Мама, Душа Моя

Глава 1

Пролог. Ледяная Госпожа

От Белого моря до Синего моря, от льдистых пустынь

до желтых песков ходил уже мой люд,

но так и не нашел Золотой реки.[1]

Кто же теперь расскажет, кем она была на самом деле? За много веков до наших дней эта скифская принцесса, или провидица - она же Госпожа Ак-Кадын по алтайской народной легенде - прибыла верхом на плато Укок. Начала она свой путь c ледника, где берет начало крупнейшая река Алтая — Катунь, у подножия Белухи. Разделяющая Запад и Восток, эта гора на границе России и Казахстана и в наши дни таит в себе много загадок, притягивая к себе словно магнитом и мороча головы путникам. Даже не слишком впечатлительные альпинисты, отважившиеся на подъем, свидетельствуют о непонятных огнях, освещающих гору по ночам. Рассказывают и о тех, кто отправился туда после заката и не вернулся.

Экспедиция Николая Рериха искала в этих местах землю обетованную – вход в мифическую страну Шамбалу. Будете в Верхнем Уймоне – загляните в мемориальный дом-музей, пройдитесь рериховскими тропами. Может быть, и вас поманит Беловодье своими загадками. Алтайцы же считают гору Белуху священной по сей день, а Ак-Кадын называют Белой Госпожой - хранительницей покоя подземного мира.

Доподлинно известно одно: наша величественная всадница была женщиной необычной. Путь ее из предгорья Белухи был долгим и трудным, что слегка омрачило чело молодой странницы. Спустившись с Катунского хребта, прекрасная амазонка, облаченная в индийские шелка и золоченый головной убор, окинула уставшим взглядом раскинувшуюся перед ней знойную долину. Стояло короткое Алтайское лето.

Через плато Укок в Железном веке уже пролегли первые торговые пути. Караваны с товарами из Средней Азии приходили в долину, которую в те времена населяли пазырыкцы, поэтому чужестранцы не были редким явлением. Тем не менее, местные ребятишки, разинув рты, с восхищением разглядывали искусные татуировки мифических птиц и зверей, украшающие руки одинокой всадницы и свидетельствующие о ее высоком происхождении. На бедре госпожи красовался изысканный кожаный кошелек с растительным орнаментом. Переведя взгляд выше, дети и вовсе остолбенели – так царственно возвышалась она над ними в своем сияющем на солнце венце, изображавшем древо жизни.

- Сын, беги скорее к вождю, сообщи о прибытии высокородной гостьи, -позвала одного из мальчишек выглянувшая из крытой войлоком юрты хозяйка.

- А вы присядьте с дороги, Госпожа, - предложила она величественной всаднице, почтительно склонившись в поклоне и указав на кресло с витыми деревянными ножками под ковровым навесом.

Мальчик с трудом отвел глаза от изображения грифона - оленя с клювом и рогами на плече незнакомки. Такими птичьими головками, спрятанными в главном рисунке, люди почитали ээ-торзы[2], хозяев гор, и рисовались они только у тех, кто там, в горах родился. Мальчишка помчался что есть духу. Вскоре показался воин на коне; за плечами пазырыкского вождя развевался шелковый плащ, а сбрую лошади украшала деревянная резная бляха с изображением царя-барса. Он спешился и опустился на колени перед сидящей на его троне Ак-Кадын.

- Ты оказала нам честь, Госпожа.

Расстегнув свой кошелек, Ак-Кадын извлекла из него костяной предмет.

- Здравствуй, вождь, я привезла тебе благословение Богов Беловодья. С этими словами знатная гостья протянула ему личину-подвеску тонкой работы с изображением рыбы. Вождь озабоченно вгляделся в лицо высокой гостьи.

- Благословение, о Госпожа?

- Высокогорье убивает меня, вождь. Следующей зимы мне не пережить, скоро воды Пенной реки унесут меня, - печально ответила Ак-Кадын, ведающая все наперед.

Шесть дней пазырыкские шаманы курили благовония – семена кориандра и конопли у постели ведуньи, грудь которой жег неведомый огонь. Женщины из стана кутали ее в шкуры мохнатого яка и поили мясным отваром. Лекарь пускал деве кровь и делал подношения духам. Над юртой печально кружились и кричали белые птицы. На седьмой день Ак-Кадын не стало.

Прекрасное тело знатной молодой женщины мумифицировали согласно пазырыкским традициям, обрядили в лучшие ткани и положили в саркофаг из дерева, водрузив ей на голову почти метровый золоченый венец. В жертву богам были принесены шесть лошадей. Их поместили в соседней камере кургана, в котором и похоронили Ак-Кадын в конце Августа. Рядом с саркофагом госпожи Беловодья положили лебедей из войлока. Пазырыкцы верили, что эти птицы поедали частичку души умершего и уносили ее в небеса.

Тело ведуньи сохранилось практически нетленным до наших дней благодаря леднику, образовавшемуся в затопленном вскоре после захоронения погребении. Для высокогорья Алтая характерен суровый климат, короткое лето, вечная мерзлота. Из ледника она вышла, и в ледник вернулась.

***

Итак, плато Укок, две с половиной тысячи лет назад, поздняя осень. Здесь начинается наша история. Дети встали в круг. Они передают из рук в руки сверток. Как капустку, они поочередно снимают лист за листком в надежде обнажить таинственный предмет, скрытый внутри свертка. Когда последний ребенок, замыкая круг, разворачивает самую нижнюю обертку из ткани и обнажает игрушечную птицу из войлока, земля начинает содрогаться, и картинка рассыпается.

В результате сильного землетрясения, которые не редкость на Алтае, дух ледяной госпожи потревожен. На земле люди в панике ищут убежища, а тем временем в небо взмывает стая белых лебедей, унося душу Ак-Кадын высоко в небо… и далеко в будущее.

Мария

Жизнь едина. Из одного сосуда перетекает она,

чтобы не кончиться никогда. Смерти нет.

Вот жизнь одна другою жизнью станет.[3]

Мелькали лица, бешено крутился калейдоскоп эпох и пейзажей, а Душа Ледяной Госпожи все скиталась по свету в поисках пристанища, искала, где корень пустить. Сбылось древнее пророчество алтайских духов: разметало ее род по свету. Но такова была сила горной девы, что и одной души ее было достаточно, чтобы люд свой вновь возродить, и все знания предков передать.

Словно в тумане, блуждая по лесу, услышала Ак-Кадын крик новорожденного. Следуя зову, в предрассветный час Душа оказалась на широкой равнине, посреди которой возвышался огромный валун, окруженный камнями поменьше. В какие неведомые дали забросили ее чудесные лебеди? Что за могучий богатырь раскидал эти камни? Очертания глыбы напоминали морду лошади, а камни поменьше, составлявшие основу валуна, ее копыта. Казалось, это верный конь Ледяной Госпожи лишь ненадолго опустился на передние ноги отдохнуть перед дальней дорогой.

За сходство с прекрасным животным каменную глыбу из кварцевого песчаника весом более двадцати тонн жители Тульской губернии издревле называли Конь-Камень. Современные ученые считают этот валун на крутом склоне берега Красивой Мечи природным объектом – остатком ледника, пришедшего с гор миллионы лет назад. Эти края были знамениты своей живописной рекой (даже в летописи о Красивой Мече упомянуто![4]), холмами и выходами скальных пород. Но не только природной красотой славились они. Во времена язычества здесь было культовое место - археологи нашли в соседнем овраге камни, похожие на жертвенники. Вокруг валуна совершали обрядовое «опахивание», чтобы защитить скот от болезней. Местные жители верят, что камень обладает магической силой. Женщины приходят к нему по сей день просить о рождении детей.

Там, у камня, Ак-Кадын и нашла ребенка. Боясь потревожить малютку, Душа Ледяной девы свернулась мягким невесомым калачиком внутри нее. Отныне Алтайская ведунья будет питать и наполнять это крошечное тело своей неутомимой энергией горных рек.

На рассвете, перед службой, отправилась в свое еженедельное паломничество к Коню-камню бездетная жительница села Козье. Батюшка ругал ее за пустые суеверия, но разве кто остановит женщину в ее стремлении стать матерью? Может быть, христианский бог услышал ее многочасовые молитвы под высоким деревянным сводом Пожилинского храма Димитрия Солунского, или смилостивились древние боги язычников, но сегодня еще издали она заметила у подножья камня белый кокон. Крестьянка развернула пеленки - что за чудо такое - девочка, живая? Удивительно: малышка не плакала, а завороженно смотрела на небо, где прямо над ней, словно завесу, расправила белые крылья с черным оперением большая птица.

Появившаяся на свет в 1917-м, маленькая Маша не подозревала, что она найденыш. Но вот что она знала точно, это то, что внутри нее жила Душа. Были они неразлучны, как легкие и воздух. Вспахать землю с помощью соседской лошаденки, засеять свои десять соток картошкой, затем три месяца нескончаемых заготовок и закруток на зиму - Маше все было по силам. А потом - долгое ожидание лета в приземистой избушке-мазанке на переднем крае села за триста верст от Москвы, где зима припечатывает тяжелую дверь своими сугробами четыре месяца в году.

Многие уходили работать на оружейные заводы и угледобывающие предприятия области, а мобилизация первой мировой забрала из деревень последних крепких мужиков. Отлихорадили революционные годы, сжигая иллюзии и надежды взрослых обитателей деревни, оставляя шрамы мужчинам и не принося облегчения женщинам от тяжелого крестьянского труда. С ранних лет Маше приходилось работать на земле, но девочка никогда не плакала, и никому не жаловалась.

Пожилино было родовым имением Алексея Ираклиевича Лёвшина[5], одного из основателей Русского географического общества. После революции 1917-го в здании усадьбы Левшиных была организована школа, куда каждое утро пешком за пять километров отправлялась маленькая Маша. Рядом со школой стоял дом середины XIX века, где жили учителя. Там девочка иногда тихонько дожидалась работающую на церковном складе мать. (Козье было в часе ходьбы от Пожилино, и возвращаться в сумерках одной Маше не разрешалось).

Когда-то Лёвшина называли «Геродотом казахских степей». Он написал фундаментальный трехтомник «Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей». Поскольку казахи кочевали на огромных территориях от Каспия до Алтая, его работа охватывала и восточные регионы, включая предгорья Алтая. Как один из 17 основателей Русского географического общества, Лёвшин курировал и снаряжал экспедиции по всей империи, в том числе на Алтай. Он анализировал отчеты исследователей, включая труды Василия Васильевича Радлова, российского востоковеда-тюрколога[6], археолога и этнографа. В бытность свою учителем гимназии в Барнауле, он совершил десятки экспедиций по Алтаю. Именно он в 1865 году первым применил научный подход к раскопкам алтайских курганов (Берель и Катунь). Он заметил, что под каменной насыпью сохраняется мерзлота, которая «консервирует» органику — дерево, кожу и ткани. Благодаря Радлову археологи узнали, что у древних тюрков была своя письменность, а алтайские курганы хранят сокровища мирового уровня. Это открытие позже позволило Руденко[7] найти пазырыкские мумии.

Простая деревенская девчонка, Маша ничего не знала о трудах бывшего владельца усадьбы и его коллег по географическому обществу. Не слыхала она и о раскопках пазырыкских курганов под руководством Руденко, происходящих в то самое время на Алтае. И все же, её отчего-то влекли пылившиеся на полках чудом уцелевшей дворянской библиотеки книги о далеких кочевниках. Слетая с пожелтевших страниц, всадники былых времен звали её прокатиться по Чуйскому тракту в чудесную страну Беловодье. И какая-то ниточка внутри Марии тесно связывала ее - никогда не покидавшую родного села - с кочевым народом.

Шли годы. В здании храма Димитрия Солунского, где когда-то молилась, а потом охраняла колхозное зерно ее приемная мать, теперь устроили клуб. Там на танцах шестнадцатилетняя Мария и встретила Ивана, который был годом старше.

Машиным мечтам о дальних странствиях не суждено было сбыться. Она не обратилась в Царевну-Лебедь, как ведунья Ак-Кадын когда-то. Маша вышла замуж, как того хотели ее приемные родители. Она стала матерью - этого от нее требовала природа. А потом была война и новая мобилизация.

Мария осталась одна с малолетними детьми на руках. Она не думала постичь Бога, но свято хранила все дарованные ей жизни. «Твоя доля – долг и совесть», - велела ей Душа. Маша воспитала шестерых детей, пять из которых провели с ней несколько месяцев в погребе почти без света и еды. Там они жили зимой 41-го, в буквальном смысле, под немцами.

Фашисты заняли их дом, А Мария с детьми переселились в подвал. Спали на мешках картошки, собранной неутомимыми Машиными руками той осенью, ею же и питались. Иногда из жалости, скучающий по своим детям немецкий солдат делился с ними остатками консервов. Так и выжили. По весне они вернулись из погреба в свой дом. Словно впервые, Мария увидела непривычно залитую светом (в подвал он едва пробивался) и совершенно пустую горницу - чтобы пережить русский холод, немцы сожгли в печи всю мебель.

Оккупация закончилась, вскоре в деревню вошли советские войска. Долго Мария ждала возвращения своего верного воина, душа ее бродила по всему свету в поисках Ивана, который еще в июле сорок первого с первыми эшелонами ушел на фронт. Звала, и он откликнулся – на западном берегу реки Одер, в восьмидесяти километрах от Берлина он услышал ее зов и, полуживой, выбрался на свет Божий из-под завалов тел убитых врагов. Осенью 1945-го, когда почти Маша почти перестала ждать, ослепший и без ноги, он вернулся с войны. А через год родилась Люся. Она отличалась от других мальчиков и девочек – детей войны, которые помнили тот темный подвал. Люся, дитя света и надежды на совсем другое будущее, не боялась ничего.

«Ты должна учиться», - Мария шептала по ночам в ушко девочки. - Твое предназначение – идти дальше.

Люся

Ее звали Людмила, милая людям. «Люся – светлая голова», говорили учителя. От Марии в наследство Люсе достался несгибаемый характер, а душа Алтайской ведуньи наградила ее неутолимой жаждой познания.

Вот она – десятилетняя девочка с двумя гладкими косичками на прямой пробор, в коричневой школьной форме. Со стопкой книг в руках, Люся сидит за занавеской на подоконнике. Выпас коз, главного богатства и источника пропитания семьи, доверен остальным детям. Все знают: можно потянуть занавеску и найти ее, младшую, но никто не осмеливается. Люсе можно отлынивать от хозяйственных дел.

На дворе 1956-й. Сталин умер три года назад. Колхозники теперь могли получать паспорта и уезжать в город – работать и учиться, но по большей части они оставались малограмотными с тремя классами образования: в Козьем работала только начальная школа. Путь в соседние села или райцентр для желающих учиться дальше был не близким.

Основная часть населения Козьего была занята на колхозных полях и пастбищах. Люся же задалась целью уехать из деревни. Всему виной была Пожилинская школа, куда после начальной школы в Козьем попала отличница Люся. Массивные стены старой кладки резко отличались от типовых советских времянок из силикатного кирпича. Дух дворянской усадьбы XIX века сохранялся в стенах школы, делая ее районным центром просвещения и привлекая лучших учителей. От них она узнала о высотном храме науки на Ленинских горах – новом здании Московского Университета – и вознамерилась туда попасть.

Люся рано начала задавать неудобные вопросы, ставя под сомнение существующий порядок вещей. Кто решает, кому принадлежит знание, и какие знания считать верными? Почему девочки учатся лучше, но мальчики позволяют себе говорить громче и увереннее, как только мышечная масса и тестостерон дают им ложное представление о себе, как венце творения? Почему хромосомный набор XY доминирует над комбинацией XX? И почему вдруг она, единственная в семье русоволосых и сероглазых туляков, уродилась смуглянкой с царапающим взглядом чуть раскосых, угольно-черных глаз?

По ночам, когда Люся засыпала, перед ее глазами вставали леса странно прекрасных формул; скручиваясь по спирали, вились гроздья ДНК. Материнские и отцовские аллели уступали, доминировали, кружились в парах.

Как вы, наверное, догадались, любимым школьным предметом девочки была биология. На формирование у Люси интереса к этой науке сильно повлияла книга Менделя[8], которую среди прочих трофеев отец Иван непонятно почему привез с войны. Под лампочкой Ильича (в село только что пришла электрификация) Люся вечерами штудировала труд австрийского основоположника генетики (благо немецкий тогда преподавали повсеместно, а где было сложно разобрать, настырной школьнице помогала с переводами учительница).

У Люси было собственное приусадебное хозяйство, где она с энтузиазмом повторяла опыты Менделя с горохом[9]. Представитель семейства бобовых был идеальным подопытным: он быстро рос, занимал мало места, мог опылять сам себя, но также его можно было опылять с помощью кисточки.

По примеру Менделя Люся сначала следила, чтобы растения опыляли только сами себя и у каждого поколения гороха были одни и те же черты: высота кустов, окраска цветков, форма горошин. Потом она стала скрещивать непохожие кусты. Если бы была верна гипотеза о том, что в потомках смешиваются черты родителей, то гибрид высокого и низкого горошка был бы среднего размера, а гибрид зелёного и жёлтого обладал бы промежуточным цветом. Но во втором поколении горох напоминал только одного родителя.

Тогда Люся стала скрещивать получившиеся гибриды — и потерявшиеся во втором поколении черты вернулись. Например, у исходных кустов с гладкими горошинами и кустов с морщинистыми получилось исключительно «гладкое» потомство, но примерно четверть «внуков» оказалась морщинистой. В

в третьем поколении растения разделились уже на четыре типа. При этом скрытый признак внезапно «выскочил» снова в пропорции 1:3 к доминантному.

Увлечение Люси весьма одобрял проживающий по соседству сельский агроном. Он уважительно относился к законам Менделя о наследственности, ведь они помогали выводить новые сорта пшеницы, у которых гены устойчивости (например, к кислотности почвы или избытку известняка) являлись доминантными. Люсе же эти законы помогли с путевкой в жизнь.

В советское время, особенно в 1950–1970-е годы, была распространена практика выдачи колхозных путевок на учебу. Колхоз имени Ильича тоже был заинтересован в собственных специалистах. Кто-то из жителей села Козье уезжал учиться по направлению от колхоза в Педагогический или Тульский сельскохозяйственный институт. Абитуриенты с направлением от колхоза шли по отдельному конкурсу. Это значительно упрощало поступление в престижные вузы, так как проходной балл для «целевиков» был ниже, чем для городских ребят.

Летом 1964-го на общем собрании правления колхоза имени Ильича случилось событие, перевернувшее судьбу Люси: По рекомендации агронома Тихона Алексеевича ей, выпускнице Пожилинской школы, выдали официальное направление на Биолого-почвенный факультет МГУ, который как раз начал принимать ребят «от земли», так как считалось, что они лучше понимают практику сельского хозяйства.

