Малышка с топором

Глава 1

Человекоподобное пухлое существо тащило Веру за воротник легкой красной куртки. Деревья сонно смотрели, как ботинки пленницы раскидывали прошлогодние листья в разные стороны, наполняя утренние сумерки запахом подгнивших растений. Монстр шел неровной походкой, припадая на левую ногу, что по виду казалась тоньше другой.

Вера уже перестала кричать, но ноги все еще дергались по сырой земле, упирались в корни и неровности почвы, да так, что один кроссовок остался под завалами из почерневших листьев и травы. Попытки ухватиться за монстра руками безуспешны: пальцы скользили по сырой черной пленке - коже чудища. Заела молния куртки, ткань попала так, что собачка осталась на месте, ни вверх, ни вниз. Сколько усилий ни прилагай, ни сжимай зубы-губы - эта псина непреклонна.

Ноги юной пленницы покинули землю. Черное слишком запущенное каре растеряло все листья и веточки. Брошенная монстром Вера пролетела несколько метров и врезалась в толстое дерево. Пока жертва понемногу приходила в себя, пытаясь отдышаться, пальцы чудища удлинились как веревки, привязывая к стволу маленькое тельце. Существо обломало фаланги и стало немного стройнее.

Затравленным взглядом янтарных глаз Вера забегала по сторонам, пытаясь найти что-то кроме деревьев. Попытки освободиться не имели продолжения. Тонкие черные веревки оказались неестественно прочными. Вера зашептала молитву. Она находилось в том положении, когда одновременно и верила в Бога, и нет. Отец верил, поэтому большая часть внутреннего мироздания молодой девушки стремилась к необъяснимому, к чему-то невероятно могущественному и всесильному. Но в голове шло противостояние. Иногда светлоглазая ощущала, что никакой веры не имеет.

Сейчас был тот момент, когда человек готов поверить во что угодно.

Чудовище отступило на пару шагов. Подняло раненую руку к лицу, открылась пасть, едва различимая, ведь и внутри все было черным, ни единого светлого или красного пятна. Несмотря на видимое отсутствие зубов, существо очень быстро отгрызло левую кисть. Потекла тягучая черная жижа, а обрубок стал похож на грязный целлофановый пакет.

Когда монстр шагнул ближе к Вере, она снова задергалась. Оторванная часть существа закрыла жертве весь обзор. Тонкие губы сомкнулись до белизны. Светлые глаза, что белки, запрыгали по деревьям.

Воздух покинул Веру от удара ногой в живот, а обратно врывался прерванный всхлипами. Но и это прекратилось. Монстр начал запихивать оторванную руку в перекошенный рот. Длинные пальцы давили на челюсти, не давая сомкнуться. От новых ударов по животу жижа с обрубка начала уходить быстрее.

Вера так сильно захотела домой, захотела, чтобы вновь появился отец, пусть и младший брат снова достает. Все желания уехать в город или сбежать, что копились несколько лет, стали нелепыми и глупыми, пропадали из головы, растворялись. Кривенький домик в лесу всплыл в памяти теплым, добрым пятном, каким никогда еще не казался. Только бы вернуться, только бы…

Глаза испачканной в черное девушки замерли в одной точке. Голова опустела. Сознание отказалось что-либо понимать и бесследно исчезло. В таком состоянии и не расслышать приближение пары десятков охваченных чернотой человек.

Зараженные люди не бросились на девушку, как сделали бы в любой другой ситуации. Они остро чуяли опасность, исходящую от черного существа. Порабощенные чернотой явились сюда, чтобы служить, и девушку не тронут до тех пор, пока им не разрешат.

Существо отступило на шаг. Жертва плевалась, пыталась вызвать рвотный рефлекс, но ничего не получилось. Палец монстра прошел по черной груди, пуская жижу и оттуда. Вся ладонь погрузилась вовнутрь. Зачавкало. Черный сгусток предстал на обозрение, а через секунду был размазан по лицу девушки так, чтобы как можно больше этого вещества оказалось внутри.

Долго удерживать дыхание не удалось. Сгусток, частично падая на землю, попал в рот.

Чудище осунулось, завершив свой ритуал. Длинная рука перевесила обрубок, и черное тело поклонилось в бок, пока не встретилось с землей.

Вера не оставляла попыток вырваться на свободу. Десятки заплывших чернотой глаз смотрели на бессмысленные потуги связанной жертвы.

Меж деревьев пронеслись звуки выстрелов. Объемные, словно отовсюду сразу. Пара зараженных рухнула на землю, остальные направились мимо пленницы. Сколько ни крутила головой, разглядеть, что же происходит за деревьями, не удалось. Зато откуда-то появились силы на активные попытки вырваться.

Выстрелы зачастили.

Ноги невольницы уперлись в землю, заскользили. Напряглось все тонкое тело, но путы крепче. Шея короткая – зубам до веревки не достать. И небеса молчат под взором светлых глаз.

Все стихло так же резко, как и началось. Легкий гул пробежал меж деревьев.

Судя по шороху позади, к пленнице приближалось несколько человек. Двое с автоматами прошли вперед, осматривая убитых зараженных. Осмотрены и деревья вокруг.

Вера плюхнулась на землю, черные путы ее уже не удерживали. Пальцы сразу же оказались во рту, извергая всю черноту. Все это на глазах людей с оружием. Когда все закончилось, пленница почувствовала ладонь на плече.

Где-то сбоку молния раскрыла нечто объемное. Недовольно зашептали, но недолго. Перед лицом Веры оказалась бутылка воды. Резко отстранившись, едва не угодила в лужу черноты, но воду приняла. Полоскание рта затянулось. Оставив практически пустую бутылку на земле, пленница выпрямилась во весь рост. Пальцы устремились к глазам, тыльной стороною вытирая слезы, и попутно размазывая черноту по лицу. В этот же миг вафельное полотенце повисло на протянутой руке, и было тут же схвачено короткими пальцами. Глаза Веры только сейчас осмелились выглянуть из-за перепутанных волос. Черная челка скрывала половину юного лица, делая взгляд загадочнее и мрачнее.

Между слипшихся прядей предстал мужчина. Первые пробившиеся сквозь ветви деревьев лучи солнца попадали прямо на него.

– Будто святой, – Вера закашляла. – Спасибо.

– Как тебя зовут?

Утреннее солнце выдавало кое-где седую щетину, а по волосам побежала светлая полоса, стесняя за немытую несколько дней шевелюру.

– Вера. Зорина.

– Я – Серафим. Молчанин, – он слегка наклонил голову, пытаясь отыскать спрятанные глаза собеседницы. – Что с тобой сделали?

– Откуда мне знать? Схватил, тащил не пойми зачем. Напоил своей… кровью? У них ведь кровь? Или что это? – рука Веры вцепилась в дерево, а тело начало клониться.

Серафим уже приготовился ловить падающее тело, но его остановила выставленная ладонь. Когда же эта короткая слабость прошла, Вера вонзила в собеседника свои глаза. Молчанин еще не встречал таких. Края обведены темным, а почти до самого центра сплошной янтарь с едва уловимым узором, напоминающим лепестки.

– Нормально, нормально, голова закружилась. Уже все… нормально.

Широкоплечий мужчина возник за спиной Серафима так беззвучно, точно его принесло дуновение ветра.

– Я о таком еще не слышал, – сказал принесенный ветром здоровяк Федор. – Молю, скажи, что ты об это знаешь.

В ответ лишь покачивание головой.

– Час от часу не легче, – широченная спина отошла в сторону, переговариваться с остальными.

Вера ни на миг не оставляла тряпку, очищая свои щеки.

– У нас есть несколько машин, там, на дороге, – Серафим даже не щурился от солнца.

– Я не одна, – Вера посмотрела на полотенца, перевернула и чистой стороной продолжила оттирать лицо.

– Поедете с нами? Думаю, кто-нибудь из военных сопроводит тебя в ту сторону. И обратно, конечно, – Серафим посмотрел на солдат, и один из них уверенно кивнул. – У нас город есть. Никакой заразы. Даже, какие-никакие, стены, – глазами сровнялся с Верой, ощущая необъяснимую надежду внутри. – Пока будем ехать, посмотрим, что с тобой будет. Может все вышло, – кивнул на черную лужицу.

Вера закивала, а Серафим продолжил:

– Жаль, обуви нет с собой.

– Дойду, – стойко произнесла девушка. – Нужно уже идти, меня… ждут, – договорила она с надеждой в голосе.

Солдат, что кивнул, побрел за Верой, шагающей вприпрыжку из-за высокой подошвы на одной ноге.

– Будем ждать у машин!

– Но недолго! – громче крикнул Иван и взглянул на Серафима.

О внешности Ивана обычно говорят – мордоворот, и всегда всем все понятно.

Легкие Молчанина наполнились воздухом, и вот-вот с его уст сойдет целая лавина… В противостояние взглядов вмешался Федор, заслонив спиной весь мир.

– Спокойно. Спокойно, – голос глыбы Федора вежливый, похож на тихую мелодию, ласково льющуюся среди слушателей. И все притихли – ругаться со старшим по званию никто не хотел.

– В следующий раз отдавай приказы и что-то делай, – Серафим пытался разглядеть оппонента подмышкой у Федора, – а то мямлишь себе под нос…

Широкие плечи теперь смотрели на спорящих, а голова здоровяка всецело обращена на Серафима.

– Ты чего? Тебе же нельзя так…

Серафим махнул рукой и пошел в сторону, компания деревьев казалась куда интереснее. Федор же пытался вразумить Ивана:

– Ты же знаешь, ну?

– Да не верю я в эту… чепуху! – Иван говорил нервно, эмоционально, что актер в театре. Вот только все чувства настоящие.

– Я тоже, – шепнул Серафим так, что его никто не слышал. Труп существа привлек его внимание. – Какие еще испытания нас ждут? – снова прошептал себе под нос, а глаза пробежали по лесу, хватая кусочек неба.

– Чернушные становятся все опаснее, – Подошел Матвей, самый молодой боец отряда, а еще самый худой, и не самый высокий. Черные волосы уже успели отрасти, он собирал их в скромный хост. В целом симпатичной внешности, разве что нос великоват. Его все всегда хвалят и пророчат большое будущее, уж очень умен парень.

– Говорят, ты всех достал просьбами укрепить стены? Если так пойдет и дальше, – Серафим кивнул на черный труп, – то скоро твои усилия оценят.

– Уже.

Серафим пробежался глазами по Матвею.

– До города теперь доходят?

– Давно. И с каждым днем все больше чернушных доходят до… подобия стен. Сколько тебя не было?

Серафим выпрямился, вздохнул.

– Три недели, кажется. Ты не знаешь, чего это на меня взъелся Иван?

Матвей пожал плечами:

– Первое, что пришло в голову, это зависть.

– Да чему ж тут завидовать?

– Ты ведь избранный! – Матвей пытался шептать, но все равно получалось громко. – Да любой хотел бы оказаться на твоем месте!

– Сомнительное утверждение.

Серафим не понимал, чем же так не угодил Ивану. Они с ним практически никак не контактировали, да и знакомы всего-то несколько дней. А зависть… повод весьма сомнительный, но в то же время объясняющий многое. Молчанин догадывался, что именно из-за нее его и пытались пару раз задушить. Но все обошлось. Для него.

Иногда становилось интересно, чего хотели добиться его смертью? Можно подумать, убийца сам бы стал «избранным». И почему все так цепляются за это слово? Просто это… что-то другое. Наверняка.

Четыре широкоплечие фигуры оставили Серафима и Матвея позади; последняя, что еще шире, схватила парня и потащила рядом с собой, рассказывая что-то на ухо. Молчанин смотрел на спины, на деревья, на небо, он искал и ждал ответов, что оставались недосягаемыми для него. Подняв брошенную Верой бутылку с земли, побрел следом.

Широкий шаг солдата то и дело прерывался на остановки. Крохотная Вера, чья походка петляла от головокружения, обладала лишь коротенькими ножками. Девушка часто хваталась за деревья, но сразу же отпускала, поглядывая, не заметил ли это ее спутник.

Солдат вздрогнул от девичьего визга. Из ноги Веры торчала веточка, которая быстро улетела в сторону. Вера запрыгала на одной ноге, поправляя носок и растирая рану. От резких движений подташнивало. Головокружение сменялось непродолжительным затишьем.

Боец наблюдал, как странная девица то осматривает верхушки деревьев, то ищет что-то, разгребая листву кроссовком. Петляя так вокруг деревьев, Вера нашла топор и осмотрела его. Через несколько шагов случилась новая резкая остановка.

Глаза солдата смотрели вслед за узенькой спиной, что побежала к деревянному домику. Красная куртка опускалась ниже, когда Вера наступала на разутую ногу, и поднималась выше – когда на обутую. Домик же выглядел очень запущенным, давно не крашенным, к тому же дверь висела на одной петле.

*

Бешеный пляс пылинок на ступеньках, поднятый сапогами, был хорошо виден с центра темного подвала. Когда скрипучая дверь закрылась, перекрывая путь свету, пропала и пыль.

Палнирин мельком глянул на Иссирту, рука которой уже давно не отпускала рукояти дубинки. Помощница генерала держала заметную дистанцию от Астарты. Астарта же, полусогнутая старуха, кружила вокруг котелка, вываривая нечто зловонное.

Вошедший гость ногой отодвинул разбросанные перья, освобождая себе немного чистого места у котелка. К нему тут же подскочила старуха с кружкой, края которой покрывал желтый слой налета. Кружка маячила перед лицом, что наглая муха.

Палнирин посмотрел в мутные глаза, наполненные туманом, и сухо произнес:

– Убери.

Астарта ничуть не обидевшись, хихикая себе под нос, отпила половину и громко поставила остатки варева на стол. При ходьбе ее выцветшее и рваное платье колыхалось из стороны в сторону.

– Варится, варится, – улыбка не покидала лица старухи, даже когда та полубоком подскочила к шкафу и отворила дверцы. – Капается, капается.

Генерал вытянул шею, заглядывая в шкаф, наполненный разного рода трубочками, шлангами, емкостями, а в самом низу стояла колба, уже целую вечность заполняемая мутной жидкостью.

Иссирта пересекла подвал, не давая старухе покинуть ее чутких глаз, а после заняла место рядом с Палнирином.

– Не верится, что все это, – зашептала помощница, кивая на хитросплетение в шкафу, – она додумалась сделать сама! Посмотри на нее! Крылья облезли, лишаи везде, волос на голове – на две тонкие косички. А все это? – она окинула взглядом жилище. – Грязь, смрад…

– Когда-то, Астарта имела незаурядный ум и еще более выдающиеся способности.

– О-о-о… Астарта… да… – протянула старуха, роясь в шкафу. – Старое имя прекрасной женщины, – покрытый жиденькими волосами затылок дернулся, она обернулась и заулыбалась. – Я помню ее! Или себя… – взгляд Астарты сделался задумчивым.

Старуху захватили древние воспоминания, образы, но все это рухнуло под натиском безжизненного смеха.

Астарта зачерпнула поварешкой со дна и принюхалась. Веки, медленно подрагивая, припустились, а уголки губ поднялись еще выше. Старуха вытащила шумовку откуда-то из-под своих одеяний и начала вылавливать нечто в зловонном кипятке.

Палнирин стоял в спокойствии, присущем ему уже очень долгие годы. Безэмоциональное лицо говорило о том, что сей процесс обычное дело. Глаза генерала зацепились за летящую пылинку, скрывшуюся где-то над могучими бровями. Грубые пальцы прошлись по коротким волосам, скидывая целый отряд отважных пылинок.

Иссирта не давала рукам отдыху – на рукояти дубинки уже собрались капельки пота, то и дело стремящиеся вниз. Влажная ладонь часто убирала прядь длинных черных волос за ухо. Когда Астарта показала свой улов, то помощница бросила все силы на сжатие губ, лишь бы оттуда чего не вырвалось.

Похожий на шарик из теста черный сгусток оказался на разделочной доске. После его четвертования Астарта выдавила весь сок в колбочку, а остатки начала жевать, аппетитно причмокивая.

Огромные глазища помощницы изумили Палнирина. Генерал кивну на лестницу, куда Иссирта охотно пошла быстрым шагом. Дневной свет едва коснулся пола, как тут же исчез.

– Слабенькая девка, – отправляя второй кусок в рот, заключила Астарта.

– Долго еще?

– Долго или быстро?.. – нараспев произнесла старуха.

– Просто ответь.

– А солдатик пошел за сердечком?

– Уже вернулся, – Палнирин едва не скривился при виде третьего кусочка у рта Астарты.

Бодро, но криво перепрыгивая с ноги на ногу, Астарта добралась до шкафа. Обитающая там колба была оценена таким же мутным глазом, и под многочисленные кивки смешались два ингредиента: накопившаяся бледная жидкость с выдавленной черной. Получившемуся зелью устроили добрую встряску и перекрыли кислород пробкой.

Старуха бережно передала колбу генералу.

– Это все? – Палнирин спрятал дар во внутренний карман, но сколько усилий ни прилагай, все равно торчит.

– На сердечко полей, да отойди подальше.

В первый раз за несколько дней подготовки Палнирин ощутил сомнения. Именно сейчас, когда осталась лишь прямая дорога. И по дороге этой нужно сделать всего пару шагов.

За генералом захлопнулась противная дверь. Свежий воздух проник в легкие, борясь с затхлым, подвальным. Глазам Палнирина даже не потребовалось время – солнце, как обычно скрытое за тучами, висело прямо над городом, едва различимое. Тень от огромной Цитадели еще не перешла на эту сторону, а в прочих в это время и не спрячешься. Пустые улицы нравились генералу своим спокойствием, в котором можно было насладиться всеми прелестями архитектурной работы мастеров.

Он остановился у одного богатого дома, изобилующего петроглифами. Палнирин все это видел множество раз по всему городу, во множестве книг и внутренней отделке помещений, но сейчас его привлек символ перерождения – похожий на сомкнутые впереди крылья кокон, висящий на ветви. Ветвь уходила вбок и вверх, где сливалась с толстым стволом, что тянулся еще выше, к крыше. Оставив позади этот дом, генерал рассматривал остальные строения, что попадались на пути. Ему нравилась архитектура его народа (халаэда).

Мимо пробежали трое детей (хальери), что в последнее время являлось крайней редкостью. Обычно они сидели по домам, находились под присмотром старших в это тяжелое время. Сейчас, видно, сбежали, чтобы наполнить пустую площадь своим топотом. Генерал смотрел им вслед, смотрел на желтый пушок, покрывающий едва показавшиеся выступы сухожилий на спине, что спустя годы станут белыми крыльями.

Хальери скрылись, оставив после себя затихающее эхо и Палнирина, на чьем лице появилась никем незамеченная улыбка.

Он защищал город Хали́рт, – и весь халаэда в целом, – еще с юности, рано получил звание генерала и не собирался смотреть, как его народ исчезает с лица мироздания. Палнирин мечтал любоваться красотами родного города с балкона кабинета в Цитадели, или гуляя по городу, выйдя на покой. Но только не сейчас, не при таких обстоятельствах.

Глава 2

Пассажиры в машине успели изучить спину Серафима, он уже давно стоит, облокотившись о боковую дверь. Но люди не могли оценить и толики всей задумчивости, всех тягостных мыслей, одолевавших того, за кем следуют.

Федор, один из военных, патрулирующих дорогу с заходом в лес, подошел к своему другу:

– Пора бы в путь.

Серафим закивал, не оставляя своих размышлений. Могло показаться, что слова Федора были незамеченными.

– С юга идут. В нашу сторону, – продолжил великан. – Чернушные эти.

– Оттуда? – Серафим указал направление, в котором, по его мнению, находился юг.

– Почти, – Федор замялся. – Ехать надо, люди боятся. Да и мне не по себе здесь.

– Не совершим ли мы ошибку?

Здоровяк оживился, карие глаза забегали по лицу Серафима.

– Ты снова что-то видел? А? Расскажи!

– Я не об этом… Просто задумался.

Федор слегка опечалился таким ответом. Ему хотелось услышать нечто сверхъестественное, что могло бы взбодрить его и весь отряд.

– Мы же люди, – решился сказать здоровяк, немного помолчав. – Говорят, на ошибках мы растем.

– А я думал, ты растешь на протеине, – добрая улыбка Серафима сумела успокоить нервничающего соратника.

Смех Федора был частый и прерывистый, а плечи ходили ходуном.

– Без ошибок ведь никак?

– Никак. Но их количество можно уменьшить, если иметь достаточную силу духа.

– Тебе ли говорить о слабости духа! – повысил голос Федор. – Тебя ведь избрал… сам… – слова окутал легкий страх перед именем, что собиралось прозвучать.

Для Серафима придорожные камни выглядели интереснее глаз собеседника.

– Моя вера не была крепка ни тогда, ни сейчас. Вот я и не могу понять…

– Пути господни…

– Да знаю, Федь, – нога Серафима перевернула пару пыльных камней, постучала о колесо.

– За тобой последуют все. Почти все, – Федор уставился на Ивана, мелькающего меж ближайших к дороге деревьев.

– Это меня и пугает.

Оба замолкли, увидев подбегающего солдата откуда-то с юга.

*

Перед балконами Цитадели лежала большая площадь, а перед глазами Палнирина, будто сейчас, маршировали солдаты в парадных белых костюмах. Генерал расправил свой мундир, менее нарядный, без украшений, но такой же белый; медленно моргнул и парад, радостные лица по краям площади, крики и смех – все исчезло, оставаясь лишь воспоминанием. Стоя на одном из балконов Генерал заметил солдата, тянувшего мешок.

Большинство жителей остались в своих домах. Город затихал в перерывах между осадами тварей из черноты. Оставшиеся солдаты патрулировали стены.

Иссирта тихо подошла к Палнирину:

– Вы уверены?

– Да, – непреклонность генерала была неоспоримой и внушала уверенность.

– Мне страшно. Я боюсь того, что грядет, – помощница вцепилась в плечо Палнирина.

Генерал потянулся избавиться от цепких пальцев, но вместо этого похлопал по руке Иссирты.

– Живое проходит. Целые горы проходят, вырастают из ничего прямо на глазах. У нас должно получиться.

– Мы ведь навсегда покинем дом?

– Здесь, – генерал провел ладонью по перилам, – все, что осталось от дома. Я хочу спасти хотя бы это. Цитадель в горах пала. Я видел, как огромный кусок земли возник из черноты высоко на камнях всего за несколько секунд. Он рухнул на город, ломая стены, сметая дома, на куски расколол башню. Океанскую Цитадель уничтожили какие-то взрывающиеся твари. Остров раскололся. Остров! Теперь там затопленные руины. Про остальные города вообще ничего не известно, и уже очень давно.

Солдат остановился посреди площади с мешком у ног.

– Иди к семье. Я уверен в успехе, но лучше будь с родными.

Губы Иссирты подрагивали от готовых сорваться слов. Робкая рука покинула генеральское плечо.

– Как скажете.

Помощница генерала медленно удалялась, но шаги становились быстрее, пока вовсе не перешли на бег.

Город видел тучи намного чаще, чем солнце. Дождь должен вот-вот сорваться, но по каким-то своим причинам медлил. Солдат на площади смотрел на генерала, и тот кивнул.

Мешок был развязан, солдат в испуге отстранился. Густая чернота пульсировала, напоминая сердцебиение. После очередного генеральского кивка солдат вылил на это сердце жидкость, данную Палнирину Астартой. Сгусток зашипел, начал пульсировать все быстрее, начал покачиваться в стороны. Вокруг него почернел обработанный камень, что устилал всю площадь. Прямо из сердца вверх ударили черные нити, поднялись выше шпиля Цитадели. Нити застыли, лишь покачиваемые ветром, а потом обрушились вниз, расслаиваясь, образуя нечто похожее на купол.

Нитей становилось все больше, пока небо не скрылось во тьме.

– Неужели ошибка? – шептала Иссирта, прижимая к груди свое дитя.

– Неужели я ошибся? – сжимая перила, шептал Палнирин.

И только Астарта истошно смеялась, выглядывая из подвала.

*

– Надо ехать, – настаивал Федор. – Если там такая огромная чернота появилась… боюсь представить, что же оттуда может выползти.

Серафим закивал, а взгляд все блуждал меж деревьев, желая отыскать солдата с Верой и ее родными.

– Ты знаешь, что это? Прошу, успокой меня, но правдой!

Глаза Серафима прыгнули на Федора, смотрели снизу вверх.

– Я не знаю, прости.

В одном автомобиле услышали, как солдат рассказал про расползавшуюся неподалеку черноту, и чудесным образом об этом узнали все люди в машинах. Пассажиры перешептывались, и шепотки эти становились все громче. Люди вертелись, пытаясь разглядеть необъяснимое позади. Паника начала охватывать всех, и вот уже пошли требования продолжить путь.

Прищуренный Иван нашел издали Серафима, долго смотрел, и начал идти на разговор.

– Надеюсь, все правильно, – прошептал под нос Серафим. – Поехали!

– Поехали! – Заорал Федор, вцепившись руками за руль.

– Как ты так быстро оказался внутри? – Спросил Серафим, усаживаясь спереди.

Машина зарычала и рванула вперед, а Федор все молчал. Когда место стоянки осталось далеко позади, здоровяк почувствовал безопасность и заговорил:

– Гриха с той девкой должны были уже прийти.

– В лесу у нее кто-то был.

«Почему был? – подумал Серафим. – Они же как-то выживали до нас, и сейчас еще могут быть живы».

– Жаль, конечно. Гриха боец хороший, проверенный, но такое время. Хорошо хоть людей спасли, – Федор кивнул назад.

Серафим обернулся и увидел трех человек с перепачканными лицами, давно немытыми – уж слишком сильно от них воняло, а волосы у всех были слипшимися и потемневшими. Одежда рваная, кое-где затвердевшая от грязи, в пятнах. А вот лица пассажиров смуглы, они не прятались где-то, а постоянно переходили с места на место, искали место поспокойнее, и долгие дни проводили под открытым небом.

Мужчина на заднем сидении исхудал, футболка и кожаная куртка на несколько размеров больше, скулы заострились, глаза начали проваливаться в череп. Он передвигался больше остальных, пытался охотиться и зачастую неудачно. Женщина собрала длинные волосы выцветшей розовой резинкой с уже отпавшими блестками, выглядела измученной, на ее лице не было никакого стремления жить. Девочка лет десяти оживленно разглядывала однообразие, мелькающее за окном. В ее лохматых волосах запутались кругляшки пожелтевшего пенопласта. Все происходящее девочка воспринимала как неизбежность, она не могла рассуждать о тяжести своего положения и просто жила, насколько позволяли обстоятельства.

Молчанин провел с ними несколько дней. Узнать их лучше так и не удалось. Говорили они крайне мало, и всегда казались такими жалкими, запуганными, загнанными.

– Все… нормально? – спросил Серафим.

В ответ молча закивали, но Молчанин уже смотрел через заднее окно на лес. Надежда, что появится Гриха с Верой, все никак не покидала.

Машина заревела громче, преодолевая подъем. Серафим озарился легкой улыбкой, глядя на причудливо-испуганное лицо Федора, чьи глаза уставились в зеркало заднего вида, а потом запрыгали от левого к центральному.

Серафим обернулся и потребовал остановить машину. Выскочил, по пояс скрытый дорожной пылью, а через пару шагов остановился. Повыскакивали и удивленные пассажиры, в миг ставшие испуганными.

– Это что такое? – Федор воплотился рядом с Серафимом, а водительская дверь захлопнулась лишь после вопроса.

С возвышенности виднелся огромный участок земли, охваченный растущей чернотой. Во тьме тонула тонкая полоска дороги, деревья исчезали, будто их никогда и не было. Бездна надвигалась, людская паника росла. Захлопали двери, заревели машины, люди кричали и молили скорее уезжать.

– Я такой огромной черноты еще не видел… – Федор уже уселся за руль. – Быстрее! Поехали!

– Погоди, – Серафим махнул рукой, пытаясь изобразить успокаивающий жест, но получилась лишь лапка тираннозавра.

Мимо пронеслись два автомобиля, скрывая Серафима в пыли. Водители и пассажиры оставшегося транспорта не сводили глаз с серо-желтоватой завесы и ждали реакции лишь одного человека.

Бездна замерла. Сквозь рваную ветром пыль показался длинный тонкий шпиль, что рос из центра черноты. Показалась крыша, за ней длинные окна, потянулись вверх балконы.

– Едем, – сухо сказал Серафим, поскрипывая пылью на зубах.

Дверь автомобиля еще не захлопнулась, а Федор уже выжал газ. Всеобщее беспокойство начало стихать, когда перевалили через возвышенность, и бездна осталась на той стороне, где-то далеко-далеко, скрытая от глаз. Федор каждые несколько секунд переводил взгляд с дороги на зеркала, Серафим же не отрывался он них ни на мгновение. Зеркала показывали все еще растущую башню, что не желала прятаться за возвышенностью, и даже обгоняла ее.

– Я видел места с этой скверной, – заговорил нахмуренный Федор. – Иногда метровые в диаметре, иногда немногим больше, мужики рассказывали, видели трехметровую лужу, но это… – голова качалась из стороны в сторону, а руки то сжимали руль, отчего мускулы выпирали буграми, то чуть ослабляли хватку.

Федор остановил машину, а неудержимая пыль помчалась дальше. Здоровяк покрутил головой и медленной миновал перекресток.

– Ты чего? – Серафим уставился на водителя.

– Так знак же.

– Ты когда последний раз видел кого-нибудь на дорогах?

– Не говори под руку водителю, – деловито, но боязливо произнес Федор.

Автомобили оставили позади аномально огромную черноту, вместе с не менее загадочными сооружениями.

Здание воплотилось в этом мире во весь свой рост, в ином ее называли Цитаделью. Появились и другие, низкие. По самому краю черноты возникла высокая каменная стена, но граница скверны разрушила ее часть. Камни посыпались, образовались провалы. Весь город застыл в нескольких сантиметрах над землей, удерживаемый лишь могучей чернотой.

Процессы, порожденные экспериментом со скверной, прекратились. Вся чернота потрескалась, будто пересохшая на солнце грязь, а ее ткань, соединяющая миры, лопнула. Полетели тонкие легкие лоскуты, они падали на город и уносились дальше, подхваченные ветром.

Город с громоподобным шумом опустился на землю. Некоторые здания обрушились, многие пошли трещинами, Цитадель же вся завибрировала, охваченная дрожью. Ее верхушка надломилась, съехала набок, но удержалась. Камни полетели вниз, разбиваясь в мелкую крошку.

Дрожь пошла в разные стороны на километры, достигла убегающие автомобили и тряхнула их. Серафим смотрел через зеркало на покосившийся шпиль и не давал Федору сбавлять скорость.

*

Почерневшая листва побежала по земле, гонимая ветром. Бег прерывался безжизненными падениями, после которых ее вновь подбрасывало в воздух и несло дальше, пока не швырнуло в деревянную ступеньку. Лишь паре листочков удалось перепрыгнуть через преграду и пробраться в остывший домик. Там они прибились к ногам Веры и зацепились за носок, а сквознячок лишь робко касался их, не в силах оторвать и погнать дальше.

Вера уселась на пол, уткнувшись лицом в колени. Слезы исчезали в ткани штанов, не оставалось и следа. Выдать состояние девушки могли лишь покрасневшие глаза.

Доски на входе заскрипели – солдат замер под взглядом Веры.

– Ты чего? – широкоплечая фигура заслонила дверной проем.

– Топаешь, как динозавр, – Вера протерла глаза ладонью и поднялась, схватив топор. – Нашел что-то?

– Только мертвых чернушных. Думаю, здесь мог быть отряд из города. Обычно так далеко без явной причины не уходят, но… Кто у тебя здесь должен быть?

– Брат, – янтарные глаза, прикрытые челкой, смотрели словно издали на солдата, чья голова не помещалась в дверной проем. – Не нашел?

Солдат качнул головой и продолжил:

– Скорее всего, его забрали в город. Обычно оставляют записку. Надо поискать. На подоконниках вон сколько всего, – Гриха осматривал книги и пожелтевшие газеты, частично поваленные на пол.

Сквозь кривую дверь ветер успел нанести небольшой слой пыли на все, за что та сумела зацепиться. Вера заметила, что слой пыли на краю стола меньше, чем на всей остальной части, там будто что-то лежало, а потом пропало. Глаза девушки забегали по полу и зацепились на обрывок бумажки, загнанный под стул.

– Ты был прав. Пишут, что пошли в город, и направление указали, будто я должна разбираться в этих непонятных словах! Оставили консервы. Где они? – Вера с запиской в руке уставилась на солдата.

Боец выхватил листок, губы его зашевелились, чем едва не вызвали смешок у Веры.

– Может, тоже под столом?

– Да нет там ничего больше! Разве только листья. На стол посмотри, забрал кто-то!

– Здесь еще кто-то живет? – Гриха навис над Верой, как утес над ручейком.

– Здесь – нет. Деревушка есть не так далеко, но она давно заброшена.

Солдат перехватил автомат и покинул домик. Тревога пробежалась по телу Веры. Девушка медленно выглянула из дома.

Боец все крутил головой, как вдруг приготовился стрелять.

– Стой! – грозно крикнул солдат куда-то в сторону.

– Не стреляй! Я без оружия! – до Веры донесся хрипловатый голос, а затем из-за деревьев вышел прихрамывающий мужичок. – У вас есть еда? Хоть крошки?

– Ничего нет! – ствол все еще смотрел на незнакомца. – Иди куда шел!

– Да мне бы… – мужик медленно приближался, – хоть что-нибудь.

– Стой!

Вера затаилась. Из-за спины солдата невозможно ничего разглядеть.

От дома отделилось нечто темное, и крадучись направилось к солдату. Зорина поначалу растерялась, а потом громко крикнула.

Боец обернулся, направляя оружие на нового незнакомца, но тот был уже слишком близко. Враг поднырнул под ствол и вонзил нож Грихе чуть выше ремня, а тот в ответ начал бить прикладом по голове. В это время хриплый, уже не хромая, подскочил сзади и начал кромсать ножом спину солдата.

Лес наполнился криками. Редкая трава вжалась в землю под массивными ботинками Грихи, крутившемуся из стороны в сторону. Выстрелов так и не было, автомат зажали, а руки порезали. Боец повалился на спину, из последних сил перевернулся на бок. Кровь стекала из многочисленных ран, лилась изо рта. Одной рукой Гриха пытался закрыть ножевые, то одни, то другие, а пальцами второй цеплялся за землю в отчаянных попытках куда-то уползти. Не сдвинувшись ни на сантиметр, Гриха застыл.

Пока незнакомцы обыскивали тело солдата, Вера попятилась на трясущихся ногах. Она успела сделать всего пару шагов, как вдруг была схвачена рукой, появившейся из дверного проема.

Вера вылетела наружу, топор зацепился за остатки двери и покинул руку. Девушка покатилась по земле, ободрала нос и щеку. Веки с усилием поднялись, ребра болели. Она оперлась на колени и попыталась встать.

Третий незнакомец вцепился Зориной в горло, протащил несколько метров и прижал к дереву.

– Какая хорошенькая, – бесноватые глаза жадно глядели на губы. – Надо ее связать. Эй! Вы чего там возитесь?

Ногти Веры впились в руку врага, пуская кровь. Нога метила в пах, но попала в выставленную коленку. Новую попытку сделать не удалось – последовал сильный удар головой о дерево.

Приходя в себя, Вера видела, как двое бандитов шли, плавно летая по кругу. Уже приблизившись, они все же приняли правильное положение, а девушка хорошенько проморгалась.

– Говорил же, нужно подождать, – сказал тот, что держал Веру. – А сейчас у нас не только консервы есть…

Трое злорадно захихикали.

– Мой брат… у вас? – боль в затылке мешала думать и говорить.

– Что? Какой брат? – бандиты переглянулись и посмотрелись по сторонам.

– Смотри, – тот, что подкрался к Грихе, кивнул на девушку. – Побледнела.

– Тебе ли не все равно? – снова захихикал первый. – Нужна веревка, есть?

Веру тряхнуло, а рука врага сжала щеки. Небритое лицо приблизилось близко, остро чувствовалось зловоние изо рта.

– Какая веревка? Тебе жвачку хотя бы…

Снова острая боль в затылке. На сей раз и дыхание пропало не надолго.

– Надо руки связать, и ноги пошире.

Гадкие смешки не стихали, и долго повторялись в голове гулким эхо. Вот только резко прекратились – веревки нигде не могли найти.

– А если держать?

– Бойкая слишком, – три отвратительные морды жадно уставились на девушку.

Веру стошнило прямо на них.

Бандиты отступили, крича и ругаясь. Черная масса была очень густой и не спешила расставаться с кожей на их лицах.

Вера выхватила нож с ремня ближайшего бандита и полоснула по горлу. Человек очень быстро забыл про черную зловонную массу у себя на лице, и упал на колени, зажимая рану. Зорина застыла, заворожённая чужой болью и льющейся кровью. Руки потрясывало все сильнее, голову наполнило опустошение, через которое не могла пробиться ни одна мысль.

Второй одним чистым глазам заметил это, и кинулся вперед. Вера вжалась спиной в дерево, но бандит до нее не добежал. Первый упал прямо в ноги и повалил своего товарища. Девушка накинулась сверху, нанося удары в шею и затылок. Крик третьего привел увлеченную кровавой эйфорией Веру в себя.

Последний бандит стоял на коленях и царапал в кровь лицо, отдирая черноту. Нутро девушки наполнялось жутким отвращением, но глаза смотрели, как черное проникало в рот и ноздри, а крик усиливался, пока не стал хрипом. Бандит начал задыхаться, повалился на землю и, незрячий, пополз, пока не уткнулся головой в дерево. Преодолеть это препятствие не удалось, а может не хватило времени, он просто задохнулся.

Вера рухнула на колени, дрожь охватила все тело, неудержимые слезы полетели вниз. Трясущаяся рука прошла по глазам, по губам, но осталась лишь мокрой от слез. Девушка отшвырнула окровавленный нож, казавшийся сейчас смертельно страшным. Обе руки потянулись ко рту, ощупали губы, зубы, язык, но в черное так и не окрасились.

Малолетняя убийца забежала в домик. Посуда билась на куски, всяческий хлам летел на пол. Вера выскочила на улицу с рюкзаком на одном плече, обутая в пару потертых кроссовок, медленно подошла к убитым бандитам. Янтарные глаза вы отпускали третью жертву, пока топор не оказался в руках. Быстрые ноги уносили ее прочь от этого места, но каждые несколько шагов оборачивалась, проверяя, все ли мертвы.

Через сотню метров она нашла могилу. Крест из пары веток покосился, бечевка, что связывала их, немного расползлась. Вера смотрела на невысокий холмик, то и дело озираясь по сторонам, вдруг еще кто-то есть?

– Ненавижу этот лес, – шепнула она и не сдержала слез.

Никогда еще Вера не чувствовала такой утраты. Раньше ей хотелось, чтобы отец был где-то далеко, а лучше, чтобы она была далеко как и всегда мечтала – в большом городе, сама по себе, сильная, самостоятельная. Но сейчас же, ощущала себя непомерно крохотной и до боли слабой. А еще брат пропал, и не найти.

В очередной раз посмотрев по сторонам, Вера пошла.

Глава 3

Тучи медленно ползли по небу, и казались темнее самой ночи. Ни единой звездочки не могло пробиться сквозь этот мрак, сеявший тревогу и страх на все живое. Какими бы медленными и тяжелыми не были эти исполины, до дождя дело так и не дошло.

Серафим стоял на крыше автобуса – элемента забора, облокотившись на сваренные перила. Глазами провожал газель с отрядом бойцов. Лестница за спиной взмолилась о пощаде, а через секунду содрогнулся и автобус.

– Ночь уже, – сказал забравшийся наверх Федор. – И тут не самое безопасное место для отдыха.

Здоровяк облокотился на перила и даже не заметил, как те выгнулись, а Серафим едва удержался от падения на ту сторону.

– Решил этим воспользоваться.

– А?

– Людей тут мало.

– А! – Федор усмехнулся. – Достали?

– Я не понимаю, почему они считают, что мне нужно знать все, что происходит в их жизни? Хотя, понимаю, но это не такой уж повод…

– Ты божий избранник! Вот к тебе все и идут.

– Я не военный стратег, вообще с оружием не умею обращаться. Надо крышу перекрыть? Ну так пусть перекроет тот, кто умеет, а я-то чем могу помочь? Говорят, отряд поедет осматривать башню из бездны, вот оно! Я! Пустите меня! Так нет же…

– Ты как будто не понимаешь! – Федор выпрямился, а перила качнуло обратно. – Все хотят твоего совета. Они верят, что ты принесешь спасение!

Федор долго смотрел на профиль Серафима, погруженного в глубокие раздумья, но тревожить не решался.

Молчанин думал о том, что всегда хотел и пытался помогать людям. Сначала пока был в церкви. Потом, после появления скверны, старался остаться человеком и не растерять свое благое стремление. А после видений, – чужих видений, – его стали слушать, и возможности созидания стали шире, но какая ирония, от этого он задыхается. Всё слишком сильно давит. Не был он к такому готов.

– Все думаю, что же там такое, – наконец, произнес Серафим.

– А что из черноты может появиться? Я считаю, только другая чернота. Вон, всякая нечисть разнообразной становится, – Федор часто пробегал глазами по низу стены, проверяя, нет ли там кого.

– Ты видел хоть кого-то оттуда, из скверны, кто тебе показался бы разумным?

Федор пожал плечами и сказал:

– Будем ждать. Утром должны вернуться, – здоровяк кивнул в сторону башни.

Серафим постучал по перилам и открыл рот, но слово утонуло в ужасающе великом грохоте. Двое обернулись в сторону северных ворот и наблюдали, как зарево разрасталось. Оранжево-красное небо подрагивало, наполняемое все большим огнем и новыми взрывами.

– Близко, – прошептал Серафим.

– А там-то что? – Федор вертел головой, смотрел то на зарево, то в сторону башни.

Матвей бежал внизу, увидел Федора и позвал к себе:

– Похоже, военные. Мне нужны люди, я хочу туда поехать.

– Прямо сейчас? – великан с опаской поглядывал на грохочущую даль.

– Вдруг им помощь нужна. Или они нам потом помогут. Про север помнишь?

– Помню, – Федор быстро покинул крышу автобуса и побежал вместе с Матвеем, а потом шепнул: – но не особо верю.

Серафим провожал спины друзей, видел, как к ним присоединились еще несколько таких же. Он был доволен тем, что бойцы сами быстро решились пойти на помощь, а о его присутствии как будто забыли.

На протяжении половины ночи взрывы не утихали, но их становилось меньше, а зарево потихоньку отпускало темные небеса, что, в конце концов, разразились ливнем. Серафим так и не уснул, отягощенный своими привычными мыслями и бродил по улицам, вдыхая прохладу, что оставил после себя дождь. Неспящие люди, завидев его, сразу подходили для разговоров. Уже давно ходило мнение, что избранник может и грехи отпускать, и наставлять, его даже просили крестить детей, вот только в роли священника или крестного отца - так и осталось загадкой.

Серафим пристроился на лавке у двухэтажного многоквартирного дома, отсюда хорошо просматривались северные ворота. Рядом возник прозрачный стакан с водой. Пальцы, что держали питье, не были тонкими, или толстыми, они нашли какую-то свою особую середину на таких же средненьких ручках. Тут же возникло светлое лицо с пухлыми щечками, очерченное бледновато-рыжими волосами.

– Могу предложить вино, – Юля показала картонный стаканчик для кофе, накрытый крышкой.

– Воды хватит, спасибо, – Серафим улыбнулся и ополовинил стакан. – Только рассветает, а ты уже с вином?

– А это с вечера, – кроткая улыбка выдавала таившуюся в душе грусть. Не было секретом, что Юля влюблена в Серафима, но уже привыкла, что чувства безответны. – Ты чего не спишь?

– Отягощенный мыслями разум не нуждается во сне. А ты? Грохот мешает?

– Да. А еще все трясется после взрывов. И я трясусь. Не знаешь, что там? – Юля подсела вплотную к Серафиму.

– Может, военные. У кого еще есть такое? – избранник отодвинулся, освобождая больше места.

– Про север веришь? – чуть раздосадовано спросила рыжая.

– Я не знаю. Многие о нем говорят и уходят туда. Обратно никто не возвращался. Может, там ничего и нет, а может и правда огромное убежище.

Нижняя губа Юли подверглась множественным покусываниям, пока это действо не прервалось словами:

– Может, стоит попробовать? – зеленые глаза рыжеволосой девушки пытались найти ответный взгляд.

Серафиму больно смотреть в эти глаза, зная, что желанной взаимности они не получат. Он понимал, что слова Юли несут в себе не только предложение отправиться на север, но и нечто большее.

– Ты, кажется, похудела.

Юлия оставила попытки прижаться хоть частичкой тела к Серафиму, и между ними теперь возникла пропасть в целый сантиметр.

– Немного да. Я приболела, желудок болит, или где-то рядом с ним.

– К врачу удалось попасть?

– Дня три назад записалась. Тридцать пятая в очереди, но, говорят, осталось пару дней ждать, – опечаленные глаза рассматривали подошвы. – Но анализы всякие сдала. Пока молчат.

– Расскажи потом.

– Да, хорошо, – влюбленная девушка с надеждой взглянула на Молчанина.

Сваренные металлические листы северных ворот зашевелились. Тяжелая конструкция поползла в сторону, а на территорию города въехал отряд Матвея. За привычной исцарапанной газелью тянулись два БТРа. Радостные лица встречали новую для города технику, бойцы махали в ответ.

Матвей выскочил на медленном ходу и оказался рядом с Серафимом. Юля уже испарилась.

– Там нашли? – Серафим кивнул в сторону утихшего зарева.

– Да. Еще танк есть, но никто не смог им управлять, – Матвей присел рядом.

– А громыхало что? Очень сильно.

– Что-то развороченное осталось, не знаю точно что, не понять по обломкам. Какая-нибудь система залпового огня?..

Молчанин пожал плечами. Военные в этом городе больше походили на гражданских. Тыловики. Но это и удивляло. Они смогли устроить хорошую оборону. Есть хорошие руководители.

– Много людей погибло? – Серафим смотрел на радостные лица местных, всё приветствующих технику.

– Много. Не сосчитать. Все затоптано чернушными, и самих зараженных сотни лежат.

– Сколько же их было…

– Страшно представить. Хорошо, что обошли нас стороной, – Матвей оставил собеседника и ушел с остальными солдатами.

Серафима миновала техника. Люди разбрелись по своим делам, сопровождаемые редкими солнечными лучами, что угасли, едва солнце начало нависать над городком. Избранник получил то самое время, когда мог остаться наедине со своими мыслями, не тревожимый расспросами, просьбами, чужими надеждами…

– Извините, Серафим? – приятный женский голос заполнил уличную тишину и поманил обернуться.

Длинноногая девушка сцепила пальцы на опущенных руках и не избегала взгляда, пыталась проникнуть внутрь и порыться в мыслях. Подчеркнутая одеждой стройная фигура не отпускала от себя чужих глаз, заставляя на время забыть обо всем. Один сапог потревожил лужицу, опустившись в воду чуть выше подошвы, что осталось без внимания, а может было просто не замечено.

– Я вашего отчества не знаю…

– Можно просто – Серафим, – пришло время встать с лавки и выпрямиться, да оторваться от женских изгибов.

Быстрая улыбка на тонких губах обдала холодной водой.

– В здании ДК вас ждут. Пойдемте? – девушка развернулась на каблуках, а нога в луже поехала по грязи. Пытаясь удержать равновесие, замахала руками, зарядила Серафиму по носу, но не упала – подхватили мужские руки.

– Поймал, – сказал Серафим, пытаясь смотреть исключительно в глаза. – А вас как зовут?

– Катя, – выпрямилась, разгладила одежду, поправила туго собранных хвост черных волос, бросила презренный взгляд на грязь, и зашагала вперед.

– А что там? – из носа Серафима все никак не уходил сладковатый запах фруктового шампуня.

– Не знаю. Меня попросили лишь найти вас и привести в ДК.

Катя шла, слегка приподняв подбородок. Скользкая грязь и лужи ее мало волновали, как и взгляды прохожих. А Серафим зацепился глазами за кончик хвоста, который летал чуть ли не от одного плеча к другому.

Миновала пара улиц. Позади остался десяток местных жителей, что подолгу смотрели толи на Катю, толи на Серафима. Широкая железная дверь ДК гулко стукнула металлом о металл. Внутри оказалось просторно и довольно тепло.

Лестница повела Серафима на третий этаж Дома культуры. Катя улизнула еще на втором, якобы ее помощь уже не требуется – кроме кабинета наверху больше ничего нет, и дверь всего одна, не потеряется.

Единственное окно в кабинете не давало достаточного освещения, ведь солнце еще не добралось до этой стороны. Серафим прошел вдоль завешанных зеркал во всю стену, в углу заметил стопку скрученных ковриков для каких-то упражнений.

К окну спинами сидели четыре человека: местный священнослужитель; Юрий Михайлович - отец Матвея, исполняющий обязанности по охране городка; генерал, как его по имени Серафим не знал, этот человек показывается на белый свет весьма редко. А вот четвертый, в черных одеяниях расшитых золотом…

– Ваше Святейшество, – Серафим склонил голову.

Обладатель высокого церковного чина покинул стул и пошел к узкой тумбе.

– Что-то долго за тобой девица ходила, – куколь отправилась на тумбу, а рука тут же разгладила редкие вспотевшие волосы.

– Может, не смогла сразу найти, – Серафим разглядывал золотые узоры. – А вы по делам к нам? Далеко ведь.

– А ты думаешь, сны снятся одному тебе? – спина захрустела, он сел на место.

– Каков был ваш?

– Много всего, много. Само собой и тот сомнительный сон, в которым ты был воздвигнут выше нас всех. Но вот так броситься и прислуживать тебе – непозволительно. Скажи, у тебя есть решение? Как избавиться от этой скверны? – ладони уперлись в колени, начали массировать.

Серафим поглядел на остальных молчаливых членов собрания, а все они глядели в ответ, оставаясь лишь слушателями. И как им всем объяснить, что он понятия не имеет? Что он не управляет снами, и не хочет появляться в чужих!

– Как-то мало снов в последнее время…

– Похоже, этот самый сон придет грядущей ночью. Отец Николай подготовит помещение, а ты заночуешь здесь.

– Таков ваш сон?

– Да. После полудня я уеду. Когда доберусь до места, с тобой свяжутся. Все расскажешь, – мелкие глаза отпустили Серафима и перепрыгнули на других собравшихся. – С вами мы уже закончили, можете идти. Я отдышусь немного и спущусь.

Трое ушли, и Серафим начал было пятиться, на цепкие глаза над красными пухлыми щеками снова схватили его, не давая покинуть комнату. Когда дверь захлопнулась, седой мужчина заговорил:

– Я наслышан о тебе. И многое мне не понравилось.

– Догадываюсь, что, – выдержать взгляд мелких глазок было тяжело, но Серафим внутренне возликовал, когда те отвернулись.

– Удивительно, что при церкви это столько терпели. Но… он выбрал тебя. Если будет даровано спасение от скверны… Так тому и быть.

Серафим закивал.

– И ведь это помещение надо, а не любое другое, – голова закрутилась по сторонам. – Знаешь, сколько я их просмотрел? И все не то! Вот! Коврики в углу, представляешь? Точно как во сне. Вот тебе и чудеса, что ног не чувствую уже. Еще лестница эта…

Дверь громко стукнула. Серафим остался один посредине комнаты.

Первый луч, что добрался до окна, скользнул по полу к ногам Серафима. Он вскарабкался до груди и медленно угас. На улице потемнело, темно-серые тучи вновь заполонили все небо.

