Маленькая хозяйка бесовской бригады

* * *

Нафига колхозу бесы,

Если бес непродуктивен

Ни по шерсти, ни по мясу,

Ни тем более по яйцам?

Веня Д’ркин "Бесогон Шуллер"

Пролог

Зою разбудила перекличка петухов.

Она открыла глаза и несколько минут лежала, осматриваясь по сторонам. Медовые доски потолка. Огромная печь — в спальню выходит её задняя часть, устье — в столовой. Никелированные шары на кровати. Бревенчатые стены. Яркие занавески на окнах — сквозь небывалые цветы пробиваются солнечные лучи. Картины на стенах — шишкинские медведи и саврасовские грачи. Всё дышало покоем, довольством и уютом…

…чувствами, которых Зоя не знала предшествующие двадцать пять лет своей жизни.

«Это не сон, — сказала она себе. — Это — на самом деле. Это и есть — настоящая жизнь. А то… оно мне просто приснилось!»

Однако настоящая жизнь неумолимо звала оставить ложе и приниматься за дела.

Зоя потянулась, села на кровати.

Обычная кровать-полуторка была для неё ложем king-size. Когда-то давно, в той, забытой жизни, Зою угнетали размеры большого мира, потому что в ней самой росту — сто тридцать два сантиметра. Но здесь — в её доме! — вещи были подогнаны под её потребности. Она спустилась с кровати, накинула халат и прошла в пристройку, где были туалет и ванная.

Через десять минут она вошла в столовую. На столе уже ждал завтрак — два яйца всмятку, тарелка пшённой каши, блюдо с черничным вареньем, тосты, сыр, блюдечко ещё тёплого овсяного печенья. Румяная кукла-барыня согревала под юбкой чайник с травяной заваркой.

Стол был высокий. Даже слишком. Зоя в своё время думала, не заказать ли сотрудникам мебель пониже, но решила — не надо. Лучше добавить лесенки и подставочки.

Она взобралась со скамеечки на стул и приступила к трапезе.

— Утюжок-дружок! — сказала она, когда яйца, каша и тосты с сыром были съедены, и она прихлёбывала травяной взвар, заедая печеньем. — Есть ли нынче работа?

Со стороны печи, на которой стоял древний угольный утюг, послышался металлический скрежет, и скрипучий голос произнёс:

— Час назад в посёлке Маковые Росы, на улице Лесной Свежести, в усадьбе номер семь, гнилая берёза упала на дом, сломала веранду.

— Маковые Росы? — маленькая хозяйка большого дома нахмурилась. — Это двадцать километров, а то и больше… Хозяин успеет ремонтников вызвать…

— Не вызовет, — отозвался скрипучий голос. — У него глюк в телефоне.

— Всё равно. Надо спешить. — Зоя слезла со стула. — Едем.

* * *

Через пять минут Зоя, одетая в джинсовый комбинезон, выводила за калитку детский велосипед.

Прислонив велосипед к забору, она вступила в проём калитки и, глядя на дом, вполголоса внятно произнесла.

— Батюшка домовой с хозяюшкой, с детками, дом храните, берегите, чужим людям глаз отводите, а незваны зайдут — прочь гоните, а слово моё крепко да лепко!

Сказав это, она затворила калитку, надела велосипедный шлем, очки и уселась в седло.

— Лягалло, Бодалло, кому работы не хватало? Погнали!

* * *

Она неслась по шоссе, дисциплинированно держась правой стороны. Воскресным утром машин было немного: она два раза разминулась с легковушками и один раз её обогнала грузовая «газель». Велосипед выдавал двадцать пять километров в час и выдавал бы все двести пятьдесят, если бы наездница не боялась так разгоняться.

Зоя проезжала Т-образный перекрёсток невдалеке от дачного посёлка Маковые Росы, когда с боковой дороги на околосветовой скорости вылетел красный спорткар и снёс велосипед, как кеглю.

Визг тормозов не заглушил визг Зои.

* * *

Она на четвереньках выползла из канавы, таща за руль велосипед. Болело всё тело, кружилась голова, но, кажется, ничего не было сломано и вывихнуто. Велик тоже был цел… вроде бы…

— Капец, — услышала она сверху. — Я-то чуть сердце не высрала, думала, ребёнка сбила. А тут кунсткамера на выезде. Собьёшь уродину, а отвечать, как за человека.

Зоя повернулась на голос.

И ощутила укол зависти и ненависти. Хотя давно отучила себя реагировать на злобные выходки. Тем более сейчас, когда она получила Дар…

Но иногда доводы рассудка бессильны.

Спорткар-кабриолет стоял поперёк перекрёстка; чёрные дуги на асфальте запечатлели лихой дрифт. А над Зоей возвышалась девушка лет тридцати пяти. Именно девушка. Демонически красивая, рослая, загорелая, в брендовых солнцезащитных очках и с малиново-бело-чёрными перьями на голове, в топике и коротких спортивных шортах. Было заметно, что время, свободное от посещений курортов и правильных тусовок, дева обычно проводит в бассейне и фитнес-зале, а не в офисном кресле — если вообще оскверняет себя работой за еду.

Правда, и иные радости жизни ей были не чужды. Судя по выхлопу, перед тем, как сесть за руль, фитоняшка сделала пару подходов к барной стойке.

Она олицетворяла всё то, чего у Зои не было и никогда не будет. Богатство, беззаботность, дерзкую красоту, природное здоровье и долгую свежесть, которые не страшно палить на синем огне гулянок.

— Ты чё, из цирка лилипутов сбежала? — поинтересовалась красотка. — И прямо мне под колёса?

Зоя не отвечала.

Красотка фыркнула, выругалась под нос, прошествовала к спорткару, не открывая дверь, села за руль. Спорткар визгнул колёсами и рванул, как гепард за импалой.

Зоя прислушалась к себе. Кажется, падение прошло без последствий. Велосипед — тот вообще был как новенький.

Зоя вздохнула, привычно бросила под язык леденец, села в седло и поехала в Маковые Росы.

* * *

Усадьба номер семь на улице Утренней Свежести была закрыта от внешнего мира высоким забором из профлиста. Зоя остановила велосипед напротив калитки и позвонила.

Чтобы достать до кнопки, ей пришлось встать на цыпочки и вытянуться.

Через полминуты калитка открылась.

— Чего те… — спросил хозяин усадьбы, мужчина за сорок, всю одежду которого составляли гавайские шорты, шлёпанцы и чёрные очки. — О! Виноват! — он заметил, что гостья, хотя и ростом едва дотягивает до девчонки-семилетки — взрослая женщина. — Вам кого?

— Здравствуйте. У вас берёза упала на дом?

— М-м, да. А в чём дело?

— Если вы ещё не вызвали ремонтников, я берусь всё исправить.

Ни один мускул не дрогнул на лице хозяина.

— Нет, ремонтников я ещё не вызвал, — сказал он. — С утра какие-то проблемы со связью. А у меня ещё важный разговор по одному делу… кошмар какой-то!

— Можно мне войти?

— А-а… Ну да, конечно.

Зоя вошла в калитку и оказалась в отгороженном от внешней вселенной уютном и дорогом мирке. Подстриженные лужайки, пересечённые дугами мощёных дорожек, прудик с фонтанчиком перед домом, гипсовые наяды и дриады на лужайке, львы перед крыльцом — и берёза, свисающая с размолоченной крыши веранды.

— Игорь Ильич Ткачук. Адвокат по гражданским делам, — отрекомендовался хозяин усадьбы.

— Очень приятно, Игорь Ильич. Зоя Фёдоровна Ненашева. У меня… ремонтная бригада.

— Отлично. Так вы, Зоя Фёдоровна, утверждаете, что берётесь всё отремонтировать? — спросил Игорь.

Зоя кивнула.

— Мои сотрудники уберут дерево, отремонтируют веранду, восстановят повреждённую мебель, сделают косметический ремонт. Всё под ключ.

— Даже так?

— Всё под ключ, — повторила Зоя. — Веранда будет как новенькая.

Игорь поскрёб подбородок.

— И сколько просите?

Зоя назвала сумму. Заказчик снова почесал подбородок.

— Недорого. Я бы сказал — дёшево. Интересно, где подстава? — он улыбнулся и посмотрел в глаза собеседницы.

Зоя спокойно выдержала взгляд.

— Никакой подставы нет, — сказала она. — Моим сотрудникам нужна работа.

— Всем нужна работа, — задумчиво произнёс Игорь. — Ну ладно. Идёмте, я вам покажу, что…

В это время из-за дома вывернула длинноногая гонщица, встреча с которой едва не стоила Зое жизни.

Она шла в чёрно-розовом бикини и держала в руках стакан с коктейлем. За ней плелись близняшки лет десяти, девочка в купальнике и мальчик в шортах до колен.

При виде Зои лицо красавицы сложилось в гримасу изумления и отвращения.

— И ты здесь? — громко сказала она.

Игорь сардонически поморщился.

— Альбина… Моя жена… А вы, что, знакомы?

— Да… твою мать! Ещё как! Эта лилипутка бросилась мне под колёса, я из-за неё чуть не улетела в кювет!

Зоя благоразумно молчала.

— Зоя Фёдоровна — руководитель бригады, которая берётся починить дом. Бригады я пока не видел, но…

Альбина многосложно выругалась.

— Что за день обосранный! Я чуть шею не сломала из-за убогой карлицы, приезжаю — тут, оказывается, моих детей чуть не убило деревом, а любимый муж притащил домой какую-то уродку. Гони её вместе с её бригадой! Чтобы духу её тут не было!

— Альбина, давай-ка я с этим разберусь. Иди отдыхай.

— Да с вами хрен отдохнёшь… — прошипела красавица. — Леон, Агата, пошли. У папы тут цирк уродов, ему не до нас… — Она развернулась и, почти не пошатываясь, удалилась и увела детей.

— Мы можем приступить к работе прямо сейчас, — осторожно сказала Зоя, когда они с заказчиком остались вдвоём.

Брови хозяина поползли вверх.

— Да? Что ж, это было бы прекрасно.

Зоя кивнула, подошла к калитке, открыла её и выглянула на улицу.

— Лягалло, Бодалло, кому работы не хватало? Заходите!

* * *

При виде бригады хозяин усадьбы брезгливо поморщился. Двое оаботников напоминали типичных сельских пролетариев на спиртовой тяге. Один тощий, другой пузатый, оба с мосластыми венозными руками, морщинистыми физиономиями, сизыми носами и глазками в красных прожилках. Их одежду составляли растянутые рабочие полукомбинезоны и кирзовые сапоги. Голову толстяка украшала шляпа-стетсон, тощего — цилиндр.

В руках они держали объёмистые кофры.

— Вот это — ваши сотрудники? — вполголоса спросил Игорь.

— Да, — сказала Зоя.

— Зоя Фёдоровна, я, кажется, передумал. Мне жаль, что я вас побеспокоил, но… покиньте мой участок, пожалуйста!

Зоя улыбнулась

— Игорь Ильич, если через полчаса берёза не будет убрана — можете нас прогнать без оплаты. Эй, вы! За работу.

Хозяин не успел глазом моргнуть, как оба работника вскарабкались на берёзу, причём в руках у них оказались бензопилы. Он не помнил, когда они достали инструмент — бензопилы как будто явились из воздуха.

— Расчестная наша мать, неохота работать! — тенором зачастил тощий.

— Нам бы пузо почесать, да с бесовкой погулять! — глухим баритоном загудел толстый.

Через двадцать минут возле веранды лежали аккуратно нарезанные чурбаки, а клоунского вида работники, подбадривая себя частушками о вреде труда, рвали из земли пень с пугающей лёгкостью — будто это было не матёрое дерево, а сныть.

— Unreal, — покачал головой Игорь. Он подошёл и с интересом смотрел на работу. — У вас черти, а не рабочие!

Зоя задумчиво хмыкнула.

— Хотите кофе или чаю? — продолжал хозяин усадьбы. — В дом не войти, разве что через оено, но мы можем посидеть во флигеле или в беседке.

— Чаю? С удовольствием. Только вот ещё что. Скажите, Игорь, у вас сохранился, м-м-м, план вернады?

Игорь поглядел на неё с уважительным интересом.

— Зоя, если ваши сотрудники уберут дерево…

— Да они его уже убрали. Если вам нужны дрова, они его распилят и расколют на чурки. А потом опять меня начнут допекать — «давай работу, давай работу!»

—Нет, чёрт побери, у вас не работники, а сказка! — покачал головой заказчик. — Хорошо. Сейчас найду. Вас в электронном виде устроит? Пришлю в телеграм…

— Хорошо. Эй, работнички! — крикнула Зоя.

Сельские пролетарии, которые только что выдернули пень, вприпрыжку, точно молодые козлики, подбежали к ней и застыли в почтительном полупоклоне. Зоя протянула им смартфон, где был открыт pdf-файл — проект веранды.

— Поняли? — строго спросила она.

— Ещё бы не понять-то! — проскрипел тощий.

— Ты, госпожа, главное дело, работу давай! — ухнул толстяк.

— А раз поняли — чтоб веранда была как новенькая! Работать!

— А теперь можно и чайку, — сказала она, повернувшись к заказчику.

Воронье письмо

Зою разбудил надрывный, трескучий кашель с соседней кровати — кажется, человек должен не только выплюнуть лёгкие, но и разорваться пополам.

— … мать, мать, мать!..

— Ох, грехи наши тяжкие!

— Фсем до…о…ое у…у…ут’о!

Кому доброе утро — а кому квест. Когда твой рост — полновесные сто тридцать два сантиметра, всякое дело превращается в квест. Слезть с кровати сходить в туалет, умыться…

Она видела со стороны — вернее, снизу — что большинство людей живёт в мире, который им по размеру. Её мир был огромен и неудобен.

…правда, иной жизни — без квестов — Зоя не ведала. А к своей — привыкла.

Как-то раз ей удалось заглянуть в свою медкарту, и она знала, почему отличается от остальных. Давным-давно её детское тело перестало расти. «Ваша дочь будет „овощем“, — сказали её матери, — ходить не научится, говорить не будет. Пишите отказ». Та и написала. Зоя не злилась на неё. Мать родила её без мужа, когда ей самой было тридцать. До старости ухаживать за карлицей-идиоткой — так себе перспектива.

С того дня прошло двадцать пять лет. Четверть века. Зоя не стала «овощем», бессмысленным куском протоплазмы. Она научилась ходить, говорить и думать. Её тело росло со страшной медлительностью, но при этом пропорционально. Чаще всего природа жестоко коверкает тела её собратьев по несчастью, будто мало того, что недодала им роста — взрослая Зоя напоминала девочку лет семи, только с чуть увеличенной головой и с вечно озабоченным полувзрослым, полукукольным личиком.

Когда ей было четыре года, на ней поставили штамп — «олигофрения в стадии имбецильности». Через несколько лет ей сделали ребрендинг — «УО средней степени».

Если бы Зою обследовали внимательные психиатр и психолог, они пришли бы к выводу бы, что девочка, во-первых, абсолютно нормальна, во-вторых — под замкнутостью, которая есть результат постоянного стресса и взросления без семейного тепла, без родительской любви, скрывается незаурядный ум. Но Зою обследовала задёрганая интернатская психиатриня, которая тащила две ставки, свою работу считала кармическим наказанием за грехи забытых предков, и без колебаний штамповала малолетних сирот-инвалидов клеймом умственной отсталости, не вдаваясь в различия между настоящими олигофренами и пришибленными зверятами, такими, как Зоя.

— Им всё равно после восемнадцати одна дорога — в дом престарелых, — приговаривала она, не задумываясь о том, что отсекает искалеченным детям последний шанс на нормальную жизнь.

Маленькая Зоя не знала, что равнодушная рука вычеркнула её из множества нормальных людей, но жила так, будто старалась стереть незаслуженное клеймо. В школе она раньше и лучше всех научилась читать, писать и считать, и, когда стала постарше, днями просиживала в библиотеке.

— Ты ведь не дура, Зойка, — говорила ей библиотекарша Наталья Антоновна. — Ты поумнее многих нас будешь. Я тут четверть века проработала. Умею отличать таких, как ты. Надо бы тебе нормальное обследование пройти. Может, снимут диагноз. Хотя — что толку? Была бы ты росточком побольше…

Подобные речи Зоя слышала не раз. Сперва было обидно. Потом привыкла к своей обречённости. Что её судьба — существовать между казённых стен, среди таких же убогих сирот, которых выбросили из жизни, как сметают крошки со стола. Что у неё не будет ни работы, ни друзей, ни семьи — впрочем, семьи у неё не было бы в любом случае: природа, заперев её в изуродованном теле, сжалилась и избавила от любовной тоски.

«Мы — лишние люди. Настоящие, а не как в книжках — с горечью думала она. — Все эти Онегины и Обломовы — просто бездельники и балаболы».

Потом привыкла.

— А чёрта вам, оглоеды! — бубнила санитарка с диковинным прозвищем Божья Стрекоза, тётка советской выделки, сама давно пенсионного возраста; небольшого роста, сухая и не то чтобы злая, но окостенелая в неприязни ко всему миру. — Жируете на иждивении государства, паразиты несчастные. Работать не надо. Живёте на всём готовеньком, ни забот, ни хлопот. Оденут, обуют, накормят, постелю постелют, пол подметут, заболеешь — сопли вытрут, обосрёшься — жопу подмоют!.. Всем бы так жить!

«Поменяемся?» — мысленно отвечала на этот глас народа Зоя. Она бы без сомнений поменялась с Божьей Стрекозой всем, кроме разве что возраста. Лучше всю жизнь корячиться на низкооплачиваемой работе, чем вот так «жировать». К тому же Зоя знала, что за «иждивение» у неё и её товарищей по несчастью забирают почти всю скудную пенсию, выдавая «на руки» по полторы-две тысячи. Купишь раз-другой простенькие сласти, неказённое нижнее бельё, кроссовки или сандалии раз в год — и прощайте, собственные денежки. О самом простом смартфоне остаётся только мечтать. Кстати, смартфон у Зои имелся. Пять лет назад некий меценат приобрёл для всех постояльцев дома инвалидов оптовую партию. И его клерки время от времени прозванивали владельцев — чтобы удостовериться, что телефон не отжали ни работники богадельни, ни заботливые родственники.

Смартфон стал её вторым окном в большой мир после библиотеки.