И вот уже Люся, нервно сжимая в руках традиционную стопку книг, с тревогой заглядывает в списки о зачислении в здании знаменитой высотки на Ленинских горах. Ее, золотую медалистку из сельской школы, приняли в Московский Государственный Университет имени Ломоносова!

***

Попав в МГУ в середине 60-х, Люся стала свидетельницей больших перемен на факультете. Кафедра генетики и селекции находилась в процессе «реабилитации» - она потеряла приставку «Мичуринская», а после отставки Никиты Хрущева был снят с поста заведующего Лысенко, считавший генетику «лженаукой». Начался стремительный процесс возвращения классической генетики в учебные планы. И тут Люсе опять повезло: до 1973 года биологи и почвоведы продолжали учиться вместе, и помимо геоботаники, биохимии растений и ее применения в сельском хозяйстве, ей оказалась доступна и фундаментальная наука с ее новейшими молекулярными подходами.

На биофаке Люся изучала цитогенетику. Девушка научилась ювелирной работе с микроскопом и приготовлению цитологических препаратов. Говорили, что у нее хромосомы в окуляре выстраивались в идеальный ряд. Темой диплома она выбрала «Экспериментальный мутагенез: как различные факторы (химические вещества, радиация) вызывают наследственные изменения»[10]. Тема звучала многообещающе для селекции — создания новых сортов растений с заданными свойствами. Но вернуться в родной колхоз с целью применить знания на практике Люсе не пришлось.

Учеба на биофаке в 60-70-е включала в себя не только лекции, но и уникальную «полевую» культуру. Активно развивались Ботанический сад на Воробьевых горах и Звенигородская биостанция. Летние практики для студентов были временем не только сбора гербариев, но и формирования особого «биологического братства» с песнями у костра и неформальным общением с профессорами. Выезжали студенты и сотрудники в экспедиции в самые отдаленные уголки СССР — от пустынь Средней Азии и заповедников Дальнего Востока до Белого моря, где в шестидесятых была создана Беломорская биологическая станция (ББС).

Заинтересовавшись цитогенетикой, Люся мечтала об экспедиции на Белое море с целью изучения флоры северных районов. Северные виды растений часто имеют уникальные механизмы адаптации, которые отражаются на структуре их хромосом. Летом1966-го года она отправилась в стройотряд Н.А. Перцова на ББС и прикипела к этому человеку и к этому месту всей душой. [11]

Поездка на Белое море была возможностью уйти от «стерильной» лабораторной генетики (где есть только пробирки) в настоящую эволюционную генетику. Там можно было увидеть, как наследственность помогает растениям и животным выживать в экстремальных условиях приливов и отливов, ледяной воды и короткого лета.

Однажды ей так сильно не захотелось уезжать с биостанции, что Николай Андреевич не устоял и принял ее на работу. На пилораму, в качестве плотника! Сегодня старую мебель на биостанции найти уже трудно, но если она где-то еще сохранилась, то, наверняка, помнит Люсины руки, поскольку основной ее задачей был вековечный ремонт старых тумбочек, шкафчиков, полок…

Должность была незначительная, но суть не в этом: теперь стало возможным не расставаться с любимым Севером, бродить по тайге, сливаясь с северной природой, по которой непостижимо тосковала ее душа. Уйдя в академический отпуск и задержавшись на станции, Люся принялась облагораживать ботанический сад, до этого запущенный. Ей хотелось, чтобы он стал не клумбой, а коллекцией северных растений, которые она собирала вблизи станции и в горах Хибинах.

На основе лесоустроительной карты Люся сделала новую карту растительности, для которой ею был исхожен весь полуостров Киндо, где расположилась биостанция. Потом девушка занялась изучением растительности островов и организовала несколько экспедиций на Кузокоцкий архипелаг, остров Великий. Она обратила внимание на то, что старые бревна, которые приплыли по морю во времена лесосплава, теперь лежат в десятках метров от кромки воды — сказывается быстрый подъем берега, и эти бревна стали основой нового растительного сообщества.

В одной из таких мини-экспедиций собирая гидробионты, водоросли - фукусы, Люся познакомилась с другим студентом-практикантом, охотившимся за необычными ракообразными – морскими желудями, и улитками. Открывая для себя новый мир, где каждая гора и обрыв оказались результатом многочисленных землетрясений, которые некогда сотрясали северные земли, они нашли на гранитном островке - луде - Медвежьей участок со следами одного из самых недавних землетрясений. Ныне о нем знают практически все, туда организуют студенческие экскурсии.

Молодой человек специализировался на генетике популяций. Изолированные популяции на островах (лудах) в губах Кандалакшского залива служили идеальным полигоном для изучения дрейфа генов и микроэволюции. Он приехал на ББС, чтобы собрать материал по полиморфизму (разнообразию признаков) морских улиток-литорин.

Они разговаривали ночами напролет обо всем подряд, например, о модном тогда на Биофаке представлении о клетке как высокотехнологичном мегаполисе. Это был целый клеточный мир с его стальным каркасом, заводами, и кладовыми. По микротрубочкам там шагали белки-канатоходцы - «Кинезины» и «Динеины» - (транспортные белки-строители), марширующих по специально построенным организмом мостикам, спешащим туда, где нужно достроить или починить поломанные клетки. Их «тела» были обмотаны цепями», а к хвостам прикреплены ценнейшие микро-грузы.

Такое «инженерное» видение клетки перекликалось со снами Люси, которые она видела в детстве. На Биостанции родилась их дочь Ксения. Люся была счастлива, со всей энергией молодости сочетая материнство с исследовательской работой. Ей казалось, она была на пороге захватывающих открытий. Но вскоре все изменилось…

Люся долгое время думала, что просто ушиблась на пилораме, слишком рьяно исполняя обязанности плотника, или застудилась в поисках новых растений для цитологического анализа. Как шутили на станции, «биолог сам себе и аптека, и госпиталь»[12]. Вот и Люся - молодая, деревенская девчонка - долгое время отмахивалась от саднящей боли в груди и занималась самолечением. Но фельдшер в соседнем поселке Пояконда посоветовал как можно скорее поехать обследоваться в Кандалакшу, Мурманск или даже в Москву.

В те годы бурно развивались радиационная генетика и мутагенез. Исследовалось влияние ионизирующего излучения и химических веществ на наследственность, а полярные регионы рассматривались как уникальные площадки для мониторинга природного радиационного фона.Студенты могли исследовать частоту спонтанных мутаций у северных видов (например, у тех же моллюсков на лудах) в сравнении с популяциями средней полосы. Не думала Люся, что теперь подопытной станет она сама.

Люсе пришлось покинуть любимую биостанцию и навсегда расстаться с Севером. Вместе с мужем они вернулись в Москву и поселились в пригороде, рядом со Звенигородской биостанцией, где он продолжил работу, а Люся с дочкой, в перерывах между сессиями химиотерапии, принялась изучать новые места в окрестностях заповедника. И находила для себя много интересного, нового, достойного пристального изучения. Возле дома в огородике посадила растения, привезенные из ботанического сада ББС. И продолжала жить, как привыкла. По Беломорской биостанции, конечно, скучала. В звенигородской квартире на самой большой стене она нарисовала пейзаж, точно такой, какой каждый день видела из окна на ББС.

Но здоровье уходило. К несчастью, Люся знала, что ее белкам-канатоходцам уже не починить – в ее клеточном мире шла война с гадкими раковыми клетками, и воины-динеины уже проигрывали. Алтайская ведунья передала ей не только жажду к познанию природы всех вещей, но и смертельную болезнь.

Последние месяцы Люся провела в больнице, откуда иногда звонила бывшим коллегам и расспрашивала о биостанции. Мечтала окрепнуть и снова побывать на Севере. В ее глазах до последнего светился такой ясный блеск, какой бывает солнечным зимним утром. Люся не боялась смерти, она знала, что жизнь продолжается. «Меня не станет, но у тебя есть Душа, и ты должна нести в мир знания, которые она откроет тебе,» – говорила она испуганной дочке.

Детство Ксении

Восьмидесятые года двадцатого века, где-то под Звенигородом.

Помню себя четырехлетней. Мать вяжет, а я разматываю клубок, словно держусь за крепкую ниточку, тесно связывающую нас. Ниточка тянется от бабушки Маши: у нее в деревне есть козы, и она присылает нам пряжу из козьей шерсти. Это теперь Мама Люся все больше сидит дома и вяжет, а раньше она ходила в Университет и ездила на далекое Белое Море изучать разные растения. Она даже мне показывала в микроскоп, как растения устроены на самом деле. Потом я эти листики и цветочки закапываю в саду под кустами малины, прикрывая разноцветными стеклышками. Свои «секретики» я никому не показываю. Я жду лета, когда мы с мамой будем собирать ягоды для моего любимого малинового варенья, вот тогда-то она найдет мои «научные эксперименты» и будет мною гордится.

Папа с мамой рассказывают, что нашли меня под кустом морошки еще там, на Севере, я им не очень верю, но на всякий случай прячу свои секретики в саду среди ягод, вдруг мама выздоровеет, и они решат поискать мне сестричку. Папа теперь работает здесь, на Звенигородской биостанции, а мы с мамой вяжем, рисуем, учимся считать и читать … Больше всего мне нравится писать буквы. Я пишу левой рукой, как тот мастер, что блоху подковал – про него мне мама читала. Он тоже из тульских, как баба Маша. Только я не люблю блох, лучше уж складывать из букв слова на бумаге.

Я люблю прятаться на «подокольнике» (было ужасно жалко узнать потом в школе, что на самом деле надо говорить «подоконник»). В моем варианте гораздо звонче и интереснее: как колокольчики, что распускаются по весне, или как околица, отделяющая наш заповедник от большого мира.

Я просиживаю в своем укрытии часами, сочиняя и записывая в блокнот все что придет в голову, старательно выводя каракули левой рукой. Скоро я пойду в школу, и там меня заставят переучиваться – оказывается, писать надо только правой рукой. Магия букв отчего-то сразу рассеивается. Но дома я по-прежнему пишу левой, как будто моей рукой водит мать, передает что-то. Словно она не в больнице, а где-то высоко на волшебной горе, в заоблачном мире, а душа ее спустилась ко мне по невидимой ниточке, оберегает и направляет свою дочь…

Мне только что исполнилось семь. Вот мы с папой собираемся на собеседование в школу.

- Ты должна прочесть какое-нибудь стихотворение, Ксения.

- Хорошо, - отвечаю я и начинаю:

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он в мраморный грот идет.

- Давай что-то повеселее, - умоляет папа.

- Ну что-ты, там дальше веселое, - отвечаю я и продолжаю:

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

Ты плачешь? Послушай… [13]

Папа молчит и украдкой смахивая толи пот, толи слезу, быстро отводит взгляд. Стоит августовская жара.

- Ладно, читай про свой Чад, раз так припекло, - усмехается он. Мы садимся на автобус и едем в школу.

Директрисе стихи понравились, и меня приняли. А потом наша школа неожиданно стала английской, и я стала разучивать “The rain in Spain stays mainly on the plain” [14] и “London is the capital of Great Britain”.[15] Так по воле случая определилась моя международная карьера.

Школа

«Пигалица» - так меня часто называли в детстве. А я не обижалась: больше всего на свете мне хотелось тогда улететь далеко-далеко, как птица. Почти каждую ночь я легко отталкивалась ногами от пола и парила – над своей комнатой, над нашим спальным районом, над бабушкиным домом в деревне. Еще немного и я взлечу – как на торжественной линейке первого сентября, когда меня, самую щуплую из первоклашек, но заметную благодаря огромным бантам, легко подхватил и понес долговязый десятиклассник. Вот как я воспарила! Таким был мой первый звонок, подаривший пронзительную и оглушающую радость полета.

В школе я встретила ее, и звалась она как прекрасный цветок - Лилия. Между нами не было кровного родства. Воином света она была, ненадолго вставшим на место павшей матери моей. Ее участие в моей судьбе стало спасением. Моя первая учительница была человеком легким и, помимо знаний, щедро дарила нам свою энергию, любовь и звонкий смех. Веснушчатая выпускница пединститута легко и непринужденно боролась с моими детскими страхами и комплексами. Благодаря ей я задвинула грусть в дальний ящик моего внутреннего хранилища, а потом и вовсе закинула на чердак воспоминаний.

Ковалева Лилия Михайловна, сокращенно КЛМ, постоянно выписывала мне грамоты – за отличную учебу, за поведение, за участие в концертах. И в пионеры с ее подачи меня приняли в первую очередь, аж на Красной Площади. Все ради робкой улыбки рано осиротевшей чужой крохи. Так я стала отличницей.

- Ксень, давай я тебя нарисую – сказала она однажды, появившись без предупреждения на пороге нашего дома со свернутым в трубочку холстом и коробкой пастели.

КЛМ частенько забегала к нам после проверки тетрадей, так что никто не удивился. Мой попугай Кирюша, скорее всего даже обрадовался: перед приходом Лилии Михайловны я прилежно упражнялась в игре на скрипке, но была чужда таким условностям, как соблюдение тональности. Бедный попугай забился за диван и орал оттуда птичьим матом, осуждая какофонию, так что звонок в дверь ему, очевидно, показался райским вестником.

- Меня, а зачем? – неуверенно ответила я, а в душе слегка шевельнулось тщеславие: «я особенная, раз с меня уже и портреты пишут»!

Было немножко страшно: сама я рисовала из рук вон плохо, так что переживала, что получусь несчастной уродиной. КЛМ отмела мои сомнения и, усадив меня на стул в зале, нашей самой светлой комнате, взялась за дело немедля. Девушка - цветок Лилия, воин света в прозрачных доспехах из легкости бытия умело орудовала цветными мелками.

- Лиль Михална, вот у вас какое имя красивое, а каким цветком была бы я?

- Ксень, каким пожелаешь, сама решай, - ответила та, задумчиво водя мелком по холсту.

- Тогда я буду одуванчиком. А знаете почему?

- Ну, скажи?

- Потому что я как в мультике: «Такие толстые щеки, на таком тоненьком стебельке».[16]

- Подожди, ветер переменится и улетят твои щеки, - и мы обе прыснули со смеху.

Положа руку на сердце, все это слегка смахивало на портрет Дориана Грея: моя покорёженная потерей матери детская душа с надеждой смотрела на холст учительницы, где в радужных тонах отчетливо вырисовывался новый фасад из куража и надежды. Так я стала красоткой.

Если бабушка научила меня следовать долгу и оставаться на плаву вопреки невзгодам, то школьная фея-крестная научила меня летать (не даром же она была КЛМ, хотя в те времена название этой авиакомпании я и слыхом не слыхивала). Как бы то ни было, удача подхватила меня под крыло и школьные годы чудесные пролетели с ветерком.

«Хочу жить весело и красиво», - дерзко выпалила я на выпускном, глядя в упор на не одобряющие подобную вольность лица чопорных школьных матрон. И только КЛМ, хитро подмигнув, послала мне воздушный поцелуй.

Держаться на плаву

Дорогу осилит идущий – русская пословица.[17]

The only way out is through. (Apparently, it is very similar in English too.)

Мне скоро восемь лет. Я люблю учиться, пишу стихи, играю на скрипке, хоть у меня и не очень получается, но так она хотела... Все что я делаю — это ради мамы, чтобы она там гордилась, в память о ней.

В данный момент я учусь плавать. Мама мне ни за что не разрешила бы самой – она всегда боялась, что я заболею или что-нибудь себе сломаю. Но теперь в деревне за меня никто так сильно не волнуется. Мягкое солнце пригревает мои торчащие из воды плечи. Я хожу на руках по речному дну, изо всех сил пытаясь оттолкнуться от крутоватого берега Красивой Мечи.

Вообще-то я городской ребенок. Отец сейчас руководит летней полевой практикой на Звенигородской Биостанции, а мама умерла. Так что вот я, на каникулах в деревне Козье у бабушки Маши, по большей части предоставлена самой себе, учусь держаться на плаву. Времени у меня на это вагон и маленькая тележка – каникулы только начались, и никакой учитель по плаванию тут ни к чему (да и не по карману нам), только я да река. Сначала одна рука, потом другая, пытаюсь поймать баланс и не наглотаться мутноватой речной воды (Эх, махнуть бы сейчас на Черное море, как позапрошлым летом, когда родителям дали путевку в Судак!). Но мечты пока в сторону: с каждым шагом чуть дальше от берега, и, наконец, ложусь на воду и растворяюсь в Красивой Мече.

Бабушка Маша сухонькая, чуть сгорбленная старушка; живет она, в прочем, совершенно самостоятельно управляясь со своим немудреным хозяйством и оравой внуков. Три месяца в году посменно, внуки наводняют бабушкины полгектара, десять соток из которых по-прежнему засеяны картошкой, которая так долго помогала Маше и ее семье выжить.

Бабушка меня нежностью не балует:

- Мать твоя была красавица - кровь с молоком, в кого же ты такой заморыш, Ксения? – вздыхает она, оглядывая неодобрительно мои костлявые ребра под прилипшим купальником.

В прочем, вряд ли она хочет задеть меня. Худая и бледная, по ее мнению, я не сдюжила бы, выпади на мою долю то, что пережила сама Маша зимой сорок первого в погребе под немцами.

Баба Маша все время пытается откормить меня. С утра на столе блины с домашним молоком и густой сметаной (Да, моя семидесяти лет с хвостиком бабуля, помимо коз и внуков держала еще и корову, которую вставала доить засветло).

Бабушка не многословна. Каждую ночь она молится на коленях в красном углу избы.

- Гагарин летал в Космос и Бога там не видел, тоненьким голосочком подначивает пионерка Ксения бабушку.

- Много ты знаешь, отмахивается от непрошенного комментария юной атеистки бабушка.

На дворе 1989-й год. Страна, в которой мы живем, по-прежнему называется Советский Союз. Бога нет – так учат в школе. И все же суровая, молчаливая Мария продолжает упрямо молиться, не забывая, в прочем, о своем долге истово любить своих разговорчивых внуков, потчевать их дарами приусадебного участка и воспитывать, по совести. Ну а я учусь у бабушки никогда не жаловаться и держаться на плаву.

Про моря и реки

Говорят, на небе только и разговоров, что о море.[18]

Мое раннее детство прошло у холодного Белого моря, которого я не помню. Навсегда со мной останется совсем другое – теплое Черное, где я впервые очутилась еще при жизни матери, и куда потом десять лет подряд верноподданически возил меня отец после того, как ее не стало. Вот оно лежит передо мной – бескрайний сгусток энергии, бездонный источник безмятежного и безусловного счастья, прибежище всех неприкаянных душ. Из любой точки планеты ты всегда можешь вернуться сюда, на пляж своего детства, в колыбель всего человечества, ведь не только Афродита вышла из пены морской.

