнялась на локте и строго посмотрела на него:

— Вот ещё! Наши предки не сдались перед этой планетой, почему мы должны?

— Ну да… русские… не сдаются…

Пётр слабо улыбнулся.

— Вот именно! — сказала она и, прильнув к нему, решительно коснулась губами его губ.

В этом поцелуе был вызов, брошенный безличным силам планеты и, в конце концов, самой судьбе.

Стратегическая задача: родить ребёнка.

Тактическая задача: определить наилучшее для этого место.

И для решения этой задачи они оба изучили информацию о других колониях Федерации. Если ради рождения детей нужно переселиться, Пётр и Зоя были готовы. Базы Космофлота есть во многих мирах. Но оказалось, что Мигори и вправду одна из лучших. Если где-то было и получше с рождаемостью, то условия выживания в целом оказывались много хуже.

— Даже проживя почти двести лет на других планетах мы остаёмся спроектированными для Земли, — удивленно подвёл итог Пётр. — Может быть, нашим предкам всё же стоило побороться за место на родной планете, а не убегать с неё?

— Судя по всему, такого выбора у них не было. Как и знаний о том, что ждёт их среди звезд. Мы расплачиваемся за сделанный ими выбор. Но кто сказал, что если бы мы жили на Земле, этого бы с нами не случилось? Бабушка говорила, что есть две ядовитых мысли вроде сорняков, которые если пустят корни в уме, то отравляют всё существование человека. Одна из них — «если не так, как сейчас, то было бы лучше». А на деле-то могло быть и хуже.

— А вторая мысль?

— «Я достойна лучшего, чем то, что у меня есть», — она продолжила с улыбкой: — Например, если стану думать, что достойна лучшего мужа, чем тот, который у меня есть, то стану вечно недовольной.

— Да куда уж лучше-то? — фыркнул он, обнимая её.

— А ты, я смотрю, сама скромность!

На последнем курсе Зоя снова забеременела. В отличие от первого раза радость была наполовину смешана со страхом. И мужу она очень долго не говорила. Стала часто ходить в университетскую церковь преподобного Сергия Радонежского, становилась на колени перед потемневшей от времени иконой и молилась горячо, истово:

— Преподобнобне отче, помоги мне благополучно родить! Если будет мальчик, назову в твою честь!

Экзамены она сдала, а вот диплом защитить не успела — пришлось лечь в больницу на сохранение. В конце концов в 2353-м году от Рождества Христова, Зоя Светлова стала матерью. Ребёночек родился здоровым и, по обету, был назван и крещен с именем Сергий.

И после той светлой точки, когда Зоя впервые прижала к груди тёплый, бьющийся живым сердцем комочек своей плоти и крови, душа её окончательно примирилась с Богом, с миром, и с самой собой. А та старая, ноющая боль от первого, несостоявшегося материнства стала постепенно рассеиваться, вытесняемая ежедневными, суетливыми, прекрасными хлопотами о живом Серёженьке, о его улыбке, его первом агуканье и беспокойном младенческом крике.

Конечно, полностью она не исчезла, но превратилась в тихую грустную ноту, звучащую порой в сложном аккорде существования. Особенно когда она раз в год посещала маленькую могилку, на памятнике которой была лишь одна дата — одновременно и день рождения и день смерти.

Но в остальном ее внимание было сосредоточено на Сереже. Любуясь им, Зоя с улыбкой повторяла слова, услышанные когда-то от отца:

— Даже не очень красивые вещи в определенных условиях могут порождать удивительную красоту.

Под «не очень красивой вещью» она подразумевала себя из-за рубцов от сияшая, которые ей приходилось по-прежнему скрывать тональным кремом.

Глава 12

Далее прошли шесть лет, которые Зоя впоследствии, когда неумолимый бег времени разложит прожитое на составные части в лаборатории её памяти, будет считать самыми счастливыми в жизни. После окончания Академии Пётр с помощью дяди Корнея устроился служить в штаб Космофлота на Мигори и никуда не летал. Каждый вечер приходил домой, помогал жене с одним, а потом и со вторым ребёнком — через три года после Серёжи родилась Катя. Присутствие мужа заполняло квартиру, делая её пространство завершённым и защищенным.

Мама регулярно приезжала из Тихограда, подолгу оставалась у них, помогая с детьми.

Было так упоительно заново открывать мир с каждым ребёнком, глядеть его глазами на первый снег, первую птичку за окном, первый трескучий, пахнущий дымом костер… Видеть первый шаг, слышать первое слово…

Конечно, не обходилось и без тревог, хлопот и переживаний, усталости и бессоных ночей, которые в тот момент казались тяжёлым бременем, а впоследствии вспоминались как необходимый контрапункт, придававший мелодии жизни глубину. Особенно страшным испытанием было, когда у обоих детей в течение первого года проступил на коже сияшай. Глядя на то, как младенческие щечки покрывают светящиеся узоры, можно было бы подумать, что это красиво — если не знать, что перед тобой симптом смертельно опасного заболевания, холодное дыхание смерти, прикоснувшееся к самому дорогому.

Разумеется, Зоя приложила все усилия, чтобы обеспечить своим детям лучшее и полное лечение. Слава Богу, ни у одного из них не осталось рубцов на коже. И однажды её осенила мысль, что, возможно, именно для того ей было суждено пострадать от сияшая, чтобы Серёжу и Катю миновала эта участь. Её собственные шрамы стали своего прививкой бдительности, которой не имела бы мать, не знающая толком об этой болезни и потому способная «запустить последствия».