*

Одна из самых темных ночей сменилась блеклым утром. Пар часто вырывался из носа и рта Веры. Укутанное в плед тельце тряслось от холода. Тяжелые веки погружали в хрупкую дремоту, но полноценный сон так и не пришел. В лесу что-то шуршало, хлопало крыльями, издавало странные звуки, а раз послышалось, как человек еле волочит ноги – поблизости прошел зараженный.

Но тревожили не только посторонние звуки. Внутри что-то происходило, живот рычал, но не был голоден – вокруг валялись обертки от шоколадных батончиков. Иногда казалось, что глаза заплывали черной пеленой, но оценить правдивость этого темной ночью очень сложно.

Солнце зависло на полпути к зениту, просвечивая серое облако. Его край стал золотистым, будто светлое пятнышко в грязной, взбаламученной воде. Подобно восходу, сон тоже пытался взять верх над Верой, и принести такой желанный и необходимый покой.

Голова светлоглазой бессильно повисла. Самый сладкий сон приходит по утрам. Пальцы не выпускали рукояти топора, прижимая орудие, словно мягкую игрушку к груди.

Листик тихо хрустнул под мягкой кошачьей лапкой. В ту же секунду Вера махнула топором, попав в животное, что намеревалось вцепиться в тонкую шею.

Кошка стояла надрубленная в боку, но умирать не хотела. Из раны стекала чернота, да и почти все тело было покрыто скверной: из пасти - тягучие черные слюни, черные наросты на глазах, слипшаяся шерсть, оттопыренная в разные стороны. Лапы согнулись, готовые к прыжку, но одна задняя, что рядом с раной, криво изогнулась, испортив весь полет.

Вера отпрыгнула, едва не угодив под когти. Поползла на четвереньках, уселась, выставив перед собой топор. Кошка повисела, зацепившись за кору, спрыгнула, полубоком пошла на человека.

Прыжок животного рассчитать не удалось, из-за ослабевшей лапы он получился ниже, поэтому топор рассек воздух, своей тяжестью уводя руку далеко назад. Кроссовок оказался первым, до чего дотянулась мелкая пасть. Клыки вцепились в обувь, не способные прокусить, а когти царапали тугой материал, вытаскивая лишь крохотные ниточки.

Вера стукнула другой ногой по кошачьей голове. Кошка огрызнулась, зацепившись лапой за штаны, и теперь висела, демонстрируя белошерстное брюшко, еще не покрытое чернотой. Конечности судорожно дергались, пытаясь освободиться, а наросты вместо глаз уставились на девушку.

Светлоглазая со всего маху, ведя топор из-за спины, располовинила кошачью тушку. Внутренности представляли собой черное месиво с уплотнениями, что выглядело не менее отвратно, чем если бы кошка не была заражена.

Съеденные ночью шоколадки подступали к горлу, но все же удержались там, где им положено быть. Ноги мелко затряслись, освобождаясь от когтей. Вера отползла назад и с изумлением обнаружила, что топор все еще в руке, хотя пальцы разжаты.

Девушка выпрямила фаланги, растопырила пальцы и начала поднимать руку. Рукоять потянулась следом. Другая рука потянула топор вниз, и тот поддался, отцепившись от ладони. От кожи к орудию тянулись тонкие черные нити.

Вера замахала, попятилась, одним местом собирая листву. Топор упал на землю, нити провисли, к ним начал прилипать всякий лесной мусор. Выпученные глаза уставились на черные полоски, что втягивались под кожу. Боли не было, лишь легкий щекочущий дискомфорт.

Нити натянулись, оттягивая кожу, и медленно, с явным усилием, начали притягивать орудие. Свободная рука схватила черноту и потянула. Тут-то Вера и почувствовала боль, острую, словно иглы укололи нежную кожу. А нити лишь поддались на пару сантиметров.

Пойманная властным страхом девушка наблюдала, как полоски притянули топор к ладони, почти вплотную, и полностью скрылись под кожей.

*

Водоворот крепко заваренного чая потихоньку останавливался. Поднимался пар и через несколько мгновений исчезал. Серафим студил обожженный язык, втягивая в рот воздух.

Дверь сотрясли три громких уверенных удара. По ту сторону оказался щуплый парнишка, подрабатывающий на Юрия Михайловича. Юнец сообщил, что избранника немедленно ждут на собрании, назвал адрес, постоял, разглядывая самого Серафима, потом, легко поклонившись, убежал.

«Неужто он сам так грозно в дверь стучал? – подумал Серафим. – А с виду хиленький».

Серафим сделал глоток чая. Язык снова обожгло. Воздух заходил туда-сюда, подгоняемый взмахами руки. Кружка враждебного чая громко стукнула по столу. Дверь захлопнулась, замок защелкнут.

Новое собрание проходило в небольшом офисе, ныне покинутом всеми сотрудниками ввиду надвигающегося конца света. Матвей ходил по комнате, серьезнее некуда. Его отец сидел рядом с таинственным генералом, они шептались. Напротив парочки военных, у стены, расположили одного из членов отряда, что отправились осматривать башню из бездны.

– Только что пришел, – рассказал Матвей, кивая на солдата. – Вроде уже успокоился. Говорит, его отпустили, чтобы предупредить нас, не соваться туда. Как, говоришь, они себя называли?

Боец заерзал на стуле, кивнул, поглядывая по очереди на всех собравшихся.

– Один из них тыкал себя грудь, и других тоже, называл халагас.

– Что видели? Рассказывай, рассказывай.

– Башня… громадная. Вокруг стены. Но есть пара мест, где они обрушены.

– Внутри что? – спросил Юрий Михайлович.

Боец обеспокоенно вытер пот, собравшийся на лбу.

– Не смогли заглянуть внутрь. На нас… напали, – снова заерзал, будто на мягком стуле сидеть неудобно. Глаза запрыгали по стенам, людям, по полу.

– Какое оружие у врага? – генерал поддался вперед. Немолодой голос казался Серафиму новым, будто раньше его не слышал.

Солдат сглотнул громадный ком, который очень медленно пополз по горлу.

– Дубинки и копья. Кажется, еще что-то похожее на арбалеты…

Тишина правила долго. Потом собравшиеся начали переглядываться. Отец Матвея спросил:

– Десять хорошо обученных человек с автоматами, пистолетами, гранатами были разбиты мечами и стрелами?

Генерал издал звук, похожий на фырканье и слишком расслабленно откинулся на спинку стула. Глаза недоверчиво разглядывали солдата.

– Мы п-пробирались тихо, – боец нервничал пуще прежнего. – Сначала двое осмотрели с-стену, в оба направления. Начали обдумывать п-проникновение внутрь.

Серафим прошел через всю комнату. Его рука опустилась на плечо солдата, успокаивая.

Глаза бойца поднялись выше, расширились и словно озарились светом. Избранник даровал спокойствие, защиту, спасение.

– Так как вы умудрились проиграть бой? – вмешался генерал. – В чем сила врага?

– Они… летают.

Глава 4

Разделенные натрое спинки стульев поглядывали из-за стола на Халарейна. Король халагасов пришел раньше своих советников - это извечная привычка Столетнего правителя. Он любил наблюдать за своими подчиненными, кто придет первым, последним. Обращал внимание на их состояние, усталые, бодрые ли. Пальцы его перебирали несколько скрученных свитков. Свободный темный халат собирался складками на животе, Халарейн уже перестал его поправлять.

Первой в этот раз оказалась Угида, столетняя хале. Она учтиво и медленно поклонилась королю, на что получила схожий кивок. Руки напряглись, стараясь вытащить стул, издав как можно меньше шума. Тяжелая мебель все же скрипнула напоследок, а Угида поджала губы, расправила крылья, чтобы они оказались точно в прорезях спинки стула. После этого села за стол.

– Что говорит халаэда? – король разглядывал профиль Угиды.

– Народ неспокоен. Боятся, – хала говорила, глядя перед собой, а потом обратилась к правителю. – Многие начали жить семьями под одной крышей, чтобы обезопасить своих детей. Все слышали смертный рокот этой ночью, некоторые видели унхалагасов, – советница помолчала, затем продолжила обеспокоенным голосом. – Владыка, куда мы попали?

– Я не знаю, куда способна завести скверна. И кто осмелился сотворить подобное.

В зал собрания вошел Палнирин. Генерал остановился у стула ближнего к королю. Кивнул. Долго не мог усесться. Он ослабил повязку, поддерживающую сломанное в молодости крыло. Тихо вздохнул, когда крылья оказалось в правильном положении. Вся эта процедура вызывала дискомфорт и ноющую боль.

– Что разведчики? – спросил Халарейн.

– Этот мир заражен скверной. Определенно меньше, чем наш, но процесс, к сожалению, стремителен.

– А что за унхалагасы здесь живут?

– Они называют себя «люди», или еще «человек», – Палнирин старался говорить четко, но слова иного мира выходили с акцентом.

– Я и говорю, унхалагасы. Много их? Что за живность бродит? Есть можно? Поля? Леса?

– Пленный охотно делится информацией. Как я понял, их численность намного больше, чем наша даже в годы Восхода, – Палнирин придвинулся к королю. – У меня есть догадки, что несоизмеримо больше.

– Продолжай, – Халарейн уперся губами в костяшки пальцев

– Дичи мало, а если и попадается, то совсем мелкая, но вполне съедобная. Такое же мясо. Вокруг нас лес, довольно большой. Есть странные дороги, серые и ровные, мощеные чем-то единым, не камнями, не глиняной кладкой…

– Ох уж и занесло…

Глаза Угиды уставились вперед, а мимо ушей не прошло не одно слово.

– Один разведчик говорил о полях, больших и ровных, аккуратных. Но там он видел и зараженных… люди. Унхалагосов.

За дверью, на лестнице зашумело. Быстрый топот сопровождался смехом и причитаниями, смешанными с пыхтением.

В зал быстрым шагом вошел Овирейн, тридцатилетний хал, самый молодой член совета. Он успел поправить слегка растрепанные длинные волосы и заправить рубашку в штаны, пока преодолевал расстояние от двери к столу. Овирейн поклонился всем присутствующим и сел напротив Угиды.

– Ты чего такой довольный? – прошипела Угида. – Может, знаешь, чего не знаем мы?

Хоть она и шептала, шепот ее слышали все присутствующие.

– Я добрался быстрее Хофка. Вот и радуюсь, – сказал молодой советник, поддавшись вперед. – И да, знаю!

Угида выпучила глаза. Остальные обратили глаза к Овирейну.

– Мы еще живы, – пожал плечами хал. – Попали непонятно куда, но здесь меньше скверны, а значит, есть время. Почему бы этому не радоваться?

Палнирин уперся взглядом в стол перед собой, обдумывая слова советника.

Спустя некоторое время обе створки двери отворились, появился обогнанный на лестнице Хофк. Правда, сначала появилось его пузо, а затем все остальное. Хал пыхтел, обтирался уже влажной тряпкой. Утиной походкой добрался до стола и тяжело уселся, оставив идею поправить крылья.

Хофк злобно поглядывал на Овирейна, что сидел еле сдерживая веселую ухмылку. Молодого хала это забавляло, а вот пузан обижался.

Нахмуренные брови короля медленно ползли от одного советника к другому, наконец, остановились на Овирейне.

– Что со стенами?

– Материал взять неоткуда, – советник выпрямился, оторвал глаза от Угиды. – Строители перебирают обломки, пытаются восстановить хоть что-то. Еще проблема с жилыми домами, халаэда просит починить и их дома. Настойчиво просит.

– Сначала стены.

– Разумеется, – советник умолк, а в момент, когда Халарейн повернулся к Хофку, вдруг вспомнил еще кое-что. – Мы могли бы использовать древесину, чтобы заделать некоторые дыры и провалы в стене.

– Для домов сгодится?

– Вполне.

– Тогда используйте. Все равно вокруг лес, – король еще немного посмотрел, как Овирейн делает заметки на листе бумаги и обратился к Хофку. – Что с продовольствием?

– Есть, все есть, – торопливо ответил пузан, обтирая лицо. – Амбары целы, не обрушились. Хоть поля были и малы, но урожай дали хороший. К зиме готовились, запасы пополняли.

– Тебе задание: найти новые источники пропитания.

– Но так зерно…

– Когда-нибудь кончится. Нужно думать, чем кормить халаэда в будущем.

Хофк последовал примеру Овирейна и начал записывать. Писал долго, усердно, но вот что, никто так и не понял.

– У меня есть вопрос, – Халарейн долго удерживал внимание на дальнем конце стола. – Кто-нибудь знает, как мы здесь оказались? Палнирин? – король посмотрел практически в упор, а взгляд настойчивый, ледяной.

– Насколько мне известно, по слухам и словам редких очевидцев, один солдат принес сердце скверны в центр города.

Угида тихонько вскрикнула, испуганная, зашептала молитвенные стихи. Хофк замотал головой, будто отрицая такую вероятность. Овирейн лишь хмурил брови.

– Где этот солдат?

– От него не много осталось. Кроваво-черная лужа, да и все. Скверна поглотила его.

– Интересно, он подлец, который хотел уничтожить последний город? Или герой, который всех нас спас? – Халарейн погружался в размышления, интерес к совету угасал.

– Палнирин говорит, что здесь есть скверна, – имя генерала из уст Угиды звучало с презрением. – Так о каком спасении Вы говорите? Скверна все поглощает и обезображивает!

– Может это действительно второй шанс? – слова короля звучали тихо, предназначенные больше для самого себя. – Да и эти унхалагасы… кто знает, на что они способны.

– Как бы то ни было, мы еще живы, – Палнирин успешно выдержал королевский пытливый взгляд и сейчас рассматривал его короткие седые волосы, что быстро редели.

Все умолкли, ожидали короля. Халарейн почти всецело погрузился в мысли, часто хмурил брови. Глаза правителя бегали по столу, цеплялись за советников.

– Здесь мелкие поручения для всех вас, – Халарейн раскидал свертки между присутствующими. – На сегодня все.

Король первым покинул собрание. Следом вскочил Овирейн, ехидно улыбнулся Хофку и сказал:

– Догоняй! – после умчался на лестницу.

– Ишкидра… – Хофк умолк, стыдливо поглядывая на оставшихся. Тяжело встал, покачиваясь побрел к выходу.

На ругательство Хофка Угида лишь презренно фыркнула. Хале демонстративно избегала Палнирина, поэтому быстро обогнала толстяка и скрылась за дверью. Генерал провожал всех взглядом, посидел немного, прочитал записку с поручениями и ушел исполнять свой долг.

Мысли о пленниках не давали сосредоточиться ни на своих обязанностях, ни на поручениях короля. В военном штабе на одном из этажей Цитадели нашлась Иссирта.

– Скучаешь? – Палнирин прошел через комнату к своему столу, но не сел, остался стоять перед ним.

– Помните, как раньше было? – помощница опустила локти на стол, а в ладони уперлась подбородком. – Постоянно кто-то куда-то переходит, подсчеты продовольствия, оружия… а сейчас? – Иссирта подняла в воздух худую стопку бумаги и бросила обратно на стол. Листы расползлись в разные стороны.

– Так ты скучаешь?

– Знаете, сидеть без дела, не работать - это очень привлекательно. И поначалу я была не против. Но мне стало невыносимо скучно. А когда ничего не делаешь…

– Появляется слишком много мыслей, – закончил Палнирин.

– Да. Поэтому, умоляю, займите меня чем-нибудь.

Генерал поднял список вверх. Глаза Иссирты оживились, словно пытались прочесть бумагу насквозь.

– Здесь поручения от короля, – Палнирин протянул помощнице.

Список сразу же растянулся в руках Иссирты, глаза забегали по строчкам.

– Все сделаю.

Кабинет мгновенно опустел, а в приоткрытую дверь пробирались звуки удаляющихся легких шагов.

Палнирин смотрел на разбросанные листы на столе Иссирты, он ей доверял и был уверен в том, что все пункты списка будут выполнены быстро и точно. Крыло вдруг заныло, пришлось размять, а после генерал решил спуститься на этаж ниже, к пленникам.

Человеческих невольников решили держать в Цитадели, подальше от халагасских глаз, да повыше, все равно не улетят.

Временное место заключения еще недавно имело два больших окна, но сейчас стекла выпали от сотрясения башни, выпал и большой кусок стены, сотворив из двух окон одно громадное. Никакой мебели не было, все унесли, оставив лишь голые стены. Такая обстановка должна наводить уныние на пленников, высота из окна – страх, а постоянные завывания ветра, что студили кожу, делали более сговорчивыми.

Двое стражей зашли и стали по обе стороны от двери, Палнирин следом. Его рука не отпускала рукояти дубинки, в своей реакции он был уверен. Да и после прошлого общения с пленниками генерал уже не испытывал к ним даже крошечного страха.

Антон сидел рядом с выбитым окном, смотрел, как внизу редко пробегают халагасы. На Палнирина он глянул лишь мельком, и совершенно не собирался идти на контакт, в чем постоянно пытался убедить Стаса.

Стас же, только дверь открылась, подбежал склонив голову, но все равно был выше генерала.

– Мы можем помочь чем-то еще? Что вам интересно знать? – пленник говорил быстро и охотно. Маячил перед Палнирином, мешая тому нормально войти в помещение.

– Чего ты лебезишь перед ним? – огрызнулся Антон. – Это наши враги, их убивать надо.

Генерал одними губами повторил «чего ты», а дальше возникли трудности с еще не слыханными ранее словами.

– Простите его, это все стресс.

Палнирин поднял руку, призывая к спокойствию, и ровным голосом произнес:

– Диил.

Мозги Стаса зашевелились, вспоминая знакомое слово. Кулак уперся меж бровей, а глаза жмурились так, будто от силы сжатия зависит целая жизнь.

– Тихо? Или… спокойнее? А! Медленно? Медленнее? Простите, тяжело быстро ориентироваться.

Палнирин медленно кивнул. Генерал пришел сюда не за ответами на вопросы. Желание узнать язык людей пробуждало в его сущности тонкие чувства, что вызывали трепетные ощущения, сродни подростковым переживаниям. От этого Палнирин будто помолодел и набрался сил.

– Скафи… – теперь генерал вспоминал подходящие слова.

– Я, – бодро подхватил Стас.

– Я, – халагас кивнул, – хочу знать, – рука уже давно покинула рукоять и теперь гоняла воздух, помогая собраться с мыслями. Продолжил раздраженно: – Эдор зантэ рафи.

Стас выставил вверх указательный палец, уловив суть иномирной речи, и медленно заговорил, четко (как ему казалось) выговаривая каждое слово:

– Скафи, – ткнул себя в грудь. – Ати. Проне. Эдор зантэ рафи.

Палнирин прищурил глаза, изумленный способностями пленника. Скоро на лице генерала появилась ухмылка и он закивал.

– Рафи, – ткнул пальцем в пленника, – ты, – Палнирин выставил большой палец вверх.

Стас заулыбался, испытывая радость от того, что пожилой генерал запомнил этот знак с их последнего разговора.

– У меня слух хороший, я музыкой занимался много лет. А память… Я всегда на нее жаловался, но, оказывается, не плохая.

Антона никто не замечал. Он так и сидел у окна, слушая, как ненавистный пернатый пришелец осваивал человеческую речь. Ненависть появилась и к своему товарищу.

*

Мелкие кусочки коры укрыли землю под деревом. Вера бросала топор метров с десяти и попадала в цель. Опыт в таком деле имеется давно. Заняться в лесу особо нечем, вот и оставалось метать топор да ножи.

Но эта тренировка отличалась от всех предыдущих. Вера бросала топор, медленно подходила к нему, наблюдая как черные растянутые на десяток метров нити втягиваются под кожу. С каждым новым броском шаги ускорялись, а чернота быстрее пряталась обратно.

Большая часть страха уже отступила, теперь девушкой владел интерес. Она, конечно, видела многих зараженных людей, что медленно слонялись по лесу, кидались на все живое и выглядели отвратительно. Но Вера снаружи не менялась. Часто проверяла руки и глаза, не собирается ли на них черное, плевалась, рассматривая слюни.

Вера протяжно выдохнула. Янтарем уставилась на искалеченное дерево. Замахнулась так, что оторвала ногу от земли и швырнула орудие.

Топор вошел глубже, чем обычно получалось. Девушка осталась на месте, лишь вытянула руку вперед. Нити втягивались, пока не натянулись, как струны. Вера чувствовала напряжение в руке, а места, где чернота прячется под кожу, начали побаливать. В голову пришло осознание, что нити могут отпустить топор, но светлоглазая сильнее напряглась, пытаясь заставить скверну вернуть оружие.

Вера уперлась ногами в землю, те скользили, потянулась назад, желая, чтобы топор вернулся в руку. Наконец, дерево отпустило оружие, которое полетело прямо на Зорину.

Светлоглазая, более ничем не удерживаемая, попятилась назад, а через несколько шагов рухнула, раскинув руки в стороны. Топор острием вошел в землю совсем рядом с головой Веры. Рубящая часть спряталась, только топорище торчало наискосок. Огромные глаза девушки долго смотрели на орудие, а нити тянулись под кожу, сопровождаемые легким зудом.

Вера встала, затылок в листьях. Тряхнула головой, устраивая свой личный листопад. Топор снова оказался в руке. Она закрыла один глаз, прищурила другой. Рука начала примеряться к броску.

Целью было не ранее пострадавшее дерево, а другое, что стояло дальше. Топор полетел быстрее, чем обычно. Черные нити следовали за орудием, перекручиваясь от вращения.

Как оказалось, длина нитей не безгранична. Топор еще не долетел до цели, а Веру уже резко дернуло вперед. Орудие стукнулось о дерево и упало на землю. Светлоглазая же покатилась, чудом не запутавшись в нитях.

Рука полыхала от боли. Чернота тянулась внутрь, а места соприкасания кровоточили. Кожа порвана, неровные края уставились в разные стороны. Вера смотрела, как прятались нити, а после них раны затянулись черным.

Ожидания чудесного исцеления не оправдались, рука также болела и стала менее дееспособной, от движений кровоточила и постоянно чесалась. Несколько оборотов бинта вокруг ладони скоро показали красные пятна.

Вера оглянулась на свое тренировочное место – многие деревья были искалечены топором, под ними виднелись кучки щепы. Устыдившись, девушка решила продолжить поиски города, в который увели брата.

Топор занял место в непривычной для этого левой руке. Иногда Вера взмахивала орудием, пыталась повертеть, подкинуть, но ловила редко, приходилось часто поднимать с земли. Пару раз едва не отхватила кусочек носа. От нового, хоть и отчасти мучительного увлечения, отвлек басовитый голос из живота, требующий еды, а не только шоколадный батончик.

Вера вспомнила хлеб с хрустящей корочкой. Вспомнила, как с братом готовила его, еще до появления черноты. Да и после начала всего это тоже готовила, пока была мука. В носу воцарился запах свежей выпечки. Язык ощущал теплый мякиш, похрустывание корки, слегка царапающей нёбо. Девушка не успевала избавляться от слюны. Живот взревел, требуя этот нафантазированный хлеб.

В мыслях снова появился брат, с белыми от муки руками, грозящийся испачкать всю Верину одежду, а потом он резко присел на корточки и принялся разглядывать муравья, что тащил кусочек шелухи от семечки. Черная сторона, белая. Черная. Белая.

На самом дне рюкзака была спрятана упаковка хлебцев. Срок годности вызывал вопросы, но на вкус это никак не влияло. Вера на ходу захрустела завтраком, после которого требовалась вода. Последняя полулитровая бутылка еще вчера стала бледноватой. Пить такое не хотелось, но и выкидывать жалко.

В голову светлоглазой вдруг забралась мысль: «А куда же мне идти?» Глаза заметались от стволов к верхушкам деревьев. Вера закружилась, выискивая хоть что-то, что могло указать верный путь. Но лес молчал.

Зорина пошла меж деревьев, решив двигаться в прежнем направлении. Надежда на правильный выбор была сильна, как и вера в свои силы.

Деревья оставались позади. Серые облака медленно тянулись, скрывая от мира солнечный диск. Поднялся прохладный ветер, что проникал под одежду и запускал волны мурашек.

Вера накинула на плечи старый плед, вернее его половину. Когда-то отец порезал покрывало напополам, чтобы было удобнее закутывать маленького брата. За подобными воспоминаниями прошли несколько километров леса, а светило пошло прятаться за горизонт, обидевшись на скверные облака.

Женский пронзительный визг заставил Веру содрогнуться, да так, что топор полетел на землю, даже скверна не успела его схватить. Девушка завертела головой, пытаясь понять, куда бежать. В этот же миг в голове появилась противоположная мысль – убежать подальше.

Светлые глаза разглядели мелькающие среди деревьев человеческие силуэты. Люди бежали, а за ними тянулись зараженные. Вера схватила топор, переложила в правую руку. Лицо исказило раздражение от пощипывающей боли. Борясь с внутренними противоречиями, рванула на помощь.

Первыми бежали четыре женщины, тянули за руки пятерых детей. Но Вера пронеслась мимо.

Трое мужчин сражались с зараженными. Палками лупили по головам и медленно пятились – чернушных было много, пара десятков, а то и больше. Медленная скорость черных, да их неуклюжесть спасли людей от скорой гибели. Но количество взяло свое.

Одного схватили за руку и быстро утащили вглубь черной покачивающейся массы. Долгий вопль остужал сильнее, чем ветер, к нему быстро присоединился еще один, женский. Крик разрываемого на куски человека пленил всех самыми прочными цепями. Крик этот гипнотизировал и заставлял сдаться, упасть на землю и смириться с ужасной неотвратимой смертью.

Вера с опаской приблизилась к зараженному и раскроила ему череп до самого носа. Послышался хруст костей и закристаллизованной черноты. Шагнула вперед, бодро замахала орудием, уложив еще двоих. Светлоглазая чувствовала, что способна победить всех, что ее силы безграничны. Чернушные падали, едва успев приблизиться к топору, что летел то вверх, то вниз, то заворачивал по кругу.

Мужчины застыли в страхе, пойманные невиданным побоищем. Один потянул второго за рукав, уводя от почерневшего мелкого существа, что рубило зараженных в неиссякаемом смертоносном порыве.

Глава 5

В небольшом помещении на третьем этаже Дома культуры горели свечи. Вся деятельность была прекращена к вечеру, здание обесточили. Серафим должен провести здесь ночь, как советовали, но совершенно забыл взять с собой хоть что-то, на чем можно было поспать. В ход пошли коврики для гимнастики, скрученный роллами.

Хотелось поскорее все решить, увидеть этот обещанный сон. Но предвкушение возбуждало разум, не давало покоя телу. Серафим вертелся, заставлял себя смиренно смотреть в потолок, но через считанные мгновения снова переворачивался, вставал. Темнота за окном покрыла весь городок и наводила тоску, поэтому сидеть у окна совершенно не интересно. Еще и поддувало снизу подоконника.

Несколько десятков кругов по комнате, убеждение самого себя, подсчет овец – ничто не могло подпустить сон, даже зевоты не было.

Серафим бросил затею заставить себя уснуть, сел и уставился на свечу. Огонек подрагивал от прикосновений сквознячка. Свеча таяла, время шло. Сон будто забыл явиться к Молчанину.

Мысли унесли в лес, где произошла встреча с Верой. Извечное желание всем помочь и всех спасти терзали душу человека, что принял решение уезжать оттуда. Надежда изо всех сил поддерживала свет в глубине сознания, подвергшегося самобичеванию.

Серафим шептал, молил о знаках, просил сил, но понимал, что ответа не будет. Надежда… надеяться он умел очень хорошо.

Резкий поток воздуха слетел с губ Серафима. Последняя оставшаяся свеча погрузила комнату в полнейший мрак. Избранник смотрел в сторону окна, но не мог различить его очертания, лишь фантазия поддерживала в памяти нужные детали. Серафим помнил, как по ночам окна отдавали светом в темноте. Сейчас же, уличная тьма высасывала все, забирала, пожирала.

Скрученный коврик укатился из-под головы, но его очень быстро вернули обратно. Серафим пытался прислушаться к чему-то внутри себя, найти хоть что-то, какие-то ответы. Тело лежало спокойно и стало замерзать. Казалось, что пар валил изо рта, а сознание подрисовывало необходимое.

Через совсем немного времени пальцы на руках и ногах начали мерзнуть. Молчанин сжался, обнял руками колени, а озноб с тряской напали, не давая мирно лежать.

В темной комнате стало еще темнее. Избранник открыл глаза, но до конца не понимал, открыты ли они на самом деле. С таким мраком даже фантазия не могла справиться, все тонуло в неистовой черноте.

Легкие заходили тяжко, словно ребра сжимались, и тем становилось тесно. Воздух с трудом проникал внутрь. Лоб покрылся потом, по телу прошел жар. Пальцы царапали одежду, пытаясь добраться до кожи и высвободить неистовую силу, что бушевала внутри. Когда ткань была порвана, ногти царапали, казалось, тонкую пленку. Выступила кровь.

Чернота в комнате зашевелилась. Сначала медленно, по кругу, будто устраивая дикий ритуальный танец. Скорость возрастала. В центре образовалась воронка, тянувшаяся своим острым концом к Молчанину.

Серафим вовсе забыл, что способен дышать, руки упали вдоль тела. Тьма тянулась робко, что девица на свидании пытается взять парня за руку.

Темное острие приближалось, тянулось к окровавленной груди, а едва коснувшись, проникло сквозь раны внутрь. Тело Молчанина выгнулось. Воздух со сдавленным хрипом проник в легкие. Когда чернота, наполнявшая комнату, исчезла под кожей, Серафим безжизненно обмяк.

Утро наступило поздно из-за тяжелых серых туч. Ноги Серафима тряслись, ступая по подсохшему асфальту. Ветер, что еще вчера мог остаться без внимания, сейчас способен сбить с ног истощенного человека.

Груда мышц подбежала со стороны.

– Ты заболел? – Федор заглядывал в глаза.

– А? Вроде нет, слабость…

Федор подхватил Серафима под руку.

– Это из-за сна? Приснилось?

– Уже все знают?

– Ну… – плечи глыбы подпрыгнули. – Тебе куда? Сопровожу.

– В церковь.

Николай выбежал навстречу, едва завидев Серафима. Длинная, но тонкая борода тянулась под подмышкой, хотела заглянуть за спину. Золотой крест подпрыгивал на груди.

– Что снилось? – сходу спросил Николай.

– Вы бы отдышаться дали. Вон он какой, измотанный, – вступился Федор.

Молчанин махнул на Федора. Закивал в сторону церкви.

– Пошлите внутрь.

Под златыми куполами было немногим теплее, чем на улице. Но сюда не забирался ветер, а это уже хорошо. Избранника усадили на лавку. Ему полегчало, озноб почти прошел.

Николай поглядывал на Федора, зная о его дружбе с Серафимом. Молчаливый взгляд просил великана заговорить.

– Так, что там… Что за сон? Был ли вообще? – Федор не смотрел на Серафима, боялся, что не дал тому перевести дух.

– Был.

Двое слушателей оживились. Посетители церкви и так глазели на избранника, а услышав суть разговора, вовсе подошли слишком близко.

Николай выпроводил всех, более упертых отправил на разговоры к другим служителям церкви. Когда вернулся, всепоглощающе уставился на Серафима.

– Описать все слишком сложно.

Слушатели переглянулись, в глазах интерес.

– Если коротко, нужно крестик в воду окунуть, раза три.

– И все? – Николай вытаращил глаза.

– И нужно много воды.

– А если не коротко? – Федора расстроило столь малое количество деталей.

Серафим покачал головой.

– Не могу. Простите, – избранник направился к выходу под разочарованными взглядами товарищей. Ноги немного окрепли, походка стала увереннее. Даже ветер не уносит.

Сам Серафим тоже разочарован. Он-то думал, что в церкви получит исцеление, может, прозрение. Ничего не случилось.

– Скажи ему потом, что патриарх погиб, – проворчал Николай.

– Что? Когда?

– Наш солдат вернулся, говорит, что попали под целую орду зараженных.

– Но… на технике же.

– Разворотили и ее, – Николай хлопнул Федора по плечу и удалился.

Серафим брел по улице. Глаза людей долго провожали его. Многие что-то говорили, спрашивали, но ответов не было, лишь бессмысленные кивки да вежливые «да-да, хорошо».

Молчанин помнил ночь. Сколько же черноты проникло внутрь тела, и как оно выдержало это? Меж детальных воспоминаний мелькала надежда, что все случившееся было лишь наваждением, судорожной иллюзией сознания, к которому прикоснулась высшая сила.

Но грудь расцарапана.

Избранник помнил и сон. Воронка, в сотни раз больше увиденной ночью, тянулась к нему, закрывая собою весь свет. Свет… он прошил тьму насквозь, воплотился чем-то осязаемым и был так близок, но безлик. Не было ощущения противостояния добра и зла, света и тьмы. Потом из света полилась вода, и чернота отступила. Было понимание, присущее снам, что святая вода поможет, что в ней спасение и… дорога дальше.

Серафима охватил новый приступ слабости. Мокрая футболка под курткой липла к спине, взмок и лоб. До квартиры всего ничего, а силы покидают так стремительно, как огонь пожирает сухую травинку. Несколько ступенек к подъезду показались покорением высокого холма, а впереди подъем на второй этаж…

Он ввалился в квартиру весь промокший, точно побывал под дождем. Волосы на висках липли к щекам, по шее бежали ручейки. Рука нащупала дверную ручку и толкнула. Дверь хлопнула. О запирании на замок не было и мысли. Серафим волочил ноги по направлению к кровати, а потом рухнул, не снимая одежды.

Силы покинули его еще в полете на постель. В подушку уткнулось уже спящее лицо.

*

Кровь вперемешку с чернотой стекали по лицу Веры, по рукам, ногам, по всему телу. Она хватала ртом воздух, ведь нос один не справлялся. Грудь вздымалась часто, резко. Светлоглазая никак не могла отдышаться после устроенной бойни.

Вокруг нее и под ногами лежали порубленные зараженные. Два с половиной десятка почерневших тел залили густой чернотой землю.

Один мужчина с выставленной палкой стоял впереди людей, те молили убегать. Глаза Веры быстро глянули через плечо.

Солнце, окутанное стекающей тьмой, долго смотрело на трусливого человека, чьих глаз не было видно из-под красной кепки с каким-то логотипом, разобрать который уже невозможно. Но все же, он был смелее остальных. Только сейчас Вера поняла, что люди боялись не зараженных, не ее боевых способностей, а ее саму.

Янтарь скользнул на руки. Все тело мелко вздрогнуло и затряслось.

На ее маленьком тельце было много разных ошметков от врагов, но та скверна, что жила в ней показалась наружу.

Правая рука обмотана широкими лоскутами черноты, тянувшимися от открытой кожи на кисти до плеча. Левая, чистая, потянулась к лицу и нащупала чешуйки на щеках; прошла по губам, покрытым коркой, а из волос торчало нечто, похожее на рога. К счастью, вся красота скверны медленно растворялась и пряталась под кожу.

Уши уловили женский плач и монотонные мольбы убегать от какого-то страшного монстра.

– Все… хорошо… – Вера подняла руку с топором, с которого отвалился кусок чего-то черного. Рука поспешно спряталась за спину. – Я… спасать вас… бежала…

– Демон! Демон! – закричала женщина из-за спины стоящего перед ней мужчины.

– Скорее, демоненок, – ответил тот, что держал палку впереди себя, поправляя красную кепку скорее из-за волнения, нежели неудобства. – Ты на нас не кинешься?

– А чего мне на вас кидаться? У вас есть пицца?

– Что? – мужчина посмотрел на своих. – Нет, откуда?

– Тогда можете быть спокойны, – Вера начала приближаться к людям. Дыхание постепенно успокаивалось.

Мужчина насторожился и перехватил палку, а за его спиной закопошились.

– Что это с тобой было? – голос дрожал, пойманный едва стихнувшей паникой.

– Да кто ж знает, – еще пара шагов приблизила Веру к людям. – Напоили какой-то… чернотой. Но я не одичала, как эти!

Люди зашептались, часто переглядывались.

– Спасибо, – сказал мужчина в кепке, кивая на кучу зараженных.

Светлоглазая пожала плечами:

– Надеялась, смогу помочь.

– Ты, правда, не…

– Да если бы и да, то не сказала, – еще пара шажочков. – Меня не тянет на человечину. Нет желания рвать, ломать. Только, вот, в бою что-то такое было.

Из-за спины мужчины выглядывало множество любопытных глаз, вровень встал и второй представитель мужского пола.

– Куда направляешься?

– Где-то город поблизости. Там мой брат.

– И мы туда, – палку, наконец, опустили.

– Встретили одного скитальца, – осмелился заговорить второй. Внешностью уж больно походил на первого. – Указал нам направление.

– И спер один рюкзак с едой! – из-за спин доносился резкий женский голос, который неприятно бил по ушам. – Детский.

– Да Бог с ним. Главное, знаем куда идти. Может… с нами?

Противный голос завопил, запротестовал.

– Видела, что творится вокруг? – прикрикнул в кепке. – Кругом эти… черные! На нас и так столько всего свалилось, должно же быть что-то хорошее!

– Ага, для равновесия, – скептически сказал второй, поглядывая в светлые глаза.

Вера покусала губы, закивала.

– Вместе ведь безопаснее. На меня кошка напала! Черная вся! А если людей много, то и не так страшно…

Под кепкой скромно улыбнулись.

– Надо уйти отсюда подальше. Мы в деревню зашли, а там чернушных, тьма просто, – человек с палкой помог своим собраться, – больше с силами, – и сразу же все начали идти вперед. Вера следом.

На светлоглазую постоянно косились с подозрением, страхом, отвращением. Все, кроме Кепки и детей. Шли практически без слов, лишь изредка что-то спрашивали у Веры, а та в ответ. После привала и скудного перекуса расположение к новому члену убегающего отряда улучшилось. Дети были от нее в восторге и постоянно что-то рассказывали. Вера часто вспоминала брата с его быстрой болтовнёй, когда разговаривала с теми, кто ниже ее ростом.

Когда продолжили путь, с ней продолжали говорить все те же Кепка и дети. Второй мужчина пошел вперед, женщины предпочитали молчать да покрикивать на своих чад, чтоб те держались к ним поближе.

Ночью Вере разрешили поспать. Дежурили, как оказалось, два брата. Сначала Кепка, а потом второй.

Наступило серое утро. Туман застелил землю, разлился меж деревьев. Янтарь медленно выплыл из-под век. Вера ощутила на своей голове руку. Рядом сидела женщина со скрипучим голосом и дремала, прислонившись к дереву.

Когда светлоглазая чуть привстала, то и женщина вздрогнула, тут же убрала руку.

– Ты так болезненно ночью стонала, – шепот не сопровождался скрипом, а был даже приятен, наполненный заботой.

– Не помню, чтобы мне что-то снилось, – Вера села, потянулась. В теле было полно энергии, но вот правая рука отяжелела, намахалась вчера.

Пока женщины собирали по сумкам остатки еды для завтрака, Веру окружили дети. Некоторые видели, как светлоглазая превратилась в монстра, и постоянно пытались выпытать, как же так у нее получилось. И без подобного рода расспросов дети тянулись к ней, будто видели старшую сестру. А их матери недовольно поглядывали, но уже молча.

Особое внимание Вера получала от Снежаны, дочки Кати, мужа которой вчера растерзали. Снежана часто плакала, во всхлипах слышались мольбы о возвращении отца, а глядя в янтарные глаза успокаивалась. Поэтому Вере часто приходилось прятать топор в рюкзак, и держать за руку маленькую светлую девочку.

Аня, сестра Снежаны, была молчалива и от матери не отходила ни на шаг.

Когда все позавтракали, мужчины начали о чем-то говорить в стороне. Катя схватила Аню и не отпускала с колен, та, впрочем, никуда и не собиралась. К овдовевшей женщине подошла обладательница противного голоса, села рядом и обняла. Как оказалась, ее мужа убили четыре дня назад.

– Эй, демоненок, – позвал Кепка.

Вера с трудом отцепилась от Снежаны и подошла к двум братья.

– Я – Дима. Это Денис, – указал на брата.

– Вера.

Состоялось официальное знакомство, несмотря на то, что имена всех участников маленького разговора уже называли по именам. И не раз.

– Мы вошли в лес с дороги, – начал Дима. – Можем пройти по прямой, вот так, – он указал рукой направление, – и снова выйдем на асфальт.

– Да ты долго идешь к сути, – вмешался Денис. – Он хочет, чтобы вы прошлись по дороге и нашли заправку. Она где-то там была. У нас еды осталось на один ужин. Если не обедать.

Дмитрий закивал:

– Да, а Денис останется тут, – завертел головой, прислушался. – Кажется, тихо.

– Я не против. Пойдем, – Вера ощутила легкое безразличие к возможной опасности, но в то же время интерес от предстоящего пути.

– Тогда бери топор. Я возьму какой-нибудь перекус, но совсем немного, имей в виду.

– Да у меня еще осталась пара батончиков, – Зорина застыла. – Точно! – побежала к рюкзаку, вытащила шоколадки и раздала детям, приказав все разделить.

Дмитрий пожал протянутую руку Дениса. Попрощались молча.

Среди деревьев шли молча, берегли силы и прислушивались, не ходит ли здесь кто-то еще. Было тихо и спокойно. Для идеального дня не хватало лишь солнечных лучей и немножечко тепла.

К дороге вышли, когда перевалило за полдень.

– Так. Мы были в той стороне, никаких магазинов и заправок не было, – Дмитрий покрутился по сторонам.

– Значит, идем туда, – Вера топором указала направление противоположное взгляду спутника.

По асфальтированной дороге идти намного легче и быстрее. Вера вдруг поняла, что в лесу земля мягкая и приятная ногам, зато сейчас экономят время.

Дмитрий долго сохранял молчание, но заговорил. Рассказал об их группе, как скитались несколько месяцев. Как многие болели и умирали из-за нехватки лекарств. Про деревню, в которой поселились, и о том, как напали черняки. О потерях друзей во время бегства.

Вера подумала, что ему очень не хватало свободных ушей, которым можно было излить всю душу. Тем не менее, слушала молча.

Спутник резко сменил тему и заговорил про сына Мишку и дочку Сашку. Долго рассказывал, что они молодцы, как храбро держатся и стойко переносят все трудности такой нелегкой жизни. Высказал свои переживания за детей двух вдов, и про Катю с Лизой в целом.

– Буду помогать им. Боюсь, больше некому.

Веру мучал вопрос о количестве тем для разговора, которое имелось у Димы. К счастью, впереди что-то показалось.

– Заправка, – Дмитрий ускорил шаг.

Маленькие ножки Веры не поспевали за мужчиной, поэтому приходилось часто переходить на бег.

– Сойдем с дороги вниз, чтоб не маячить как бельмо на глазу. Мы же не знаем, есть там люди или нет.

Вера последовала совету.

К заправке приближались чуть ли не на корточках. Затаились, подождали. Тишину ничто не нарушало. Дмитрий махнул Вере, чтоб осталась ждать, а сам медленно, согнувшись, пошел к зданию.

Дима прижался спиной к стене, прошел так до окон и быстро заглянул внутрь. Затем заглянул еще раз, но уже долго. Подозвал Веру. Пока девушка подходила, он скользнул за угол и вошел в распахнутые двери с выбитым стеклом. Вера на цыпочках добралась до входа, завертела головой. Кепка Дмитрия промелькнула меж стеллажей.

Внутри, прямо у дверей, валились шоколадные батончики и упаковки печенья. Сладкая дорожка тянулась к стеллажу.

– Видать бросили, не унесли, – донесся голос Дмитрия.

– А что-нибудь более… питательное осталось?

– Да это ж заправка, тут все такое. Еще хорошо, что хоть это нашли, – красная кепка снова мелькнула за стеллажами, потом пропала в служебном помещении.

Спустя секунд пять Дима выбежал из угла, крича что-то не членораздельное и не совсем цензурное. Сразу за ним бежала кошка с черными наростами.

– Я таких уже видела! – закричала Вера. – Ко мне, киса!

Топор завис над темными волосами, выжидая подходящего момента. Вера ударила по кошке, но та оказалась проворнее и отскочила. Орудие разнесло металлическую полку от стеллажа.

Чернота покрывала меньше половины кошачьего тела, и не заволокла лапы, поэтому кошка все еще была ловкой.

Вера и не заметила, как топор начал покрываться скверной, которая поползла по руке вверх, обволакивая кисть. В янтарных глазах не было страха, лишь воинственный азарт. Не было и чувства, что идет бой за жизнь, это сражение воспринималось не более чем игра, забава. Зорина ударила в металлическую полку. Промазала.

Чернокошка прыгнула на девушку, та отскочила. Вера с разворота рубанула, но топор снова вкусил лишь металл. Стеллаж уже изрядно погнуло. Орудие молниеносно подлетало вверх и с огромной силой и шумом крушило стеллажи вокруг.

Кошка и забыла про нападение, ей едва удавалось отпрыгивать от разящего топора. А злобный монстр уже успел оттяпать кусок хвоста.

Из-под волос Веры начали показываться рога. Черная корка поползла по щекам к носу и рту. А девушка все махала топором в разные стороны, не давая чернокошке ни секунды для ответа.

Лапки приземлились на кассовую стойку и в тот же миг отпрыгнули в сторону. Вера разрубила все пополам. Девушку покрывала скверна, стала ею защитой и источником силы, а топор увеличился в размере и стал намного смертоноснее.

Животное запрыгало по настенным полкам в сторону выхода. Черное тельце растянулось в длинном прыжке, уже почувствовав спасение. Но топор пригвоздил кошку к стене, чудом не разрубив пополам.

Чернокошка не могла высвободиться, ее лапы царапали топор и стену, но сил не хватало.

Между оружием и рукой Веры были натянуты нити. Девушка переборола соблазн вернуть топор с расстояния, – при этой мысли ладонь отозвалась колючей болью, – и подошла вплотную. Янтарь уставился на заплывшие кошачьи глаза, а мелкая пасть щелкала, лапа извивалась, пытаясь достать до странного человечка.

Скверна на теле Веры понемногу исчезала. Пошел зуд, хотелось обо что-то потереться.

– Есть нож? – громко крикнула Вера, выискивая глазами Дмитрия.

– Есть, – спутник вылез из-под поваленного стеллажа.

– Ты прятался?

– Случайно там оказался, – смотреть в глаза Дмитрий, естественно, не стал.

Чернокошку добили. Собрали остатки вредной еды, но еды! Много свободного места в рюкзаках забили тряпками и салфетками. Возвращаться пришлось уже с приходом вечерних сумерек.

– До наших доберемся ночью, – Дима разминал спину. – Ты как?

– Что, как?

– Около суток не будем спать, может, больше. И все это время на ногах. Ты в порядке?

– Кажется, да, – Вера пожала плечами, будто совсем не устала. Хотя ноги гудели, и идти совсем не хотелось.

Глава 6

Широкая дверь в покои Халарейна гулко соприкоснулась со своей второй половиной. Король решил не созывать весь совет, а только лишь провести аудиенцию с Палнирином. Генерал мужественно выстоял это испытание, ведь глубоко возрастной правитель мучал, порою, странными больше философскими вопросами, чем насущными.

Дверь нависала над Палнирином могучей темной тучей. Прохладный воздух бежал по лестнице, охлаждая голову, приводя мысли в порядок. Генерал вспоминал, все ли рассказал королю. Наиболее ярким пятном в памяти оказался осмотр людского оружия, что вызывало смертный рокот, снаряды которого разили быстро, подобно касанию самой смерти. Технологические достижения людей впечатляли. Не только те, что удалось потрогать самому Палнирину, но и рассказанные пленником.

Генерал хорошо освоил человеческий язык всего за несколько дней, конечно, и речи быть не может о свободном разговоре, но все же… Палнирину и сейчас хотелось все бросить да отправиться к пленнику, но его ждала Астарта.

Покинув Цитадель, генерал осмотрел воинов, отгоняющих хадаэду от башни. Строители трудились над покосившейся верхушкой, а вниз то и дело летели камни. Недалеко стоял Овирейн с листами бумаги, быстро кивнул, и продолжил хмурить брови, рассматривая чертежи.

Небеса уже давно не радовали видом светила. Палнирин помнил, что так начиналось и в его мире. Дорога до подвала Астарты сопровождалась удручающими мыслями об этом мире, о его обреченности.

После стука в дверь генералу предложили войти.

Едкое зловоние обволакивало гостя. Острыми когтями продиралось по ноздрям, царапало глаза, делая их мокрыми. Бледный туман медленно клубился и потянулся к открытой двери.

– Закрой! Закрой немедленно! – голос Астарты звучал приглушенно.

Палнирин отмахивался, разрывая облачка, но дверь закрыл. Стало очень душно, воздуха не хватало. Из марева вышла старушка в сшитом колпаке, опущенном до самого подбородка. Она надела крупные линзы, что сделали глаза невероятно огромными.

Астарта сняла маску:

– О! Уже и дышать можно, – казалось, противный колючий воздух ее нисколько не беспокоил.

Генерал старался дышать часто, помаленьку. Во рту уже собирался какой-то налет с горьким привкусом.

– Что у тебя за разговор?

– Да-а-а… разговор есть. Серьезный! Жизнь, смерть и скверна на кону! – Астарта бережно разгладила самодельный колпак-маску, стряхнула осевшую пыль, и швырнула в большую коробку с грязными рваными тряпками.

– Не тяни. У меня много дел.

– Да-а-а… пленничек еще не рассказал. Многое не рассказал! А хочешь знать, понимаю.

– Откуда знаешь? – подозрительные глаза генерала следили за старухой, а за ними, в глубине, бегали догадки. Вряд ли кто-то мог помогать или шпионить ради нее. Да и дряхлые, облезлые крылья уже никогда не взлетят.

– Мне тоже интересно. Интересно знать! Интересно видеть! Понравился тебе этот мир? – Астарта резко повернулась и посмотрела своими блеклыми глазами прямо на Палнирина. Тот отшатнулся от неожиданности. – Мир, наполненный скверной! Мир, в котором живут превосходящие тебя существа? Жизнь на грани смерти! Вымирания! Да-а-а… ты все это видел. Ты все это помнишь, – старуха медленно подошла к попятившемуся генералу. – На смерть нас привел? Или дал время проститься? Дал ли ты нам шанс?

– Надеюсь на шанс, – Палнирин, наконец, пришел в себя и выпрямился, собрался. Теперь его не сдвинуть с места.

– Ты дал нам лишь надежду! – кричала Астарта, уже не пытаясь наступать на генерала. – Надежду… на людей.

– Скверна поглощает их, как и нас. Весь мир покоряется ей. Чем же они лучше?

Астарта подошла к источнику неприятного запаха и злобного тумана – своему котелку, в котором вновь варилось что-то мерзкое. Редкие волосы нависли над обильными испарениями, а улыбка тонула в бледной пелене.

– Скверна нашего мира охватила злых халагасов. Желающих владеть. Не способных созидать!

– Мне не кажутся люди какими-то особенными.

– А многих ли ты видел? – Астарта не оборачивалась.

– Нескольких.

– На нас похожи?

– Похожи. Даже слишком.

– Скверна здесь такая же… Одна и та же. Чего она хочет? Что ей нужно? – старуха всматривалась в варево, будто там были ответы.

– Это зараза, которая поглощает и расползается всюду. Вряд ли у нее есть желания.

Астарта тихо захихикала.

– Ты меня позвала, чтобы отравить? – огрызнулся Палнирин.

– Не-е-т. Нет-нет. Я бы предпочла ядовитых жуков, – старуха задумалась, начала чесать макушку.

– Говори, чего нужно!

– Мне нужно? Нет. Мне не нужно. Тебе нужно.

– И что же мне нужно? – от терпения генерала осталась лишь тень. Голос стал грубым и холодным.

– Ты с пленничком говори. Пока можешь. А после иди к… как этих унхалагасов?

– Люди, –губы генерала двигались медленно.