Сначала мы с папой долго ехали на знаменитом поезде №2 «Крым». Дорога по маршруту Москва – Симферополь занимала около 22–26 часов. Потом мы пересаживались на рейсовый автобус до Курортного. Это было испытанием не для слабонервных. В советских автобусах не было кондиционеров (только открытые люки и форточки). В салоне пахло бензином и пылью, а на затяжных спусках — жжеными тормозными колодками. Самое интересное начиналось после города Старый Крым, в селе Грушевка. Здесь автобус сворачивал с основной трассы на юг, в сторону моря. Вот тут и начиналась настоящая «горная» часть: дорога становилась узкой и извилистой. Советские автобусы ПАЗики натужно ревели на подъемах. Пассажиров, непривычных к горам, часто укачивало. Меня рвало беспрерывно, так что папе сочувствовал весь автобус.

Все эти турбулентные для меня серпантины с лихвой компенсировал спуск к морю: Самый захватывающий момент — преодоление последнего перевала перед Щебетовкой. Когда автобус начинал спускаться, перед глазами внезапно открывалась панорама на гору Кара-Даг и ДолинуСкифов. Свое название долина, где дикая крымская степь встречалась с лесистыми горами, получила из-за близости к историческим путям кочевников.

Финальный отрезок от Щебетовки до Курортного — это узкий спуск вниз по дну долины, зажатой между отрогами Кара-Дага и горой Эчки-Даг. Когда после часа петляния по горам автобус наконец вырвался к виноградникам Щебетовки и горизонт залила морская синева, весь салон восторженно выдохнул: «Приехали!»

Перед нами во всей своей красе предстал один из самых живописных пляжей в Крыму. Прямо над ним нависал величественный вулканический массив Кара-Дага, отражаясь в чистейшей благодаря галечному пляжу и совершенно прозрачной воде. Впереди у нас с отцом было 4 недели безмятежного отдыха.

Рядом находилась и Карадагская биостанция, там работал папин старый приятель. Загорев как индейцы, просолившись, как морские волки и излазив все эко-тропы по заповеднику, мы решили сбежать ненадолго из слишком горячих объятий южного солнца и наведаться в гости. Бывший папин коллега напоил нас чаем из душистых крымских трав, а еще одолжил нам машину!

По Южнобережному шоссе мы отправились в Ялту. Почему-то в городе мне запомнились лишь кислый запах кипарисов и фото-колесница богини правосудия, в образе которой предлагали запечатлеть туристов женского пола. А потом нас накрыло настоящим тропическим ливнем, под которым мы долго бежали с отцом до парковки.

Расплата за побег с моря раньше отмеренных папиным профсоюзом 24-х календарных дней не заставила себя ждать. Впервые я так тяжело заболела. Горло и грудь жгло как каленым железом, а от температуры я, то проваливалась в поток разных видений, ты выныривала из него. Однажды мне почудилось, что над нашими горами распростерла крылья огромная красная птица с хищным клювом.

- Ну вот, уже и стервятники слетаются, - обреченно-пафосно изрекла я.

- Бедный ребенок бредит! – встрепенулась жена папиного приятеля, настоявшая на том, чтобы забрать меня с базы отдыха к себе на время болезни, так как там не было условий, по ее мнению, для моего скорейшего выздоровления.

- Ксенечка, наконец-то ты проснулась. Что тебе приснилось? – обеспокоился папа.

Я как могла описала что видела, и даже, вооружившись листочком и карандашом,

изобразила чудную птицу, которая словно обнимала меня своими крыльями.

- Ну, если юный художник верно передал сходство, то это грифон! – удивленно протянул папа. - Где же ты его увидала?

- Разве вы его не видите, здесь, прямо над нами, над Кара Дагом? – закричала я и без сил упала обратно на подушки.

Из небытия меня позвал чей-то одновременно чужой и знакомый голос. Я открыла глаза: стояла темная крымская ночь, папы не было в комнате. Вдруг, каким-то внутренним зрением, я увидела Ее. Я было поднялась и уже открыла рот, чтобы позвать на помощь, но тут она остановила меня успокаивающим жестом руки, на которой в лунном свете блеснула татуировка мифической птицы, той самой, что я видела во сне.

- Не бойся, Ксения. - Меня зовут Кадын, я твоя хранительница. Я пришла рассказать тебе сказку о Луноликой матери и о ее девах-воинах.

- Я люблю сказки, только мне их давно никто не рассказывал.

- В мире духов теперь живу я, - продолжила прекрасная незнакомка, - но когда-то и у меня были отец, дом и другое имя. Госпожой Кадын стала я по воле Луноликой матери, а раньше звалась я Аль-Аштарой, или красным цветком на языке моего народа. Была я дочерью царя и забот не знала. Но пришло время посвящения, что все девочки в нашем стане проходили, и выбор духов пал на меня. Стала я отныне хранительницей недоступной людям силы, воином Луноликой богини. Научила она меня духов призывать, дабы врага побеждать. Только сила моя была не в том, чтобы на поле битвы мечом махать, а совсем иная: сделалась я легкой как перышко, и могу теперь путешествовать между мирами, да секреты каждого человека или духа проведать, и тем полезной своему люду быть. С тех пор и храню много веков это знание. Мы корень людской, если сгинет наш народ, хватит одной из нас, чтобы заново людей возродить и обучить всему.

- Скажи, а сколько тебе лет? И раз ты везде летаешь, не встречала ли ты на небе мою маму?

- Лет мне и много, и мало, в каждом мире по-своему. А мама твоя тоже из нашего воинства была. Свет знаний нести было призвание ее. Когда заболело ее тело, Луноликая госпожа в свои чертоги взяла твою мать, чтобы душу сохранить. Если будет тебе нужен ее совет, посмотри на небо, и путеводной звездой обернется она, укажет, как поступить.

- Скажи, дева-госпожа, а я скоро научусь летать по небу?

- Твое время еще не пришло, Ксения. Плавай в земных водах, девочка, а уж мы с твоей мамой будем присматривать сверху, чтобы ветра были попутными и солнце ласковым. Не забывай же о девах-воинах, когда подрастешь, - завещала мне Ак-Кадын. Тогда и сама сможешь стать одной из них.

Голос ночной посетительницы журчал как ручеек, а потом обратился бурной рекой. На меня волнами накатывал глубокий сон; я отчаянно сопротивлялась ему – так не хотелось расставаться с этой чудо-девой.

- Не бойся, я буду рядом, - сказала Кадын.

Тут мы обратились двумя золотыми рыбками, и мощный поток поглотил нас. Не знала я, что можно так в другие тела запрыгивать! Рассекая плавниками воду, неслись мы против течения белой реки. Русло ее прорезало бескрайние степи. Так широка и длинна была эта река, что мимо проплывали островки суши, а через какое-то время по берегам ее стали вырастать величественные горы. Я выбилась их сил.

- Потерпи немного, мы уже почти добрались, - вновь услышала я журчащий голос Кадын. — Это - Госпожа-река Катунь, сестра моя, а начало свое берет она у волшебной горы Белуха, где духи живут, и я здесь родилась – недалеко, в предгорье. Туда мы и держим путь.

Туманом окутало берега Катуни. Вынырнули мы из воды, обернулись людьми, голод и жажду почувствовали. На другом берегу коровы мычали, да петухи кричали, только как попасть туда теперь?

- Не бойся, - отвечала моим мыслям Ак-Кадын. Кто безгрешен, тот пройдёт. Как по мановению волшебной палочки, очутились мы на другом берегу. Перед нами во всей красе предстала лесистая гора, манящая неведомыми огоньками. На склоне ее, в кедровой роще, указала мне моя спутница родник с прозрачной водой.

- Выпей, велела она. - Беловодье дарит животворную энергию, поэтому мы и перенеслись сюда.

Проснулась я совершенно здоровой. На прикроватной тумбочке лежал букетик каких-то красных цветов. Наверное, папа насобирал его, пока в ожидании моего выздоровления бродил по горным тропинкам вокруг базы. Натянув купальник, я побежала к морю, и выложила ему все о деве-воине, что видела во сне. Ведь море хранит и не такие секреты.

Юность.

Не святая троица

Я не любила и боялась деревни, где родилась мама. Приступы необъяснимой вселенской тоски настигали меня там. Душа моя неудержимо стремилась ввысь. Желательно вообще в космос. Однако, как стало понятно из предыдущей главы, мои детские мечты не прошли проверку на горных дорогах. Подвел слабый вестибулярный аппарат. Такой вот сбой в кочевнических генах, проиграли они предкам средней полосы. Вверх по вертикали не вышло, но жажда дальних странствий не покидала меня. Моей отдушиной была литература... На вопрос откуда ты родом, я вполне могла бы ответить: «из районной библиотеки». Путешествовать по страницам любимых книг можно было, не покидая дома. Но я выросла, в родных стенах моего иллюзорного мира стало душно и тесно…

Летом в деревню, где был председателем колхоза мамин брат, а батюшкой – Бабы Машин исповедник, нагрянула яркая и шумная толпа во главе с проректором МГИМО по хозяйственной части. Студентов элитного института привезли на картошку. Хвала Богу и пережиткам советской власти. Раскрепощенные молодые люди в брендовой одежде были красивы и свободны, как небожители. Мне захотелось уйти с этим табором на край света.

Я бросила все силы на изучение иностранных языков, истории, географии. Когда пришло время сделать следующий шаг, альтернативы МГИМО я для себя не увидела. Очень хотелось настоящей яркой жизни, а не призрачных будней серых окраинных многоэтажек.

Однако задача поступить в Московский Государственный Институт Международных Отношений – самый престижный Вуз страны - была не менее трудно осуществимой, чем мечта стать новой Валентиной Терешковой. Начало девяностых: страна развалилась, продукты по карточкам… Мы с отцом еле-еле сводили концы с концами, выживали на бабушкиной картошке и банках с огурцами. Зарплату папе не платят, а бесплатных мест в МГИМО - пятнадцать на весь факультет… Кто бы мог подумать, что именно деревня нам поможет?

Встретились как-то директор колхоза, православный священник, и бестелесная дева-язычница. «Вот так анекдот», - скажете вы, и будете по-своему правы. Но какие времена, такие и ангелы-хранители. Поворотный момент в моей судьбе случился именно благодаря этой веселой компании. Так тогда и жили: бедно, немного страшно, но весело.

Взялись мои заступники бедную сироту в МГИМО на бюджет пристраивать, на картофельных полях мосты наводить. Дядя - колхозник саженцы для проректорской дачи возил, батюшка иконки дарил (тогда среди бывших партработников - проректоров религия снова в моду вошла, куда ж без веры). Бестелесная дева тем временем на своих тонких уровнях «решала», пока мы с профессором Вяземским «Темные Аллеи» обсуждали на вступительном по литературе.

Вообще-то, роль растений в жизни людей до конца не раскрыта, я считаю. Маме горошек путь из деревни в научные лаборатории МГУ показал, бабушку с детьми от голода картошка спасла, меня все тот же овощ в МГИМО устроил (ну и немножко саженцы плодово-ягодных).

Так или иначе, оказалась я одним чудесным сентябрьским утром на крутой лестнице института международных отношений. Я называла её «лестницей в небо». Ну что же, вперёд, полетели!

[1] Богатырева, Ирина, Кадын, Издательство «Э», 2015.

[2] Согласно эпосу Алтайского народа, ЭЭ-торзы – это прародители и хранители рода. (Прим. автора).

[3] Богатырева, Ирина, Кадын, стр. 29. Издательство «Э», 2015.

[4] Первое упоминание о реке содержит «Хождение митрополита Пимена по Дону в 1389 году» : Послы погрузились в суда у реки Кочур повыше Данкова и отсюда на второй день плавания миновали Мечу...

[5] Лёвшин,_Алексей_Ираклиевич

[6] Радлов,_Василий_Васильевич

[7] sergej-ivanovich/

[8] Грегор Мендель, 1822- 1884, австрийский ученый, основоположник учения о наследственности.

[9] Описание опытов Менделя взято с сайта музея имени Дарвина:

[10] Прообразами Люси послужили Нина Федоровна Тарасенко, в те годы «хозяйка» Большого практикума по генетике в МГУ, и Анна Дмитриевна Виталь, выпускница МГУ и сотрудница Беломорской Биологической Станции.

[11] Материал взят с сайта ББС МГУ:

[12] Из рассказов Вадима Федорова, профессора биофака и писателя

[13] Стихотворение Николая Гумилева «Жираф», 1907 г.

[14] Знаменитая фраза Элизы Дулитл, героини произведения «Моя Прекрасная Леди» Дж. Голсуорси, с помощью которой профессор Хиггинс тренирует ее произношение – так называемое RP – received pronunciation. В Англии с таким акцентом говорят выпускники Оксфорда и Кембриджа в противовес выговору кокни, с котором говорила хорошенькая рыночная торговка Элиза. Кстати, кокни до сих пор в ходу у водителей лондонских кэбов.

[15] Этот «топик» знали наизусть все изучающие английский в советских школах.

[16] Из советского мультфильма «Одуванчик — толстые щёки», выпущенного в 1971 году студией «Киевнаучфильм».

Прим. автора[18] Из фильма «Достучаться до небес», 1997.

Глава 2

МЖ

Все самые животрепещущие темы в моем студенчестве обсуждались в курилке у туалета. (О Боги и министры здравохранения! Куда вы смотрели – молодежь тогда курила безбожно, прямо не выходя из Alma Mater…) Однако, гусары – молчать! Если вас немного ввели в заблуждение буквы М и Ж, то туалетная тема здесь не уместна. Курил здесь не абы кто, а будущие журналисты-международники.

В бытность мою студенткой МГИМО Факультет МЖ предлагал к изучению три программы: собственно, международную журналистику, связи с общественностью и международный туризм. О последних двух специальностях большинство населения постсоветского пространства и слыхом не слыхивали, так что можно сказать, мои однокурсники стояли у истоков нового мира и дико этим гордились. Но, хотя новые и перспективные «Связи с общественностью» звучали заманчиво, мой выбор пал все же на журналистику. С надеждой на международный туризм по совместительству. Так я доверила факультету МЖ управление двумя моими главными страстями: к путешествиям и словотворчеству.

Женская составляющая факультета сильно превалировала над мужской, и, хотя деканом был мужчина, на МЖ явно царил матриархат, прежде всего благодаря замдекана, прекрасной Елене. Елена Павловна - лектор, доцент и просто сногсшибательно красивая женщина с львиной гривой светлых волос, была одной из знаковых фигур факультета Международной журналистики МГИМО. Её деятельность охватывала как теоретические аспекты филологии, так и практическую подготовку будущих медиаспециалистов. Нам, студентам, она служила не только образчиком профессионализма, но и эталоном безупречного вкуса и стиля.

На своих лекциях и семинарах, Елена Павловна вводила нас, курс за курсом, в профессию, объясняя специфику жанров, методы сбора информации и этические стандарты журналистики. Она учила работать с текстом, чувствовать нюансы стиля и мастерски владеть словом. Её занятия славились строгостью и высокими требованиями к грамотности и логике изложения. При этом, Елена Павловна легко и непринужденно давала нам, неоперившимся еще птенцам, возможность почувствовать себя птицами высокого полета. Сердца наши бешено колотились в груди от ощущения избранности и пьянящей радости бытия. Казалось, все дороги нам были открыты. Душа моя затаилась в ожидании счастья и побед.

На четвертом курсе я заметила у деканата объявление о вакансии в редакции журнала Cosmopolitan. Юному поколению читателей не понять хайпа: как можно рассматривать модный журнал в сравнении с серьезными печатными изданиями? Разве работа в глянце вообще достойна будущего журналиста-международника? Однако тогда глянец был окном в новый мир, и читатели раскупали миллионные тиражи журнала в одночасье, чтобы заглянуть в это прекрасное манящее будущее. Cosmo стал новым заветом для девчонок моего поколения. Мы свято и истово блюли все заповеди колонок красоты. Каким-то чудом, меня взяли помощником редактора отдела Бьюти. Так в мою жизнь пришел гламур.

Рекламодатели засыпали нас бесплатными образцами продукции. Моя дипломная работа про интеграцию России в международное медийное пространство тоже быстро спорилась, подпитанная авторитетом стремительно набиравшего обороты издательского дома и его связями во всесильной американской медиакорпорации со штаб-квартирой в Нью-Йорке. А тут еще подоспели пресс-туры, куда наводнившие российский рынок западные бренды стали приглашать и меня, младшего редактора. Гонг Конг, Куба Либра… В бешено крутящийся Нью-Йорк с победительницей конкурса Мэйбелин, в гламурный Париж на конференцию по случаю запуска новой помады Л’Ореаль, где мне сказали, что я удивительно похожа на блондинку в законе Риз Уизерспун … Ах, не ужели я стану одной из этих прекрасных див с обложек, неужели я всего этого достойна!

Однако, душа моя была не на месте:

- Ксения, мы теряем время, - беспокойно нашептывала она мне по ночам. – Ты топчешься на месте, дальше дорогу надо искать…

- Мы же делаем мир красивее, а красота, как говорится, спасет мир, - пыталась я возражать сонно.

- Не спасла красота твою мать. Не пришло, значит, время красавицам на себя в зеркало любоваться, руки на коленях сложив.

- Я – журналист, пишу о том, что вижу вокруг…

- Значит, Ксения, дальше носа своего ты не видишь. Все это лишь красивые картинки. Полюбовалась и будет. В детстве вон о космосе мечтала, а теперь решила, что будешь всю жизнь бусики туземцам продавать? Не дам я тебе покоя.

Для начала, завтра пойдешь к Прекрасной Елене, и скажешь, что больше не интересуешься развитием глянца в России.

На следующее утро я поймала свою научную руководительницу на лестнице. У Прекрасной Елены был лишь один недостаток: она курила как паровоз. В курилке и состоялся очень важный для меня разговор.

Помимо лекционной нагрузки, Елена Павловна курировала практику студентов и, что немаловажно, международные связи факультета. В начале нулевых в МГИМО стали появляться совместные с европейскими вузами магистерские программы по социально-политической тематике. Еще не понимая, куда меня гонит ветер перемен, и с какими ветряными мельницами предстоит сражаться, я решила подаваться на одну из таких программ.

- Елена Павловна, я хочу сменить тему… - Международный опыт… Общественная трансформация…

Прикурив тонкую сигарету, она прищурилась, медленно выпустила дым и спросила:

- Ксения, а ты не пожалеешь? Большинство девчонок позавидовали бы тому, что ты уже имеешь. Защищай диплом и двигайся дальше по карьерной лестнице в Independent Media. Создавай образ независимой женщины будущего. Позиция старшего редактора Бьюти у тебя почти в кармане. А международный опыт ты можешь получить и в глянце.

- Елена Павловна, - начала я. - Мы продаем девушкам мечты… Мне весело крутиться в этом мире сейчас. Но будет ли глянец так же актуален через пять, десять лет? Смогу ли я писать и на другие темы тоже, если останусь в мире макияжа и фотосессий?

- Чего ты тогда хочешь, куда решила путь держать? – улыбнулась Прекрасная Елена.

- Хочу подать в University College London на Media Studies.