* * *

После завтрака часть узников богадельни развели по процедурам, Зоя же, на правах «молодой», «умной» и «здоровой», была предоставлена сама себе. Она либо шла в библиотеку, либо читала книги и смотрела кино онлайн, благо интернатского ввйфая хватало, либо, если погода стояла хорошая, отправлялась гулять. В плохую погоду она тоже гуляла, только меньше.

Она привычно миновала проходную и вышла во внешний мир.

Внешний мир встретил её солнцем, воробьиным чириканьем, проносящимися по дороге машинами и множеством обычных людей, шагающих туда-сюда по своим делам. Зоя шла по улице почти наравне с ними и пыталась понять, угнетает её соседство обычных людей или всё-таки нет. Здесь никто не ковылял с ходунками и не катился в инвалидной коляске, зато много бодрых старичков и старушек ходили со скандинавскими палками; у кого не было денег купит настоящие скандинавские, цокали по асфальту лыжными палками. Два года назад Зоя тоже раздобыла себе пару детских лыжных палок, просмотрела несколько роликов про правильную скандинавскую ходьбу и пополнила ряды четвероногих. Поначалу мелкое интернатское начальство пыталось отобрать у неё палки, (потому что «не положено»), потом главный дал отмашку, и придирки прекратились. Ходить с палками Зое нравилось: она перемещалась быстрее, тазобедренные суставы почти не ныли даже после долгих прогулок, и маленькая пешеходка прозвала свои псевдоскандинавские подпорки «палочки-выручалочки».

Бывало, на прогулках её сердце сжимала чёрствая лапа тёмной зависти. Когда она видела молодых красивых девушек и женщин, гуляющих с кавалерами, катящих коляски с хнычущими или мирно спящими младенцами, или просто идущих куда-то летящей походкой. Иногда Зоя встречалась глазами с такой красавицей — и обе поспешно отводили взгляд.

«На твоём мечте могла бы быть я!» — думала та и другая.

Это было гораздо хуже, чем вопли невоспитанных детей «Эй, тётенька-коротышка! Достань воробушка!»

Но за годы она привыкла. Привыкла преодолевать препятствия, которые обычные люди не замечают. Привыкла к любопытным и сочувственным взглядам. Привыкла, что незнакомцы говорят ей «Девочка… ой, извините, женщина!». Это было частью жизни, как солнце и ветер, как серо-жёлтые коридоры интерната, как желудёвый кофе к завтраку, как автобус, который из года в год довозит её до реки, которая, говорят, упомянута в летописях тысячу лет назад.

Постояв у гребня берега, впитав в себя зелень деревьев и блеск реки, Зоя повернула обратно. До остановки целый километр.

— Кра-а! — раздалось за спиной.

Зоя обернулась и увидела, что в трёх шагах на земле сидит ворона и треплет что-то белое.

— Кра-а! — повторила ворона, посмотрела на девушку одним глазом и улетела, бросив свою игрушку.

Это был конверт.

Зоя подошла и шевельнула его палкой, потом подняла.

Конверт был нераспечатан. На нём был не очень верной рукой, но чётко выведен адрес.

— От Кротова Петра Александровича, деревня Горелицы… Кротову Степану Аркадьевичу… Фурманова, семнадцать… Это же совсем рядом! И нераспечатано… Кто-то потерял… Сейчас обрадую!

Она сунула письмо во внутренний карман и едва не вприпрыжку побежала к остановке. Кто-то ждёт письмо от старика из деревни, брезгующего современными технологиями. Немного волнуется, что письмо запаздывает. А вот она сейчас его принесёт!

* * *

Кротов Степан Аркадьевич жил в двухэтажном многоквартирном доме, как назло, на втором этаже. Подъём по лестнице, да после утренней прогулки, был для Зои не то чтобы весёлым приключением!

«А вдруг никого дома нет?» — запоздало спохватилась Зоя.

«Ну нет и нет, — подумала она. — Если что, зайду ближе к вечеру».

Подумав так, она встала на цыпочки и нажала кнопку звонка.

Зазвучал музыкальный звонок, и через минуту мужской голос рявкнул:

— Кто-о?

Зоя сообразила, что хозяин квартиры глянул в глазок и никого не увидел.

— Вам письмо! — крикнула она.

Из-за двери донеслось бормотание, потом — лязг замков, потом дверь отворилась, и в открывшемся проёме показался хозяин квартиры. Это был мужчина лет тридцати, с толстым круглым лицом, усыпанным веснушками и щетиной. На нём были трусы в турецкий огурец, над трусами нависал могучий живот.

— Ты, малая, письмо принесла? — спросил он.

— Я. Вы ведь Степан Аркадьевич?

— Он самый. Давай письмо-то. — Степан Аокадьевич заметил, что «малая» — взрослая женщина, но извиняться и не подумал.

— Чё там, Стёп? — донёсся недовольный женский окрик из глубины квартиры.

Степан Аркадьевич хохотнул и ответил таким словечком, которое при женщинах произносить не подобает.

— Люсь, прикинь — письмо от этого ненормального! От деда Пети. Я его вчера выкинул…, а тут глядь — его какая-то цирковая лилипутка притаранила.

— Да гони её… — незримая собеседница в крепких выражениях указала, куда именно стоит прогнать назойливую письмоносительницу.

— Вы хоть откройте! — взмолилась Зоя. — Вам же дедушка пишет! Мне, например, никто не пишет!

Степан Аркадьевич медлил, глядя на письмо, как на диковинное насекомое. В это время в коридор выплыла его подруга жизни, похожая на сестру-близнеца: такие же короткие бесцветные волосы, такое же отёкшее щекастое лицо с навеки застывшим брюзгливым выражением, такие же толстые ноги, такой же объёмистый стан. Только у Степана Аркадьевича живот и обвислые груди, похожие на два кожаных мешочка, покрытых рыжим волосом, были открыты миру, а женщина прятала свою красоту под футболкой с вылинявшим принтом.

— Ну, открой, что ли! — сказала она.

Степан Аркадьевич — повинуясь многолетнему рефлексу слушаться жену — разорвал конверт и достал листок.

— Дорогой внучек Стёпушка! — с идиотскими подвываниями стал он читать. — Много хотел бы тебе написать, да руки трясутся, глаза слепнут. Потому пишу главное. Чую, конец мой близок. Приезжай, родной. Проведай дедушку, чтобы я мог умереть спокойно. Хотел бы я посмотреть на твою жену Людмилушку и правнучка Валерика — я его ни разу не видел, но очень люблю…

— Хрен ему! — вступила глава семьи. — Чтоб я ещё ребёнка в эту Пердяевку потащила?

— Сам знаю! — буркнул Степан Аркадьевич. — Псих старый. С деревьями в лесу разговаривал. Делать мне больше нечего, как туда переться. Пусть соседи из-под него судно выносят.

— Как вам не стыдно! — чуть не плача взмолилась Зоя. — Он же просит вас! Ему, может, недолго осталось! Вам что, трудно?

— А ты чё в моём доме раскомандовалась, лилипутка? — зычно гаркнула глава семьи. — Ты чё тут такое вообще? А ну брысь! Стёпа, гони её уже! Ты мужик или где?

— Тиха! — Степан Аркадьевич поднял ладонь. — Слышь, ты, маломерная посудина… забирай этот мусор и, если свербит, сама к нему езжай.

Он швырнул скомканное письмо и захлопнул дверь.

Зоя подобрала письмо, разгладила лист и конверт. Она не злилась и не обижалась на Семёна Аркадьевича и его жену, которые ни за что оскорбили её. Она думала, сколько трудов стоило полуслепому слабеющему старику вывести буквы, отнести конверт к почтовому ящику — а потом ждать. День за днём.

А ждать некого. Никто не приедет.

Решение пришло само.

Горелицы

Ехать на автобусе де вокзала, потом — на пригородной электричке до станции, где останавливается шесть поездов в сутки, потом — двадцать километров на районном автобусе, потом — ещё пять километров по просёлкам… Для молодого здорового лося или юной свежей кобылки это — ни о чём. Особенно, когда впереди ожидает загадочное приключение.

Иное дело — когда в тебе сто тридцать два сантиметра, и суставы ноют от нагрузки и сердце выпрыгивает из груди от усталости, потому что ты предприняла такое путешествие впервые в жизни.

Зоя много раз пожалела, что пустилась в путь. Она давно бы повернула обратно, но где-то глубоко засело —

НАДО.

Надо, как надо было учить непонятные значки, из которых — вот диво-то! — рождаются мысли и образы, и ты слышишь речь людей, которых давным-давно нет на свете. Надо — как надо было читать, в то время как соседи смотрели мультики. Надо — как надо было тащить себя на прогулку, заставлять искорёженное природой тело работать.

Но она всё равно страшно устала.

Поначалу её занимала новизна обстановки — луга, поля, леса, огромные пространства без городской застройки, дороги без асфальта. Потом осталась только усталость, и одно желание — дойти.

Зоя подумала, что там, куда она так рвётся, её не ждёт ласковая встреча, чай с пирожками и мягкая постель. Что она едет к незнакомому больному старику, наверняка вредному и ворчливому.

Но она впервые в жизни делала что-то сама. Потому что она так решила.

Узники богадельни — не заключённые. Но и не вполне свободные люди, чтобы в любой момент сорваться и ехать, куда вздумается. Зоя, как «молодая», «умная» и «здоровая», пользовалась некоторыми привилегиями — но она понимала, что этот побег навлечёт на неё проблемы.

Только она запретила себе об этом думать.

Её ждал дед Петя. Пусть даже сам ещё не знал об этом.

* * *

В деревне Горелицы никогда не было асфальта, три дома были давно заброшены и понемногу разваливались, но и вымершим село было не назвать. Кто-то возился в ограде, кто-то — было слышно — смотрел телевизор. Зоя встретила на улице мужчину и женщину за сорок, по виду — горожане, приехавшие на природу, услышала обрывок разговора:

— …Алка сегодня звонит, рыдает, — рассказывала женщина, — приехали на дачу и вывезли своего чихуахуа, Леонардика, чтобы по травке побегал… а пёсика в первый же день коршун унёс… Чё ты ржёшь, придурок? У людей трагедия, а он ржёт, как мерин!

— Может, всё-таки как жеребец? — спросил мужчина, давясь смехом.

— Двадцать лет назад я бы так и сказала. А сейчас — как сивый мерин!

Пара пошла дальше, вяло перебрёхиваясь, потом с Зоей разминулись подростки на скутерах — мальчишка и девчонка.

Она свернула в переулок и подошла к дому, обозначенному как адрес отправителя.

Дом деда Пети стоял в конце переулка и внешне ничем не отличался от соседских. Потемневшая от времени изба, железная, крашеная зелёным крыша, окна с резными наличниками. С улицы изба и двор не выглядели покинутыми — но, как знать, может, хозяина сейчас нет дома.

Или она опоздала, и его уже нет дома — навсегда.

Пока Зоя раздумывала, из дома донёсся полный тоски и боли крик.

Зоя подпрыгнула от ужаса. Мелькнула мысль — развернуться и топать на коротких ножках, откуда пришла

Крик повторился.

— Сил моих нет! Освободите! Кто-нибудь! — проревел кто-то в доме.

…От природы живой ум Зои не был отточен жизненным опытом. Весь её мир ограничивался казёнными стенами и прогулками в небольшом удалении от казённых стен. Но сейчас она понимала — там, в избе, творится что-то скверное. И даже находиться рядом с избой — опасно.

Бежать!

Но кто, как не Зоя, знал, что такое — быть одному посреди равнодушного мира?

Ножки сами понесли неуклюжее тело девочки-женщины к калитке, руки с неведомо откуда взявшейся ловкостью откинули крючок.

Через два удара сердца Зоя взбегала по крыльцу и открывала дверь.

Жилище деда Пети встретила её аккордом запахов дерева и сушёных трав — их вязанки свисали в сенях с потолка. Но в сенях никого не было. Зоя толкнула дверь и вкатилась в небольшую светлую комнату, где стоял стол, окружённый стульями, а из угла глядела русская печь — настоящая, как на картинках. Но в той комнате никого не было. Зоя удивилась и немного испугалась: ведь она ясно слышала крик из дома! Но тут она увидела в дощатой стене-перегородке ещё одну дверь и распахнула её.

За дверью была ещё одна комната, и в ней царил полумрак, потому что окна были плотно задёрнуты занавесками. Первое, что увидела Зоя, когда привыкла к сумраку — большую старинную кровать с блестящими шарами.

На ней лежал старик.

— Дед Петя! — окликнула его Зоя.

Дед Петя лежал молча и неподвижно. Постельное бельё было скомкано, несвеже и провоняло потом. Сам больной, вернее, умирающий старик был одет в синие спортивные штаны и когда-то белую майку. Он весь высох изнутри — бледная кожа на руках болталась, как мешковатая одежда, лицо, наоборот, было свекольно-красным. Кожа туго обтягивала челюсти, скулы и виски, отчего лицо старика пугающе напоминало череп — с торчащими дыбом седыми волосами, всклокоченной бородой и покрасневшими глазами, полными тоски. Дыхания не было заметно, и Зоя подумала, не умер ли хозяин избы — но в этот момент его тело встряхнула мощная судорога. Старик как будто подпрыгнул лёжа, и Зоя с визгом шарахнулась в сторону.

— О-ох… Освободите! — глухо проревел он.

Он повернул голову и заметил гостью, но никак не выразил удивления от появления маленькой незнакомки в избе. А, может, у него не осталось сил удивляться.

— Малая… — внятно проговорил он. — Ты кто?

— Зоя… — пискнула гостья, за последние десять минут успевшая двадцать раз пожалеть, что решилась на путешествие.

— Зоя… Дай воды напиться, Зоюшка… Нутро печёт… Вон… ковшик… на столе… ведро в сенях… Не дойти мне…

Зоя пошарила взглядом по столу и увидела деревянный ковшик с ручкой в виде головы коня. Она в жизни не видала ничего подобного, только в книгах и в интернете — в музеи народного творчества убогих не водили, но сейчас не было времени любоваться. Она схватила ковшик, протопала в сени, не без труда — роста не хватало — зачерпнула из ведра, стоящего на лавочке.

Ведро было — Зоя удивилась неведомо откуда явившейся мысли — настоящим. Не пластиковым, не оцинкованным, не в эмали — деревянным, из тонких дубовых досок, стянутых коваными обручами. С полным ковшиком воды Зоя поспешила к кровати умирающего.

— Помоги сесть, малая… — прошептал старик.

Зоя суетливо поставила ковшик на стол — деревянный конь ткнулся губами в столешницу. С превеликим трудом телу старика придали полусидячее положение, и Зоя протянула ему ковшик.

И едва не дёрнулась, когда её руки коснулись холодные пальцы старика.

— От и ладно, — проговорил старик, отхлебнув из ковшика. — От и добре, Зоюшка. Прими во благо… — он повернулся к ней, протянул ей ковшик и внимательно посмотрел в глаза,

— Хорошо, дедушка… — сказала Зоя. Приняла ковшик и поставила на стол.

У неё на глаза навернулись слёзы, когда она сообразила, что впервые в жизни назвала кого-то — «дедушкой».

Не было у неё дедушки. То есть технически, конечно, имелись два деда и две бабки. Может, даже ещё живые. Но Зоя ничего не слышала о них и знала только, что деда по матери зовут Сергей — потому что мать зовут Мария Сергеевна…

Дедушка Петя улыбнулся и сжал её ладошку холодными пальцами.

— Бери, Зоя. Бери, внучка… — проговорил он. Он умирал — но, видно, в последние минуты ему стало полегче. Он отдал Зое ковшик и снова вытянулся на кровати. — Поминай, Зоя, деда Петра, да моего деда, Николая, да его деда, Евстигнея, они дело знали и мне передали… — он вздохнул…

…и замер с открытым глазами, взирая в недоступные живым дали.

Зоя поняла, что всё кончено.

Она выпростала свою ладонь из пальцев покойника и, пятясь, отошла назад.

С минуту она подождала, не позовёт ли дед Петя её снова — потом крадучись вышла из дома и побежала по улице.

Через две усадьбы от дома дяди Пети она встретила первого живого человека. Это был старый пузатый дядька в джинсах и грязной рубахе. Он ходил вокруг старой яблони, спиливал сабельной пилой засохшие сучья и замазывал обрубки варом.

— Помогите! — закричала Зоя из-за калитки. — Дедушка Петя умер.

Дядька не спеша повернулся на голос.

— Чего? — спросил он.

— Дедушка Петя умер! — повторила девушка. — Только что!

— Вот те на-те, хрен в томате… — проговорил садовод. — Эй, Анюта! — крикнул он. — Слышь? Поди сюда, говорю!

— Чего? — на крыльцо вышла тётка в пёстрой юбке и растянутой бордовой кофте.

— Вон, малая кричит — Петро помер!

…Через полчаса возле избы деда Пети собрались жители деревни. Их было человек семь, почти все — немолодые тётки, реже — дядьки, выглядящие старше своих лет.

— Отмучился… Принял Господь душу грешную… — причитала какая-то толстая сырая старуха.

— Чёрту он душу отдал, ведьмак проклятый! — зашипела её сверстница, вся высохшая и очень шустрая.

— Ты что несёшь, Галька! — прикрикнула на неё третья тётка. — Пётр Александрыч был мужик добрый.

— А всё равно ведьмак, чёрт его забери!

— Целитель, а не ведьмак! Он моего Андрюшку от пьянки и от курева закодировал, а то пропадал парень! Не понимаешь, так молчи, дура старая!

— Ты-то больно новая!

— А кто сказал, что он помер-то?

— А кто?

— Да вот эта малая!

— Ты чья, девочка? Откуда?

Все уставились на Зою: кто с любопытством, кто с нарождающейся неприязнью.

Зоя привыкла, что незнакомцы считают её ребёнком. Недолго — пока не всмотрятся в её лицо.

— Да не девочка она, — с лёгкой брезгливостью сказала одна тётка. — Эта… лилипутка.

— А что, лилипут не человек?

— Да человек, человек, Господи помилуй! А что, ма… девушка… ты видела, как он умирал, да?

— Видела, — сказала Зоя.

«Видела. Мучился он. Не от болезни — от одиночества. От того, что никому не нужен. Сколько вас в деревне, а никто не зашёл больного соседа проведать. Воды подать… Сами старые, умирать скоро — неужели трудно поддержать человека в последний час?»