– Потом иди к… люди, – Астарта передразнила произношение Палнирина. А быть может, подумала, что именно так и следует произносить это странное слово.

– И все? Больше ничего не скажешь?

– Ты нас сюда завел! – закричала старуха в пол-оборота.

– С твоей помощью! – ответил Палнирин в тон ей и пригрозил пальцем.

– Теперь не смей бросать! Спасай! Делай все, что посильно! И даже больше!

Палнирин опешил от слов старухи. Стоял, погруженный в мысли, а безвольное тело опустило руки, будто опустошенное изнутри.

– Как закончатся разговоры с твоим пленным, иди к люди, – профиль Астарты проглядывался в испарениях. – Поговори с ними. Найди особенного среди них. Расскажи, что знаешь, что видел.

– Как понять, кто особенный? – суховатый голос Палнирина смягчился из-за внутренних размышлений, стал спокойнее.

– О-о-о… тебя сами отведут к нему. Они нашли своего избранного, – улыбка старухи поблекла, практически полностью исчезла. – А вот наши все предались скверне, – Астарта умолкла, увлеченная завораживающими пузырьками кипящей субстанции.

– Что варишь в этот раз? – спросил генерал после долгого молчания.

Старуха обратила на собеседника растерянные глаза.

– Суп, – голос ее звучал так, будто посетитель и сам должен был это понять. – Ступай, – тихо сказала она. – Разговоры с пленничком не будут вечными. Все кончается. Даже раньше, чем мы можем подумать.

Палнирин покинул Астарту в глубокой задумчивости. За время нахождения в подвале он уже успел немного привыкнуть к неприятным ароматам. Свежий воздух будто вдохнул в генерала новую жизнь, или, хотя бы, освежил уже имеющуюся.

Планы отправиться к пленникам пришлось отложить. Не было того настроения, с которым интересно изучать язык, когда кажется, что все возможно и подвластно. Нужно сначала привести свои мысли в порядок, успокоиться, отвлечься, а уже потом покорять новые вершины со свежей головой.

*

Солнце еще не скрылось, а тьма уже на пороге. Золотые лучи рвали серые облака, но до земли добраться все равно не могли. Вечерние сумерки охватили дорогу, по которой Дмитрий и Вера преодолели уже несколько километров. От рюкзаков болели спины и плечи. Ноги светлоглазой волочились по асфальту, а еще даже не ночь.

– Уверен, что еще далеко? – Вера надеялась, что спутник ошибается.

– Точно. Можем отдохнуть. Давай только дойдем до того места, откуда мы вышли на дорогу, – Дмитрий тоже устал, это слышалось в голосе, уж непривычно медленно он говорил.

– Ты запомнил? А то я боялась, что заблудимся.

– Запомнил. Там дорожный знак будет, – и тут же добавил, видя уже срывавшийся с губ Веры вопрос, – погнутый почти пополам.

– Ладно. Поверю.

У Веры уже зудело от желания каждые несколько минут спрашивать, когда же дойдут до того особенного дорожного знака. Зудели и ступни. Девушка чувствовала, что ноги не то что влажные, а полностью мокрые.

– Я в кусты, – Вера свернула с дороги к ближайшим деревьям. – Иди-иди! Я догоню.

Спрятавшись в скоплении тонких голых веток от какого-то куста, Вера вспомнила про влажные салфетки в рюкзаке. «Ах, душ, когда же я тебя найду?» – подумала Зорина и решила воспользоваться хоть чем-то, чтобы немного освежить свое тело.

Вера услышала неподалеку щелканье, одно – два, несколько. Меж деревьев все еще была видна спина Дмитрия, который шел не спеша и не оборачивался. Злобное любопытство взяло верх над девушкой, заставив углубиться на несколько деревьев дальше, по ходу поправляя одежду.

Интенсивность щелканья не изменялась. Глаза Веры пробегали по каждому дереву, кустику. Загадка не поддавалась, пока звуки не оборвались. Светлоглазая подняла голову.

Высоко на дереве висело нечто, напоминающее огромный улей, только с него медленно текла чернота. Виднелись крупные углубления. Вера попятилась, а сверху уже уставилось множество вороньих голов. Птицы вылетали из отверстий и тут же падали вниз, удерживаемые черными нитями. Вороны противно каркали, срываясь на писк, рвались в сторону человека, но чернота пока не поддавалась.

Из ужасного гнезда уже повылезало с два десятка зараженных птиц. Вера расслышала звук, похожий на рвущуюся ткань, пятилась, пока не стукнулась спиной о дерево. Щелканье становилось все громче и противнее.

Вера рванула к дороге, спотыкалась об корни, падая, царапала руки. После очередной встречи с землей лицом к лицу она еле поднялась. Обернулась на миг, а на нее уже летела ошалелая ворона, расправив крылья с взъерошенными перьями. Зорина пригнулась, а клюв птицы глубоко вошел в дерево. От удара пернатая не отошла, испачканные в черноту крылья безвольно повисли.

Светлоглазая попятилась на четвереньках, вскочила и понеслась за Димой, кепка которого еще маячила впереди.

Дмитрий услышал шлепанье по асфальту, обернулся с улыбкой, думая, что демоненок испугался. Глаза его еда не достали до самого козырька. Не дожидаясь Веру, он понесся вперед, но все же немного сбавил, чтобы поравняться со спутницей.

Мужская рука потянула светлоглазую с дороги в сторону деревьев.

– Надо прятаться! – закричал Дмитрий, стараясь быть громче, чем адское щелканье десятков клювов.

Тонкие нити не выдерживали рвущихся в погоню ворон. Туча, летящая за путниками, становилась все больше, изгибалась от гнезда к дороге, припадая вниз, потом будто с трудом снова взлетала, и заворачивала в лес по следам добычи.

Вороны пошли в пике, нацелившись в спины беглецам. Полет был стремительным, а столкновение неотвратимым.

Но тут двое забегали меж стволов, замельтешили из стороны в сторону. Позади пронеслась новая волна звуков – множество клювов били по дереву. Птицы влетали и в землю, глубоко погружаясь, поднимали целые комья, выбраться удавалось не всегда.

Дмитрий часто вырывался вперед, а потом делал несколько шагов назад, помогал Вере подняться, когда она в очередной раз спотыкалась. Окруженные щетиной губы не прекращали шептать о том, какой же попался неловкий демоненок.

Корни хватали короткие ножки, не давали свободно ступить. Вера вновь рухнула, растянулась во весть рост. Оголенный живот ощутил холодную влажную землю. Дима тут же подхватил светлоглазую. Вороны кружили, но щелканье стало редким. После преграды из деревьев птиц поубавилось.

Зорина оставила напарника позади, побежала за деревья. Дмитрий с трудом поднялся, спина захрустела; едва сделал шаг, как подлетели две вороны. Птицы кружили над головой, совершая быстрые рывки к лицу. Из-под кепки летели громкие проклятия, пытались отпугнуть ворон. Руки неистово махали, отбиваясь от нападок.

Вера примерялась к броску и при этом ощущала страх. Поддерживала уверенность в собственных силах. По живым и двигающимся целям метать топор еще не приходилось, разве что в кошку несколько часов назад.

Черные птицы осмелели, их выпады зачастили. На руках Дмитрия уже выступила кровь. Вороны лезли в глаза, щелкали клювами, если те еще не слиплись от скверны. Летящий топор снес одну, едва не коснувшись мужской головы. В воздух взметнулось несколько перьев, а утяжеляющая чернота сразу потянула их вниз.

Огромные, как дупло, глаза уставились из-под кепки на Веру. Зараженной птице хватило этого мгновения. Клюв пробил кожу прямо в запястье, вошел глубже и потянулся вверх по руке. Из рукава торчала уже треть вороньей тушки. Крылья почти не раскрывались, а когти царапали кисть.

На землю закапала кровь, смешанная с вороньей чернотой.

Дмитрий не мог сдвинуться с места, лишь кричал от боли. Когда вернулась малая часть сознания, целой рукой схватил тушку, не давая пробраться дальше, но и вытащить не хватало сил.

– В-в-вытащи… – искривленное лицо взмолилось о помощи.

Вера смотрела на ворону в руке спутника с болью и отвращением. Кровь лилась из рукава вместе с кусками кожи и мяса, смешивалась с наполнением разорванной куртки. В этом ужасном потоке виднелись тонкие ручейки скверны. Янтарные глаза видели, как чернота проникает внутрь.

Рука с топором поднялась над девичьей головой…

*

Серафим проснулся после дневного сна, но глаза не открывал. В голове стучало, будто сердце с неимоверной силой качало кровь, а где-то в мозгу образовалась преграда. Сел, приложив немало усилий и почувствовал, что стало легче. Скинул неведомо откуда взявшееся одеяло. Озноб ушел, слабость напомнила о себе, когда избранник встал на ноги. Понять, утро сейчас или вечер было сложно, но внутренние ощущения указывали на второе.

На столе лежали записки. Кто-то пробрался в квартиру и остался незамеченным. Серафим вспомнил про незапертую дверь, но сил идти проверять не нашлось. Глаза под слипшимися веками долго и с трудом разбирали содержимое записок, а мозг осознавал и того дольше. Куда-то нужно пойти, с кем-то поговорить, у кого-то какие-то сведения…

Немало времени ушло на то, чтобы привести себя в порядок, зато самочувствие улучшилось. Слабость и легкое головокружение еще присутствовали, но ощутимого дискомфорта уже не приносили.

Серафим покинул квартиру уже по темноте. Для ночи еще рано, но темно-серые тучи повелевали небесами. Где-то у горизонта еле выделялся оранжевый проблеск.

В одной из записок отец Матвея говорил о важном деле, просил навестить в любое время. Избранник решил начать с этого и попал ровно к закипающему чайнику.

Квартира Юрия Михайловича по нынешним меркам обустроена довольно богато, тут и кровати, диваны, кресла, шкафы, заполненные всякой всячиной. А вот Серафиму жилье выдали; оставили кровать, стол, шкаф, пару тарелок с приборами, словом, ничего лишнего.

– Мне уже рассказали про святую воду, – Юрий Михайлович налил чай гостю, а потом себе.

Серафим засмотрелся на пар.

– О чем вы говорили в записке?

– Сегодня утром к воротам подошел скиталец, – хозяин уселся напротив Серафима, ложка в его руке заколотила по кружке. – Говорит, добрел к нам из зарубежья.

– Целенаправленно шел к нам? – каждый звонкий удар отдавался в голове Серафима колючей болью.

– Да нет, конечно. Собирается на днях отправиться дальше. Хочет мир посмотреть.

– Интересное он выбрал время, – усмехнулся гость, аккуратно и бесшумно перемешивая свой чай.

– Честно говоря, он какой-то странноватый…

– Мы к нему пойдем? – перебил Серафим.

– Если хочешь. Давай только допьем, – в голосе Юрия Михайловича присутствовали нотки обиды, не хотелось давать остывать ароматному чаю.

Молчанин кивнул. Единственные звуки на кухне исходили исключительно от кружек с ложками. Спустя пару минут Серафим уловил тиканье далеких часов.

– Как думаешь, Стас еще жив? – все внимание хозяина сосредоточилось на чае, будто с ним и говорил.

– Эти… создания… – Серафим старался очень аккуратно подбирать слова, чтобы никоим образом не усугубить состояние Юрия Михайловича, – отпустили одного, значит, им присущи жалость, возможно прощение. Если они отстроили такую высокую башню, значит они не дикари. Трудно рассуждать об уровне их интеллекта, не поговорив с кем-то из…

Юрий Михайлович одним рывком опустошил пол кружки, резко поднялся.

– Идем?

Серафим с тоской поглядел на свой чай, от которого отпил лишь пару глотков. Молча кивнул и последовал за хозяином квартиры.

На улице встретился Федор. Оказалось, что это он, подобно ниндзя, пробрался в квартиру Серафима, оставил записки, укрыл одеялом и ушел! Юрий Михайлович запричитал, что жилье надо запирать. Потом сам же заговорил о важности избранника, о всеобщем уважении к нему, но напомнил, что даже любящие люди могут причинить очень большой вред. Проворчал что-то о сомнительном выражении чувств подобным образом.

Федор вызвался проводить к скитальцу, который уже полдня сидел в баре. Юрий Михайлович и стероидная глыба говорили о каких-то весьма непонятных Серафиму вещах. Что-то про военное ремесло, как несложно было догадаться. Избранник плелся позади и размышлял о неведомых пришельцах, что, используя средневековое оружие, смогли одолеть вооруженный отряд. Конечно, воображению их крыльев выделилось огромное место…

Сначала тихая музыка оставалась незамеченной, но дверь в бар распахнулась и по ушам дала громкая мелодия. Все мысли Серафима тут же разбежались по углам сознания. Великан рассказал, что это единственный бар в городке, который еще работает. Остальные либо просто закрылись, либо погорели в первое время после появления скверны, когда случился всплеск беспорядков.

Внутри темно и накурено. Горела пара ламп под потолком, а у стен и на барной стойке расставлены свечи. Федор сразу же рассказал, что в целях экономии бар давно обесточили, но хозяин заведения раздобыл генератор – в первую очередь охлаждать напитки.

Многолюдно. Все столы и стулья заняты, но народ спокойный, как пояснил здоровяк, уже давно перебесились.

На самом краю стойки сидел тот самый скиталец. Догадаться об этом совсем не сложно: за плечами потрепанный рюкзак с грязной нашивкой в виде розовой куклы с большой головой; лицо даже в полумраке выглядит загорелым; одежда местами протерта до дыр и белых пятен, выцвела. На вопросы незнакомец отвечал уклончиво, вместо имени попросил называть просто «Скитальцем».

– «Тьма» - это не ответ. Ничего не понятно, – всегда спокойный Серафим терял терпение. Федор и Юрий Михайлович уже стояли на дальнем конце барной стойки и приходили в себя со стопками в руках. – Расскажи подробнее. Что тебе нужно? Деньги? Еда?

– Деньги уже ничего не решают. Только в вашем баре они имеют ценность, – противным голоском, смешанным с ухмылкой и хохотками ответил Скиталец. – Вот от еды не откажусь. Мне еще до-о-лго идти.

Серафим тер брови. Разговор получался неприятным.

– Хорошо. Дам десять банок тушенки.

Скиталец молча пил с нисходящей ухмылкой.

– И пять банок фасоли, – Молчанин хотел было предложить еще кукурузу, но его перебили.

– У вас тут, считай, почти и нет скверны, – Скиталец смотрел только на стакан. – Так, кое-где лужи повылазили.

– А там, откуда ты?

– Хе-хе… там тьма.

– Подробнее, – настойчиво потребовал Серафим.

– Все покрыто скверной.

– Что «все»? – глаза избранника закатились под веки, не могли вынести тяжести разговора.

– Высоченные дома. Деревья. Дороги. Голая земля. Любое животное – оскверненное.

– Полностью покрыто?

– Сейчас, думаю, да. Точно. Когда я убежал, чернота ползла, поглощая все.

– Хм… – Серафиму было сложно поверить в столь невероятную вещь, но он сам видел огромное черное пятно, из которого появилась высокая башня. Так что отвергать слова Скитальца он не стал, но и принимать за абсолютно чистую монету тоже. – Что еще расскажешь? Видел людей?

– О да, видел. Повстречалась мне одна группка. Хорошие люди. Дали целый рюкзак еды, – противно захихикал, хорошо, что недолго. – Я их уговаривал отправиться со мной, а они отказались. Захотели посмотреть на явившийся город.

– А ты его видел?

– Видел. Огромные неприступные стены! Башня! Цепляет острием небеса!

«Ну, тому шпилю до небес далеко» – подумал Серафим.

– Те люди оставили меня ночью. Ушли. А я побрел сюда.

– Откуда узнал про город?

– Я умею пользоваться картой, – Скиталец повернул к Серафиму широкую ухмылку, лишенную некоторых зубов.

Глава 7

Вера ощутила капли теплой крови на лице. Глаза закрыты, по векам течет. Ресницы медленно потянулись вверх, сопротивлялись, удерживаемые густой кровью. Светлоглазая не сразу поняла, что слух пропал. Сердце билось с неистовой силой, грохоча по перепонкам и сотрясая все тело. Пальцы сжимали и разжимали топор. Грудь вздымалась от возбуждения и ужаса.

Истошный крик долетел до потерянной девушки издалека. Вопль переходил в визг и все нарастал, пока Вера не вздрогнула. Глаза заметались по сторонам.

Дмитрий выпрямил ноги, проделывая полосы в земле. Спиной так сильно уперся в дерево, будто хотел сдвинуть. Правая рука вцепилась в обрубок левой, глаза вытаращены, вот-вот разбегутся по лесу. Губы искривились, изо рта летит крик, визг, вой, все вперемешку. Кровь льется, брызгает.

В отрубленной конечности еще копошится ворона. Чернота обволакивала большую часть руки. Вера опустила топор, прикончив птицу. Тело демоненка еще дрожало.

Неумолкающие крики приводили в себя, но одновременно с этим и сковывали движения. Мысли метались так быстро, что невозможно сосредоточиться на чем-либо.

Наконец, Вера сбросила рюкзак с плеч, нашла там тряпки для мытья полов и салфетки из микрофибры. Дрожащими руками попыталась остановить кровь и наложить плотную перевязку. Смотреть на обрубок неприятно, особенно касаться его, видеть торчащую кость и как кровь заливает собственные руки.

Янтарные глаза метнулись на лицо Дмитрия – тот весь белый, уже не кричит, что-то бормочет в полуобморочном состоянии. Куртка на груди и животе медленно и тяжело ходит вверх-вниз.

Вера стала такой же бледной.

– Вставай… – Зорина потянула Диму, подныривая под руку, приобняла за спину. Ножки тряслись от натуги, но поднять мужчину никак не получалось.

Сквозь невыносимую боль Дмитрий все-таки сумел частично прийти в себя. Снова упираясь ногами в землю, спина поползла вверх по стволу, чуть было не завалился на бок, но Вера удержала.

Идти ночью сложно, Зорина лишь примерно знала направление, старалась не отклоняться от курса. Через какое-то время блуждания в темноте, Дмитрий слабо потянул девушку в сторону.

– Помнишь… помнишь куда надо? – Вера запыхалась, изнемогла.

Дима промычал что-то неразборчивое, слабо кивнул. Рот был открыт, текли слюни. Дыхание тяжелое, с хрипами. Несмотря на такое состояние, ноги ступали тверже и увереннее, хоть и часто подкашивались.

Вера ожидала, что скоро рухнет вместе с раненным, но идти вдруг стало немного легче.

Ночь тянулась долго. Ничего тяжелее Вера и не могла вспомнить. По лицу бежали струйки пота с кровью, капали на куртку, смешивались с уже подсохшими красными пятнами, что темными узорами заполнили всю переднюю сторону.

Янтарным глазам было невозможно поднять взор выше земли. Вера тащила напарника и ничего больше не видела. Просто не хватало ни на что сил, которые вот-вот иссякнут. Тогда можно встретиться с холодной землей лицом к лицу и лежать, не шевелясь. Вообще никогда больше не шевелясь.

Она тащила и тащила бы еще, пока не повалилась без сил и сознания. И кто знает, где в итоге оказались путники, если бы Дмитрий целой рукой не подтягивал девушку за куртку.

Темнота захватила весь лес, скрывая путников. Во мраке деревья нависали над людьми, царапали их, хватали за одежду, мешая идти. Корни ставили подлые подножки. Плотные тучи, в свою очередь, прятали темный лес от взгляда далеких звезд, от пронзительного ока луны.

Светлые глаза измотанной девушки словно привыкли к этому непроглядному мраку, и понемногу начали различать темные изгибы веток и корней. Идти стало легче лишь на самую малость.

Тучи, что казались средоточием тьмы, сменили цвет на серый. Золотые лучи ломились сквозь это плотное полотно. Свет искал лазейку, чтобы проникнуть в земной мир и подарить живым хоть чуточку тепла. Небесные массы оставались непреклонными.

Вера не заметила приход серого утра. Глаза уже несколько часов только и смотрели под ноги, поэтому девушка научилась обходить корни, обтекать ветви, лавировать меж деревьев. Только вот ее ноша становилась все тяжелее. Ноги Дмитрия еле передвигались, часто просто волочились, а голова была опущена, и уже давно не поднималась.

Впереди захрустели ветки, послышались быстрые шаги. «Ну и пусть. Дайте зверюгу побольше, чтоб поменьше мучиться» – подумала Вера. Ничего не видя кроме земли и перегнивающих листьев, девушка искренне удивилась, когда тело Дмитрий куда-то исчезло.

Вера так и шла, полусогнутая, покачиваясь. Длинная челка маячила перед глазами слипшимися от пота прядями. Хотелось упасть и не вставать. Никогда. Только решимость обрушиться на землю взяла над волей верх, как плечо сжали и потащили. Тянули сильнее, не так как потягивал Дмитрий. Сквозь пелену усталости и желания умереть сиюминутно пробились какие-то звуки.

Денис тащил брата, обхватив правой рукой, а левой тряс Веру.

– Возьми с той стороны! – уже не в первый раз заорал брат Димы.

Вера, потерянная, обошла и подхватила тело с другой стороны. Коротенькие ножки затряслись, готовые вот-вот подогнуться. Несколько десятков мучительных метров тянулись долгой тяжелой дорогой.

Вокруг замельтешили люди. Несколько голосов слились в неразборчивую какофонию. На плечах стало легче. Тело Дмитрия пошло вперед, удерживаемое Денисом и Любой. Их дети кружили вокруг раненного отца. Уши Веры поймали плачь разной тональности и женские тяжелые всхлипы.

Вера ощутила себя свободной. С огромными усилиями выпрямила спину, все захрустело. В глазах заплясали темные пятна, что привели с собой головокружение. Девушка даже не стала сопротивляться нахлынувшей слабости. Вера полетела на землю, упала на бок, сжалась маленьким клубком. Остывающее тело затряслось от холода. Открыть глаза или попросить одеяло сил уже не хватило.

Сознание Веры не осталось лежать на земле вместе с телом, а полетело куда-то дальше, в какие-то другие миры. Светлоглазая сразу уснула, и плевать ей на крики вокруг, холод и боль во всем теле.

Миша и Саша остались с отцом, а остальные трое детей уселись рядом со спящей девушкой. Родители всячески пытались отогнать их, уж сильно пугал вид светлоглазой.

По низу живота прошла колючая боль. Вера кое-как открыла глаза, казалось, что проспала целые сутки. В носу засвербело от острого запаха пота. Дети сначала отшатнулись от нее, а потом полезли с расспросами.

– Сначала в кусты, – пробурчала Вера.

Вернувшись через пару минут, девушка обнаружила плед, ее кто-то все-таки укрыл. Уселась, закуталась, зевнула.

– Виталька, сколько я проспала? – облокотилась на дерево, закрыла глаза.

– Четыре часа, – двенадцатилетний сын Лизы носил часы и имел большой запас крохотных круглых батареек. Отзывчивый, но часто жаловался на отсутствие книг и оставлял впечатление всезнайки.

– И все? – от удивления Вера открыла глаза. Потянулась, ощутила боль в коленках.

Плед разошелся в стороны и на всеобщее обозрение показались рваные штаны. Кожа колен содрана, кровь засохла вместе с грязью и мелким мусором. Сквозь корку пробивался светлый пушок. С этим зрелищем пришла и новая боль, которая словно ждала момента, чтобы выйти на белый свет.

Мелкие пальцы аккуратно убирали все прилипшее. Колени вздрагивали, когда какой-то мусор изо всех сил цеплялся за кровавую корку. Не сразу, но Вера обратила внимание, что дети подолгу смотрят на ее лицо.

– Есть чем вытереться? – ногти заскребли щеки, посыпалась темно-красная крошка. На пальцах показалась и свежая кровь, напоминание о хлеставших ветках.

Вера посмотрела на свою куртку – грудь и низ – всё в темных пятнах.

– А магазин одежды вы не видели где-нибудь?

Дети молча переглянулись. Виталик покачал головой.

Светлоглазая вдруг вспомнила про топор. Глаза побежали по земле, нашли рюкзак, а в дырявом боковом кармане нашлось оружие.

– Как Дмитрий? – сонное состояние потихоньку отступало, а голова прояснялась.

Двое детей молча ушли. Виталик поджал губы, переступил с ноги на ногу, явно хотел рассказать, но опустив голову, пошел к остальным.

Вера совершила попытку подняться с земли. Ощутила себя деревяшкой. «Вот откуда шутки про пастель?» – пролетело в голове. Карабкаясь по стволу, все же встала на ноги.

Дети мелькали меж деревьев в паре десятков метров. Заплаканный голос Любы прогнал всех прочь.

Ноги ступали медленно и неуклюже. Колени сгибались с трудом и болью. Вера доковыляла до дерева. Из-за ствола появилась спина Любы, согнутая над телом, дети сидели напротив, обнявшись. Светлые глаза смотрели на облепленные грязью и листвой мужские сапоги. Ноги Дмитрия не шевелились. Козырек кепки смотрел в серое небо. Грудь не ходила.

Вера приблизилась.

Бледное лицо Дмитрия застыло с приоткрытым ртом. Веки опущены не до конца, будто он подглядывает за женой.

– Мне… жаль, – замялась Вера.

Люба резко развернулась, вперила в светлоглазую жесткий взгляд красных мокрых глаз.

– Ты отрубила руку? – голос дрожал, но звучал требовательно.

Вера грызла губы, то нижнюю, то верхнюю, то обе сразу. Было больно, но не только нежной коже губ. Взглянув на детей, стало еще хуже. Отвечать ой как не хотелось.

– Да, – сглотнув, призналась.

Люба задышала часто и глубже, казалось, она увеличивается в размерах и вот-вот нависнет над маленькой светлоглазой девушкой, словно одна из громадных серых туч, что закрыли собою все небо.

Вере с сожалением подумалось об оставленном в рюкзаке топоре. Она приготовилась к бою.

– Если бы Дима не благодарил тебя в свои последние минуты, – слезы ручейками побежали по грязному лицу Любы, – я бы тебе глаза выцарапала.

Вдова отвернулась. Её рука опустилась на грудь мужа, плечи осунулись. Люба стала невероятно жалкой, как маленький цветочек, что навеки погребен под кучей скошенной травы. Дети захныкали в такт матери.

– Я… пыталась помочь…

На плечо Веры опустилась тяжелая рука. Девушка подскочила, едва не заорав.

– Пойдем, – тихо произнес Денис, – оставь её. Ничего хорошего не услышишь.

Остальные собрались в скромный круг для обеда. Содержимое рюкзаков и сумок вывалили в центр и всё сразу же растащили.

– Оставьте немного Любе с детьми! – грозно произнес Денис, а сам поделился с Верой второй пачкой чипсов.

Нехотя, но остатки еды частично вернулись в центр круга.

– Поедим, и двинем дальше, – слова слетали с уст медленно и уверенно. Денис понял, что теперь ему придется вести отряд.

*

Ноги Федора покрывали асфальт метр за метром. Плетущийся здоровяк обгонял спешащих людей сам того не ведая. Он просто шел по своим делам.

Федор собрался осмотреть окрестности с пристроенного к забору автобуса. Под внушительной массой тела заскрипела лестница, требуя снять эту невообразимую ношу. Гигант застыл на мгновение, а после опустился на пару ступенек ниже.

– Ты чего там делаешь? – голос смешал в себе удивление, интерес и легкую усмешку.

– Да так. Вышел на прогулку, – через большую щель в заколоченном окне проглядывалась половина лица Серафима. – Но я уже закончил. Постою с тобой в дозоре.

Федор оказался на крыше, за ним Молчанин.

– Люди хотят твоего совета. А может просто присутствия, – с ноткой осуждения сказал Федор.

– Но я не вижу будущего, погоду не предсказываю, принимать роды у кошек не умею. Хлеб для меня – это хлеб, и я не могу оценить пышность мякиша, похожего на зефирные облака, – Серафим рухнул на ограждение, уткнулся лбом в ладонь.

Постояв так, окинул взглядом бетонные плиты забора, что окружали некогда военный городок. В некоторых местах были прикручены металлические листы; кое-где усилили досками; брошенные автомобили припарковали впритык к стенам, чтобы укрепить слабые места.

– Не всегда же ерунду говорят… – сделал предположение Федор.

– Сегодня ничего важнее не спрашивали.

– А из своего укрытия много полезного узнал? – глыба хохотнула.

– Матвей.

– Меня Федей звать, – стал серьезным, даже успел обидеться.

– Да не ты! Матвея видел много раз. Паренек бегает туда-сюда, суетится, пытается наладить жизнь целого города.

– Да, молодец он.

– Ты же не думаешь, что жизнь может быть прежней? Если скверна уйдет, – Серафим смотрел на дорогу, что плавно уходила в сторону и скрывалась в лесу.

– Хотелось бы, конечно. Но… что-то точно изменится.

– Как в итоге не сложилось бы, надеюсь, что Матвей станет главным. Знаешь, как короли раньше, или глава района, мэр…

Федор смотрел на серафима, как на слабоумного.

– Что? Сам видишь, он старается и у него все получается. Люди его слушают.

– Но больше они слушают тебя, – мрачно произнес здоровяк. – Выберут тебя, и пойдут за тобой.

– Спрячусь в старом автобусе.

– Посмотрим.

Серафим все высматривал что-то в лесу. Федор облокотился на ограждение спиной и локтями, смотрел на улицу.

– А ты чего хочешь? – спросил великан.

– А?

– У некоторых были видения. И теперь все ждут от тебя действий. Да, скоро поедем проверять воду, но…

– Я не знаю. Не задумывался.

Глазами Федор следим за разными прохожими, провожал их, перепрыгивал с одного на другого.

– Знаешь, многие хотят быть на твоем месте.

– Они просто желают внимания, – буднично ответил Серафим.

– А тебе?

Молчанин посмеялся.

– Наверное, когда-то я этого хотел бы. Не прямо этого, но со своими особенными оттенками, – Серафим задумался, направив взгляд в серое небо.

– Это с какими?

– Я думал, что знаю, как сделать людей лучше. Думал, сумею. Убеждения и язык привели к тому, что меня отстранили от службы, учебы. Кое-как при церкви остался.

Федор присвистнул:

– Ты не разу не рассказывал.

–Я говорил с людьми, наставлял, не имея на то прямых полномочий. Мне хотелось помочь, облегчить чью-то душу, страдания, дать возможность выговориться, направить на лучший путь. Не всегда этот путь вел к богу. В итоге от всего отстранили, всего лишили, но хоть при церкви оставили, во имя искупления. Да и люди меня любили.

– В роли кого ты остался? – Федор позабыл об улице, смотрел только на собеседника.

– Я неплохо умею обращаться с веником.

Оба засмеялись. Один особенно громко, как конь.

– Много мелкой работы, – помолчал, некоторые воспоминания были хорошими и принесли в душу нежную теплоту. – Иногда, но уже реже, люди находили меня. Им было все равно на чин, все равно кто перед ними. Они хотели поделиться своими мыслями, своим бременем. Хотели знать, что их не упрекнут, а выслушают.

– Сложно, но в целом понятно, – Федор отвернулся, по улице шли две девушки.

– О! На тебя девки смотрят, аж заглядываются, – хихикнул здоровяк, а после крикнул: – Под ноги смотрите!

Девушки захихикали, пряча глаза. Ускорились и скрылись из виду.

Серафим с улыбкой вернулся к лесу.

– Да брось.

– Ты ж сам видел! Они и каток бы не заметили. Слушай, а в те времена, когда тебя еще не отстранили, много таких было? – Федор, широченно улыбаясь, закивал в сторону улицы.

– Могло быть, – Серафим, смущенный, отвернулся.

– Объяснись, – огромные руки сплелись на необъятной груди. Взгляд стал серьезным.

Нога Молчанина отковыривала отслоившуюся ржавчину со стойки ограждения.

– Да нечего там объяснять. Когда учился – ничего не было. Девок, я имею в виду.

– А потом? – не унимался Федор.

– А потом моя официальная должность – дворник.

Федор оглушительно захохотал. Ему пришлось даже глаза протирать.

– Так, а сейчас что? – посмеиваясь, продолжил здоровяк.

– С девками?

– Да ну их! – махнул рукой Федор. – С тобой! Чего хочешь ты?

Серафим протяжно вздохнул. Задумался.

– Хочется, чтоб жизнь была проще и лучше. Порою кажется, что время совсем не то, что все не так! До скверны, помнишь? Не понятно, где правда, что правда. Зато ложь такая простая и обыденная. Все обесценивается слишком быстро. Не хватает добродетели. Не только во мне, но и во всех. А я сам… просто хочу быть хорошим человеком.

В наступившей тишине гулко пронесся ветер.

– А может это расплата? – подумал вслух Серафим. – Хотел помогать людям, вот теперь консультирую кошачьи роды.

Федор отстраненно хихикнул, точно задумался о чем-то своем.

– Я бы хотел, чтоб твои мысли воплотились в жизнь, – здоровяк хлопнул друга по плечу. – Вон Матвей машет, зовет. Пошли.

Серафим кивнул, прислушиваясь к внутреннему монологу.

*

Палнирин решил навещать Астарту без Иссирты. От помощницы больше толку в башне, за бумагами, подсчетами, и проверкой караулов. С этими обязанностями она справлялась как никто другой, и в этом на нее можно было смело положиться. За долгие годы генералу уже надоели все эти однотипные доклады, отсчеты, тем более в такое время. Он предпочел заниматься делами более важными, требующими его присутствия. Тем более, правитель нынче не в духе, раздает задания, которые можно счесть унизительными для советников. А лучший способ спрятаться от всех – скрыться в зловонном подвале Астарты.

На выходе из башни повстречалась Угида. Она, как и последние лет двадцать, демонстративно не смотрела в сторону Палнирина. Генерал подумал о том, какой же скрягой она стала, хотя раньше блистала остротой ума, ее, казалось, ничто не способно было огорчить, и о печали не было известно.

Обида на Палнирина слишком сильно ее изменила. После несостоявшейся свадьбы Угида так никого и не нашла, как, впрочем, и генерал. Две жизни разошлись, несмотря на такое малое расстояние, что разделяет их.

Угида отпущена на волю без тяжкого бремени разочарования и недосказанности; это все прошло, заросло толстым слоем времени. Палнирин же, оставлен в сердце на веки ненавистным предателем, коему не сыскать прощения никогда.

Образ уходящей Угиды померк в глазах за то время, что генерал шел к Астарте. Теперь он смотрел на старую дверь, ведущую в подвал.

«Почему она живет внизу? – подумал Палнирин. – Халагасы стремятся вверх…»

– Чего бродишь? Заняться нечем? – прокряхтела старуха, когда генерал спустился к ней вниз. Астарта сидела на столе, уперев руки в колени. – А может голоден?

Астарта указала на котелок, где как обычно что-то варилось.

– Клянусь крыльями, нет, – Палнирин обошел помещение и остановился рядом со шкафом, ручки которого скрыл многолетний налет грязи.

– Хм… крыльями он клянется… опасно…

– У тебя часто появляются интересные идеи. Может и сейчас есть что-нибудь?

Астарта спрыгнула, прошлась мимо гостя, сделала круг по комнате и уперлась в стол.

– Нет. Нету.

Палнирин замолчал, пытаясь понять, что можно получить от старухи, напрочь потерявшей весь свой ум. Но ведь было что-то во всей ее чуши… надо только внимательнее прислушиваться.

– Я не представляю, куда мы все идем. Что ждет нас, халагасов?

– О… все ведет к осмысливанию своих поступков и печали, которая неизбежно нагрянет после них.

Оба решили помолчать. Только слабый огонек под котелком редко потрескивал.

Глава 8

Серые крылья Палнирина удобно устроились в отверстиях стула, обшитых мягкой тканью. Генерал никогда не посещал чистильщика перьев, хотя тот славился своим великолепным мастерством. Напротив сидел Коррейн – давний и единственный друг Палнирина. Разговор длился уже очень долго.

Коррейн расслаблен, нога на ногу, длинная зевота протестует раннему утру; тряхнул головой, прогоняя сонливость, рукой растрепал пшеничного цвета волосы надо лбом. Он никогда не выглядел обремененным, или же стесненным, а сейчас находился в своем доме, мог продемонстрировать всю свою нерасторопность. Начищенные перья едва не блестели, аккуратные, ровно вычесанные. И как обычно в чистом, словно новом костюме. Светло-золотистый низ, белый верх.

Глаза Палнирина пробегали по строчкам отчета о королевских расходах.

– Это мало, для каких-либо обвинений, – покачал головой генерал. – Что мы можем с этой бумажкой? Король принесет извинения, пожертвует что-то из личных запасов, и все. Не раздуть конфликта.

Коррейн рассматривал свое отражение в зеркальном потолке. Покрутил головой, уперся глазами в Палнирина.

– Ты всегда прямолинеен, как полет горбатки. Есть задача – нужно тотчас все выполнить. Листочек этот мы припрячем, – голос Коррейна медленно тянулся и играл интонациями. – Мои халагасы работают, ищут, и найдут. Когда мы будем готовы, то постепенно, шажок за шажком будем наносить кровоточащие раны Халарейну. Добьем его… какой-нибудь клеветой о том, что он повинен в падении Морейра.

Палнирин недоверчиво буровил взглядом собеседника.

– И в это поверят?

– Халарейн всегда был в холодной вражде с морейцами. А тут город, который держится, отбивает все нападения черных монстров, идет с очищающей войной вперед, вдруг разрушен изнутри скверной. Приплетем подобный ритуал, который ты провернул с нашим городом.

Напряженный взгляд Палнирина с трудом выдержал легкую игривую улыбка Коррейна. Оправдываться, врать, пытаться скрыть правду бессмысленно.

– Как узнал?

– У всех есть свои тайны, – развел руками Коррейн. – А что касается короля, то к моменту нашей маленькой лжи халаэда будет уже в ярости, и поверит во что угодно.

Генерал отвел взгляд. Пальцы прошли по столу быстрой, повторяющейся дробью.

– А что там… люди? – хитро спросил Коррейн.

– Странные они. Но умные.

– Про их технологии я наслышан. Как тебе дается их язык?

– Неплохо. Но, как оказалось, он у них не один.

– Как много? – разочаровался Коррейн.

Веки Палнирина сомкнулись, он старался быстро вспомнить.

– Сотни, или тысячи… но абсолютное большинство невостребованные.

– С такими технологиями они остались примитивными существами? Один язык лучшее решение.

– У нас ведь тоже было множество наречий.

– Что? Я слышу оправдание в твоем голосе? – Коррейн усмехнулся. – Так понравились…люди?

– У них не нашелся тот, кто сумел бы объединить всех, потому и говор разный, – голос Палнирина звучал ровно, беспристрастно, но от Коррейна не скрылась ни одна нотка симпатии к чужому народу.

– Надеюсь, не будешь рассказывать о Великом походе Халарейна Первого, который объединил всех халагасов и установил Закон единого наречия? О! Можешь рассказать это своим пленникам, – Коррейн не прекращал улыбаться.

– Разговор был увлекательным, – Палнирин поднялся, ломанное крыло застряло в спинке стула. Высвободился, кивнул на прощание и покинул дом своего друга.

Весь путь к пленнику Палнирин размышлял о Коррейне, как тот изменился за последние годы. Генерал уже не воспринимал его просто как старого доброго друга. Теперь это хищник, хитрый, беспощадный, с далеко идущими планами. Таких нужно опасаться, но слишком многое связывает двух друзей вместе. Назад дороги уже нет.

Разговор генерала со Стасом поднял настроение и оттеснил тот утренний осадок, что мелкими зубками грыз душу. Палнирин по-ребячески восторгался длинными предложениями на человеческом языке, что слетали с его губ. Пристально следил за собеседником, поправлял в произношении, а про себя отмечал, что успехи пленника превосходят его собственные.

На Антона генерал уже не обращал внимания, ну сидит себе то в углу, то у дыры в стене, пусть сидит. Стража докладывала, что пленники часто ругаются и спорят, насколько можно понять по интонации.

Палнирин всерьез думал о том, чтобы собрать отряд и пойти в людской город, пытаться добиться союза. Мысли в голове потихоньку складывались в план, в котором Стас сыграет важную роль. Молодой пленник рьяно интересуется культурой халагасов, делится фактами из своей истории. Он должен убедить людей пойти на диалог, несмотря на неудавшийся первый контакт. Антона же пока подержат в плену, чтобы не наговорил чего не нужного.

От разговора на смеси двух языков отвлекла Иссирта. Ворвалась в комнату-тюрьму, заявила, что уже далеко за полудень, и увела Палнирина по каким-то генеральским делам.

Стас в хорошем настроении духа заговорил с Антоном, но тот молча смотрел на чистую площадь далеко внизу.

*

Вера шагала за молчаливым Денисом, часто оглядывалась – расстояние до Любы с детьми росло. Светлоглазая уже не единожды окрикивала, одергивала за рукав впередиидущего, но тот лишь бурчал, что догонят, никуда не денутся, а если и денутся, то сами виноваты.

– Мы должны дойти до города, и спасти хотя бы тех, кто еще хочет жить, – Денис оглядел всех поблизости, бросил быстрый взгляд на теряющуюся меж деревьев троицу. Вздохнул, но пошел дальше.

В янтарных глазах все еще был образ Дмитрия, бездыханно лежавший под деревом. Выкопать яму было нечем, поэтому тело обложили ветками. Слабая маскировка легко выдавала умершего человека.

От продолжительного перехода хныкали дети, жаловались на боль в ногах, просились в кусты или под дерево, но остановки случались крайне редко. Денис на уговоры не поддавался, привала не было очень долго.

Когда, наконец, разрешено было сесть, все повалились на землю, похватали остатки еды. Предводитель ел быстро и жадно, будто боялся остаться голодным. Но голодны были все. К зубам Веры липли отсыревшие чипсы с легким запахом плесени. Девушка старалась не смотреть на них.

Денис справился первым. Вскочил, скомандовал идти. Люди недовольно запротестовали, отдыха толком не было, дети даже поесть ничего не успели. Брат покойника оставил всех позади.

Вера быстро сгребла остатки еды, которой не хватило бы и одному человеку. Раскидала по рюкзакам пару бутылок с помутневшей водой, никто пока не решался такую пить. Поторапливая всех, пошла вслед за Денисом. По ходу оглядывалась, все ли подтянулись, и старалась разглядеть Любу с детьми. Далеко среди деревьев мелькала красная кепка, там шел Миша.

Переход снова затянулся. Все хотели пить, но смелости не хватало. Вера смотрела на детей, что часто требовали воды, и решилась быть первой.

– Вполне…можно пить, – дети налетели на светлоглазую, схватили бутылку, быстро опустошили. После питья многие кривились и жаловались на неприятный вкус и запах.

– Помрете от протухшей воды, хоть пойду быстрее, – проворчал Денис. Слышала его только Вера.

Дневной свет, нещадно заглушенный тучами, резко сменился темнотой, будто кто-то забыл включить сначала вечер. Группа все шла, медленно, заполняя лесную тишину детским плачем.

– Все, нужен привал, – Вера уперлась ладонями в колени.

– Нет.

Дети завыли еще громче, женщины начали угрожать. Маша подошла к Денису, тыча пальцем ему в грудь. Послышался звонкий удар. Женщина пробежала мимо светлоглазой, пряча лицо и всхлипывая.

Вера пошла вперед, не выпуская силуэт обидчика из низко опущенных бровей. Маленькие кулачки сжались, готовые ко всему. Да, странные силы, дарованные скверной, добавили уверенности.

Вокруг мужчины закружились два огромных крыла. Повалили на землю, покатились. Светлоглазая всё никак не могла понять, чего это на Дениса напала громадная птица, пока не начала различать еще одну пару ног, рук, голову…

С высоты рухнули еще несколько человек с крыльями, только уступали в росте. Приземлились на ноги, сразу же направили копья и дубинки на людей, прижимающихся друг к другу. Грозные глаза воинов смотрели из-под шлемов с твердостью и интересом.

Хоть наступала темнота, Вера все же не видела следов черноты на этих неопознанных созданиях. Почти у всех крылья белые, или близкие к этому. Не внушали они смертельной опасности, а завидев детей, замялись.

– Дети! – орала Вера, бегая вокруг и загораживая маленькие силуэты, что прятались под женщинами. Сама удивилась тому, что вид небывалых созданий не сбил ее с толку настолько сильно, как остальных. – Не троньте!

Сердце забегало по всей грудной клетке девушки. На миг ей показалось, что за спиной стоит ее брат. Мимолетное наваждение не уменьшило пыла, с которым Вера защищала детей. Рукой нащупывала топор, но никак не могла вытащить из рваного кармана рюкзака.

– Хальери… – проворчал один воин другому.

– Хальери! – закричала светлоглазая, обращаясь ко второму. – Тебя зовут Хальери?

Со стороны доносились звуки борьбы и кряхтения. Дети визжали и хлюпали носами. Женщины подвывали в такт чадам.

Копье уперлось Вере в солнечное сплетение, не позволяя приблизиться и на шаг. Крылатый воин кивнул на кучку женщин и детей.

– Хальери.

– А еще слова знаете? – девушка не чувствовала угрозы, забыла про инстинкт самосохранения. Может всему виной выброс адреналина. А может черноты.

– Ваи зантэ орани сои, – произнес первый, прикованный к глазам Веры.

Вера глядела то на одного, то на другого. Сказать что-либо не решалась. В драку пока не лезла.

– Моораан сои? – нахмурился второй. – Зирае орани удэ Палнирин.

– Ун, – качнул головой. – Зирае орани удэ Коррейн.

Привели связанного Дениса, который все еще брыкался и рвался на волю. Мат летел во все стороны, но внимания от существ не получил. Всех обыскали на предмет оружия. Все имеющееся изъяли.

Четверо воинов занялись обсуждением, а остальные взяли в кольцо пленников. Вера в нетерпении переминалась с ноги на ногу. Вытягивалась на цыпочках, разглядывая четверку разговаривающих. Подходила близко к сторожам, получала тычок тупым концом копья в грудь. Убегала назад, правда, ненадолго. Пыталась незаметно смотреть назад, нет ли там Любы.

Дети успокоились, теперь с интересом рассматривали крылатую стражу. Вера потеряла надежду услышать разговор неподалеку. Уселась на землю. Глаза нагло цеплялись за воинов, рассматривая лица, одежду, но больше крылья.

От резкой неразборчивой человеческому уху команды, светлоглазая подскочила, будто это ее призывали.

– Зирае! – громко произнес первый.

Все крылатые уставились на пленников.

– Зирае! – повторилось требовательно.

Руки одного воина медленно поднялись ладонями наверх.

– Кажись, вставать надо, – догадалась Вера.

Дети снова захныкали, не желая куда-то идти. Зазевались, тяжелый день не оставил никаких сил, а наступившая ночь так и манила завалиться под дерево и поспать.

По ощущениям, стало просторнее, будто воздуху легче пробираться сквозь деревья. Пленники начали спотыкаться о пни, которых становилось все больше.

Беззвездное небо сокрыло весь мир. Густая тьма толстыми слоями завалила землю и ничего не разглядеть дальше собственной руки. Подрагивающие огни сверху спереди приманили взгляды, но думать об их природе не хватило сил. Пленников остановили.

Заскрипело. Вокруг появилось несколько факелов. Послышался разговор на незнакомом языке. Огни появились и дальше, вырывая из темноты края каменных стен и ворот.

Челюсть Веры приземлилась где-то в ногах. Светлоглазая не сразу поняла, что ее толкают в спину и ведут вперед. За воротами удивление стало только больше. Множество сооружений хорошо освещались факелами, жаровнями, имели нечто отличное от всего, что когда-либо видела Вера.

Закругленные крыши имели широкие окна в человеческий рост и часто были заколочены досками. А вот двери на привычной Вере высоте имелись не везде, да и то слишком узкие. Здания высились на два-три этажа, редко больше. Ночные огни спящего города вырывали из темноты узоры на стенах - почти везде деревья, ветки и птицы. Реже встречались коконы, но тоже на ветках.

Пленных завели в амбар и закрыли. Прильнув к щели в огромных воротах, Вера разглядела спину и крылья стражника в свете удаляющегося факела. Наступившая темнота вызывала страх и сковывала движения людей настолько сильно, что никто так и не пошел вглубь на разведку.

Дети захныкали, женщины тоже дали слабину. Связанный Денис что-то бормотал с кляпом во рту. Чтобы как-то отвлечь младших, Вера придумывала смешные названия для крылатых незнакомцев. Иной раз с ее уст чуть не слетало нечто совсем непристойное, но светлоглазая вовремя останавливалась.

Перебрав несколько десятков разнообразных названий, Вера остановилась на «птицоидах».

Один такой птицоид довольно скоро появился в амбаре, красуясь глаженной чистой одеждой, очевидно, дорогой. Даже в полумраке, подсвеченном факелами, его крылья выгляди в сотни раз великолепнее, чем у стражи. Из всего потока непонятных слов можно было выловить наиболее часто повторяющиеся: Коррейн, сои, Моора.

Коррейна не интересовали люди, кроме Веры. Он пристально и долго смотрел в ее янтарные глаза. Наконец, заговорил со стражей, промелькнуло ранее услышанное «Палнирин».

Птицоид быстро ушел, явно расстроенный. Крылья его плавно двигались вверх-вниз, завораживая своей грациозностью.

*

Серафим видел, как солдаты носили канистры с освященной водой. Сам избранник сегодня воздержался от нагрузок, ссылаясь на недавнюю странную ночь. В ушах все еще слышалось «Велий еси, Господи…» после посещения церкви. На фоне всей этой утренней суматохи резко выделялся Матвей.

Молодой человек собран, ни в одном движении не видно усталости, не видно следов от бессонной ночи. Приказы отдает четко, уверенно. И все слушаются. Может у народного предводителя такая сильная аура, что он редко слышит пререкания. А может остальным легче следовать чьим-то указаниям, чем шевелиться самим, ведь есть кому подумать за них.

Никакие размышления не могли омрачить резко улучшившееся настроение Серафима. Когда сборы только начались, у него вышел занятный диалог с Катей, по итогам которого должна состояться их встреча. Девушка хоть и выказала симпатию, но все же держалась холодной и даже стервозной. А напоследок назвала место, время, и дала Серафиму лишь один шанс. Подумав об этом в очередной (сотый) раз, Молчанин пришел к выводу, что его это забавляет, но вот есть ли что-то больше обычной симпатии?

Противовесом такому поведению Кати, были ее поступки. Как сказал Федор, она часто брала на себя разные поручения, постоянно что-то делала, кому-то помогала. Но все в пределах городских стен.

В пассажирскую «Газель», укомплектованную солдатами и канистрами, заглянул Матвей, что-то сказал солдатам и быстрым шагом направился в сторону церкви. БТР уехала рано утром с генералом по каким-то чрезвычайно важным делам. Юрий Михайлович ляпнул тогда, что вряд ли они вернутся, видно что-то знал. Поэтому, собственно, сегодня едут на маршрутке.

Серафим провожал Матвея взглядом и наткнулся на Юлю. Голова девушки опущена, глаза прячутся ото всех, держится ближе к стене, точно хочет слиться с ней и остаться никем незамеченной. Молчанин помахал, но ответом был лишь пустой взгляд. Направился наперерез. Как может кто-то грустить в такой чудесный, хоть и серый день?

Вблизи Юля оказалась более жалкого вида. Красные пятна глаз на бледном лице лучами прожигали любого, на кого падет взгляд. Девушка вжалась в стену, точно боялась даже самого легкого прикосновения.

– Что случилось? – хорошее настроение лавиной пошло с высоты вниз. Еще не закончив вопрос, Серафим уже понял свою оплошность. – Что с результатами?

Юля отмахнулась, будто никакой обиды на забывчивость Серафима не таила. Но все же пыталась спрятать нечто страшнее. Рыжая прижалась к стене виском и едва держалась на ногах. С глаз побежали тихие медленные ручейки.