- Что же, выбор не плох. – Это даст тебе понимание работы британской BBC опыт анализа медиа-текстов зарубежной прессы. Ну а уж дальше все зависит от тебя и тех текстов что ты прочтешь и напишешь. - Но имей в виду, готовой программы обмена с ними нет - ты готова все оплачивать сама? Я подозреваю, что сначала нужно будет выиграть грант.

- Елена Павловна, я все поняла. Где брать грант?

- Если пройдешь по квоте Британского Совета, можно попробовать зайти через школу славянских и восточноевропейских исследований - SSEES (School of Slavonic and East European Studies). Они только что вошли в состав UCL, а до этого мы с ними неплохо сотрудничали. – Ищи тему, желательно, что-то социально-политическое и резонансное, а пока отправляйся сдавать IELTS. – Имей в виду, нужно не меньше семерки.

Сдача очередного экзамена по английскому не сулила больших трудностей студентке МГИМО. А вот над поиском нового тезиса для магистратуры пришлось хорошенько задуматься, дабы убедить Британский Совет в необходимости выдачи мне гранта на обучение в Лондоне. Я знала, что оставляю позади, но понятия не имела, что хочу найти для себя там, в стенах UCL. Сказывалась разница программ: В МГИМО того времени журналистика была более «литературно-центричной», а в UCL — более социологической.

UCL был важным партнером для МГИМО. Студенты магистратуры могли проводить часть обучения в Лондоне, получая доступ к ресурсам библиотеки UCL, которая до сих пор считается одной из лучших в мире по социально-политической тематике. На рубеже веков ценились исследовательские проекты, посвященные трансформации постсоветского пространства. Такие программы финансировались через британские академические фонды. Чего же жаждала неприкаянная душа девы-воина, гнавшая меня вперед, какое тайное знание желала обрести? Не найдя Золотой реки на востоке, зачем рвалась все дальше на Запад? Чего искала она? И чем могла так заинтересовать Британский Совет я, чтобы убедить их предоставить грант на обучение в Англии?

На сайте SSEES я нашла информацию о деятельности пресс-группы, посвященной всему происходящему на постсоветском пространстве. Post-Soviet Press Group (PSPG) представляла собой еженедельный дискуссионный форум, действующий до сих пор при Школе славянских и восточноевропейских исследований Университетского колледжа Лондона. Каждый четверг студенты магистратуры, аспиранты и ведущие британские эксперты по региону собираются вместе, чтобы в неформальной атмосфере обсуждать текущую прессу, политические тренды и «горячие» события в России, странах СНГ, Центральной Азии и Балтии.

В то время в России зарождался новый культурный феномен, который называли «радикальным арт-акционизмом» или политическим перформансом. Мир красоты и арт-перформанса существовали в тесной близости, формируя новую молодежную культуру больших городов. Не последнюю роль в этом мире играли девушки, закладывая основы феминизма.

Российский Cosmopolitan начала 2000-х был по-своему революционным журналом для постсоветского пространства. Он продвигал идеи, которые можно назвать «мягким, глянцевым феминизмом»: учил женщину быть финансово независимой от мужчины, открыто и без стыда говорил о женской сексуальности, контрацепции и праве на удовольствие, что для консервативного постсоветского общества было шоком, продвигал образ Fun Fearless Female (Веселой, Бесстрашной Женщины). Этот «бесстрашный» образ касался как личной жизни, так и карьеры: уйти от токсичного мужа, потребовать повышения зарплаты, полететь одной в путешествие.

Политика же, а тем более радикальный уличный протест, маргинальное искусство и левые идеи, полностью противоречили зарождавшейся в России эстетике «гламура» и «потребления». Обливание чиновников майонезом или панк-акции на улицах не могли попасть на страницы журнала, ориентированного на рекламу дорогой парфюмерии и одежды. Cosmo создавал и продавал совершенно другую реальность.

Тема несогласия левой творческой и студенческой молодежи в Москве, пытающейся нащупать новые формы протеста, когда традиционные медиа начинают контролироваться государством, хорошо вписывалась в формат обсуждаемого на заседаниях лондонского клуба журналистики, но не российского Cosmo, где существовало табу на жесткую политику.

Поэтому за информацией в поддержку своей заявки на грант пришлось обратиться к коллегам в дико-популярный журнал «Афиша» - главный путеводитель по культуре Москвы и Петербурга того времени. «Афиша» начала 2000-х фактически легитимизировала контркультуру для широкого круга молодых интеллектуалов. Они обожали исследовать новые молодежные тренды и «неформат», открыто и с восхищением писали о движении за анонимное и бесплатное искусство, таких людях, как Осмоловский[1], андеграундных выставках, левых радикалах и арт-группе «Война», из которой в последствии выросло радикальное феминистическое движение «Pussy Riot».

Самое ироничное произошло позже, в 2012–2014 годах, когда Pussy Riot уже прогремели на весь мир. Выяснилось, что участницы Pussy Riot (Мария Алёхина и Надежда Толоконникова) — это молодые, образованные, яркие, ухоженные столичные девушки. Они не были похожи на стереотипных угрюмых маргиналов из подполья. В каком-то смысле они и были теми самыми независимыми, дерзкими и «бесстрашными женщинами», которых взрастила эпоха 2000-х (в том числе через массовую культуру).

Когда случился суд над Pussy Riot, глянцевые журналы нового поколения (например, Snob) уже вовсю писали о них. А западные издания Cosmopolitan и вовсе стали ставить Толоконникову и Алёхину на свои страницы и брать у них интервью как у символов женской силы. Но это все было уже потом.

В начале 2000-х годов российский Cosmo и радикальный арт-активизм существовали в параллельных вселенных: один строил мир идеального женского успеха, а второй этот мир пытался разрушить. Так с какими девушками было по пути мне?

Если честно, я как будто в известную басню Крылова попала. Душа моя, лебедь, свободно расправя крылья, в любой момент готова была сняться с насиженных мест в поисках новых берегов. Щука, очевидно, отвечала за карьеру и была не прочь дальше плавать в глянцевых медийных потоках. Ну а рак что? Он к этой теме отношения вообще не имел, так как ему был чужд феминизм в любых проявлениях. Наверное, в упрямой голове рака уже могли зарождаться мысли о чем-то исконно женском: семейные устои, очаг, дети… Однако, попятиться в ту сторону ему никто не дал. В головном отделе мозга его идеи задвинули до поры.

Из тупика оставался только один выход, вернее вылет: Москва-Гатвик. Рубикон был пройден – заручившись грантовой поддержкой исследования постсоветского арт-акционизма в московском отделении Британского Совета, сертификатом IELTS, подтверждающим знание английского на достойном университетского колледжа уровне, а также связями Прекрасной Елены в школе славянских и восточноевропейских исследований, я ехала в Лондон. Являлся ли постсоветский арт-акционизм хулиганством, новым типом гражданского общества или чистым искусством? Это я и вознамерилась выяснить с коллегами из SSES.

Бестелесную мою спутницу к тому моменту было уже не обуздать. Она была на коне, она пошла войной на все привычное и безликое, дай ей только разгуляться… Как когда-то музыканты и сказочники, отправились мы с ней с песнями и плясками в дорогу в поисках мудрости других народов … Моя роль пока сводилась лишь к ведению путевых заметок. Я сидела на подоконнике московской квартиры и смотрела на небо. Луны прибывала. Толи луноликая дева, поделилась своей силой, или в дело опять вмешалось душа моей матери, а только закружила меня жизнь в хороводе странствий.

School of Slavonic Studies

Я оказалась в Лондоне в конце августа 2004-го года, почти за месяц до начала занятий, и первое время пребывала в эйфории от переезда. Воспитанная учителями английской школы в уважении к Бернарду Шоу, для начала я отправилась на Ковент Гарден, бывшую рыночную площадь, где когда-то шумная молодая торговка из кокни вдохновила знаменитого драматурга на написание пьесы «Пигмалион». Рынок весьма преобразился со времен Бернарда Шоу, превратившись в галерею бутиков, но площадный дух сохранился. Кто-то по-прежнему торговал здесь цветами, а совсем рядом, на углу Ковент Гарден и Джеймс Стрит, в ожидании своего Пигмалиона бренчала на гитаре смуглая Галатея в вязаной панамке.

Моя душа и материнское воспитание, дань которому я семь лет отдавала в музыкальной школе, требовали более классического искусства. Прошествовав прямо к зданию Royal Opera House, я обнаружила, что Пётр Ильич Чайковский по-прежнему в почёте на Лондонской сцене. Приобретя билет на галёрку, я наметила вернуться сюда вечером, а пока двинулась дальше.

Лейстэр Сквэр и Чайна Таун пестрили афишами всемирно известных мюзиклов и театральных постановок, Оксфорд Стрит предлагала многоголосной толпе туристов несчетное количество товаров на любой кошелек, а буржуазный Найтсбридж приводил в оторопь своей роскошью. В многочисленных городских парках разгуливали павлины, раскидывали шатры мобильные оперные площадки, стройные люди в белом красиво играли в теннис.

Не менее притягателен город был ночью. Черные кэбы деловито сновали между клубами Сохо и ресторанами Мэйфэр, развозя одетых в дорогое вечернее красоток всех мастей и их уверенно улыбавшихся спутников. По окончанию Евгения Онегина, уже почти сроднившись с Лондоном, я ещё прогулялась пешком от здания Королевской Оперы до Трафальгарской площади. Её наводняла молодежь попроще. Народ танцевал под задорных уличных музыкантов, выступавших на ступенях величественной Национальной Галереи, и, время от времени, охлаждал свой пыл здесь же в фонтане, под безучастными взорами каменных львов и вознесшегося над площадью адмирала Нельсона. Хотелось тоже немедленно раскрепоститься и познакомиться с ночной жизнью города.

Мои наблюдения прервал какой-то юный остряк:

- I’ve lost my phone number, can I have yours, miss?[2] - (Ага, подумала я, чтобы мне на роуминге разориться. Кстати, ещё одна задача: обзавестись местной симкой).

- Я хочу веселиться, хочу остаться навсегда в этом бесконечно прекрасном городе! – так и хотелось мне прокричать.

Но, похоже у моей совести были другие планы:

- Не будь вертихвосткой, девочка, - настороженно отвечала мне бестелесная дева. – Мы здесь для того, чтобы учиться.

Что же - делу время, потехе час. На следующее утро я отправилась в университет на разведку. UCL располагался в районе Блумсбери. Местные старожилы вам скажут, что если Сохо утоляет жажду чувств, то Блумсбери даёт пищу для ума.

School of Slavonic Studies своими окошками-сотами напоминала обиталище пчелиной матки. В одном из архитектурных справочников Лондона Эдвард Джонс и Кристофер Вудворт пишут: «Вид здания не типичен для Лондона, такое строение более уместно смотрелось бы где-нибудь в Загребе. Очевидно, соответствует брифу заказчика».[3] Похожие дома я встречала на каникулах в горах Черногории, так что не могу не согласиться с приведенной выше характеристикой – в самом что ни на есть центре Лондона, неподалеку от знаменитого Британского Музея, еще конкретнее - на Тавитон Стрит в районе Блумсбери, меня приветствовали братья-славяне.

Футуристический улей вмещал рои студентов-бакалавров, магистров и аспирантов, специализировавшихся на изучении политики, экономики и культуры стран Восточной Европы. Я курсировала между Тавитон стрит, где располагалась моя магистратура по политике и социологии, и Бэдфорд стрит, где планировала посещать семинары по теории и практике средств массовой информации. Вообще у студентов-магистров царила полная свобода построения своего учебного плана, что давало возможность выбирать как курсы, предлагаемые школой славянских и евразийских исследований, так и журналистские модули. Как мне и обещала Елена Павловна.

Помимо предметов, связанных с исследовательскими методами, дискурс анализу и написанием диссертации, предлагались на выбор курсы по популярной культуре, национальной идентичности, гендерном равенстве и даже сексуальности. В рамках моего магистерского курса СМИ журналистский фокус был смещен с привычного МИДовского на молодёжную культуру и то, как молодые люди потребляют медиаконтент.

В МГИМО нам и в голову бы не пришло заговорить на семинаре по внешней политике о попкультуре, эти две вещи были несовместны. В UCL же фокусировались на том, что можно узнать о международной политике государства из популярной культуры и наоборот, что можно сказать о попкультуре, анализируя внешнюю политику. В противовес государствоцентричной теории международных отношений, предлагалось поразмышлять о самой природе интернационального, обращая внимание на то, как проявления «международной политики» можно обнаружить в мелочах повседневной жизни — от выпусков новостей до уличных протестов, и от проверок в аэропортах до рекламы моды.

После распада Советского Союза и краха канона соцреализма политическое искусство стало значительной силой, предлагая яркие, динамичные и нетрадиционные способы критики авторитаризма. Постсоветская арт-сфера предлагала художественные интервенции как метод, вдохновляющий массовые продемократические протесты в России и дающий основу для формирования новых социально-политических движений. Эту тему с большим интересом изучали лондонские социологи, журналисты и политологи.

Многомерные формы художественного самовыражения - от саунд-арта до инсталляций и перформансов нетрадиционных артистов - подпитывали дискуссии о продемократических инициативах и борьбе за признание прав миноритарных сообществ. Все это было лишь отчасти знакомым для меня племенем – пестрым, сумасбродным… Кто-то засветился ранее в театрально-выставочном пространстве Москвы, других я знала по работе в глянце. Было ли это истинным искусством, сложно сказать, но черт возьми, это были очень веселые времена, свобода и энергия новизны зашкаливали. Лондон наводнили опальные политики, инакомыслящие литераторы и артисты-новаторы. Создавались русскоязычные театры, клубы. С возникновением ютьюба стали появляться даже свои новостные каналы. Русскоязычный Лондон процветал и плодоносил. Короче говоря, с темой о постсоветском арт-акционизме я почувствовала себя в своей тарелке.

На первое время я остановилась у подруги в Ноттинг Хилле. С Леной мы когда-то познакомились в московской маршрутке, следовавшей к метро Юго-Западная, только я ехала с занятий в МГИМО, а она, будущий медик, направлялась в Пироговский Университет. Лена тоже недавно переехала в Лондон - к молодому человеку. Его семья иммигрировала по еврейской линии, когда он был еще ребенком, а с Леной они познакомились через общих друзей в Москве, где он был в командировке. Петя был выпускником финансового факультета одного из лондонских университетских колледжей. Благодаря своему знанию русского языка и британскому гражданству, он весьма быстро и удачно устроился на работу в один из российских банков, который искал амбициозных молодых людей в лондонском Сити для освоения новых рынков капитала.

Мне же было необходимо исследовать другой рынок – студенческого жилья. UCL Union или Студенческий Союз занимал отдельное здание на Гордон стрит и играл важную роль на кампусе. Там располагались кафетерий, спортклуб и отдел студенческих кредитов. В отличие от стоимости обучения, которую Британский совет перечислял университету напрямую, поиск и оплата общежития были личной обязанностью самого студента. Мне полагалась стипендия £700 в месяц, этого должно было хватить на скромное проживание. Злоупотреблять гостеприимством ребят дальше было неудобно, к тому же и без меня там происходила постоянная движуха.

Поскольку специальных приложений для поиска жилья тогда еще не существовало (как и смартфонов), я ежедневно просматривала доски бумажных объявлений, изучая списки проверенных арендодателей от университета. Получив в финансовом отделе бумажный чек (Traveller’s Cheque) с подъемными деньгами от Британского Совета, я остановила свой выбор на Hall House — небольшом, но удобном общежитии по адресу North Gower Street, особенно ценившемся взрослыми иностранными студентами.

В отличие от других общежитий, где питание входило в проживание, в этом корпусе не было столовой, поскольку он состоял из отдельных студий и квартир с кухонными уголками. В большинство общежитий с питанием студентам предлагались общие столовые с фиксированным временем завтрака и ужина, а комнаты были хоть и одиночными, но с общей ванной на этаже. Не горя желанием питаться в столовой по расписанию и делить с кем-то ванную, я соблазнилась на крошечную студию, где до располагавшейся на антресолях кровати надо было взбираться по узенькой лестнице. Впоследствии, резко проснувшись по будильнику, я не раз больно ударялась затылком о потолок. И все же я нисколько не пожалела о своем первом лондонском жилье: пусть душ больше напоминал одностворчатый шкаф, а на маленькой плитке можно было приготовить максимум яичницу из двух яиц, это был только мой личный плацдарм для покорения Лондона.

Обзаведясь адресом, я поспешила открыть счет в местном банке. После предоставления реквизитов Британский совет стал перечислять мне ежемесячную стипендию. Жизнь налаживалась! В начале 2000-х электронный банкинг только развивался, поэтому бумажные чековые книжки все еще были в активном ходу (хотя у нас в Москве банкинг наладился, как-то минуя эту стадию). Так или иначе, при открытии счета помимо дебетовой карты мне выдали чековую книжку. И вот, почти как британские леди и лорды, я гордо выписала свой первый чек на имя университета и понесла его в финансовый отдел кампуса.

Зайдя в здание Student Union, на стене у кафетерия я увидела анонс предстоящей встречи с Анной Р., выпускницей нашей славянской школы и автором книги «Одежды Шамана».[4] Журналистка и историк, в своей книге, написанной в стилистике путевых заметок или - выражаясь современным языком - трэвел блоге, Анна задокументировала историю коренных народов Сибири – жителей далекой, немного сказочной, малонаселенной ледяной страны.

Будучи журналисткой глянцевого издания, я создавала и анализировала тексты, призванные заинтересовать жителей Москвы и Питера, ну может еще Екатеринбурга. Этот город-миллионник на границе Европы и Азии являлся последним форпостом культуры и цивилизации в том виде, в котором ее знало большинство жителей центральной полосы России. Взгляд Анны на коренных жителей Сибири задел меня, затронул доселе молчавшие струны моей души. Десятилетиями позже, мы как-то путешествовали семьей на поезде из Москвы в Суздаль, и моя взращенная в Англии дочь ответила подружке по телефону: я в Россию еду. Я засмеялась – Ты дескать, уже здесь - отождествляя Москву с Россией, однако она, как сторонний наблюдатель, четко подметила границу между столицей и остальной страной. Сибирь для меня была литературой, сказкой, почти вымыслом, вместе со своими коренными народами. В моем детстве мы все были советскими ребятами, в центре нашего мироздания стоял Кремль, а часы на Спасской башне были центром механизма, вокруг которого крутилась жизнь. Любой протест зарождался и подавлялся тут. Культурный центр был здесь же.

И вот иностранка-путешественница подняла эти нарративы о Сибири, где оказывается жили совсем иначе не похожие на нас люди. Я слушала о подавлении шаманизма, об индустриализации, нефтяных и горнодобывающих промыслах – об освоении этих земель моей цивилизацией, обо всем, что мы привыкли называть благами прогресса. А душа моя тихонько плакала, слушая о том, как уничтожали пастбища, терзали землю ее духов, разбирали курганы ее предков.

С интересом слушала я об Ак Дянг, что в переводе с алтайского означало «Белая вера» - уникальном религиозно-политическом движении, возникшем среди коренных алтайцев в начале XX века. Это было не просто духовное учение, а мощный мирный протест против российской колонизации и культурной ассимиляции.