Разумеется, вслух она этого не сказала.

— Так-та-ак… — пропела сухонькая старушка. — Видела, значит. А он тебе… передал? — В её голосе звучали злоба и страх.

— Что? — не поняла Зоя.

— Что! — передразнила её сухонькая старушка. — Будто не понимаешь, что! У-у, ведьма проклятая!

— Как тебе, Галька, не совестно на убогую-то!.. — пристыдила её толстая сырая старуха. — Потому от тебя всю жизнь мужики и бежали, потому что ты сатана злая!

— Да тихо вы! — прикрикнул садовод, которому Зоя первому сообщила о смерти деда Пети. — Надо ментов вызвать и скорую.

— Не нужна ему теперь «скорая»-та!

— Всё равно надо!

* * *

Зоя стояла на лесной опушке, прижавшись щекой к старой осине, и думала, что ей теперь делать.

По большому счёту, пора было пуститься в обратный путь. Дед Петя умер, и делать ей в Горелицах было больше нечего.

Но и при мысли о возвращении в казённый дом ей становилось тошно.

Отсвечивать в деревне ей не хотелось, и она бродила по опушке леса, выходила на берег озера, по которому ветер гнал крупную рябь.

Она страшно устала дорогой, её поразила смерть деда Пети и необъяснимая неприязнь, которую односельчане явно испытывали к нему и почему-то перенесли на неё. Несмотря на пережитое, она пребывала в каком-то восторженном возбуждении. Она трогала деревья и травы, названий которых не знала, слушала щебетанье птиц, вдыхала сырой воздух, пропитанный запахами неведомой дотоле жизни. Деревня, лес, озеро — для неё, выросшей в интернате и никогда не покидавшей города, всё это было другой вселенной: непонятной, загадочной, страшноватой и притягательной.

Она думала, как хорошо было бы жить здесь, в деревне между лесом и озером, в пяти километрах от ближайшей автобусной остановки, в избе, пахнущей сухим деревом и травами, с дубовыми вёдрами, пёстрыми половичками на полу, с могучей печкой, в которой, наверное, так весело пляшет огонь. Она ведь немного умеет готовить, и стирать, не пропала бы без интернатской опеки. Вот бы только кто-то перестроил крыльцо, переделал всё в доме под её короткие ножки и невыросшие ручонки… Жила бы тихо, сама по себе. Растила бы в садике зелень и ягоды. Подружилась бы с соседними, даже с вредной бабкой Галей — даже она лучше, чем сожители по интернату, где, кажется, стены излучают отраву придури и тоски…

Тем временем к дому деда Пети подъехали казённые машины. Казённые люди зафиксировали, что гражданин такой-то прекратил жизненные функции, больше не может исполнять гражданские обязанности перед государством и стал опасным биологическим отходом, подлежащим утилизации. Его вынесли из дома в чёрном мешке, загрузили в фургон и увезли. Немногочисленные соседи проводили деда Петю в последний путь, немного постояли на улице и разошлись по домам.

Длинный и по-летнему тёплый майский день сдавался прохладному вечеру. И тут Зоя сообразила, что до автобусной остановки далеко, что к последнему автобусу она всё равно не успеет. Но, даже если каким-то чудом доберётся до станции, обратная дорога её убьёт. Она никогда не отправлялась в такие путешествия и устала смертельно. В прямом смысле. Перетруженное сердце посылало сигналы тупой боли. Зоя знала, что с этим шутить нельзя

Значит, надо искать ночлег в деревне.

На заплетающихся ногах она дошла до деревенской околицы — и первая, но кого она наткнулась, была вредная бабка Галя.

— Всё шляешься, ведьмачка убогая?!. — прошипела она. — Сглазить хочешь? Вот бы тебе ноги переломать, чтоб не шлялась…

Зоя посмотрела на неё. Ей было обидно и непонятно — почему эта старушка возненавидела её, хотя видит в первый раз. Бабка Галя насупилась, пробормотала что-то боязливо и злобно, проворно прошла к калитке, вошла внутрь и закрылась изнутри на щеколду.

— Давай отсюда! — прикрикнула она из-за штакетника.

Зоя поплелась дальше по деревенской улице. Она подумала, что не все, как бабка Галя, будут шипеть ей злые слова — но и ночевать никто не пустит. Почему-то она поняла это.

Она думала так, пока не очутилась перед распахнутыми воротами.

Это был дом деда Пети.

Не зная, правильно ли она поступает, Зоя вошла в ворота, протопала до дома, взобралась на крылечко. Дверь и косяк были склеены белой бумажкой с печатью. Зоя потянула дверь — и та легко подалась.

В доме ничего не изменилось — будто хозяин вышел за каким-то делом на двор и вот-вот должен войти. Но Зоя знала, что это не так.

Устраиваться на кровати деда Пети она не посмела, на полу было холодно и жёстко. Она огляделась и увидела сундук. Произведение старинного сельского мастера, из тёмных дубовых досок, окованный стальными полосами, расписанный райскими птицами и цветами, еле видимыми под потемневшим лаком — знающий человек отвалил бы за него больше, чем вся Зоина пенсия по инвалидности, полученная ею за жизнь. Сундук стоял в углу, и для Зои был в самый раз. Она нашарила кочергу, сняла с крючка на стене тёмную шубу, положила её на сундук, вскарабкалась и блаженно растянулась.

Усталость как-то быстро и незаметно прошла — будто её высосали из маленького тельца овчина шубы, доски сундука да брёвна избы. Зоя стала задрёмывать, но тут почувствовала волчий голод. Она вспомнила, что дорогой прикончила все запасы, и загрустила: если для обычного человека лишние шесть часов без еды — просто неприятное приключение, то таких, как Зоя, голодовка может свести в маломерный гробик. Она сползла с сундука и, спотыкаясь в потёмках, добралась до шкафчика-«горки». Там она, мысленно прыгая от радости, нашла полбуханки зачерствевшего, но вполне приличного бородинского хлеба, ложку и банку с мёдом.

— Вот и поминки по тебе, дед Петя! — сказала Зоя, взбираясь на стул у стола. — Да ещё по твоему деду Николаю и его деду Евстигнею, они знали и тебе передали, — повторила она, сама не вполне отчётливо понимая, зачем.

Покончив со скудным ужином и запив его водой, она взобралась на сундук, устроила себе кокон из шубы и уснула.

Пока неведомая сила не сбросила её с ложа и не покатила по полу.

Лягалло и Бодалло

— Что? Кто? Ай! — визжала Зоя.

Она открыла глаза — и тут же с визгом зажмурила их. Потому что перед ней возникла жуткая харя — с глазами навыкате и носом, напоминающим пятачок нетопыря.

Харя раззявила широкую толстогубая пасть, ощерила зверские зубы и прохрипела:

— Давай работу! Давай работу, пигалица, чтоб тебя перевернуло, чтобы по ветру раздуло! Руки чешутся, сейчас всё рвать начну!

— Давай работу! — завизжало сзади. — Работу давай! Свербит! Мучимся, так-распротак!

— Ка… кую раб… боту? — заикаясь, хотя раньше за ней такого не водилось, прокричала Зоя.

— А какую не есть, давай! Давай работу, а то грызь в нутро пустим, икоту наведём, жить не позволим!

Жёсткие холодные пальцы стиснули лодыжки Зои и стали раскручивать её, как на адской карусели. У Зои закружилась голова, её замутило. В этот момент жёсткие пальцы разжались, и она, умирая от ужаса, полетела куда-то.

Полёт был недолгим. Она упала на твёрдую плоскую поверхность, обо что-то стукнулась головой, ойкнула от боли и открыла глаза.

И немедленно пожалела об этом.

Потому что снова увидела жутких и мерзких монстров, помесь обезьяны с козлом и летучей мышью. Они прыгали перед ней, но почему-то Зоя смотрела на них сверху.

— Давай работу! Работу давай! Коли хозяйка, так закон исполняй! — на два голоса верещали чудовища. — А не дашь сейчас работу, наведём тебе икоту! Со свету сживём!

Зоя чувствовала, что она сейчас безо всякой наведённой икоты покинет этот мир — но тут на сцене явилось новое действующее лицо. Откуда ни возьмись, на монстров налетел маленький мужичок — косматый и бородатый, ростом в три раза ниже Зои, но очень решительный. Он схватил одного монстра за ноги и швырнул в окно. Зазвенели стёкла, загремели смешные проклятия. Второй попытался схватить нежданного гостя, и они вдвоём покатились по полу.

— Ах вы олухи, свинячьи огузки, мышиные говёшки, тараканьи ножки, всего света дураки, гнилые бураки! — верещал мужичонка. — Как смели малую в моём владении пугать?

— Закон не исполняет! — Второй монстр влез через окно. Вместе с товарищем они свалили мужичонку и начали топтать. — Хозяйкой стала, а работу не даёт! Из-за того мучимся-крючимся! И не мешайся, а то самого стопчем!

Мужичонка охал, вертелся, наконец, схватил одного из врагов за ногу, и они с грохотом покатились по полу.

— Ах вы негодные твари, свинячьи хари! — В избе появилась бойкая старушка, росточком под стать неожиданному Зоиному заступнику. Она схватила одного монстра, как показалось Зое, за хвост, и посадила задницей на пол. Появились ещё какие-то человечки, совсем мелкие — они повисли на руках и ногах козлорогих монстров.

— Бейте их, тятенька с маменькой! — пищали малыши. — Чтоб духу их проклятого тут не было!

— Я сплю. Это сон. Всё, что было вчера — просто сон. Надо проснуться! — шептала Зоя. — Проснусь, и всё прекратится. Да проснись же! Прекрати!

Полумрак не рассеялся, изба не уступила место интернатской палате, но возня и визг на полу неожиданно остановились.

— Встать! — зачем-то крикнула Зоя. И немедленно пожалела об этом, потому что монстры поднялись во весь рост. Химеры — не то гориллы с козлиными копытами и рогами, не то вставшие на задние ноги козлы с поросячьими харями — выглядели не то чтобы привлекательно.

— Сесть! — крикнула она. Жуткие козлогориллы, потоптавшись, сели на пол по-турецки.

— Работу давай, госпожа! — прохрипел один. — Путёвую работу, а не встать-сесть.

— Вели им, малая, на всех осинах в лесу листья посчитать! — подал голос мужичок.

— Цыть! Госпожа без тебя разберётся! — рыкнул монстр.

— Это вам она госпожа, а в доме я — господарь! А вам тут и вовсе делать нечего!

— Стоп! — Зоя стукнула кулачком по кирпичам — её, как выяснилось, во время ночного побоища закинули на лежанку русской печи. — Ну-ка, вы, козлорогие! Рассказывайте мне всё! Кто вы такие? Почему вы ко мне лезете? Вот ваша работа! Выполнять!

— Мы, госпожа, твои сотрудники, — заговорили, перебивая друг друга, козлорогие. — Ну, бесы по-вашему, по-простому, то есть. Навьи духи. Нами старый хозяин Пётр Александрыч владел, всегда работу давал, без дела мы у него не сидели. А тут пришло ему время помирать. А мы его на тот свет и не пускаем. Давай, это, передай нас новому владельцу, потому что нельзя нам без работы. У нас от безработицы нутро жжёт, в руках-ногах свербит, голову рвёт. А он всё передать никому не может. Внука позвал, а тот всё не едет да не едет, остолоп мирской, обезьяна брюхатая, перекислое тесто, кочергу ему в задницу. А тут ты. Он тебе и отдал. А ты приняла. Честь, значит, по чести. Теперь ты, госпожа Зоя Фёдоровна — наша владычица, и должна нам работу давать.

«Чую, конец мой близок. Приезжай, родной. Проведай дедушку, чтобы я мог умереть спокойно…»

«Псих старый. С деревьями в лесу разговаривал…»

«Бери, Зоя. Бери, внучка…»

Так вот оно что!

Зоя вспомнила читанную когда-то книжку про колдунов. Что колдун не может умереть, пока не передаст колдовство, а потом нечаянного наследника донимают бесы и требуют «работы». Всё точь-в-точь.

Но ведь это же сказка! Колдунов и бесов не существует!

Значит, либо она попала в сказку, либо привычные представления о действительности — не совсем правильные.

— Но как же… — робко воспротивилась Зоя — Я же ему никто!

— Вот-те раз! — подал голос косматый мужичок. — Родня вы! Не то чтобы близкая, но родня! Его прапрадед Евстигней да твоя прапрапрапрабабка Аксинья — родные брат с сестрой! Вот оно что! Не была б ты ему роднёй, ты бы призыв не получила!

Зоя на несколько секунд зависла. На неё накатила лёгкая тёплая волна, мысли смешались, на глазах выступили слёзы.

Она привыкла быть одной в мире. То есть теоретически она знала, что явилась в мир не из пробирки, что у неё были предки, и где-то живут люди, связанные с ней отдалённым родством…

…но только сейчас услышала это слово применительно к себе.

Родня.

Она, Зоя Ненашева — не одна в мире. Она — часть рода, разветвлённого, разбросанного настолько, что дальние родичи даже не знают друг друга. Но есть силы, превосходящие людские, есть закон, что выше и сильнее бумаг с гербом. И по этому закону она получила в наследство от дальнего родича дар.

Вернее, Дар.

Небывалый. Сказочный. Колдовской.

И если вся её прежняя жизнь была одной сплошной нелепой случайностью, то не пора ли что-то исправить?

* * *

— Госпожа! Матушка Зоя Фёдоровна! — взмолился приземистый бес с могучими бычьими рогами, который представился Бодалло. — Смилуйся, во имя Тёмного Бвтьки!

— А что такое? — спросила Зоя.

— Не бесовское это дело! — поддержал его длинноногий товарищ, отрекомендовавшийся Лягалло. — Наше дело — спортить, грызь пустить, икоту с сухотой навести…

— Блудного беса подселить! — ухмыльнулся Бодалло.

— Верно! Или там зелёного змия. А можно и наоборот. Вывести, значит. Прежний хозяин Пётр Александрыч много пьянчуг отшептал. И, если кого не по добру присушили, тоже помогал.

— Во-во. А то, что ты велишь… Мы, это, не сервисная служба…

— Бесы мы!

— Да брешут они, Зоя Фёдоровна, — перебил их домовой — тот косматенький маленький мужичок, который бросился защищать Зою от бесов. — Всё они делают. Это они так, кочевряжатся, тебя испытывают. Не может бес отказаться от работы, какую господин задал. Даже если невыполнимая. Будут корячиться, а делать. Ты вот что — отправь их для острастки верёвки из песка вить. Как сотрут лапы до костей, так враз поумнеют!

Бесы злобно зыркнули на непрошенного советчика, но смолчали. В доме ссориться с домовым — себе дороже.

— Ладно, госпожа, — крякнул Бодалло. — Что велела, то сделаем. Если только этот… — он покосился на домового, — мешать не станет…

— А изгадите что в доме или Зое Фёдоровне нагрубите — кочергой по заднице! — пригрозил домовой. — Посуровее с ними, девонька! Бесы — озорное племя.

Зоя поняла, что пора и ей сказать слово. В конце концов, она теперь — госпожа!

— Так! — Она встала, нахмурила брови и упёрла руки в бока. — Лягалло, Бодалло! Кому работы не хватало? — она не удержалась и хихикнула. — Всё в доме починить, прибрать, постирать! Чтоб я через полчаса легла на чистую постель! — она показала на кровать, бывшую последним пристанищем деда Пети. — А ещё… — она поняла, что страшно, до головокружения, проголодалась, — зажарьте яичницу да заварите чаю. А к завтраку, — она задумалась, — пирожков напеките. Полное блюдо.

— С чем пирожков, госпожа хозяйка? — почтительно поинтересовался Лягалло.

— Десять с олениной, да десять — с морошкой! — созорничала Зоя.

Ни один мускул не дрогнул на щетинистой харе беса. А может просто в темноте было не видно.

— Сделаем, госпожа!

Через пять минут Зоя сидела в столовой комнате. Впервые она не тянулась из-под стола — бес Лягалло по её указанию нарастил стул и сделал удобную подставку, чтобы забираться. Яичница-глазунья была зажарена с нечеловеческим мастерством, что было неудивительно — ведь её готовили бесы. Правда, вместо чая ей подали диковинный напиток из скрученных и засушенных листьев яблони.

— Старый господин Пётр Александрыч заводской чай не жаловал, сам готовил, — извиняющимся голосом сказал рогатый официант. — Тридцать три сорта — рябина сушёная, лист малины, да яблони, да брусники, кипрея, мяты… Не побрезгуй, госпожа Зоя Фёдоровна.

Госпожа не побрезговала. У «чая» был незнакомый, но довольно приятный вкус.

Вкус ожившей сказки — забавной, страшной и удивительной.

Вкус новой жизни.

Покончив с ужином, Зоя отправилась спать. Ей не было страшно или противно ложиться на кровать, на которой сегодня умер старый колдун. За свою прежнюю жизнь она повидала много смертей, весьма неприглядных. По сравнению со многими её соседями по интернату, старый бесогон ушёл достойно.

Постель, приготовленная «сотрудниками», была свежей, хрустящей, и издавала тонкий запах каких-то трав. Она успела отметить, что все сказочные соседи исчезли, будто их не было, но безмерная усталость взяла своё, и вскоре Зоя заснула.

Первый день

Проснувшись, Зоя не сразу решилась открыть глаза.

Она боялась, что сейчас снова увидит серо-жёлтые стены палаты. Что сейчас снова раздастся трескучий кашель и ругань Лидки-Айболитки, которая из семидесяти восьми лет чуть больше сорока провела по тюрьмам и зонам и сожгла лёгкие «Примой». А потом — кряхтенье Раисы Игоревны и гугнёж косоротенькой Светы — двадцатилетней девчонки, которая к десяти годам перенесла три инсульта…

Что вчерашнее приключение было только сном.

Потом она услышала то, что за всю предшествующую жизнь слышала только с экрана — отдалённое пение петуха. Крикуну без промедления откликнулся сосед-соперник.

«Не сон?»

Зоя распахнула глаза и увидела над собой доски потолка. Посмотрев вбок, наткнулась взглядом на бревенчатую стену.

Она посмотрела перед собой — и увидела пару блестящих шаров на спинке кровати.