– Слишком плохие… И у врачей практически ничего нет. Нечем лечить.

Молчанин пытался что-то сказать, но попросту не нашел нужных слов.

Позвал Матвей, и Серафим услышал, но не мог пошевельнуться. Великое сожаление тысячей иголок искололо всю грудь, пустило по ногам слабину, а голову закружило до помутнения в глазах.

– Если врачам не на чем работать, может, они с диагнозом ошиблись?

– Да! Конечно! – ручейки подсохли у истока, но глаза были мокрыми, с них вот-вот сойдут новые реки. – Это ты у нас святой! Бессмертный! А я сдохну со дня на день…

Голос дрогнул, утоп во всхлипах. Юля закрылась ладонями и побрела прочь, единожды остановилась, захотела сказать что-то. Но пауза была слишком короткой.

Серафим очнулся уже в трясущейся газели под недоверчивым взглядом Ивана, впрочем, когда Молчанин относительно пришел в себя, солдат перестал так часто поглядывать. В голове крутилась Катя со своим свиданием. Недавний сон, надежды на святую воду. Тревога от поездки далеко за город, где будет полно скверны. Юля со своей трагедией.

В руке Серафима оказался пистолет в кобуре. Сначала появился испуг, а потом Молчанин вспомнил, что Матвей дал ему оружие. Пользоваться им Серафим умел, но лишь в теории.

Вокруг избранника возникла стена из вины, и она все увеличивалась, нависала, обещая скорое обрушение. Ответственность за человека прорывалась сквозь преграду, требуя сделать хоть что-то. Мысль «а почему я должен что-то делать?» тонким голоском пищала где-то у подножия честного великана. Оправдания посыпались градом, остужая разгоряченную совесть.

– Один отряд недавно вернулся из этих мест, – Матвей едва перекрикивал рев старого двигателя. – Тут, недалеко, – указал направление, – был тот бой, который ночью громыхал, помнишь? Говорят, полно скверны и зараженных. Трутся рядом, не уходят.

– А нам точно нужно именно туда? – Серафим предпочел бы найти малюсенькую лужицу скверны и провести эксперимент.

– Дорога только одна, по лесу не проедем.

Избранник покорно кивнул. Откинулся назад, спина ощутила вибрирующее сиденье. Прочитал красную надпись «запасный выход» слева от себя, начал украдкой всех рассматривать.

Глаза Матвея внимательно пробегали по округе, он был начеку. Остальные бойцы много говорили, шутили, находились в хорошем настроении. Федор бы отлично вписался в любую солдатскую беседу, вот только остался в городе. По словам одного из бойцов, Юрий Михалыч решил разделить с ним некоторые обязанности.

В потоке солдатских шуток, зачастую непристойных, никто не заметил, как Матвей поддался вперед, что-то рассматривая.

– Это ведь человек? – спросил он водителя. – Не может же зараженный стоять с…

Никто в газели не разглядел бы черноты на лице военного с такого расстояния. Чернушного вели совсем не человеческие инстинкты. Скверна порабощала его разум не так, как это происходило обычно. Он стал жертвой ритуала, но человеческая часть его оказалась такой же слабой, как и одолевающая его скверна. Поэтому от обычного зараженного он отличался совсем слабо.

Зараженный солдат навел на газель РПГ.

Глава 9

Янтарики неотрывно глядели сквозь разлом высоко в башне. Далеко на линии горизонта, где небо еще оставалось чистым, виднелась оранжево-золотая полоса. Фантазия девушки дорисовывала картину – солнце поднималось выше, освещая все вокруг, зависло прямо над головой. Вера ощутила назойливое тепло, что длинными летними днями щипало кожу, слепило глаза. Но теплая полоса вдали быстро остывала, прячась за неповоротливыми тучами, коих не мог сдвинуть с места даже ветер.

Над ухом спорили двое пленников, попавших к халагасам ранее. Добрый голос Стаса искусно прятал в нем военного, делая похожим скорее на учителя. Молодой человек уже не первый час (по догадкам Веры и не первый день) слушал злое ворчание Антона. Светлоглазая не разделяла мнения второго о том, что эти птицоиды настолько злые, что их нужно всех изничтожить.

Разговор с Палнирином холодным серым утром избавил Веру от каких-либо подозрений или же опасений. Довольно взрослый халагас многое смог рассказать сам, но дальше прибегнул к помощи Стаса.

«Моора» все крутилась в голове светлоглазой девушки. Трудности перевода не позволяли оценить всей значимости этого слова для халагасов, но на человеческом языке это означало «бог, создатель», и еще что-то связанное с актом рождения. И все из-за цвета ее глаз.

Громкое ругательство Антона вытащило Веру из размышлений. На Стаса сыпались обвинения, угрозы, летела слюна. Как же неловко наблюдать такие моменты, не в силах ничего сделать или вмешаться.

Дверь распахнулась, заставляя всех замолчать.

Раннее добродушие Палнирина сменилось суровым взглядом, короткими фразами. Халагас без опаски ходил по комнате-тюрьме, общаясь со Стасом, мелком глядя на Веру, игнорируя Антона.

– Палнирин говорит, что твои глаза для его народа божественны, – заговорил Стас с Зориной, но глядя на халагасского генерала. – Он хочет, чтобы ты жила здесь. Для них это…символ, знак, что в нашем мире у них есть будущее, – устало вздохнул: – Надеюсь, я перевел правильно.

– Мне надо брата найти. Итак столько времени бродила по лесам, – недовольно пробубнила светлоглазая.

– Ты для них почти богиня! – потрясенный Стас не верил, что от такого можно отказаться.

– Лет в тринадцать, когда доедала последний кусок зачерствевшего хлеба, я перестала верить в нечто подобное. А глаза мои…всего лишь глаза.

Стас полностью переключился на Палнирина. Они говорили, говорили, говорили под пристальным взглядом Антона, который, казалось, готов кинуться в глотки обоим.

Напряжение в комнате особенно накалилось, когда речь пошла о походе делегации халагасов в человеческий город. Антону осталось лишь пустить пар, для пущей картины. Его взгляд из-под низких бровей уже давно прикончил всех, кто есть рядом.

Вера оживилась после упоминания о походе. Затребовала, чтобы ее, как великую богиню, отправили к людям. Палнирин с усмешкой пробубнил что-то. Стаса охватила неловкость, но он промолчал.

Генерал, с небольшими правками от Стаса, сообщил, что попробует исполнить желание Веры, но ничего не обещает. Разговор их застыл у разлома.

Прохладный, ближе к совсем холодному, ветер поднимал черные волосы светлоглазой девушки, пробегал по шее, остужая нежную кожу и запуская мурашки. Эти ощущения приносили облегчение, они не казались чем-то неприятным.

Палнирин попросил Стаса сопровождать его в качестве личного помощника. Антон же останется пленным. Это было последней каплей для хрупкой плотины терпения импульсивного человека.

Увлеченные разговором люди и халагас не обращали внимания на хождения по комнате другого пленного. Никто не видел, что он постепенно подходил все ближе, затем отстранялся. И так несколько раз.

Последняя капля пискнула, ударившись о пелену терпения. Ее крохотные волны пошли в стороны, с каждым мгновением становясь все выше и опаснее. Стремительные воды обрушились на плотину, не оставляя от нее и следа.

Антон, скрытый спиной Стаса подкрался ближе. Озлобленный пленник стремительно сблизился с напарником и со всей силы толкнул.

Стас полетел вниз. Руки машинально схватили то, что первое попалось – Палнирина и Веру. Никто не был готов к подобному, поэтому и удержаться не смогли. Скрывшись в разломе полетели порознь, не в силах ничего понять и исправить.

Генерал расправил одно крыло, второе раскрывалось лишь наполовину. Полет пошел по спирали вниз. Палнирин часто врезался в башню. Голова, сломанное крыло и плечо быстро покрылись ушибами и царапинами. Обессилив от мучительного полета, генерал рухнул на площадь, живой.

Стас вертелся в воздухе, руками хватал пустоту. Слышались постанывающие вздохи, наполненные испугом.

Вера летела, упершись глазами в площадь. Страх стремительно пробуждался и охватывал всю ее суть. В голове крутилось понимание, что это конец. Воздух рядом наполнился хлопаньем крыльев. Легкую девушку подхватили крепкие руки. Падение замедлилось.

Барахтающийся Стас стремительно удалялся. Его полет окончился красным пятном на плитке. Спустя секунду уши уловили сдавленный хруст.

Халагас с Верой в руках приземлился жестко - слишком большой вес. Светлоглазая покатилась, царапая руки и ноги. На месте кровоточащих ран сразу же появилась чернота.

Юный птицоид с небольшими крыльями старался быстро подняться, падал. Наконец, выхватил короткую металлическую дубинку с острым концом. Через мгновение стоял, выставив оружие вперед, но сохраняя расстояние до девушки.

– Это же не то! – кричала Вера, а чернота пряталась обратно под кожу. – Я не одичала!

– Анай! Орани хриида! – закричал халагас.

– Сам ты хренида, – светлоглазая смотрела, как войны спрыгивали с башни, подлетали ближе, другие бежали по площади, окружали. – Все ведь было хорошо. Глаза мои вам понравились. А сейчас чего устроили?

Веру взяли в кольцо, наставили десяток дубинок.

– Скандэ! Скандэ! – кричали со всех сторон.

– Да что мне делать? – кричала в ответ Вера.

Один смелый халагас сзади ударил девушку по голове. По площади пролетел вскрик. Слезы сразу же застелили светлые глаза, но ненадолго.

Злость и неудержимая ненависть подняли светлоглазую с колен, перекрыли слезные протоки. Янтарные глаза пронзили обидчика, наблюдали, как поднимается его рука для второго удара.

Скверна поползла по коже Веры. Все попятились. Из волос показались наросты. Чернота коснулась лица, оставляя лишь два янтарных камушка, что светились звездами над бездной.

Стража побежала на Веру с дубинками.

Покрытая чернотой рука потянулась назад, но не было ни рюкзака, ни топора. Зато в голове полно мыслей, страхов, желания сбежать. Но во всей этой разнообразной куче нашлась смелость и вера в свои силы.

Дубинка ближайшего халагаса встретилась с черной рукой. Покрытый скверной кулак влетел в челюсть. Молодой воин упал, сплевывая кровь с зубами.

Стража, потерявшая свой мир, жертвенно оберегала оставшееся родное место. Каждый птицоид бежал на девушку готовый умереть, лишь бы остановить появившегося монстра.

Монстр же думал, как бы убраться подальше от крылатых существ. Вера бежала по площади, часто получала удары по спине и затылку. Колотых ран не было, чернота защищала.

Антон одолел двух растерянных стражников, забрал оружие у одного из них и понесся по лестнице. Лишь единожды по пути встретился халагас, чьи белые крылья залило кровью, как и стену со ступеньками.

Беглец затаился у самого выхода внизу. Мимо бежали халагасы, кричали. Осмелев, Антон выглянул – сбоку, на достаточно большом расстоянии, у самой стены, крылатые войны с кем-то сражались. Воспользовавшись этим, пленник устремился к воротам, где все еще находился один из молодых стражей, метавшийся из стороны в сторону. Воин никак не мог определиться, остаться на посту или же бежать за остальными и сражаться с монстром.

Тонкая хрупкая шея халагаса хрустнула. Лицо уставилось в сторону. Тело начало заваливаться на бок. Когда Антон уже закидывал ногу через ворота, послышался глухой удар, оставленный без внимания.

Беглец бежал среди деревьев и вскоре звуки боя за стеной затихли. Наступил момент тишины и спокойствия. Антон рухнул на сырую землю, перекатился на спину. Перед глазами плыли серые тучи, зарешеченные голыми ветвями. Отдохнув, побрел дальше, дорогу в город знал.

Блуждая какое-то время, Антон услышал хруст поблизости. Резко рванул в сторону, прижался к дереву, застыл.

– Да я видела тебя, – потрепанная Вера уперла руки в бока. – И я очень зла.

– Что я тебе сделал? – Антон показался из-за дерева.

– Серьезно? Ты скинул меня с башни! И Стаса! – рука девушки метнулась назад, но там все еще не было рюкзака с топором.

– Давай дойдем до города, а там разберемся с этим, хорошо? Сейчас мы нужны друг другу.

Вера кусала губы. Желание разорвать мерзавца на куски могучей хваткой держало хрупкое тельце девушки.

– Дорогу знаешь?

– Конечно.

«Повезло ему, – подумала Вера, – разорву на куски чуть позже».

Путников сопровождали хруст веток и чавканье сырой земли. Краем глаза Вера видела, что Антон часто бросает взгляды в ее сторону. От этого становилось не по себе, хоть страха и не было. Светлоглазая знала, что сможет защититься.

С этими мыслями Вера взглянула на свои руки, испачканные грязью и серой крошкой от каменных стен. Сухую кожу на ладонях стягивало, появилось множество тонких морщинок. Под ногти заполз черный-серый слой непонятно чего. Девушка отчаянно верила, что там нет частичек плоти ее врагов. После этой мысли принялась вычищать грязь.

Прокручивая в голове недавние события, Вера и не заметила, как Антон сократил дистанцию, и шел всего в паре шагов слева. От спутника отвлекла притоптанная земля. На деревьях вокруг кора местами содрана. Кусты переломаны.

– Наверное, здесь кто-то останавливался, – пробубнил Антон.

– А на кой им деревья драть? – медленно произнесли Зорина, осматривая обнаженный ствол с царапинами.

– Будто от когтей, – прошептала девушка.

Светлоглазая обошла огромный камень, черный, точно покрытый скверной.

– Глянь.

Антон позвал осмотреть красную кучу, похожую на переломанные останки нескольких человек.

Вера сразу же отошла в другую сторону. Голова закружилась, тошнота схватила за горло. Девушка часто задышала, пытаясь прийти в себя.

– Слабачка, – с ухмылкой подошел Антон.

Светлоглазая замахала рукой, ничего не желая слушать, готовясь вот-вот выпустить наружу сгусток желчи. Ела она очень давно.

Антон продолжал рассказывать разные истории из прошлого, с деталями, приукрашивая. Уж очень хотелось поиздеваться над девчонкой.

Шорканье и похрустывание веток тонули в громком басистом смехе. Когда Вера подняла глаза, чтобы послать своего отвратительного спутника куда подальше, то застыла, забыв про рвотные позывы, и все прочие.

Покрытый чернотой камень оказался зараженным медведем и теперь возвышался за спиной Антона, заслоняя собою все серое небесное пространство. Из правой лапы торчал твердый нарост застывшей скверны.

Вера плюхнулась на землю, попятилась, не обращая внимания на сырость и холод.

Толстая лапа со стекающей чернотой неестественно быстро махнула наискосок снизу вверх. Разделенное надвое тело Антона полетело в сторону. Ноги чуть ниже, сделали пару прыжков по земле и рухнули. Верхняя часть взмыла в воздух, потревожила ветви и упала, чавкнув напоследок.

Огромная черная туша начала заваливаться на Веру. Светлоглазая вскочила и рванула вперед, а медведь бахнул по земле лапами и тяжело побежал за жертвой. Вера резко свернула за дерево, побежала дальше. Тут же это дерево сотряслось, сухие ветки полетели вниз.

Девушка прорывалась сквозь заросли тонких стволов. Монстр крушил их, шел вперед, не замечая ничего, только щепки летели во все стороны. Могучие лапы сотрясали земли, не отставали, но и догнать не могли. Скверна придавала сил, но сковывала движения. Чернота еще не приспособилась к этому миру в полной мере и невольно давала жертве шанс на спасение.

Меж деревьев виднелся овраг. Вера ускорилась, хотя думала, что достигла предела. Не сбавляя скорости, прыгнула, но не долетела. Всем маленьким тельцем врезалась в противоположный склон. От удара начала задыхаться и поняла, что сползает на дно.

Где-то на окраине здравого рассудка быстрая мысль дала понять, что под ногами давно пересохшее русло крохотной речушки. Мысль – мыслью, а маленькие пальцы цеплялись за землю, оставляли борозды, хоть картошку сажай. Но движение вниз замедлилось.

Черный медведь кубарем покатился вниз и задавил бы девушку, но страшные звуки подстегнули ее, дали больше сил. Руки и ноги Веры так быстро взрывали землю, что позавидовал бы любой фермер. Оказавшись наверху поползла, подняться все никак не получалось – силы не бесконечны.

Несколько метров на карачках сопровождались постоянными оглядками, но страшный зверь не показывался. Светлоглазая рухнула лицом вниз, тяжело задышала. Мелкая дрожь охватила все тело. По коже побежал холодок, заставляя подтянуть колени к груди и жалобно сжаться, словно выброшенный на мороз котенок.

Со слезами пришло осознание, что нужно идти дальше и быстрее. Вера поднялась, любопытство взяло верх – почему же притих медведь. Осторожно ступая, оказалась в метре от края. Потянула шею, пытаясь заглянуть.

Две облепленные наростами лапы приземлились совсем рядом с кроссовками Веры. Когти вместе с чернотой вошли глубоко в землю. Заплывшие глаза уставились на быструю жертву. Скверна облепила морду, не давала открыться пасти. Рык зверя казался утробным мычанием, жутко сковывающим движения любого, до кого дотянулся.

Задние лапы монстра сучили по склону, скользили, подняться все никак не удавалось. Вера воспользовалась этим, побежала. Откуда снова появились силы? Медведю хватило всего-то нескольких секунд, чтобы преодолеть препятствие. Погоня продолжилась.

Как ни пыталась Вера петлять среди деревьев, теряться среди них – толку не было, зверь бежал следом. Идея забраться повыше канула в мусорную корзину разума также быстро, как и появилась – ну не умеет Вера лазать по деревьям, не любит, и никогда не любила.

Светлоглазая пыталась воззвать к скверне, что таилась внутри. Получилось лишь покрыть пальцы черной чешуей. Вера замахала рукой, но избавиться от этих бесполезных проявлений черноты не удавалось.

Отвлекшись на руку, девушка не заметила бугорок на земле. Мелкие, давно надломанные ветки схватили тонкую ногу. Вера покатилась, подбрасывая старую листву.

Путь преградило дерево. Удар был сильный, настолько, что из янтаря чуть не посыпались искры. Из-под волос побежала красная полоса, разделила висок, зарылась в бровь и застелила левый глаз красной пеленой. Рука нащупала палку, машинально сжала, а в голове промелькнуло воспоминание о топоре. В материальный мир светлоглазую вернули дрожащая земля и тяжелый топот.

Два медведя петляли, поднимались в воздух, сливались один в другого. А когда взгляд Веры стал более осознанным, медведь оказался один и страшно близко. Пятисоткилограммовая туша мычала, неслась на свою жертву, готовая снести ее вместе с деревом, у которого та лежала.

По девичьей коже пробежали мурашки, сразу за ними полезли черные чешуйки. Сквозь волосы пробились рогоподобные наросты. Скверна тонкими полосками потянулась по щекам, остановилась, не дойдя до носа считанные миллиметры.

Отпрыгнуть от удара медведя удалось лишь в самый последний момент. Вера как будто ногой почувствовала слипшуюся шерсть. Зверь лбом врезался в дерево. Посыпались ветки, воздух наполнился треском. Чернозверя зашатало, он опустил голову до самой земли и едва держался на лапах. Дерево хрустело, и с каждым мгновением клонилось на бок все сильнее. Хруст нарастал, задребезжал весь ствол, и вот оно полетело вниз, цепляясь ветвями за соседей в надежде на жизнь.

Медведь медленно повернул морду в сторону Веры. Залипших глаз не видно, но спрятаться от них не получится.

Зверь медленно пошел на светлоглазую. Вера крепко держала палку, а та начала покрываться скверной, что спускалась с руки. В голове неустанно крутилось: «топор, топор, топор». Чернота охватила древко, на конце очень быстро образовались наросты и разошлись в стороны.

«Больше похоже на кирку» - с досадой подумала Вера, а в следующий миг рванула вперед, делая широкий замах новым оружием.

Странное дело, как только в руках оказывалось оружие, покрытое скверной, к Вере прибавлялось сил. А может у нее просто хорошее воображение?

Шаги медведя стали увереннее, скорость выросла. Сдавленный рев мерзко бил по ушам.

Кирка вошла в бок сразу за передней лапой. Секунду зверь стоял на четырех конечностях, а потом дернулся. Веру тряхнуло, подбросило в воздух, и она улетела бы, не будь срощена с палкой. Девушка чувствовала, как напряженная скверна тянула кожу, словно хотела оторвать кусочек. Мысленно попрощалась с волосами на руке.

Медведь тянулся к ране, тыкался облепленной скверной пастью. Заметался после нескольких неудачных попыток вытащить кирку. Сначала кружил, подскакивая, а потом понёсся прямо на дерево.

Веру трясло, подбрасывало. Порою, она вовсе не доставала до земли, весела в воздухе как тряпочная кукла. Уперлась ногами в тушу, тащила оружие, поглядывая на приближающееся дерево. Кирка начала поддаваться. Светлоглазая рывками дергала на себя так, что зверь начал понемногу отклоняться от своего курса. Одержимый зверь все же выровнялся в первоначальную линию движения, готовый вот-вот взять на таран толстый ствол.

Кирка покинула тело медведя, а Вера полетела в сторону, едва разминувшись с деревом. Сделав несколько физически неприятных кувырков назад, остановилась, распластавшись в смеси сырой земли с листвой. Лицом вниз, естественно.

Чернозверь со всего маху прошелся по стволу раненной стороной, содрал слой коры с кучей щепок. Обогнул дерево, медленно ступая на Веру. Бок счесан, чернота висела рваными лохмотьями, обнажая такую же рваную шкуру. На землю падали крупные капли крови, смешанной с жидкой чернотой.

Медведь приблизился быстрее, чем светлоглазая смогла опомниться. Вера кое-как перевернулась на спину, перед глазами все плыло. Попятилась, пока не ударилась затылком о дерево. Сознание все никак не могло собраться в единое целое в маленькой голове. Хаотичные мысли метались, словно потревоженный рой. Не было ясности, не было действий.

Зверь навис над жертвой. Утробный рев сотряс все вокруг, наводя немыслимый ужас. Медведь рассвирепел настольно, что скверна не выдержала, прорвалась. На Веру полетели слюни, обдало затхлым смрадом, точно ее втолкнули в комнату с давно разложившимися мертвецами.

Страх оказался подобен ведру холодной воды. Светлоглазая вспомнила, что черная кирка все еще в руке. Взмахнула, опустила острую часть на затылок медведя. Оружие удалось сразу же вытащить. Чернозверь умолк, попятился, его повело то в одну сторону, то в другую.

Вера спохватилась, суетливо заерзала ногами, пытаясь встать. Побежала на зверя. Била киркой дико, словно сама стала страшным зверем. Снесла медведю нижнюю челюсть, разворотила левое ухо. Левая передняя лапа держалась на лоскуте шкуры. Повалила чернозверя на бок, била, пока не оставила от него кроваво-черное месиво.

Отступила, испуганная. Опустила глаза – вся покрыта брызгами, ощутила потеки на лице. Выронила палку, только что бывшей киркой. Покрытыми чешуей руками потянулась в голове, там торчали два больших рога и с десяток маленьких. Часто задышала, в приступе нового испуга отступила еще дальше от убитого медведя. Затрясла руками, будто стряхивая черноту.

Вера шагала назад, пока не уперлась в дерево. Сползла, обхватила руками колени, затряслась, едва сдерживая истерический припадок. Сдерживала и слезы, что застилали глаза.

Борьба с внутренними переживаниями шла очень долго. В голове наступило затишье. Слезы отступили, остались лишь тонкие линии на грязном лице. Светлоглазая рассматривала, как чешуя медленно превращалась в подобие тонкой черной пленки и пряталась под кожу. Наросты на голове уходили дольше. Запустив пальцы в волосы, Вера ощутила маленькие твердые бугорки. Закатала рукава – на коже сероватый узор, напоминающий рисунок чешуи. Вера плюнула, потерла, надеясь, что это лишь грязь. Но рисунок не исчез.

Зорина сидела под деревом и все думала о том, что скоро превратится в такого же черного монстра, который тащил ее совсем недавно. Волна страха поднималась с глубины, охватывала мысли, сеяла в них тревогу. Только холод сумел отогнать это наваждение.

Светлоглазая мелко дрожала. Пальцы на ногах болели, а на руках с трудом сжимались. С носа потекло. Вера обтерлась рукавом, еще сильнее размазывая грязь, кровь и черноту. Поднялась с трудом, тело казалось деревянным, неподатливым, толи от холода, толи от усталости. Скорее, от всего сразу. Она неуверенно зашагала, коленки стукались одна об другую. Всем телом обернулась, поглядела по сторонам, пытаясь понять, в каком направлении двигалась до встречи с медведем. И тут Вера поняла, что потерялась.

Усталость валила с ног, но остановиться сейчас означало замерзнуть насмерть. Мысль уснуть и не проснуться не казалась чем-то страшным или запретным. Ей просто хотелось отдохнуть, сходить в душ, чтобы смыть с себя всю грязь. Сколько она не была под водой, несколько дней? С ужасом осознала, что не дней, а недель. Вспомнила летний душ с теплой водой, как та стекала по телу на доски, потом уходила в землю и бежала ручейками дальше. Вера не отказалась бы и от душа, что был в их домике, узенький, неудобный, и воду приходилось нагревать на крохотной плите. А после нафантазированного душа обязательно в ванну, надолго, откисать.

Мысли грели изнутри, пока тело дрожало, а ноги еле волочились, загребая старую листву.

Глава 10

Огонь пожирал развороченную «Газель»», треща, издавая легкий гул. Черный столб поднимался высоко и уходил в сторону, гонимый ветром.

Серафим брел, не совсем понимая, что произошло. Только что были крики, какая-то суета, взрыв, тишина, а теперь лес перед глазами. В голове всплыло воспоминание, что его спасли, он же избранный! «Да-да, меня спасли, для…для…» А потом это наваждение оттеснило реальное воспоминание.

В солдатском оре ничего не разобрать. Сбоку посыпалось стекло. Серафима подняли, швырнули в окно. Боец, что хотел прыгнуть сразу за ним, зацепился за осколок стекла и застрял. Полетел отборный мат. Кровь побежала по борту машины. Взрыв. Избранник полетел на крыльях взрывной волны, жестко приземлился, покатился, встал и теперь идет куда-то.

Медленно, но все же пришел к выводу, что его не спасали, он был просто препятствием на пути к спасению. Почти сразу появились силы для остановки. Ноги сопротивлялись, но встали. Позади никого нет, что в «Газели» - не разобрать.

Два выстрела разорвали пространство и хорошенько тряхнули Серафима.

От пальцев на ногах вверх пробежала дрожь. Грудь раздулась, голову повело кругом…

– О… живой… – слева подбежал Матвей, пряча пистолет за пояс. За ним брел водитель, имени которого Серафим не знал. Одежда на обоих местами подпалена, но каких-либо ран не видно.

Серафим вцепился в Матвея, сомневаясь в реальности. Пощупал водителя.

– Кто еще? – сухой голос царапал горло избраннику.

Лицо солдата на миг замерло.

– Вроде Иван успел выскочить в заднюю дверь. Но где он? – водитель осмотрелся.

– Что теперь делать? – головокружение отступало, но все еще ощущалось.

– У нас есть задание. Проверим твою теорию. Вон там канистра, вроде целая.

Матвей держался на удивление спокойно. Такому самообладанию можно только позавидовать. Водитель был потерян во времени и пространстве, но все же выглядел лучше Серафима.

Двое выживших смотрели на бодрый шаг молодого соратника. Тот удалился метров на тридцать. Взрывом выбросило канистру, она одна чудом уцелела, остальные сгинули вместе с уничтоженной машиной. Матвей принес ее к напарникам.

– Есть ли чернота вокруг, неизвестно. А прямо по дороге точно есть. Нужно постараться. Там не много зараженных. Было немного.

– М-может, о-обратно? – водитель толи со страху начал заикаться, толи от всего только что пережитого, но попытки взять себя в руки давали плоды крайне неохотно. – Нас всего т-трое.

– Прорвемся, – энтузиазм Матвея был заразителен. Через считанные секунды двое перепуганных спутников уже топали вслед за молодым вожаком.

Все трое ступали по дороге, по которой должны были ехать. Сближаться с «Газелью» не стали, но и с такого расстояния виднелись обугленные останки товарищей.

– А тебе не надо…помолиться? – спросил водитель хоть и окрепшим, но местами подрагивающим голосом, кивая на дымящуюся машину.

Серафим замялся, растерялся, опешил. В конце концов, лишь покачал головой и ускорил шаг, понуро опустив голову.

Пока шли, все думал о словах робкого водителя. Может, стоило? Или хотя бы стоило сделать это, чтобы поднять боевой дух для двоих выживших товарищей? Не зря же все считают его, Серафима, избранником. Может, это правда? Хотя, признаваясь самому себе глубоко в мыслях, во все это не верилось никак. Найти объяснение всеобщих снов, в которых он мелькал, не мог. Столько лет истово верил, служил, и не получал ни ответов, ни всевышних наставлений. Не было откровений, не было ничего, что могло хоть как-то укрепить его веру в нечто большее, всемогущее, в то, что способно покарать или спасти, указать путь или вовсе уничтожить. А когда вера пошатнулась, потеряла силу и влияние на ум, тогда случилось падение человека до самого дна. Не было работы, едва не выгнали из церкви, кое-как сводил концы с концами. Потом явилась скверна, пришли сны.

Серафима не устраивало то, что нужно просто верить, он жаждал знать. Желал хоть крошечного ответа. А получил лишь непонятные сны и видения. Это все запутывало, усложняло. Воспринимать все случившееся как знак, намек или же ответ не хотелось и не получалось. Этого было мало для смирившегося с пустотой разума.

За раздумьями миновали догорающий остов машины. Оставили позади охваченного чернотой военного, что подорвал их. В его голове зияли два отверстия от пуль. Кроме едва уловимого потрескивания позади больше никаких звуков не было. Врагов не видать. Птицы притихли, затаились.

Матвей резко свернул с дороги и направился к деревьям. Водитель шел по пятам, а Серафим так и пошел вперед, ведомый своими тягостными размышлениями. К счастью, избранника окрикнули и вернули в их маленькую колонну.

Шли среди деревьев. Иногда попадались убитые зараженные. Матвей уводил все дальше. Деревья, хоть и голые, но сгущали над путниками свои корявые ветви, застилали и без того темнеющее небо.

Воля водителя иссякла первой. Посыпались мольбы вернуться обратно, ведь скоро ночь. Серафим был согласен с этими словами и попытался воздействовать на молодого предводителя. Сработало, правда, не сразу.

Матвей сверился с компасом, постоял, размахивая в воздухе рукой – прикидывал оптимальный маршрут.

– Просто пойдем обратно! – запротестовал водитель. – Выйдем на дорогу и двинем по ней домой! – Решимости привалило в его голосе, но все же сильная воля могла его легко сломать.

– До темноты пройдем еще пару километров, – твердо парировал Матвей, – а потом или заночуем, либо пойдем в город, – помолчав, добавил: – Задание мы так и не сделали.

– Погоди! – Серафим повысил голос, чтобы остановить главного, который уже направился дальше. – Давай пойдем полукругом.

На избранника уставились четыре ничего непонимающие глаза.

– Пойдем правее, – Серафим указал рукой, уводя ее от Матвея, – и будем постепенно заворачивать на путь к городу.

Матвей смотрел молча, а поразмыслив, добавил:

– Так близко черноты не видели.

Водитель упал на задницу, растирая ноющие колени. Решил не терять зря времени, пока другие обсуждают маршрут.

– Она может появиться везде. Где ее только не было! Нам ведь нужна всего лишь маленькая лужица. Может, найдем, – говорил Серафим, а после небольшой заминки добавил: – Погибать не хочется.

Матвей постоял, покрутил головой по сторонам. Молча кивнул, протянул водителю руку. Когда все были на ногах, повел по указанному избранником направлению.

– Он уже столько времени тащит канистру, а усталости совсем не видно, – прошептал Серафим водителю, на что получил лишь обиженный взгляд.

Молчанин подумал о Юле. Грусть снова схватила его. Он понял, что чувствует обиду. Какая несправедливость! «Почему она?» – подумал Серафим, и тут же внутренний голос спросил в ответ: «А почему кто-то другой?»

Деревья сменялись другими деревьями. Казалось, их закорючки тянулись за головами путников, наседали со всех сторон, заслоняя небо. Темнело очень быстро, маленький отряд то и дело спотыкался. Матвей шел уверенной походкой, на ногах стоял тверже остальных. За ним водитель, часто падал, ругался. С каждым таким падением в нем что-то ломалось, голос становился злее и тоньше. Водитель шарахался каждой ветки, едва его коснувшейся. Серафим шел третьим, видел, где спотыкались его соратники, поэтому большую часть падений удалось избежать. Этого никто не видел, никто ничего не говорил, но внутренне избранник злился на себя.

Шли долго. Деревья скрывали слабое свечение на горизонте, но все же пропускали слабый свет. Матвей, как и обещал Серафиму, уходил правее. Его поистине мужская походка замедлилась, голова едва заметно дергалась с одной стороны в другую, он что-то заметил. Водитель налетел на широкую спину молодого парня, едва не повалив того, но рухнул сам. В этот раз избранник помог подняться.

Предводитель поднял руку, призывая стоять на месте, но сколько бы двое не вглядывались в сгущающуюся темноту, так ничего и не смогли разглядеть. До тех пор пока от дерева в паре десятков шагов не отлипла человеческая тень. Она двинулась прямо на них еще более уверенно, чем шел Матвей по ровной дороге. Колючие ветки, корни – все нипочём.

Подойдя ближе, тень воплотилась в военного. Только одет был во все черное, со шлемом, да таким, что не видно и сантиметра голой кожи. С разных сторон вышли такие же «тени», с десяток. Все наставили на путников современные автоматы, под стать своей форме – черные.

Несмотря на наставленные стволы, троица расслабилась, ведь людей встретили, не черных!

– А вы кто, да откуда? – начал Матвей, – Мы с города, не так далеко…

Первый встреченный «черный» быстро сблизился с молодым вожаком и врезал прикладом по лицу.

Канистра полетела на землю. Матвей пытался устоять на ногах, но получил еще один удар по ребрам, а потом сапогом в колено. Рухнул рядом с канистрой, только вздох послышался.

Непродолжительное время царила тишина. Троица боялась шелохнуться, а странные военные просто стояли неподвижно. По ведомой только «теням» команде спохватились, стали плотным кольцом вокруг пленных, повели в противоположное дому направление. Шли медленно, путники часто падали в наступившей темноте, а военные точно являлись ее частью, порою, исчезали из виду. Про канистру никто и не вспомнил.

Двигались в одном направлении долго. Под ногами начали появляться трупы, но с наростами или нет, ночью не понять. Серафим все хотел спросить, чего фонари не включают, как одна прохудившаяся туча пустила на землю немного лунного света.

Голые, крючковатые ветви тянулись к ночным лесным гостям, старались закрыть и без того слабое небесное свечение. В лунном просвете вышли на поляну, ту самую, где громыхало всю ночь. Земля устлана трупами с наростами и без. Много перекореженной техники, непригодной больше ни для чего, кроме как гнить на этом самом месте. С одной стороны виднелись поломанные деревья, видимо, не устоявшие под сильным обстрелом. В мертвецком свете все казалось мертвым.

Центр поляны очищен от всего. На свободном пространстве черных бойцов ждал вертолет. В темноте он казался бездонной дырой, в которой все канет в небытие.

Матвей замедлил шаг, быстро переводил глаза с одного военного на другого.

– Куда?

Молчание черных не прерывалось. Поступь все такая же уверенная.

– Зачем? Объясните!

Матвей получил прикладом в нос, согнулся, заскрежетал зубами. Сквозь пальцы полилось теплое. Все остановились. Военные смотрели в центр кольца, но стволы не наставляли.

Матвей скрывал боль, глушил стоны, но все равно до ушей доходили вздохи и матерный шепот. Очень скоро к болезненным звукам прибавились шорканье, хруст веток, мычание.

Странные военные почти синхронно обернулись, выставили автоматы во все стороны от круга, ждали. Водитель кинулся наутек, думал добежать до располовиненного автомобиля и скрыться там. Но стоило ему отбежать на пару метров, как один из «теней» попал в затылок одиночным. Водитель полетел головой вперед, рухнул на землю и протаранил ее. Больше не двигался.

Серафима тряхнуло. Жалость и сожаление заполнили разум, как сито, погруженное в воду.

Один из военных пошел к вертолету. Молчанин опомнился, но смолчал. В голове крутились мысли о том, куда их собрались забрать и что сделать, если вот так легко пускают в расход.

С трудом, но способность здраво мыслить начала возвращаться. Серафим обнаружил стену, вышедшую из леса. Она надвигалась плотным кольцом. Когда подошла ближе, стали видны ее неровности, а шепот нарастал.

Несколько сотен зараженных приближались к центру поляны. Они шли отовсюду. Военные вскинули оружие, начали палить одиночными, каждый выстрел валил одного чернушного на землю.

Кольцо «теней» потихоньку, шаг за шагом, двинулось к загудевшему двигателю вертолета. Серафим видел только черный металл, не было номера, ничего не было.

По вертолету что-то ударило, качнуло в сторону. Двое зараженных быстро приблизились. Вращающиеся лопасти разлетелись на куски, разрубив одного военного так, что голова, часть груди и руки пролетели высоко над Серафимом и Матвеем, поливая их кровью.

На верхушку вертолета влез монстр. Острые наросты торчали в разные стороны, царапали металл. Руки как две большие груши, ими он пробивал обшивку и сминал тяжелую машину.

Половина военных переключилась на уродливую тварь. Загрохотало, но пули вязли в плотном слое скверны. Монстр без опаски крушил вертолет, а когда почти разделил его на две части, спрыгнул, медленно пошел на стрелков.

Военные обстреливали тварь не щадя боезапаса, полностью переключились на угрозу пострашнее чернушных. Матвей и Серафим оказались за спинами бойцов; вцепились друг другу в плечи, и на полусогнутых засеменили, огибая зону сражения.

Зараженные приближались. В черных рядах виднелся просвет, прямо за хвостом вертолета.

Звуки выстрелов целиком завладели вниманием чернушных. Монстр добрался до ближайших стрелков, сокрушая и разрывая на части. Двое притаившихся беглецов проскользнули мимо черной стены и со всех ног ломанулись в лес, прочь с мертвецкой поляны.

Бежали, спотыкались, падали, кубарем катились по земле, а корни норовили поддать по ребрам за ночное беспокойство. Выстрелы остались позади, постепенно затихали, звучали все реже, пока не стихли совсем. Напоследок бахнуло так, что земля пошла дрожью.

Беглецы припустили, но вскоре залезли в плотные заросли кустарника, пришлось замедлиться. Серафим выбрался первым, прошел немного и рухнул. Нога угодила в чью-то мелкую нору. Матвей шел следом и споткнулся уже об избранника. Оба перевернулись на спины и уставились в густую черноту, лишенную всех своих неисчислимых глаз.

– Надо…дальше… – Матвей завертелся, поднялся, ругаясь на опять кровоточащий нос. – Дышать…невозможно.

Серафим по-пластунски преодолел пару метров и опустил голову.

– Давай хоть немного отдохнем. Сил нет.

Матвей промолчал, спиной прислонился к ближайшему дереву с раздвоенным стволом, сполз вниз. Молчанин так и остался лежать на месте.

Воздух наполнился тяжелым дыханием. Холод проникал в разгоряченные глотки и сжимал, пытаясь задушить. Матвей сморкался часто, а в перерывах хватал ртом воздух и матерился.

– Странно, кровь так долго идет, – слова снова царапали горло.

– Она перестала, а когда на тебя упал, снова ударился, – Матвей не убирал руки от носа. – Болит…неописуемо.

– Прости… – виновато прошептал Серафим. – Это ведь я виноват. Я попросил изменить маршрут…

Молодой солдат лишь махнул рукой.

– Все равно сюда шли.

Наступило затишье. Всё спало́ или же в страхе затаилось, боясь ступить в непроглядную тьму.

– А куда идти теперь? – вдруг спросил Серафим.

Матвей крутил наручный компас, пытаясь разглядеть стороны света. Пришлось даже снять с руки. Подносил к глазам, поднимал чуть выше и под наклоном, чтобы хоть одна лунная стрела дала шанс выбрать направление. Природа сжалилась, над лесом повисла худая тучка. Луна заполнила собою маленькую часть леса. Матвей проворчал про разбитый компас, поправил стрелку.

– Эээ… – закряхтел солдат, потом поднялся, чуть повернулся, – вроде туда. На юго-восток.

Серафим нехотя, с огромным усилием начал подниматься. Каждое движение задеревеневшего тела давалось с трудом и болью. Когда почти выпрямился, болезненно постанывая, замер, уставившись на толстый ствол дерева.

От ствола позади Матвея отделилась половина. Донеслись звуки, будто склизкие присоски натужно отделялись от поверхности. Солдат обернулся, но не успел среагировать. Длинная рука монстра врезалась прямо в лицо, повалила на землю, начала обволакивать всю голову.

Серафим попятился, осознавая свою беспомощность. Молот справедливости бил изнутри, заставляя сделать хоть что-нибудь, а здравый смысл завладел ногами и повел подальше.

Матвей дергал ногами, упирался. Руки пытались снять с лица мерзкую черноту, но сил не хватало. Пока лунный свет не ушел, было видно, как похожая на пленку кожа монстра пульсирует, а скверна переливается из тела твари в солдата.

Избранник побежал. Пока было хоть капельку светло, перепрыгивал, огибал корни и неровности. Очень скоро пришлось замедлиться, иначе только и оставалась, что ползти. В бок постоянно что-то давило…

Пистолет! Как он мог забыть?!

Серафим остановился, бросил руку на кобуру, оглянулся. Уже бессмысленно.

Тучи перекрыли все пути для ночного светила. Серафим оставил позади товарища.

Лес снова замолчал.

*

Высокое дерево царственно возвышалось над землей. Оно могло считаться царем, будь его ветви богаты на зелень, а сейчас разве что король мертвых. Ветки бросали страшные кривые тени, когда луна соизволит показать себя миру, а все остальное время тянут своими когтями тьму, сгребают все в одну кучу, чтоб потемнее было.

У ног страшного великана притаилась Вера. Да так притаилась, что на десяток метров слышен стук ее зубов. Ночь темна и холодна, а одеяло осталось в рюкзаке, что остался в городе птицоидов.

Светлоглазая прижала колени к груди. Где-то там и руки в натянутых рукавах, сцеплены, чтоб не потерять тепло. Носки кроссовок уперлись друг в друга, но пальцы в них периодически хватает судорога. Тельце трясется от холода, а в мыслях горячая еда, плевать какая, лишь бы согреться.

Вера старалась прислушиваться, ведь совсем недавно мимо прошли десятки чернушных. А потом едва не допрыгнула до верхушки приютившего ее дерева - так сильно громыхнуло. Долгую тишину ничто не нарушало, поэтому внимание часто переключалось на жалость к самой себе. Машинально поглядывала на свою палку, что оставила лежать рядом.

Вера не сразу заметила фигуру, медленно бредущую среди деревьев. Та пыталась бежать, но толи сил не было, толи скверна сковывала движения. Зориной было тяжело думать о том, чтобы подняться и кинуться в бой, но надежда хоть немного согреться одолела подмерзающий разум.

Светлоглазая по-старчески поднялась, опираясь на палку, уж очень сильно замерзло все тело. Пошла неровной походкой на трясущихся ногах. Затекшие конечности захрустели, выдавая неумелого хищника. Фигура впереди обернулась в тот момент, когда Вера замахнулась палкой, на которой уже проглядывался черный нарост, похожий на лезвие топора.

Человеческая фигура в последний момент прыгнула, уходя от удара. Черный топор глубоко застрял в дереве. Вера тут же убрала всю скверну и теперь держала в руке обычную палку. Обернулась и занесла оружие, на котором снова показалась чернота.

– Стой-стой-стой! – фигура замахала руками. – Вера?

Светлоглаза чуть приблизилась, разглядывая лежащего на земле мужчину. В пробивающихся сквозь темноту чертах узнала некогда встреченного Серафима.

Глава 11

Площадь перед Цитаделью наполнилась халагасами. Казалось, собрались все, кто свершил переход из одного мира в другой. Толпа, неспокойная, бушевала. На их глазах хала из так называемых «люди» перебила десяток воинов и скрылась, махнув через стену. Маленький монстр, охваченный скверной, ушел безнаказанный. Халаэда требует расплаты.

Палнирин прижался крыльями к стене у самого балкона и слушал, что кричит толпа. Успокоить халагасов он не мог, не знал как. Только после грядущего собрания у правителя можно будет как-то утихомирить собратьев. А сейчас, хоть халаэда и беспокоен, пусть хоть немного выпустит пар через крики, а потом, уставший, легче примет решение совета, каким бы оно ни было.

Дверь распахнулась, без стука вошел Коррейн. Левая бровь подскочила едва ли не до потолка, завидев затаившегося старого друга.

– Впервые вижу, как ты прячешься, – ехидная улыбка скользнула по гладковыбритому лицу. Прядь пшеничного цвета волос попыталась спрятать один глаз, но была откинута назад взмахам головы.

– Вот это вот, – Палнирин передразнил то, как Коррейн убрал волосы, – на девок работает, наверное, до сих пор. Ты за мной пришел?

– Как всегда проницателен, – Коррейн легко улыбался. Сама доброжелательность. – Халарейн решил собрать всех раньше. В связи с… – кивнул в сторону окна.

Палнирин миновал неиссякаемую улыбку друга, оставив того закрывать дверь. Когда поравнялись, заговорил:

– Ты теперь в совете?

Коррейн развел руками, мол, и так все понятно.

– Все идет по плану? – зашептал генерал.

– Еще бы, – самодовольно отвел Коррейн. – Знаешь, я потратил немало личных средств на помощь халаэда. Думаю, заслужил.

Перешептываясь, они миновали лестницу; предстали перед высокой двухстворчатой дверью, украшенной крыльями, по одному на каждой стороне. Любоваться узором мешали двое стражей, но большего неудобства они не принесли, ведь хорошо знали Палнирина.

– Все уже должны быть там, – Коррейна тщательно скрывал легкую нервозность.

– Полагаю, да. Иди вперед. Не следует приходить последним на свое первое собрание, – Палнирин сделал приглашающий жест.

Коррейн уверенно отворил дверь, твердой походкой вошел в зал. Здороваться не было нужды, сегодня все друг друга видели уже не один раз. Палнирин следом, чуть медленнее.

Халарейн поднялся с места и заговорил, когда генерал только взялся за стул. Держал слово долго, напомнил собравшимся о халагасах, что не смолкают уже который час. Осыпал совет упреками за бездействие, но сделал пару положительных замечаний. Умолк, засопел, будто только что поднялся с первого этажа, но не сел. С жестокостью смотрели глаза под нависшими бровями. Блуждающий взгляд застрял на Палнирине, сверлил, пытался расковырять тело и добраться до души, чтобы и ее разворошить.

Генерал являлся членом совета уже не одно десятилетие, и каких только взглядов на себе не ловил. Когда Правитель был моложе, мог швырнуть бокал, а то и целый кувшин, и попробуй увернись.

– Твоя утренняя…просьба. Серьезна? – Халарейн говорил медленно, явно сдерживаясь.

Палнирин кивнул. Совет переглянулся.

– Палнирин хочет отправиться в… – Правитель запнулся, но быстро собрался, – людс…кой город. Кто-то желает с ним?

Вздохи совета заполнили зал, но никто ничего не сказал. Коррейн пристально смотрел на старого друга, негодуя.

– Мне будет достаточно десятка воинов, – Палнирин избегал чьих-либо глаз, кроме Халарейна. А Угида закивала, уверенная, что такого количества воинов точно хватит. – Разведчики дошли почти до города. Дорога чистая, без скверны. А дальше…надеюсь, моих знаний их языка хватит.

В тишине хрустели лишь костяшки на пальцах Правителя. Он уперся руками в стол, и тяжело нависал над советом.

– Можешь собираться.

– Но одна из них убила столько наших воинов! – запротестовал Хофк, не выпускающий платок из рук. – Нужно готовиться к войне! Хоть я и надеюсь, что каким-то образом все обойдется.

– Глупо оценивать целый народ по действиям одного из них. К тому же, мы знаем и другую их сторону - тот пленник, что охотно пошел на диалог. Поэтому я отправлюсь туда, попробую наладить отношения. Дружеские.

– Генерал! Военный! – воскликнула Угида с упреком. – И говорит о дружбе!

– Не забывайте, – Палнирин выдержал ее взгляд, – я отвечаю не за войну, а за мир.

Коррейн одобряюще кивнул.

Палнирин ушел, поклонившись Правителю. Один из стражей сразу же был отправлен за сыном Халарейна, которым решили временно заменить генерала. Само же собрание протекало в своей обыденной форме, пока в зал не ворвался растрепанный юноша.

Быстрым шагом молодой халагас приблизился к отцу и стал перед ним.

– Сядь, – медленно проговорил Халарейн. Сын послушался. – Думаю, представлять моего сына не нужно? А имена совета ты все равно не запомнишь. Поэтому сиди и слушай, пытайся перенять хоть толику опыта у старших товарищей.

Сын Правителя сел на место Палнирина, молчал, отцовского взгляда избегал, как и всех прочих. По лбу бежали капли пота толи от волнения, толи от бега. Коррейн протянул платок под столом так, чтобы не было видно. Пот был убран, а ответом послужил благодарный взгляд.

Младший Халарейн совсем недавно оставил попытки доказать отцу свою состоятельность, поэтому не очень-то заботился о том, как выглядит на таком важном собрании. В душе он даже забавлялся тем, что отец злиться.

Халарейн говорил долго, перечислял необходимые первостепенные задачи. Выслушивал итоги восстановительных работ от совета. Хофк, в свою очередь, распинался по поводу продовольствия и путей его пополнения.

Когда Правитель закончил и направился к выходу, тут же вскочил и его сын. Коррейн схватил того за руку и вернул на стул. Члены совета, за исключением Овирейна, который быстро ушел, не спешили, каждому хотелось получить немного внимания от неопытного наследника.

Коррейн заговорил громко, не отпуская наследника. Речь вел о каких-то делах Палнирина, о которых знал сам и просто обязан был поделиться с новым советником. Свободной рукой размахивал, а после достал какие-то бумаги и тыкал в них пальцем, подтверждая ну очень важные дела генерала.

Остальные советники переминались с ноги на ногу, все ждали, а когда ожидать уже стало неловко, нехотя и очень медленно потянулись к выходу. На этом коротком пути останавливались, оглядывались в надежде, что Коррейн все же закончит говорить о военном ремесле. Раздражение немыслимо быстро росло, ведь богач, непонятно за какие заслуги приглашенный в совет, оккупировал молодого хала и никого больше не замечал.

Когда Хофк последним покидал зал, Коррейн пристально глядел ему в спину. С закрывшейся дверью переменился и новый советник. О военных незаконченных делах Палнирина не осталось и следа.

– Видел, как на тебя смотрят?

– Всегда смотрят, – пробубнил наследник. – Мне дела нет до них.

– А им до тебя – есть. Я наблюдательный, вижу, чего хотят другие.

– Да ну? – с легкой усмешкой ответил сын Правителя.

Коррейн ослабил хватку, но руку не убрал. Было определенное опасение, что молодой хал, поддавшись горячей крови, уйдет, не закончив разговор.

– На тебя давит величие отца.

– О, как это неожиданно! – засмеялся наследник, откинувшись на спинку стула, начал раскачиваться на двух ножках. Он впервые посмел бросить взгляд на Коррейна.

– Тебя злит, что носишь его имя. Хочешь быть совсем иным, идти своим путем.

Халарейн Шестнадцатый Младший сел ровно, злобно уставился на проницательного собеседника.