К началу XX века алтайцы оказались зажаты между двух огней: с одной стороны, Российская империя активно заселяла Алтай русскими переселенцами, отбирала лучшие пастбища и насильственно крестила местное население через Алтайскую духовную миссию. С другой стороны, традиционное алтайское шаманство («черная вера») пришло в упадок. Шаманы, еще их называли камами, требовали дорогих кровавых жертвоприношений (скота), что разоряло и без того бедных кочевников, и не могли предложить понятный ответ на вызовы новой эпохи.

Движение зародилось весной 1904-го года, когда жителям долины Теренг в Усть-Канском районе Алтая явился всадник на белом коне в белых одеждах. Он провозгласил себя вестником Ойрот-хана — легендарного мессианского правителя, который вернется, чтобы восстановить былую независимость алтайцев. Движение также называли бурханизмом, так как оно соединило в себе элементы тибетского буддизма (отсюда «Бурхан» — искаженное «Будда»), старых алтайских мифов и некоторые черты христианства.

Приверженцы «Белой веры» проповедовали отказ от шаманизма. Они сжигали камские бубны и костюмы, объявляли шаманов обманщиками, связанными с подземными злыми силами. Вместо лошадей и овец богу подносили молоко, чегень (кисломолочный напиток), жгли веточки можжевельника (арчын) и привязывали к березам белые ленты (кыйра). Движение ратовало за пацифизм и чистоту: запрещалось проливать кровь, убивать животных без крайней необходимости. Проповедовались честность, отказ от табака и алкоголя.

Однако, были в «Белой вере» и более радикальные постулаты: алтайцам запрещалось дружить с русскими, перенимать их обычаи, использовать русские деньги и даже называть русских по имени (их называли «чичке бут» — «тонконогие»). Движение росло стремительно: за считанные недели тысячи алтайцев съехались в долину Теренг, чтобы молиться и ждать пришествия Ойрот-хана.

Российские власти и православные миссионеры не приветствовали культурное обособление. Они боялись масштабного восстания. Несмотря на то, что движение было мирным протестом, оно было решительно подавлено. В июле 1904 года гражданское ополчение из русских переселенцев при поддержке солдат разогнало молящихся алтайцев, а их лидеры были арестованы.

После революции 1917 года советская власть поначалу пыталась заигрывать с бурханистами, используя их антимонархические настроения (в 1922 году даже была создана Ойротская автономная область). Однако уже к концу 1920-х годов начались жесткие сталинские репрессии. Лидеры движения и образованная алтайская интеллигенция были расстреляны или отправлены в ГУЛАГ, а сама «Белая вера» ушла в глубокое подполье.

Анна рассказала нам о возрождении Ак Дянг в конце 90-х, свидетелем которого она стала благодаря своему путешествию по Алтаю. По ее мнению, для современных алтайцев это движение являлось не столько этнорелигией, сколько важной частью их национальной идентичности, философии бережного отношения к природе и сакральной связи с духами гор. На перевалах Алтая и сегодня повсюду можно увидеть те самые белые ленты, которые начали повязывать бурханисты более века назад.

- Isn’t this rebirth of an old sacral cult fascinating? – whispered a guy sitting next to me.

- It is truly, - I replied to the owner of a broad smile and a freckled nose.

- I wish I could go to Altai one day, - the guy continued. – My Mum went there in 1993 to dig a mummy. – I am Lucas, by the way, - and he reached out with a handshake.[5]

- Ксения, - выдохнула я, пожимая протянутую руку. Меня словно током ударило, и дело тут было не в неотразимости моего нового знакомого, хотя Лукаса можно было назвать весьма привлекательным молодым человеком. Какая-то древняя как мир сила пригвоздила меня к месту, и я поняла, что в Лондон приехала именно ради этого момента. Так арт-протесты для меня тихонько отошли на второй план.

История, рассказанная Лукасом

Незаметно для себя мы с Лукасом проглотили какие-то сэндвичи c курицей в кафе у Гордона, а потом продолжили беседу на скамейке под липами популярного среди молодежи Рассел-Сквер, раскинувшегося неподалеку от здания студенческого союза. Вечера стояли еще теплые, до экзаменов было далеко и назад в общежитие спешить было не зачем. К тому же, если бы мне и захотелось отделаться от нового знакомого, нужно еще было улучить момент, чтобы вставить хоть слово. Речь его лилась, словно песня.

Высокий худощавый парень в футболке с надписью Coldplay и широких джинсах, Лукас вполне ожидаемо оказался моим ровесником, тоже студентом UCL. Обладатель растрепанных каштановых волос, веснушчатого носа и широкой белозубой улыбки поспешил сообщить мне, что вообще-то он родом из Нью-Йорка, приехал в Лондон целенаправленно поступать в Школу Славянских и Восточноевропейских Исследований и учится теперь здесь в магистратуре по антропологии, а на лекцию Анны его привел интерес к этнографическим методам изучения неформальных практик малых народов Южной Сибири. Необычная траектория, но в общем ничего сверхъестественного в этом не было. А вот то, что я услышала дальше, никак нельзя было назвать очевидным. Если я оказалась на той лекции случайно, то для Лукаса выбор Алтайского региона предметом своих изысканий был не случаен.

- Soo, Lucas. How did you end up here? - I mean, there should be plenty of unis offering anthropology in the States? [6] – решила я поинтересоваться.

- Вот, Ксения, зришь в корень. - Я закончил бакалавриат по социальной антропологии в Гарварде. Мог пойти дальше в магистратуру, но география их этнографических исследований не включала в себя такие регионы, как Сибирь. То есть, конечно, предлагались Евразийские программы, но по отдельности - в социоэкономическом или политическом ракурсе. В США нет точного аналога SSEES как отдельной школы по изучению России в таком масштабе внутри университета.

- How on Earth did you even know what Altai was? – удивилась я выбранному им направлению.

- Моя мать – археолог. Яблочко от яблони не далеко падает, так у вас говорят? – Так вот: около десяти лет назад ей каким-то чудом удалось попасть в состав группы ученых из Новосибирска, которые занимались раскопками на алтайском плато Усть-Коксу. – Дженни тогда работала в Гарварде и, благодаря перестройке с гласностью, ей удалось познакомиться со своей сибирской коллегой, Натальей. Та только-что получила разрешение на экскавацию курганов на Алтае. В 1993-м году она пригласила мать присоединиться к экспедиции.

Дженни получила визу и полетела в Новосибирск, откуда уже вместе с Натальей, руководившей раскопками, и другими участниками экспедиции отправилась на высокогорное плато Укок в Республике Алтай, в районе границы четырех государств: России, Казахстана, Китая и Монголии. Это была высокогорная труднодоступная местность, около 2200–2500 метров над уровнем моря. Будучи женщиной невероятной силы духа и физической выносливости («Еще бы, мать выросла на ферме в Огайо», - добавил Лукас), Дженни охотно бралась за самую тяжёлую работу. Пока другие с трудом переносили акклиматизацию к высокогорью, она поднимала тяжёлые камни и таскала вёдра с водой для оттаивания льда, сковавшего древний саркофаг в обнаруженном кургане.

Захоронение Ак-Алаха-3 стало одной из самых значимых и загадочных археологических находок конца XX века. Тело принадлежало довольно высокой (1м 70 см) молодой женщине 25-28 лет с европеоидными чертами лица; находку Наталья предположительно отнесла к периоду Железного Века, что позже подтвердили и другие ученые Новосибирского отделения Российской Академии Наук. Мумия, датированная V–III веками до нашей эры, получила название «Алтайской принцессы» или «Ледяной госпожи». Уникальность находки заключалась в том, что линза льда внутри могилы позволила органике сохраниться в идеальном состоянии более 2,5 тысяч лет.

Археологов поразило богатство захоронения. Рядом с погребальной камерой находилась часть, отведенная жертвенным лошадям. Хвосты их были убраны лентами. Саркофаг был украшен лебедями из войлока. Внутри него лежало тело женщины в наряде из шёлка и великолепном головном уборе. Это был высокий (около 60–80 см) парик, обильно украшенный золоченными деревянными фигурками. Его основой служил войлочный колпак, на который наклеивались собственные волосы женщины и конский волос. На нем располагались фигурки оленей, птиц и фантастических существ. Самой заметной деталью была высокая вертикальная деталь («перо» или накосник), на вершине которой находилась фигурка оленя, стоящего на шаре. Этнографическое исследование обнаружило, что такая прическа-убор, скорее всего, символизировала «древо жизни» или связь с верхним миром богов.

Также большой научный интерес представляли татуировки, покрывавшие её руки. Самая интересная - алтайский грифон (олень с клювом грифона и рогами козерога) на левом плече. Это сложнейшее искусство свидетельствовало о высоком уровне развития народа, к которому принадлежала девушка. По специфическим татуировкам и одежде захоронение было отнесено к древней пазырыкской культуре Южной Сибири.

Находке на плато Укок был присвоен статус охраняемого наследия ЮНЕСКО, а местные жители и вовсе провозгласили найденную древнюю женщину госпожой Кадын, своей богиней-прародительницей, охраняющей покой земли от злых духов. Распространению легенды о царском или даже божественном происхождении таинственной принцессы поспособствовал сюжет, изображенный на древнейшем из сохранившихся ковров, который был найден в другом Алтайском кургане неподалеку от плато Укок еще в начале 1920-х годов экспедицией Руденко, впервые рассказавшей о пазырыкской культуре. Он сейчас представлен в Эрмитаже. На нем пазырыкский воин – вождь, принимает символы власти из рук сидящего на троне женского божества. На мысли о царственном статусе женщины в захоронении Ак-Алаха наводил и характер захоронения – оно было одиночным, тогда как в других курганах останки женщин находили только с мужскими. Ученые, естественно, больше полагались на найденные в могиле артефакты, чем легенды алтайцев о божественном происхождении Принцессы с плато Укоку. По их мнению, найденная ими дама была, вероятнее всего, жрицей или камкой.

- Мать никак не отпускали Алтайские горы, - продолжил Лукас. Она вернулась на Укоку год назад и пропала там во время землетрясения. По крайней мере, с тех пор я от нее ничего не слышал. Поиски, организованные американским консульством, ни к чему не привели: тело так и не нашли. Местные поговаривали, мол, духи забрали за то, что что «принцессу» потревожила. - Мне только и осталось, что вспоминать ее рассказы о найденной мумии с татуировкой грифона на плече. И вот я здесь, пишу диссертацию о пазырыкцах и мечтаю отправиться в экспедицию в те края - закончил свое повествование Лукас.

Я долго молча смотрела на своего спутника, пораженная услышанным. Перед глазами отчетливо вырисовывался образ моей задушевной спутницы. - «Что за чертовщина, что он тут плетет, я сплю? Этот обычный с виду парень просто экстрасенс какой-то, или я совсем сбрендила. Может мне пора в больничку к психиатру: по ночам с бестелесными девами беседую, теперь еще наяву видения начались?»

Позвякивание ключей у ограды сада на время отвлекло меня от роившихся в голове мыслей, и мы с Лукасом побежали к выходу, чтобы не остаться ночевать под открытым небом. Погода в Лондоне, как известно, капризна и своенравна, почти как Ледяная Дева, о которой теперь было известно не только мне одной.

Карнавальная ночь

Мне приснилось небо Лондона-а-а…

В нем приснился долгий поцелуй.

Мы летели вовсе не держась.

Кто же из нас первый упадет?[7]

В последние выходные августа мне позвонила Лена.

- Так, Ксень, ты собираешься? – выпалила она бодро, пока я еще сонно потягивалась в своей кровати под потолком.

- Куда? Сегодня же воскресенье! – запротестовала я.

- Как куда, к нам в Ноттинг Хилл. Сегодня всей толпой идем на карнавал. Петя будет с бывшими однокурсниками, познакомим тебя с парнями.

- А я, между прочим, уже кое с кем познакомилась…

- Да? Я так и увидела, как Лена одобрительно кивнула хорошенькой головкой в черных кудряшках. – Молодец, значит, приводи его с собой. – Как зовут?

- Лукас, он антрополог, - я села в кровати, окончательно проснувшись.

- Ну и прекрасно, поизучает нравы и обычаи выходцев с Карибских островов! – резюмировала Лена. – Ждём вечером у нас, - выпалила Лена и повесила трубку.

Я выглянула в окно: природа поприветствовала меня проливным дождём, но ей не удалось изменить траекторию намечавшегося праздника. С Лондоном у меня возникла негласная договорённость: я не жалуюсь на его плаксивый характер, а он, по моему заказу, переводит часы на летнее время. Через полчаса в лёгком сарафанчике с клубничками и босоножках в горошек я стояла на пороге у Лукаса.

- Ksenia, my sunshine[8], это сон, или ты пришла в мои объятья? – обратился он ко мне и дурашливо распростёр руки.

- Ваш кофе, сэр, - вручила я ему бумажный стаканчик из Старбакса.

- Надеюсь, ирландский, с виски? – Лукаво подмигнул Лукас.

- Виски будет позже, а также ром, пунш, и много обнажённых женщин, - парировала я.

- Это сон, я так и знал, - констатировал Лукас – надо вернуться в постель, опасно ходить во сне, - он шутливо потянул меня к кровати.

- Проснись и пой!

- Но у меня нет голоса!

- Тогда танцуй, ибо мы отправляемся на карнавал, - категорично заявила я.

Немного истории: карнавал в Ноттинг Хиле не такой большой, как в Рио, но всё же это самое масштабное уличное действие в Европе, число посетителей которого достигает двух миллионов людей. Он проводится ежегодно в последние выходные августа. Корни карнавала связаны с прибытием в Великобританию тысяч мигрантов из Карибского бассейна после Второй мировой войны. Рабочих рук не хватало, и граница Великобритании была открыта для жителей британских колоний, которые становились водителями автобусов или продавцами в розничных магазинчиках. В 1958 году в Ноттинг-Хилле охватили протесты, направленные против чернокожих жителей. В ответ на напряжённость журналистка и активистка Клаудия Джонс, родившаяся в Тринидаде, организовала первый карибский карнавал в небольшом помещении с целью укрепления общины и демонстрации карибской культуры британскому обществу.

В современном виде многонационального районного фестиваля карнавал проводится с1966-го года. Тогда на празднике в Ноттинг-Хиле выступил тринидадский музыкант Рассел Хендерсон со своей группой стальных барабанов. Когда музыканты начали шествие по улицам, за ними последовали сотни людей -так возник формат уличного карнавала в Лондоне.

Стартуя невинным парадом детских танцевальных коллективов и веселых барабанщиков в воскресенье утром, к вечеру карнавал набирает обороты. Танцуют смуглокожие профессиональные танцовщицы в ярких соблазнительных костюмах, повсюду жарят барбекю, толпы полуголой молодежи пританцовывают под зажигательные карибские ритмы, изрядно заряженные пивом и коктейлями. Людские потоки движутся по улицам Ноттинг Хилла в сторону Паддингтона, где они выплескиваются на набережную вдоль каналов. Дальше вечеринки продолжаются на многочисленных лодках. Какой же невероятный и многогранный город Лондон! Кого тут только не встретишь!

Вот в такую атмосферу праздника окунулись мы с Лукасом, едва выбравшись из метро Ноттинг Хилл. Крепко держась за руки, чтобы не потеряться, мы почти на ощупь стали прокладывать себе путь в сторону Сассекс Гарденс, где жили Лена с Петей. Вокруг стоял густой дым. Он вобрал в себя букет запахов травки и разгорячённых тел, ароматы жареной кукурузы и мяса, сдобренных карибскими, нигерийскими или китайскими специями.

Мы двигались вместе с людским потоком, то ускоряясь, то останавливаясь возле очередной музыкальной платформы. Из огромных колонок грохотал регги, потом его сменяла сока, затем вдруг врывались африканские барабаны. Казалось, что каждая улица звучит на собственном языке. Я вдруг поняла, что вот это и есть мой Лондон. В Москве были русские и иностранцы. А в Лондоне, каким его узнала я, почти все были иностранцы, и эта многоголосная толпа одновременно влекла и пугала меня.

Я посмотрела на своего спутника. Как истинный американец, он улыбался каждому встречному, будто знал этот город с рождения, хотя приехал в Лондон всего на год раньше меня. Наверное, именно эти два качества, уверенность и оптимизм, больше всего привлекали меня в Лукасе. «Гражданин мира», - подумалось мне. Наверное, именно такой внутренней свободы жаждала и моя душа?

Над толпой медленно проплывала платформа, украшенная гигантскими тропическими цветами и перьями. На ней танцевали девушки в золотых и бирюзовых костюмах. Музыка ударила в грудь тяжёлой волной басов.

- Ну как тебе? – прокричала я Лукасу в ухо.

- Похоже на антропологическую экспедицию, - засмеялся он. Только обычно информанты не предлагают исследователю ром с колой каждые пять минут.

- И каковы первые выводы учёного?

- Люди везде одинаковые. Им только дай повод выйти на улицу и забыть, кто они по понедельникам.

Мы купили по пластиковому стакану пунша и двинулись дальше. Толпа то сжимала нас, то разбрасывала в разные стороны. В какой-то момент нас подхватил общий танец. Никто никого не приглашал - просто несколько сотен человек одновременно начали двигаться под барабаны. Рядом плясали пожилые ямайки, подростки в дредах, обычные клерки, которые завтра снова наденут костюмы, туристы с фотоаппаратами, дети на плечах у родителей. Лондон словно сбросил все свои привычные маски.

Когда мы наконец добрались до квартиры Лены и Пети, там уже собралась шумная компания. Кто-то сидел на полу с бутылкой вина, кто-то спорил о политике, кто-то травил студенческие байки. Петя жарил сосиски под гордым названием барбекю на крошечном балконе.

- Ну что, антрополог, - встретила нас Лена, - изучил местные племена?

- Да, и пришёл к выводу, что русские эмигранты - самые шумные из них.

Все дружно рассмеялись.

Позже, когда разговоры распались на отдельные островки, мы с Лукасом оказались у открытого окна. Издалека ещё доносилась музыка карнавала.

- Ты скучаешь по дому? - неожиданно спросил он.

Я задумалась. - Иногда. По языку. Есть вещи, которые невозможно сказать на чужом языке. Или можно, но они звучат не так.

- Everything you say makes perfect sense to me,[9] – но иногда слова просто не нужны, - сказал Лукас и поцеловал меня.

На улице кто-то пел, фальшиво и громко. В соседнем доме вспыхнул свет. Где-то вдали ещё продолжался карнавал. Мне же казалось, что настоящий праздник происходит сейчас, в этой маленькой комнате, где среди малознакомых людей и случайных разговоров моя жизнь вдруг сделала едва заметный поворот.

Глубоко за полночь уставшие, но беззаботно счастливые, какими можно быть только в юности, мы вышли из съёмной квартиры Лены и Пети и закурили. Метро было уже закрыто.