Значит, всё это было на самом деле? Она действительно приехала в деревню Горелицы, и умирающий колдун дед Петя передал ей во владение парочку рабочих бесов?

Выходит, так.

Очередное подтверждение того, что вчерашнее сказочное приключение не приснилось, поджидало её в столовой. Большой чайник с травяной заваркой и два блюда тёплых пирожков.

И стул, который бес Лягалло переделал под её рост.

— Это правда… — прошептала Зоя. — Это не сон. Это правда…

И почувствовала, как на глаза навернулись слёзы. Она попала в рай. Нет, это не рай, это лучше.

Она — дома. Впервые за всю жизнь.

Она больше не будет просыпаться под кашель, ругань и невнятный бубнёж. Не пойдёт в столовую в унылой веренице старых и убогих. Не будет слоняться по интернатским коридорам и по давным-давно опостылевшим улицам, считая, как бессодержательные часы складываются в годы.

У неё теперь другая жизнь. Какая — пока неизвестно.

Главное — своя. А уж она придумает, как ею распорядиться.

Она взобралась на стул, и тут вспомнила, что в старину был обряд угощения домового.

— Батюшка домовой, позавтракаешь со мной? — спросила она.

Она представила, как сейчас откуда-то из-под печки, ворча, явится её вчерашний косматый знакомец, а с ним — его подруга и многочисленные детишки. Как рассядутся на столе, она нальёт им чая в блюдце, и они будут по очереди чинно прихлёбывать, как купцы на картинах Кустодиева.

— Не выйдет он, госпожа, — проскрипел над плечом жидкий тенорок.

Зоя обернула ь и чуть не упала со стула. При свете дня её подручные выглядели особенно мерзко.

— По… почему? — заикаясь, спросила она.

— Таков порядок. Нельзя им людям на глаза показываться. Разве что по особо важной надобности.

— А вчера? Ночью то есть?

Лягалло крякнул.

— Ночью-то… всякое было. Прости, госпожа.

— А если я хочу его угостить?

— А ты отнеси к печке пирожок — ему и хватит.

— А не мало?

— Ну, хошь — два. Да ты не волнуйся, госпожа, хватит! Домовые боги не как вы, люди, питаются. И мы, бесы, тож — по-вашему, по людски считая, вовсе не едим.

— Ты нам, госпожа, работу какую-нито дай! — вступил Божалло. — А то без работы нутро горит… Нельзя нам без работы. Нутро печёт, голову ломит, в руках свербит. Давай работу! — маленькие глазки зло сверкнули.

У новоявленной нечаянной колдуньи мелькнула мысль отправить настырных работников считать листья на осинах или вить верёвки из песка, а тем временем придумать им занятие. Но тут она вспомнила, как вчера запрягла бесов домашними делами — а сегодня поутру оценила все прелести пасторальной жизни. «Туалэт типа сортир» — это и человеку обычного роста не слишком удобно. А чтобы воспользоваться рукомойником, ей пришлось тащить стул и умываться с него.

— Лягалло! Бодалло! Кому работы не хватало? — прикрикнула она. Бесы вытянулись в струнку. — Построите мне душ с туалетом. Нормальный санузел, чтобы из крана текла горячая и холодная вода. Чтоб вода из скважины. Чтобы… — она замялась. Жизнь в интернатах отучает от стыдливости, но обсуждать пути дерьма и мочи даже с бесами ей было некомфортно. — Чтоб был унитаз, и можно было смывать, а не бегать с горшком! Вот!

— Сделаем, госпожа! — в два голоса рявкнули Лягалло с Бодалло.

— Только мы, это…

— Никогда такого не делали!

— Сделаем, а ты скажешь — не так!

«Вот я попала…» — расслабленно подумала Зоя.

Хотя стоп. Ведь она же — госпожа! И, если она задала задачу, «сотрудники» обязаны её выполнить. Таков закон.

А домовой, которому нельзя показываться людям, кроме особых случаев, тот учил её — с бесами надо посуровее.

Зоя лишь чисто теоретически представляла, как это — посуровее. Она, стотридцатидвухсантиметровая патентованная имбецилка, никогда никем не командовала. Командовали ею.

Но сейчас придётся начинать.

— Вас, что, в гугле забанили? — Она достала планшет и включила его. — Вот такой штукой умеете пользоваться?..

Бесы дружно заржали.

— Обижаешь, госпожа! Это жа самое что ни на есть бесовское изобретение! — воскликнул Лягалло.

— В наше время, госпожа, из десяти порч девять насылаются онлайн! — уверенно добавил Бодалло.

— Правда, это не порчи, а так, тьфу да копытом растереть…

— Любительские. Как колбаса раньше была, хо-хо-хо!

— Вот старый хозяин, господин Пётр Александрыч, он умел порчу наслать!

— По древней науке!

— Дай свою машинку, госпожа, найдём, что надо!

Зое вспомнилась Божья Стрекоза: старуха сторонилась мобильной техники, а, поговорив по телефону, старательно крестилась. Впрочем, она и телевизор, в отличие от большинства своих сверстниц, не жаловала, поэтично называя его «окном в сраку Сатаны, прости Господи». Оказывается, она была не так уж неправа…

Зоя включила смартфон, который моментально разразился надрывным звонком.

Звонила Илона Сахиповна, врачиха из интерната.

— Ненашева! Вы что творите! — от её крика едва не содрогнулись бревенчатые стены. — Где вы? Кирилл Кириллович уже собрался звонить в полицию! Вы можете говорить?

— Не надо в полицию, Илона Сахиповна! — кротко сказала Зоя. — Я у родни. У деда Пети. Он мой двоюродный дедушка. И со мной всё в порядке. Хотите, видеосвязь включу… вот, смотрите, всё со мной хорошо!

— Ненашева, — чуть спокойнее продолжала Илона Сахиповна, — такие поездки разрешены только в сопровождении официальных опекунов и с разрешения руководства учреждения, — в административном угаре она уснастила речь канцелярской тафтологией. — Мы несём за вас ответственность. Вы, Ненашева, пользовались определёнными послаблениями, но, если вы сегодня же не вернётесь, будут приняты меры. И, кстати, дайте трубку вашему родственнику!

— Слушайте! — страшным шёпотом прошипела Зоя, — наболтайте ей такое, чтобы она про меня забыла! Вы бесы? Вот вам работа!

— Щас я с ней поговорю! — Лягалло с ухмылкой, которая на его нетопырино-козлиной харе смотрелась особенно мерзко, потянулся к трубке. — С двух слов шёлковой сделаю!

— Нет, я! — встрял Бодалло. — Люблю я таким стервам хреном по ушам ездить! Сейчас я её!..

— Я, поди-ка, лучше тебя умею!..

— Ненашева! — снова загремела Илона Сахиповна. — Что там у вас?

— Хватит препираться! За работу! — шёпотом прикрикнула Зоя. — Заговаривайте её, ну?

Лягалло завладел трубкой.

— Аллоуэ… — пропел он бархатным баритоном, непохожим на его природный ржавый козлетон.

— Вы кто такой? — взвизгнула докторица. — Я звоню в полицию!

— И что ты им скажешь, лапа? Признаешься, что украла моё сердце? Я — тот, о ком ты грезишь… — рокотал бес. — Это меня ты видела ночью в том стыдном и сладком сне, когда ты танцевала на берегу райского моря, облитая сиянием трёх небывалых лун — рубиновой, изумрудной и янтарной…

— Кто вы такой… — уже совсем другим голосом проговорила Илона Сахиповна.

— Помнишь, как трепетало твоё тело в моих руках, крепких, как корни дуба? Помнишь ли волнительную щекотку, когда ты прикоснулась к тугим пружинистым волосам, покрывающим мою грудь?..

— Этого не было… — лживым стеснительным голоском прошептала строгая докторица.

— Это реальнее, чем сама реальность. Это — не сон. Не пытайся проснуться…

Зоя закусила руку, чтобы не расхохотаться, а бес мурлыкал поэтичную непотребщину, плёл бархатным баритоном медовые сети, в которых запутывались слабые крылышки мотылька — Илоны Сахиповны. Её здравомыслие рухнуло под напором беса, служившего десятку поколений колдунов. В сознании бедняги ожили образы дамских романов и турецких сериалов, и её собственные постыдные фантазии, которыми она распаляла воображение, исполняя супружеский долг с мужем, или оскверняя святость супружества с главврачом Кириллом Кирилловичем. Она крикнула «нет!» и отключила вызов.

Зоя заливисто хохотала, держась за стол, чтобы не упасть.

Нечасто ей доводилось вот так смеяться.

— Вот работушка по мне! — воскликнул Лягалло своим обычным голосом.

— Все копытушки в говне! — добавил Бодалло.

Лягалло сделал ему «козу» пальцами.

— Завидуй молча! Учись, салага, работе мастера!

— Кто салага? Да я князю Всеславу[1] служил, уже был навий десятник, я тебя на пятьсот годов старше!

— То-то и оно! Не тебе, старый сморчок, вялый стручок, девкам головы крутить!

— Она точно про меня забудет? — спросила Зоя, стараясь, чтобы её голос звучал не беспокойно, а уверенно, жёстко и строго. Ведь она — госпожа, и она спрашивает у подручных, качественно ли сделана работа.

— Не изволь сомневаться, госпожа хозяйка! — ответил Бодалло. — Этот краснобай своё дело знает. Она теперь до вечера будет ходить с головой в облаках, лыбиться, как дурочка, да мебеля ронять. И всё будет на звонилку смотреть — а не позвонит ли Он… А для верности мы к ней по ночуге в сон наведаемся.

— Дело! — Лягалло потёр руки. — Она — не из ваших, да и оберегов у ней, по нынешним временам, нет. Заморочим бабёшке бестолковку — у-ух!

— Постой! — прервала его Зоя. — «Не из ваших» — это ты о чём?

— Дык, госпожа… я говорю — она не ведьма, не колдунья! Тогда бы её свои бесы защитили. Или обереги наговорные. А так…

— Ну ладно, — сказала Зоя. — Я вам работу дала. Сделаете, — она подумала пару секунд, — у крыльца пристройку с туалетом и душем. Чтобы не ломать стену в доме, и чтобы мне не ходить через всю усадьбу.

— А то! Конечно! Сейчас сделаем! Закон велит! Позволишь, госпожа, в своей звонилке посмотреть, как это делается?

Зоя протянула им смартфон.

— Берите.

— Вот это дело! Сей секунд построим. Нам это — тьфу да копытцем растереть!

Оставив рогатых парнокопытных работников разбираться в современной автономной сантехнике (Зоя удивилась, как быстро она привыкла жить в сказочной реальности), она взяла свои палки, пакетик с ледянками и пошла погулять — осмотреть, э-э, некой высшей силой дарованное имение.

Дед Петя, хотя и состарился, своё имение содержал в порядке. Старые яблони, с разлапистыми толстыми сучьями и шелушащейся корой, были окопаны, где надо — подпёрты толстыми рогатинами. Крыжовник, смородина и ещё какие-то ягодные кусты, название которым Зоя не знала, тоже были ухожены. половину усадьбы занимал огород, стройными рядами росли разные овощи, из которых Зоя распознала только картошку и капусту.

«Интересно, он в огороде всё сам делал, или ему помогали… эти два?» — подумала Зоя.

Это было бы круто — заставить бесов делать всё по хозяйству. Картошку окучивать, навоз под яблони разбрасывать… что там ещё делают на огороде? Тогда и вправду будет не жизнь, а сказка! Но что-то подсказывало Зое: так не полагается, это противоречит некоему закону, который не записан на бумаге с гербом, но тем не менее важнее всех государственных предписаний, потому что он старше всех существующих государств… Надо будет как-то выяснить это. Желательно — не у Лягаллы с Бодаллой. Незачем им давать понять, что госпожа некомпетентна в вопросах применения бесовского труда.

Думая об этом, она открыла калитку и вышла в переулок.

Майский день тем временем разгорался, обещая стать не хуже июньского. Высоко над крышами деревни стремительно проносились ласточки. Зоя шла по переулку, потом вышла на улочку. Она, вековечная затворница, гуляла по местам, которые были для неё новыми, но уже немного знакомыми — и ощущала неведомый прежде восторг. Она вырвалась из клетки без прутьев, из могилы для живых, в которой влачила существование — и больше никогда туда не вернётся!..

Она смотрела на дома — тёмные бревенчатые избы и обшитые сайдингом современные модельные строения. На жердяные заборы, увитые вьюнком и диким виноградом, и двухметровые глухие стены из стального листа. На чёрные смолёные столбы электропередачи. На берёзы и сосны, высаженные по обочинам дороги.

Это — её новый мир. Новая жизнь.

Конечно, по закону подлости первой, кого она встретила, была баба Галя.

— Глядитя! — завопила она на всю улицу. — Эта, карлица-то! Ведьмачка проклятая! Опять шляется! Сглазить хошь? А вот тебе! Вот тебе! — она скрутила две двойные дули и издалека показала их Зое. — Сгинь, сатана! — она истово перекрестилась.

«А не наслать ли на тебя порчу, старая ты дура? — подумала Зоя. — Лягалло с Бодаллой будут только рады. Что-нибудь лёгкое, вроде недельного поноса. И чтобы бородавками рожу усыпало»…

Злая старуха, заприметив что-то нехорошее в глазах карлицы, плюнула и удалилась, бормоча проклятия, а Зоя внезапно устыдилась своих мыслей. Она не знала доброго отношения. Когда она пыталась вспомнить что-то о детстве и отрочестве — вспоминались какие-то тупые ссоры, бессмысленные злобные подначки, редко — неуклюжие драки (за это наказывали), но чаще — всеобщее равнодушие, приправленное неприязнью. Несчастливые, обиженные природой, брошенные своими родными, не имея возможности ничего изменить в своей судьбе, убогие сироты тихо, спокойно, убеждённо ненавидели весь мир.

Зоя не была исключением.

Ещё позавчера она не отказалась бы задействовать боевую магию и усыпать рожу бородавками какому-нибудь злобному утырку, который дразнил её… просто от скуки, просто потому, что он может, а она — не ответит.

Вот только позавчера она не обладала никакой боевой магией и даже вообразить не могла, что когда-либо овладеет ею. Это же сказки!.

Но сегодня всё изменилось.

И она поняла, что не станет наказывать паскудную старушонку.

Не то чтобы Зоя стала божественно доброй и великодушной. Просто она взглянула на ситуацию со стороны. Ветхая, доживающая век бабулька — и могущественная, пусть и не очень умелая, колдунья. Ничтожество против волшебной мощи. Силы, мягко говоря, неравны. Если она в своём нынешнем положении будет мстить бабке Гале — это она будет выглядеть жалко. Как человек, который вызвал на дуэль назойливую муху.

Впервые в жизни Зоя ощутила гордость. Возможность высокомерно не замечать злобное шипение.

Она улыбнулась и стала смотреть, как две пчелы и оса, озабоченно жужжа, летают с одного одуванчика на другой, потом неторопливо пошла дальше.

Впервые ей не надо было напряжённо следить за временем. Она не опоздает к обеду — она пообедает, когда захочет, и чем захочет. Захочет — закажет бесам роллтоны, захочет — бараний бок, нашпигованный чесноком и черносливом, с гурьевской кашей. Надо сказать, что чернослив она прежде встречала в компоте, и то не часто, а о бараньих боках и гурьевской каше имела чисто умозрительное представление.

— …Да я вам ещё раз повторяю! Воротины отломились от петель! — врезался в размышления озабоченный и злой мужской голос. — Одна петля отломилась, вторая еле держится! Воротиной пользоваться нельзя!..

Возле забора из металлического листа, окрашенного зелёной краской, у полуоткрытых ворот стоял вчерашний городской мужчина и с кем-то говорил по телефону. Вернее, не говорил, а лаялся.

— Уважаемый, вы мне пятый раз говорите, что «передали информацию в отдел рекламаций». А я месяц не могу пользоваться воротами. Которые ваша компания поставила мне прошлой осенью. Да у вас есть номер договора, я вам отсылал! Гарантийный срок не прошёл. Что? Негарантийный случай? Что значит «может, кто-то катался на воротах»? Уважаемый, вы дурак или меня считаете дураком? Я вас не оскорблял! Я вижу, вы не хотите выполнять свои договорные обязательства! Не знаю, почему! Свяжите меня с вашим начальством и сообщите, что, если мне завтра не отремонтируют ворота — по гарантии! слышите? — я подаю досудебную претензию? ЧТООО? Ах ты скотина! Ты… Да пошёл ты сам!.. — он в красках и подробностях объяснил, куда должен пойти собеседник, и мельком охарактеризовал его нездоровые пристрастия — но обнаружил, что вызов давно сброшен, и с руганью сунул телефон в карман.

И в этот момент увидел Зою.

— О… Извини, девочка! — ляпнул он… и побагровел, поняв, что снова накосячил. — Извините, девушка…

— Ничего! — Зоя улыбнулась, как ей прежде улыбаться не приходилось. Как улыбаются длинноногие статные красавицы — мило, но с полным сознанием своего превосходства. — Знаете, привыкла, что меня принимают за ребёнка.

— Ну, извините! И за ругань, и за это… Я не хотел…

— Бросьте!

— А я ведь вас прежде не видел! — городской мужчина явил ненужную проницательность. — Вы вчера приехали, да?

— Я к деду Пете Кротову приехала. Я — его двоюродная внучка, — легко соврала Зоя, успокаиваясь тем, что она и в самом деле родня покойному ведьмаку, а слово «семиюродная» собеседник, чего доброго, не поймёт. Она бы, например, не поняла. — А он умер, прямо у меня на глазах.

— Угу. Понятно. — Городской мужчина потерял к ней интерес, достал телефон и стал озабоченно тыкать в экран.

Зоя не настаивала на продолжении беседы. Она прошла по улице до конца, вышла на просёлок, свернула по тропинке к озеру, побродила по берегу, нашла укромную полянку между купами камышей и с час сидела на скамеечке из бревна и двух чурбаков, глядя, как ветер гонит рябь по озёрной глади, как летают над водой разноцветные стрекозы.

От свежего воздуха и новых впечатлений Зоя проголодалась раньше обычного.