Берта вышла замуж за Филиппа, и их дружба расцвела в новом, семейном формате. Регулярно встречались, пока жили в Новом Китеже. Подруга родила дочь всего через несколько месяцев после того, как Серёжа появился на свет. Зоя помогала выбрать имя и потом стала её крёстной.

Последующие две беременности Берты завершились болью и смертью, после чего подруга устало сказала:

— Больше не могу через это проходить.

Так Ванда осталась единственным ребёнком Новаков.

Глядя на то, как пятилетние Серёжа и Ванда играют вместе, строя крепость из подушек, подруги умилялись.

— Смотри, — сказала Берта, — будто две половинки одного целого.

И они позволили себе помечтать вслух о будущем, где эта детская дружба прорастёт во что-то большее, прочное и нежное, позволив семьям Светловых и Новаков сплестись в одну.

Пётр и Филипп исправно служили, понемногу прирастая чинами, становясь надёжными, компетентными офицерами. А компетентные кадры везде нужны, вот и лейтенанта Новака командование сочло нужным перевести на базу у Морогоро-7. Берта с дочкой поехала вместе с ним. На прощанье Зоя сжала подругу в объятиях, чувствуя, как утекает сквозь пальцы что-то тёплое и осязаемое. На долгие годы общение между ними съёжилось до размеров экрана, и голосовых сообщений, записанных в тишине ночи, когда дети засыпали.

Как и с институтскими подружками — Галей, Любой, Одри. Но если с теми общение постепенно сошло на нет, то с Бертой они были как сёстры, и никакое расстояние этого не в силах было изменить.

— А тебя не могут так же перевести? — спросила Зоя мужа.

— Нет. Дядя Корней держит меня в подвале кандидатур на такого рода назначения.

Она успокоилась, и — напрасно. Потому что всего через полгода Петя явился домой с таким растерянным лицом, что у неё сердце ёкнуло.

— Привет! Ты чего такой?

— Я получил повышение.

— Поздравляю.

Петя не ответил и дурное предчувствие, наконец, тяжёлым холодком заползло ей в душу.

— Что именно за повышение?

— Старший помощник капитана звездолёта «Упорный».

Зое потребовалось несколько секунд, чтобы осознать страшный и неотвратимый смысл этих слов. Звездолёт. Космос. Отлучка. Надолго.

— А как же дядя Корней?

— Два месяца назад он уволился на пенсию…

— А нельзя отказаться от назначения?

— Можно. Но только если окончательно уйти со службы.

Повисло напряжённое молчание, предвещавшее смерть одного из вариантов будущего.

— Я помню, что обещал тебе насчет твоего условия, — сказал Пётр. — И не нарушу его. Подам завтра рапорт. Уволюсь со службы.

— И куда пойдешь?

— Пока не знаю. Только пару часов как мне сообщили, не успел заняться поисками. Но что-то найду. Может, всё-таки освою гиперреализм...

Он улыбнулся, но улыбка вышла кривой, вымученной. Только она хотел что-то ответить, как вдруг резко заплакала Катя, шлепнувшись на мягкий ковер. Не от боли — от испуга. Зоя подошла, подняла тёплое, всхлипывающее тельце, прижала к себе и, укачивая, дала ей грудь — это верное, древнее успокоительное для младенцев. Дочка затихла, зачмокала.

Петя тем временем пошёл на кухню разогревать ужин. В его плечах, опустившихся под невидимым грузом, читалась горькая готовность — отрубить часть себя ради слова, данного когда-то у водопада. Отказаться от своей мечты и цели, которой посвятил жизнь. И, глядя на него, Зоя вздохнула, с грустью принимая решение.

— Я отменяю своё условие, — громко сказала она.

— Да ладно! Как ты справишься одна с двумя маленьким детьми?

— Вернусь в Тихоград, к маме. Она поможет, да и дом там гораздо больше. У детей будут свои комнаты. А на деньги, сэкономленные от аренды этой квартиры, сможем нанять мне помощницу.

Петя посмотрел на неё — долгим, глубоким взглядом, в котором вспыхнула и буря облегчения, и безмерная, немая благодарность. И этот взгляд его сделал бремя её решения лёгким, почти невесомым.

Они успели переселиться, обжить комнаты, пахнущие старым деревом, и только после этого Пётр улетел в свой первый трехмесячный рейс — интервал, который впоследствии станет единицей измерения их жизни.

Глава 13

Зоя снова была в Тихограде. В том же белом двухэтажном доме, чьи стены помнили её детские песенки. И снова, как и в детстве, она ждала — теперь мужа. Снова за обеденным столом оставался пустым один стул, причём это был тот же самыйстул. Дерево, помнившее отсутствие её отца, теперь было знаком отсутствия её мужа.

Детское ожидание было данностью, взрослое — осознанным выбором. У них были разные оттенки, но оба погружали в чувство незавершённости и будили смутную тревогу.

В отсутствие мужа Зоя вынуждена была выполнять для детей и роль отца и роль матери, что приводило порой к эмоциональному истощению. Но она справлялась и никому не жаловалась на жизнь. В общем-то последующие годы тоже были неплохие, если не вглядываться в появившиеся трещины.