– Одно вытекает из другого, – язвительно процедил он.

Коррейн умолк, но быстро собрал все свои разбежавшиеся мысли.

– Прямолинейность и вызов в разговоре - это сильная черта. Я рад, что она тебе присуща, но послушай, – Коррейн потянул за рукав Халарейна ближе к себе, – ты ничего о них не знаешь. О советниках. И каждый из них будет переманивать тебя на свою сторону, будет пытаться стать близким тебе, насколько получится.

Халарейн Младший медленно поднял взгляд и уперся глазами прямо в собеседника.

– Прям как ты сейчас? – наследник отдернул руку и пошел к выходу.

– Я хочу быть на твоей стороне, а не наоборот, – крикнул Коррейн вслед.

*

Темнота ночного леса отступала, отдавая власть серой, заливающей землю пелене. Бледное, сырое утро встретило Веру и Серафима блуждающими по лесу. Избранник вел девушку за собой, стараясь держаться того направления, что задал Матвей несколько часов назад. Надежда, что путь все еще верен, хрустела как соломинка в костре – ни ориентиров, ни людей, ни самого города.

Серафим часто оборачивался, проверял спутницу. Грязная, лохматая Вера шла из последних сил. Грязь, размазанная по лицу, напоминала боевую раскраску, камуфляжем могли служить и веточки в запутанных волосах. Куртка местами затвердела, а пятна земли, крови и черноты пошли трещинами.

После ночной встречи Серафим никак не мог собраться, чтобы спросить про обычную с виду палку, что прошлась по дереву словно топор. Пытался все объяснить усталостью, темнотой и возбужденным сознанием. От всех подобных мыслей смотреть на Веру без подозрений становилось все тяжелее. Будь она заражена, то накинулась ведь? Конечно, эволюцию нельзя отрицать, но не могла же скверна так быстро и кардинально перемениться? Внимание привлекало и то, что Вера постоянно разглядывает руки, шуршит курткой, а под чужим взглядом сразу же идет, как ни в чем не бывало.

Разговоры кончились еще ночью, не было сил поддерживать хоть какую-то беседу. Закравшиеся переживания таяли с каждым шагом, опасаться нападения зараженного человечка Серафиму становилось все труднее. Вскоре пришло смирение: нападет, ну и ладно, лишь бы никуда больше не идти.

Блекло-желтое пятно ползло над верхушками деревьев, намеревалось перемахнуть их и забраться повыше. От утренних сумерек не осталось и следа, даже немного потеплело. Вера стучала зубами все реже и малость приободрилась, сократила расстояние до Серафима и не отставала больше чем на пару метров.

О времени судить тяжело, когда нет часов, но взгляд наверх дал понять, что остановки не было уже несколько часов. Избранник прикинул в уме, – часов пять, – взглянул на бледную Веру, чей взгляд настолько опустошен и лишен всяческих желаний, что перед светлыми глазами предстал лишь мир дороги, и ничего больше нет и быть не может, кроме как пути вперед. И даже цель потерялась где-то в закромах сознания. Ее ведут, и она идет, и пройдет сколько скажут. Этот мирок пуст, в нем никогда ничего не было и больше не будет.

– Отдохнем, – Серафим не смотрел на Веру, зато пристыдил сам себя за то, что не подумал про девичью усталость.

Вера просто шла, и ничего ей в этой жизни больше не надо. Мужской голос ее встряхнул и вернул в реальность. Остановилась, замотала головой, не понимая, говорил ли Серафим или это все ей показалось.

– Что? – выдавила из пересохшего горла.

– Небольшой перерыв.

Вера уткнулась в дерево, медленно сползла, лишь перед самой землей перевернулась и осела спиной к стволу. Янтарь уставился куда-то вперед, казалось, глаза пустые, но сознание переполошилось. Целое цунами боли пошло от ног до головы. Суставы выкручивало, ступни горели. Вяло пошевелив ногами, Вера обнаружила мелкие веточки, что зацепились за подошву и намеревались уколоть кожу. Потерев одну ногу о другую, кое-как удалось избавиться от незамеченных колючек.

Серафим уселся на круто выступающий из земли корень, закряхтел от усталости, но старался это скрыть. Руками помог спине выгнуться – захрустело. Руки, как две лишенные костей оболочки повисли вдоль тела, но с большим усилием были отправлены к ногам, растерли колени и отправились ниже.

Сидели молча. Серафим несколько раз намеревался подняться, но всякий раз говорил себе, что девушке нужен отдых. О собственной усталости думать не хотелось. Животы рычали, требуя еды, особенно громко было со стороны светлоглазой. В одном из микроскопических диалогов она призналась, что уже и не помнит, когда ела.

На краткий миг серые облака пропустили немного солнечного света, что уже стояло в зените. Вера прикрыла глаза и обратила лик к светилу. За считанные секунды ее куртка нагрелась.

– Я думала, что помру в этом… лесу. В одиночестве.

– Дойдем до города, и все наладиться.

Вера обреченно покачала головой, ни во что больше не веря. Конечно, усталость одолела ее полностью, погубив все стремления и надежду.

Когда вновь посерело, отпечаток тепла еще оставался на куртке, приятно согревая. Два янтаря пронеслись по ветвям.

– Что-то заметила? – оживился Серафим.

– Подумала о белке. Хотя бы… о белке.

Серафим оглядел несколько ближних деревьев, пожал плечами.

– Честно, за все время я их не видел. Вообще животных не видел.

Поблизости хрустнула ветка. Двое насторожились. Надежды на дичь были немыслимо малы, а вот вероятность встретить чернушного запредельна.

Новый хруст пришел со стороны Серафима. Вера вытянула шею, но ничего не видела из-за деревьев. Оба начали медленно подниматься, стараясь не шуметь. Светлоглазая перехватила поудобнее палку, готовая вот-вот обратить ее в черный топор. Молчанин пошел вокруг дерева, заглядывая на ту сторону.

Прямо перед Серафимом оказался один из черных солдат, тут же схватил беглеца за горло и с размаху впечатал того в кору. Серафим молотил кулаками, но все без толку.

Вера ускорила шаг, сблизилась, палка уже вся покрылась скверной и походила на большой топор. Ударила в спину, но оружие прошло вскользь. Девушка отступила от неожиданности – из-под разорванной формы выглядывала спина, покрытая скверной.

Потекла густая черно-красная жидкость, но рана, как показалось Зориной, быстро затягивалась. Солдат в черном стоял на месте, лишь повернул голову, чтобы держать девушку в поле зрения.

Вера удивилась тому, как в таком черном шлеме можно что-то видеть. После мимолетной мысли ее топор пошел вправо, а после резко дернулся на врага, целясь в голову. Солдат пригнулся и отпрыгнул в сторону. Оружие пронеслось прямо перед глазами Серафима.

Избранник рухнул на колени, хватаясь за горло. Если бы хотели убить, то могли сделать это намного быстрее, может, обезвредить? Тут до него дошло ЧТО мелькнуло перед лицом. Серафим потрясенно уставился на Веру, что махала палкой, облепленной скверной. Она не была похожа на остальных зараженных, но выглядела крайне опасной, несмотря на свой маленький рост и девичью неуклюжесть.

Солдат уворачивался от ударов, похоже, он пытался изучить Веру, рассмотреть и понять, что она за монстр. Отшагнув в сторону от летящего по вертикали топора, выставил вперед кулак, целясь в лицо. Вера увернулась в последний момент, казалось, даже почувствовала чужую руку волосами. Двигаться было тяжело. Удивительно, как сил хватило, чтобы просто дышать, а тут такое…

Чем дольше шел бой, тем больше светлоглазая покрывалась чернотой. Серафим отполз за дерево. Внутренне метался, думал, как помочь и что сделать, в то же время приближаться к странной схватке было страшно. Но бой завораживал, словно драка двух бывалых воинов, что отстаивали свое право на жизнь.

Солдат двигался осторожно, лишних движений не совершал, целился метко. Вера же рубила со всего маху, в каждый удар вкладывала очень много сил, но на удивление ей хватало выносливости и, быть может, удачи, чтобы отпрыгивать и уклоняться от любого вражеского удара.

Стоя на четвереньках за деревом, Серафим видел, что черный воин ободран. Для себя сделал заключение, что это один из ночного отряда, что взял их в плен. Выжил как-то, и сумел выследить. Вот только зачем? Что ему нужно? Да и кто он такой? Думать становилось труднее, ведь взгляд цеплялся за рога, что лезли из головы Веры. Девушка походила на ежа, странного такого, жутковатого, но не теряла нечто милое, как готовящийся к драке пушистый зверек.

Топор взмыл вверх, пошел вниз по кривой траектории, и в конце пути нашел плечо солдата. Черное лезвие вошло лишь на пару сантиметров, воин припал на колено, схватил оружие и не отпускал. Будь это обычный человек, взвыл бы от нестерпимой боли, но солдат застыл, не издал ни звука. Со стороны Серафиму показалось, что болевой спазм сковал тело, но это лишь догадка.

Вера давила на палку, но хватка врага оказалась сильнее, оружие не двинулось дальше. Медленно, но солдату удалось подняться. Светлоглазая дергала топор в разные стороны, но высвободиться не могла. Воин подгадал один из рывков и отвел оружие себе за спину. Вера резко пошла вперед, ее встретил кулак, попавший прямо в грудную клетку.

Ноги светлоглазой засеменили назад, но удержаться не удалось, она рухнула на землю. Палка, срощенная скверной с рукой, осталась на месте, пальцы сжимали древко. Подняться быстро не удалось – солдат накинулся сверху. Вера выставила оружие перед собой, а черный воин давил на топор, опуская его к шее.

Противостоять крепкому бойцу, еще и зараженному, долго не удалось. Длинное древко топора тянулось к коже, покрытой легким слоем черноты. От усилий скверна наползала на пальцы, но сил все равно было недостаточно.

Серафим накинулся на солдата сбоку. Повалить не получилось, но одну руку от Веры солдат убрал.

Пока воин отмахивался от нового противника, светлоглазая чуть сдвинулась, ослабила левую руку. Враг едва не упал, а Вера приложилась державшим древко кулаком, к тому же облепленным толстым слоем черноты, прямо по шлему. Он треснул, на землю полетели несколько мелких кусочков толи стекла, толи пластика. Из трещины смотрел черный глаз, не такой, как у зараженных, – заплывший наростами, – а будто кожа и все ткани пропитаны скверной; будто она не ползет по телу, а является его частью.

Вера уже стояла на ногах. Топор завис высоко над головой и менял форму. Привычное лезвие сузилось и вытянулось, как большой штырь. Девушка насквозь пробила шлем врага в том месте, где образовалась трещина. Тело обвисло, закапала черно-красная жижа. Когда оружие покинуло голову, солдат рухнул лицом вниз.

Перевозбужденная Вера тяжело дышала, глядела на поверженного врага. Она ощущала триумф, ощущала, как огромная сила пульсирует у нее внутри. Ощущала свою неуязвимость.

Ощущала, что вот-вот рухнет на землю без сознания от изнеможения.

Серафим медленно пятился на карачках. Милая светлоглазая девушка предстала вдруг в образе могучего демона, что хладнокровно расправился с врагом. А не станет ли он сам следующей жертвой? Но ведь не стал пока…

Скверна покрыла большую часть лица, но янтарные глаза смотрели ясно, не утратив рассудка. Вера представляла свой внешний вид и понимала, что Серафиму очень страшно, ведь каждый встреченный чернушный был напрочь лишен всего человеческого. Светлоглазая глубоко вздохнула, было время достаточно попрактиковаться как в вызове черноты, так и в ее уходе. Кожа начала светлеть, наросты на голове уменьшились, попрятались во взъерошенных волосах.

– Я не из этих… я нормальная.

Серафим недоверчиво стрельнул бровью, но дальше ползти перестал, уселся меж корней дерева.

– Из-за того, что с тобой случилось в лесу? В нашу первую встречу?

– Очевидно же, – Вера пожала плечами.

Серафим поднялся, отряхнулся.

– А напасть на меня нет желания?

– Я голодна, но не настолько.

– Думаю, в городе могут возникнуть сложности, – задумался Серафим. – Но ты и помочь нам сможешь. Доберемся сначала, а там решим.

Избранник прошел мимо Веры, остановился у мертвого солдата, присел на корточки.

– Кожа черная, но это не цвет скверны. Какой-то в нем сероватый оттенок, да?

– Да, наверное.

– И кто же это такой? Что ему нужно?

– Да кто ж знает? Какой фигни только не появилось. А вдруг опыты со скверной какого-нибудь злобного ученого?

– Хм… и вот знаешь, не удивлюсь, если твоя мимолетная догадка окажется правдой.

Вера закивала со знанием дела.

– Идешь? – Серафим пошел в надежде, что не потерял правильного направления. В голове даже промелькнула мысль, не оторвать ли кусочек от этого странного солдата, чтобы осмотреть в городе. Но это было слишком. Для него.

Вера смотрела потерянным взглядом, не понимая, почему ее не прогнали. Отогнав эти мысли, подбежала и пошла рядом, чувствуя благодарность за такое доверие.

Долго спокойно идти не удалось, осознание того, что Вера является зараженной начало клевать мозг. Волна скомканного страха перебивала дыхание, а потом наступала череда затишья. Может она исключение из всех этих скверных правил?

Испуг и непонимание того, что будет дальше, крепко держали Зорину. Потом пришло смирение и довольство обретенными силами. И снова негодование, ведь эта сила чего-то стоит? За нее придет расплата? Зачесалась кожа, бледные силуэты чешуек полностью не сходили с рук. Это цена? Неужели со временем она, Вера, полностью покроется скверной? Думать о таком тяжело. Да и пользуется чернотой она лишь тогда, когда прям выбора нет! Ну и упражняется иногда, чтобы быть готовой ко всему. Ну и метала скверно-топор по жестяным банкам, но это было упражнение! Хоть и веселое.

Глава 12

Серафим и Вера совершили очередной долгий рывок. Поначалу, после отдыха, были силы на короткие разговоры. Обсудили зараженного военного, пытались догадаться о причинах его появления, о том, кто такое мог сделать с человеком, ведь это не похоже ни на обычное заражение, ни на то, в каком состоянии сейчас Вера. Сделали вывод, что это еще один экземпляр скверны.

Молчанин наткнулся на труп человека, лежавший рядом с деревом. Одежда стала лохмотьями. Кожа облепила кости. Неизвестный был похож на мумию. Это жуткое зрелище захватило Серафима. В его голове началось сравнение этого одинокого мертвеца и Юли, столько же одинокой и обреченной. Мысли потянулись темные и тягучие, как смоль. И дышать то же, тяжело.

– А ты про моего брата ничего не слышал? – прошла рядом Вера, глянула на труп. – Я понимаю, ты его даже не видел, но может быть…

– Прости, нет. Знаю лишь то, что многих отправили на Урал. Там какая-то большая база, и много мирных людей. Да и правительство, наверное, тоже там, – Серафим с огромным усилием отвел взгляд от останков и пошел дальше.

Вера уверенно кивнула.

– Очень часто мне хотелось, чтобы он пропал, – дрогнувшим голосом произнесла Зорина. – Всегда был капризным, плакал, что-то вечно требовал. А в последнее время стал более…взрослым. Начал мне понемногу помогать. Потом исчез.

Поток откровения иссяк. Сил для ходьбы и разговоров уже не хватало. Сосредоточилась на первом. Серафим тоже измотан, в добавок, чувствовал себя неловко, ведь ничем не ответил на откровенность со стороны светлоглазой.

Вскоре избранник поймал чувство, будто шел по знакомым местам, хотя не мог с полной уверенностью сказать это. Он, конечно, выходил за пределы города, помогал остальным, даже иногда патрулировал вместе с военными, но далеко не заходил.

К счастью двух еле бредущих человек, из-за плотного ряда деревьев показались двухэтажки знакомого города. Вышли из леса не к воротам, а с боку. Серафим потянул Веру обратно за древесную стену. Светлоглазая замахала руками, хватала ртом воздух от возмущения и даже чуть не упала.

– Вон с тех крыш осматривают территорию, могут и выстрелить, если что-то заподозрят.

– Чего в нас стрелять? Мы-то не зараженные! Ну, ты… – Вера опустила глаза и отошла глубже в лес.

Пошли стороной. Зорина часто пыталась рассмотреть тот самый город, в который уже столько времени не могла попасть. Видела серую стену и серые здания. Людей разглядеть не удалось.

– Так безопаснее? – спросила без особого энтузиазма, скорее даже немного разочаровалась. А какие были фантазии о городе выживших людей!

– Да. Зараженным пролезть трудно. К тому же постоянные патрули, караулы, дежурные. Но до стен редко кто доходил. Обычно ликвидировали издали. Но всякое бывало.

– Говоришь как вояка, – буркнула светлоглазая.

– Ты же не знаешь наверняка, кто я.

Вера сократила расстояние с собеседником и теперь шла рядом, но постоянно отставала на шаг-два.

– Ты говоришь так, а выглядишь… – оценивающе глянула, покачала головой.

– Что? – слегка возмутился Серафим.

Светлоглазая качнула головой и спряталась за спиной, стрельнула глазами на крыши домов и пошла так, чтобы скрыться из виду за мужчиной.

Серафим повел вниз по склону к, как он выразился, воротам города. Издали были видны люди, топчущиеся рядом, но они скрылись за углом забора. Избранник уверил, что здесь идти безопасно, с этой стороны сначала спрашивают, а потом стреляют.

Проходя мимо жилого здания с заколоченными окнами первого этажа, услышали голос:

– О! Серафим! Живой!

Молчанин приветственно махнул куда-то вверх:

– Да, еле выбрался. Остальным не повезло.

– И Матвею?

Серафим покачал головой.

– У ворот осторожнее, – предостерег голос, – там такое…

Серафим поспешил. Вера едва поспевала за широкими мужскими шагами. Обогнув здание вышли к груде автобусов и грузовиков, именуемыми воротами, у которых стояло около десятка людей…с крыльями!

Избранник медленно побрел напрочь сбитый с толку этим невиданным зрелищем.

– Ой - ей, – шепнула Вера позади и едва ли не прижалась к спине Серафима, лишь бы остаться незамеченной.

– Ты посмотри! Неужто ангелы! – шептал Серафим готовый пасть на колени и взмолиться небесам.

– Какие ангелы? Это птицоиды! – Вера каждый свой шаг пыталась скрыть в тени Серафима.

– Видела их уже? – спросил, но не обернулся.

– К сожалению.

В толпе птицоидов Вера рассмотрела знакомые сероватые крылья, одно из которых подвязано.

Крылатые незнакомцы обратили внимание на пришедших людей, закивали, указали пальцами. Палнирин рассмотрел того самого монстра, что поубивал солдат в городе.

Все халагасы выхватили копья, дубинки и наставили на Веру.

– Хриида! Хриида! – закричали они.

Серафим расставил руки, загораживая девушку. А халагасы начали медленно окружать, прижимая к воротам.

– Опять они обзываются, – проворчала Зорина.

По крыше автобуса тяжело топнули. Федор заорал, держа ручной ленточный пулемет. Загрохотало. Очередь отправилась в небо над лесом. Пулеметы на стойках молчаливо смотрели на неожиданных гостей.

Птицоиды в страхе отступили, припадая к земле.

– Открывай ворота! – продолжал орать Федор. – Быстрее! Бегом!

Ворота тяжело бухнули, едва не прищемив Верины пятки. Здоровяк спрыгнул с автобуса уже без оружия, крепко схватил Серафима, ощупал, цел ли он.

– Остальные? – с надеждой в голосе спросил Федор.

– Там, – Серафим махнул в сторону, откуда они пришли, – тоже чертовщина происходит.

– То же эти, с крыльями? Хала…что-то там…

– Нет, другое. Расскажу потом. Это кто? – Молчанин ткнул пальцем в ворота.

Федор взял друга под руку и повел глубже в город. Вера посеменила за ними. Кажется, ее вовсе не замечали.

– Так что с этими…крылатыми? – запротестовал Серафим.

– Птицоиды, – проворчала Вера из-за спин.

– Да подождут еще, – ответил Федор, не сбавляя шага. Все препирания избранника не были замечены.

Пока шли по улице, Серафим заметил, что людей сейчас очень мало, видимо появление неожиданных гостей перед воротами напугало всех. Но одна группа, человек пятнадцать, стояла на дороге между двумя строениями так, что их не было видно, пока не приблизишься. Двое мужчин что-то говорили и эмоционально размахивали руками, а все остальные стояли на коленях, слушали, истово крестились, поднимали руки к небесам.

Серафим упирался, пытался узнать, что это за собрание такое, но Федор неуклонно тащил за руку, отмахиваясь на любой вопрос. А сзади подталкивала Вера, ей не хотелось находиться близко к птицоидам, да и вообще она хотела спрятаться где-нибудь.

С бурчания здоровяка стало понятно, что управленцы города куда-то разбежались, только отец Матвея все еще пытается сохранить спокойствие и порядок внутри стен. Пока шли, расспрашивал Серафима о случившемся. Молчанин рассказал все, скрыл только то, что касалось светлоглазой. Так трое подошли к подъезду избранника. Федор вызвал кого-то по рации, а потом обратился к Серафиму:

– Иди, отдыхай. Но не долго, я скоро за тобой приду, поговорим. А я пока доложу все... Ох и не легкий разговор будет с Михалычем.

– А… – Серафим медленно кивнул на Веру.

– За ней сейчас придут. Отмоют, дадут, где отдохнуть.

– А может я сама, того, в душ? – Зорину охватило опасение, что увидят ее черный узор на теле.

– Там уже сами разберётесь, – отмахнулся Федор.

Быстрым шагом приближалась крупная женщина лет сорока в длинном темно-синем платье с мелкими белыми цветочками. Куртка на ней расстёгнута, а волосы собраны в хвост на скорую руку, уж очень много прядей и волосков торчали в разные стороны.

– Бегу! Бегу, – голос крепкий, громкий, даже более, чем того требовала ситуация.

– Танюш, отведи даму в какую-нибудь пустую квартиру. Пусть душ примет, покорми. Если какая помощь нужна будет, ты помоги. Договорились?

– Ох, Федь, конечно, договорились, – Танюша с еле скрываемой брезгливостью, кончиками пальцев взялась за край Вериной куртки и потянула к себе. – Пойдем, покажу, где ты сможешь пожить какое-то время, – посмотрела на Федора, на Серафима, те кивнули, повела носом от неприятного запаха, но от замечаний воздержалась.

Вера покорно шла, часто оглядываясь назад. В мыслях сплошная суматоха. А что, если эта тётка увидит ее узорчики? Придется убить? Выяснилось, что это несложно, когда ты защищаешься, тогда все само происходит. А тут как быть? И куда потом спрятать такое объемное тело? Ладошки вспотели, нижняя губа покрылась укусами. Страшит неизвестность. Снова обернулась, Серафим одними губами произнес: «Будь аккуратна», и указала на руки.

Танюша молча повела Веру в третий подъезд от места встречи. Поднялись на второй этаж. Вошли в скудно обставленную квартиру.

– Через полчаса напор воды будет слабый, не искупаешься, – нарушила тишину Танюша. – Поэтому иди сейчас. Ключ я тебе оставляю, у меня есть дубликат. Я, знаешь ли, отвечаю за распределение жилищных мест. Так, ты будешь в душе, я принесу еды. Так, ну, дальше разберешься. Живу я на первом этаже в третьей квартире.

Танюша постояла, переминаясь с ноги на ногу, явно хотела что-то спросить или рассказать. В итоге развернулась, и ушла, хлопнув дверью.

Вера тут же облегченно выдохнула. Одной жертвой меньше. Молнией метнулась к душу, открыла на всю. Зашумела вода. Янтарные глаза чуть прикрылись от, казалось бы, уже забытого звука. Пока скидывала одежду, насорила на пол, ногой сгребла в кучку, поставила в угол свою палку. От воды уже пошел пар. В спешке ступила на поддон, ойкнула – было горячо. Опустила кран, добавляя холодной, аккуратно дотронулась кончиками пальцев и, не в силах ждать еще хоть мгновение, зашла под множество тонких струек. Дыхание перехватило. Сбылась самая желанная мечта, осталось только поесть.

Белый поддон потемнел – грязь, кровь, пот утекали в воронку слива. Грязная почерневшая кожа начала светлеть. Долго Вера просто стояла под водой, не в силах оторваться от обволакивающего потока. Вспомнила, что времени не так много, нужно хорошенько отмыться. На узкой пластмассовой полке лежало мыло и губка, явно не единожды использованная. Но кому какое дело? Вера принялась остервенело драть кожу, будто счищая чешую.

След скверны тянулся от плеча почти до запястья на правой руке. На левой его путь был чуть короче. Сероватые пятна покрывали ноги. Серыми были и ногти внизу, но с явным оттенком черного. В разные стороны от пупка тянулись кривые линии, какие-то светлее, иные темнее. В небольшом прямоугольном зеркале удалось разглядеть часть спины, там бледно-серые широкие полосы уходили от плеч вниз. В волосах ощущались бугорки. К счастью, хотя бы лицо еще оставалось чистым.

Небольшая ванная комната заполнилась густым паром так, что даже дышать стало трудновато. Отмывшись там, где только могла, вновь выпрямилась под душем. Стояла так, пока поток не начал стремительно уменьшаться и вовсе затих. Вера стояла, обратив лицо вверх, смотрела на падающие с распылителя капли. Они летели длинной быстрой очередью, сначала еще касались тела, а потом затарахтели о поддон. Стук замедлился и с каждым новым ударом становился все слабее. Янтарные глаза отправились на поиски полотенца, нашли только маленькое, которого едва хватило на голову и верх, а дальше обтиралась уже мокрым.

Вера открыла дверь, прохлада налетела на нее словно ураган. Все тело покрылось мурашками, но как это было приятно! Наконец-то ощущать себя чистой и приятно пахнувшей, ладно, вообще не пахнувшей, но хоть не вонючей! Влажные ступни оставляли следы, холодный пол кусал кожу. Взгляд упал на гору грязной одежды, появилось лишь отвращение, лезть в такое ее не заставит никто!

Замок входной двери затарахтел – вернулась Танюша! Вера быстро пошлепала по полу, поскальзывалась, чуть не упала, искала, чем прикрыться. На узенькой кровати лежало покрывало, сложенное квадратом. Схватила, укуталась, да как закололо!

– На, не мучайся, – Танюша кинула на кровать стопку одежды. – Должно подойти. Да все равно другой нет. Обед вы уже пропустили, придется ждать ужин, но вот, перекуси, – положила белый пакет рядом со стопкой одежды.

Танюша постояла, будто ожидая, что Вера прямо сейчас начнет переодеваться, потопталась на месте.

– Помнишь, какая у меня квартира?

– Третий этаж, первая квартира! – с гордостью ответила Вера.

– Наоборот, – обреченно покачала головой женщина, а уходя, буркнула: – здесь нет трехэтажек.

Светлоглазая скинула мерзкое одеяло, занырнула в пакет. Жадно кусая бутерброд с маслом и белым твердым сыром, начала рассматривать одежду. Быстро справилась с нижним бельем. Одной рукой пыталась натянуть темно-серые джинсы, не получилось. Зубами схватила еду, оделась. В нос проник запах залежавшихся вещей, но и он казался не таким уж противным, после того, который исходил от Веры до душа.

Бутербродов становилось все меньше, а тепло по телу растекалось все быстрее. Живот издал довольное урчание и затих. Вера посмотрела на подушку и в тот же миг на нее обрушилась многодневная усталость. Веки словно кто-то насильно опускал, а поднимались они с великим трудом. Светлоглазая кое-как дожевала последний кусок и рухнула на кровать. Сознание сразу же начало покидать тело, но последние силы его заставили нащупать ногой проклятое одеяло и подтащить. С трудом укрылась, ступни мерзли, поэтому пришлось сжаться в калачик.

Засыпающая Вера уже не обращала внимания на покалывание по всему телу.

*

Когда Танюша увела Веру, Федор попытался отправить на отдых и Серафима. Не вышло. И вот спустя несколько секунд, проведенных в спорах, Молчанин тащил здоровяка обратно к воротам.

– Неудачное время они выбрали, – проворчал вояка. – Весь штаб разбежался, а Михалыч…

Серафим шел молча, лишь угукал и кивал.

– Среди крылатых есть один, который немного говорит по-нашему.

– Как это возможно? – Молчанин застыл, задумался, а Федор едва не снес его с дороги.

– Говорит, его научил Стас.

– Сын Михалыча? Живой значит… – обрадовался избранник.

– Был живой, – голос Федора посерел. – Погиб. А как, я ни черта не понял из его… речи!

Серафим забрался на крышу автобуса и изучающе уставился на крылатых гостей. «Птицоиды», как назвала их Вера, но именуют они себя явно по-иному. И ведь один в один как люди, только как будто бы тоньше, ниже, и с крыльями. С крыльями! Невероятно…

– Отвори-ка ворота, – Серафим быстро пошел вниз.

– Ты чего? – запротестовал великан, только что поднявшийся наверх. – Сдурел?

Избранник жестом поторопил. Открыли одну створку. Все солдаты наготове. Птицоиды тоже оживились, похватали свои палки с острыми концами.

– Хриида! – завопили, указывая за ворота.

Серафим подошел чуть ближе, агрессии в свою сторону не ощущал.

– Я не знаю, что это значит, – сказал он медленно. – Кто меня понимает?

Один птицоид внимательно смотрел за движениями губ избранника, самый старший, с подвязанным крылом.

– Я, – птицоид ткнул себя в грудь, выходя вперед, он не доставал и до подбородка Серафима. – Палнирин. Имя.

Молчанин обратил внимание на то, как крылатый протянул «а» в своем имени, давая понять правильность произношения.

– Серафим, – повторил жест. – Кто вы?

– Халагас, – ответил птицоид после недолгого раздумья, обводя своих сородичей рукой. – Язык. Плохо говорю.

Федор наблюдал с крыши автобуса. До него долетали части диалога так, что суть была ясна. Шикнул на бойцов, создающих шум, и снова навострил уши, а взгляд перебегал с одного крылатого на другого. Глаза ловили каждое движение этих пернатых гостей, а все тело изготовилось реагировать на возможную угрозу.

Разговор Серафима с Палнирином хоть и складывался хорошо, но был отягощен часто упоминаемым словом «хриида». Избранник догадывался, что связью этого слова с Верой является скверна, но детали выяснялись с трудом. Нередко разговор уходил в сторону от хрииды, тогда открывались подробности самого существа халагасов. Серафим весьма охотно рассказывал про людей, на что получил упоминание о Стасе и более детальном описании его гибели.

Несмотря на открытость Молчанина и желание Палнирина пойти на диалог, второй уж очень зациклился на Вере, и требовал… наказания? Осмысливая скупой словарный запас Палнирина и высказывания на халагасском языке, в уме Серафима сложилось грубое и притянутое описание Веры – оскверненная богиня. Именно такой видели птицоиды маленькую светлоглазую девушку.

Диалог становился тягучим и напряженным. На Серафима посыпались обвинения, требования отдать пернатым Веру. Избранник ушел за ворота, а птицоиды еще долго стояли, выкрикивая это назойливое слово «хриида». Вскоре, как обещал Палнирин, они ушли.

– С виду мило беседовали, – сказал Федор, глазами провожая Серафима.

– Ага.

– Что пошло не так? – повысив голос, крикнул в спину.

– Языковые сложности.

В голове Серафима мысли о халагасах сменялись предвкушением вечера, ведь Катя должна была его ждать! Мысли словно зациклились в бесконечный круговорот – от важных к личным, и обратно. Времени до встречи оставалось не так уж и много, поэтому избранник отправился на склад продуктов, где намеревался выпросить у начальника каких-нибудь фруктов.

То тут, то там пробегали солдаты с оружием, видимо занимали позиции, готовились к возможному нападению новых знакомых. «Точно Федор распорядился. Оно и правильно» – подумал Серафим. Когда подошел к складу, серые небеса окутывала тьма, до ушей добрался громовой гул.

Голос Палнирина всплыл в голове, требуя отдать им Веру. Нет, нельзя пойти на такой уступок, цена которому человеческая жизнь.

Как и ожидал Молчанин, на сладе его тепло встретили, сразу начали предлагать разные припасы, которых нет нигде и не у кого! И все шепотом. Собрав небольшой пакет с яблоками, парой слегка подсушенных апельсинов, сухофруктов разных мастей, Серафим вышел на улицу. Поднялся ветер, несший колючую прохладу и грозно-черные тучи. Дождь намеревался напасть на землю с минуты на минуту.

Тело избранника не желало промокнуть под ледяными каплями, ноги сами собой ускорили шаг, а внутри, вопреки всему, зародилась надежда на охлаждающий, оживляющий ливень. Иногда надежды оправдываются.

Серафим заскочил в подъезд, волосы липли к лицу, текли ручьи со всех сторон. Начал подниматься на второй этаж, оставляя расплывающиеся мокрые следы.

Железная дверь возвышалась над промокшим гостем как непреодолимая гора. Казалось бы, нужно всего лишь постучать. Звук капель, летящих с пакета и образовавших маленькую лужицу, задал ритм, и Серафим стукнул в дверь. Первый удар робкий и слабый, потом два уже крепких и уверенных.

В проеме показалась женщина лет пятидесяти, волосы с длинными полосами седины собраны в хвост, глаза с легкой розовинкой от недавнего плача. Узнав избранника, засуетилась, задергала длинную юбку, рука полезла ощупывать прическу.

– А Юля здесь живет? – спросил Серафим.

Женщина разинула рот, нижняя челюсть поднималась и опускалась, ни единого звука так от нее и не появилось. Зато сама Юля показалась в конце длинного коридора.

Глава 13

Два янтаря осматривали пустую улицу сквозь окно. Дыхание покрывало стекло белесой пеленой, приходилось отступать, протирать, и можно возвращаться. Черные тучи заполнили все небо. Вера вызывала скверну на руке, потом прятала. Повторяла это несколько раз. Зорина пыталась понять, почему не она не превращается в обезумевшего зараженного?

По дороге двигалась высоченная гора, которая завладела бы вниманием даже на забитых улицах крупного города.

Вера ломанулась наружу. Пролетела пара ее комнат, длинный коридор, лестница. На улице ее встретил прохладный, слегка влажный воздух.

– Эй! А… привет! – встала перед Федором, не давая пройти.

– Привет, – великан смотрел на девчонку как на крохотное дитя. Учитывая размеры их обоих, так вполне можно считать.

– Скажи, у вас ведь тут дети есть? Должны же быть. И где они? Где живут?

Федор кое-как обошел неожиданное препятствие и направился дальше. Светлоглазая увязалась следом. На каждый мужской шаг ей приходилось делать три своих.

– С родителями.

– А те, у которых нет родителей? – Вера отставала, приходилось добегать.

– Есть детский сад, – Федор то и дело бросал быстрый взгляд на девушку. – Там кто-нибудь круглосуточно дежурит. Но многих увезли куда-то…на Урал.

Вера опустила голову, молчала, но старалась не отставать. Солдат поглядывал, все ждал, когда она продолжит говорить. Не выдержал.

– А что? Почему спрашиваешь?

– У меня брат пропал. Серафим сказал, что его могли найти ваши, из города, и притащить сюда.

– Хм. Такое может быть. У нас не один отряд бродит по окрестностям, и дальше. Пойдем, отведу тебя…

– Ты просто ткни в нужном направлении. А я сама.

– Да вон туда, – Федор чуть небрежно махнул рукой, – не пропустишь, там надпись большая.

Вера пошла, не сбавляя быстрого темпа, в указанном направлении, на ходу обернулась и поблагодарила.

Светлоглазая шла, заглядывая в каждый переулок, на перекрестках осматривала все строения. Пока бродила по лесу, кучу раз прокручивала все, что могло случиться с братом, поэтому тревога со временем уступила место принятию. А сейчас, когда появилась крошечная надежда на встречу, надежда, что брат жив, все тело потрясывало, волнение накрывало, не давая мыслям собраться воедино.

Показалось бледно-желтое здание, на углу которого пряталась вывеска – просто смотрела в другую сторону. Вера дошла до нужного места. Несколько ступенек пролетели за два громадных шага, – промелькнула мысль, что даже шире, чем у Федора! – дверь не заперта. Непривычная для подобных учреждений тишина охватила все здание. Светлоглазая напомнила самой себе, что уже вечереет и всех забрали домой. Кроме сироток. Вера тихонько открыла одну дверь, другую – пусто. Наконец нашла надпись «секретарь», стукнула, приоткрыла, заглянула.

– Ты кто? Мы уже закрываемся на сегодня, – девушка не старше двадцати лет в спешке собирала сумочку.

– Простите, но, может быть, вы поможете мне найти ребенка?

Секретарь замедлилась, с явным нежеланием она отложила сумку в сторону и полезла в ящик стола. С хлопком опустила стопку папок на то место, где сейчас были личные вещи.

– Когда сына потеряла? Имя?

– Нет-нет, это брат…

– Имя, – громче, но не выходя за рамки приличия, повторила вопрос работница.

– Владик. Влад. Зорин.

Девушка уставилась на светлоглазую, выжидая, когда же та назовет ей самую точную дату, вплоть до секунд. Потом глянула на часы, что наматывали круги на стене. Оставалась лишь минута до конца рабочего дня! Задерживаться она уж точно не собиралась, поэтому решила сегодня побыть человеком и помочь посетителю. Главное, чтобы это было быстро!

– Когда потеряла?

– Несколько дней назад. Честно, я точно не знаю. Последнее время все так странно и…

– Сейчас поищу. Попробую.

Вера закрыла рот, не смея мешать трудоемкому процессу чтения фамилий в книге учета. Указательный палец секретаря медленно полз слева на право, опускался ниже, и опять полз.

– А, был такой.

– Он здесь? Где? – не сразу Вера услышала мимолетное «был».

Секретарь полистала еще, перевернула, сверила.

– Три дня назад его увезли.

– Куда? – если бы рядом стоял стул, Вера точно рухнула, а так пришлось крепиться.

– Мне такое не докладывают. Да и вряд ли кому говорят адрес, – девушка вернулась к своей сумке, нервно глянула на часы.

– Но куда его увезли? – взмолилась Вера. Нижнее веко дрогнуло, едва не пуская слезу.

– Говорят, на Урал. Оттуда к нам часто приезжают военные, забирают других военных, или добровольцев. Сирот тоже, говорят, там у них целый комплекс для детей, и все в безопасности, обо всех заботятся.

Терпение секретаря кончилось. Она подошла к двери, жестом попросила гостью выйти из кабинета.

Вера в своеобразном беспамятстве покинула детский сад. Вроде и помнила как шла, но будто не она сама. Мысли о том, как теперь найти брата бились о стенки черепной коробки, даже боль причиняли. Урал? Это ж фигак как далеко. Как туда добраться?

Светлоглазая плюхнулась на бордюр, поежилась. Ветер разбирался все сильнее, гнал пыль по дороге, разный мелкий мусор пытался закрутиться в вихрь, но после пары попыток разлетался в разные стороны.

Первые капли зашлепали по дороге вдали от Веры. Но невидимый великан намеревался добраться и до одинокого человечка, что был такой легкой жертвой.

Касание дождя подобно тонкой иголке, ткнуло там, тут. Холодная, почти ледяная вода схватила Веру за шиворот и вернула в реальность. Тонкая мокрая полоска, берущая начало где-то в волосах, побежала по лбу и застряла в брови. Холодок добрался до переносицы, а потом капля слетела с самого носа. Вдобавок ветер подул сильнее. Вера скрестила руки на груди, поднялась и быстро пошла в квартиру. Пока дошла, промокла.

Отопление включают на несколько часов, и сейчас трубы еще не остыли. Светлоглазая развесила мокрые вещи, нашла пододеяльник, заправила противное одеяло и улеглась. Уже не так колется, но все равно это одеяло навсегда останется в разделе «ненавистное».

*

Ночь началась часа на три раньше. Чернота заволокла небеса. Дождь с такой силой лупил по окнам, будто хотел поразбивать все стекла в городе и затопить квартиры. Ветер нападал порывами с характерным звуком, отчего и дождь на короткий период усиливал свой натиск.

Серафим сидел рядом с окном, смотрел на бурю, поглядывал на отражение Юли в свете танцующих свечей.

– Раз уж мы не знаем, зачем ты пришел, то… – Юля спрашивала уже несколько раз, но в ответ только молчание, – может, посмотрим что-нибудь?

Гость обернулся, обвел взглядом обесточенную комнату и сумел только промычать.

– У меня ноут заряжен.

– А.

– Думал я уже совсем того? – хихикнула Юля.

Серафим наблюдал, как девушка вытащила ноутбук из-под стопки стиранных и поглаженных вещей на столе, вернулась в кровать. Долго пыталась умоститься, поставила пару подушек в изголовье.

Как она изменилась за эти дни… При последней встрече Серафим и не обратил внимание на это.

– Оттуда будешь смотреть? – кивнула на пустое место рядом.

Молчанин с некоей робостью уселся рядом с Юлей, сохраняя небольшую дистанцию, и пока она была занята исследованием папок на ноутбуке, искоса заглядывал в девичье лицо.

Юля откинулась спиной в подушку, взглянула на Серафима. Ее улыбка была милой, но такой уставшей, вымученной. Избранник, наконец, понял – Юля постарела. За эти несчастные дни она постарела на несколько лет! Глаза отягощали синеватые мешки, волосы, еще недавно распущенные и объемные теперь собраны в скромный хвост и даже казалось, что поредели. Юлина макушка была совсем недалеко от глаз Серафима, но седины он не обнаружил.

Во встроенных колонках заиграла музыка, начался сериал, название которого Серафим пропустил. Что-то про больницу и врачей, похоже – комедия. Звук шел чуть тише, чем хотелось бы, а иногда проскакивала гулкая хрипота.

Юля смеялась над глуповатыми шутками, но смех ее искренний, чистый, заставляющий улыбаться вместе с ней. Смеясь, часто покашливала, но пыталась сдерживаться. После очередного звонкого смешка прильнула к мужскому плечу, там и осталась.

– Как тебе? Смешно ведь! – ткнула локтем в бок.

– Да, забавно, – Серафим еле-еле сумел сдержать болезненный стон.

В голову избранника пришло ясное понимание, что сейчас тот самый момент, когда нужно обнять девушку. Так и сделал. Волнительный момент прошел как нечто совсем нормальное, не было каких-либо возражений, подстегивающих провокаций. Юля лишь ближе подползла под мужской бок.

Серафим ощутил хорошо похудевшее тело. Юля ведь всегда имела пару, может пару пар, лишних килограммов, которые и делали ее – ею. Милая девушка, и ведь даже не пухлая, просто не худая. А сейчас мужские пальцы чувствовали ребра, тогда как раньше нащупали бы мягонький слой подкожного жирка.

– Все на месте? – спросила Юля.

– Что?

– Все ребра пересчитал? – хихикнула.

– А. Прости, – рука Серафима отдалилась от тела девушки, но тут же была поймана и возвращена на место.

Не говорили. Смотрели сериал и смеялись.

В какой-то момент мысли Серафима покинули Юлину квартиру. «А как там Вера?» - подумалось. Если его еще никто не нашел, никуда не вызвал, значит все в порядке. Но волнение все же осталось внутри, и скребло душу тонким коготком незримого монстра.

Юля зазевалась. Уже не один раз тихонько вздрагивала, задремав.

– Я пойду, – сказал Серафим.

– Уже? Еще только…полночь.

– Тебе поспать надо, да и мне, пожалуй, тоже.

Серафим смотрел в сонные глаза и понимал, стоит только сказать, что он останется хоть до утра, и этому обрадуются.

– Там дождь такой, – Юля приподнялась, заглядывая в окно, но по звуку и так понятно, что творится снаружи.

– Добегу. Не так уж и далеко.

Серафим попятился, через пару шагов остановился с мыслями что-то сказать, но ничего так и не придумал. Еще пара шагов приблизила его к двери, в которую он шмыгнул, что заяц в нору от какого-нибудь хищника.

Дверь подъезда с трудом отворилась. Ветер не хотел выпускать ночного человека, поэтому всеми силами упирался, скрежетал от натуги, но все же, в момент глубокого вдоха дал слабину. Этого хватило, чтобы Серафим вырвался наружу. Но ветер не желал мириться с такой выходкой! Он гнал человека в спину прочь, прочь из города!

По улицам неслись дождевые воды целыми потоками. Серафим замочил ноги почти сказу. А вода все лилась, проникала повсюду, охлаждала тело. Капли неприятно били по глазам, заставляя щуриться, отчего Серафим чуть не прошел свой подъезд.

На сей раз дверь сдалась без сопротивления. Но что-то заставило Серафима обернуться, взглянуть туда, в чернющие густые тучи.

Испуг схватил его, как смерть - мертвеца. Лик! В этом мрачном завихрении небес женский лик! Глаза, что пожирали саму тьму, смотрели, не мигая. Взгляд слишком пристальный, чтобы можно было надеяться на то, что он предназначен не для Серафима.

Серафим и сам не понимал, как оказался в своей квартире. Заперся. Окно! Боязливо, избегая находиться на виду у небес, по стенке боком добрался и закрыл шторы.

«Показалось? Показалось ведь?»

Молчанин притащил в спальню с десяток свечей, зажег. Понемногу все отступало, тело перестало трястись, со лба сошел пот вперемешку с дождем. Вдруг почувствовал, что дико мерзнет. Мокрая ледяная одежда прилипла к телу, а избавившись от нее, стало еще холоднее. Серафим укутался одеялом и уселся, поджав поближе ноги.

Пришла глубокая тишина. До него не сразу дошло, что и дождя не слышно.

По стенам поползла скверна, лезла из всех темных уголков и щелей. Вскоре она добралась до нескольких свечей, с шипением потушила.

– Это ведь даже не сон… – простонал Серафим. – Но откуда здесь-то?

Молчанин отполз дальше, насколько позволяли границы кровати. Страх спуститься на пол был просто непреодолимым!

Чернота сползала со стен и двигалась в центр комнаты, где начала собираться в большой сгусток. Расти сгусток перестал, когда высота его была под два метра, он просто замер, превратившись в идеально ровную вертикальную поверхность овальной формы.

В такие моменты все замирает, даже сердце не бьется, уже слишком страшно.

Оглушительно цокнуло. Из черного проема показалась женская нога оплетенная скверной. Цокнул каблук, и Серафим готов был поклясться, что даже обувь соткана из черноты!

Вышла худая женщина, обладающая красивой фигурой, но все ее тело скрывалось под облегающей скверной. Волосы были покрыты чернотой, – или же вовсе из нее состояли? – свисали тонкими прядями, будто мокрые. Открыто лишь лицо… Тот самый небесный лик!

Серафим почувствовал в этой женщине из скверны что-то знакомое, какие-то уже испытанные ощущения всплывали в голове, но не страх, точно не он! А эта особа уставилась чернющими глазами и молчит.

– Ты уже была в моем сне?

Оскверненная чуть склонила голову.

– И не в одном.

Вот сейчас Серафима обдало волной страха приличных таких размеров, как цунами, что способно скрыть под собою добрую часть континента.

– Но…кха. Сейчас не сон.

– Не он, – положение головы изменилось. Теперь уклон в другую сторону.

– Как-то много новых знакомств за сегодня.

Серафим предположил, что глаза незнакомки тоже черные, в полумраке не разобрать. И то, как изучающе смотрели эти глаза, с мистическим блеском отражаясь от свечей, наводило жути.

– Почему. Воду. Не использовал, – черные глаза не моргали. Голос спокойный, даже… приятный.

Серафим разинул рот, но быстро собрался.

– Так не смог. Твои, эти… – кивнул куда-то в сторону, – помешали.

– Утром. Иди. На восток, – голова незнакомки постоянно наклонялась то в одну сторону, то в другую. – Никого не встретишь.

Избранник громко вздохнул. Незнакомка изучающе глядела, не моргала.

– Солдаты. Не мои, – произнесла Оскверненная. – Кто. Не известно.

– Ты ведь понимаешь, что я ничего не понимаю?

– Отчасти.

Женщина замолчала. Серафим боялся спрашивать, но знал необходимость пойти на любые риски, чтобы вызнать что-то еще. К тому же, он все еще жив.

– Но ведь эта вода должна навредить твоей…скверне?

Женщина наполовину скрылась в черной пелене портала. Избранник чуть не задохнулся от испуга – этот разговор не мог кончиться вот так быстро! Но черная появилась вновь целиком, поставила рядом канистру, что была потеряна в лесу.

– Не навредить. Убрать.

– Ноооо зачееем? Это же… это ведь ты? Часть тебя?

– Я. Часть.

Серафим почесал лоб и вдруг понял, что ему жарко, тело полыхает. Наверное, стресс.

– Чего ты хочешь? Зачем появилась скверна? Почему ты пришла сейчас сюда? Почему скверна появилась через почки на деревьях? И нам ждать в этом году новое ее появление? – и еще целый рой вопросов гудел в голове, но все они разбегались, не удавалось схватить то, что хотелось.

Черная женщина молчала долго, все глазела, будто на подопытного.

– Эволюции. Для развития. Подстегнуть. Посмотреть. Нашла путь. Через рост. Из другого. Мира. Больше так. Не появится.

Молчанин набрал в рот воздух и шумно выпустил на волю. На какой-то миг ему показались сплошной неразберихой слова женщины, но с каждой новой пройденной секундой обретался смысл, появлялось понимание.

– Ты смерть или спасение?

– Что-то умирает. Что-то живет.

– Точного ответа нет?

– Нет.

Создание из скверны обернулось назад, в свой портал. Начало там скрываться.

– Откуда ты знаешь наш язык? – затараторил Серафим. – Откуда вообще что-то знаешь? Откуда ты? Что происходит-то?

Оскверненная остановилась.

– Я учусь. Я причастна. К происходящему. Для тебя. Будет понятнее. Если скажу. Что из другого. Мира. Я стремлюсь. К развитию. К эволюции, – слова слетали с ее уст медленно, будто она их тщательно подбирала. – Было полезно. Видеть.

Женщина скрылась окончательно, и овал тут же сдулся, расслоился. Чернота полезла обратно в темные углы, где бесследно пропала.

В комнату вернулся звук дождя, что уже иссякал.

Серафим не мог принять реальность произошедшего. Но, зная все, что происходит в мире, чему еще удивляться? Обернулся, посмотрел по сторонам, уставился на погасшие свечи.

– Могла бы и зажечь, раз потушила.

Остывшие свечи вспыхнули длинными языками, которые почти сразу приняли свой естественный размер и больше не погасли. Серафим же повалился на пол от увиденного, запутался в одеяле и снова упал при попытке подняться. Забрался обратно на кровать и долго не сводил глаз со свечей.

*

Палнирин вернулся за стены своего города. Желание ободрать остатки перьев с Астарты почти неудержимо! Генерал пнул котелок с варевом, залив весь пол зловонной жидкостью. С отвращением обнаружил вываренные внутренности мелких животных.

– Обманщица! Мы потратили столько времени! Для чего? Кости твои камнеклювам! Для чего? – Палнирин загнал старуху в угол, не трогал ее, но если бы взгляд имел физические свойства, та провалилась бы бесследно под его тяжестью.

Астарта ткнула генерала в грудь поварешкой, отчего на одежде образовался жирный круг. Придавила, стараясь отстранить озверевшего гостя.

– Слепец! Истинный слепец!

Она бодро проскочила мимо Палнирина. Руками, спрятанными в ткань юбки, вернула котелок на место и принялась собирать испорченное варево голыми руками, закидывая обратно. Осуждающе кряхтела, недовольно оглядывалась.

– Они наши враги! У них тот монстр, что напал на наших солдат!

– А вы безмерно глупы! Монстр? Ха! Дитя…

Генерал прошелся по чавкающему полу ближе к Астарте.