«Надо было сказать бесам, чтобы приготовили обед, — подумала она. — Ладно. У них и так работы навалом. Интересно, у них что-то получилось? Так. А откуда они возьмут материалы? И инструменты? Ой, дурёха! Как Вовка в Тридевятом царстве — „Замесить и поколоть!“. Так, ладно. Разберёмся…»

По дороге домой она надеялась на чудо. Что её ждёт готовая пристройка с душем и туалетом, а заодно и готовый обед.

Чуда не случилось.

Никаких признаков работы возле дома не наблюдалось.

И Лягалло с Бодалло было не видно, не слышно.

Движимая нехорошим предчувствием, Зоя со всех ног бросилась в дом…

…и в первый момент растеклась от облегчения, когда услышала знакомые голоса.

Но, кажется, её подручные занимались чем-то далёким от монтажа санузла.

— Ух, ты глянь!

— Ишь ты, что творят!

— Ай, сучка…

— Воплотить бы её тут. А? Да подружку ейную!

Зоя ворвалась в спальню, как маленький гневный ураган. При виде её бесы, которые сидели на кровати, шарахнулись в стороны. Но смартфон остался лежать — и из него неслись старательные девичьи стоны.

— Вы что творите! — завизжала Зоя. Она подскочила к смартфону и закрыла мерзкий ролик. — Я вас оставила работать, а они… — она запнулась, — порнуху врубили!

Бесы пали на колени. Нетопыриные хари выражали ужас и раскаяние.

— Матушка Зоя Фёдоровна! Госпожа хозяйка! Не серчай! — заголосили они. — Сделаем всё! Это всё он! Нет, он! Говорит — давай посмотрим, это… для практики!

— Какой практики?

— Ну… — Бодалло замялся. — Бывает, надо кому сделать пустышку для утех. В сон пригнать, или во плоти сделать. Мы могём! Их ещё называют, это… бульба не бульба… тюльпан не тюльпан…

— Тульпа, пень старый! — оборвал его Лягалло.

— Опять же, если надо кого охмурить, как ту твою дуру, тоже ведь практика нужна…

— Ну и… увлеклись!

— Старый хозяин, господин Пётр Александрыч, он современную технику, того, не жаловал.

— Да они все, правильные господа, такие. Чтоб с телефоном ходить — ни-ни! Только по очень важной надобности. Если господин из телефона не вылазит, телевизор смотрит — слабак, значит, его скоро свои или чужие навьи запрягут.

«А вот это надо взять на заметку…» — подумала Зоя.

— Прости, госпожа хозяйка! Всё сделаем! Мы уж посмотрели, что да как… В лучшем виде! Гей, Лягалло, пошли, лежебока…

— Сперва обед мне приготовьте, — сказала госпожа, которая всё ещё дулась на нерадивых работничков.

— Это сей момент. Не гневайся, матушка… не держи сердца. Виноваты, знаем. Хошь, кочергу возьми да кочергой, того… Твоё дало господское!

— Обед! Быстро!

* * *

Да, интернате о таком обеде она не могла и мечтать! Изящно порезанные свежие овощи, сбрызнутые оливковым маслом, багровый борщ с островом белоснежной сметаны, жареный цыплёнок с картошкой фри, рогалики с заварным кремом к чаю… Откуда её подручные взяли всю эту роскошь, как готовили — она не видела. Поняла только, что печкой они не пользовались.

— Как можно, госпожа хозяйка! — со страхом воскликнул Лягалло, когда Зоя спросила об этом. — Огнище нам неподвластно!

— Это, госпожа, ихняя сила, — добавил Бодалло опасливо показывая вверх. — Нам и днём-то тяжко бывает, если тучек нет, ну, да мы привыкши. А вот когда трах-бабах да блеск на полнеба…

— Гроза? — сообразила Зоя.

Подручные испуганно закивали.

— Он-то нас вовсе не терпит, — признался Лягалло.

…После сытного и вкусного обеда хотелось прилечь и отключиться. Зоя хотела посмотреть сериал, пока её подручные будут выполнять заказ — но вспомнила, что колдунам не стоит увлекаться современными информационными технологиями. Волшебная Вселенная взимает свою плату за Силу.

Тем временем её подчинённые чем-то гремели во дворе и время от времени запевали вдохновительные частушки.

— Эх, работа — не икота, навести бы на кого-то! — частил козлетоном Лягалло.

— Эх, натёр себе мозоли, а ведь мог гулять на воле! — горестно гудел Бодалло.

«Хоть бы почитать что-то… Интересно, у деда Пети были книги? Ну конечно! Он же нормальный современный человек, а не сказочный колдун!»

Зоя, по причине невольного затворничества, не представляла, что множество так называемых нормальных людей, не клеймёных «умственной отсталостью средней степени» и имеющих все гражданские права, в жизни не прочитали ни одной книжки и не испытывали к этому ни малейшей потребности. Она не понимала, как можно жить — и не пытаться узнать что-то новое, выходящее за рамки повседневного опыта. Однако на видных местах не лежало ни одной книжки, и ничего похожего на книжный шкаф в обиталище деда Пети не было — ни в спальне, ни в столовой, ни в сенях.

Возвращаясь в комнату в лёгком отчаянии, Зоя вдруг ощутила на себе взгляд — как слышат окрик. Взгляд был не угрожающий, но суровый и требовательный, так что Зое стало не по себе. Она повернулась, ожидая увидеть кого угодно — монстра из забытого жуткого сна или покойного хозяина дома — но увидела всего лишь божницу.

Раньше она её не замечала.

А сейчас — ощутила странную сильную тягу к ней. Ей непременно надо было туда добраться.

Божница — угловая полочка, на которой стояла закопчённая икона в окладе — висела высоко, и, чтобы подобраться к ней, Зое пришлось тащить из столовой стул.

Перед иконой стоял огарок свечи: не восковой и не стеариновой, как поняла Зоя, а сальной. Это было странно. Икона была вся покрыта свечной копотью, так что не было никакой возможности понять, какой святой там был изображён. Зоя взяла икону в руки, чтобы рассмотреть — и выронила, почувствовав острый укол ужаса и отвращения.

За иконой на полочке лежали три черепа. Один был птичий и принадлежал грачу или ворону. Второй — некрупному хищному зверьку, скорее всего, кошке.

Третий… при взгляде на него Зою затрясло.

Это был человеческий череп.

Вернее, череп младенца, ещё не встретившего первый день рождения.

Зою замутило. Она пошатнулась и свалилась со стула на пол.

_____

[1] Имеется в виду князь Всеслав Брячиславич, известный также как Всеслав Вещий и Всеслав Чародей. По легенде, он был «рождён от волхования», явился на свет с «наузом» — колдовским узлом — на голове, умел оборачиваться волком и «лютым зверем».

Первый день (продолжение)

Сперва не было ничего.

Потом пришла боль.

Потом гул.

Потом боль отдалилась, а гул сложился в слова.

— Эх, дурёха… Долазалась… Ну, ничего, ничего. Всё хорошо…

Багровое облако рассеялось, и на фоне бескрайнего синего неба появился дед Петя.

Он был такой же старый, но на лице уже не было жуткой маски смерти, а светло-голубые глаза смотрели по-молодому — весело.

— Подымайся, Зоюшка. Цела ты. Ни одна косточка не хрустнула. Зашиблась только немного, но ничего, пройдёт. Подымайся, малая, подымайся, внучка…

Голос деда Пети затерялся, и сам он снова растаял. Но вместо багровой мглы беспамятства Зоя увидела над собой доски потолка.

Где-то она это видела…

Потом она вспомнила, что это «где-то» — изба сельского колдуна, у которого она унаследовала двух рогатых безобразников.

Словно в подтверждение, с улицы донеслась удалая песня:

А я с ночи до утра Работал без толку, Боевого комара Забодала тёлка!

Брёвна тяжкие таскал Три недели, братцы! Грыжу в жопе нагулял - Как теперь просраться?

Зоя медленно, прислушиваясь к ощущениям в теле, поднялась. Дед Петя был прав — косточки не хрустели, правда, голова кружилась, а в затылке пульсировала тошная боль.

Она огляделась. Почему-то под божницей стоял стул, который должен быть в столовой, а на полу лежала закопчёная икона. Зоя сунулась поднять её: она не была истово верующей, администрация детдома и интерната, конечно, заботились о спасении душ контингента согласно распорядку, но делали это без фанатизма. Всё-таки Зоя была убеждена, что иконке не следует валяться на полу.

Что случилось? Почему она упала?

Зоя растерянно замерла — и вдруг вспомнила. И снова содрогнулась от ужаса и омерзения.

Как попал череп младенца в эту жуткую коллекцию фетишей? Хотелось думать, что безвестный маленький мученик когда-то давным-давно умер своей смертью. Или — она читала, так бывало — молодая беспутная девка нагуляла брюхо неведомо от кого, сполна выхлебала чашу позора и, полупомешанная от горя, задушила дитя. Но всё равно — маленький усопший должен был покоиться в могилке, а не помогать колдуну в каких-то гнусных обрядах, вместе с дохлой вороной и задушенной кошкой!

Она вспомнила, как односельчане говорили про деда Петю. В лучшем случае — с опаской. Дед Петя был настоящий колдун — и теперь Зоя поняла, насколько это страшно.

Очаровательные добрые волшебники Гэндальфы и Дамблдоры — это в книжках, которые написали те, кто в колдунов не верит. А в настоящих народных сказках колдуны — страшные. Даже если они помогают хорошим героям, как Баба-Яга — странствующему богатырю. Ведьмы и колдуны черпают силу в отвратительных обрядах. Они общаются с нечистой силой — только сейчас Зоя прочувствовала весь запредельный ужас этого слова. Нечистая. То есть — грязная. Пахнущая гноем, протухшей кровью и дерьмом. Чуждая людям, которые инстинктивно стремятся к чистоте и свету.

Гламурные вампиры, добрые волшебники, милая маленькая ведьма Сабрина, очаровательная неумёха Кики с котом-резонёром Дзи-дзи, а в реальности — череп младенца за иконой.

Бежать! Бежать куда глаза глядят — прочь отсюда, из колдовского логова, от парочки чертей-балагуров, которые сотни лет служили колдунам, портили, морочили и медленно убивали людей!..

Бежать, пока она не стала такой же!

Бежать прямо сейчас!

* * *

Она вскочила — и опустилась на кровать.

Бежать? А разве есть — куда?

Вонючий бомж без роду и племени, состарившийся до срока, больше свободен в выбора, ему она.

Куда ей бежать? В интернат? К Илоне Сахиповне и Божьей Стрекозе? К полоумным старикам и молодым дегенератам? К Лидке-Айболитке и косоротенькой Светке? К утру, начинающемуся с разрывного кашля, матерщины и слюнявого гугнёжа? К желудёвому кофе, серо-жёлтым стенам, режиму? К бессодержательным часам, которые складываются в годы?

Годы её жизни. Пусть не очень удавшейся, но — её собственной. Единственной. Другой не подвезли. Может, что-то ждёт её там, за гробом — но другой земной жизни у неё не будет.

Нет. Не так. Сейчас она может построить себе другую жизнь. Лучше. Интереснее.

И, возможно, поможет не только себе, но и другим. Про деда Петю рассказывали, что он кого-то отшептал от пьянства.

А детский череп?

Ну и что? Он уже лежит. Тут. Может, этому черепу — триста лет. Уже рассыпались в прах кости его злополучной матери и его более счастливых в жизни братьев и сестёр, если они были. При крепостном праве, она читала, половина младенцев умирала, не дожив до года. И что? И ничего. Мы читаем стихи Пушкина и восхищаемся. А ведь он пользовался трудом крепостных крестьян.

И нетрудно представить молодуху на сносях, которая гнулась на жатве или на покосе, чтобы община заплатила оброк барину Александру Сергеевичу, а потом вдруг почувствовала резь внизу живота и разрешилась до срока мёртвым младенцем.

И во сколько мёртвых младенцев обошлись дворцы Петербурга и Петергофа, победы русского оружия и железные дороги, можем только воображать.

Явно больше одного.

Так что нечего на себя напускать.

Лежит — и пусть себе лежит.

А иконку она поднимет. И на божницу поставит. И свечку зажжёт…

Она бережно подняла икону и тут заметила, что на задней стороне тонкая досочка отошла и едва держится. Беглый осмотр показал, что досочка была притёртой крышкой и прикрывала вырезанную в иконной доске нишу. А в нише лежал большой железный ключ.

Зоя положила ключ на стол, притёрла крышку обратно. Вскарабкалась на стул, сжимая в потной ладошке икону, и водрузила её на место.

Если честно — ощупью, зажмурив глаза. Ей не хотелось снова видеть…

…то, что она увидела.

Наведя порядок на божнице (если это можно назвать порядком — и если это сооружение можно поименовать божницей, не богохульствуя), она слезла со стула и занялась ключом.

Ключ был большой — подлиннее, чем её ладонь от запястья до кончиков пальцев. С фигурной головкой, похожей на трилистник клевера, и выемчатой бородкой. Зоя немало часов провела в интернатской и районной библиотеках, проглотила немеряно приключенческих книг, и сообразила, что этот ключ запирает какой-то важный замок.

Замок мог находиться в любом месте. В соседней комнате или в потайном ларце, зарытому в трёх верстах в лесу, под громобойной сосной.

Взгляд Зои упал на сундук, служивший ей кроватью в начале минувшей ночи. Не очень-то веря в удачу, она присела и примерилась к замку.

Но сегодня ей везло. Ключ вошёл в замочную скважину, с натугой провернулся на четверть оборота, замер, скрежетнул, щёлкнул — и готово.

Зоя положила замок рядом и не без труда откинула крышку.

Увиденное в сундуке заставило её нахмурить кукольное личико. Под расписной крышкой лежали стопки газет девяностых годов. Зоя подавила желание расшвырять их и вытащила аккуратно, стопку к стопке.

Ничего. Фанерное дно.

Но… ведь сундук высотой не меньше метра, а до дна — слой газет толщиной в Зоину ладонь… ладно, две ладони! Явно, у сундука — двойное дно!

Она ударила ключом с ближнего края, без особой надежды пробить — но фанерная крышка легко приподнялась с противоположного края.

Зоя вытащила её на пол — и, затаив дыхание, смотрела на то, что открылось ей.

Жуткая даже при свете дня деревянная маска. Бубен, обтянутый кожей. Рядом с ним — било из бедренной кости. Коробочка с сальными свечами. Закопчённый чугунный котелок и странные глиняные чашечки. Ещё какие-то странные, пугающие неясностью своего предназначения предметы.

И тетрадь в кожаном переплёте.

Дрожащими руками Зоя вытащила тетрадь и раскрыла её наугад.

На пожелтевших страницах порыжевшими чернилами точными и жёсткими штрихами были начертаны схемы каких-то растений, растущий и убывающий месяц,. Тут и там к рисункам вели тонкие стрелки с надписью бисерным почерком.

Зоя перелистнула страницу. Разбирать записи выцветшими чернилами на пожелтевших листах, притом что писавший был научен грамоте ещё при царях, но, видно, не очень хорошо, было нелегко. Почти невозможно. Зоя с трудом разбирала куски — «сушить на воле фъ тѣни штопъ нѣ ломкимъ былъ», «истолочь да варить двѣ молитвы не давая закiпѣть бурно», «с мухоморамъ на водкѣ настоять».

Зоя поняла, что у неё в руках — настоящая колдовская тетрадь. За такими пятьсот лет назад охотились попы, а сто лет назад — историки. Вот здесь рассказывается, как делать зелья… Она открыла тетрадь через десяток страниц и попыталась вчитаться.

«Гсди, блсви. На морѣ Окiянѣ на островѣ Буянѣ стоiтъ тѣремъ костянъ въ томъ тѣремѣ царь Костянъ и сдмдст сдм жылъ ѣга кстяны…»

Зоя слишком ясно представила дворец из костей и восседающий на костяном троне скелет. Он повернулся и посмотрел на неё. Зоя поёжилась и перелистнула страницу...

«…а в томъ розбоi защити мя (iмярекъ) и фсѣхъ товарыщей моiхъ отъ копiя и бѣрдыша и мѣча и ножа и всiакага желѣзнага орудiя, от стрѣлы зъ лука и самострѣла и всякай пули ядра и картечи, отъ всiaкага человѣка бѣлага и чорнага и смуглага и рудова, крѣщонага и басурманiна и жыдовина и нѣвѣдомой вѣры. Слова мои крѣпки да лѣпки лѣпче клею карлуку, аминь…»

Зоя закрыла тетрадь Голова кружилась от жути и незнакомого восторга — чувства сопричастности к ужасной тайне. Она видела, как колдуны и ведьмы бродят по лесу, собирают травы и ядовитые грибы, а потом варят из них зелья — приворотные, отворотные, яды, лекарства… Как, надев маски, кружатся в танце на заветной поляне под грохот бубнов, призывая владыку тёмных сил. Как поздним вечером, таясь от соседей, к колдуну приходят крестьяне — мужики и бабы, парни и молодые девушки. Кланяются, суют узелки с подношением, шепчут просьбы — присушить несговорчивую красавицу, задурить голову судье, сохранить мужа на войне, пособить в разбое или приманить рыбу в сети… и боятся смотреть в острые, насмешливые, всеведающие глаза.

Могучая, опасная мудрость. Интересно, владел ли ею дед Петя? Или просто хранил наследство тех, стародавних колдунов, страшась коснуться?..

В дверь постучали.

* * *

— Кто там? — крикнула Зоя, торопливо складывая колдовские пожитки в сундук и укрывая их фанерной крышкой и газетами.

— Госпожа хозяйка, готово! — почтительнейше проблеял Лягалло.

…Это было чудо. Настоящее. К крыльцу — там, где ещё утром не было ничего — была пристроена ванная с туалетом. Стенки изнутри были облицованы настоящим кафелем, послушно загорались и выключались светильники, из кранов бежала горячая и холодная вода, уходя по трубам в септик.

Зоя ошарашенно созерцала это великолепие, и думала, где бесы доставали все материалы — и когда, чёрт их возьми, успели сделать… Как ни мало она разбиралась в делах домашнего благоустройства, она понимала — тут требовалась бригада строителей и сантехников.

Но тут всю работу выполнили два рогатых раздолбая, которых она застукала за несанкционированным просмотром роликов «восемнадцать плюс».

Зоя ещё раз поиграла кранами и сливом. Всё работало.