Пётр был нежен и внимателен, когда прилетал. Его прикосновения после разлуки были похожи на первый глоток воды в пустыне — жадно, почти болезненно.

Дети росли, впитывая аксиому непостоянного отцовского присутствия, и Зоя с щемящим узнаванием видела в них себя маленькую — особенно в Кате, в том, как та замирала у окна, услышав вдалеке шум шагов. Они научились навёрстывать упущенное сжатыми, яркими промежутками, когда он был дома. Ходили в походы, когда дети подросли. И, конечно, к тайному водопаду. Теперь он стал их семейным секретом, местом силы, где шум падающей воды заглушал всё невысказанное. Муж с сыном как-то попробовали порыбачить в том озере, но ничего не поймали. Они ездили вчетвером в дальние уголки Мигори, и она, показывая детям те же диковинки, что ей когда-то показывал отец, — веерницу, понтолит, — чувствовала, как время замыкается в странное кольцо. Связь времён.

Серёжа обожал отца и говорил, что станет капитаном, как и он. Однако в его тетрадях рисунки кораблей Космофлота всё чаще уступали место рисункам причудливых звездолётов неккарцев. Зоя купила ему первые комиксы об этой исчезнувшей загадочной расе, и с одобрением наблюдала, как в сыне прорастает увлечение, уводящее его с проторенной династической тропы в сторону иного, интеллектуального приключения.

Несколько лет спустя Пётр Светлов дослужился до капитана, получив под начало собственный звездолёт. Карьерный взлёт обернулся ухудшением их отношений. Из-за увеличившейся нагрузки и частых стрессов, он закурил, а потом вдобавок начал снимать напряжение алкоголем.

Сидя в кресле, Петя медленно опустошал бутылочку «Оковиты», и его тело, обычно собранное и упругое, размякало, растекалось. Он становился добрым, мягким, улыбчивым, будто ватной куклой. И эта картина — его захмелевший взгляд, сладковатый перегар, смешивающийся с домашними запахами, — приводила Зою в бешенство. Их двухэтажный особняк, прежде наполненный смехом и интеллектуальными разговорами, теперь всё чаще оглашался её криками. Муж не спорил с ней, благодушно кивал, но продолжал пить, будто участвуя в ином, недоступном ей ритуале.

«А Макар вот не пьёт» — как-то раз мелькнула мысль.

Хотя это он курсантом не пил. Может, сейчас тоже запил? Ей стало интересно и на следующий день, когда Петя пошёл гулять с детьми, Зоя отыскала в сети страничку Макара Старостина.

Он тоже стал офицером, но пока ещё не капитаном. Его жизнь разворачивалась перед ней в ленте фотографий — застывших островков в потоке иного времени. Он женился. На Светке Кульберт, она тоже на педфаке училась, но на курс младше. У них было трое детей! Все улыбались на фотографиях. Некоторые были сняты в тех же местах, что и у Светловых, но в другое время. Как многодетным им выделили дом и это был роскошный особняк, полный света. Листая снимки, Зоя вглядывалась в лицо Макара в поисках признаков пьянства, и не находила их. Только спокойную уверенность и ту же, почти не тронутую годами, мужскую красоту.

«Хорошо сохранился», — подумала она.

Затем взгляд упал на Светку, и мысль обрела законченную форму: «На её месте могла быть я». Более того, размышляя о когда-то пройденной развилке судьбы, она стала представлять себя на этом месте.

И вдруг, как от удара, Зоя спохватилась: «Что я делаю?» Стыд нахлынул волной, жгучий и липкий, будто она в самом деле совершила измену, только не физическую, а какую-то более глубокую, мысленную. Она закрыла страницу, удалила историю, но чувство гадливости не отмывалось. Пришлось идти на исповедь, открыть душу батюшке, покаяться. И ропот, и любопытство праздное, и зависть, и неверность в мыслях — много чего набралось от одной минуты слабости.

Исповедь помогла.

Зоя не переставала любить мужа. Как ни странно, во время рейсов её чувство к нему становилось сильнее, светлее. У отсутствующего мужа был только один недостаток — его отсутствие, а у мужа присутствующего их оказывалось немало. Мелких, но раздражающих.

Их разговоры редко теперь звучали прежней, доверительной нежностью. Может быть от матери она незаметно переняла эту строгую, требовательную манеру говорить с теми, кого любишь, которую ощущал не только муж, но и дети.

Пожалуй, Серёжа — в меньшей степени. Он был её любимчиком — такой умный, красивый и добрый мальчик, постепенно превращавшийся в юношу. Зоя горячо поддержала его решение стать ученым-неккаристом. Ксеноархеологом. В этом слове слышался загадочный шёлест забытых миров, и это было куда прекраснее, чем унылая армейская дисциплина, все эти мундиры и парады… Но самое главное — в этом была её сокровенная надежда, что, по крайней мере, сына ей не придётся ждать.

Пётр был опечален, узнав о таком выборе пути. Серёже, конечно, сказал, что одобряет, но жена чувствовала его грусть.

— Не всем же Светловым служить в Космофлоте, — заметила она, когда они с мужем остались вдвоём. — Наука — это достойный выбор.

— Да, конечно… Но тут я ничем не смогу ему помочь. Потому что ничего не смыслю в мире науки. А я бы хотел помочь...

— Ему будет достаточно осознания, что у него есть классный любящий папа. Так что просто будь.

— Звучит несложно, — улыбнулся Петя. — С этим я справлюсь.