– Испугались ребенка? Солдатики, – продолжала старуха. – Напуганный зверек шипит и кидается на все. А вы, тупоголовые, могли сделать другой шаг. И жили бы!

– Что ты несешь?

– Кишочки, – Астарта показала внутренности из котелка.

– Убери это!

Пожав плечами, старуха закинуло все обратно, осмотрела пол, который впитал всю жидкость, ничего не упустила. Прошла до стола, взяла начатый кувшин с водой, вылила в котелок.

– Ваш путь еще не завершен. Вы дома, но деяния ваши еще бродят по миру, – принялась помешивать варево.

Генерал вышел на улицу озадаченным своим резким спокойствием. В откровенной чуши обезумевшей старухи проскальзывали важные и ценные советы. Вот только сложно отделить одно от другого.

Еще на подступе к городу к Палнирину подбегал один из слуг Коррейна, доложил, что совет идет, но чтобы генерал не торопился. Все, якобы, идет по плану. Но вот по какому плану? По их плану или плану Коррейна, который явно давно придуман и свершается единовременно вместе с общим.

Генерал плюнул на все это и ушел в свой кабинет. На расспросы Иссирты огрызался, а потом вовсе прогнал ее. Выдалось некоторое время в тишине, сопровождаемое непрерываемым мысленным потоком. Слова Астарты, как самое свежее воспоминание, чаще остального крутились в голове.

Бурный незримый круговорот был прерван равномерным постукиванием в дверь. Отличительная черта Коррейна даже раздражала, особенно сейчас.

– Чего?

– Просто хотел рассказать о собрании, – Коррейн вошел медленно, ведя под руку сына Халарейна.

Состояние генерала не позволило вскочить и разразиться приветствием в адрес наследника, но на кивок воли хватило. Вошедшие уселись напротив.

Младший Халарейн не придал значение такому скупому приветствию.

– А давай мы поговорим не о собрании, поговорим о прошлом? – Коррейн смотрел на Палнирина с едва заметной улыбкой. – Наш генерал очень хорошо знает историю! Ты знал? – обратился к наследнику. – Особенно военную.

Серьезность Халарейна Шестнадцатого легко соперничала с генеральской.

– Твой великий предок, Халарейн Первый, начал завоевание с одной крупной и известной победы, – начал Коррейн.

– Цархат, – буркнул Палнирин.

– Великая бескровная победа. Да, в Цархате, – обратился Коррейн к Халарейну младшему. – Цархат стоял на равнине, не было гор, скал, чтобы штурмовать с воздуха. Откуда нам, летающим созданиям, атаковать еще? А Халарейн Первый поднял в воздух четыре отряда, чтобы завладеть вниманием врагов, а сам повел войско по земле, под деревьями.

Наследник кивал и угукал. Коррейн продолжал:

– Говорят, никто даже ворота не запирал, вот так все были уверены в атаке с небес. Войско прошло совершенно спокойно, никого не убив.

– Выдумки, – влез Палнирин. – Многие были против молодого Халарейна, поэтому бросались на его войско даже в одиночку.

– Когда войско вошло в крепость к тогдашнему правителю, имя его уже никто и не вспомнит…

– Бардук, – вставил Палнирин.

Коррейн развел руками, глядя на Халарейна младшего, и продолжил:

– То сражение вошло в историю, как самое тихое и бескровное. Бардук всегда смотрел наверх, ожидая удара. Твой отец сейчас делает то же самое.

Наследник и Палнирин уставились на Коррейна.

– Он ожидает чего-то, надеется на разум чужаков. Но пусть смотрит вниз, где они ползают. Ведь очень скоро явятся со своими войсками к нам, чтобы поработить. Передай ему этот совет.

Халарейн Шестнадцатый кивнул в сотый, не меньше, раз и умчался.

– Объяснишь? – потребовал Палнирин.

– Вдруг старик прислушается к сыну хоть сейчас. Будет глядеть вниз, ища, и не без оснований, угрозу от…людей. А мы с тобой будем выше.

Глава 14

Вера пару дней слонялась без дела никем не замеченная. Бывало, выходила на улицу, чаще поздним вечером, когда никого уже не встретишь, и бродила по пустым тротуарам, а днем запиралась в квартире и тайком наблюдала за жизнью города, выглядывая из-за штор.

«Как мне найти брата, сидя в квартире? Что мне делать? Куда идти?» – задавала она себе вопросы.

Порой, желание вырваться из собственного заточения становилось почти непреодолимым, но всякий раз янтарики падали на разукрашенные руки и всякое желание уступало место грусти и обиде. На третьи сутки пришла и тоска.

Разум, что еще не перерос подростковые переживания, бился о стены чужой квартиры, выл под сдерживающим гнетом едва повзрослевшей воли. Дети, парни, девушки часто проходили мимо, едва ли кто-то из них вел себя тихо. Нет уж! Все кричали, играли, смеялись, даже когда выполняли какие-либо поручения взрослых. Вера глядела, а ноги то и дело подрагивали, готовые вот-вот сорваться с места и устремиться вниз, в гудящую ораву веселящейся ребятни.

В своих мыслях Зорина нашла некое сходство с отцом. Она ощущала себя такой же ненужной, забытой, замкнутой и одинокой. Вера будто снова оказалась в своем лесном домике, где весь мир проходил мимо. Вспомнились слова отца о том, что он спрятал детей от сумасшедшего мира… Выходит, сумасшествие все равно ее нашло.

Приложив немало сил, удалось отвлечься от этих мыслей.

С Серафимом встретились один раз на улице, но и тогда его постоянно куда-то дергали, что-то рассказывали, спрашивали. Разговор толком не получился, но он хотя бы помнил про нее и, что самое важное, не рассказал про черноту.

Гулкое эхо отскакивало от практически голых стен и донесло до Веры щелчки от входной двери.

– Это я! – голос Танюши еще сильнее напрягал слух.

Ноги сами понесли светлоглазую навстречу гостю, подальше от уличного соблазна. Вера улыбнулась, разглядывая раскрасневшуюся Танюшу, обеими руками обтирающую мокрый лоб.

– Ой набегалась, – уперла руки в бока. – Засиделась, а? Ну ничего, сейчас мы тебе работу найдем.

Вера молча возненавидела ее, мысленно кричала: «Какая еще работа? Нет! Нет! Нет!». Но лицо прилично улыбчивое и добродушное. А легкое покалывание от скверны уже ощущалось на пальцах.

Под предлогом посидеть, Танюша обошла всю квартирку Веры, заглядывая в каждый угол. Недовольно глянула на палку, стоящую в углу. Уселась на единственную кровать. Светлоглазая осталась на ногах.

Итак, у Веры выбор невелик. Отправиться помогать на кухню детского сада, что очень рекомендовала Танюша, которая и сама там ого-го сколько проработала! Или в больницу, где ее обучат оказывать первую помощь, и латать ей раненных покуда светят солнце и луна.

– Это прям обязательно?

– А ты хотела еду есть и не помогать! Ишь, хитрая! Запишу в сад.

– Нет. Пусть обучат помощи. Первой.

Танюша надулась как пакет с попкорном в микроволновке, и кости затрещали так же, когда она вставала. Недовольно проворчала что-то, из чего только «пойдем» можно было разобрать.

Очень скоро Вера оказалась в больнице, где ее сразу отдали какой-то медсестре по имени Ира, которая первым делом выдала маску, а уж потом поздоровалась. Стройная женщина, а может быть и девушка, в зеленой форме быстро передвигалась с места на места, от одного больного или же раненого к другому. Светлоглазая еле поспевала. Хоть лицо медсестры было скрыто под маской, Вера сразу прочувствовала взаимную симпатию. И комплимент про цвет глаз здесь совсем ни при чем!

Зорина быстро привыкла к запахам лекарств и спирта, коего было слишком много, он, казалось, стоял всюду и именно он являлся основным лечащим средствам. А вот к спешке и непониманию большинства слов и названий адаптироваться сложнее. Да и ноги начали гудеть, после целых двух дней бездельничества!

По словам симпатяжки-сестры, как ее про себя назвала Вера, размусоливать теорию времени нет, а вот раненных всегда полно. Поэтому в первый же час своего пребывания под командованием наставника светлоглазой пришлось участвовать в нескольких перевязках, ставить капельницы, но их удалось только придержать. Хвостиком побежала делать уколы, а вояки с нескрываемым энтузиазмом оголяли нужные места. Вера цвета огнетушителя выбегала из палат, первые пару раз.

Во время перевязки ранения, Зорина не могла сосредоточиться – все внимание забирал тонюсенький золотой браслет на левом запястье медсестры. Выглядело скромно, но придавало своеобразный шарм, а тонкие, но уверенные руки казались еще более женственными.

Бегая по коридору от палаты к палате, Вера часто засматривалась на красный топор, висевший за стеклом пожарного щитка.

В сумасшедшем темпе мелькающих бинтов, ваты, спиртовых ароматов и стоек с капельницами время перевалило за полдень. Сестра-симпатяжка потащила новобранца в курилку за больницей. Там было широкое крыльцо под крышей, где можно скрыться от любопытствующих глаз с разных этажей.

Ира села на стопку пластиковых ящиков, накрытых примятой картонкой, рукой полезла вниз, достала пачку сигарет. Локтями уперлась в колени, а пальцы крутили коробочку все никак не решаясь закурить. Медсестра кивнула на свободное рядом место, а сама потянулась, сорвала маску и швырнула в мусорное ведро.

Вера сделала точно так же.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать шесть.

Еще под маской Ира казалась старше, а все ее сверхуверенные движения и скорость, с которой та перебинтовывала все, что только было нужно, служили доказательством опыты и возраста. Как полагала Вера. На деле же, юный новобранец оказался удивлен и доволен. Вера была именно довольна, рада тому, что медсестра настолько молода. Это странная мимолетная радость смогла поднять настроение и отчасти воодушевить.

Ира достала сигарету, задымила, но, насколько могла судить Вера, насмотревшаяся на отца, не в затяг. Сестра-симпатяжка выглядела усталой, чего нельзя было сказать, глядя на ее неугомонное метание по палатам.

– Давно куришь? – Вера чувствовала необходимость нарушить тишину, но не могла придумать чем.

– Как появилась чернуха.

Светлоглазой название понравилось, и едва хватило сил подавить смешок. Ощущалось, что время не то. Ира, спохватившись, протянула пачку Вере. Ответ был будто очевиден, и пачка нырнула на дно ящика еще до отказа.

– Хорошо держишься, – Ира смотрела вперед, в открытую часть между крыльцом и навесом. – Приходили девки, от крови и всяких ран их прям выворачивало. Так что больным приходилось менять не только бинты.

– Мы в лесу жили. Младший брат постоянно куда-то залезет, откуда-то свалится, – Вера нашла весьма занятным запихивание тонкого волоска от веника в щель между потрескавшимися бетонными ступеньками. – Вот и приходилось... И еще, мне кажется, я не из таких, что боятся всего. Мне больше интересно.

Ира мечтательно улыбалась каким-то своим мыслям. Нежели была рада за Веру?

– Живой кто есть? Из семьи, – улыбка убежала, но взгляд все так же неотрывно глядел в серые клубившиеся облака.

– Брат должен быть жив. Говорят, его увезли на Урал. Разминулись мы с ним всего на несколько дней.

Медсестра стрельнула окурком точно в урну, протяжной тонкой струей выпустила дым. Из кармана показались часы, после довольного «хм» скрылись обратно, а Ира уперлась спиной в бетонную стену.

– Даа… на этот Урал очень многие пошли. Может и нас заберут. Когда-нибудь.

– А откуда столько солдат? На постах вон сколько их. А в палатах, кажется, еще больше! Я видела, постоянно уходят куда-то, приходят…

Сестра-симпатяжка потянулась, после затяжного зевка обернулась и взглянула прямо в янтарные глаза.

– Отовсюду, – пожала плечами Ира. – Рассказывают не охотно, но говорят, что чернуха поджимает. Вот люди и бегут от нее. Многие нас находят, да и патрули ж у нас есть. Большинство военных на тот Урал и двигают. Бывает, по рассказам, целенаправленно к нам идут солдаты, чтобы проверить как мы тут и забрать добровольцев. И детей.

– А чего не всех забрать? Выстроились караваном и в путь.

Медсестра хмыкнула, гляну под ноги с мыслью закурить еще одну, вздохнула и ответила:

– Может, там места мало? Я не знаю. Да и вообще, я слышала только что туда идут. К нам приходят из других мест, а чтоб оттуда к нам кто пришел… не, не было такого.

Ветер зашелестел мусором на дороге, напал на двух девушек. Кусачий, подстегиваемый мокрой и холодной землей он становился по-своему противным. От него хотелось сбежать, скрыться в теплых помещениях больницы. Но таких душных и пропахших больными.

– Брр… утенок, пошли отсюда, – Ира, не дожидаясь ответа, как утка-мать повела за собой маленькое и хрупкое создание прочь от тонких ледяных уколов. Она уперлась ногой в дверь на тугом доводчике, не давая закрыться, и пропустила вперед Веру.

Светлоглазая прошмыгнула мимо, всеми силами пряча улыбку. Скрывать последствия радостного момента внутри стало проще – запах спирта по новой заполнил только что проветренные ноздри. Духота спирала голову, давила на виски так, что хотелось вновь вырваться на волю, на растерзание колючему, но свежему ветру. Да, скорее всего снаружи захотелось бы обратно с прямо противоположными мотивами, но имеем, что имеем.

Ира вытащила из полупрозрачного контейнера пару масок, одну протянула Вере.

– А бахилы нужны? – светлоглазая указала на тубу, висящую на стене.

– Я тя умоляю…

Медсестра-симпатяжка махнула на все это рукой и пошла дальше. Она бы и маску не трогала, но понимала вероятность подцепить какую-то болячку, будь то даже слабенький грипп. Под маской жарко, потно, но в целом терпимо.

– Продолжаем работать? – с энтузиазмом спросила Вера.

– Сначала руки помоем. Потом да, работать.

Вера, вспоминая слова Иры перед дверью, заулыбалась и, вдохновленная, помчалась за узенькими но быстрыми шагами медсестры. Она твердо решила быть полезной и не отставать от предмета своего обожания. Хотя бы пытаться не отставать.

*

Серафим вновь стоял перед дверью. Уже в который раз. И в который раз все его нутро отягощалось осознанием неминуемого. День за днем отведенный срок таял, как и силы такой молодой и жизнерадостной девушки.

Раньше жизнерадостной.

Он постучал в дверь. Сам не понимал, почему не звонит в звонок, ведь сейчас на эту улицу электричество подали, но что-то в этом стуке было. Нечто большее, чем три ровных глухих удара. В них таилось напоминание, и каждый удар отсчитывал мгновения чьей-то жизни.

Щелчок замка и дверь ушла в сторону.

Мать Юли с молчаливой благодарностью впустила Серафима, склоняя голову. Она практически никогда ничего не говорила, но часто плакала в одиночестве. Избранник замечал ее розоватые глаза.

– Ты пришел! – слабым голоском воскликнула Юля, едва Серафим переступил порог ее комнаты. Она попыталась встать, но удалось лишь приподняться на локтях.

Серафим подхватил ее, потому как Юля начала опасно клониться в сторону пола, и ощутил рыхлую, обвисшую кожу на месте трицепса. Потухшие глаза, обрамленные черными кругами, с невысказанной благодарностью уставились на гостя. Еще мгновение, и она бы поцеловала Серафима, чего очень боялась, но искренне желала.

Избранник все понимал, но не мог. Просто не было сил на это, воля в отношении ложных надежд рушилась под натиском жалости, но не была сломлена. Даже в такой момент.

– Что сегодня смотрим? – он аккуратно лег на кровать, наученный прошлым опытом, когда Юлю чуть не снесло на пол.

– Продолжаем вчерашнее, – она потянулась к кнопке ноутбука, что уже лежал в ногах, но Серафим остановил ее, коснувшись плеча. Все сделал сам.

Снова сериал про врачей. И серия попалась такая… не подходящая – больной умирает. Но Юлю это никак не огорчала свыше нужного, по крайней мере внешне. Она часто «бегала» в туалет, отчего просмотр прерывался и Серафим даже потерял сюжетную нить. Да она его и не интересовала.

Сложно было ощущать боль человека, который сидит рядом. Тяжело переваривать все возможные мысли в чужой голове, гадая о них. Так или иначе, Юля всегда возвращалась своими маленькими шажками, ложилась рядом, и прижималась щекой к мужскому плечу. А Серафим накрывал ее сверху рукой, поглаживая большим пальцем.

Иногда казалось, что у нее появляются галлюцинации. Юля что-то невнятно говорила, взмахивала рукой.

– Как приятно быть…

– Что? – шепнул Серафим.

– Любимой…

Юля прижалась ближе, почти всем боком, насколько хватило сил. Ее рука попробовала лечь на Серафима, но добралась лишь до середины его живота. Избранник приобнял крепче. Он знал, насколько нужен, знал и о живущих внутри Юли чувствах, но понимал, что ничего не сможет дать. Ни сейчас, ни раньше. Но он будет в этой комнате столько, сколько нужно, сколько позволит время и обстоятельства. И пусть легкая романтическая дымка окутывает Юлю, пусть она живет в лживой иллюзии любви и будет счастлива, хотя бы оставшиеся дни. Молчанин будто знал, что Юля все прекрасно понимает, но остается в этом счастливом мирке.

Серафим испытывал страх, понимая, что этих дней ужасающе мало. Видя Юлю, сомневаться не приходилось – со дня на день.

– Расскажи, как там все прошло, – подрагивающим голосом спросила она, сжимаясь от боли. Сейчас голос был другим. Это был ее осознанный голос, без каких-либо иллюзий.

– Отряд проверил воду. Этот способ работает, что очень удивительно, – уже не в первый раз начал Серафим.

– Ты же тот самый… – голос приобретал мечтательные нотки, а сознание стояло на пороге реальности и мира ее личных фантазий.

«Тот самый» с трудом верил в то, что святая вода действительно останавливает распространение скверны и искренне, как никогда, не понимал, как человек с такой шаткой верой смог оказаться «избранником». Только сейчас в его голове появился вопрос о том, почему он не спросил о своем избрании Скверну? Это ведь первое, о чем стоило спрашивать…

– Даже чернушных меньше бродит по округе. Но один из солдат, патрулирующий окрестности, сказал, что зараженные будто отходят куда-то. Понимаешь, они вроде есть, и их много, но держатся как-то поодаль.

Сонные глазенки смотрели с полным не пониманием. Юля просто слушала и была рада. А кто там куда пошел, отошел, или нашел, ее не интересовало совсем.

Очень скоро она уснула, а Серафим, как и пару дней до этого, выключил ноутбук и отнес на стол. Укрыл сжавшиеся кости, обтянутые обвисшей кожей, постоял немного, слушая частое короткое дыхание, и пошел к выходу. Возможно, сегодня снова вернется.

Мать Юли молча провела гостя и закрыла за ним дверь.

На улице будто вечерело, но было не больше трех часов. Серафим решил проветрить голову на свежем прохладном воздухе.

После появления халагасов идти по улице стало спокойнее, многие как будто потеряли интерес к избраннику, что не могло не радовать. Вот и Катя пронеслась навстречу своей подкручивающей зад походкой. С того дня, когда Серафим снова проигнорировал ее предложение, он оказался в личном списке мертвецов этой длинноногой девушки. Его теперь не существовало.

Было заметно, что люди стали часто собираться в группки и шушукаться. Поговаривали, что крылатые посетители произвели настоящий фурор, оно то и понятно, но вот какой итог будет у всего этого…

В последнее время Федора совсем тяжело отыскать. Юрий Михалыч превратился в безучастного наблюдателя, которому ни до чего нет дела. А если учесть, что прочее начальство так и не вернулось, дел должно быть выше крыши с антенкой. Вот здоровяк на себя все обязательства и перенял. Говорят, неплохо справляется.

Побывав у Федора дома, – где друга не оказалось, – украдкой заглянув в церковь; обойдя боксы бывшей мойки – ныне стоянки военной техники – Серафим заметил знакомую высокую фигуру, пересекающую улицу. Здоровяк скрылся в кофейне.

Название кофейни, некогда висевшее на рекламном щитке, снесли во время беспорядков, когда в город начали активно приходить военные. Но сейчас она одна из немногих, что еще функционируют. Рабочий день не окончен, поэтому внутри не многолюдно.

Серафим обошел столик, за которым сидел Федор, и примостился напротив.

У барной стойки сидел мужчина, говорил с барменом о том, что хочет переименовать кафе. И название хочет какое-нибудь необычное. Серафим еле расслышал что-то про баранью голову.

– Тебя совсем не видно в последнее время, – сказал Федор.

– Я как вампир.

– А?

Серафим махнул рукой на здоровяка; качнул головой, отказываясь от услуг молоденькой официантки.

– А! Понял, – хохотнул Федор. – Были новые видения?

Молчанин снова качнул головой. Видений не было, а вот скверная госпожа наведывается каждую ночь. Но об этом, естественно, никому не было известно.

Серафим завел разговор про обстановку в городе, состояние самого Федора, не давят ли на того избыточные обязанности. Как оказалось, он со всем справляется и даже получает определенное удовольствие, особенно видя, что все идет хорошо.

– Я отправил еще один отряд, во главе с Иваном, – поведал здоровяк. – В ту сторону, где ты был. Где поляна с разбитой техникой, ну, помнишь? Зальют все святой водой.

– А ты помнишь, про то чудище? – Серафим разозлился, изорвал салфетку на мелкие кусочки.

– Они для того и пошли. Зальют и не будут твари лезть, – негодовал Федор.

– Отозвать сможешь?

– По рации? Пф, нет. Вообще не работает уже сколько дней.

Молчанин заглянул глубоко в глаза Федору.

– Увеличь количество дежурных. Или как ты их называешь… Пусть на крышах глядят во все стороны! И на ворота, и вообще по всему периметру! И пусть все будут готовы.

– К чему? – развел руками великан.

Серафим пробарабанил пальцами по столу, вздохнул.

– Предчувствие у меня плохое.

Избранник хлопнул Федора по плечу и скрылся за дверью.

На улице ощутимо похолодало. По городу начал бродить ветер, подвывая в переулках. Впервые за долгие месяцы Серафим чувствовал себя свободным. Почти. Но стало намного легче и спокойнее. Но спокойствие это было легким подрагивающим миражом в бетонных дюнах реальности. Беспокойные воспоминания о скверне и халагасах таились как монстры под кроватью, только и ждали момента, чтоб вцепиться.

Несмотря на наличие свободного времени, коего было не так много еще совсем недавно, Серафим никак не мог остаться один на один со своими мыслями. Чаще рядом находилась Юля, потом солдаты, что вернулись с пустыми канистрами – рассказывали как все прошло. А избранник слушал внимательно, ожидая узнать о каком-либо обмане женщины из скверны.

Обмана не было.

Серафим решил пойти к себе и разобраться в голове и мыслях. Ощущалось, что напряжение внутри нарастает с каждым днем, и оно способно лопнуть, забрызгав все вокруг содержимым черепной коробки.

В ночном обесточенном городе лишь несколько фонарных столбов освещали подсушенный ветром асфальт. Электричество подавали на улицы попеременно, то там, то тут загорались линии желтых кругов.

Серафим остался в своей квартире, никуда и ни к кому не пошел. Взглядом бороздил темное небо в поисках того самого лика, что ранее напугал его, как орел цыпленка. Но сверху было лишь едва уловимое в темноте движение небесных масс.

Позади что-то зашуршало, но страх не пришел.

Может ли темнота стать темнее? Серафим узнал ответ.

Избранник кинулся к полке шкафа и зажег свечу. Растущий сгусток черноты его, на удивление, порадовал. И в тот же миг эта мысль ужаснула.

В комнате появился уже знакомый портал. Знакомое цоканье щелкнуло по перепонкам. Явилась Она.

Все тот же взгляд наклоненной головы.

– Как ты можешь так просто появляться здесь? – Серафим нарушил молчание. – Тебе не нужна скверна для таких…переходов?

– Не просто. Я трачу. Определенные силы, – Скверна училась говорить быстро, но будто очень долго подбирала слова, осмысливала их суть. – Я думала. Ты понял. Скверна везде. На земле. В воздухе. В воде наименьше.

Серафим отступил, уперся в подоконник. Нащупал его руками и схватился, сам не понимая зачем.

– Я… заражен? Мы все заражены?

– Странное слово. Странное восприятие, – женщина наклоняла голову, но в остальном стояла неподвижно. – Еще в самом начале. Но не сошел с ума. Связь не устойчивая. Наблюдение возможно. Все в какой-то степени. Заражены. По-разному. Может бесследно.

Молчанин сел на подоконник. Он все понял, но начал более детально и раздельно осмыслить почти каждое услышанное слово, периодически кивая и угукая. Вот только… когда? Когда он заразился? И почему это слово «странное»? И Вера ведь тоже заражена, но как-то иначе.

– Я еще не отошел от того, что являюсь избранником, как таковым. Отчасти я рад, но… это всего лишь случайность.

Скверна повернула голову.

– Можешь быть моим. Избранником.

– В какой-то степени это уже так?

– Да.

Серафим молча смотрел на пол, обдумывал услышанное.

– Ты лучше говоришь.

Женская голова склонилась чуть резче.

– Учусь. Не все понятно на уровне… речи. Хотела. Предупредить.

– О чем? – Серафим спрыгнул и подошел ближе, остановился всего в двух-трех шагах.

– Очень много. Идут сюда.

– Ты их привела? – Серафим почувствовал вскипающую злость, как лава поднимается по жерлу вулкана. И едва удержался от упрека про святую воду.

– Я вижу. Чувствую. Но не контролирую всех. Ваш…город. Интересно наблюдать. Не хочу, чтобы кончилось.

Молчанин кинулся к свече, через секунду уже глядел в окно. Предчувствие! Ведь было предчувствие, когда говорил с Федором!

Черная женщина будто мысли прочитала:

– Ты часть скверны. Часть всего. Можешь чувствовать. Нужно учиться.

– А, – Серафим закивал, – а с Верой что? Она не потеряет рассудок?

– Дитя. Этот… – женщина из скверны призадумалась, а Серафим готов на что угодно спорить, – она улыбнулась! – демоненок. Она может оказаться. Нужной.

Молчанин слушал и кивал, но из головы не уходила улыбка Скверны.

– Я хотел бы еще кое о чем спросить…

Женщина вновь наклонила голову.

– Я. Сказать.

Глава 15

С самого раннего утра Вера шла с улыбкой на работу. Нет, она не получала удовольствие от кровавых перевязок и вечного запаха лекарств и спирта. Нет, ей не нравился сам факт раннего подъема. Светлоглазая, путем многодневных уговоров, смогла выпросить у Танюши красную куртку и теперь гордо шла по еще темным улицам в больницу, где сразу же хвостиком побежала за Ирой.

Дел было полно, даже на перекур не ходили до самого обеда. И вот медсестра повела Зорину не в столовую, а в одну маленькую палату, ныне никем не занятую.

– Мне немножечко страшно, – сказала Вера, когда за ее спиной закрылась дверь.

– Бу-га-га! – зловеще воскликнула Ира, но не долго, ей самой стало смешно от этого.

Симпатяжка–медсестра наклонилась к тумбочке и достала нечто, завернутое в пакет.

– Правда, остывшая...

– Пицца! – Закричала Вера.

– Ну да, давай, кричи погромче, чтобы нам пришлось делиться со всеми.

– Где ты ее взяла? – Зорина осмотрела пиццу. – Ты сама приготовила?

– Ага, – бросила Ира и уселась рядом с тумбой.

– Когда ты успела? – Вера села рядом, взяла протянутый ей кусок.

– Вчера вечером. Так что ты сильно не обольщайся, она холодная и местами зачерствела.

Светлоглазой было все равно. Наконец-то в ее руках самая любимая еда!

Пицца была маленькая и быстро кончалась. Начались разговоры. Медсестру часто интересовала жизнь девушки в лесу.

– Мне не очень-то нравилось там, – сказала Вера, кусая очередной кусок. – Когда я ходила в соседнюю деревню за покупками, то прятала немного мелочи. Потом покупала лотерейные билеты и хотела выиграть джек-пот.

– И как?

– Пока не выиграла, – буркнула Зорина с набитым ртом. – Мне всегда хотелось жить в большом городе, где полно людей и можно гулять, ходить куда-нибудь и… гулять. А не жить в лесной избушке.

Вера доела кусочек пиццы, а Ира протянула ей последний оставшийся. Светлоглазая с охотой его схватила.

– Я не спец по готовке, – сказала медсестра, – эм… как на вкус-то?

– Фкуфно, – ответила Вера, откусывая.

Это была ее первая пицца больше чем за год, поэтому тот факт, что еда была холодной, черствой, и по вкусу напоминала что-то, но точно не пиццу, совсем ничего не значил. Веру одолела совокупность вкусовых ощущений и чувств к Ире, благодарность за все.

– А брату приносила пиццу?

– Да. Бывало и малому доставалась такая вкуснятина.

– А как его зовут? А то ты все малым его называешь, – хихикнула Ира.

– А как еще называть младших братьев? Хотя… иногда я называла его соплей.

Девушки посмеялись.

Наступила тишина.

Вера думала о том, как же ей хорошо в компании Иры. Резкая смена многолетнего одиночества открыла целое море новых эмоций и ощущений. Хоть Зорина и жила с отцом и братом, она все равно была одинока. Владик был еще слишком мал, его не успели коснуться переживания о человеческой душе, разве что страдание из-за поломанной игрушки. Отец всегда был молчалив, серьезен, насуплен; все разговоры с ним – монологи; ни понимания, ни поддержки, лишь вечные «угу, хм, у-у». Порою казалось, что Вера живет с глухонемым.

– А ты не боялась бродить одна по лесу? – нарушила молчание Ира.

– А чего бояться?

Медсестра хихикнула:

– Вдруг нападет кто?

Вера задумывалась, все вспоминая.

– Я не боюсь смерти.

– В самом деле? – Ира засмеялась еще сильнее.

– Просто умирать не хочется. Вот и все.

Зорина смотрела на подругу, на ее бледно-рыжие выцветшие волосы.

– Что? – притворно возмутилась она. – Знаю, выглядят… ужасно. Парикмахерша обещала на мой день рождения покрасить.

– Да нет, все нормально.

– О! Не ври мне, Паспорту!

Вера встала с кровати, когда прозвучало это имя, значит нужно работать. Такая своеобразная команда. Ира спрятала тарелку обратно в тумбу, улыбнулась светлоглазой и они пошли перевязывать раненных.

*

Серафим пронесся по лестнице вниз и выбежал на улицу. Ничего не видно, будто накинули черный мешок на голову. Избранник жил в городе уже достаточно, чтобы не потеряться при таких обстоятельствах. Загорелись фонари на той улице, куда следовало свернуть. Все же кто-то сверху решил упростить ему жизнь. Наверное, дежурный электрик.

Идти под желтым светом не страшно и быстро, а вот свернуть в черный переулок, что похож на огромный портал, оказалось не так просто. Сбавив шаг, Молчанин медленно растворился во тьме. Вспоминались детские кошмары про монстров, что могли напасть из темноты. Вот только в настоящем такие монстры и вправду существуют.

Миновав не менее страшный подъезд и кое-как, – наощупь! – взобравшись на второй этаж, Серафим забарабанил в дверь, щелкнул кнопку звонка, и наплевать, что электричество уже переключили на другую улицу.

Послышались шаги, сбивавшиеся с ритма. Что-то врезалось в шкаф, судя по звуку. Кто-то живой ругнулся и громко крикнул прямо в глазок:

– Кто? У меня ствол с собой, я вам башку разнесу… – дверь резко ушла в сторону, а весь дверной проем загородила живая черная масса.

– А, это ты… – Федор зевнул. – Прости! Я всегда злой, когда спать не дают.

– Ты усилил свои караулы? – Серафим не зашел. – Отправил больше солдат по всем местам? И на стены поставил? На стены обязательно, чтоб было больше точек обзора, – запнулся, не силен он во всех нужных в данный момент терминах. – Ты ведь понял?

– Да понял. Сделал я. Все сделал, – Федор резко собрался со всеми мыслями, которые уже ползли в сторону еще не остывшей кровати. – А что? Что-то приснилось? Видение?

В такой темноте Серафим видел лишь голову здоровяка, что немного изменила движение. Выпученные и жадные глаза, с которых сошла вся дремота, остались неоцененными.

– Ммм… да. Видение. Когда твои что-то увидят, узнают, ты мне сразу сообщи, хорошо? Отправь кого-нибудь.

– Погоди, я тебе хоть пистолет дам.

Серафим попытался перебить могучий голос друга, но безрезультатно. Федор, уже полез рукой в полку комода у двери.

– Можно, конечно, выдать официально в части, но я там сам разберусь. Магазин полный должен быть, – найти оружие никак не удавалось. – Помнишь инструкцию?

– Да у меня есть! – крикнул Серафим.

Федор от неожиданности подпрыгнул.

– Матвей дал. Когда уезжали…

Федор помолчал, кивая.

– А чего не сдал ствол мне?

Молчанин развел руками, закрутил головой по сторонам, будто в кромешной тьме можно было найти подсказки.

– Да забыл… Ладно. Спи. Но если вдруг что – отправь кого-нибудь сразу ко мне!

Больше, естественно, заснуть не смог. В постоянном ожидании гонца с плохими новостями, Федор умылся, собрался, и отправился в военную часть.

Серафим подходил к своему дому, но уже не спешил. Ощущалась легкость, как после сброса большой ноши. Он понимал обманчивость этого состояния.

Окна двухэтажек ловили желтый отсвет от горячих на соседней улице фонарей. Ниже, где стоял Серафим, властвовала чернота.

– Вот таким и будет мир…

Совесть пнула Серафима, как злобный старшеклассник первоклашку. Почему к Юле не пошел? Как смог забыть? Сейчас-то уже слишком поздно. Далеко за полночь. А что делать, если о сне и отдыхе не может быть и речи? Навалилось чувство собственной бесполезности.

Молчанин шел и думал.

Ожидание, этот мнимый садист исколол иголкой свою жертву. Оно порождало беспокойство, гоняло тело с места на место, не давая покоя. Беседа с женщиной из скверны снова и снова всплывала в памяти. Ответы на вопросы все еще звучали в голове, хоть и были не исчерпывающими, оставляли уйму пространства для обдумывания. Ответы женщины были больше размытыми, не имели чего-то точного, лишь ходили по краю адекватного, человеческого, восприятия.

Серафим чудесным образом оказался на своей кровати. И как сюда попал? На удивление, подушка растеряла все свои чары, больше не манила вкусить всех прелестей безмятежного сна.

Молчанин взглянул в окно. На рассвет нет и намека. Фонари переключили, и теперь их свет не виден вовсе. Тьма накрыла город непроглядным куполом, заполнила собою каждую квартиру, каждый уголок, каждое сознание. Серафим вдруг понял, что недавний страх перед темнотой отступил. Может, разговоры с женщиной этому причина? Ведь по мере того, как он обдумывает ответы, отношение ко всему становится чуточку спокойнее. Чуточку меняется это злосчастное восприятие.

Ужаснуло мелькнувшее в голове «будь, что будет». Это мерзкое смирение отравляет всё намерение за что-то бороться. А ведь бороться предстоит за всё.

Серафим застал светлеющие облака, находясь на кухне. Самого солнца не видно, оно на другой стороне, и кто-то другой сейчас может смотреть на бледно-желтое пятно, взрастающее на востоке.

Последняя песчинка упала в часы ожидания, и Молчанин покинул свой дом. На улице он стал каплей в еле движущемся людском водостоке. Первые проснувшиеся жители направлялись на свои рабочие места, военные заменяли друг друга и тоже были частью уличного потока.

Какое же тихое утро. Вчерашний противный ветер пропал бесследно. Может спал где-то в переулке, куда пока не добрался рассвет. Небо посветлело. Давние тучи, что только и крутились над городом, теперь разлетелись, освобождая путь белым толстым облакам.

Люди шли медленно, обращали лица к небесам, оттуда пригревало, прикрывали глаза и точно не думали о предстоящей рутине. Молчанину почудилось, что это повылезали из своих глубоких нор серые, полудикие монстры, которые и солнца-то не видели вовсе. А теперь греют свои тушки под теплыми лучами.

Всё спокойно. И все спокойны. Солдат разморило, они облокачивались на сваренные из труб перила на воротах. Вроде как бдят на посту, но взгляды их летят по верхушкам деревьев и скрываются за мягкими облаками. Тут налетела гроза по имени Федор и все приняли до устрашения серьезный вид. Когда эта туча миновала, то расслабление захлестнуло дежурных с новой силой.

Федор и сам находился в подобном состоянии, но держал марку. Встретившись взглядом с Серафимом, как-то укоризненно на него посмотрел, мол, навел шороху, и чего, и где?

Молчанин не стал приближаться к другу, а прошел вдоль стен, но на расстоянии. Пару раз свернул и направился проведать Юлю. В голове крутилась надежда, чтобы девушка не обижалась, но сам-то понимал, что никакой обиды не будет, его примут как желанного гостя. А он… только посидит рядом, придержит, посмеется за компанию над шуткой, которую и не услышал.

Внутри зародилось гаденькое чувство – он обманщик. Тут же посыпались оправдания: «Но ведь я не для себя. А как она одна останется? Я же без какого-то злого умысла, только лишь скрасить ее… Что «ее»? Договаривай, трус! Последние дни?.. Так и есть. А она как наивное дитя, думает, что ее любят, что она нужна! А ты развлекаешь свое самолюбие жалкими подачками. Лицемерный трус!»

Во внутренних спорах прошло время и расстояние. Молчанин остановился перед той самой дверью, а внутри все та же робость. Сегодня без пакета с вкуснятиной. И сразу совестливый укол под ребра «Трус! Лжец!» Хотя, Юля в последние дни совсем ничего не ела, может и не нужны все эти угощения…

Кулак потянулся вверх, чтобы сотрясти дешевый тонкий металл, но замер на полпути. Дверь не заперта, заяет щель. В тонкую прорез между дверной коробкой и самой дверью заползают звуки… всхлипывание? Плачь? Серафим влетел внутрь, десяток шагов и он уже стоит в оцепенении.

Юля, бледная, словно в испуге, лежит недвижимо. Мать ее рядом рыдает, всхлипы эти рвутся на волю, прочь из квартиры, зовут на помощь. Красные глаза взмолились, глядя на Серафима, рука потянулась к нему... Ведь избранник! А он стоит, голову опустил. В молчании своем скрывает стыд. Стыдно за мысли. За надежды, что дарил. Дешевка.

Настал этот день, без удивления неотвратимый. Ведь знал Серафим, знала мать Юли, да и Юля сама, конечно. Но был ли кто-то из них готов? Даже если бы вместе целенаправленно готовились, все равно получилось бы то же самое.

– Сегодня хороший день, – тихо сказал Серафим. – Погода отличная, – замолчал, глядя на судорожную согнутую спину. – Когда бы еще?

Склоненная над кроватью голова толи закивала, соглашаясь, толи дергалась от плача.

Молчанин переборол внутренний страх перед мертвым телом. Покачиваясь, как на ходулях, подошел, сгреб холодные задубевшие пальцы. Помолчал. Молчание его затянулось. Совладав с собой, ушел. Наружу, срочно… дышать тяжело.

По обе стороны от подъездной двери стояли небольшие беседки с еще спящими кустами. Серафим уперся в них, ноги подкосились и он повис. Кое-как выпрямился, обтер мокрющий лоб, пришлось даже стряхивать руку.

– Надо кому-то… Кого-то позвать… Церковь, – он побрел, пошатываясь. Солнце светило слишком ярко, будто пытало. Приходилось щуриться, прятаться под ладонью, а отсветы от стекол тыкали иголками в глаза. Начало подташнивать, стало слишком дурно…

Серафима догнал звук пулеметной очереди, и непонятно сразу, не сердце ли барабанит?..

С каждым донесшимся звуком сознание понемногу прояснялось. Когда Молчанин большей частью вернулся в себя, то уже бежал к воротам. Издали виднелась суета. Военные бегали, кричали, указывали, махали. Одна железная створка отъехала в сторону, открывая вид на черную волну, стелящуюся по земле.

В ворота влетел Иван, запыхавшийся, грязный, что-то крикнул, махнул рукой и пошел в сторону, игнорируя расспросы. Серафим остановился вдали от военных, соображая, что можно сделать, и чем он может быть сейчас полезен.

Откуда-то взялся Федор, походкой, сотрясающей всю железную конструкцию, прошелся по забору. На огромное расстояние разлетелся его бешеный лай, а солдаты, поджав уши, шныряли под ногами великана. Здоровяк замахал, призывая Серафима убраться с улицы.

– А куда?

На Молчанина напала обреченность, будто это конец, апогей всей его жизни, всех стараний и попыток прожить жалкие деньки после появления скверны, – мелькнуло в голове: «уже год?» – когда и конец жизни всей уже стал предрешен. Горечи добавляет осознание, что и до черноты жить-то особо не старался.

Звук стрельбы кое-как пробился сквозь голос в голове, и тут же все сотряслось. Некоторые солдаты попадали с забора, другие распластались по металлическому полу, Серафим же отступил на пару шагов. Его страшило то, о чем догадался.

Волна зараженных на всем ходу врезалась в ограду. Обычно медленные, сейчас, видимо, ускорились ради штурма города.

Молчанин взглянул в небеса. Тучи захватывали небо, оставляя лишь за спиной кусочек светлого пространства, будто лазеечку для отступления. Серафим уверенным шагом, даже слишком уверенным для самого себя, направился к воротам. Слишком быстро оказался наверху и только там услышал вопли Федора.

– Ты зачем причел?!

Серафим слышал, но не мог ответить, все внимание завладела колыхающаяся чернота по ту сторону забора. Целое море черных наростов, кривых пальцев, слепых, заплывших глаз, тянулось к людям. Стояло гулкое мычание, скрежет о металл, и все вызывало головокружение. Зараженные напирали на ворота, но постепенно растекались вдоль забора.

– Надо укрепить… – пробубнил Молчанин, пытаясь нащупать руку Федора. – Отправь людей, пусть укрепят забор!

Здоровяк быстро распорядился, и через считанные минуты по всему периметру автомобили всех мастей уперлись в ограждение, подпирая наиболее слабые места.

Серафим прислушался. В грязном потоке звуков не слышна сирена, и задумался: «Должна же быть?»

Металл под ногами завибрировал сильнее, будто вытягивая унесенного мыслями человека обратно в реальность. Гильзы противно звенели, катаясь по крыше автобуса, звонко бились друг об друга и летели вниз, застилая собою асфальт.

– Откуда их столько? – Молчанин смотрел, как из леса все идут и идут зараженные. Первая волна, самая многочисленная, разбилась о преграду, и теперь ее подпитывают цепочки бродячих наростов.

– Выдержали удар, – донесся голос Федора. – Может отстреляемся? Они ведь не могут переть вечно, да?

– И патроны у нас не бесконечные.

Тучи подбирались ближе. Ветер ворвался в город и побежал по улицам, пугая людей. Последние не спрятавшиеся жители спешили по домам и в организованные убежища, что переполнились еще в первые минуты нахлынувшей черноты.

Запел церковный колокол. Его звук нагонял тревогу, берущую начало в глубинах души. Каждый звонкий удар приносил трепетный страх, а вместе с тем воодушевлял. Что-то поднималось с самой недосягаемой точки человеческого естества, а сознание уступало место мистической руке, что брала вожжи управления людскими судьбами. Солдаты, застывшие, едва услышав звон, теперь кидались на баррикады, остервенело отстреливались, и даже были готовы прыгнуть в самую гущу тянувшей руки скверны.

Способность мыслить вернулась к Серафиму во время помощи военным. Он растянул длинную пулеметную ленту, увернулся от нескольких гильз. «Пережила бы Юля этот день? Может, ей одной повезло сегодня?»

– Уходи! – Федор заорал прямо в ухо. – Без тебя справятся!

Здоровяк указал рукой направление и чуть не скинул с крыши. Отвлекся от Серафима на смену обоймы.

– Нельзя стрелять под стеной! – Серафим кричал, прислонив ладонь к лицу.

– А?

– По трупам будут подниматься, – Молчанин указал пальцем на крышу автобуса.

Здоровяк сразу обратился к пулеметчику, но слов Молчанин не расслышал.

Серафим, охваченный всеобщей суетой, быстро спустился, оглянулся, – надзиратель Федор провожает взглядом, – и засеменил в указанном направлении, зная, куда его отправили. «По трупам» – повторял про себя, – «они ведь и не живые, не должны быть». Громоподобный лай с матерком за спиной подстегивал солдат и даже подгонял уже убежавшего Серафима.

Отойдя на пару кварталов, обнаружился Иван. Он сидел на тротуаре спиной к стене, от испуга чуть не выронил флягу и облился.

– Ты почему не там? – Серафим указал на ворота.

– Отдыхаю, – Иван ответил с нескрываемым раздражением, обтирая мокрый подбородок. Запахло спиртным. – Я свое дело сделал.

Толи от резких ударов ветра, толи нет, но лицо Серафима запылало, а изнутри была готова вырваться магма.

– Какое дело? – Молчанину едва удалось сдержать крик. – Привести черноту в город? Не мог увести куда-то? Шкуру свою спасал! И наплевать на остальных!

Иван вскочил, но не приблизился, рука потянулась за спину, к поясу. Серафим отступил не из-за страха, а повинуясь инстинкту выживания.

По забору снова ударило, слабее, чем в первый раз, но ужаса навело чуть ли не до остановки сердца.

– Я не святоша! Как ты! Сидишь тут, в безопасности! А вышел бы! А?!

– Мы вместе ездили! Воду проверяли! – проорал Серафим. – И до этого! Я когда-нибудь отказывался? – параллельно всем мыслям в голове пролетело осознание, что не отказывался в самом прямом смысле, но всегда старался избежать этого.

Мимо пробежал отряд военных, забирая на себя все внимание Молчанина. Иван улучил момент и скрылся в здании.

Серафим плюнул вслед Ивану еще и потому, что ветер гонял пыль по улицам. До больницы оставался квартал. Раненных перевести, зачем же еще он там нужен?

Двери больницы распахнуты, рядом каталки с привязанными людьми, чтобы не упали. Еще две скрылись за углом, где находилось одно из убежищ. Женщины в медицинской форме разных цветов выкатывали новых больных, и снова скрывались внутри. Серафим увидел знакомый невысокий силуэт в компании женщины в зеленой одежде.

Вера растерялась, остановилась, глядя на Молчанина. Легкий морок прошел, и она замахала рукой, как старому другу. Если бы не маска, то на всеобщее обозрение была выставлена широченная искренняя улыбка. Ира, что стояла рядом, с опущенной на подбородок маской все видела, а улыбка оказалась заразительной.

Серафим сдержанно махнул задеревеневшей рукой.

Вера вместе с медсестрой выкатили очередного больного. Светлоглазая подбежала к Молчанину, тому на миг показалось, что девчушка кинется обниматься, но остановилась, неловко переступая с ноги на ногу.

– Как там? – светлые глаза стрельнули в сторону ворот.

– Пока держимся. Солдаты держатся. Вам помощь нужна?

Вера обернулась к Ире, та качнула головой.

– Нет, заканчиваем уже. Этих отвезем и сами там спрячемся.

Серафим смотрел на обычного подростка. Кажется, она совсем забыла о силе, которой обладает. Как же тяжело возвращать столь кардинальное различие в жизнь девушки! А может отпустить ее, пусть спрячется с остальными, забудет все, что с ней случилось, и живет нормальной жизнью?..

Светлоглазая отвернулась от Иры, которая разводила руками, имея в виду: «Чего он молчит-то?»

Серафим наклонился и что-то шепнул Вере на ухо.

Вопреки всем уговорам Молчанин не спрятался в укрытии. Отчасти он понимал, что это бесполезно и только отсрочит грядущую смерть. Большинство защищенных мест в подвалах, а если город затоплен скверной, то не спастись никак. Есть несколько на крышах, где нет ничего, чтобы спасло от погоды. Отсидеться в квартире выглядело весьма привлекательно.

Серафим вернулся домой. Он знал, что не останется здесь пережидать, а лишь проверит наличие кое-каких продуктов, замок, соберет сумку с вещами, вдруг ему придется убегать, кто знает? А так же собрал вещи и для Веры.

Покончив с намеченными делами, Молчанин пришел в прачечную к Танюше. Никого, конечно, не было, зато разной одежды полно. В углу большой кучей лежали рюкзаки. Много людей прибыло в город за последние месяцы. Выбрав черный, Серафим засунул штаны, пару футболок, тонкий свитерок и охапку носков. С сожаление взглянул на кеды, но оставшееся место нужно для еды.

На другой стороне огороженного города было спокойнее. Основная масса чернушных билась в большие ворота, а здесь, маленькие, стояли почти не тронутыми. Несколько военных находились на посту и отстреливали подобравшихся близко зараженных.

– А если собрать всех и отступить? – проворчал под нос Серафим, разглядывая вторые ворота. – Несколько тысяч, или десятков тысяч, человек вряд ли могут быстро собраться и так же быстро куда-то уйти.

Солдат на вышке обратил на него внимание.

– Вы тут как? – крикнул Серафим. – Все в порядке?

Солдат показал большой палец вверх. Серафим надеялся, что видел именно большой палец, а не какой другой. Когда военный отвернулся, Молчанин аккуратно спрятал рюкзак за легковушкой – частью слепленного забора, и ушел.

Глава 16

Колесики каталки застучали по стыкам длинной плитки, напоминая звук, с которым стучат колеса поезда. По собственным подсчетам, Вера откатила уже десятитысячного раненного, никак не меньше! Вернулась внутрь, прошла по бесконечному коридору и уперлась в последнюю палату. Там уже пусто. Светлоглазая сползла по стене, оставляя мокрый след, и уселась прямо на пол. Промокшая насквозь одежда прилипла к спине и моментально переняла холод от бетона.

Ира прошла поперек коридора и скрылась на лестнице. Вера все никак не могла понять, откуда же у сестры-милашки столько сил. Зорина вспомнила, что на третьем этаже лежат тяжелобольные, которых нельзя перемещать, они там и останутся, надо только двери все запереть.

Вере нравился Серафим, нравилась Ира, и невольно она представила, как совершенно случайно познакомила их двоих. Светлоглазая понимала, что они ничем особо не похожи, но почему-то казалось, что из этой задумки могло получиться что-то хорошее. Эти мысли оказались сильнее холодной стены, которая вовсе забылась.

Больница затихла. Сквозняки по-хозяйски бродили по пустым коридорам, шумели, подбрасывали бумагу, стучали приоткрытыми дверями. В тишине звуки стрельбы слышны лучше. Одиночные, очереди, все сливалось в сплошной поток, не затихало больше чем на пару-тройку секунд.

– Паспорту! – позвала Ира со второго этажа.

Пожалуй, в Ире это единственное, что вызывало легкое раздражение. Паспорту! Вера-то и не знала, кто это, и не обижалась первые пару тысяч раз, но когда правда вскрылась…

– У нас есть время перекусить!

– Не уходим?

– А толку?

Вера кое-то поднялась, и дошла до лестницы. Ира уже успела спуститься, стояла между первым и вторым этажами, в руках держала тарелку с парой кусочков пиццы, – она продолжала подкармливать светлоглазую.

Две девушки сели прямо на подоконник между этажами. Когда доели, Ира сказала:

– Помоги мне все запереть, а потом, если тебе страшно, можем спрятаться в убежище.

– Давай ключи, – Вера выпрямилась и ощутила, как все тело болит. И делать ничего не хочется. – И мне не страшно! – спустилась вниз. – Я за тебя переживаю!

Ира спустилась, молча улыбаясь.

– Твои… от лестницы направо. Быстрее! – сама Ира побежала в другую сторону, хихикая.