Это было на самом деле. Не в сказке.

— Довольна ли госпожа? — спросили на два голоса бесы. — Если недовольно, так бей кочергой, твоё дело хозяйское…

— Недурно, — сказала Зоя, ещё не веря, что это ей не снится. — Слушайте, а откуда вы всё это взяли?

— Что? — спросили бесы.

— Ну… вот это всё! — она обвела рукой санузел, сияющий фаянсом и блистающий никелем.

— Ну-у… — Бодалло замелся, возвёл очи горе. — Взяли — значит, так оно и есть.

— Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимется, столько присовокупится к другому, так ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте, — продекламировал Лягалло. — То есть, где надо отнялось, а здесь присовокупилось. Закон природы, госпожа.

— Вот именно. Где взяли, там уже нету.

Зоя попыталась представить выражение лица заведующего складом сантехники, у которого непостижимым образом исчез унитаз, раковина, несколько пачек плитки и прочее разное.

Но не смогла.

— Готовьте ужин, — распорядилась она.

* * *

— Госпожа хозяйка!

— Матушка Зоя Фёдоровна!

— Давай работу!

— Удружи, великая госпожа!

— Нам ведь без работы никак!

— Нутро горит, в руках свербит…

Зоя, которая после ужина легла на кровать с колдовской тетрадью, с ненавистью смотрела на подручных. Да чтоб вы сдохли! Вы что, не можете дать мне ни секунды покоя?

Или — такова расплата за всемогущество?

Она подумала о верёвках из песка, но тут вспомнила — и её лицо озарила лукавая улыбка.

— Лягалло, Бодалло, — сказала она. — Знаете в этой деревне бабку Галю?

— Знаем! — радостно ощерились бесы.

— Отлично! Тогда слушайте…

* * *

Утром добрые поселяне столпились у жердяного забора бабки Гали. Сама владелица штакетника с полупомешанным видом ходила вдоль ограды, пела дребезжащим голосом молитвы, крестила штакетины и брызгала на них святой водой, припасённой с Водокреса. Соседи перешёптывались, некоторые снимали происходящее на телефоны.

Дело в том, что за ночь с бабы-Галиным забором случилось странное. Верхушки жердей непостижимым образом завились в фигуры, в которых каждый, даже не учившийся в семинарии, с лёгкостью опознал бы дулю. Некоторые дули были двойными.

— Идёт! Идёт! — разнеслось по собранию.

Все стали оглядываться.

По улице, опираясь на две лыжные палки, неспешно шла Зоя.

* * *

Неизвестно, какие последствия возымело бы странное преображение бабы-Галиного забора, но чудо прекратилось так же внезапно и необъяснимо, как и произошло. В один момент, когда никто не смотрел на забор, жерди приняли свой повседневный вид. Свидетели чесали в затылках, пытаясь понять, что за массовая галлюцинация их поразила, и раз за разом пересматривали фото в телефонах, где сухие жердины венчали узлы скабрёзной формы. Зоя загадочно улыбалась и рассеянно отвечала на приветствия новых соседей, которые никак не могли придумать, как бы прилично начать с ней разговор. Многие в тот день ощущали вайб кузнеца Вакулы, который пришёл с визитом к пузатому Пацюку.

Одна лишь баба Галя пребывала в отличном расположении духа. Она утверждала, что сила молитвы и крёстного знамения одолела сатанинские козни.

Может, так оно и было.

Дебют бесовской бригады

Незнакомец, встретивший Зою во время её променада, умилился бы тому, как маленькая девушка, которой природа недодала роста, позитивно смотрит на жизнь и с улыбкой встречает новый день. А меж тем в крупноватой Зоиной голове шла напряжённая мыслительная работа.

Она думала, чем загрузить своих подручных.

Лягалло и Бодалло снова требовали от неё работы.

Если бы в них было что-то человеческое, после вчерашнего строительного подвига они запросили бы пару выходных. Но уже утром, после завтрака, бесы стали увиваться вокруг неё и сперва деликатно, потом всё более настырно и зло требовать:

— Давай работу, хозяйка! Закон есть! Нельзя нам без работы! Руки-ноги свербит! Вели кого-нито спортить, икоту с сухотой наслать!

Зоя, которая уже немного освоилась в роли хозяйки, топнула на них ногой и сказала:

— Будет вам работа! Пойду пройдусь и придумаю!

Бесы без особой охоты отпустили её. Минут двадцать она наслаждалась погожим майским днём и ощущением свободы и покоя. Но потом рядом с ней на забор сели две сороки и застрекотали.

— Давай работу! Давай работу! Давай работу!

Зоя кышнула на них и неумело швырнула камнем. Сороки, ничуть не испугавшись, вспорхнули, перелетели на соседний забор и завели ту же песню.

Зоя всерьёз подумывала о верёвках из песка, но тут встретила пару дачников, которые в день её приезда обсуждали печальное происшествие с чихуахуа своих друзей.

Сейчас они были настроены негативно.

Если говорить без околичностей — срались.

— Ну и что?

— А ничего! Я им пригрозил досудебной претензией. Напугал ежа голой жопой.

— М-м-м, понятно.

— Что понятно? Я сейчас посмотрел отзывы о них — мрак, Ириша, мрак! Ставят заборы из неликвидного дерьма, косячат, хамят, на жалобы болт кладут. И жаловаться бессмысленно, они за тот год сменили три юрлица! Их нельзя за жопу взять, понимаешь?

— Ромочка, а что ж ты раньше отзывы не посмотрел?

— Ирочка, а что ж ты мне их так рекламировала? И Светочка твоя, которая их тебе расхваливала?..

Зоя вспомнила. Это был страдалец с поломавшимися воротами.

И тут она поняла, что нашла способ занять своих не в меру трудолюбивых подчинённых.

— Здравствуйте! — сказала она, поравнявшись с несладкой парочкой.

— Здравствуйте, — не в лад ответили муж и жена.

— Простите, можно вопрос?

— Допустим, — ответила за двоих жена.

— Вы ещё не решили проблему с воротами?

— Так, а в чём дело? Ты… Вы кто такая вообще? — пошла в контратаку супруга, раздражённая бытовыми невзгодами и ссорой.

— Так, Ириша, подожди, — остановил её муж. — Вы как-то связаны с фирмой, э-э, «Заборслав»? То есть ИП «Дильмухамметов»?

Он смотрел на Зою сверху вниз, и скорее поверил бы, что она владеет двумя рогатыми трудоголиками, чем в её связь с ИП «Дильмухаметов».

— Нет, — сказала Зоя. — Но я всё равно могу вам помочь.

* * *

Зоя сидела в столовой на стуле, а перед ней, как солдаты перед старшиной, стояли бесы.

— Поняли?

— Сделаем, госпожа! В лучшем виде! — зачастили бесы. — Дело то простое! Взять да чиркнуть… гы-гы…

— Огненным пальцем!..

— Ага, пальцем!

— Тридцать три года ворота простоят, как новенькие! И захочет снять — не сможет.

— А через тридцать три года ворота сами рухнут и кровь возьмут! — добавил Бодалло

— Нет! — вскрикнула Зоя. — Не вздумайте! Никакой крови!

— Ладно, — вздохнул Бодалло. — Но всё равно рухнут.

Теперь вздохнула Зоя.

— Пусть так. За работу!

— Ясно, госпожа!

— Стойте! — закричала госпожа. — Вы что, прямо так пойдёте?

Бесы посмотрели сперва на Зою, потом друг на друга.

Потом заухмылялись.

— Обижаешь, госпожа! — усмехнулся Бодалло. — Я ещё князю Всеславу Чародею служил, а уже был навьим десятником! Понимаю. Ы-ы-эть!

Бесы синхронно подпрыгнули, сделали сальто — и на пол вместо щетинистых монстров опустились два голых мужика: один тощий, другой пузатый, неопределённого возраста от тридцати до шестидесяти, с неизгладимым отпечатком тяжёлого труда и простых развлечений.

Неумеренно пьющие сельские пролетарии, если говорить просто.

Зоя завизжала, закрыв глаза пальцами.

— Вы что? Оденьтесь немедленно!

— Да конечно, госпожа! — прогудел пропитым баритоном толстяк.

Через несколько секунд Зоя отважилась посмотреть и увидела своих подручных, облачённых в рабочие полукомбинезоны. Полукомбинезоны были растянуты, измяты, местами порваны. Лягалло и Бодалло можно было бы принять за профессиональных разнорабочих, если бы не козлиные копыта, торчащие из штанин, и элегантные кокетливые рожки, которые у одного торчали из немытых патл, у другого — из полированной лысины.

— А-а… это… — Зоя указала на головы и на ноги.

— Это нам ништо! — Отмахнулся Бодалло. — Закроем!

В следующий момент козлиные ноги скрыли стоптанные кирзовые сапоги, а несанкционированные отростки — шляпы: у Лягалло — цилиндр, в котором можно спрятать целое семейство кроликов, у Бодалло — стетсон, к которому по идее полагается не знающий промаха смит-вессон, но у Бодалло его не было.

— Вот так-то, — удовлетворённо сказал Бодалло. — В людских шкурах — оно и сподручнее, и, опять же, днём безопаснее. Он ведь, — бес с настоящим суеверным страхом показал на небо, — как увидит нас в природном обличии — зараз жарить почнёт. А коли мы под людей ладимся — не так заметно. Правда, как грохотать в небе начнёт — тут никакая людская шкура не упасёт. Мы тогда хоронимся куда поглубже — и уж тогда не зови нас, госпожа.

— Да вроде гроза не собирается… — сказала Зоя и заметила, как бесы при слове «гроза» дёрнулись. — Так что… Лягалло, Бодалло, кому работы не хватало? Вперёд!

Работники стояли, переминаясь с ноги на ногу.

— Вы что это? — нахмурилась хозяйка. — Может, вам лучше листья на осинах во всём лесу пересчитать?

— Коли велишь, так пойдём считать, — вздохнул Лягалло. — А что касаемо работы, которую ты задала… Мы, госпожа хозяйка, не можем с другими людьми говорить.

— Не по закону это, — пробубнил толстый Бодалло. — Мы, бесы, навьи сотрудники, только с хозяином могём общаться.

— Разве? — удивилась Зоя. — А как же Лягалло тогда Илону по телефону охмурял?

— Дык… Это другое, — извиняющимся тоном произнёс Лягалло, прижимая венозные ладони к впалой груди. — Это ж работа — морок навести…

— Мы к ней тогда ещё в сон наведались, — осклабился Бодалло.

— Ага! Ух, горяча девка!. — Лягалло потёр ладони.

— Да цыть! Госпожа хозяйка охальства не любит! В общем, матушка Зоя Петровна, нельзя нам с людьми разговаривать. Морок навести…, а ведь того мужика морочить не надо, так, что ли?

— Да если надо, мы могём! Заморочим в лучшем виде!

— Он тебе, матушка, всё своё движимое и недвижимое отпишет!

— Недвижимое в портках, ха-га-га!

— Ну хватит! — Зоя стукнула кулачком по столу. — Можете по-нормальному?

— Прости, матушка! — Пропитые рожи подчинённых выражали искреннее раскаяние. — Лягалло, чтоб тебя!

— А что?

— Не велит госпожа охальничать! Сколько тебя учить, дубина… Вот госпожа хозяйка тебя кочергой вразумит! В общем, такое дело… Не можем мы с заказчиком твоим общаться. Никак. Ну, он нам скажет — делайте так да эдак…, а нам нельзя его слушать!

— Ты — наша госпожа. Больше никто.

— Кажется, я поняла, — сказала Зоя. — Так. Где мои палки?

* * *

— Зоя… как вас… э-э… Петровна…

— Фёдоровна, — поправила Зоя.

— Зоя Фёдоровна… Ну просто не знаю, как благодарить! У вас не работники, а какие-то чудотворцы!

— Тридцать лет и три года отстоят, — сказала Зоя.

— Оно и видно. — Заказчик поводил туда-сюда створку ворот, щёлкнул по сварному шву. — Космическое качество. Подождите! — Он убежал в дом, вернулся и протянул Зое пятитысячную купюру. — Мы как-то сразу не договорились… Достаточно? Зоя? Зоя Викторовна?

— Фёдоровна, — тихо проговорила Зоя. Она медленно, как во сне, сложила бумажку и убрала в карман джинс.

Она ни разу в жизни не держала в руках пять тысяч рублей.

Работники-чудотворцы стояли за спиной госпожи и хранили молчание.

Тем временем заказчик достал телефон и с сатанинской улыбкой стал клацать по дисплею.

— Алло! Здра-авствуй, менеджер Виталий! Да, это Роман Андреевич, как ты угадал?!. А соедини-ка меня с вашим главным. Очень надо. А то завтра ему будут звонить другие люди. В погонах. Вот то-то. Здорово. Как там тебя? Неважно. Ну что, когда ждать твоих гавриков? Не раньше следующей недели? Заказов много? Ничего, пара хар-роших судебных исков, и заказов будет меньше. Нет, я не буду ничего подавать. Мне уже всё исправили. Выдохни. Ага, ага. Ты у нас верующий? Так вот — поставь огромную свечку… СЕБЕ В ЗАДНИЦУ, КОЗЁЛ!

— Извините, — улыбнулся он Зое. — Понимаете… накипело. Третий месяц бодаюсь с этими козлами…

* * *

— Мы, госпожа хозяйка, всякую работу могём, так и знай! — наперебой говорили «навьи сотрудники», под крышей дома деда Пети вернувшие себе природный облик. — Можем ворота поставить, сортир с купальней устроить. Можем башню хрустальную до облаков поставить. Хошь? С балкончиком! Будешь по утрам чаёк пить да на природу любоваться! Можем и верёвку из песка свить, если надо. Это не сказка, госпожа. Обычный шнур из стекловолокна. Им печи конопатят. Только печь нам нельзя делать. Не по закону. Нас тогда самих припечёт. А так — всё! Хошь, спортить кого, хошь, блудного беса иль змия зелёного кому подпустить. Присуху сделать. А можно и наоборот — освободить… Только это трудно, госпожа, и опасно…

— Почему? — спросила Зоя.

Бесы заскребли в затылках.

— Так ведь блудный бес, иль зелёный змей, их ещё пьяными шишами зовут, иль тоска с сухотой, или крикса ночная у детей — это ж тоже бесы! А их кто-нито наслал. Иной колдун иль ведьма, разумеешь? Ладно, если работал какой-то, как у вас говорят, бойлер…

— Сам ты бойлер! Чайник — так люди говорят! Дилетант! Неумёха, значит.

— Точно! Какой-нибудь такой… в книжке или в бесовской выдумке прочитал, как проклятья наводить, и вперёд! Чаще бабы этим балуются. Мужиков присушивают, соперницам пакостят. Но с такими самодельными колдунишками справиться нетрудно. А вот ежели порчу наводила справная ведьма да посвящённый колдун…

— Старый хозяин Пётр Александрыч справлялся. Ништо!

— А с простыми людскими делами справимся в лучшем виде.

— Мы даже церкву строили!

— Не церкву — часовню!

— Старый хозяин Евстигней Аристархович, господина Петра Александрыча пра-прадед, с одним купцом об заклад побился, кто быстрее часовню поставит. Он первейших плотников нанял, а господин Евстигней Аристархович нам урок задал.

— И ведь быстрее купцовых плотников управились! За одну ночь поставили!

— Только архиерей, говорят, святить её не захотел.

— Купца и господина Евстигнея Аристарховича отругал. Вы, говорил, не душу спасали, а гордыню свою тешили.

— Так и стоит без креста. Её и сейчас зовут — чёртова часовня!

— Дык в той часовне мы со старыми хозяевами часто работали. Не всякой обряд можно дома совершить или, скажем, в лесу. А часовенка — то, что надо!

— Так что, госпожа хозяйка, давай работу! А уж мы сделаем!

«Вот это да… “ — подумала Зоя.

Три дня назад она проснулась в интернатской палате, зная, что в её жизни не будет ничего. Просто десяток тысяч таких же утр, только старые, больные и малоумные соседки будут иногда меняться. А потом ей станет всё труднее просыпаться и засыпать, ходить, есть, дышать, думать, жить, и однажды она не проснётся. Как не проснулись уже несколько её соседок по палате. Всеми брошенных, никому не нужных.

И вот теперь она — наследница старого волшебника, владычица легиона бесов.

Ну, пусть не легиона. Бригады.

И хорошо. С легионом она бы не справилась.

А бригаде шабашников в сельской местности найдётся дело.

— Будет вам работа, — сказала Зоя и включила смартфон, который последнее время держала отключенным.

— На что это тебе, госпожа? — нахмурился Лягалло.

Зоя задумалась.

Она вспомнила, что понятия не имеет, как что-то рекламировать в интернете.

Или — как самой искать заказчиков.

Или сделать попросту — написать объявления с телефоном да расклеить по посёлкам вокруг? Легко сказать! Ей без палочек-выручалочек по Горелицам не пройти из конца в конец, а идти куда-то за десять, двадцать километров — это для неё всё равно что кругосветное путешествие. Как ни крутись, надо как-то осваивать интернет, в котором она только читала книжки да смотрела фильмы.

Стоп! А ездить к заказчикам всё равно придётся. Бесы — они ведь только её слушают, только с ней говорят. Как быть?

От переживаний у Зои закружилась голова, и она привычно бросила под язык леденец.

— Слушайте, — сказала она. — Есть у меня для вас работа. Вот, говорите, что это, — она показала на смартфон, — бесовская выдумка. Значит, вы в этой технике разбираетесь?

— Ещё бы! — заухмылялись подчинённые.

— Значит, поможете мне с рекламой в интернете.

— Зачем? — удивились бесы.

— Чтобы находить заказы, бестолочи рогатые!

Лягалло покачал башкой.

— Это, госпожа хозяйка, вовсе зря. Новости, какие нужно, из каждого утюга можно услышать. Ты ж ведьма, да не какая-то, а настоящая, тебе старый хозяин Силу передал. Вон, смотри! — бес показал лапой на печку. На ней стоял древний чугунный утюг. Зоя читала о таких — их, чтобы гладить бельё, разогревали в печке да насыпали внутрь уголья.

— Как? — спросила она.

— Да проще простого. Спроси у него что хочешь — он и ответит.

Зоя смерила подчинённых свирепым взглядом.