Но, к сожалению, не справился.

Глава 14

Это был отличный весенний день. Ярко светило солнце. Из открытой настежь форточки врывался с улицы пьянящий, душистый запах сирени — тот самый, папин запах. Катя ушла играть с подругами, а Серёжа сидел на балконе с книжкой и банкой апельсинового сока.

— Мама, к нам кто-то пришёл! — донесся сверху голос сына.

И почти сразу же в дверь позвонили. Не было никакого дурного предчувствия. И даже открыв и увидев на пороге священника и офицера, Зоя не потеряла хорошего настроения. Она, конечно, прекрасно знала семантику чёрно-белого сочетания этих фигур, этот траурный дуэт, но была абсолютно уверена, что произошло просто недоразумение, они ошиблись домом. Ведь они уже приходили к ней однажды, давным-давно, по поводу отца. А значит, не могут прийти второй раз, уже по поводу мужа. Такого не бывает. Не должно быть. Это было бы против всех законов мироздания, против самой справедливости. Как молния не бьет дважды в одно место. Это было бы нечестно!

— Зоя Александровна, мы можем войти? — спросил офицер, представившиь.

— Да, пожалуйста, — с лёгкой, светской улыбкой ответила она, отступая вглубь прихожей.

И только когда эти двое переступили порог, где-то на задворках сознания кольнула мысль: если они ошиблись адресом, зачем попросили впустить их? И от этого укола лопнула, словно шар, её уверенность, уступая место тревоге.

Леденящей, всёвозрастающей тревоге.

— С глубочайшей скорбью мы вынуждены сообщить о трагической кончине вашего супруга капитана Петра Светлова, — сказал офицер, протягивая ей казённый конверт идеальной белизны.

Зоя механически приняла его, все ещё пытаясь осмыслить то, что только что прозвучало. Краем уха она услышала, как по лестнице спускается сын. А офицер тем временем продолжал говорить. Его голос доносился будто из-за толстого стекла:

— Произошла серьёзная авария на корабле. В экстренной ситуации капитан Светлов действовал в высшей степени компетентно и совершил всё необходимое для спасения экипажа, пожертвовав ради этого своей жизнью. За проявленнные мужество и героизм Пётр Светлов удостоен Ордена Чести.

Седобородый капеллан протянул ей красную бархатную коробочку. Зоя отстранённо смотрела на то, как дрожат её руки, принимая этот страшный сувенир. Бархат был неприятно ворсистым.

— Господь да упокоит его душу в селениях праведных, — сказал священник.

— Примите наши самые искренние соболезнования, — добавил офицер.

— Мама, что происходит? — встревоженно спросил Сергей.

Он должен был понять и сам. Но спросил. В его голосе, сдавленном и юном, звучала отчаянная надежда услышать от матери опровержение. Что это розыгрыш. Грубая ошибка. Чудовищная проверка. Что угодно.

— Папа умер, — бесцветным голосом ответила она.

— Это тяжёлая утрата для всех нас, — сказал капеллан. — Петра все любили. И сейчас множество семей ему невероятно благодарны. Он вернул целыми и невредимыми сотни сыновей, мужей, отцов. Но, сам, к сожалению, погиб. Капитан мог спастись, но лишь ценой жизни подчинённых. И предпочел спасти их.

— Героизм и самопожертвование, которых Федерация не видела со времён Усмирения Земли, — снова заговорил офицер и Зоя подумала, что они, должно быть, репетировали эту речь. — Космофлот обеспечит вам пожизненное довольствие в размере двойного оклада вашего супруга. И если что-либо ещё вам понадобится, пожалуйста, обращайтесь в ближайшую военную часть, мы будем рады помочь. Ваши дети зачислены в резерв Космофлота и если кто-то из них захочет пойти по этой стезе, то…

— Не захочет! — резко ответила Зоя.

— Хорошо. Конечно. Просто знайте, что мы рядом. Вы не одна в этой скорби.

Захотелось ответить грубо, но она сдержалась. Поблагодарила сквозь зубы и вежливо попросила гостей на выход. Они извинились и ушли, оставив после себя тяжёлый шлейф выполненного долга.

— Мама… — заговорил упавшим голосом Серёжа. — Это...

Он не мог закончить фразу. Стоял такой растерянный, с непослушным светлым локоном, выбившимся из прически. На нём была старая, поношенная футболка с принтом неккарского звездолёта, которую она давно собиралась выбросить. Зое на миг захотелось подойти, обнять сына, утешить. Но это было бы не по-мигорийски. Это было бы слабостью.

— Найди сестру и приведи сюда, — скомандовала она. — Ничего не говори ей о папе. Я сама скажу.

— Хорошо.

Сын направился к двери, на какое-то время обретя опору в этой простой задаче. Зоя уже знала этот секрет по похоронам отца. Простые практические задачи отвлекают от горя. Немного, но достаточно, чтобы устоять на ногах. Сама же она занялась подготовкой похорон. Здесь было много простых и практических задач, целое море, в которое она могла погрузиться с головой, как в ледяную воду, чтобы не чувствовать ожога. Зоя понимала, что если позволит себе хотя бы на минуту отдаться чёрной волне горя, которая уже поднималась из глубины, то утонет. Так и останется лежать и рыдать, как тогда, после смерти Коли… А от неё зависят дети! Она должна быть сильной.