Вера отыскала ключ с номером от палаты, закрыла. Перешла к другой. Медсестра делала все тоже самое, но со скоростью света. Светлоглазая поглядывала на нее, старалась ускориться. Ира поглядывала на Паспорту, не желая быть догнанной. «Откуда в ней столько сил и…веселости?» – подумала Зорина и удивилась собственной улыбке.

Проигравшая Вера вернулась к лестнице, где с победоносным видом стояла Ира, поставив ногу на третью ступеньку.

– Как тебе вкус поражения?

– Горько.

Обе захихикали и поднялись на второй этаж, где из окна можно было разглядеть кусочек больших городских ворот.

Сестра-милашка предприняла попытку отправить Веру в убежище, а сама решила остаться и приглядеть за больницей. Маленькое светлоглазое существо запыхтело от негодования и обиды, наотрез отказалось куда-либо уходить.

Вера на носочках пыталась рассмотреть солдат, едва не упиралась лбом в стекло, тем более Ира подпирала ее со спины и глядела поверх головы.

В прежние времена Вера была редким гостем подобных учреждений. Сейчас же она окунулась в рутину, приправленную очень сложным положением мира. Вдобавок, враги буквально стучатся в ворота, царапают забор, пытаются просочиться, а раненных и больных с каждым днем все больше.

Светлоглазая чуть задрала рукав и украдкой, совсем незаметно, глянула на руку. Сероватый узор никуда не делся, он не исчезал, но и ярче не становился. Сколько дней Вера не пользовалась скверной? Забавно, что даже не считала, и поняла это только сейчас. Жизнь как будто стала обычной. Это обманчивое спокойствие подарило столько хороших дней, когда Вера была обычной девушкой по кличке Паспорту.

За воротами сверкнуло. Прогремел взрыв. Стекла задребезжали. Две медсестры переглянулись, и снова уставились вдаль, ожидая разглядеть нечто страшное, сулящее скорую гибель всем вокруг.

Еле различимые точки солдат метались туда-сюда, но ничего более необычного, чем могло сейчас быть, не происходило. Вера подумала про свою палку, оставленную в квартире. Она не прикасалась к верному оружию все эти дни, что жила в городе. А сейчас, представляя возможную угрозу, подтвержденную шепотком Серафима, мысленно возвращалась в свой оружейный уголок. Промелькнула вполне здравая мысль сбегать за деревяшкой, но Вера побоялась, что придется как-то объясняться перед Ирой.

Зорина понимала, что в квартире ее ждет всего лишь палка, но уже ставшая привычным оружием за те дни в лесу. Мысль о нужде применить свой секретик огорчала. Жизнь без скверны нравилась, особенно в компании милашки-медсестры. Уж слишком сильно не хотелось с ней прощаться.

– Ты чего приуныла? – Ира пихнула локтем в спину.

Вера нашла отражение подруги над своим, посмотрела в поблекший силуэт.

– Страшно.

Медсестра чавкнула, собираясь ответить, но закрыла рот. Она тоже боялась, и даже очень. Забор, всюду подпертый транспортом, десятки военных, сражающихся по всему периметру, конечно, внушали доверие и даже позволяли надеяться на хороший исход этого нападения. Но гаденькое, нервозное «а если?..» скидывало в бездонную пропасть все надежды пережить этот день.

– Обойдется, – голос Иры дрогнул, медленно вытекая изнутри.

Вера почувствовала сомнение, но промолчала. Она прониклась к наставнику теплыми, нежными чувствами, и как преданная собачонка боялась огорчить Иру. А ведь, знала, что придется.

– Спасибо тебе. Эти дни были очень хорошими.

– Понравилась беготня по больнице?

Вера резко обернулась и вцепилась железобетонными объятиями в Иру.

– Ты лучшая медсестра, которую я видела.

– Ах, значит, я у тебя не первая? – возмутилась Ира, поглаживая узенькую девичью спинку.

Вера пробурчала что-то невнятное, уткнувшись в плечо подруге. Захлюпала носом.

Медсестра приняла внезапную нежность за страх перед неизвестным будущим. Думала, что малявка раскисла, ожидая худшего расклада событий. Ира не понимала, что это прощание.

– Почему не ушла со всеми? – буркнула Вера, чуть отстраняясь.

– Честно говоря, мне страшно, и, может быть, стоило спрятаться. Но еще мне страшно за этих людей, – Ира махнула в коридор, – они беспомощны. Жалко их.

– А что ты сможешь сделать, если сюда набегут толпы чернушных?

– Не подрывай мою уверенность в себе! Итак сыкотно.

Вера вернулась к разглядыванию улицы и кусочка ворот. Среди солдат можно было заметить оживление, суету. Вдруг захотелось пойти туда, помочь, ведь есть чем! Но Вера решила, если уж придется прибегнуть к скверне, то лучше она это сделает защищая Иру. А Серафим не говорил ни про время, ни про место. Так что она будет тайным стражем ничего неподозревающей симпатяжки-медсестры.

– Я думала отправиться на этот ваш Урал. Брата искать.

– Вряд ли сейчас туда ходят автобусы.

– Люди ведь уезжают. С военными. Значит, есть дорога. И я понимаю, по всем рассказам, там брат должен быть в безопасности. Но… все равно как-то не спокойно.

Ира облокотилась на плечи маленького человечка, уперлась подбородком в макушку.

– Как отобьемся, давай вместе махнем?

Вера задрала глаза наверх, пытаясь разглядеть медсестру через свой лоб.

– А больница? – не веря, спросила светлоглазая.

– Да ну нее. За…долбала уже. Медперсонала не много, но справятся.

Вера промолчала. Широченная улыбка так растягивала щеки, что уголки губ едва не соединились на затылке.

– А когда эти военные приезжают? У них есть какой-то график?

– Ух, завелась-то, – хихикнула Ира. – Не знаю. По-разному бывает, мне кажется. Может у кого-то и есть расписание. Потом спросим у бугая одного, он, вроде, сейчас главный.

Вера смотрела вниз, на дорогу, потом взгляд ушел вдаль, к воротам. Янтарные глаза заметили в отражении, что Ира мечтательно смотрит поверх крыш, куда-то в темные тучи. Зориной захотелось думать, что медсестра представляет грядущую поездку, а может и то самое место – убежище, о котором все знают и говорят. Она и сама отправилась в мысленное путешествие по неведомому краю, но мысли ее все никак не могли зацепиться за фантазии.

– Смотри! – в голосе Иры смешались возбуждение и страх. Подбородок покинул нагретое гнездышко.

Вера обернулась к медсестре, та кивнула в окно. Внизу бежали люди, некоторые останавливались, стреляли в переулок, а когда снова бежали, останавливались другие. До больницы долетели громыхающие звуки. На улицу медленно выползали зараженные.

– Прорвались? – ахнула Вера.

Из переулка выходило все больше и больше чернушных. Расползались по улице в разные стороны, но значительной частью направилась к воротам. Началась какая-то ленивая погоня, таящая в себе огромную опасность.

– Они же так зажмут наших… – прошептала Ира.

«Об этом говорил Серафим? Пора?» – опустив голову, подумала Зорина. Подняла на Иру полные грусти глаза, в которые уже набежала мокрая полосочка. Собираясь заговорить, задышала часто-часто, все никак не решаясь открыть рот.

– Ты чего?

– Ничего, – мотнула головой Вера. – Ты… береги себя. Может тоже спрячься тут где-нибудь? Запрись.

Светлоглазая сжала Ирины пальцы, отпустила и побрела к лестнице. Медсестра постояла немного и засеменила следом.

Молчали до самого первого этажа. Вера остановилась перед пожарным щитком, вздохнула, приметилась локтем к стеклу и ударила.

– Ай! – скривилась от боли, схватилась за больное место. Закружилась на месте, ища, что пнуть.

Ира засмеялась, пришлось вытираться рукавом. С улыбкой подошла к щитку и открыла его. Просто взяла и подняла стеклянную крышку. Зорина посмотрела на все это, и, пыхтя себе под нос, сняла с крюков топор.

– Думаю, твои шансы возросли, – заключила Ира. – А куда ты собралась, маленькая истребительница нечисти?

– Боюсь, без меня не справятся, – Вера закинула топор на плечо и пошла к выходу.

– Туда собралась? Не глупи! – Медсестру охватил страх. – Там военных полно, ты что там будешь делать?

Зорина протянула руку. Ира, переминаясь с ноги на ногу, то отводила глаза в сторону, то смотрела на коротышку. Фыркнув, вложила ключи в протянутую ладонь.

– Маркером написана буква «в».

Медсестра смотрела и все ждала, когда Вера повернет обратно, когда ее необъяснимый, хотя вполне понятный порыв пройдет. Она ждала и тогда, когда светлоглазая скрылась за дверями, бросив тоскующий взгляд. Ира надеялась, что хоть сейчас, когда толпа зараженных будет слишком близко, Вера струсит и прибежит обратно, они закроют дверь, подопрут чем-нибудь, спрячутся, пока военные не объявят, что все прошло.

Дверь хлопнула, звонко стукнув ключами о металл. «Дзынь» повторялось, каждый раз медленнее и тише, пока не наступила тяжелая тишина. Пришло одиночество. Ира стояла и ждала. Никто не вернулся. Медсестра кинулась вперед, рывком открыла дверь и уверенно шагнула вперед. Вся ее уверенность утекла, как дождевая вода в канализацию.

– Что собралась делать эта малышка? – прошептала сама себе Ира.

Вера шла вперед, прямо на чернушных. Ира спрятала крик в ладони, прикусила кожу. Догнать девчонку уже не получилось бы, хотя сделала пару хлипких шажков.

А дальше и без того ослабшие ноги едва не подвернулись. Медсестра успела прижаться спиной к двери и с ужасом ахнула.

*

Мимо высоких каменных стен шли зараженные. Черная масса обтекала город халагасов, будто для них он безразличен. Палнирин занял ящик наверху ворот, и выглядывал из укрытия. Случайно попасться на заплывшие глаза и приманить монстров сюда совсем не хотелось, поэтому все воины, что находились на стенах либо притаились, бросая скупые взгляды на врага, либо вовсе попрятались и ждали, когда все кончится.

Внутри у генерала трепетала благодарность строителям, что успели залатать дыры в стенах. Если на заплатки надавят черные, то непременно прорвутся, но сейчас это ощущалась как спасение.

Город хранил мертвецкую тишину. Палнирин вспомнил первые минуты после перехода в этот мир, ощущения похожие, но сейчас окружали шорохи. Тысячи ног волочились по земле, загребая листву и мелкие ветки.

Оскверненный поток иссякал, но еще долго одинокие черные капли разрезали лес по строгой прямой линии. К вечеру все успокоилось. Город потихоньку оживал, но все равно многие жители не рискнули выйти наружу из своих домов.

Генерал вернулся в башню, с балкона глядел на редко пробегающих халагасов. Позади Коррейн развалился на кресле и уже очень долго рассказывал о нюансах плана. Палнирин многое пропустил вслед за уходящим солнцем, ведь все это слышал уже не раз. Внутри возрастало раздражение на старого друга, сколько можно повторять одно и то же? Он сам себя успокоил, найдя полезным повторение мелких незначительных деталей, которые могут сыграть важную роль, как говорил Коррейн, протереть седалище туалета перед, и протереть после.

– Что с наследником?

– С маленьким Халарейном все хорошо, – Коррейн разглядывал потолок. – Тебе надо разукрасить, – обвел пальцем, – безвкусица. Бледная безвкусица. А парень послушный. Делает вид, что серьезно обдумывает мои, – Коррейн запнулся, – наши слова, но никаких проблем. Думаю, он уже в… нашей власти.

Палнирин развернулся, зашел внутрь и сел напротив сообщника. Коррейн лежал в кресле, сложив крылья, свесил ноги с подлокотника, а голова свисала с противоположной стороны.

– То, что мы задумали, его серьезно взбудоражит. Понимаешь? – генерал, полный серьезности, глядел на друга. – И не известно тогда, на чьей стороне он будет.

– Ой, да брось, – Коррейн качал головой, испытывая приступ брезгливого раздражения. – Он ненавидит отца! А мы, – резко сел и уставился в ответ, – мы с тобой избавим его от такой тяжести! Представь лицо мальчишки, полное облегчения и свободы!

Палнирину не нравилась идея манипулировать Халарейном младшим, и вообще как-либо впутывать его в свои дела. Генерал находил юного хала непредсказуемым и отчасти таинственным, будто не все его мысли и желания открыты для чтения. Что-то прячется внутри, может даже какие-то личные интересы. Конечно, интерес у него был – избавиться от отцовского гнета, но быть может что-то еще? Коррейн называет подобные мысли старческим занудством. В последнее время Палнирину тяжело найти покой, то зараженные ходят вокруг города, то советники вывалят целый ворох проблем, с которыми разбираться просят возрастного генерала, поэтому предположение старого друга имеет вес.

– Ты точно уверен в его преданности?

– Что? В преданности? – Коррейн усмехнулся и откинулся на спинку, поправляя крылья. – С чего ему быть преданным нам? Нужно лишь, чтобы он прислушивался и делал то, что нужно. Будет хорошим мальчиком, не будет иметь проблем.

Палнирин качал головой, соглашаясь, но мысли покинула эту комнату, они улетели к труднопроизносимому словосочетанию «человеческие стены». Под непрекращающийся словесный шум Коррейна, генерал крутил в голове свой провал. Как он мог на что-то согласиться, что-то предложить, или хотя бы вести диалог с теми, кто укрывает страшного монстра? И ведь не отдали эту тварь! А может, они там все уже заражены? В таком случае, хорошо, что он увел своих воинов обратно. Дом потеряли, но за клочок этого мира еще повоюют. А Астарта, эта облезшая ведьма?! Никогда прямо не отвечает на важные вопросы. Что было полезного в этом безуспешном походе к людям? Хорошо, что успели вернуться до того, как зараженные окружили город. Но быть может, в них что-то есть? Некое спасение? Как бы то ни было, нужно подумать, как наладить связи.

– Когда все будет готово? – перебил он Коррейна. – Когда перейдем от планирования к действию?

– Совсем… – Коррейн скрыл укол обиды, но был сбит с толку резким обрывом его долгого монолога, – скоро. Советникам нравятся кое-какие идеи нового управления, в мимолетных разговорах, когда никто не слышит, естественно. Даже Угида, эта подмороженная старуха, и та рьяно поддерживает… наши идеи.

– Подмороженная?

Коррейн скрючил пальцы и медленно перевернул воображаемые листы бумаги, а лицо его исказила маска уродства.

Палнирин понимающе закивал, едва улыбаясь.

– А Хофк? – спросил генерал.

– Ну вот почему? – Коррейн закатил глаза к потолку. – Определенно надо нарисовать здесь картину. Я придумаю для тебя, обещаю.

– Все так плохо?

– С потолком или с Хофком? Ааа… – махнул рукой, – и то и то. Потолок скучный и просто угнетает. Вот правда. А! Ты потому такой замученный всегда.

Лицо Палнирина не изменилось.

– А Хофк… этот отожравшийся… – Коррейн недоговорил под тяжелым взглядом собеседника. – Ладно, ладно. Он неимоверно предан Халарейну. Я только начну говорить, а он машет своими пухлыми ручонками, нет-нет, мне не интересно, аккуратнее. Один раз даже попытался угрожать!

Палнирин усмехнулся всего на микроскопическую часть секунды, но этого хватило, чтобы заметил старый друг.

– Моора! – воскликнул Коррейн. – Я твоей улыбки не видел со времен… А я ее вообще когда-нибудь видел? Погоди! Помнишь, лет сорок назад, мы с тобой были в Морейре…

– Нет. Не надо. Не начинай!

– Ты, гордость всего небесного войска, так напился, что заблевал наряд морейрской принцессы!

Палнирин отвернулся, не желая слушать. Губы с огромным трудом оставались сжатыми.

– А смеялся ты с чего? – Коррейн задумался.

– Она мне тем утром отказала. Я всего лишь солдат, не принц, никто.

– Вот ты ей и отомстил? Ха! Точно-точно! – задумался. – Теперь ты генерал, а эта принцесска топчет землю с черными наростами по всему лицу.

После этих слов комнату захватило молчание. Тишина, пропитанная грустью и скорбными воспоминаниями, затопила все, будто наводнение, обрушившееся на город.

– Как сейчас там? – чуть слышно, боясь потревожить безмолвную тишину, сказал Коррейн. – Думал?

Палнирин кивнул. Думал, очень часто. Ему представлялся их мир, полностью захваченный скверной. Нет зеленых лесов, нет городов из камня, нет коричневой земли, а небо укутано в черные тучи, непроглядные, такие же мистические, как и сама скверна. Черная пленка окутала все воды. Перед их исходом в другой мир, скверна начала приживаться и в воде, образуя грибковый налет на дне, из которого потянулись тонкие черные нити. Такие водоросли выделяли своеобразные семена, которые поднимались к верху и слипались между собой. Родной мир халагасов теперь представлялся Палнирину сплошной чернотой, в которой ходят обездушенные черные оболочки, оставшиеся от его народа.

Глава 17

Вера пересекала улицу. Красный топор непривычно ощущался в руке, как нечто чужеродное. Палка, с которой светлоглазая не расставалась несколько дней, была легче, тоньше, но она где-то там, в квартире, стоит в темном углу и скучает без дела.

Зорина шла и представляла, как они с Ирой уедут на какой-нибудь военной машине на Урал, найдут брата и останутся за высокими неприступными стенами. А жизнь там обязательно такая, как до чернухи (хи-хи) была, только не та, которой она жила с семьей – в лесу, как отшельники, а такая, какой живут все нормальные дети и подростки. А может будет все совсем иначе! Лучше и правильнее! Вот только как это «правильнее» еще не совсем понятно, но обязательно именно так!

Скверна выступила на правой руке и потянулась к новому оружию. Топор уже видала, но не новый и без краски. Тонкие черные пальцы скверны потянулись по лицу с обеих сторон к носу. Бугорки разрезали волосы, и с каждым сантиметром заострялись.

Вера слегка обернулась. Ира едва стояла на ногах, упершись в дверь. И все равно мысли о поездке будут греть нутро. Серафим предупредил о последствиях, но надежды на что-то хорошее ведь должны жить в человеке? И, может, необязательно после чего-то страшного, но благого, покидать место, которое полюбилось? Может люди не испугаются и примут маленького монстрика с янтарными глазами?

В этот раз скверна охватила почти все тело, все покалывало, но не столько болью, сколько приятными ощущениями силы и могущества. На голове вылезли демонские рога, на лице только глаза остались не затянутыми чернотой, и два отверстия в носу для дыхания. Губы сомкнулись под пеленой, но с небольшим усилием рот открывался, а тонкие черные ниточки спешили сомкнуть пропасть.

Скверна захватила топор, увеличив топорище и лезвие. Весу прибавилось, но ощущалось наоборот, чернуха давала намного больше сил.

Янтарики смотрели на Иру, чьи ладони закрывали лицо, прячась от ужаса. А за светлыми глазами мысли о поездке. Тяжело вздохнув, Вера прошла сквозь стену из желаний, переживаний, грусти, зарождающейся тоски, и отвернулась. В паре десятков метров волочились зараженные, некоторые пытались идти быстрым шагом, отчего выглядели неестественно и комично. Один солдат заорал что-то про страшного монстра, Вера оглянулась, никого. И никто пока не стрелял.

Зараженные продолжали идти к военным, не обращая внимания на светлоглазого монстра, будто он часть улицы, как столб. А может и как свой.

Вера перехватила топорище, скверна подстроилась. Чернота ощущалась как часть тела, как рука, нога, отдельный палец, и даже как волосинка, только управляемая. Нейроны мозга отправляют сигналы на мозжечок, в этот распределительный центр, в котором поселилась и скверна, и управлять ею с каждым разом становится легче, тем более в лесу светлоглазая часто практиковалась.

Вера тряхнула рукой, и лезвие топора увеличилось втрое. Широко замахнулась и прыгнула. Удалось преодолеть десяток метров и приземлиться в толпу зараженных. В стороны полетели куски черных наростов, руки и ноги. По асфальту потекла чернота.

Часть чернушных, что прошла вперед, даже не обернулась, двигаясь к воротам. А те, кому путь преградила Вера, попытались избавиться от препятствия.

Зорина махнула топором в одну сторону - две половинки зараженного пролетели метров пять и шлепнулись посреди дороги, очень скоро окрасив асфальт в черный. Острие описало полный круг, скверна послушно ослабляла покров и становилась очень гибкой, и со всего маху врезалось в другого чернушного, отправив того в окно второго этажа. К грохоту разбитого стекла прибавился пронзительный визг.

Разметав, расчленив и затоптав дюжину зараженных, Вера разглядела в конце улицы брешь. Два листа металла отогнуты в стороны, а сквозь них лезут черные, как безбилетники через турникет. Светлоглазая решила прорваться туда.

Вера припечатала очередного в стену, а следующий показал невиданное ранее проворство и прыгнул головой вперед. Попал в черный бок маленького существа и едва не повалил.

Зорина отступила, ухватилась за столб, чтоб не упасть, а чернушный впился посеревшими зубами в бок и грыз, не в силах прокусить скверну. Вера левой рукой лупила по заплывшей чернотой голове.

– Да отцепись! – удар. – Ты! – снова удар. – Кусок…

Объемный противный хруст проник сквозь закрывающую ухо черноту. Вера пробила зараженному череп. Ее рука наполовину вошла в черное отвратное месиво. Вдобавок хрустнула шея. Кусачий замер и рухнул с открытым ртом.

К омерзительному зрелищу Зорину приковали цепи ужаса: «Неужели и в моей голове это?» Вера окоченела от ледяного дыхания страха. Изо рта убитого текла чернота псевдо кровавой струйкой, а сзади, из дыры в голове медленно выползала черная масса с серыми разводами.

Горло пересохло. Откуда-то появившаяся во рту слюна судорожно отправилась вниз, а вместе с тем вернулось будто перекрытое дыхание. Вера часто-часто задышала, как после многокилометровой пробежки, отступила на пару шагов и мотнула головой, прогоняя увиденное, как наваждение сумасшедшей ведьмы.

Светлоглазая слишком поздно пришла в себя. Трое крупных зараженных мужчин навалились спереди и повалили. Один всем телом улегся на руку с топором. Кулаки посыпались по всему миниатюрному телу. Больно, не спасает даже слой скверны. Вера закрыла лицо свободной рукой, правда после того как пропустила три-четыре тяжелых удара. Ноги уперлись в асфальт, Зорина пыталась уползти, но тяжесть оказалась неподъемной даже в таком, черном, виде.

Сознание тоненьким голоском вопило и звало на помощь. В голове властвовал страх, снова обездвиживал и бросал в пропасть смирения, заставлял ожидать смерти.

Какое-то озарение пробралось сквозь горы отчаяния. Оно поселило в мозгу Веры надежду на спасение, стоит только собрать в кучку все мысли, что валялись тут, рядом, на асфальте, сгрести их безвольными руками, и что-то предпринять!

Зорина вспомнила про свои рога. Боднула одного, что слева. Попала прямо в ухо, а острый конец рога возвысился горой с оскверненной сопкой в районе вражеской макушки. План был отличным, пока Вера не поняла, что застряла.

Пробитый зараженный завалился на бок, потянул Верину голову, прижал ее и обездвижил. Светлоглазая толкала голову чернушного левой рукой, но положение было крайне неудобным. Удары все сыпались и сыпались, чернушные пытались сделать из жертвы отбивнушку.

Вера ухватилась за ту ниточку, что вела сознание в мир здравомыслия, и попыталась сосредоточиться на чем-то другом, кроме боли.

Скверна на левой руке потянулась вверх, образуя острые шипы. Зорина ударила вперед, рассекая врагу нижнюю челюсть. Когда дернула руку назад, на живот что-то упало, а зараженный уставился на Веру заплывшими глазами и с зияющей чернотой на месте рта.

Затошнило. Мелькнула ужасающая мысль - когда содержимое желудка попросится на волю, рот-то закрыт чернухой.

Шипы перетекли на кисть и превратились в заостренный кулак. Вера ударила по третьему, но тот увернулся. «Когда они стали такими шустрыми?» - подумала она, снова прицеливаясь. Но зараженный ушел и от этого удара, кинулся на светлоглазую, вцепился в горло, а пальцы с наростами царапали скверну, желая добраться до плоти.

Острый кулак нашел бок черного, пробил ребра и вошел неглубоко. Второй удар прошел мимо, сдирая черноту и подгнившую кожу. Потекла теплая чернота, Вера ощущала ее сквозь свою скверну. Третий удар оказался точным, и шип зашел так глубоко, что едва не показался с другой стороны. Зараженный ударил Зорину по лицу, выбивая сознание из головы, снова разбрасывая его по асфальту. Ударил еще. Ударил в третий раз, но четвертый оказался медленным и не таким сильным.

Угасающее сознание из последних сил потянуло руку наружу. Видимо, удалось повредить еще что-то важное, потому что удары прекратились. Чернушный рухнул, а куда, – назад, в бок, вперед, – уже не имело смысла. Асфальт подрагивал от бегущих зараженных. Они сейчас и растерзают бессознательную Веру. Вот и все, так себе конец.

Веки над янтарными глазами подрагивали. Верхние реснички соприкасались с нижними, будто какая-то пасть была готова сомкнуть свои зубы. Черный покров резко подскочил, но все пошло по кругу. Веки дрожали, опускались. Пасть сомкнулась.

*

Серафим уселся на ступеньку в подъезде, левый локоть уперся в ногу, а в ладонь упал подбородок. В правой руке висел пистолет, – напоминание о Матвее, – постоянно проверяемый на правильность поставленного предохранителя. Молчанин смотрел на слегка приоткрытую дверь, подпирала ее половинка кирпича. Желание отправиться на ворота было едва сдерживаемым, но Серафим оценивал свою полезность там крайне низкой. Обращаться-то с оружием умеет, но с меткостью беда. Федор все звал пострелять по банкам, но не было желания, да и необходимости в этом особо не видел, все равно солдаты всегда впереди, всегда спасают и идут на штурм.

«Штурм» – усмехнулся Молчанин, уж слишком большое слово подобрал, просто в бой.

В этот самый миг Серафим решил, что научится стрелять, может даже не только из этого (вновь осмотрел пистолет). Это будет полезно не столько для собственной защиты, сколько для…

Вспомнилась Юля. Она где-то там, в нескольких домах отсюда, лежит. Бездыханная.

А стрелять научиться надо. Хотя бы для того, чтоб вот так не сидеть, не ощущать себя бесполезным… Оскорбить себя не так уж и просто. Не произнести какой-нибудь гадкое слово, зная, что в этом больше иронии, чем сути, а по-настоящему признать то, кем являешься. И почему в такой момент нечто хорошее не пересиливает этих мыслей? Ах да, еще и Вера. Стоило ее отправить в убежище, и пусть она не использовала бы свои… силы? Способности? Бог знает, что… Но уберечь. Да. Надо было уберечь. А в итоге наоборот, попросил ее, скажем, быть на подстраховке. А потом ей, наверняка еще не отошедшей от всего, придется снова довериться ему.

И ведь она сразу согласилась! Кажется, еще до того, как слова долетели до ушей. По каким-то причинам Вера доверилась, как и многие. Может тоже что-то видела, сон или… видение?

Внутри должно быть чувство если не триумфа, то точно чего-то похожего. Но где-то в недрах сознания уже подгнивает брошенное яблоко и заражает все остальное. И это внутреннее разложение не дает покоя. Вере ведь может представиться шанс спасти людей, это, неоспоримо, хорошо. Но потом ей нужно уйти, и свершить еще что-то… Вот это принуждение и не дает Серафиму расслабиться, он постоянно переживает и мысленно угнетает себя за недосказанность, за использование такой маленькой и наивной девчушки. Хоть и во благо.

«Во благо» – эта отговорка давно потеряла всяческий смысл.

Щелкнул предохранитель.

Серафим качнул головой, отгоняя все мысли. Вообще все, чтоб прям пусто было. Конечно, он потерпел неудачу, но хоть немного отгородиться получилось.

Предохранитель щелкнул вновь.

Как и бывает в такие моменты, когда ничего не ожидаешь, когда думаешь о чем-то совершенно ином, приходит озарение. Серафим сорвался с нагретой ступеньки, вылетел в приоткрытую дверь, пнув кусок кирпича в клумбу, и быстрым шагом отправился к церкви.

«И как не верить в божественное провидение?» – пронеслось в голове, но тут же вспомнилась госпожа Скверна, и мысли о великом предназначении, или хотя бы о собственной значимости улетели, подхваченные кусачим ветром, что бил прямо в лицо.

«Госпожа Скверна?» – осознавая свои слова, гремящие в черепной коробке, Серафим пришел к тому, что звучит это неплохо, а если учесть, что имя ЕЁ неизвестно, такой позывной вполне уместен. Еще и «позывной», наобщаешься с Федором, потом ходишь и в собственной голове его голосок проскакивает.

Мысли, кварталы, переулки – все смешалось, что не разобрать, не расчленить. Серафим брел своей дорогой, а звуки города, что нынче стали звенящим грохотом стрельбы, шуршанием и скрежетом ногтей, наростов по металлу, слились в единый шум. А шумом этим дирижируют шорканье спешащих ног, и прыжки мелких камушков по асфальту.

Тучи штурмовали небеса, погружая осажденный город во мрак. Тьма польется с облаков, тьма прольется по улицам, костлявой рукой собирая жатву из душ испуганных жителей. С мраком на небесах граничил свет, создавая резкий контраст цветов – низкая тяжелая чернота вгрызалась в легкие, нежные зефирки. А зефирки таяли, точно под ними разожгли вселенский костер.

В последних лучах побежденной теплоты блеснул золотой купол церкви. Он виднелся с далека, мелькал среди крыш частных домов. Когда Серафим предстал под большим крестом, что взирал с высоты, тучи уже нависли над городом. Дождя пока не было.

– О! А ты чего бродишь? – крикнули откуда-то сверху.

Серафим завертел головой, не сразу догадавшись, откуда голос. В колокольне, держась за перила, стоял звонарь, имя которого затерялось в памяти.

– В церкви еще остался кто?

– Все ушли давно. Временно закрыта.

Молчанин злобно выдохнул, пытаясь заставить мозг думать.

– А ключ где?

Звонарь замялся в нерешительности. Отдавать ключ нельзя, но внизу стоит не кто-то, а Серафим! Сам он не видел никаких снов с участием избранника божьего, но он был из тех людей, что умели истинно верить.

– Ключ… у меня, – донеслось сверху с еле слышным вздохом.

Серафим понимал сомнения собеседника, но попасть внутрь нужно.

– Спускайся, вместе пой…

Звонарь кинул ключ. Серафим вытянул руку, пытаясь поймать, но не вышло. Зазвенело по асфальту. Молчанин прижал прыгунчика ногой, поднял.

– Мне бы и помощь пригодилась!

Звонарь опустил голову почти до деревяшки в перилах. Серафим был готов поклясться, что слышал ругань, свидетельством этому были рьяные взмахи рукой – перекрестился несколько раз.

– А сам, не?

Серафим покачал головой.

Звонарь начал спускаться и попутно зашептал молитву. Все молитвы, которые знал.

Властное эхо, присущее церквям, сейчас ощущалось еще могущественнее. Навалилась незримая ноша, движения стали робкими, боязливыми. Серафим будто очнулся: «Я ведь столько лет бывал здесь! Не в этой церкви, в другой, но и в этой много раз! Чего же меня поразила скованность?» После этого пришла толика уверенности в своих действиях и помыслах.

Главное осознать что́ ты думаешь и зачем.

Звонарь послушно ступал следом, принимая все, как должное, как посланное Богом испытание, которое он планировал выстоять.

*

Халагасский совет шумел. Все переговаривались, спорили, что-то обсуждали. Словом, пользовались таким редким случаем, когда правитель отсутствовал.

Коррейн кивнул Палнирину, призывая того прислушаться к разговорам. Генерал на секунду закатил глаза, он итак этим занят с самого начала.

Овирейн все подшучивал над Хофком, особо обращая внимание на отдышку и потные потеки по лицу и шее, да и много где еще. Угида часто отвлекалась от диалога с Палнирином, который назвал бы это занудным монологом, и поглядывала на них, не скрывая отвращения от никому ненужных деталей и упоминаний потных мест упитанного халагаса.

– А откуда знаешь, что именно там у Хофка особенно мокро? – с легким интересом спросил Халарейн младший.

Палнирин обратил на этот вопрос внимание, и попытался разглядеть нечто скрытое в молодом лице наследника. Ничего конкретного увидеть не получалось, но показалось, что он говорил не совсем искренне, а так, как обычно нарушают неловкую паузу. Пока генерал смотрел на Халарейна, ему показалось, что глаз наследника уловил пристальный взгляд, но никакой реакции не было.

Овирейн чуть наклонился к столу.

– По запаху, – сказав это, с хохотом откинулся на спинку стула, едва успев поправить крылья.

Халарейн посмеялся, но Палнирину и смех его казался наигранным, пустым, будто младший не здесь вовсе, а где-то что-то замышляет.

Генерал попытался избавиться от придирок к молодому халу, и сообразил, что у распутного наследника все мысли о вине и молоденьких халеях. Тем более, за ним такое замечалось очень часто, до прихода хрииды, после – уже реже, а когда весь город прыгнул в другой мир, то и вовсе прекратились. «Вот оно! – уцепился за ниточку Палнирин, – давно не устраивал попойки, о них и размышляет». Не может ведь дрянной наследник замышлять что-то серьезно недоброе?

Хофк перестал обращать внимание на всех присутствующих, даже на Угиду больше не поглядывал, не найдя поддержки с ее стороны. Толстячок схватил чернила, перо, и принялся что-то писать, резко выкручивая завитушки букв, и шипел на остальных, чтоб не мешали ему работать. Итак тихий наследник умолк совсем, потянулся через стол к записям Хофка, но Овирейн привлек его внимание.

– Да что ты там пишешь? Все равно со лба так льет, что расплывется все! Вон! Капли целые! – Овирейн стукнул по столу, заливаясь смехом. Халарейн улыбнулся, поглядывая на Хофка.

– Похоже, младшему уже надоели оскорбления Овирейна, – шепотом, медленно двигая губами, сказал Коррейн, чтобы только Палнирин видел.

Генерал кивнул.

– А если он взлетит, – не унимался Овирейн, – представь, сколько воды с него выльется! С окон башни польется водопад!

Уже все поглядывали на Хофка. Тот краснел, казалось, даже пыхтел. Буквы на листке выходили все резче, рука подрагивала.

– Знаешь, – обратился Овирейн к младшему, – в следующий раз я сяду подальше, а то… – он зажал нос и помахал перед лицом.

Хофк вскочил. Ножки стула заскрипели. Палнирин подумал, что если бы крылья толстяка не были подвязаны, то обязательно зацепились бы и перевернули стул. Советник стоял, взгляд из-под бровей разорвал обидчика на сотни мелких кусочков (а генерал испугался, что именно этим сейчас Хофк и займется). Толстячок бросил перо в Овирейна, испачкав тому рубашку. Потянулся рукой назад, выискивая веревочку, которая удерживала крылья.

– Да что ты творишь? – обиженно закричал Овирейн. Попытался вытереть пятно, но запачкал пальцы и растянул черную кляксу еще больше.

Хофк, наконец, нашел конец веревки, потянул; расправил крылья во всю длину. Советник замахал с явным усилием, отчего бумага полетела со стола. Те, кто сидел напротив, спрятали лица за ладонями. Крылья Хофка махали все сильнее, а у Палнирина глаза становились все больше – ноги толстяка оторвались от пола.

Хофк поднимался выше. Суровое, даже злое лицо стало еще краснее. Генералу, да и остальным, показалось, что сейчас советник накинется на Овирейна.

– Сядь на место, – голос правителя остудил весь зал своим спокойствием и непоколебимой уверенностью. Звучал безжизненно холодно.

Халарейн не спеша подошел к столу и занял место во главе совета, положил рядом стопку листов. Устало посмотрел на Хофка, дождался, пока тот уселся на место, перевел взгляд на Овирейна. Молодой советник пытался вжаться в кресло, слиться с ним так, чтобы глаза правителя не смогли найти его в древесных узорах.

– Разведчики вернулись? – ледышки голоса разлетелись по тишине.

– Трое. Четверо погибли, еще трое продолжают идти за зараженными.

Правитель закивал, жестом поторопил Палнирина.

– Черные идут к… людскому, – генерал чуть запнулся, произнося чужие слова, – городу.

– Это хорошо или нет? На твой взгляд.

– Это сложно, – генерал быстро взглянул на Коррейна. Можно подумать, искал там поддержки. Но сам даже не понял, зачем это сделал. – Они показались мне едва ли не врагами, как я уже докладывал. Совсем близко никто пока не сумел подойти, но там гремит. Эти… люди… используют свое оружие, обороняются. Мои выводы могут быть не точными, но я склоняюсь к тому, что это плохо. Несмотря на все, я еще держу мысль, что между нами мог быть союз. Если бы они отдали монстра.

Халарейн долго кивал, слушая советника.

– Лучше бы эти зараженные накинулось на наш город? Или пусть живут наши враги? И я убежден, – голос правителя похолодел еще сильнее, хотя казалось, куда еще? – что они – враги. Ты можешь представить, что мы укрываем одного зараженного?

Замотали головами все, не только Палнирин. Угида даже несколько раз, для уверенности.

– Куда проникнет хриида, там все будет мертво, – Халарейн жестом подозвал сына и вручил ему бумагу. Младший сразу же разложил перед советниками сложенные листы, именные. Правитель коротко пояснил, – Распоряжения. Вышли еще разведчиков. И пусть заманивают к чужому городу всех черных, которых встретят, – правитель уставился на Палнирина, долго, и не моргая.

– Да, – с легким присутствием нежелания ответил генерал.

– Оставьте меня с сыном, – велел Халарейн, повесив на наследника неизмеримо тяжелый взгляд.

Советники поднялись и пошли к выходу. Угида медлила, отстала от всех, будто надеялась, что ей разрешат остаться. Но правитель сопроводил ее таким же взглядом, что достался и сыну.

Глава 18

Ира смотрела на маленького монстра, что раскидывал во все стороны чернушных. Страх вцепился в ноги, приковал к бетонному крыльцу больницы. Холод входной двери преодолел медицинский халат, водолазку, и добрался до кожи. Дышать стало тяжело. Ира кашлянула надрывно, с хрипом, как больная бронхитом.

Пятиться больше некуда, остается только забежать внутрь, запереться, затаиться. Но в голове медсестры все смешалось. Ей было страшно. Она представляла, как Вера обернулась в чудище прямо во время обхода, набросилась на больных, те ведь не могут никуда убежать! Потом, перекошенным дикостью лицом повернулась к Ире. Темные капли падали из вытянутой пасти на белую больничную плитку…

«Этого не было. Ничего не было!»

Вера вдруг предстала совсем маленькой девочкой. Кроху окружают зло, ненависть, пугающая неизвестность и… смерть.

Пробудились давно дремавшие материнские и сестринские инстинкты. Волна страха окутала Иру, вытесняя воздух. Страх не за себя, а за маленького человечка, что отважно вышел противостоять тьме, вторгшейся в город, чтобы убивать, пожирать и кто знает что еще и для чего.

Даже в этой черной оболочке Вера была маленькой. Ее повалили на асфальт. Удары мужских сильных рук, частично облепленных чернухой, летели непрекращающимся потоком.

Медсестра вспомнила, что у нее есть ноги. Теперь они подчинялись ей. Удалось сделать несколько уверенных шагов и дойти до ступенек, но преодолеть их не вышло. Ира взглянула на руки, те тряслись, но самое важное – пустые! Чем и как спасать малявку?

Она понеслась к двери. Рывок. Шепот сквозняка. Быстрый топот прервало гулкое «тум». Ключи звонко ударились о металл.

*

Серафим едва не бежал к воротам с ведром воды, боялся разлить. Он и не знал, что на параллельной улице Вера только что потеряла сознание, а неровный строй зараженных тянется к воротам.

Тонкая железная ручка ведра давила пальцы, но другого, по словам звонаря, не было. Перепуганный бедолага сбегал в сарай, что за церковью, и все, что нашел – это ведро технички. Местами ржавое, скрипучее, но единственное.

В потоке непрекращающихся мыслей то и дело мелькало «Хоть бы сработало. Хоть бы сработало!», а потом вспомнился звонарь, что пообещал забраться обратно и сидеть тихо, если дождя не будет; в этом случае, спрячется в церкви, окна высоко, должно быть очень безопасно. И дверь не так давно заменили, теперь она тяжелая, крепкая. «А почему сразу не укрыться внутри?» – подумал Серафим и почти сразу пришел к выводу, что звонарю хочется посмотреть, что же будет снаружи.

Огибая жилой дом, Молчанин вышел к воротам. На земле с этой стороны лежало около двух десятков тел, большинство с наростами. По стене все еще уверенно ходил Федор, махал рукой то в сторону чернушных, то куда-то вглубь города. Несколько солдат тут же скрылись за одним из соседних зданий.

Серафим ускорился. Издалека, пытаясь перекричать шум, обратился к другу:

– Что там? – указал в сторону города. – Прорвались?

Федор скривил лицо, пытаясь разобрать слова. Не сразу, но получилось. Огорченно кивнул и махнул, чтоб Серафим уходил. А Молчанин поднял ведро повыше, у ног шлепнулось. Здоровяк нахмурился еще сильнее, прочтя по губам Серафима ругательство.

– Вылей! – заорал Серафим.

– Зачем мне это пить? – в ответ заорал Федор.

– О чем выть? – Молчанин хлопнул себя по лицу. – За забор!

Серафим поставил ведро и руками изобразил то, чего он добивался от друга. Федор почесал затылок, а потом его лицо засияло. Здоровяк помчался по краю автобуса, едва не скидывая солдат. Остановился, будто истинный смысл задуманного только сейчас дошел до нужного отдела в его голове. Медленнее, но пошел дальше и спустился вниз.

– Уверен? – прогремел он над ухом Серафима.

– Нет.

Кивнув, Федор взял ведро и полез обратно. Молчанин следом. Серафим и сам не в полной мере верил, что все получится, и все выглядело нереальным, невозможным.

Здоровяк ловко забрался наверх, нечего не разлив. Глянул на избранника, будто ожидая одобрения, подтверждения, уверенности. Серафим стоял, не в силах даже кивнуть. Федор схватил второй рукой за днище ведра…

– Лей сюда, поближе.

Вода полилась медленно, но с каждым коротким мгновением поток усиливался, зашумел сквозь громкие крики солдат, шорканье зараженных, редкие звуки выстрелов. Поток ослаб, истончился. Теперь падали лишь последние капли с резко сокращающейся частотой.

Чернушный, который попал под неожиданный душ, все пытался залезть по вертикальному листу металла. Заплывшие неровными наростами пальцы царапали плоскость, сдирали остатки краски. Его не волновала ни холодная вода, ни то, что тучи еще не пролились. Что-то подталкивало его достать живых, посеять в их организме скверну, чтобы росла, распространялась, чтоб была везде.

Федор посмотрел на Серафима как на не оправдавшего все, даже самые малые надежды, ребенка.

Слепленный забор уже качался. Зараженные поднялись выше, утаптывая убитых.

Федор прокричал что-то солдатам, но Серафим не слушал. Его надежды рухнули, и ничего больше не волновало. Молчанин все смотрел на неугомонного чернушного. Представил, что он сам очень скоро будет ломиться в какую-нибудь другую крепость, где прячутся люди. Пальцы его так же будут царапать металл, тело давить на преграду. А рядом будут заплывшие чернотой лица.

Руки намокшего зараженного застыли поднятые вверх. Серафим не глядя нащупал плечо Федора и потянул. Конечно, на то, чтобы развернуть глыбу сил не хватило бы, но друг не очень-то и упирался.

Кончики наростов на пальцах мелко застучали по металлу, руки не гнулись, как задеревеневшие. Голова задергалась вперед-назад подобно пальцам. Движения стали резче, сильнее. Наросты на голове словно подтаяли. Чернота потекла по лицу, открывая кожу. Открылись глазницы с перегнившими яблоками.

Судороги прекратились. Зараженный поймал неизвестный вид столбняка и спиной уперся в чернушных. Движения позади стоящих качали тело, как волны лодку. Остолбеневший кое-как протиснулся сквозь колыхающуюся черную массу, и канул в пропасть, утоптанный своими бездушными собратьями.

Серафим и Федор глазели, пока тело не скрылось из виду. Все такими же огромными глазами здоровяк посмотрел на Молчанина.

– А с пожаркой сможешь?

Серафим мысленно уколол себя за то, что сам не придумал этого раньше!

– Да. Думаю, да. Должно сработать.

– Эй! – Крикнул Федор солдату, что стоял рядом и тыкал арматурой в зараженных. – Где пожарники? Один был тут!

Солдат замялся, будто скрывал слишком тайную тайну. Робко указал рукой вниз по эту сторону забора, где лежали десятки тел. Федор почесал затылок. Голова уже начала болезненно реагировать.

– Мне нужна пожарная машина, – медленно и четко произнес Федор. – Полная воды!

Солдат, толи дернувшись всем телом, толи сглотнув слишком большой ком, кинулся на поиски других пожарников или хотя бы ключей от пожарной части.

– Ты ведь сможешь все сделать? – обратился Федор к Серафиму.

– С ведром, вот, получилось.

Федор скривился, будто откусил лимон. Посмотрел на небо.

– А с тучами получится?

Серафим качнул головой.

– Я не бог.

Здоровяк обвел взглядом тысячи скребущих забор черных. Вздохнул.

– Очень жаль.

*

Где-то на краю сознания Вере послышалось шорканье множества ног. Не такое, как было раньше, присущее зараженным, а быстрее. Полосочку света то и дело загораживали мелькающие силуэты. Это действительно были чернушные. Вот только чего вдруг они так быстро ходят? Если подумать, должны наоборот, замедляться. Скверна ведь нарастает, затвердевает. Странно.

Вспомнились последние мгновения до бездонной пропасти беспамятства. Вера лежала не в силах сопротивляться. Она потеряла сознание! А сейчас… мертва? Но, погодите-ка, в раю тоже есть зараженные? Кольнула обидная мысль – в рай со скверной не возьмут.

Осталось надеяться на то, что она жива.

Веки тяжело, сопротивляясь, полезли наверх. Свет в глаза не ударил, тучи уже захватили пространство над городом и первые капли дождя уже окрасили асфальт. Вокруг шоркали черные, не обращая на нее никакого внимания. Зорина попыталась подняться, но голову прижало к асфальту. Вера все еще была покрыта скверной, а ее рог все еще находился в убитом черном.

Двумя руками освободиться получилось быстро. Голова проткнутого чернушного мерзко чавкнула и уткнулась лицом прямо в дорожную разметку.

Вера не без труда поднялась, с опаской поглядывая на зараженных, оглянулась. Черная линия начиналась от дыры в заборе, огибала здание и устремлялась в сторону ворот, откуда долетали редкие выстрелы. Руки пусты! Светлоглазая посмотрела вниз, на ее топоре лежал зараженный. Скинув убитого, подняла оружие. Скверна сразу поползла по топорищу.

Первая мысль – кинуться в бой. Вера сделала глубокий вдох и только сейчас подумала о том, не стоит ли убежать и спрятаться? Воспользоваться тем, что ее не трогают. Но ведь Серафим надеется на нее. Она его тайное спасение, скрытое благо города. Нужно драться. Так велит человеческий долг.

Что из этого было ее словами, а что принадлежало Серафиму – задумываться не хотелось, и не было времени. Вера набросилась на ближайшего черного и топором разодрала тому грудную клетку.

На агрессию, обращенную в сторону скверны, зараженные ответили соответственно. Все в пределах десяти – пятнадцати метров заковыляли целенаправленно к Вере. Их шаги ускорялись, перерастали в хромой бег. У некоторых скверна достаточно затвердела, и приходилось бежать чуть ли не на прямых ногах.

Вера спрятала подальше слабость и легкое головокружение, шагнула вперед, как бесстрашный рыцарь, только доспехами служила черная пелена. Светлоглазая понимала, что такую защиту будет тяжело пробить, поэтому осмелела. Топор взлетал, как гильотина полетел вниз, рубил в одну сторону, в другую. Редкие удары доставали до Веры, но все было терпимо, больно, но терпимо.

Ноги цеплялись за множество поверженных врагов, приходилось отходить. В сказках дети оставляли след их крошек, а Вера оставляет черный след из убитых зараженных. В бесконечных коридорах сознания Зорина даже усмехнулась, может быть это отразилось и на лице, но под маской совсем ничего не ощущается. Светлоглазую охватил азарт; она чувствовала себя никем недосягаемой, непобедимой. Несколько десятков черных, что лежали на земле могли это засвидетельствовать.

Вера отвлеклась на звук сирены. Вой нарастал, какая-то машина пролетела по соседней улице. После начало утихать. Ощущались тяжелые шаги, даже асфальт немного вибрировал. «Может от той машины?» – подумала Вера и обернулась, чтобы продолжить бой.

Вот сейчас ей в первый раз стало страшно.

Существо, похожее на то, что волокло ее по лесу, только метра на полтора выше, двигалось по направлению к Вере. Три ноги монстра, похожие на деревянные пиратские протезы, переступали равными промежутками, создавая ощущение зловещей мелодии, подступающей опасности. Тум. Ту-ду-дум. Тум. Ту-ду-дум. Средняя. Левая-средняя-правая. Средняя. Левая-средняя-правая. Тварь практически не покачивалась, и шла относительно ровно. Две тонкие руки совсем безвольно свисали и заканчивались похожими на груши округлостями, только покрытыми мелкими шипами, как и мешкообразное тело. У монстра будто не было плеч, руки сразу переходили в утончающееся туловище, образуя подобие головы, только без какого-либо намека на шею. Два черных глаза выделялись лишь выпуклостью, иначе слились бы в одну плоскость с телом. Рот либо был настолько крепко закрыт, что не виден какой-либо признак, указывающий на его присутствие, либо просто-напросто был забыт каким-то сумасшедшим создателем.

Существо приближалось слишком быстро, а Вера, завороженная непоколебимым ритмом, не успела и опомниться.

Одна рука грушеподобного монстра качнулась назад, и движение это было таким ненавязчивым, легким, как если бы ветер потревожил тонкий лоскут ткани. Рука устремилась вперед с неожиданным, кажущимся противоестественным ускорением.

Удар пришелся Вере чуть ли не на весь перед торса. Она взлетела высоко, один раз сделала оборот, рухнула, покатилась. Топор звякнул неподалеку. Зорина была похожа на куклу, которую с силой бросил разозленный ребенок – руки и ноги подлетали вверх, опускались, изгибались, локти торчали в разные стороны. Когда тело остановилось, глаза смотрели в одну точку, не хватало сил, чтобы перевести взгляд. Вера чувствовала, что задыхается, никак не удавалось сделать вдох. Казалось, не было ни единого места, где не ощущалась боль. Светлоглазая с истинным ужасом осознавала, что сейчас умрет - задохнется или от какого-нибудь внутреннего кровотечения… а может и наружного.

Сознание граничило с паникой, истерикой. Полотно страха разрезали мысли о переломанном теле, о том, что монстр подойдет и размозжит ей череп, о том, как умирать, задохнувшись, страшнее вдвойне.

Все чувства и ощущения притупились, но одновременно с этим вырастали острые пики утихающей и вновь возрастающей боли. С губ Веры не слетело ничего, кроме сердитых вздохов. Глаза редко отпускали на волю слезы, это совпадало с возвращающимися болевыми ощущениями.

«Почему скверна не может сама управлять мной?» – горестно подумала Вера. Ей хотелось подняться, сжать топор и дать сдачи, да так, чтобы от монстра не осталось и малюсенького черного пятнышка. Но толи сил совсем не было, толи все тело переломано и не слушается, что даже приподняться на локтях никак не выходило.