— Если это розыгрыш…

— Матушка! — бесы в непритворном ужасе повалились на колени. — Да разве можно нам над хозяйкой шутить? Правду говорим! Ты спроси его… Он старого хозяина слушал, и тебя послушает…

— Ну ладно. — Зоя встала перед утюгом. — Утюжок-дружок, — ласково сказала она, — какая завтра будет погода?

В следующее мгновение с того места, где стоял утюг, послышался неприятный скрипучий голос.

— Завтра с утра будет солнечно, а к обеду — дюже жарко. Вечером, часов в шесть, дождик пройдёт, но быстрый, за полчаса закончится. Ветер с юга подует, облака прогонит, тепло принесёт.

Зоя ошарашенно смотрела то на утюг, который невозмутимо стоял на печи, то на подчинённых.

— Он и точнее может, — с гордостью, будто о собственном детище, сказал Лягалло. — С градусами, метрами в секунду и сколько там по ртутному столбу натикало. И прочие новости тоже скажет. Ты спробуй, госпожа, запытай его.

— Ну, ладно. Утюжок-дружок, есть ли поблизости работа? Что-то починить или сделать?

Она успела подумать, что, наверное, задала вопрос недостаточно точно — но чугунный оракул, выслушав её, через несколько секунд ответил.

— В селе Лихоборское Иван Девятов, хозяин дома три на улице Онежская, собрался делать новый колодец. Сговаривается с мастерами, но не сошёлся в цене.

Зоя, не обращая внимание на бесов, достала смартфон и открыла карту.

— Лихоборское? А это недалеко! — воскликнула она. — Десять километров!.. — и вздохнула: — Только мне не добраться, а вы без меня не можете. — Усмехнулась: — Будем искать что поближе…

— Госпожа! — Бодалло сложил лапы в молитвенном жесте. — Не спеши горевать, дозволь слово молвить?

— Ну, дозволяю, — сказала Зоя. — Предлагаешь мне на метле летать?

— Что ведьмы летают на мётлах — это, госпожа, сущее невежество и суеверие, — отчеканил бес. — Попробуй, усиди на ней! А у нас есть добрый велосипед — его господин Пётр Александрыч внуку купил. На чердаке хранится.

— Велосипед? — переспросила Зоя.

Двухколёсные машины — лёгкие, быстрые, юркие — были её любовью. Гуляя по городу, она люто завидовала велосипедистам, которые, согнувшись, бешено крутили педали своих невесомых машин и проносились по шоссе, или мотоциклистам, восседающим на своих ревущих зверях. Подростки и кузьмичи, гоняющие на «бешеных табуретках», заставляли её тоскливо вздыхать. Будь у неё возможность выбирать, роскошному кабриолету она предпочла бы простенький скутер — двухколёсные машины не запирали человека внутри клетки на колёсах, а превращали его в подобие кентавра из мифов. А уж механика велосипеда виделась ей настоящим волшебством: без помощи мотора, своей силой человек несётся в пять-десять раз быстрее, чем дозволено природой. Наверное, её так восхищали велосипеды потому, что она всю жизнь страдала от ограничений, наложенных природой, и мечтала преодолеть их. Дотянуться выше, двигаться быстрее…

…Но понимала, что в её жизни этого никогда не будет.

— Истинно так, госпожа! — рявкнул Лягалло. — Велосипед. Старый хозяин внучка-то любил! Только внучок велосипед свой… кхм… тово…

— Что? — спросила Зоя.

— Ничего страшного. Велишь принести?

Зоя робко кивнула и тотчас мысленно отругала себя за робость: что говорил домовой? нельзя с этим племенем показывать слабость!

— Изволь, госпожа, я мигом! — Лягалло выскочил из комнаты, через полминуты его копыта застучали на чердаке, а ещё через полминуты он ворвался в комнату, держа в лапах то, что когда-то было велосипедом «Аист».

— Внук старого хозяина ездок был, прямо скажу, никудышный. Не пришей кобыле хвост, вот такой… ездюк! Косорукий и трусливый. С горушки раз кувыркнулся, помял маленько машинку, да и забросил. Очень уж старый хозяин сокрушался, что внук его подарок похерил.

Как ни мало разбиралась Зоя в велосипедной технике, даже ей было ясно: «помял маленько» — это было очень мягкое определение. Велосипед был жестоко покалечен. Он либо попал под камнепад, либо его переехали КамАЗом. Погнуто было то, что в принципе невозможно согнуть.

Зоя по-птичьи наклонила голову, рассматривая калеку, которого держал в лапах бес.

— Это ничего! Это мы мигом! Бодалло, навались!

Бесы навалились на калеку, что-то с жутким скрежетом гнули и разгибали, чем-то стучали — и вскоре Лягалло держал в лапах совершенно новенький велосипед, подогнанный под рост девчонки-младшеклассницы.

Или — женщины, которая ростом едва дотягивает до младшеклассницы.

— Не побрезгуй, госпожа! — Бесы поклонились.

Зоя грустно улыбнулась.

— Так я же ездить не умею!

В интернате с инвалидами занимались лечебной физкультурой, но обучение езде на велосипеде в комплекс не входило.

— Не изволь беспокоиться, матушка Зоя Фёдоровна! — заговорили бесы. — Машинка — нарочно для твоей милости! Прокатись! А коли недовольна останешься — отправь нас хоть озеро пахать, хоть жаб доить! Нам лучше наказание принять, чем госпоже не потрафить!

Госпожа, провожаемая подчинёнными, вытащила велосипед из дома во двор, успев подивиться, что спортивная машинка, хоть и детских размеров, совершенно не отяжелила её слабые, нетренированные руки. Она провела велосипед по садовой дорожке, открыла калитку и вывела в переулок.

«Я просто сяду в седло, — убеждала она себя. — Просто сяду и попробую, каково это. Мне придётся месяц учиться, чтобы проехать десять метров по прямой и не опрокинуться…»

Она перенесла правую ногу через раму и села в седло. Ничего страшного не произошло. Через пять минут отчаянной борьбы она поставила правую ногу на педаль и толкнулась левой.

Велосипед послушно тронулся с места и покатил вперёд.

Он ехал медленно — чуть быстрее, чем Зоя обычно ходила со своими «палочками-выручалочками», слегка подрагивал на неровностях грунтовой дороги, и не делал попыток завалиться…

…хотя Зоя от волнения забыла крутить педали.

«Что это? — панически думала она. — Я еду? Еду на настоящем велосипеде и не падаю?»

Она отважилась крутнуть педали. Велосипед мягко и сильно прибавил ход. Ветер ударил в лицо, подхватил волосы, дорога, заборы, столбы, деревья понеслись навстречу быстрее. В мгновение ока Зоя оказалась на выезде из переулка. Направо или налево? Она решила повернуть направо — и в следующий момент руль, послушный лёгкому давлению неумелых рук, мягко повернулся, велосипед слегка наклонился, описывая дугу. Зоя успела испугаться, что сейчас она уйдёт в канаву, но успела вывернуть руль, и велосипед покатил по деревенской улице.

Навстречу ехал какой-то пожилой дядька на велосипеде — и снова Зоя с неведомо откуда взявшимся искусством ловко отвернула в сторону, а потом понеслась вперёд.

Ещё быстрее.

И ещё.

Она заметила, что давно не крутит педали, а дорога идёт на небольшой подъём, но велосипед несётся вперёд, всё быстрее. Встретившаяся ей бабка Галя вытаращила в священном ужасе глаза, а потом с грацией молодой козочки скакнула на обочину и распласталась вдоль забора.

Зоя доехала до тупика, развернулась и понеслась обратно. Быстрее. Ещё быстрее! Она вывернула на просёлок — справа замелькали деревья, слева потянулось поле, прикрытое от дороги жидкой полоской хмызника.

Ещё быстрее!

— Йех-ху-у! — завизжала она от ужаса и восторга. Велосипед, который меньше часа назад ржавел на чердаке и ждал бесславного конца, превратился в чудесного зверя — сильного, ловкого, послушного воле наездницы и безукоризненно надёжного. Там, где не успевали неумелые руки, руль мягко доворачивался, велосипед входил в манёвр и выходил из него с потрясающей лёгкостью и естественностью.

Зоя как на крыльях долетела до автобусной остановки и, не помня себя от страха и решимости, свернула на шоссе. Лёгкое подрагивание прекратилось, под колёсами гулко зашипел асфальт.

Быстрее? Давай!

Зоя разминулась с автобусом, обогнала колхозника на древнесоветской развалюхе, ловко и непринуждённо подалась к обочине, когда ей посигналил в спину какой-то торопливый автолюбитель. Ещё несколько машин попались навстречу и ещё две обогнали. Потом какое-то село показалось впереди и быстро надвинулось, обступив домами.

— Здравствуйте! Это какая деревня? — спросила она у тёток на автобусной остановке — и сама поразилось, как легко и дерзко она говорит с незнакомыми людьми.

— А это, девочка, не деревня, а село Лихоборское, — ответила какая-то бабка.

— А улица Онежская далеко?

— Да вон, второй поворот.

— Спасиб, бабуль!

— «Бабуль!» Внучка нашлась! У меня внуки нормальные, не лилипуты!

У заветных ворот ей стало страшно — хотя там, за воротами, ей вроде бы ничего не угрожало. Просто меньше, чем сто часов назад, у неё была другая жизнь. Жизнь, в которой она не предпринимала ничего. За неё решали другие — чужие, казённые люди. И она тоже была казённым человеком. Вернее, не человеком, а казённой вещью, «чуркой с глазами на балансе учреждения», как выражалась Божья Стрекоза.

Всё переменилось в тот день, когда она нашла воронье письмо…

Может, развернуться да уехать? Она ведь и не собиралась сейчас ехать к этому Ивану Девятову. Так случайно получилось. А то она постучит… и что скажет? «Здравствуйте, у меня два беса, наследство от двадцатиюродного дедушки, мне их нужно чем-то занять. Можно они вам колодец выкопают?»

Заговорить с незнакомым взрослым человеком, наверняка расчётливым и грубым, предложить ему сделку — страшно.

Но с ней в последнее время случались вещи и пострашнее.

Когда человек умирает, считай, у тебя на руках — вот что страшно.

Или — когда тебя швыряют по всей избе два монстра

Или — когда ты находишь на божнице младенческий череп.

А ещё она знала, что такое настоящий ужас. Например, перловка и желудёвый кофе каждый день. Лидка-Айболитка и косоротенькая Светочка. Илона Сахиповна и Божья Стрекоза.

И понимание того, что ты — чурка с глазами на балансе учреждения.

И бессодержательные часы, складывающиеся в годы.

Она глубоко вдохнула-выдохнула (раз, другой, третий… пятый) и решительно постучала в ворота.

* * *

Поздно вечером она стояла на том же месте. Только теперь у неё в руках была тонкая пачка пятитысячных бумажек. Зоя смотрела на них расфокусированным взглядом.

Это были её собственные деньги. Деньги, которые заработала она.

Нет, не она остервенело вгрызалась лопатой в суглинок. Не она под частушки ровняла в шахте бетонные кольца. Но она создала уникальный бизнес-проект, стартап, как пишут в интернете, который её работники называют «нашей, бесовской выдумкой». И её стартап, как говорят «выстрелил». Когда Лягалло с Бодаллой — разумеется, в человеческом обличье — закончили работу, заказчик — молодой, чуть старше Зои, грубоватый, но вежливый парень — сказал: «У вас есть визитка? Я бы вас порекомендовал кое-кому». Зоя неуклюже улыбнулась и сказала «Спасибо, не надо». У заказчика брови поползли на лоб. «Ну, как хотите, — пробурчал он — Странная вы. И рабочие у вас странные».

На том и разошлись.

Когда Зоя неспешно ехала на своём чудо-велике мимо автобусной остановки, там тусовалась молодёжь старшего школьного возраста. «О, гляньте, карликовая байкерша!» — звонко крикнул кто-то, то ли мальчишка, то ли девчонка. Зоя, не останавливаясь, отняла одну руку от руля, показала крикуну средний палец, вернула руку на руль и рванула по шоссе — домой.

Это тоже — судьба?

Немало воды утекло с того дня, как Зоя на прогулке подобрала письмо.

Наступило настоящее лето. Дни становились длиннее, ночи — короче. Двадцатого июня Лягалло и Бодалло пали в ноги хозяйке и попросили их отпустить на ночку — погулять с нечистой силой.

— Грядёт Солнцеворот, — объяснили они. — Все наши гулять будут. Старый хозяин Пётр Александрыч нас завсегда отпускал. И на Купалье, и на Коляду. И на майскую ночь, и на Самхайн. Потому что закон такой…

Зоя для приличия похмурилась, но внутри ликовала от мысли, что ближайшее время никто не будет нудить «давай работу, госпожа хозяйка! Какую ни есть!». »

— Отправляйтесь, что с вами делать… — как можно небрежнее сказала она.

Обрадованные бесы унеслись праздновать. Правда, среди ночи они неожиданно заявились — нетрезвые и в компании двух подозрительных девиц. У одной была дыра в спине, сквозь которую виднелись рёбра, у другой с полулысой головы свисали редкие пряди волос, вместо одного глаза зияла чёрная яма, а из-под губ торчали клыки. Обе гостьи были пьяны вдрызг, завывали что-то инфернальное, пытались вовлечь Зою в весёлый хоровод и немедленно подарить Лягаллло и Бодалло самое дорогое, что есть у девушки. Лягалло и Бодалло отбивали чечётку на потолке вниз головой, всем видом показывая, что в гробу они видали сэра Исаака Ньютона с его яблоками, и горланили песни:

— Жил у пастушки зелёный кузнечик! Съел он пастушку и сорок овечек! — блеял козлетоном Лягалло.

— Вот как, вот как! Вот так кузнечик! Вот как, вот как! Съел всех овечек! — ухал Бодалло.

Съев сорок первую, он подавился, В змея трёхглавого он обратился! Стал он тираном посёлков окрестных! Стал похищать он всех девушек местных. Бедные девы рыдают в пещере! Бедные девы в спасенье не верят…

Мавка с дырой в спине и одноглазая трупачка прыгали и визжали от восторга, как первокурсницы на дискотеке. Но тут явился домовой и вытурил гуляк на улицу, не страшась угроз и проклятий.

Дом старого колдуна удалось уберечь от разгула нечистой силы, но в деревне она покуролесила знатно. У ближайших Зоиных соседей кто-то разобрал поленницу и аккуратно сложил её на крыльце, заперев хозяев в доме. Кто-то обсыпал все машины деревенских жителей мокрым пшеном, так что, когда автовладельцы встали поутру, им пришлось долго отчищать своих «ласточек» от гуано. Кто-то украл у бабки Гали ночную рубаху и вывесил на её заборе так, что все проходящие мимо имели сомнительное удовольствие созерцать коричневое пятно — пока владелица нижнего белья с проклятиями не выбежала на улицу и не сорвала компромат.

Правда, когда на следующий день госпожа призвала Лягалло и Бодалло к ответу — те клялись, что к безобразиям в деревне бесы и стихийные духи никакого отношения не имеют.

— Это, матушка, ваши. Люди то есть. Молодые озорничают. Из соседнего села прикатили да устроили…

Строительно-ремонтный бизнес пошёл в гору. Каждое утро из утюга неслись новости — где надо поправить забор, где — перекрыть крышу или починить теплицу, почистить колодец. Зоя седлала чудесный велосипед и отправлялась к будущему заказчику. К концу июня она исколесила все деревни, сёла и дачные посёлки в радиусе пятидесяти километров. Велосипед, приводимый в действие нечистой силой, глотал километры асфальта и просёлков. Священный ужас первого опыта забылся — она просто наслаждалась скоростью, свежим ветром и быстрой сменой пейзажей вокруг.

Общение с заказчиками — то, что в первый раз вызывало панику, до аритмии, до пересохшего горла и синих пальцев — стало привычным. Маленькая хозяйка бесовской бригады уже не смущалась, когда ей при первой встрече говорили «Тебе чего, девочка?» Она спокойно улыбалась и спрашивала, глядя снизу вверх в глаза заказчику: «А вы, Андрей Денисович, собираетесь рубить сосну и поменять крышу на сарае?» «Ну да, — говорил заказчик. — Только я пока изучаю рынок, цены сравниваю». «Я работаю ниже рынка, — отвечала Зоя — она подхватила у кого-то из заказчиков эту фразу и щеголяла ею, — Дешевле никто не запросит». Заказчик спрашивал цену. Зоя называла. Заказчик хмыкал, чесал затылок.

Случалось, ей отказывали. Зоя не обижалась. Карлица, явившаяся неведомо откуда на детском велосипеде и заявляющая, что готова выполнить тэжёлую и непростую работу, доверия не вызывала.

Другие требовали полный комплект документов — которых у Зои не было и быть не могло.

«Без ККТ, наверное, работаете, правда? Что? И без договора? Вот просто так, деньги из кармана в карман? Девушка, я что, на лоха похож? А ваши документики можно посмотреть? Э, куда рванула, шалава? Стоять, коротышка!»

В тот раз она чуть не попалась. Пришлось срочно материализовать бесов и применять запрещённый приём. Не в меру подозрительного заказчика окунули в сортирную яму, а потом, орущего от ужаса и неистово благоухающего, посадили на конёк крыши. После этого случая Зоя три дня не выезжала на заказы, а потом объезжала тот посёлок десятой дорогой. К счастью, это случилось далеко от дома. Да и никаких неприятных юридических последствий этот случай иметь не мог, как поняла маленькая хозяйка бесовской бригады по здравому размышлению. Въедливый заказчик сам был напуган до помешательства, и последнее, на что бы он решился — это Сообщить Куда Следует.

В самом деле, как будет выглядеть заявление? «Действуя по подстрекательству неустановленного лица — карлицы на велосипеде — два неустановленных лица — черти с рогами и копытами — применив ко мне угрозы и физическую силу, окунули меня в выгребную яму, а потом, применив противозаконные средства левитации, посадили меня на крышу, откуда я не мог спуститься без помощи соседей, свидетелей Такого-то и Такого-то, чем доставили мне боль и страдание». Это не заявление, а теракт — полицейские, читая его, лопнут со смеху.

Но многие соглашались. Большинство согласившихся, наверное, прельщала цена — Зоя действительно работала ниже рынка. Намного ниже.