Итак, сначала написать маме. Ей достаточно текстового сообщения, она поймет и приедет из монастыря, куда отправилась в паломничество. Потом звонок в военную часть, к которой был приписан Петя.

Она замерла с планшетом в руке.

Был приписан…

Зоя осознала, что впервые подумала о Пете в прошедшем времени. А потом нажала кнопку вызова.

— Здравствуйте, я Зоя Александровна Светлова. Вдова капитана Петра Григорьевича Светлова. Мне только что вручили его похоронку и орден… Благодарю за соболезнования… Я хотела узнать о теле. Я знаю, что обычно Космофлот не доставляет трупы, но для героя могли бы сделать исключение… Ах, вот оно что… газовый гигант… ясно. Значит, кенотаф. Другой вопрос: его родителям вы сообщите или это мне нужно сделать? А, уже сообщили? Спасибо... Нет, мы сами оплатим расходы. От вас ничего не надо. У нас есть сбережения. Были…

Глава 15

Похороны прошли с таким размахом, что никаких сбережений бы не хватило. Всё оплатило правительство. Пришли тысячи человек. Отпевал сам архиепископ. Кафедральный собор Нового Китежа не мог вместить всех и многим пришлось слушать отпевание через колонки снаружи. Затем процессия отправилась на городское кладбище под надрывный похоронный марш в исполнении военного оркестра. Там, в древней части, возле могил отцов-основателей колонии, поставили большой памятник Петру Светлову. Именно им заполнили ту самую пустоту, о которой он некогда сокрушался.

Два ровных строя матросов синхронно вскинули ружья стволами в небо, раздался сухой треск залпа, после чего потекли надгробные речи. Зоя терпеливо стояла, закутанная в чёрное, и чувствовала себя не участницей происходящего, а скорее экспонатом музейной экспозиции, посвященной герою. Рядом были мама и дети — Серёжа, сжавшийся в комок молчания, и Катя, уцепившаяся за её руку.

Зоя пропускала мимо ушей слова губернатора, адмиралов и ещё каких-то неизвестных людей. Только два выступления запомнились — Григория Мануиловича, отца Пети, и молодого лейтенанта по фамилии Грумант, который был в числе спасённых со звездолёта. Под конец речи, благодаря погибшего капитана, он не выдержал и прослезился, вызвав гомон неодобрения в толпе.

— Какой позор, — зашипела мама. — Такая несдержанность у всех на виду!

— Он не мигориец, — вступилась Зоя. — В других колониях это нормально.

Его плач был подобен трещине в отполированном фасаде дня, в которую на мгновение прорвалось что-то живое, тёплое, человеческое. Зоя была благодарна за это мгновение искренности среди моря официоза и пафосных речей.

Потом были сотни рук, протянутых ей для рукопожатия, десятки знакомых и незнакомых лиц. «Соболезную… крепитесь…». Слова стирались, сливались в один унылый гул. Её соученицы по университету — Галя, Люба, Одри... Дальние родственники, которых она видела в последний раз на похоронах бабушки. Петины друзья. Среди подошедших был и Макар Старостин с женой.

— Искренне соболезную, — произнёс он, пристально глядя на Зою, закутанную в чёрное.

— Благодарю, — ответила она.

Это был её первый разговор с Макаром за восемнадцать лет, прошедших с той минуты, как их судьбы, некогда почти сплетённые, разошлись навсегда.

Странный отблеск утерянной возможности, альтернативной версии её жизни, навсегда оставшейся нереализованной. Глядя на Свету, стоящую рядом с Макаром, Зоя спокойно осознала, что не хотела бы быть на её месте. Именно здесь и сейчас, возле символического надгробия своего мужа, она ощущала себя на своём месте.

Были, конечно, и Новаки, но не среди кратко подошедших выразить соболезнования, а в числе её ближайшх помощников. Они вернулись некоторое время назад на Мигори, и даже в последний визит Пети успели встретиться семьями. Было очень мило, Ванда и Серёжа, уже пятнадцатилетние подростки, впервые сидели за столом со взрослыми… Зоя жалела, что забыли сделать фото той встречи.

— Слушай, — сказал Филипп. — Скоро каникулы. Приезжайте к нам на дачу. И ты и дети. У нас там красиво.

Зоя кивнула. Она уже знала, что поедет. Надо же куда-то девать это бесконечное, тягучее время, которое наступит после похорон.

В последующие дни, казалось, и солнце стало тусклым, и звуки приглушенными, и еда пресной. Но Зое некогда было горевать, — она должна была помочь детям справиться с утратой. Прожить и пережить эти дни. Это теперь стало стратегической задачей.

Каждый из них горевал по-своему. Катя плакала, а Серёжа молчал, уйдя в себя. Он перестал ходить в храм по воскресеньям. Нина Гавриловна попробовала было заставить, но Зоя сказала:

— Просто ему нужно время. У меня было так после Коли. Скоро он успокоится и снова начнёт ходить.

Но сын так и не начал. Отпевание отца в кафедральном соборе стало последней церковной службой, на которой он был.

Иногда ночью, проверив спящих детей, Зоя выходила в гостиную и просто сидела в темноте. В руках сжимала холодный орден. То, что Космофлот выдал ей взамен мужа. Знак того, что она теперь вдова. «Вдова героя», а не просто вдова, какой стала её мать после смерти мичмана Кванторина. В той смерти флотские чиновники не усмотрели ничего героического.