- Может, нам туда? – кивнул Лукас в сторону небольшой гостиницы, расположившейся в старинном викторианском особняке напротив.

«Heaven» - гордо провозглашала вывеска над козырьком здания. «Мест нет» - строго возвещала табличка в окне цокольного этажа, где дремал консьерж, развалившись на банкетке. На нас опустилась чёрная, теплая, безмятежная ночь.

Я и Лукас, два одиноких странника в ещё чужом, но соединившем нас городе, лежали на траве Гайд-парка и вглядывались в ночное небо Лондона. Пахло мёдом. Неподалеку у пруда устроились на ночлег белые лебеди. Душа моя больше не металась в одиночестве. Начинался новый день, первый день учебного года, тот день, когда нас стало двое.

Срочный контракт на любовь

Утро нового дня было шумным. Прекрасные ночные лебеди по утру обернулись громко крякающими утками. Не менее нагло сновали вокруг бесноватые жирные белки, выпрашивая еду у первых редких прохожих. Третьим будильником вступили тарахтящие газонокосилки. Мы окончательно проснулись и, взявшись за руки, побрели в поисках кофе. Первым нам попался Speakers’ Corner - уголок ораторов. Больше смахивало на утренник в психушке, но может если долго вслушиваться, обнаружится здравое зерно… Нам, однако, было не до их словоизлияний, молодые организмы требовали более прозаичной пищи. Мы позавтракали мороженым у итальянских фонтанов, и двинулись дальше.

В Кенсингтонском дворце в тот момент никто не жил, музей ещё не открылся, и мы на секунду залюбовались белокаменным памятником королеве Виктории на центральной аллее, застыв в тишине.... «Как замечательно в этом респектабельном районе, рано никто не встает», – две наши непутёвые, гудящие в унисон после вчерашних коктейлей, головы жаждали покоя. Не тут-то было: на построенный когда-то принцессой Дианой для сыновей пиратский корабль уже десантировалось несметное количество морских пехотинцев возрастом 3+. Лето подходило к концу, но школы ещё не открылись.

Среди всей этой суеты нам повстречался Питер Пэн. Только он не вопил и не дёргался, а неподвижно стоял на страже ещё пока безмятежной глади озера Серпентайн, что отделяет Гайд Парк от Кенсингтонских садов.

Пока я разглядывала памятник, Лукас, моя лохматая муза, счастливо и безмятежно хлопал глазами с недосыпа - такой же мальчишка, который никак не повзрослеет (только живой). В голове родилось стихотворение:

Ну что ж, привет, герой из детской книжки

На дудочке из бронзы ты играешь мёртвыми губами

Не просто одному стоять годами

Пусть даже бронзовому, но мальчишке

И не страшны тебе ни зверь, ни человек

Немного птицы портят жизнь, но это поправимо

Куда опасней и больнее целый век

Стоять как столб, пока вся жизнь проходит мимо

Что я помню о тех первых двенадцати месяцах, прожитых в моём сказочном городе жизни? Они пронеслись мимо, словно вихрь…

В ранней юности я ощущала себя хрустальной фигуркой на рояле - ангелом бестелесным, обречённым жить среди людей, грубых и невоспитанных. Я выживала, не позволяя увлечениям влезать в мою голову и отвлекать от поисков великого предназначения. Инфантилизм, конечно, следствие чрезмерной опеки (призрачной!) со стороны души покойной матери и ей сочувствовавших бестелесных дев. Но путь к сердцу женщины существует, в отличие от мужчин, у которых всё через одно место – желудок, достаточно лишь время от времени предугадывать и исполнять желания девушки. Пусть даже сумасбродные. Никто раньше не предугадывал и не исполнял моих желаний. В моей тщательно выстроенной, стеклянной сиротской камере, которой я отгородила себя от опасностей и несовершенства окружающего мира, делать это было просто некому.

Говоря о великом предназначении, я не думала о какой-то сногсшибательной корпоративной карьере. Выросшая в компании нарисованных жирафов и книжных мушкетёров, я жаждала лишь благородных подвигов во благо человечества и прекрасных принцев с чистыми помыслами. Поэтому мне так импонировал Лукас в своём бескорыстном стремлении узнать и понять народ за тысячи километров от места его рождения. Народ, интерес к которому, возможно погубил его мать.

Наступила осень. Я с головой ушла в учёбу. Принимала участие в еженедельных заседаниях постсоветской пресс-группы на факультете. Мой щедрый рыцарь без копейки за душой, подарил мне ноутбук. Самый настоящий, персональный лэптоп! Лукас, по своему обыкновению, вёл себя как царь горы. И я рядом чувствовала себя королевой. Это было по-настоящему царское подношение. Маленькое и очень симпатичное по имени Асус – мыслимое ли дело?

Теперь я могла работать над диссертацией в парке, в кафе, да где угодно – изучать нравы и взгляды британской молодёжи, сравнивать с тем, о чём писала я, о том, что осталось позади, в России. Мне под кожу всё больше заползал Лондон с его соблазнами и вызовами, но я почему-то чувствовала себя неприкаянной …

Мне было страшно заглянуть внутрь себя, такой там царил душевный кавардак. Мир был таким большим и сложным, а я маленькой и слабой. Лукас, милый, непосредственный, хватит ли у тебя сил на двоих? А может, их достанет и у меня? Сколько можно быть хрустальной вазой, ждать, что кто-то взрослый скажет куда идти и что делать? Я изучала протестную культуру, писала об арт-акционизме, но как, например, найти смелость и честно высказать от А до Я, всё что за душой? От меня ожидали крепко сбитую продемократическую работу, осуждающую тоталитаризм. Но я не могла отделаться от смутного ощущения, что и этот взгляд однобокий, попахивающий колониализмом, western eye. Этот западный взгляд, с одной стороны, пропагандировавший свободу, одновременно диктовал с позиции цивилизационного превосходства, что хорошо, а что плохо, лишая народы огромной Евразии права на самобытность.

При этом, я была очень счастлива и влюблена – в Лукаса, в Лондон, в себя в Лондоне… Этот город - шумный, разгульный, в то же время чопорный, торжественный, величественный уже крепко привязал меня к себе.

Понимая, что пока не раскрыла и малой толики его тайн, я не хотела покидать Лондон навсегда.

Однако, в 2005 году ещё не существовало схемы, автоматически дававшей всем иностранным выпускникам право остаться на год-два для поиска работы. Существовала программа Science and Engineering Graduates Scheme (SEGS) для выпускников определённых научно-технических специальностей, но в этот поезд мне было не запрыгнуть.

Незадолго до Нового года, я вызвала на кофе Лену, благо госпиталь, где она проходила практику в рентгенологическом отделении, находился недалеко от моего факультета. Подруга прибежала запыхавшаяся – в Англии ей приходилось работать в поте лица, чтобы пройти переаттестацию и подтвердить свой полученный в России диплом специалиста по лечебному делу. Старше всего на пару лет, по жизненному опыту и умению устраивать свою жизнь она могла мне дать сто очков вперёд. В свои двадцать пять она уже успела переехать в Москву из Саратова, побывать один раз замужем, развестись, встретить Петю, снова переехать, на этот раз в Лондон и теперь, параллельно с встраиванием в систему NHS, Лена готовилась к очередной свадьбе. Британское здравохранение в то время испытывало нехватку квалифицированных кадров, активно нанимая на работу иностранцев. По всем фронтам моя подруга шла в наступление.

Перспектива трудоустройства в Лондоне, такая очевидная для подруги, для меня была весьма туманной. Журналистский диплом бакалавра МГИМО довольно легко позволил мне поступить в магистратуру и приехать на учёбу в Англию, но теперь задача усложнялась. В глянец возвращаться желания не было, да и московская франшиза не имела никакого отношения к лондонскому отделению Хёрста. В изданиях же типа Телеграфа были свои, британские журналисты с родным английским. К тому же, моя студенческая виза и не позволила бы мне работать нигде, кроме, пожалуй, пары дней в неделю в университетском кафе.

И всё же, я не ошиблась, доверив свои переживания паре хорошеньких Лениных ушек. Быстро проанализировав услышанное, она тут же выдала дельный совет:

- Слушай, а что, если – Русская служба BBC?

Русская служба Би-би-си была британской организацией, работавшей по законам Великобритании, но ориентированной на журналистов из стран СНГ. И для них практика спонсирования рабочих виз была делом стандартным.

Во всю работало радиовещание, активно развивался сайт, а штат Буш-хауса, тогдашней штаб-квартиры Всемирной службы, был огромным. Объявления о вакансиях продюсеров, ведущих или веб-редакторов публиковались на самом сайте Русской службы и в профильных медиа, всё решал открытый конкурс. Отбор состоял из трех стадий.

Сначала нужно было пройти жёсткий тест на время: перевести сложный общественно-политический текст с английского на русский (оценивался идеальный русский язык без «кальки»), написать новостную заметку по сырым агентским лентам (Reuters, AFP) и пройти тест на общую эрудицию и понимание международной политики. Тут я мысленно не раз поблагодарила Елену Павловну, МГИМО, и зубодробительный экзамен по международной политике на третьем курсе, который с первого раза удалось сдать лишь паре счастливчиков. Я была из их числа.

Больше всего мне понравился голосовой тест: всех кандидатов «сажали на микрофон». Проверялись тембр, дикция, отсутствие говора и умение спокойно реагировать на стрессовые ситуации (например, чтение «молний» с листа). Я с детства обожала читать стихи на сцене и принимала участие во всех школьных спектаклях, а позже постоянно переводила московским друзьям американские блокбастеры, что мне не мало помогло.

Сложнее всего оказался третий этап - панельное интервью. Собеседование проводили сразу три человека (глава службы, линейный редактор и представитель HR). Вопросы были ситуационными: «Что вы сделаете, если ТАСС передает одно, а ваш источник другое?» или «Как вы будете соблюдать беспристрастность, освещая чеченский конфликт?». Я решила следовать правилу двух независимых источников и объяснила, что в ситуации расхождения данных между официальным агентством и инсайдером я не стану слепо доверять ни одной из сторон, а займусь верификацией информации через дополнительные каналы, следуя методу включенного наблюдения, характерному для этнографии, о которой я последнее время так много слышала от Лукаса.

Относительно Чечни я честно призналась, что постараюсь дистанцироваться от внутриполитических эмоций. «Профессионал должен быть хладнокровным и беспристрастно анализировать проблемы» – так учила Прекрасная Елена.

Далее я постаралась плавно перевести фокус на свои академические и исследовательские компетенции, в надежде дополнить экспертизу редакции. Рассказав, что работаю над диссертацией об арт-активизме в России как форме протеста против усиливающейся диктатуры и, в следствие этого, обладаю пониманием скрытых течений в российском обществе, я перешла к необходимости знания региональной специфики. Тут мне очень помогла та самая лекция про шаманизм, на которой мы познакомились с Лукасом. В качестве примера журналистского расследования, я решила рассказать о книге Анны, описывающей как исторические методы интеграции и окультуриванию коренных народов Сибири, так и ультрасовременный феномен возрождения Белой Веры на Алтае.

По всей видимости, комиссия сочла такой региональный фокус весьма необычным и понадеялась, что я принесу Русской службе Би-би-си уникальные эксклюзивы. По крайней мере, я получила работу. С моим бэкграундом - сочетанием элитарного российского образования (МГИМО), британской академической экспертизы (UCL) и практического опыта в глянце я пригодилась активно развивающемуся и набиравшему людей сайту bbcrussian.com. Моя позиция называлась «Продюсер мультимедиа / Текст-райтер сайта (Multimedia Producer / Web Journalist).

Это было весьма перспективным началом. В 2005 году сайт Русской службы активно набирал людей, умеющих писать быстро, ёмко и ориентированных на самую разную аудиторию. Всё же пригодился опыт, полученный в московском отделе моды и стиля Cosmopolitan - дал понимание того, как писать легко, «кликабельно» и «для людей» — этот навык Би-би-си очень ценила, так как пыталась уйти от академического и сухого тона вещания. Диплом МГИМО и UCL гарантировал безупречный русский, неплохой английский и понимание международного контекста.

Я писала текстовые материалы для сайта, адаптировала сюжеты английской службы Би-би-си на русский язык, вводила интерактивные форматы - только зарождавшиеся форумы и блоги, подбирая темы на стыке общества, культуры и трендов. К тому же, я, законченный гуманитарий, теперь узнала, что такое изнанка сайта и как туда попадать!!!

Как новичку и студентке, мне смогли предложить только fixed-term contract - срочный контракт на год. Оформление документов заняло ещё несколько месяцев, но зато к концу учёбы я стала счастливой обладательницей рабочей визы (Work Permit) и могла безмятежно жить и трудиться в Лондоне ещё год. Тем временем Лукас тоже закончил магистратуру и начал работать над докторской.

По началу со мной случился культурный шок: российская журналистика зиждилась на авторской публицистике и высказывании своего мнения. Пришлось учиться Editorial Guidelines (Редакционным ценностям Би-би-си): абсолютной беспристрастности, правилу двух независимых источников, жесткому разделению фактов и мнений, и отказаться от использования оценочных эпитетов. Также пришлось научиться работать с софтом Би-би-си и текстовой системой новостных лент ENPS. Меня словно «пересобрали» заново.

По истечению моего срочного контракта мне предложили постоянную вакансию. Но был нюанс. Позиция была очной в Московском бюро Русской службы.

Лукас, по своему обыкновению, вёл себя так, будто ему принадлежал весь мир. Для него все дороги были открыты. Поэтому, когда BBC предложил мне контракт в Московском бюро, он только и сказал:

- Летим в Россию!

[1] Художник Анатолий Осмоловский движение «ЗАИБИ» (За Анонимное И Бесплатное Искусство) и Арт-группа «Война» фактически заложили фундамент для Pussy Riot. Они проповедовали анонимность автора вместо культа личности художника), использование городского пространства без разрешения - захват улиц, памятников, и олицетворяли собой политический протест против зарождающегося авторитаризма (прим. автора).

[2] - Я потерял свой номер телефона, можно мне ваш?

[3] Edward Jones, Christopher Woodward. Guide to the Architecture of London

Published by Weidenfeld and Nicolson, 1992

[4] Reid, Anna. The Shaman's Coat: A Native History of Siberia. Walker Books. 2002.

[5] - Все это возрождение старых культов завораживает, правда? – шепотом спросил парень, сидящий рядом со мной.

- Абсолютно точно, - согласилась я с обладателем широкой улыбки и веснушчатого носа.

- Я тоже мечтаю о поездке на Алтай. – Моя мать была там в 1993-м на раскопках мумии. – Я Лукас, кстати, – протянул он руку.

[6] Слушай, Лукас. Как ты здесь оказался? Наверняка же в Штатах полно университетских программ по антропологии? Как ты вообще узнал про Алтай? (здесь и далее приводится перевод автора).

[7] Из песни Земфиры «Небо Лондона», вышедшей на альбоме «Прости меня моя любовь» в 2000 г.

[8] Солнце моё.

[9] Для меня всё, что ты говоришь, ясно и понятно.

Глава 3

Академгородок

По прилету в Москву мы остановились в пустующей квартире отца, который наблюдал полиморфизм улиток-приспособленцев на Белом Море с очередной группой студентов биофака. Папа рвался домой – ему не терпелось посмотреть на своего будущего лондонского зятя, но оставить студентов одних на биостанции было нельзя. Пока отец выращивал новую генетическую смену, я направилась в Бюро знакомиться с московской редакцией, а Лукас тем временем списался с бывшими коллегами матери. Ему несказанно повезло: выяснилось, что мумия, в раскопках которой участвовала Дженни, тоже находилась в Москве.

Раз в два года Ледяную Деву привозили из Новосибирска в Москву на плановые бальзамические процедуры, чтобы предотвратить разрушение тканей, ведь мумия хранилась не в вечной мерзлоте, а в специальном стеклянном саркофаге с контролируемым климатом. Этим занимались специалисты знаменитой лаборатории ВИЛАР, также ответственные за сохранение тела В. И. Ленина.

Вместе с саркофагом в Москву прилетел молодой ученый. Андрей входил в группу новосибирских археологов и антропологов под руководством академика Вячеслава Молодина и первооткрывательницы мумии Натальи Полосьмак. Они изучали ДНК, а также элементы материальной культуры пазырыкцев - её одежды, татуировок, предметов быта. Молодые люди легко сошлись на почве общих интересов, и Лукас получил приглашение приехать в Новосибирский институт археологии и этнографии СО РАН для проведения антропологической экспертизы. Там его, начинающего антрополога из Лондона, должна была встретить Наталья Полосьмак, которая конечно же помнила о Дженни, участвовавшей с ней в раскопках, и с нетерпением ждала приезда её сына.

В Московском бюро я продолжила заниматься тем же, что и в Лондоне - подготовкой материалов для интернет-сайта Русской службы. Интернет становился все более важным каналом распространения контента. Тем более, что 2006 год оказался непростым для присутствия Би-би-си в российском радиоэфире. В начале года вещание на средних волнах в Москве было временно прекращено из-за окончания лицензии технического дистрибьютора, а осенью того же года возникли проблемы с FM-вещанием.

Находясь под большим впечатлением от работы Лукаса и имея доступ к первоисточникам, я предложила редакции Би-би-си сделать материал о правах коренных народов сквозь призму конфликта между наукой и традиционными верованиями. Я решила написать о выступлениях и протестах алтайцев в связи с научным изучением и сохранением мумии.

После обнаружения мумии «алтайской принцессы» в 1993 году между археологами и частью алтайской общественности возник длительный спор. Представители коренных народов Алтая требовали вернуть останки на родину, считая мумию сакральной фигурой и связывая её изъятие с различными бедствиями. Одновременно учёные настаивали на необходимости дальнейших исследований[1]. Эта тема стала вновь остро актуальной, когда в июне 2006 года археологи Наталья Полосьмак и Вячеслав Молодин получили государственную премию за исследования найденной мумии.[2]

После землетрясения 2003 года многие жители Алтая стали добиваться захоронения мумии, о чём активно писала региональная пресса. В марте 2006-го начался сбор подписей за возвращение «алтайской принцессы» на плато Укок.

Для редакционной политики Русской службы того времени были характерны сюжеты на стыке взаимоотношений центра и регионов, а также роли государства в решении подобных конфликтов. В первой половине 2000-х годов в материалах Русской службы регулярно появлялись темы, связанные с Алтаем, Байкалом, нефтегазовыми проектами Западной Сибири, положением малочисленных народов Севера и экологическими проблемами промышленных регионов Сибири. Такие сюжеты были интересны не только российской аудитории, но и международным слушателям BBC, поскольку затрагивали вопросы прав человека, культурного наследия и природных ресурсов.

Спор вокруг «принцессы Укока» на фоне проходящих в регионе кампаний за возвращение мумии, публичных обращений старейшин и протестных акций особенно хорошо вписывался в редакционную повестку Би-би-си. Для журналистов это была не просто археологическая история. Тут присутствовали не только конфликт между учёными и традиционными сообществами, современным научным знанием и сакральными представлениями коренного населения, но и столкновение государственных структур с местными активистами.