Шипастая тварь нависла над Зориной, смотрела, будто изучая. Может уже не видела угрозы, как те зараженные, что проходили мимо, когда она валялась без чувств? Пришедший в голову образ – монстр высоко заносит свои руки-булавы и раз за разом обрушивает на маленькое человеческое тельце, пока не стал реальностью. Вера смотрела в еле различимые выпуклые глаза и ждала, что в них хоть что-то изменится, что они перестанут быть настолько равнодушными… Черные глаза чуть двинулись.

Подбежали трое солдат. Они открыли огонь по зараженным и существу. У них не было цели спасти Веру, но было задание разобраться с чернушными, проникшими в город. Более того, здоровенная тварь стала для них неожиданностью, и что с ней делать, никто не знал.

Шипастый монстр двинулся к солдатам, снова отбивая ровный, стабильный ритм.

Вера чуть повернула голову, и с радостью обнаружила, что хоть чем-то может шевелить. Вопреки ее отчаянным мыслям и ожиданиям, ничего не было сломано. Руки, хоть и с болью, но оказались у лица, ноги удалось подтянуть к животу. Все тело потихоньку обретало чувствительность, а боль так же медленно отступала.

Случайно или нет, но асфальт рядом с Верой разлетался в крошку. Светлоглазая поползла назад. Зараженные потеряли какой-либо интерес к перепуганному мелкому существу, и пошли за громадиной атаковать солдат. Выстрелы замедлились, бойцы отступали.

Вера смотрела на зараженных, проносящихся мимо, вжималась спиной в стену и не понимала, почему уцелела после сильного удара и жуткого падения. Неужели это все скверна?

Один чернушный задел ногой топор, и тот немного прополз по асфальту со звуком, напоминающим скрежет.

В голове Зориной в очередной раз затрещала сирена, призывающая к бегству. Идеальный момент! Тебя оставили в покое! Никому нет дела, беги! И Вера поползла на четвереньках…

В конце улицы, откуда лезли зараженные, скрипел металл звонко и противно. «Газель» неслась, прижавшись вплотную к забору, остановилась, придавливая собою надорванный лист забора. Поток черноты был перекрыт. Один солдат высунулся из люка в крыше и принялся отстреливать зараженных, что начали штурмовать препятствие. Второй солдат постреливал из водительского окна, но не долго – в окно полезли черные.

Вера как раз схватила топор, вскочила и понеслась вперед сносить головы зараженным. Она подходила все ближе к монстру, как ледокол, расчищая себе путь. Орудие взмыло вверх, целясь в нечто, напоминающее голову шипастого монстра. В самый последний момент грушеподобная рука встала на пути у острия.

Топор вошел до самой проушины. Из раны медленно засочилась густая чернота. Монстр махнул рукой и Вера полетела в окно продуктового магазина. Она катилась по плитке, пока спиной не врезалась в стеллаж. Топор звякнул где-то под окном.

Трое подростков с полными руками разных продуктов вылупили глаза, разглядывая невиданного монстра, опомнившись, побежали в служебное помещение. Дверь со щелчком закрылась.

На этот раз Зориной удалось подняться быстрее и практически без боли. Мысль о побеге стала сильнее и навязчивее. Когда внутреннее решение на побег уже практически созрело, в одном из уцелевших окон Вера увидела Иру, выбежавшую из больницы с огнетушителем в руках.

– Ну вот зачем?.. – Вера с грустью глянула на дверь служебки, и поковыляла к выходу. Конечно, двери оказались заперты, и ей пришлось лезть в окно.

Зорина вновь увидела Иру, и та присела на крыльце, прячась, и пока не решаясь броситься в бой и всех насмерть запенить. Вера решила предпринять еще одну попытку, схватила топор, и пошла на монстра.

Выстрелы поблизости стихли, но все еще звучали вдалеке, у ворот, и позади, где была брешь в заборе. Вера перепрыгнула убитых солдатами зараженных, при этом ее ноги аккуратно попадали в редкие островки асфальта. Свернув за угол, увидела, что шипастый монстр совсем не спеша двигался по тротуару в сторону ворот. Зараженных осталось совсем немного и они, семеня ногами и прихрамывая, шли впереди шипастого существа. Еще одна толпа чернушных брела позади, по старому маршруту.

Вера на ходу рубанула по фонарному столбу в надежде попасть по твари. Столб рухнул совсем рядом, металлический плафон сплющился, лампа плюнула осколками на середину дороги.

Вера вздохнула.

Монстр остановился, повернулся к рухнувшему столбу, и казалось, с интересом его разглядывал. Перевалил всю массу мешковатого тела на правую ногу, слегка крутнулся и уставился на Веру. Посмотрел и двинулся навстречу. Ноги существа отбивали ускоренный ритм, но сам монстр не издал ни звука.

Вера встала в стойку, а потом поняла, что совсем ничего не знает о боевых искусствах. «Увлеклась» ­– подумала она, и тут же ее упорство скрылось за широкой спиной страха. Шорканье позади нагоняло тревогу.

Зорина низко присела, уходя от удара. Лапа монстра врезалась в стену. Посыпалась мелкая кирпичная крошка. Вера успела рубануть два раза, но отрубить конечность не удалось. Вторая грушеподобная рука потянулась к небесам и стремительно пошла вниз. Светлоглазая отпрыгнула, споткнулась о мертвое тело чернушного, и рухнула на спину. Падение оказалось мягким, но кое-где наросты впивались в черную броню.

Существо ударило, Вера откатилась, а тело зараженного, что оказался под ударом, расплющило. Зорина успела ударить снизу вверх, и уже раненная рука твари упала в кучу чернушных. Чернота падала на асфальт сгустками, а та часть монстра, что предположительно была головой, осунулась. Вторая рука истончилась у основания. Монстр ударил Веру и отшвырнул на тройку метров, и светлоглазая невольно сделала несколько кувырков назад. Шипастый сразу пошел следом.

Удар был намного слабее того, что отправил светлоглазую в полет, поэтому она сразу вскочила. Пока замахивалась, вся чернота с топора вернулась в руку, и Вера метнула орудие в монстра. Несколько тонюсеньких ниточек еще связывали топор и ладонь.

Острие распороло плоть монстра от глаза и вверх, где топор и застрял. Вера дернула рукой, нити потянули оружие обратно.

– Ай! Б… – голос заглушала пелена. От боли Вера закусила губу, бросила топор и уставилась на окровавленную ладонь, где кусочки кожи торчали в разные стороны, пока снова не заросла скверной. – Почему ж так больно…

Из раны на голове существа что-то похожее на мозг мерзко шлепнулось вниз. Тварь рухнула, и залила асфальт чернотой.

Зараженные, что брели от забора, образовали полукруг и двигались на Веру.

Зорина схватила топор, чуть выждала, замахнулась, и повела свое орудие по кругу, снося головы подошедшим врагам.

Краем сознания она услышала позади шипение, с которым обычно вырывается пена из огнетушителя.

Глава 19

Палнирин застыл в дверях своего кабинета и взглядом уперся в разукрашенный потолок. Запах краски не успел выветриться и покалывал ноздри.

– Восстание Халарейна Первого, – заговорил Коррейн из-за спины генерала, протиснулся в помещение, вскинул руки вверх. – По центру, как видишь, сам первый правитель, – почтенно произнес он, на все остальное махнул рукой и настежь открыл дверь на балкон, – Цитадель первого города, первые солдаты Халарейна. Они же и его первые советники и еще там… кто-то есть.

Коррейн плюхнулся в кресло, потянулся одними крыльями и расслабился так, что нижние перья уперлись в пол.

– Когда ты успел? – Палнирин рассматривал изображение давней битвы – захвата крепости.

– Тебя два дня тут не было. Я нагнал художников, всех, что нашел.

– Они трудились без отдыха?

– Что-то вроде этого, – Коррейн внимательно рассматривал отломанный кусочек ногтя, пока не принялся грызть.

– Спасибо, – буркнул генерал, усаживаясь напротив друга.

Коррейн улыбался, не глядя на собеседника.

– Все готово? – Палнирин не дал тишине завладеть кабинетом.

– Ждем воинов. Вот-вот должны побежать наверх.

Тишина, затаившаяся за спиной, в каждом углу, под креслами, все-таки выбралась наружу и по-хозяйски начала властвовать. Палнирин часто чесал нос и разглядывал картину. Коррейн отвлекся от ногтя, теперь его вниманием завладели туфли.

– Носы истерлись, – вздохнув, сказал он. – Ты ведь понимаешь, что нам нужно все сделать? Нам, – его указательный палец запрыгал в воздухе, – не солдатам, они лишь подстраховка. Нам.

Слова иссякли. Коррейн разглядывал свои туфли, явно намереваясь заказать новые. Генерал потирал нос от щекочущего запаха краски.

– Кстати, я недавно видел тебя и Угида на довольно маленьком расстоянии.

– И что? – Палнирин не подал виду, что напрягся еще сильнее. Неужели старый друг следил за ним?

– До сих пор не разговаривает?

– Нет.

– А я-то думал, она только на собраниях такая, – хмыкнул Коррейн. – Хм… вы ведь уже не молодые. Да чтоб крыльям не раскрыться! Вы старики! Может снова попробовали сойтись?

Генерал смотрел на друга как на Астарту, в моменты приступов откровенной дурости. Но все же что-то кольнула внутри.

– Как-нибудь об этом подумаю.

– Не тяни долго.

Генерал нахмурил брови, а когда собрался ответить, послышались торопливые шаги на лестнице. Палнирин вскочил, но друг жестом попросил его вернуться на место.

– Еще рано. Подождем.

Палнирин тяжело рухнул обратно. Поврежденное крыло отозвалось тягучей болью, давней привычкой.

Топот плавно стих. Ветер потянул шторы на улицу и бросил, не в силах оторвать. Обиженно поднял мелкую пыль на балконе, и швырнул внутрь.

– Младший с нами?

Коррейн медленно кивнул. Из него прямо лилась чрезмерная уверенность. Он поднялся, расправил одежду, вытянул крылья, а потом сложил.

– Думаю, пора, – широкими шагами направился к двери и скрылся так резко, что Палнирину пришлось чуть ли не бегом догонять друга.

Генерал взглядом ловил пятки убегающего Коррейна, но они то и дело оказывались немного проворнее. Сердце Палнирина билось все быстрее: от стремительного подъема по лестнице и от волнения, разгорающегося внутри. Мысли птичьим клювом долбили кость, а сквозь маленькие трещинки уже проникли сомнения и горькое признание самому себе – предатель. Несмотря на всю жизнь, проведенную в военном ремесле, он как никто другой осознавал значимость мира и спокойной жизни, а правитель хочет развязать войну с людьми. Но это их мир, их земля, пусть они и потрепаны скверной, но все еще неизмеримо многочисленны. А главное, у них все еще есть страшное оружие, будто они спустились в самые темные глубины и вытащили оттуда кусочек черного сердца.

У входа в покои Халарейна стояло двое стражей, тяжело дышали. Судя по приоткрытой двери, в которую просочился Коррейн, эти войны были его. Халарейн младший увел остальную стражу, как хотелось верить Палнирину, но так как здесь никого больше не было, юнец, выходит, свое слово держит. «Может зря про него дурно думал?» – подумал генерал и вошел следом за другом, окунаясь с головой в злобные ругательства правителя.

Халарейн Пятнадцатый стоял посреди комнаты в квадрате солнечного света, держал в руке нож и угрожал Коррейну. Старик не боялся. Более того, он словно сам является опасностью. Когда внутри оказался Палнирин, правитель выжидающе уставился на него. Спаситель он или палач?

Палнирин отошел от Коррейна, но глаз с правителя не спускал.

– Ааа… предатели… – Халарейн наставил нож на Коррейна, а глазами прыгал с одного на другого. – И ты?! Палнирин? Столько лет!

Никто не отвечал. Они лишь едва заметными шажками подбирались ближе к цели.

– Где моя стража? Всех купили? – повинуясь врожденным и доселе сокрытым инстинктам, правитель неосознанно отступил на пару шагов. – Гниль! Из-за вас весь наш род сгниет! Вы переступили черту! Все… теперь нас ждет только бездна. Бесславное забвение! И на острие этого поганого ножа будете вы! Предатели! Да проклянут вас потомки!

Палнирин и Коррейн одновременно сблизились с правителем. Сверкнул нож. Генерал ударил слева в челюсть Халарейну, прижал к стеллажу. Оружие звякнуло об пол. Коррейна шипел, держась за руку, а сквозь пальцы показалась кровь, блеснувшая под солнцем.

Из носа Халарейна лилась кровь. По губам, попадала в рот, огибала подбородок и побежала бы вниз, если б не уперлась в руку генерала. Правитель смачно плюнул в лицо предателю. Хватка на секунду ослабла, и Халарейн ударил между ног.

Палнирин согнулся, но попытался достать отступившего Халарейна, который потянулся к ножу. Коррейн носком отшвырнул оружие к другу.

Генерал схватил нож и вонзил в грудь Халарейну. Придавил сильнее, по самую рукоять.

Правитель одной рукой сжал руку генерала, что сжимала нож, другой, будто наощупь прикасался к плечу предателя, к шее. Когда нащупал лицо, попытался поцарапать, но пальцы уже не сжимались, не смог выдавить и одного глаза. Ноги правителя ослабли, он сел на пол. Тяжело, с хрипом вдохнул, и расслабился окончательно.

Палнирин выпрямился. Крыло ныло сильнее обычного. В паху полыхало. Все тело сдалось мелкой дрожи. Обтер лицо. С отвращением вытерся рукавом еще два раза.

– Теперь нужен младший. Пусть выйдет к народу…

Палнирин обернулся. Больше никого нет, и дверь закрыта. К щекам точно свечи поднесли. Выступили капли пота размером с кувшин. Генерал медленно подошел к двери. Заперто. Стража молчит. Он схватился за голову так, что едва не вырвал волосы. Заметался по комнате. Кинулся к окну. Слишком высоко, его крыло не справиться, а лицом пройтись по камню и выжить во второй раз будет сложно. Прошлое падение все еще свежо в памяти и царапинах. Осталось надеяться, что Коррейн не предал его. Палнирин сел на край стола. Что еще осталось, кроме как ждать?

Через несколько минут щелкнул замок и в тот же миг в комнату влетел Халарейн младший.

– Хорошо, что это ты. Я уже…

– Стража! – заверещал младший. – Отца убили! Правителя убили!

Покои покойного правителя заполнились воинами. Генерала скрутили, сковали крылья металлической скобой, – Палнирин сдавлено зарычал от боли в ломанном крыле, – и потащили на лестницу.

Он понял все, но еще никак не мог поверить в свое поражение. Пока его вели, удалось разглядеть знакомые сапоги с потертыми носками. Генерал глаз не поднял.

Коррейн подошел к младшему. Ранение наскоро перевязали, но боль еще не ушла.

– Речь помнишь? – шепнул он, прижимая порезанную руку к груди, и поглаживая другой.

Халарейн младший стоял, глядя на труп, и никаких эмоций на его лице не было. Сын убитого правителя отступил от одного из убийц и исказился в непонимании и испуге.

– Стража! Взять! – он указал пальцем на Коррейна.

С Коррейном проделали то же самое, что и с его другом. Начали уводить.

– Был уговор! – кричал Коррейн. – Что тебя не устроило? – голос его быстро утихал за дверью, пока не исчез вовсе.

Халарейн подозвал старшего стражника, дал распоряжение по пленникам, и отправил выполнять приказы. Оставшись в одиночестве, подошел к отцу, сел на корточки.

– Ты стал слишком глуп, – прошептал он. – Если бы ты послушал… Это все твое старческое упрямство. Уже всем ясно, что ты умственно ослаб. И ведь никого не слушаешь, – глянул в застывшие глаза. – Не слушал.

Халарейн выпрямился. Достал из кармана свернутый тонкой трубочкой лист, исписанный широким почерком Коррейна, смял и уже хотел выкинуть, но передумал. Сунул обратно в карман. Достал другой лист, сложенный пополам, освежил в памяти свои записи. Младший попал во внезапный поток тревоги. Отец убит, никто больше не возьмет на себя ответственность, не к кому больше пойти. Остался только он сам – Халарейн Шестнадцатый. Но он ведь готовился, с самого рождения? Все должно быть хорошо.

Мертвое тело стало нагонять страх, будто незримый дух бродил по комнате, укоризненно смотрел на живого и порицательно качал головой. Наследник подошел к окну, посмотрел на город. Здравая, но опасная, мысль застучала в тревожный колокольчик сознания – казнить обоих убийц не стоит. Нужно оставить одного. Коррейна. С ним легче найти компромисс. А еще он понял, что нужно сделать что-то значимое, великое и символичное, что-то из старых едва не забытых традиций его народа.

Два дня город штормило в океане неизвестности и тревоги. Репутация Халарейна Шестнадцатого не внушала доверия жителям, а его заготовленные грамотные речи сбивали растущее недовольство, но ненадолго. Предание земле убитого правителя успокоило халагасов почти на сутки. Город был тих и скорбно печален.

Советникам уже два дня удавалось находить причины, чтобы отсрочить казнь Палнирина, но их доводы иссякли, как надеялся принявший на себя обязанности правителя наследник. Народ едва не бунтует. Нужно что-то делать, иначе это будет самое короткое правление в истории халагасов.

Слуги Халарейна ранним утром объявили, что казнь убийцы состоится в полдень. Пенящиеся волны негодующего народа удалось сбить. Несмотря на скверный характер старого правителя, халагасы его любили, и помнили в его правлении только светлые периоды. Есть что-то странное в смерти тех, кто стоял выше обычного народа. Все начинают непостижимым образом любить их, вспоминать заслуги и скорбеть. Халарейн же не забыл и глупости отца, и того, каков путь для остатков его народа он хотел выбрать.

Перед башней соорудили деревянный подиум. Халарейн решил устроить казнь по древним обычаям халагасов. Палача найти оказалось сложно. Никто не соглашался не столько из-за факта умерщвления, сколько из-за эмоциональной составляющей столь древней казни. Тут-то и помог Коррейн, освобожденный из темницы, но все еще закованный в цепи, и что важно, все еще со скобой на крыльях.

Коррейн не покидал стен башни, кое-какие важные дела ему разрешали исполнять, но очень сильно порезали в его собственных ресурсах. Теперь ему осталось крутиться, изворачиваться ради жизни. Он и подумать не мог, что Халарейн сможет их обставить. А еще не мог знать, какими богатствами тот обладает, и скольких воинов и других важных халагасов переманил на свою сторону. Даже личные помощники Коррейна служили новому правителю, еще до того, как созрел план свержения!

Халарейн Шестнадцатый смотрел на площадь с балкона. Он стоял в одиночестве, но рядом, скрытые от халагасов, стояли стражи. Молодой правитель подал знак, один воин, что смотрел на него с площади, скрылся в соседнем здании.

Палнирина вывели на свет. Солнце озлобленным врагом вгрызлось в глаза, причиняя боль. Генерал попытался закрыться руками в кандалах, звякнули цепи, и его подтолкнули, не давая укрыться. Разглядеть что-либо не получалось, только ровная светлая плитка, что сродни светилу, резала глаза яркими ножами. Узник едва не упал, когда его повели по деревянным ступенькам вверх, на эшафот.

Палнирин догадался, что его ждет, но все равно не верил, надеялся, что все это нужно, чтобы запугать его, чтобы запугать халагасов. Он ведь генерал! Самый опытный, необходимый! А его ставят на колени перед лицами собратьев.

Среди толпы халаэда мелькнула Иссирта. Внутри Палнирина зародилась надежда на то, что она ему поможет, спасет… Но нет, она стояла с потухшими глазами, со следами слез на щеках, потерянная. Иссирта лишь помощница, но не спасительница.

Халарейн глядел в спину предателю. Должна прозвучать речь, но слова цеплялись за пересохшее горло. Правитель лишь кивнул, давая разрешение.

Палач встал позади Палнирина, один помощник потянул вперед руки генерала, закрепил цепь так, чтобы пленник не мог ими шевелить. Второй проделал почти то же самое с ногами. Генерал практически обездвижен. Двое помощников оттянули крылья в стороны, Палнирин выругался от боли.

Его охватила мелкая дрожь. Конечно, он понимал, что все это значит. Он знал о такой казни, но ею не пользовались сотни лет! Это слишком жестоко.

Но и правителей убивали крайне редко.

Никто не проронил ни слова. Правитель молчал. Халагасы смотрели, ждали. В толпе Палнирин увидел лицо Угиды – подбородок вздернут кверху, она будто всем своим видом выражала гордость и непоколебимость. Но даже с такого расстояния узник увидел ее боль, почувствовал грядущее осознание потери.

Палнирин отвел взгляд.

Палач оглянулся, не увидел ничего, что могло бы отменить процессию, снял с пояса серп и приблизился к узнику.

– Скверная смерть, – шепнул генерал, все еще надеюсь на иной исход.

Палнирин гордо приподнял голову, щурясь от необычно яркого солнца. Странный день для смерти. И место. И все равно ему не верится в такую кончину.

Не получив никакого ответа, палач хмыкнул и принялся воплощать казнь в реальность.

Он прижал серп к основанию одного крыла. Тяжело задышал, глянул на помощников – получил одобрительные кивки. Резко дернул рукой. Острие серпа разрезало сухожилие, и крыло рухнуло на доски. Кровь ударила струей, забрызгав одного из ассистентов.

Палнирин зарычал сквозь стиснутые зубы. Пытался вырваться, дергался. Руки палачей придавили его к месту.

Серп лишил генерала второго крыла.

Один из помощников схватил крылья, бросил перед подиумом, облил маслом и поджег. Тяжелый черным дым зловеще поднимался ввысь. Второй переместил руки обессиленного Палнирина вниз.

Палач бросил серп, взял большой широкий топор. Его тяжелое дыхание задало ритм движению. Он подошел, замахнулся.

Удар.

Голова Палнирина громко ударила о дерево, покатилась, рухнула на плитку.

Халагасы молчали. Мало кто мог вспомнить какую-либо казнь, поэтому всех их охватил страх и колющая грудь опасная неизвестность. Никто не знал, что ждет их дальше. Иссирта, тихо всхлипывая, побрела домой на дрожащих ногах. Угида еще долго стояла не меняя позы, как статуя, и лишь одинокая слеза скатилась по ее щеке и ненадолго зависла на подбородке, выдавая живое существо; не смея опустить головы, она медленно удалилась с площади.

Когда место казни практически опустело, появилась Астарта. Она встала перед горящими крыльями, смотрела, как плавятся перья. Черный дым старался на нее напасть, заставлял глаза закрываться и слезиться, но она не отступила. Казнь Палнирина огорчила старуху. У нее ведь были планы! Что ж, будущее стало совсем непредсказуемым.

Астарта схватила тлеющее перо, сбила крохотный огонек о свое старое платье, и спрятала в карман. Посмотрела на балкон великой башни, где все еще стоял новый правитель, хмыкнула и согнувшись побрела в свой подвал.

Халарейн занял место своего отца во главе совета и слушал затянувшуюся речь Хофка об увеличившихся затратах практически во всех сферах его обязанностей. Младший улавливал лишь суть; мысли же, как и глаза, были прикованы к Коррейну, сидевшему чуть поодаль от стола. Халарейна мучил вопрос, правильный ли он сделал выбор? Может стоило сохранить жизнь Палнирину, а забрать другую? Генерал имел схожие взгляды на будущее халагасов, что и младший, но не такие же. Коррейн как будто выглядел более полезным со всеми своими богатством и связями. Но был и намного опаснее.

Коррейну запретили подавать голос и как-либо участвовать в собрании, запретили даже звенеть оковами, но слушать, а потом обсуждать с молодым правителем он был обязан.

Советники выразили открытое недовольство присутствием убийцы, но в остальном вели себя сдержанно. То, что Халарейн слыл импульсивным молодым халом, сейчас играло ему на руку – никто не собирался открыто перечить, особенно мосле столь жестокой казни.

Угида то и дело норовила восхититься словами младшего, иногда и вовсе открыто осыпала того комплиментами, отчего все присутствующие, – и даже стража у входа и окон, – закатывали глаза.

Хофк, обтерев лоб тряпочкой, закончил отчет и уселся. Глаза его застыли на правителе, ожидания хоть какой-нибудь реакции. Халарейн будто не сразу заметил нависшую тишину, поднялся, отчего все присутствующие стали какими-то маленькими, будто хотели уменьшиться до такой степени, чтобы вовсе исчезнуть с этого собрания, подобно отцу раздал всем свитки с указаниями.

Хофк быстро развернул предназначенное ему письмо, пробежал глазами. Долгий вдох и тяжелый выдох символизировали начала его вопроса.

– Что делать с армией? Нужен новый советник.

Младшему нравился Хофк, он был предан и полезен, как деталь механизма, исполняющая строго предназначенную роль.

Халарейн бросил взгляд на Коррейна, и когда Хофк хотел запротестовать, а сам Коррейна уже готов был прыгнуть на волну воодушевления, правитель произнес:

– Сам этим и займись, – холодно бросил Халарейн, когда Хофк открыл рот, явно для выражения недовольства, продолжил чуть мягче: – Временно. Тебе всего-то нужно контролировать посты и патрули. Все остальное налажено. А я позже выберу нового советника. У меня есть кое-кто из стражи на примете.

Хофк запыхтел, явно расстроенный новыми обязательствами.

Овирейн, на удивление, и одного плохого слова не сказал про упитанного советника. Молодой хал был мрачен и насторожен.

Коррейн после едва не начавшейся эйфории морально упал в темную бездну. Его положение не было трагичным и жизнь не висела на волоске, но амбиции вопили о несправедливости, упираясь в оковы.

– А что с… людьми? – не выдержал тишины Хофк. – Готовимся к войне? Отправляем еще один отряд для контакта? Что? – тряпочка снова запрыгала по круглому лицу.

– В предназначенном тебе письме указано об усилении охраны и увеличении патрулей? – Халарейн старался выглядеть жестким, холодным правителем, но опыта еще не хватало.

Хофк закивал.

– Выполняй. А пока будем ждать. Неизвестно, переживут ли они нападение.

– Помимо известного нам города, есть еще множество других, – наконец, вступил в разговор Овирейн.

– Подождем, – бросил правитель и ушел. Коррейна повели следом за ним, а совет медленно расползся по своим делам.

Глава 20

Огнетушитель громко врезался в асфальт. Этот звук лезвием пронесся по сознанию Веры, обрезая все ниточки, что удерживали рассудок.

Кровь неохотно смешивалась с дождевой водой, растекалась и уходила вниз по уклону; врезалась в черные тела, огибала их. Чем дальше убегала от источника, тем бледнее становилась.

Зараженных больше не было. Дыра в заборе закрыта, ворота целы, улицы города больше не заполняет чернота.

Скверна втягивалась в тело Веры. Топор звякнул, стукнувшись об асфальт. Дышала светлоглазая или нет, не разобрать. Она смотрела на обезглавленное тело Иры, на струю крови, что уже начала иссякать. Отрубленная голова подруги прокатилась по дороге и уткнулась в бок чернушному.

Кровь добралась до кроссовок Веры.

Зорина дернулась назад, сделала пару шагов и остановилась, не отпуская взглядом миниатюрную красную волну. Кровавое цунами врезалось в подошву, растеклось, охватывая обувь со всех сторон.

Практически слипшиеся губы Веры выпустили резкий, надрывный выдох. Воздух шел с глубины, обжигал горло, а обретя свободу, стал едва заметным облачком пара. Янтарные глаза дрогнули, их кольнула реальность. Зорина рухнула на колени, в смесь крови и дождя; одной рукой уперлась в мокрый асфальт, другой схватилась за грудь. Воздух отказывался проникать в легкие, а что-то необъяснимое долбило изнутри, пыталось разорвать все внутренности. Выступили слезы. Вера не рыдала, не сдерживалась, тело дало сбой, и неизвестно, кто им управляет.

Прозрачные полосы размазали черный налет по щекам. По голове тюкал дождь, явно разочарованный поступком несмышленой девчушки. Вера чуть подняла глаза, хотела взглянуть в небо, но заметила в окнах людей, боязливо выглядывающих из-за штор. Зрители сразу же прятались, едва попадая на глаза Зориной. Вера опустила голову, посмотрела на то, как кровь подруги бежит сквозь пальцы.

Светлоглазая быстро подняла руку. Закапала кровь, одна струйка устремилась спрятаться под рукавом. Янтарики снова нашли тело.

Чувства возвращались в этот мир. Голова Веры закружилась. Затошнило. Она едва не потеряла сознание, но ее схватили, грубо поставили на ноги, тряхнули. Полузакрытые глаза нащупали лицо Серафима. Его волосы слиплись от дождя, на носу висела капелька. Он что-то говорил, даже кричал, вот только кто-то выключил звук.

Пощечина. Не сильная, явно сдержанная, но чрезмерно реальная.

Звонкий удар разорван пелену глухоты и запустил все остальные звуки: редкие выстрелы, крики, шум нескольких автомобилей. Впрочем, все это слилось в простой фон, до которого Вере не было никакого дела.

– Тебе надо бежать, – Серафим потянул Зорину за руку в сторону северных ворот. Остановился, с опаской подобрал топор, стараясь не смотреть на обезглавленное тело. Потерпел неудачу.

Вера безвольно плелась следом. Рассматривала кровь на ладони.

– Прости, я ничего не смогу сделать, – продолжил Серафим. – Очень многие видели тебя в…черном. Они не поймут. Никто не поймет.

Молчанин обернулся, взглянул на Веру, та податливо шла, опустив глаза. В таком состоянии направлять ее будет проще, но собственной душе от этого больнее и противнее. Оставить ее в городе не получится не только потому что ждет еще одно важное дело, а потому что не примут жители. Даже не смотря на то, что Вера предотвратила множество смертей, ее все равно не примут. Существовала крохотная вероятность, при которой Зорина могла бы остаться в городе и ее не выгнали бы, но в таком случае вся жизнь ее станет невыносимой: косые взгляды будут ковырять маленькое тело, пытаясь добраться до души; никто не захочет с ней контактировать, ведь будут знать, что за зверь в ней сидит. В конечном счете, ее будет ждать полнейшее одиночество среди спасенных ею людей. Лучше ли тот путь, на который ее ведет Серафим? Для Веры – нет, но для людей – несомненно.

Серафим шел уверенной походкой, отчасти и для того, чтобы поделиться с девушкой хоть толикой решимости, пусть и притворной, но все же дающей немного сил. Молчанин думал о том, почему же ему приходится все это делать? Он уже успел смириться с тем, что не является избранником, хотя только-только начал свыкаться с обратным. Тем не менее, людей надо спасать. Вопрос не столько в размере необходимой жертвы, сколько в выживании человечества и готовности эти жертвы принести. Мир рушится. Обрываются жизни. Казалось бы, одной загубленной душой больше… но зато во благо! А у самого сердце скулит как побитый пес, что увязался за добрым человеком.

Новая мысль промелькнула светлым лучом сквозь грозовые тучи: Серафим ведь не отправляет Веру на смерть! Да, там опасно, но с ее…способностями есть большие шансы выжить! Он не отправил бы Зорину, не будь у той хороших шансов!

Ведь не отправил бы?

Серафим решил не сбивать свой настрой такими тяжелыми и сложными мыслями. Как бы то ни было, он будет готов расплатиться за все свои деяния. В эту готовность, ему самому, очень хотелось верить.

– На этих воротах никого нет, – сказал Серафим. – Отозвали ближе к тем, – махнул рукой.

Вера молчала. Слезы пуще побежали, едва уловив слабину… да Зорина просто начала потихоньку оттаивать от сковавшей ее необратимости. Осознание приходило в полной мере и эмоции больше не сдержать. Слезы растворялись в дожде.

Как кровь подруги.

Серафим уставился в красные глаза, где яркие янтарики потухли и стали похожи на древние окаменелости, покрытые вековечной пылью.

– Ключей у меня нет, – Молчанин посмотрел на ворота. – Под ними не пролезть, уж слишком большая лужа. Давай я тебя подсажу, а ты перепрыгнешь через забор?

Вера молча подошла к высокому листу металла.

Молчанин помедлил. Залез в карман и вытащил компас.

– Смотри, – он показал Вере направление, – держишь вот так, и идешь левее стрелки. Поняла? Идешь, пока не найдешь ГЭС. Гидро…

– Я знаю, – прохрипела Зорина. Взяла компас, нацепила на руку.

Серафим вложил в эту руку пистолет. Светлоглазая спрятала его за пояс.

– Он на предохранителе. Давай покажу…

– Да знаю я! – голос сорвался, преломился. – Читала в книжке.

Оба приготовились к высокому прыжку.

Первая попытка оказалась неудачной – Вера не смогла ухватиться за горизонтальную металлическую трубу, и сползла по мокрому железу обратно. При этом под ладонями громко заскрипело. Несмотря на шум дождя, звук разлетелся далеко.

Со второй попытки все получилось. Вера приземлилась на той стороне, Серафим перекинул ей рюкзак и топор, а сам прильнул к щели в заборе. Его щека ощутила ледяной и мокрый металл.

Зорина накинула рюкзак, посмотрела на Серафима и пошла, поглядывая на компас.

– В рюкзаке есть плащ! – закричал Серафим.

Вера услышала, но никак не отреагировала.

Молчанин глядел на удаляющийся силуэт, пока тот не скрылся среди деревьев. Серафиму хотелось что-то сказать, но не мог найти слов, и прощаться не хотел. От раздумий отвлекла капля воды, соскользнувшая со лба прямо в глаз.

Пора возвращаться к главным воротам.

Дождь уже не так сильно поливал серые пустые улицы. Иногда можно было заметить подрагивающие шторы в окнах, но лица прятались так, что казалось, в квартирах живут призраки.

По желтому автобусу все так же лихо скакал Федор, так же кричал и размахивал руками. Рядом стояли две пожарные машины, шланги растянуты солдатами по воротам. Серафим поднялся к другу.

– Вон, гляди, – указал Федор на стену леса впереди.

На фоне ближайших деревьев выделялся крупный человеческий силуэт. Можно предположить, что его скрывают тучи и тень, но всем было ясно – это зараженный, окутанный скверной.

– Как будто командир, – шепнул Федор.

Серафим не ответил, лишь вглядывался в очередного монстра. Вскоре обратил внимание на поредевшие ряды чернушных. Солдаты хорошо справлялись, но зараженные лезли по черным трупам и уже могли перемахнуть через стены.

– Я отправил нескольких человек патрулировать периметр. На мопедах. Бензина мало, но и черт с ним. Пусть осматривают забор, – Федор помолчал, схватил Серафима за плечо. – Твоя идея с водой… она ж нас всех спасла!

Молчанину отвел взгляд за забор.

– Мы же знали про воду. Просто не подумали сразу.

Федор закивал, похлопал Серафима по спине.

– Что в городе было? Какой-то монстр?

«Хороший вопрос, – подумал Молчанин, – но про какого конкретно монстра он спрашивает?»

– Да. Большой. С колючками.

– Еще кто-то был?

Серафим вздохнул. Собрался с силами и посмотрел Федору в глаза.

– Девчонка еще. Она победила монстра. Я отправил ее. Она не в городе. И… чтобы тебе не рассказывали, – Молчанин сделал серьезное лицо, на какое только мог способен, и едва удерживал глаза на бровях друга, – не отправляй солдат за ней. Вряд ли кто-то вернется.

Федор нахмурился. Видно как ему тяжело согласиться, но он кивнул.

Черный силуэт на границе леса ушел, а за ним последовала часть зараженных.

Серафим подобрал длинный кусок арматуры, пошел помогать солдатам там, где еще лезли черные. Поначалу было страшно, неловкими движениями он постепенно погружался в своеобразный ритм, и вскоре процесс настроился на автоматические движения, в то время как голова была занята мыслями о Вере.

*

Когда объявили, что атака отбита, началось ликование. Люди радовались, обещали устроить большой ужин. Но вместе с тем, в воздухе, среди жителей, витала скорбь. Потерь было много.

Разведчики докладывали, что зараженные уходят все дальше и практически никакого внимания ни на что не обращают.

Федор, наконец, покинул ворота и теперь брел по улице. Он ощутил усталость, которая все это время пряталась, выжидала момента, чтобы напасть как хищник и завладеть податливым телом.

Навстречу Федору вышла большая группа людей.

– Вы куда?

– Мы уходим, – сказал мужчина, что вел толпу.

– Куда? Зачем? – Федор оглядел стоящих перед ним людей. – Что происходит?

– Вы прогнали ангелов, а потом на всех нас обрушилась их кара!

– Чего? – бровь Федора едва не слетела со лба.

– Мы отправимся за ними. Они нас примут.

Здоровяк попытался разглядеть сумки, что несли люди.

– Мы еды не брали. Только личное. И мы пройдем это испытание. И присоединимся к ангелам!

– Присоединимся к ангелам! – пробежало по толпе. – Да. Присоединимся!

– Я сейчас прикажу солдатам с автоматами, чтобы они вас разогнали.

Лидер этой группы подошел и положил руку на плечо Федора.

– Не держи нас. Иначе город совсем рухнет. Ангелы не пощадят никого.

– Рухнет? Да мы этим черным зады понадерали! – рявкнул Федор.

Тихо подошел Серафим, болезненно потирая руки после работы с арматурой.

– Мне кажется… пусть лучше идут. Неизвестно, что они могут натворить. А нам проблем и без них хватает.

– Но ты ведь должен всех нас защищать! – ошарашенно проговорил Федор.

– Они сделали свой выбор. Избрали свой путь. Опасно оставлять таких людей рядом.

Молчанин потянул Федора в сторону, вовсе уводя того с дороги.

Группа в четыре десятка человек прошла мимо. Кто-то кивал Серафиму, даже нашлись те, кто звал пойти с ними. Некоторые вовсе не смотрели на Федора и избранника. Среди всех этих людей шла семья, которую сопровождал Серафим в город. Они даже не глянули в сторону Молчанина, опустили глаза.

Ворота были открыты, солдаты и добровольцы из гражданских очищали забор, латали повреждения, оттаскивали зараженных за лесополосу, где проходила грунтовая дорога. Там решили сжечь всех черных.

– Пойдем, – позвал Серафим, – я собираюсь всем рассказать, что ты удержал город. Пусть награду дадут.

Федор тихо фыркнул, скромно и безрадостно улыбнулся.

– А я уже рассказал, что ты всех спас своими пожарками.

Серафима это заявление огорчило. Он и без того спокойно не мог пройти по улице, а теперь внимания будет еще больше. Но эти мысли уступили место тревожным, о Вере.

*

Зорина шла без плаща. Ей было все равно. Она ничего не чувствовала. Ей не хотелось чувствовать.

Дождь прекратился вместе с заходящим солнцем. Веру окружали звуки чавканья под ногами и капель, падающих с деревьев. Очень скоро ее охватил озноб, подкрепляемый ветром. Тело затряслось, захотелось в тепло, или хотя бы к небольшому костру.

– Чего так дуешь? – обиженно поморщилась Вера. – Что я тебя сделала?

Слезы выступили вновь.

Вера скинула рюкзак, нашла в его недрах плащ, к счастью, обнаружила сменную одежду. Оглянулась, будто ночью в лесу можно было повстречать каких-либо зрителей, быстро переоделась, стараясь не испачкать штаны о сырую землю. На самом дне рюкзаки обнаружились консервы и еще какие-то съестные запасы. Есть совершенно не хотелось. Перед глазами промелькнула картина летящего топора и удивленное лицо Иры. Если бы это воспоминание было кинопленкой, то непременно уже истерлось до дыр.

Зориной стало плохо. Накатила новая волна тревоги, печали, вины. Где-то среди всего этого поселилась злость на саму себя. Она подумала, что Серафим правильно поступил, отправив ее прочь из города умирать, всеми забытую и никому не нужную. И поделом. Даже если и не умирать вот так сразу, то непременно для безопасности других людей.

Чем же искупить такую вину? Вера подумала о том, что не хочет искупления, она готова к наказанию.

Снова нахлынули слезы. Зорина бросила рюкзак, так и не успев его надеть на плечи. Бросила топор, и тот глухо приземлился на сырую мягкую землю. Сильно стукнулась спиной о дерево, сползла. Ее затрясло сильнее. Вера поджала колени и уперлась в них лицом, содрогаясь. Сложно и представить, когда она в последний раз так плакала. Казалось, такого вовсе не было. В этот самый момент хотелось встретить какого-нибудь страшного зверя, и проиграть бой. Но вокруг лишь темнота и капли, зависшие на ветках.

Перед светлыми глазами стояла Ира в своей медицинской зеленой форме, улыбалась. От нее, как и всегда, исходила доброта, не явная, не откровенная, а сокрытая от взгляда, такая, которую можно только ощутить и осмыслить краем сознания. А когда удается осознать такую доброту, то обязательно поразишься глубине человеческой натуры. Образ прочно засел в голове, не смыть слезами. Но появилась отвлекающая внимание жалость к себе. Вера снова одна, снова в лесу, и снова никому не нужна. Вспомнились люди, что взяли ее в свою группу, и теперь с ними неизвестно что случилось.

Новый приступ отчаяния сопровождали еще более горькие и горячие слезы, стоны больше не удавалось сдерживать. Внутри вскипели противоречия: Вера не хотела одиночества, она хотела вернуться в город, а лучше в город до нападения чернушных; вместе с этим жизнь стала такой тяжелой, что эту ношу не хотелось больше нести.

Брат пропал, и только надежды, что он у военных и в защищенном месте хоть как-то успокаивали. Город остался позади и дороги обратно нет. Вера убила подругу, к которой прониклась такими сильными теплыми чувствами, что сама готова была погибнуть, защищая ее.

Ночь прошла под деревом. Вера то успокаивалась, то ревела, не в силах сдерживаться. Под утро, когда темнота уступила место серости, Зорина была опустошена. Осталось какое-то важное и опасное задание от Серафима. Осталось только оно, и больше в этом мире ничего нет.

Светлоглазая встала, ноги едва не подкосились, но удалось удержаться. Все тело болело, с носа начало течь уже не от слез. Вера посмотрела на компас, равнодушная стрелка указывала направление. Надо взять левее. В голове крутились надежды, что это поручение окажется последним. Вообще последним.

Спустя некоторое время, Вера расходилась, и ломота в теле немного отступила. Зорина задумалась о том, сколько ей предстояло идти до ГЭС? В животе заурчало, но светлоглазая никак не могла заставить себя хоть что-то съесть.

Вера шла весь день, до вечера, сделав лишь один единственный привал, во время которого съела три хлебца. Потом шла до тех пор, пока не начала спотыкаться в беззвездной ночи. Пришлось снова ночевать под деревом. Зорина расстелила плащ, улеглась, не выпуская топор из рук.

Ветер приносил тихий шум воды. Стало быть, станция совсем рядом.

Когда бледный диск солнца показался из-за горизонта, Вера продолжила путь, но очень скоро лес кончился. Впереди лежала асфальтированная дорога, а еще дальше, метрах в трехстах, возвышалось огромное сооружение. Очевидно ГЭС. Ту часть здания, что смотрела на Веру, покрывала чернота с большими мешкообразными наростами, соединяющимися между собой широкими своеобразными переходами.

Когда Зорина подошла ближе, то увидела, как мешки пульсируют, точно внутри зародилось что-то живое. Вскрыть и посмотреть не получилось бы, уж больно высоко висят. Похоже, что мешки пробили стены и продолжили рост внутри здания. От таких выводов стало страшно. Она подумала, что там наверняка очень много мелких паукообразных тварей, которые вот-вот вылупятся, а у нее не огнемет, а топор!

Вера посмотрела в темные пасти водоприемников и поняла, что никто и ни за что не заставит ее пройти туда, дальше. Уж лучше сырая и холодная земля. Светлоглазая долго бродила по территории, так и не решаясь войти внутрь. Признаков присутствия людей нигде не видно, оно и понятно, вряд ли кто-то захочет присоседиться к жуткой черноте, висящей на стенах.

Зорина встала посреди открытой территории, засмотрелась на воду. Сквозь шум услышала звук лопающегося пузыря. Несложно догадаться, что происходит. Вера обошла здание. По стене вниз, на землю, лилась жидкая чернота, немного гуще воды, мешки сдулись, но не полностью, что-то в них все еще находилось.

Внутри здания что-то стукнуло, отчего содрогнулась земля. Вера понадеялась, что рухнуло какое-нибудь перекрытие… Удар, затрясший все, повторился. Все стихло на несколько секунд, а потом третий удар, но не по земле.

Часть стены разлетелась на куски. Вера побежала в сторону.

Из образовавшейся дыры показалась здоровенная черная рука. Пальцы ее оканчивались когтями, похожими на наросты. Разлом в стене заполнился чем-то черным, словно надували пузырь. Полетели новые куски бетона, и наружу вылез огромный монстр. Из его головы в разные стороны торчало множество рогов. Он упирался руками в землю, а ноги были будто еще не сформированными до конца – отчетливо выделялись колени, но были сросшимися между собой. Может он водный?

Вере стало страшно до дрожи в ногах, до темноты в глазах и легкого головокружения. Но о том, чтобы убежать не было и малюсенькой мыслишки. Бой, так бой. Смерть… ну и пусть.

Она тряхнула топором. По телу пронеслась волна покалывания. Скверна расползлась по коже, перекинулась на оружие. Через волосы на голове пробились рожки, по глазам прошла темная пелена и порвалась, освобождая обзор. Вера ощутила прилив сил и бодрости, даже на душе стало не так гадко, но воспоминания все равно не отпускали.

В этот раз скверна заволокла все тело намного быстрее, чем в прошлый. Хорошо это или плохо, Зорина не знала. Ей было все равно, даже если она очень скоро превратится сама в подобного монстра, лишь бы рассудок не терять. Или лучше впасть в умственную кому, ничего не ощущать и не понимать, стать бестолковым зараженным человечком, которого убьет первый попавшийся патруль. Только бы никому больше не навредить.

Из пасти монстра вылетел рык, кулаки стукнули о землю, а черные, едва различимые на такой же черной коже глаза неотрывно наблюдали за Верой. Чудище будто не знало, враг перед ним, или нет.

Вера шагнула вперед. Тварь восприняла это как угрозу и поползла на врага, громко стуча кулаками, издавая противный крик, смешанный с визгом.

Зорина разбежалась и прыгнула. Ноги, облаченные в черный доспех, сделали прыжок в несколько раз сильнее, и Вера полетела точно на голову твари. Топор высоко поднят. Светлоглазая не сдержала крика, подобного тому, как в древности какие-нибудь войны бежали вперед, на врага, чтобы убивать и пасть в бою.

Эпилог

Среди жителей города быстро разошлись слухи об идее Серафима использовать пожарные машины, и теперь его боготворили еще больше, но был конкурент. Федору тоже досталось всеобщее внимание, вполне заслуженно. Серафим пользовался такими моментами, чтобы скрыться ото всех и побыть наедине со своими мыслями.

В первую же ночь никакого сна не было. Зато пришла Скверна. После короткого разговора Серафим пустился вслед за Верой. Догнать ночью, в лесу… конечно, он ее не нашел. Но пока бродил, голос черной женщины не ушел из головы. Это не были отголоски ранее сказанных ею слов, она с ним говорила сейчас. Такие странные вещи не вызвали никого беспокойства или чрезмерного интереса, Серафим воспринял все со словами: «Ну, а почему бы и нет?»

Столько всего необычного уже произошло, так разве есть причины удивляться еще чему-либо? Надо принять, осознать, и как-то научиться пользоваться.

Скверна говорила медленно, надолго умолкая. И в такие моменты тишины Молчанин пытался разобраться в себе. Почему он отпустил Веру одну? Почему вообще отпустил? А почему сейчас бежит по грязи, спотыкается, падает, чтобы… что? Он не мог ответить на свой собственный вопрос.

Подсказала Скверна.

– Одна из причин. Тебе не нравятся люди. Точнее. Их внимание. Хочешь быть один, – слова ее прервались, будто она хотела сказать что-то еще, но вдруг поняла нечто другое. – Я мешаю?

– Нет. Не могу сказать, что мешаешь, – Серафим не говорил вслух, но проговаривал слова четко в уме. – Этот способ разговора очень интересный. А мои мысли ты видишь? Читаешь их?

– Некоторые. Тебе нужно научиться. Разделять. Что для меня. Что только твое.

Молчанин подумал, что она права. Не нравится ему, когда прохода не дают, когда постоянно кто-то что-то говорит. После этой мысли извинился перед посторонним голосом в голове, аргументируя, что это разные вещи. Серафим почувствовал улыбку, даже легкой смешок Скверны!

– Ты хочешь увидеть. Узнать.

– Что она жива, – продолжил он слова Скверны.

– Да.

Серафим взошел на высокий холм уже в сероватом свете скрытого тучами солнца, за спиной лес, впереди заросший травой пустырь и станция ГЭС вдали. Он видел, с чем столкнулась Вера.

– Как мне ей помочь? – произнес Молчанин вслух. Его начала хватать тревога. Взглядом искал что-нибудь, какую-то палку, чтобы схватить и кинуться на помощь.

– Что ты можешь сделать, – спросила Скверна ровным, лишенным интонаций голосом. – У нее интересный симбиоз. Если она победит. Станет сильнее.

Рядом со зданием ГЭС неуклюже дергался страшного вида монстр, а с ним маленький силуэт Веры прыгал, бегал, даже наносил какие-то удары.

– Ты мне так и не объяснила природу ее… симбиоза.

– Один из ритуалистов прервал. Свою работу. Из-за тебя. Вас. Семя скверны оказалось слабее. Ее. Скверна подчинилась. Пошел процесс… сращивания. Очень интересно. Большой потенциал.

– А твою силу… весь этот эксперимент, можно направить в другое русло?

– При чем здесь река?

Серафим вздрогнул, когда кулак чудовища чуть не прихлопнул Веру.

– Можно ли направить по другому пути? Не изменять людей настолько?

– Ты опасаешься?

– Да. С такой силой можно творить ужасные вещи. Нужно как-то воздействовать глубже, на сознание, что ли…

– В большинстве случаев. Человек полностью попадает под власть. Скверны. Вы называете их «зараженными». И убиваете.

– Они делают то же самое.

Скверна молчала, но Серафим чувствовал ее, чувствовал, что она думает.

– Противостояние видов. Непринятие друг друга.

– Да, пожалуй. И ты этим никак не можешь управлять?

– Я не всесильна. У тебя есть пусть? – в голосе Скверны что-то изменилось, Серафим уловил эмоции… надежду?

– Ты про идею совершенного разумного вида?

– Да.

– Это сложно. Я даже не планировал о таком думать.

– Дай мне путь. И я попробую остановить скверну.

Она замолчала. Серафим чувствовал ее присутствие, но все попытки заговорить ничем не увенчались. Присутствие было слабым, иногда в голове кто-то как будто набирал воздух в легкие, собираясь что-то сказать, но тишину никто не прерывал.

Молчанин смотрел на Веру. Она должна победить. От монстра отлетали целые куски черной плоти, а малявка шустра как никогда.

– Ей нельзя. В твой город.

– Понимаю. Но разве можно ее оставлять одну?

– Я попробую с ней быть.

– Как сейчас со мной?

– Да.

Серафим замолчал. Скверна была права. Люди не примут Веру, они к такому не готовы, особенно после нападения целой орды зараженных.

На лице Серафима появилась наполненная грустью улыбка. Он верил в Веру. Она должна все преодолеть, чтобы не выпало на ее долю, чтобы не придумала Скверна.

Молчанин отправился обратно в город. Увидев, как сражается Вера, стало спокойнее, несмотря на ужасного противника. Может, извечное спокойствие Скверны как-то смогло передаться и ему? Сказать сложно. Но Серафим решил вернуться, нужно помочь Федору восстановить город. А пока Скверна пусть присмотрит за Верой.