Размышляя о том, что папа, все ещё ожидающий её, встретился с Петей, Зоя пыталась представить, каким был их диалог. Что муж мог рассказать о ней, об их жизни? Может быть, жаловался? Было на что. Их последняя встреча опять была омрачена её криками из-за «Оковиты». И простилась с мужем сухо, формально. Он полез обниматься:

— Да ладно, милая, давай поцелуемся на прощанье...

Оттолкнула:

— С бутылкой своей целуйся!

Такими были её последние слова, сказанные мужу.

— И чего я донимала его? — задумчиво пробормотала Зоя в темноту. — Никому ведь вреда не было от того, что сидел он тихо в кресле и принимал чуть-чуть для снятия стресса. Не так уж много он и пил...

Глава 16

Постоянные отлучки Петра во время полетов приучили их обходиться без него. В какой-то степени это подготовило его жену и детей к произошедшему. Но только с внешней стороны. Не к горю самому по себе. К нему ничто не может подготовить.

Зоя старалась больше проводить время с детьми, гуляла, читала им книги, смотрела и обсуждала с ними фильмы и мультики. Стремилась заполнить каждую минуту, лишь бы не оставалось времени для тишины, способной разворошить заживающую рану. И, конечно, готовила в школу, проверяла уроки, кормила и обстирывала, понуждала убирать за собой. Катя, которая раньше была девочкой дерзкой и немного ленивой, стала очень послушной, словно испугавшись, что мама тоже исчезнет, если она будет вести себя плохо.

Как-то раз, когда дети были в школе, Нина Гавриловна спросила:

— Ты уже плакала?

— Что? — Зоя удивилась. — Нет. Зачем? Мигорийки не плачут.

— Мигорийки не плачут из-за ерунды! А когда большая беда, и никто не видит, поплакать можно. И нужно. Мы — женщины, из нас так горе и выходит, со слезами.

— А может я не хочу, чтобы оно из меня выходило.

— Что ты говоришь? Зачем тебе его держать в себе?

— Если горю нужно непременно в ком-то побыть, пусть уж побудет во мне. Всё лучше, чем в ком-то другом...

Она ощущала в себе такую огромную пустоту, что, казалось, в ней могло бы без труда уместиться всё горе мира, и ещё осталось бы место. Зоя хотела бы стать сакрофагом для этого горя...

— Несёшь опять чушь какую-то! От того, что ты страдаешь, другим не легче! Наоборот! Жизнь продолжается и после смерти мужа. И обязанности наши продолжаются.

— Обязанности я свои выполняю. Они слёз не требуют. Спасибо за беспокойство, мама.

— Вот ведь коза упрямая!

Зоя Александровна лишь слабо улыбнулась в ответ. Вечером она подумала над словами матери. Не то, чтобы ей приходилось сдерживать слёзы.

Их просто не было. Зоя не хотела плакать.

Более того — не могла.

Но даже если бы могла… Боль потери была последней, самой интимной связью с погибшим мужем, и Зоя отказывалась от неё избавляться.

Дача Новаков находилась в районе Ледницкого, откуда происходил Филипп, но не в самом городе, а в лесу, на берегу большого озера. Здесь не было соседей и вообще никаких посторонних людей. В основном тут жили Берта с дочерью и пожилой домработницей, а Филипп был загружен по работе в Новом Китеже. За время каникул он приехал сюда лишь несколько раз.

Зою с детьми очень сердечно приняли. Боль от потери Петра оставалась с ней каждую минуту, тупая и ноющая, но здесь, среди запаха хвои и озёрного тумана, дышать становилось чуть легче. Очень важно было хотя бы временно переместить детей в иную реальность, где стены и все предметы не напоминали бы об отсутствии отца.

Лучше всего это сработало для Кати. Она прилипла к Ванде, и вдвоём они, двенадцатилетняя и пятнадцатилетняя, скоро стали неразлучны. От их девичьего щебета на душе у Зои становилось немного светлее. Приятно было снова услышать смех дочери.

А вот Серёжа был точно в скорлупе. Он уходил в себя всё глубже, уносясь в книги про вымерших неккарцев, и казалось, не видел и не слышал ничего вокруг. Зоя с тревогой наблюдала за ним. Филипп пару раз брал мальчика с собой на рыбалку. Только тогда, когда они, усталые, возвращались с трепещущими чернохвостками в ведре, на лице Серёжи появлялся румянец и какой-то просвет. Он с оживлением показывал улов, и в его глазах мелькал огонёк, но потом гас и сын снова усаживался в кресло с книгой.

Изменения произошли уже под самый отъезд. Серёжа вдруг словно впервые увидел Ванду. Не как давнюю подругу детства, а уже, видимо, как девушку. И сразу ожил, засветился, стал с ней оживлённо разговаривать. Что-то между ними потеплело, заиграло, как солнечный зайчик на воде.

Каникулы подошли к концу. Улетали Светловы ранним утром. Прыгун взмыл вверх, и Серёжа, забыв про книги, долго смотрел в окно на уменьшающуюся внизу фигурку Ванды, машущую им на прощанье. Потом обернулся, и в глазах его светилось нетерпеливое, юное волнение:

— Мам… А можно мы сюда и на следующие каникулы приедем?

И тут Зоя впервые за прошедшие недели улыбнулась по-настоящему, а не привычной, вежливой улыбкой вдовы, которую она надевала как маску. Словно луч солнца пробился сквозь затянутое тучами небо.