Материал о региональной идентичности и сохранении культурного наследия мог получиться интересным. Би-би-си сделала ставку на этот региональный сюжет, который отражал общероссийские проблемы. Сначала главред сомневался, нужно ли ему посылать в Новосибирск молодую сотрудницу, ведь в Сибири у Би-би-си была сеть независимых корреспондентов и стрингеров, но узнав о пропавшей американской исследовательнице и моих личных связях в мире антропологов, согласился отправить в длительную командировку с целью проведения журналистского расследования именно меня.

Вот только с отцом в этот раз повидаться не удалось - процедуры бальзамирования в ВИЛАР были завершены, и, так и не дождавшись его возвращения из Пояконды, мы с Лукасом в компании новых знакомых – мумии и Андрея - улетели в Новосибирск. Новой точкой на нашем маршруте был Институт археологии и этнографии СО РАН, расположенный в Новосибирском Академгородке. Построенный вблизи сибирской столицы в пятидесятых годах прошлого века на отвоёванной у тайги территории оплот сибирских учёных, он стал домом для сотрудников более чем тридцати научно-исследовательских учреждений.

Один из крупнейших гуманитарных научно-исследовательских институтов в системе Сибирского отделения Российской академии наук, Институт Археологии и Этнографии, по адресу проспект Академика Лаврентьева, 17 мы застали на полуосадном положении. Работающая параллельно с антропологами группа специалистов по цитологии и генетике как раз проводила молекулярно-генетические исследования, а именно анализ митохондриальной ДНК Принцессы Укок. Результаты этих исследований показали, что пазырыкцы по своей генетической структуре были близки к современным селькупам и кетам (коренным народам Сибири), а антропологически относились к смешанному европеоидно-монголоидному типу, что опровергало прямую этническую связь исключительно с современными алтайцами. Это еще больше обострило конфликт между Академгородком и простым населением, требующим вернуть «прародительницу». Нам с Лукасом было одновременно и тревожно, и радостно от открывшихся перед нами тайн и возможностей. Вернувшемуся из экспедиции отцу мы писали полушутливые письма из осаждённой крепости науки.

Возвращение в пункт А

Сибирский Институт археологии и этнографии, занимавшийся исследованиями Евразийских степей и изучавший древние культуры Алтая, Сибири и Центральной Азии, находился на пике научной славы и внимания общественности. В Денисовой пещере только что были обнаружены древние останки девочки, жившей на Алтае более сорока тысяч лет назад. Это была небольшая кость - фаланга пальца ребёнка. После анализа ДНК учёные установили, что останки принадлежат ранее неизвестной группе древних людей, получившей название «денисовцы» - третьим подвидом homosapiens, наравне с неандертальцами и современными людьми. Институт обладал мощнейшей экспедиционной и научной базой, позволяющей одновременно проводить как десятки полевых, так и лабораторных исследований. В том числе, продолжались исследования и знаменитой мумии принцессы Укока.

В лабораторном корпусе института нас встретила встревоженная Наталья Полосьмак. Это была стройная женщина чуть за сорок с пытливыми серыми глазами и мягкой улыбкой. Узнав от своего сотрудника Андрея Летягина, что в Москве тот познакомился с неким антропологом из Лондона, интересующимся мумией и раскопками 1993-го года, она пригласила Лукаса в Новосибирск. Однако выяснилось, что Наталья Викторовна не получала вестей от его матери вот уже несколько лет и ничего не знала о возвращении Дженни на Алтай. Сама Полосьмак не была на плато Укок с конца девяностых. Дело в том, что местные власти объявили мораторий на дальнейшие раскопки. Землетрясение 2003-го года на Алтае вызвало очередную волну недовольства возрождающегося движения бурханистов, и доступ новосибирским археологам к курганам был окончательно закрыт.

Хотя полноценные экспедиции с раскопками на плато Укок прекратились, научная работа с алтайским наследием продолжалась. Ранее, благодаря одежде «принцессы» удалось многое узнать о культурных и торговых связях пазырыкцев. Когда в 1993 году археологи под руководством Наталья Полосьмак обнаружили погребение на плато Укок, после вскрытия ледяной линзы стало ясно, что одежда сохранилась практически полностью благодаря вечной мерзлоте. Ледяная дева была облачена в тонкую шелковую блузку золотисто-кремового цвета с длинными рукавами - совершенно необычную для Алтая того времени.

Однако сразу после извлечения возникла опасность потери уникального артефакта: шелковые волокна были насыщены влагой, и существовал риск их разрушения при высыхании. Поэтому блузку снова законсервировали. Реставрационные работы в институте проводились, но не было мастерской, специализирующейся на столь древних и хрупких шёлковых тканях. Было принято решение отправить ее в специальный центр фонда Абегг-Штифтунг в Берне, один из самых авторитетных мировых центров по исследованию, консервации и реставрации древних тканей, работающий с археологическими тканями из Египта, Центральной Азии, Китая, Ближнего Востока и Европы ещё с шестидесятых годов двадцатого века.

Швейцарские специалисты исследовали структуру шелкового волокна, очистили блузку от загрязнений и укрепили ткань тончайшими шелковыми нитями и подложкой, а также изготовили безопасную систему хранения и экспонирования. В конце девяностых блузка вернулась к своей владелице, многое рассказав археологам.

Швейцарским реставраторам удалось сохранить первоначальный крой, швы и особенности изготовления, что открыло антропологам путь для последующих исследований древних технологий. Блузка была она изготовлена из китайского шёлка, и покрой её совсем не соответствовал традиционной одежде пазырыкской культуры, что свидетельствовало о торговых контактах Алтая с территориями, связанными с ранним Шёлковым путём.

Исследования характера татуировок на руках девушки также успешно продвигались. Конечно, учитывая отсутствие письменности у исчезнувшего пазырыкского народа, сложно было бы заявлять со стопроцентной уверенностью о смысле изображений на коже принцессы Укок. И всё же, основываясь на своем научном опыте, подкрепленном схожими находками в других курганах, например, в соседней Монголии, группа антропологов во главе с Натальей Полосьмак сделала целый ряд предположений о характере татуировок.

- Я думаю, что это не просто оберег, ребята, – сказала она порывисто во время одной из встреч исследовательской группы.

На левой руке, плече и частично на груди «принцессы» был нанесен целый мифологический сюжет. Для начала, Наталья Полосьмак обратила внимание коллег на фаланги пальцев рук «принцессы». На большом пальце у молодой женщины был вытатуирован фантастический крылатый зверь.

- Она была сильна, очень сильна, наша Алтайская госпожа. - У обычных пазырыкских женщин на пальцах чаще всего кололи «птицу сна». А здесь красовался хищник - фантастический зверь. - Колдуньей была наша девушка, камкой, ведуньей, - как хотите называйте.

Лукас и другие антропологи подтвердили тот факт, что в алтайском и в целом сибирском фольклоре большой палец считался главным вместилищем души и жизненной силы человека, вспомнив эпосы, где богатыря можно было убить, только отрубив ему большие пальцы.

- Олень, главное сакральное животное для кочевников Алтая, считался проводником в загробный мир, - продолжила Наталья Викторовна, ведя электронной указкой по экрану, на который проецировались увеличенная фотография татуировки. Теперь она указывала на существо с копытами и телом оленя, но с клювом и крыльями птицы. - Здесь, на предплечье, мы видим не реальное животное, а существо-символ, объединяющее подземный, земной и небесный миры.

Чуть ниже на руке были изображены горный баран, скрученный в неестественной позе, и хищник, похожий на снежного барса, с длинным закрученным хвостом.

– Но силы нашей ведуньи не хватило: смотрите на позу травоядного, его терзания. Здесь мы видим классический скифский сюжет противоборства жертвы и хищника. В концепции пазырыкцев это не просто зарисовка из дикой природы, а борьба жизни и смерти.

- Наталья Викторовна, так что это по вашему мнению, язык мертвых, паспорт в загробный мир? – поинтересовался Лукас. Кочевники верили, что в загробном мире их встретят предки и боги. Татуировки были несмываемым кодом, по которому духи могли мгновенно определить социальный статус человека, его племя, его жизненный путь.

- Паспорт в вечность или нет, но безусловно, исторический документ для нас с вами сегодня, - ответила Полосьмак.

Кто-то ещё из антропологов заметил, что ранее обнаруженные татуировки пазырыкцев (в частности, на позвоночнике и голенях у мужчин) совпадали с акупунктурными точками.

– А что, если мы и тут видим древнейшую акупунктуру: Камы с помощью татуировок пытались «запечатать» боль принцессы, - предположил Лукас. – Что её так терзало?

Биологи уже более десяти лет пытались установить причину смерти Алтайской Девы. Одной из рабочих версий было падение с лошади, основанное на полученных данных рентгена. Но полной уверенности не было. К тому же наша госпожа безусловно являлась умелой наездницей.

Генетические экспертизы проводились непосредственно в институте. В распоряжении междисциплинарной исследовательской группы находился единственный за Уралом высокопольный магнитно-резонансный томограф Phillips. Благодаря этому прибору биологам наконец-то удалось сделать прорыв и установить причину смерти ледяной девы – МРТ выявила у нее признаки рака молочной железы.

Узнав об этом открытии, я вновь вернулась в те дни, когда тяжело болела мама, заново переживая её ранний уход. Как невыносимо больно должно было быть прекрасной древней незнакомке, сильной и властной госпоже, быть снедаемой болезнью, о которой тогда ничего не было известно, списывая всё на гнев богов? Душа внутри меня металась, рвалась куда-то вверх. Я окончательно осознала связь между находящимся в научной лаборатории телом мумии и таинственной Девой, оберегавшей меня в детстве. Я должна была помочь ей вернуться в родные горы.

Времени даром я не теряла. Воспользовавшись связями главного редактора журнала «Археология», издававшегося в Академгородке, я добилась интервью у Владимира Кончева, министра культуры республики Алтай. Дело было не в престиже краевого музея, и не в споре с Сибирской столицей. Он рассказал мне, что алтайцы на могилы не ходят, и на мумию он лично смотреть не рекомендует. Борются же они за возвращение прародительницы на родную землю, потому что для них она Ак-Кадын, хранительница покоя подземного мира, преграждающая путь злу. Отсюда вышла, и сюда должна вернуться. «Знать, что эта мумия находится на земле Алтая - это самое главное. Наша миссия в этом», - завершил интервью министр.

В итоге компромиссное решение было найдено. Спор между музеем Института Археологии и Этнографии и музеем имени Анохина, получившим приток финансирования от богатейшей компании Газпром в связи с возвращением Ледяной Принцессы на Алтай, завершился в пользу Горно-Алтайска. Тем более, что в новосибирском музее остался «принц», найденный в одном из пазырыкских курганов двумя годами позже.

Когда мумию перевезли в Национальный музей Республики Алтай имени А. В. Анохина, одежда её уже находилась в стабильном состоянии благодаря проведенной реставрации, а в музее были созданы все надлежащие климатические условия для профессионального хранения экспоната – проведена многомиллионная реставрация и построен новый зал с низкой освещенностью, постоянной температурой +17, влажностью 55% и специальным саркофагом.

Алтайскую Госпожу доставили как вип-персону, специальным вертолётом из Новосибирска. Татуировки и цвет кожи Ледяной Девы не изменились. Двадцать пять веков провела она в ледяном склепе на плато Укок, затем еще девятнадцать лет послужила науке, и вот теперь ждала встречи с посетителями музея в Горно-Алтайске, хотя отношение к экспозиции в республике было неоднозначное – в алтайской традиции на умерших смотреть нельзя. Так что музейщикам пришлось поместить саркофаг в нишу у стены, а посреди зала воссоздать реконструкцию для посетителей – имитацию разрытого кургана и сруба, в котором была найдена «принцесса».

Решение о возвращении мумии «принцессы Укок» в 2012 году было принято скорее всего не из-за многочисленных обращений в суд, и не потому, что власти признали требования протестующих, а в результате сочетания завершения научных исследований, политических договоренностей с властями Республики Алтай и создания в Горно-Алтайске особых условий. Многолетние протесты, природные катаклизмы, приписываемые гневу мумии, давление со стороны общественности также сыграло свою роль, хоть и не было официально названо основной причиной.

Итак, большинство загадок Ледяной Девы были разгаданы. Журналистское внимание, безусловно, способствовало тому, что вопрос о возвращении мумии оставался в повестке многие годы и в итоге был реализован после появления возможности обеспечить ее сохранность. Мы с Лукасом cэнтузиазмом принялись помогать Наталье Викторовне и Андрею Летягину с подготовкой статей в зарубежной научной прессе. Вышла большая статья в The Siberian Times, англоязычном онлайн издании из Новосибирска; именно отсюда новость разошлась по миру. Live Science (США) напечатал научно-популярный пересказ результатов с комментариями археологов и врачей. Вышел обзор исследования в Discovery News и материал о древних заболеваниях человека в National Geographic.

Я поставила точку в своём материале о последнем кочевье принцессы Укок, возвращенной на землю предков. Подробная статья о массовых протестах Алтайцев, поспособствовавшим многомиллионным инвестициям в краевой музей и возвращению прародительницы, вышла в онлайн-издании Русской службы Би-би-си и вызвала огромный интерес международной общественности. Наиболее подробные результаты были обнародованы в октябре 2014 года в журнале «Наука из первых рук».

«Принцесса Укока» стала символом национального самоопределения алтайцев. С точки зрения науки - это бесценный источник информации о быте, верованиях и даже болезнях людей, живших тысячи лет назад. Академики взялись за написание научных публикаций. Лукас засел за сравнительное этнографического исследование; он решил написать о последнем «кочевье» Алтайской принцессы между двумя музеями, музеем «других» и музеем «своих», коей мумию видели на Алтае. В России не существовало на тот момент чёткого закона о принадлежности исторического наследия, четко разграничивавшего бы властные полномочия центра и регионов в этом аспекте.

Тезис о различии подходов - сугубо научного со стороны музейного отделения сибирской академии наук и инклюзивного у сотрудников алтайского музея, пытавшихся примирить научные интересы и онтологию сакральных верований коренных народов - не выдержал критики в ходе наблюдения за сотрудниками обоих учреждений. Да, в официальных документах сибирские музейщики называли её сухо - «мумия молодой пазырыкской женщины», тогда как Горно-Алтайском музее Анохина она фигурировала как «Принцесса». В обиходе же, чему Лукас был не однократно свидетелем, сотрудники обоих учреждений обращались к ней «наша девочка» или «дама», регулярно прося прощения за беспокойство. Я же ничего другого и не могла ожидать от потомков скифов, бороздивших когда-то евразийские степи от Монголии до Чёрного моря.

Возвращение Ак-Кадын стало не единственным событием 2012 года для Алтая. Были запущены регулярные рейсы в Горно-Алтайск из Москвы, открывая город для туристов со всего мира. Четыре года спустя взглянуть на мумию прилетала аж Хилари Клинтон. Наталья Викторовна писала, что лично проводила экскурсию. Нас к тому моменту в Горно-Алтайске уже не было.

Дженни

Дело Алтайской принцессы было завершено. Закончилось её кочевье. Душа ледяной девы вернулась в мир предков, а я поспешила в Москву – отчитаться в редакции о проделанной работе, опубликовать не вышедшие ещё материалы, наконец-то увидеться с тревожащимся отцом. Рассказав ему обо всех наших перипетиях в новосибирском академгородке и властных коридорах республики Алтай, я объяснила, почему прилетела одна: по-прежнему ничего не было известно о судьбе матери Лукаса. В надежде отыскать хоть какие-то следы Дженни, из Горно-Алтайска муж отправился по Чуйскому тракту вглубь республики.

Путь его лежал в село Улаган. До региональных музейщиков доходили слухи, об иностранке, жившей там среди теленгитов – так себя называли местные алтайцы. Оставив принцессу Укок на попечении коллег в её новом пристанище, Лукас решил попытать счастья в далёком крае горных массивов и глухой тайги. И вот он мчался на уазике по многокилометровой трассе в сторону древних пазырыкских курганов.

За окном мелькали то зелёные холмы, перемежавшиеся смешанными лесами, то вдруг сверкала на солнце бирюзовая Катунь. Скальные обрывы чередовались с песчаными косами, а ближе к Манжероку стали появляться горные вершины. Дорога взбиралась всё выше в тайгу. Остановившись передохнуть у Семинского перевала, Лукас с удовольствием потянул ноздрями незнакомую прохладу гор с ароматом таёжных кедров. Неужели есть надежда, что где-то рядом дышит одним с ним воздухом пропавшая мать? Подчинившись логике дорожного серпантина, он оставил Чуйский тракт позади, и свернул на Улаган. По обе стороны дороги, как стражи у ворот, встали красные скалы. Казалось, цивилизация осталась далеко позади. Лукас вручил свою судьбу воле суровых гор и смело направился дальше в край прозрачных озёр и просторных плато на встречу с таинственной гостьей далёкого алтайского аила – передвижного дома кочевников.

ДорÓгой Лукас вспоминал рассказы Дженни о том, что жители окрестных деревушек встречали участников экспедиции по извлечению заледеневшей мумии буквально с палками в руках. По возвращению в Штаты она даже решила сделать перерыв в экспедиционной работе, оставив себе лишь несколько лекционных часов на кафедре археологии в Гарварде. Большую часть времени она посвящала воспитанию Лукаса, неспроста он, когда подрос, решил пойти по стопам матери.

Дженни же всё это время продолжал манить Алтай, этот уникальный трансграничный регион на стыке России, Монголии, Казахстана и Китая, который в археологическом мире считается одним из главных «плавильных котлов» Евразии. Исследователей туда привлекали три ключевые темы: замерзшая органика в курганах, изучение ДНК и древних миграционных путей, горы и наскальная живопись. После объявления моратория на раскопки властями республики Алтай Дженни задалась целью понять, почему местные жители так негативно относились к научным исследованиям в своём крае. Она получила новую степень, на этот раз по этнологии и социальной антропологии. После отъезда Лукаса в Лондон, Дженни стала готовиться к своей второй экспедиции на Алтай. Не став никого особенно посвящать в детали своего антропологического исследования, рассчитанного на год полного погружения в местную культуру и атмосферу, она решила отправиться в Горно-Алтайск «инкогнито» под видом обычной туристки, в поиске экзотических «других».

Дженни поселилась в удалённом алтайском райцентре, в глинобитной деревянной избе с маленькими окошками, посередине которой стояла сложенная из кирпича печь – центрального отопления не было. Водопровода тоже. В таких домишках жили большинство её новых соседей. Исследовательницу заинтересовал выточенный из необычной стали нож. Оказалось, что он был сделан из найденных в лесу ракетных обломков.