— Я спрошу дядю Филиппа и тётю Берту, — сказала она. — Думаю, шанс есть.

Глава 17

Через полгода смерть ещё раз постучала к ним. В этот раз без офицера и капеллана. Просто раздался звонок планшета. Свекровь сообщила, что умер Григорий Мануилович. Сердце не выдержало. Зоя, конечно, пообещала, что обязательно приедет и выразила искренние соболезнования.

Но, завершив звонок, с минуту раздумывала о том, не скрыть ли от детей эту горькую новость? Они только оправились после смерти отца, и тут же — новые похороны… Но всё же долго скрывать смерть дедушки не получится, да и неправильно это. Некоторые удары судьбы невозможно принять на себя вместо детей, можно быть лишь рядом с ними в этот момент.

Так что, когда оба вернулись со школы, Зоя рассказала им. Лица сына и дочери помрачнели, но известие они приняли намного спокойнее. Смерть отца подготовила их ко встрече всех прочих смертей в своей жизни. Проторила путь для принятия будущих потерь.

— А почему у нас и папа и дедушка сразу умерли? — спросила Катя, когда они летели в Клещин.

— Все люди смертны, милая. Невозможно прожить жизнь и никого не потерять. Я была ещё моложе, чем ты сейчас, когда мой папа умер.

— У всех в моём классе папы живы, — продолжила напряженно Катя, делясь мучающими мыслями, которыми ни с кем более не могла поделиться. — И дедушка так скоро умер… Почему нам не дали хотя бы год передышки?

Зоя и сама задавалась этим вопросом. Она вспомнила свою бабушку, у которой всегда были наготове ответы и притом от них веяло какой-то глубинной правдой. Как ей так удавалось? Откуда она их брала? Женщина подумала было сказать, что папа ждёт их по ту сторону смерти и дедушка отправился туда так скоро, чтобы папе было не тяжёло ждать одному… Но из её уст это прозвучало бы фальшиво.

— Не знаю, милая. Может быть, Господь видит, что нам нужно через это пройти, чтобы закалиться перед грядущими испытаниями.

«Особенно тебе, доченька», — подумала Зоя и сердце сжалось от жалости, когда она вдруг осознала, что и Кате суждено пройти через потерю детей. И её это ждёт… И ничего с этим не поделать. Может, и впрямь, Бог так её готовит? Потому что к смерти подготовить может только другая смерть.

А может, и сама Зоя не оправилась бы так скоро после потери Коли, если бы не была уже научена оправляться от смерти близких потерей отца и бабушки?

— Нет никакого Бога, — вдруг твёрдо сказал Серёжа, оторвавшись от чтения книжки. — Люди просто умирают.

Катя нахмурилась, недовольная его вторжением в их разговор с матерью. Слова сына застали Зою врасплох и ранили едва ли не так же, как весть о смерти свёкра. Собственно, это и была очередная похоронка — только не про человека, а про веру Серёжи. Вспомнилось, как трогательно он, ещё маленький, молился за сестрёнку, когда та болела, как радовался Пасхе и на весь храм кричал: «Христос воскресе!», как с интересом читал детский катехизис и пересказывал ей… Было неправильно и несправедливо, что смерть отняла у него не только отца, но и всё это.

Её мать нашла бы слова, чтобы вразумить внука. А её бабушка справилась бы с этим ещё лучше. Но сама Зоя не была сильна в духовных вопросах и единственное, что она смогла сказать, были простые два слова:

— Бог есть.

Серёжа не стал спорить и снова уткнулся в книжку.

Зимний Клещин был особенно красив, словно белоснежный городок из сказки, но теперь эти виды не радовали. Похороны Григория Мануиловича вышли куда как скромнее Петиных. Почти всех пришедших она не знала, некоторых родственников видела только на их свадьбе, а с другими встретилась впервые. Свекровь нуждалась в помощи и Зоя помогала. Равно как и двоюродная сестра Пети — Лиза. Дочь того самого дяди Корнея, который подарил им с мужем шесть лет счастливой жизни в начале брака. Зоя долго обижалась, что он не смог обеспечить бронь от назначений на звездолёт подольше, но теперь испытывала к нему лишь благодарность. Хотела даже подойти, сказать об этом дяде Корнею, но всё же не стала — на похоронах это было бы неуместно.

Все женщины плакали, кроме неё. Без рыданий, сдержанно, по-мигорийски, но всё же прикасались платками к глазам хотя бы раз. Зое было неудобно, она хотела бы оплакать свёкра, он был достоин этого — добрый, весёлый толстяк, своей манерой пошутить отдаленно напоминавший ей отца. С ним было очень лёгко. Если бы папа дожил до этих лет, то, возможно, выглядел бы так же.

Но, к сожалению, слёзы не шли. Со смерти Пети внутри неё будто перекрыли какой-то краник. Зоя больше не могла плакать.

Глава 18

Прошло ещё три дня. На четвертый она с детьми собиралась улетать обратно в Тихоград. И накануне свекровь, дождавшись, пока они с Зоей останутся одни, сказала:

— Думаю, дочка, в следующий раз мы встретимся уже на моих похоронах...

— Ну что вы такое говорите, Ираида Павловна, конечно, мы будем приезжать...

— Да нет, я не в этом смысле. Я не навязываюсь. Я просто реалистка. Ну куда тебе одной с детьми мотаться? Да и нужды нет, я сама себя обслужить смогу... Если что — Лиза рядом… Но я хотела кое-что тебе передать, пока живая. Пойдём.

И свекровь повела её на чердак — пространство, исполняющее в доме ту же функцию, что и память в человеческом сознании. Оно хранило всё, что перестало быть нужным, но не могло быть окончательно отвергнуто. Дневной свет, пробивавшийся сквозь слуховое окно, открывал полутёмное пространство, похожее на перевёрнутый трюм, где под балками, как под рёбрами забытого корабля, хранился балласт прожитых лет: какие-то ящики, старая мебель, стопки тетрадей…

Воздух был густым и неподвижным. Две женщины, объединённые одной утратой, молча шли по скрипучим половицам, направляясь к дальнему углу. Здесь, под саваном из грубого холста, угадывался выскокий и узкий объект. Подойдя, Ираида Павловна дёрнула за ткань. Облако золотистой пыли взметнулось в солнечном луче света, и перед глазами Зои явился мольберт, а на нём — плотная стопка картин.

— Это Петины работы, юношеские, — сказала свекровь.

И Зоя, с затаённым дыханием, погрузилась в открывшуюся вселенную. Новую для неё главу в казалось бы уже завершённой книге жизни её мужа. Сначала она увидела робкие, ученические попытки следовать официальному канону гиперреализма. Натюрморты и горные пейзажи, лишённые как технического мастерства, так и души. Просто упражнение в дисциплине, в подчинении правилам.

А потом пошли другие картины. Изображения, казалось, склеенные из множества ярких осколков, каждая плоскость которых имела собственный, свет. Образы, составленные из этих нервных мазков, выглядели невероятно живыми. Здесь был Борис, Петин брат, погибший в подростковом возрасте — не портрет, а воплощённая тоска, вихрь красок, застывших в момент ускользания. Здесь были родители, запечатлённые в вечном часе послеполуденного отдыха. Были и обычные предметы обихода, преображённые в символы — отцовские офицерские часы, пузатый чайник и стакан чая… Всё было пронизано тем напряжённым вниманием, которое человек уделяет миру, когда борется за понимание его сути.

А в самом низу стопки её ждало откровение, удар в самое сердце.

На последней картине Зоя увидела себя!

Себя молодую, за столиком в кафе, — тот самый момент после спора об изобразительном искусстве колонистов, когда Пётр неожиданно её сфотографировал. И на основе этой фотографии, оказывается, позднее создал портрет! Юная, радостная, с глазами, светящимися любовью. Портрет был написан с такой нежностью и вниманием, что даже рубцы сияшая на её щеках превратились в тончайшее кружево теней, подчёркивающее скулы и делающее лицо прекрасным... Зоя впервые увидела, какой она выглядела в его глазах, — и это было куда лестнее и глубже, чем она предполагала.

— Почему… почему он никогда мне этого не показывал? — вырвалось у неё.

Чувства, поднявшиеся при виде портрета, душили Зою, подступая всё ближе к горлу.

— Считал, что они недостаточно хороши, — вздохнула свекровь, нежно поглаживая раму. — Был очень строг к себе.

Зоя не выдержала. Она повернулась и бежала прочь, вниз, простучав дробью каблуками по лестнице, и заперлась в своей комнате. Едва успела, прежде чем волна, поднятая этим открытием, накрыла её с головой. Прорвала плотину, которую Зоя воздвигла в своей душе после того, как Петю поглотил газовый гигант. Рыдания вырвались с такой силой, будто раздирали её на части, — долгий ливень, смывающий засохшую грязь горя с сердца.

Она плакала обо всём сразу — и о Пете, и о себе, и о том, что было, и о том, чего не было, но могло бы быть...

Когда Зоя, наконец, смолкла, измождённая и чистая, то почувствовала, будто с плеч её сняли тяжёлую каменную плиту, под которой она похоронила себя заживо.

На следующий день госпожа Светлова забрала все картины.

Расставаясь, свекровь сказала:

— Не слушай тех, кто скажет, что вдова героя не имеет права выйти замуж. Ни по Божьему закону, ни по человеческому это не запрещено. Ты ещё молодая, тебе и сорока нет. Нелегко одной детей поднимать. Если найдёшь достойного человека, знай, что я не осужу. И Петя не осудил бы.

Любому другому человеку, включая собственную мать, Зоя бы ответила резко на такие слова, но глядя на одинокую Ираиду Павловну с тёмными кругами глазами, просто улыбнулась и обняла её.

— Большое спасибо за картины, — искренне прошептала она. — Мы будем приезжать.

Когда они улетали, уменьшающаяся фигурка свекрови за окном показалась ей образцом настоящей мигорийки — несломленной смертями близких, сохраняющей спокойное достоинство и присутствие духа.

Истинная мать героя.

Вернувшись в Тихоград, Зоя развесила картины в доме, и самые лучшие — в гостинной, как своего рода постоянную персональную выставку. И это невероятно преобразило пространство, населив пустоту Петиного отсутствия яркими вселенными, которые он создал. Теперь, проходя по комнатам, она ловила отеческую улыбку свекра, кивала вдохновенному лицу юного Бориса и встречала собственный влюблённый взгляд с портрета. Дом перестал быть напоминанием о смерти, превратившись в место, где прошлое, преображённое искусством, вело утешительный диалог с настоящим.

Последний подарок мужа.