Хозяин избы, пожилой теленгит по имени Темир, лишь добродушно усмехался, глядя на то, в каком ступоре иностранка разглядывает этот предмет быта. Для местных жителей ступени космических ракет, периодически падавшие в тайгу после запусков с казахского Байконура, давно перестали быть чудом техники. Южный Алтай находился в «зоне падения» вторых ступеней ракет-носителей, включая тяжелые «Протоны». В советские годы всё это держалось в строжайшем секрете, а таёжных охотников пугала вполне реальная перспектива срока за разглашение государственной тайны. Ступени отделялись по заранее рассчитанной траектории, районы перед запусками закрывались, а затем прочёсывались специальными военными командами, которые спешно вывозили космический мусор. Но тайга огромна - всё собрать невозможно. И охотники находили эти обломки. Мало что зная о смертельной опасности материалов, они несли высокотехнологичный титан и сталь в аилы, мастеря из них домашнюю утварь, лопаты и ножи.

Однако с годами, с приходом сотовой связи и интернета, ситуация стала меняться - в села просочился страх. В начале двухтысячных годов остро встал риск заражения заповедных территорий гептилом - крайне токсичным, радиоактивным топливом, использовавшимся в «Протонах». Люди начали связывать участившиеся головные боли, затруднённое дыхание и странные кожные высыпания с ядовитыми парами, оседающими на пастбищах. Начали поступать жалобы от жителей прилегающих к зоне падения отходов территорий.[3]

В сознании теленгитов этот техногенный кошмар причудливо переплетался с гневом предков. Когда в сентябре 2003 года - ровно десять лет спустя после того, как археологи извлекли Алтайскую принцессу из ледяной линзы плато Укок и увезли её в Новосибирск, - регион потрясло мощнейшее землетрясение в 7 баллов по шкале Рихтера, сомнений у местных не осталось. Духи отомстили за осквернение сакральной земли. Радиация, пары гептила и гнев потревоженной девы слились в единую, невидимую, но осязаемую силу, несущую смерть.

Лукас вынырнул из воспоминаний, когда уазик сильно тряхнуло на очередной выбоине. За окном выросли знаменитые Красные ворота - узкий извилистый проход между отвесными скалами розоватого оттенка. Дорога вела в тихое высокогорье.

Водитель-алтаец, молчавший всю дорогу, вдруг приглушил радио, когда машина поравнялась с темной гладью озера Чейбеккёль, и едва заметно кивнул в сторону воды:

- Мертвое озеро. Рыба здесь не живет, птицы не садятся. Старики говорят, духи не велят. А ученые ваши искали тут ртуть. Каждому свое.

Лукас посмотрел на темную воду. Ему вспомнились этнографические заметки о здешних местах, которые он перечитывал в дороге. В тайге и на перевалах живые и мертвые сосуществовали слишком близко. Местные строго-настрого запрещали путникам использовать заброшенные таёжные стоянки или старые аилы для ночлега, даже в самую лютую непогоду. Лучше переждать под кедром, чем зайти туда - такие места считались кёрмёштю, одержимыми кёрмёсами, злыми духами умерших, которые слетались на подношения и могли украсть сюне - душу живого человека.

Уазик наконец въехал в Улаган. Село встретило приземистыми домами, лиственничными аилами с крышами в форме конусов и пронзительным воздухом, в который поочерёдно врывались запахи дыма и незнакомых таёжных трав.

Остановившись у местного магазина, Лукас вышел из машины. В руках у него была лишь старая фотография Дженни. Он подошел к крыльцу, где сидели двое мужчин в камуфляжных куртках. Когда Лукас показал снимок и заговорил, они подняли на него долгие, изучающие взгляды.

- Вы ищете Женю, американку? — неожиданно по-русски спросил один из них. - Она много спрашивала. О курганах, о духах, о железе, что падает с неба.

- Где она сейчас? — подался вперед Лукас. Протянув руку пожилому мужчине, он представился. Тот кивнул в ответ: - Темир.

Старик указал рукой куда-то дальше, в сторону вздымающихся на горизонте заснеженных пиков:

- Она ушла в высокогорье. Искала старые петроглифы, наскальные знаки. Но люди говорят, она поднялась к перевалу, чтобы встретиться с ламами Белой веры - Ак Дянг. Она хотела понять, как просить прощения у Алтай Ээзи - Духа здешних гор. Сказала, что должна вернуть этой земле то, что было взято по ошибке. – Пойдём-ка ко мне, отдохнёшь с дороги.

Приняв приглашение Темира, Лукас последовал за стариком в его небольшую избу. Присев на лавку у окошка, он наблюдал, как пожилой теленгит неспеша заваривает травяной чай из таёжного сбора. Старик посоветовал переночевать у него, а к перевалу отправиться уже на рассвете, взяв хорошего проводника из местных охотников.

– Пастухи нашли за озером прошлым летом, да мне вернули, её поди, - ну бывай, сынок, - по утру с этими словами, Темир вручил Лукасу рюкзак матери.

Лукас смотрел на далекие горы. Он еще не знал, что это путешествие, начавшееся как отчаянные поиски матери, через несколько лет ляжет в основу его собственной докторской диссертации в Кембридже. Назовет он её почти пророчески, цитируя дневник Дженни: «Дух объяснения: невидимые причины видимых катастроф в Республике Алтай».[4] А пока... пока ему нужно было догнать её след, прежде чем тропа окончательно затеряется в суровой таежной глуши.

В рюкзаке, переданном Лукасу стариком, лежал полевой дневник Дженни. Первые записи были вполне научны: Антрополог Дженни пыталась нащупать тонкий стык архаики и модерна:

«Темир говорит, что люди здесь не разделяют "природное" и "сверхъестественное". Для них ракетный мусор и злые духи не исключают друг друга. Они существуют одновременно. Протест алтайцев против Роскосмоса или археологов - это одна и та же форма сопротивления внешней колонизации. Кажется, именно это западная антропология никак не может описать без слов "суеверие" или "синкретизм". Это единая реальность, где невидимые причины порождают видимые катастрофы.[5]

Лукас ненадолго оторвался от дневника. Среди вещей Дженни в рюкзаке также оказался довольно необычный нож. Разглядывая подарок Темира, Лукас размышлял о том, куда могла отправится мать. Записи в дневнике свидетельствовали о том, что она заинтересовалась техногенным влиянием на традиционный уклад жизни алтайцев. Всё же представить себе, что Дженни – научный работник, отправилась бы в тайгу на поиски космического мусора, он не мог.

Лукас продолжил чтение. Дальше научные тезисы перемежались путевыми заметками.

«Алтай - это не периферия древнего мира, а огромный культурный центр, где на протяжении 10 000 лет непрерывно развивался уникальный язык визуального искусства, отражавший глубокую экологическую и духовную связь человека с суровой горной природой.Сегодня я решила отправиться на северо-восток, к группе труднодоступных петроглифов. Охотники рассказывают о высеченных там изображениях быков и маралов. Хочу сравнить с теми, что я видела на Калбак-Таше. Интересно было бы датировать изображения. Темир пытается меня отговорить. Дорога не близкая.

- Если непогода застанет, не заходи в старый аил у Чейбеккёля.

- Почему?

- Потому что ночью там не остаются живые.

Он говорит это совершенно спокойно, будто советует не переходить реку в брод после дождя. Любопытно, что он не пытается меня напугать. Просто сообщает факт, как прогноз погоды.»

Всё же Дженни отправляется в путь. Ближе к вечеру начинается сильный снег с дождём. Проводник отстаёт. Она видит заброшенный аил, и решает, что безопаснее переночевать и переждать непогоду внутри. Разводя огонь, Дженни замечает, что в очаге лежит совсем свежий можжевельник. Будто кто-то окуривал жилище всего несколько часов назад. Это её успокаивает, и она засыпает. Ночью её будят странные звуки. Сначала стук - будто кто-то осторожно перебирает деревянные балки в конусе крыши. Потом тихий звон металла. Вспомнив о ноже, Дженни сжимает его в руке и ощущает тепло клинка, несмотря на заиндевевшие от холода стены аила. Ей чудятся приглушённые голоса, но удаётся различить лишь несколько слов: «...железо... небо... не возвращайте...»

Утром Дженни обнаруживает, что её блокнот открыт. На чистой странице углём нарисован простой знак. Круг, из которого расходятся четыре луча. Она уверена, что не рисовала его. Позже лама объяснит, что похожий знак встречается среди древних тамг на Алтае и связан с дорогой души.

Дженни решает продолжить свою экспедицию к петроглифам и вскоре выходит к пазырыкскому урочищу. Погрузившись на несколько часов в фотографирование изображений козлов, охотников и солнцеголовых фигур, она не замечает, как за её спиной вдруг появляется старый лама, так естественно, словно всё время сидел рядом. Заметив среди оставленных на камне вещей Дженни нож, он спрашивает:

- Кто дал?

- Темир.

- Хороший человек. – Только зачем ты носишь чужую память?

- Это просто нож, - отвечает Дженни.

Лама качает головой. - Нет. Это железо уже один раз умерло. Теперь оно ищет, кому принадлежать.

Дженни пытается перевести разговор в научную плоскость. - Вы имеете в виду метеорит?

- Нет.

- Ракету?

- Для тебя ракета. Для духов - звезда.

Она записывает эту фразу почти дословно. Позже именно она станет эпиграфом к диссертации Лукаса.

Лама неожиданно начинает говорить о ней самой. - Ты приехала искать людей. Но останешься слушать горы.

Она смеётся.

- У меня обратный билет.

- Не всегда человек уезжает тогда, когда купил билет, - отвечает Лама.

Дженни вдруг осознаёт, что до этого она исследовала быт и обычаи теленгитов, Белую веру, пантеон духов Алтайских гор. Поговорив с ламой, она чувствует, что больше не хочет наблюдать со стороны. Она хочет понять изнутри.

«Сегодня я впервые почувствовала, что привычная граница между исследователем и исследуемыми исчезает. Всё, чему меня учили в Гарварде, требует дистанции. Алтай требует присутствия.»

Через несколько дней она просит ламу помочь передать весть сыну. В дневнике появляется новая запись:

«Я жива. Я не исчезла. Я осталась добровольно. Не ищи меня. Мне ещё рано возвращаться.»

Лукас перевернул последнюю страницу дневника. Там лежала засушенная веточка можжевельника. Запаха уже почти нет.

Но Темир, увидев её, тихо произнёс:

— Значит... она действительно ночевала у Чейбеккёля.

[1] Business Recorder, published 5 April, 2004.

[2] TASS. 25-century-old Ukok Princess finds home at Altai National Museum, published 26 SEP 2012.

[3] Брож, Л. «Evil Spirits and Rocket Debris: In Search of Lost Souls in Siberia» (2024).

[4] Там же, перевод автора.

[5] Там же.

Глава 4

Аз есмь мать. Motherhood

Правду говорят люди: на вольном ветру

человек камнем становится, а в тепле – сырым тестом...

(Богатырева, Кадын, стр. 56)

Я уже почти выбила командировку от Би-би-си в Горно-Алтайск и планировала новое журналистское расследование о пропавшей в отдалённом районе Алтая американской исследовательнице, когда вдруг позвонил Лукас и сообщил, что вылетает в Москву. Узнав о дневнике Дженни и её решении отдалиться от привычного мира, я ощутила пустоту внутри. Закончилась важная глава моей жизни. Душа подсказывала мне не сдаваться, продолжать быть девой-воином, каким когда-то была луноликая госпожа Кадын, какими являлись в своё время бабушка и мама. Но я чувствовала, что это больше не было моим предназначением, это был путь Дженни, и пройти его могла только она сама. Лукас принял это решение, смирилась и я.

Лукасу предложили место в Кембридже, где ему не терпелось поскорее начать работу над диссертацией, в основу которой лягут дневники матери и его собственные наблюдения в республике Алтай. Начиналась новая глава в нашей жизни. Я ушла из русской службы – нужно было срочно переезжать, времени заниматься устройством собственной карьеры не было. Ко всему прочему, я поняла, что беременна. Образовавшуюся внутри меня пустоту заполнила новая жизнь. С подарком алтайских духов в животе и вдохновлённым российскими приключениями мужем-исследователем, мы вернулись в Англию.

Проведя следующие несколько лет в глубоком забытьи материнства, я отчаянно пыталась реанимировать свое серое вещество. Да-да, британские ученые недавно установили, что организм беременной женщины специально убивает клетки ее головного мозга, готовя её к роли матери. Такчто I don’t know any more, where I belong. Я одуванчик-перекати-поле. Кто-то подул, и меня унес ветер странствий. Я не помню, кем я была там, и не понимаю, кем стала здесь. Эмигрантка-домохозяйка.

Новосибирским исследователям не удалось установить, были ли у алтайской богини дети. У меня дети были, и было ощущение, что дар божий покинул меня. День за днём я пыталась выдавить из себя вдохновение, как зубную пасту из тюбика. Я решила, что душа девы-воительницы, воссоединившись со своим иссушенным телом, оставила меня самостоятельно разбираться с моими тараканами.

Карьера Лукаса тем временем шла в гору, он всё больше ездил по симпозиумам и конференциям, пропадал на кафедре антропологии в Кембридже, а я … Пусть и в любимой, желанной, но всё же чужой стране, забросила карьеру и посвящала всё своё время маленькой дочери. «Я прежде всего мать, мать, мать», - вторило мне эхо в полупустой лондонской квартире как-то немного ругательно.

Когда-то шумное, задорное многоголосье Ноттинг-хила сменила тишина, лишь изредка нарушаемая детским плачем. Я вдруг стала бояться своих мыслей. Мне стало казаться, что я уже никогда не испытаю простой радости бытия, внутри всё словно выгорело. Я была в плену, в петле, зацикленная на своем материнстве. Рутинность действий затягивала, затормаживала, отвлекала от не связанных с ребёнком проектов. Автоматическое выполнение родительской функции - это побег от себя, от своих собственных чувств и желаний. Материнство жестоко; ты превращаешься в сосуд, переносчик, няньку, кормилицу – застреваешь там, чувствуя, как постепенно твой человеческий детёныш днем за днем высасывает из тебя жизнь. Говорят, депрессия – это фиксация на прошлом, а тревожность – стресс по поводу будущего. Первое, или второе, а может оба состояния одновременно отравляли мне радость материнства. Хотелось осознанного родительства, хотелось присутствовать в жизни своего ребенка, быть открытой новому и неизведанному, но мысль о том, что человек внутри меня пожирается, приносится в жертву новой жизни, неотступно преследовала. И так будет до тех пор, пока эти неведомые существа – дети – не превратятся в своих собственных, самодостаточных людей?

По живописной улице Сассекс Гарденс, мимо видавшего виды крошечного отеля Heaven, с которого когда-то начался наш роман с Лукасом, я теперь каждое утро отвожу Полину в школу, на автомате, не останавливаясь. Эта улица соединяет респектабельные районы вокруг Гайд Парка – Кенсингтон, Бэйсуотер – с одной из бурлящей транспортных артерией Лондона – Паддингтоном, рассеченная какофонией звуков, нарядов и запахов Эджвээр Роуд. Я еду мимо, в моей размеренной жизни ничего особенного не происходит.

В гости пришла старая подруга Лена с дочкой, почти ровесницей Полины, мы играем в странную игру. Прочитав подсказку, в течении пятнадцати минут мы пишем, не останавливаясь, всё, что приходит в голову. Меня не оставляет гложущий вопрос, что такое материнство, что оно дало мне, стоило ли бросать карьеру, и какова теперь моя личная цель? Почему я больше не могу летать ни во сне, ни наяву, не испытываю даже ощущения полёта, как раньше? Почему больше не хочется творить, стихи больше не приходят по ночам, строчки не бегут перед глазами и не зовут пуститься в приключения?

Вдруг происходит то, чего не случалось уже давно: где-то внутри шевельнулась Душа. И мы с ней, обернувшись парочкой дивных белых птиц, взмываем высоко в небо и летим далеко-далеко, на озеро, где зимуют лебеди-кликуны. Со дна бьют тёплые ключи, и вода в озере не замерзает, не смотря на 40-градусный мороз. Озеро находится в предгорье Алтая. Оно является частью государственного природного заказника, и для туристов там построены специальные смотровые мостки, чтобы можно было наблюдать за птицами, не пугая их. Я стою на таком мосту и одновременно осознаю, что спасательному кругу, когда сознание спало и пряталось за игрой в дочки-матери, стремительно набирая обороты и наверстывая годы, пришло время лопнуть. Нужно распутать петлю и устремить полет своей мысли туда, куда вновь позвала меня луноликая дева-воин. Кличут лебеди, зовут взмыть в небо… Я чувствую, что должна написать роман о странствиях женской души, о материнстве, о гендерных стереотипах. Я вновь свободна, как птица.

Прильнув к транспортной небесной артерии, душа алтайской прародительницы внутри благодарно вздыхает, вновь обретая свободу и надежду, за доли секунд переносясь сквозь страны и эпохи. Вот мы с ней видим несгибаемую фигурку Бабы Маши на тульской равнине, маму Люсю у Белого моря, меня маленькую в Крыму, а вот и Полина, уже взрослая, где-то в швейцарских Альпах, и ещё незнакомая пока совсем юная девушка – в костюме космонавта! Круг замыкается, и вот все мы в традиционных одеждах – шёлковых блузках, длинных красно-белых шерстяных юбках, войлочных сапогах и высоких конусообразных головных уборах кружимся в хороводе на плато Укок.

Прозвенел таймер, возвестив об окончании игры. Мы с Леной и девочками удивлённо переглянулись, но каждая решила оставить свои сокровенные мысли в секрете до поры, до времени.

Может, всему виной ковёр, который мы привезли с турецких каникул? Торговец в небольшом магазинчике рядом с отелем рассказал, что вдохновлённый экскурсией в Эрмитаж, изготовил точную копию представленного там пазырыкского ковра. И вот имитация древнего ковра заказана в дом. Силы горных духов вновь пришли в движение. Зачем вновь вернулась к нам душа Прародительницы? Что опять потревожило её покой?

По мере взросления Полины я стала чувствовать, что давление ослабевает, и словно высвободившись из пут слепого материнского инстинкта, я стала вновь открывать себя, наполняя свой жизненный сосуд новыми идеями и эмоциями. Я стала встречать новых людей и свои страхи с открытыми глазами, и жажда жизни стала возвращаться постепенно вновь обретаемой свободой. Страх долгое время мешал видеть те вещи, с которыми все на самом деле было в порядке. Я почувствовала себя самодостаточной, устроилась на работу в институт, даже написала диссертацию по гендерным стереотипам в образовании, видя, как по-разному реагируют мужчины и женщины на интерес моей дочери Полины к изучению физики.

Но также я стала чувствовать, как какое-то невероятно прекрасное существо, соединенное со мной невидимой пуповиной, стало расправлять крылья где-то совсем рядом. Меня вновь наполнила радость от ощущения полета.

Тайная спутница моя – душа прародительницы – теперь проводила много времени с дочерью – скромной, но талантливой. Вместе они направили взоры к небу. Туда, куда в детстве мечтала попасть я, но слабый вестибулярный аппарат слегка приземлил эти мечты, ограничив их поверхностью земного шара.