«Эй! Лягалло, Бодалло! Кому работы не хватало? Заходите!» — кричала Зоя, открывая калитку.

Во двор входили два сомнительного вида труженика. Заказчик кривился, глядя на продувные рожи со следами многолетнего пьянства.

Потом сардоническая ухмылка исчезала — когда двое сельских пролетариев, перебрасываясь рифмованными побрехушками, за пару часов делали работу, которая у других заняла бы рабочий день от рассвета до заката.

Зоя понятия не имела, откуда бесы берут материалы и инструменты. Только что ничего не было — а вот уже стоит генератор, и работники с надрывным звоном пилят болгарками стальные уголки или бурят землю под столбы, тащат доски и стальные листы. Поразительно, но заказчики ни разу не задавали вопросов, откуда что берётся. Лягалло и Бодалло хорошо умели наслать морок и отвести глаза.

Ворота, колодцы, беседки, сараи, срубленные старые деревья и полные поленницы дров превращались в пачки тысячных и пятитысячных купюр.

Но самое главное — бесы получали вожделенную работу, а Зоя хотя бы на сутки освобождалась от нытье на два голоса: «Госпожа хозяйка, дай хоть кошку спортить, хоть на петуха икоту напустить, а то руки-ноги зудят!»

А заработанное Зоя складывала в расписной жестяной ларец, который ей удачно подсунул домовой. Ларец она убирала в тайничок, устроенный в досках пола под кроватью.

— Ни случайный гость, ни лихой человек его не найдёт, — шепнул ей ночью домовой. — Даже если какую искательную машинку запустит, так машинка у него сбой даст. Это — твоё добро, Зоюшка.

Впрочем, куда больше, чем лихих людей, Зоя боялась людей казённых. Пусть Лягалло с Бодаллой заморочили Илону — она не одна, администрация интерната уже должна была начать поиски бесследно пропавшей подопечной. И поиски должны были привести их в Горелицы. Зоя не рекламировала себя — но и не пряталась особо. Наверняка в округе уже ходят легенды о маленькой девушке, которая приезжает на велоскутере и берёт заказы на ремонт по цене ниже среднерыночной.

Однажды поутру, когда Зоя заканчивала завтра, ела оладьи с терпким вареньем из черноплодки да прихлёбывала душистую заварку, у ограды остановилась машина.

Сердце маленькой хозяйки большого дома ёкнуло.

Стукнула калитка. По садовым дорожкам к дому шагали двое.

Один — «дорогой внучек Стёпушка», второй — высокий статный мужчина в дорогом костюме, в дымчатых очках, при эспаньолке.

Зоя прислушалась к словам, доносившимся в открытую форточку — и замерла.

— Смотрите, Марк Филиппович, пятнадцать соток, сад, изба… Всё в приличном состоянии. Транспортная доступность… Природа… И пока, смотрите, ленинградцы это место не разведали…

Кажется, «дорогой внучек Стёпушка» вступил в права наследства и решил распорядиться дедовой задницей[1] самым доступным ему способом — побыстрее слить непрофильный актив.

— Потому что тут пердя зажопинские, потому и не разведали, — веско отвечал Марк Филиппович, судя по голосу — солидный, уверенный в себе мужчина. — Я те сразу скажу — мне эта рухлядь не нужна, буду сносить. Сад мне тоже не нужен, буду корчевать. Значит, миллион долой, потому что ты продаёшь участок, который ещё надо расчищать. Итого — восемьсот…

— Огорчаете, Марк Филиппович! — заныл наследник. — Давайте хотя бы за полтора…

— Тогда сам вот это всё расчищаешь, Чтоб я купил и мог начать строительство.

Они о чём-то рассуждали, а Зоя сидела ни жива, ни мертва, грызя посиневший кулак. Как ни мало она была осведомлена в вопросах земельной собственности, она поняла — случилась катастрофа. И по закону она — никто, она — бомжиха, прижившаяся в выморочной избе, карлица-идиотка, которую надо взять поперёк живота да отвезти в богадельню, откуда она сбежала…

— Слы, а чё это он пристроил у крыльца? Как-то в общий ансамбль не вписывается ни хрена…

— Не знаю. Вроде раньше не было.

— Вроде не было… Тоже мне, хозяин…

Зою как будто ударило током. Эти пришлые обсуждают её благоустройство и ведут себя, как хозяева, а ведь хозяйка здесь — она! Хозяйка не по бумажкам с гербом, а по высшему закону. Духи этого места признали её владение.

А значит… не пора ли направить незваных гостей куда подальше?

— Лягалло, Бодалло, кому работы не хватало? — проговорила она. — Видите этих двух? Сделайте так, чтобы они сюда дорогу забыли!

Подчинённые немедленно материализовались в природном обличии.

— Это — само мило дело! — воскликнул Лягалло.

— Как корова напердела! — добавил Бодалло.

— Ы-ы–эть!

Бесы сделали сальто, и опустились на пол уже в людском облике. На сей раз Лягалло обернулся молодым тощим мулатом в пёстрой гавайке, рваных джинсах и ковбойских сапожках. Полметровой высоты кудрявая шевелюра скрывала адский атавизм.

Бодалло обернулся низкорослым пузатым сикхом в просторных белых штанах и белой ха рубашке, подпоясанных широким алым кушаком, с чёрной бородищей до пупа и оранжевой чалмой, превосходящей обычную сикхскую в полтора раза.

Похохатывая, «мулат» и «сикх» вышли во двор. Зоя скользнула к окну и смотрела во все глаза, прячась за занавеской.

При виде «мулата» и «сикха» незваные гости остановились.

— Hello, gentlemen! — сказал Марк Филиппович .

— Ду ю спик раша? — спросил дорогой внучок Стёпушка.

«Сикх» и «мулат» переглянулись.

— Они что, нерусские?

— Похоже на то.

— Эмм… Простите, — солидно заговорил Марк Филиппович, — а вы кто?

— Прикольно, а? — «Мулат» повернулся к «сикху». — Эти черти залезли на чужой двор и сразу — «а вы-ы кто-о».

— Я — дед Пихто, — гулким баритоном ухнул «сикх». — А эт’ мой внук — По лбу тебе стук.

— Услышали? А теперь убирайтесь, откуда пришли. — Мулат шатнулся в сторону «гостей». Без угрозы, но дорогой внучек Стёпушка попятился.

— Э, я вообще-то хозяин! — выкрикнул тот.

— Я тебя не знаю, — сказал «мулат». — Наш старый хозяин Пётр Александрыч помер, теперь у нас новая хозяйка — госпожа Зоя Фёдоровна. Только она к вам не выйдет.

— Она кушает чай и не велела беспокоить, — добавил «сикх». — А всяких бродяжек велела гнать. А то гладиолусы топчут.

— Если пришли на бутылку попросить, так и скажите!

— Так, молодые люди!.. — Марк Филиппович повысил голос, показывая, что начинает сердиться.

— Принеси говно на блюде и ширинку застегни, — отмахнулся «мулат», — а то вся красота наружу.

— Сейчас со всей деревни девки сбегутся, страстью задавят! — поддержал «сикх».

Марк Филиппович машинально глянул вниз, побагровел и принялся дёргать молнию. Молния не поддавалась.

— М-молодые люди… — пыхтел он. — Я всё-таки не понимаю… А-а-а!

Он с воплем схватился за область ширинки.

— Что такое, Марк Филиппович? — вскрикнул «дорогой внучек Стёпушка».

— Что такое, Марк Филиппович? Что такое, Марк Филиппович? — заблажил «мулат».

— А-а-а, мать твою… Защемил! — прорычал тот.

— Что? — кричал Степан.

— Что, Марк Филиппович! Что вы там защемили? — паясничал «мулат».

Ответ Марка Филипповича заставил Зою покраснеть и зажать рот ладошкой.

— Помочь? А? Марк Филиппович.

— Пош-шёл ты… м-м-м… заело…

— Ну, давай, помоги Марку Филипповичу!

Междометия, вскрики, пыхтение.

— Стёп… — плачущим голосом проговорил Марк Филиппович, — по-братски… дёрни за язычок… мне размаха не хватает… и упора нет…

— Ага… Сейчас, Марк Филиппович… Потерпите…

Степан присел на одно колено перед покупателем и потянулся к его ширинке.

Тем временем на улице напротив дома, привлечённые звуками скандала, начали останавливаться зрители.

— Э, мужики! — послышался сиплый мужской окрик. — Вы что там творите? Охренели совсем! Среди бела дня, у всех на виду…

— Это не то, что вы думаете! — взвыл Марк Филиппович.

— Давай, Стёпа! — надрывался «мулат» прыгая вокруг. — Докажи, что ты мужик! Давааай!

Степан «дал».

В следующее мгновение Марк Филиппович взревел сиреной.

— Марк Филиппович… — лепетал Степан. — Тут, это… Отломалось… Заело! Не двигается! Только сильнее закусило!

Марк Филиппович, который оценил масштаб катастрофы, от души зарядил продавцу свинг левой. Незадачливый спасатель с криком схватился за повреждённый глаз.

— Ты что натворил, козлина! — закричал он, мигом растеряв всю угодливость. — Как я тачку поведу? Не вижу ни хрена!

Марк Филиппович не ответил на вопрос. Вместо этого он сообщил всем, что мать Степана вела разгульный образ жизни, а сам Степан практикует противоестественные отношения и не принадлежит к человеческому роду, потому что является самкой собаки.

Степан озлился, и в левую ягодицу Марка Филипповича прилетел футбольный пинок. Марк Филиппович развернулся, но Степан, наученный горьким опытом, отбежал назад. Марк Филиппович, аккуратно ковыляя, на цыпочках вышел со двора.

— Неудачный день, мужик? — сочувственно спросил «мулат» Степана. Тот промычал, закрывая ладонью повреждённый глаз.

— А знаешь, почему неудачный? Потому что ты приехал сюда. Сунешься сюда ещё раз — найдёшь такие проблемы, что на самосвале не вывезешь. Наверное, лучше забыть про этот дом. Правильно? Он проклятый. Здесь с тобой всегда будет какое-то дерьмо случаться. И с теми, кого ты сюда притащишь. Понял?

— Понял… — прошептал Степан.

— Люблю понятливых. У вас есть три минуты, чтобы исчезнуть из этой деревни и забыть про неё. Иначе вы тоже исчезнете. Только по-другому. Навсегда. Ты же видишь, какое тут плохое место…

* * *

После визита дорогого внучка Стёпушки Зоя несколько дней, как на иголках, ждала гостей посерьёзнее. Но Лягалло и Бодаллой хвалились, что «обделали дельце чисто».

— Госпожа, мы их пальцем не тронули!

— Ага!

— Я тока тому борову ширинку аккуратненько распустил…

— А остальное они всё сами!

— Справились!

— Ещё легко отделались!

— Зато теперь не сунутся! Им теперь Горелицы будут в страшных снах сниться!

— Это, госпожа, проще простого. Малый морок навести, под руку толкнуть, застращать человечка мелкими неудачами — он и отступится.

— Ага, ага! Ох, не мой день! Ох, проклятое место! Ох, лучше мне за это не браться, судьба не хочет!..

«Судьба не хочет, — подумала Зоя. — Судьба не хотела, чтобы я жила. Судьба хотела, чтобы я росла дурой, чуркой с глазами на балансе учреждения. А потом — швырк мне письмо от деда Пети! Поступай, как знаешь! Это тоже — судьба?»

_______

[1] Слово «задница» употребляется здесь в значении «наследство», как в древнерусских законах. «Аже смердъ умреть, то задниця князю», — гласит «Русская Правда». Там же: «О задницѣ боярьстѣи и о дружиннѣи. Аже в боярехъ либо въ дружинѣ, то за князя задниця не идеть; но оже не будеть сыновъ, а дчери возмуть» .

Молчуны-трудники и порченая жёнка

— Ещё варенья?

— Спасибо, Игорь. Отличное варенье!

— Рад, что вам нравится. А знаете, кто его делал?

— Кто?

— Моя жена. Да, она такая вся гламурная и продвинутая, что трудно представить её в фартуке -за медным тазом, но… уж поверьте! Собирали сливы вместе, но варила она… в прошлом году, — Игорь вдруг едва уловимо помрачнел.

— Скажите, Игорь, — заговорила Зоя после непродолжительного молчания. — вы адвокат по каким делам?

— По гражданским. А какой у вас вопрос?

«А стоит ли ему говорить?»

— Может, вы подскажете… У меня проблема. То есть не у меня, конечно. Племянница… подруги… хорошая девушка, очень талантливая — художница, музыкант…, но ей в детстве поставили диагноз — умственная отсталость. Не помню, лёгкой или средней степени… Но она абсолютно нормальная! Как ей снять это… — Зоя запнулась, — клеймо?

— Тыжадвокат! — усмехнулся заказчик.

— Простите?

— Тыжадвокат, говорю. Значит, будь готов к консультации всегда. Хоть на даче, хоть на Эвересте, хоть в аду!

— Извините.

— Да нет, всё нормально. Зоя Фёдоровна, не в моих правилах лить клиентам в уши сладкий сироп . Если поставили такой диагноз — значит, были какие-то основания.

— Но она нормальная!

— Не спорю. Но ведь вы хотите, мгм, консультацию, правда? Хотите знать мнение специалиста, или всё знаете сами? Если так, то я вообще не вижу смысла в этом разговоре. Подождите, Зоя Фёдоровна! Вы говорите — девушка талантливая. Не сомневаюсь. Но, знаете, есть такое редкое психиатрическое состояние — савантизм. Человек может быть фантастически гениален в какой-то области. Например, в музыке, в рисовании, в математике, а в остальном, извините — ай-кью ниже среднего. Человек буквально кретин — но пишет прекрасные пейзажи. Я не про ваш случай, Зоя Фёдоровна. То есть — не про случай племянницы вашей подруги. Я с ней не знаком, да и я — не психиатр, так что рассуждаю дилетантски. Но, как юрист, я скажу: если одна экспертиза признала её умственно отсталой — необходимо провести другую, которая признает её нормальной и умственно полноценной. Понимаете?

— А если и та… тоже? — спросила Зоя и выдала себя дрожанием рук и голоса. Но адвокат, кажется, не заметил этого. Или сделал вид, что не заметил.

Он подцепил ложкой сливу в розетке, наполнил ложечку янтарным сиропом, отправил в рот, со вкусом разжевал, хлебнул чаю.

— Вряд ли. Если вы утверждаете, что девушка нормальна, то есть не являет ярких признаков интеллектуальной патологии, думаю, проблем не возникнет. Ей ведь первый диагноз поставили в детстве? Или в подростковом возрасте?

— Ей было четыре года, — глухо сказала Зоя. — Сейчас ей за двадцать, она немного моложе меня.

Игорь кивнул.

— Да. Дети развиваются неравномерно, бывает, что абсолютно здоровый ребёнок не говорит лет до пяти, а потом его, что называется, прорывает. Ещё маленькие дети дичатся незнакомых взрослых, и в травмирующей ситуации — а медицинский осмотр это нагрузка на психику — ведут себя не так, как обычно. Подростки тоже чудят так, что, если так будет вести себя взрослый человек, его закроют в клинику. Так что, если психиатр был не очень профессиональный и внимательный — возможно, диагноз поставлен ошибочно. Плюс всякие злоупотребления, но это — отдельная тема…

— Какие злоупотребления?

— Ну, например, детям-сиротам ставят диагноз умственной отсталости без оснований.

— Зачем?

Игорь улыбнулся.

— Затем, что сиротам по достижении восемнадцати лет полагается отдельная квартира из муниципального фонда, а умственно отсталым — место в специнтернате. Расходы для муниципалитета, сами понимаете, несопоставимые. Поэтому сирот часто клеймят «отсталыми», тем более что детдомовские дети, что греха таить, ан масс отстают в развитии от домашних. Вот та-ак… Но сегодня ваша, мгм, племянница подруги — взрослая девушка. Росла она, как я понимаю, не в психоневрологическом интернате…

— Нет. В семье. У неё — папа и мама, которые её очень любят.

Игорь снова экономно кивнул.

— Необходимо пройти экспертизу. Если её результат вас опять не удовлетворит — можно снять диагноз через суд, но это в свою очередь потребует проведения экспертиз, анализов, сбора различных доказательств — как в любом судебном процессе.

— А много времени это занимает?

— По-разному. От нескольких месяцев до нескольких лет.

— Сто-олько…

Если бы Зоя была чуть более опытна в житейских интригах, она бы поняла, что её легенда про племянницу подруги давно рухнула, потому что она слишком обстоятельно расспрашивала и слишком эмоционально реагировала на ответы. Но собеседник не пытался её подлавливать.

Зоя задумчиво вертела ложечку в руках, и тут увидела, что к беседке через газон идёт Альбина.

Мадам адвокатша не теряла времени. То есть набралась качественно. Она не шаталась, как пьяный чернорабочий — но её походка приобрела особенную развязность, какую не изобразить на трезвую голову. Бикини съехал далеко за рамки приличий. Даже у брендовых очков был расфокусированный взгляд.

— Всё пьёте? — спросила она, плюхаясь на свободный стул.

— Да, — ответил Игорь. — Решила к нам присоединиться?

Альбина кивнула, равнодушно приняла чашку, отпила глоток, поморщилась.

— Зая, — почти трезвым голосом спросила она. — а рабочие у вас не из дурки?

— Альбина! — тизо, но со значением сказал адвокат.

— Чё «Альбина»? Реально стрёмные черти. Я их о чём-то спросила, не помню уже, о чём, а они — молчат. Я опять — молчат. Я рассердилась — вы чё, ребят, в уши долбитесь, вас заказчица спрашивает…

— Альбина! — почти прикрикнул ИГорь.

— Чё «Альбина»?

— Хватит.

— Чё «хватит»? Чё «хватит», дорогой? Счас скажешь, хватит пить?

— Да. И это тоже.

— Чё-то раньше тебя это не задевало. Тебе нравилось, какая я крутая отвязная девчонка. Помнишь, как мы летели на воздушном шаре и пили шампанское из одной бутылки?

Игорь вздохнул.

— Раньше у крутой отвязной девчонки не было двух детей десяти лет…

— Решил подколоть возрастом? Типа мне уже не двадцать лет? Я без тебя знаю!

— Просто Леону и Агате не надо привыкать, что вот так пить с утра — нормально, вот о чём я говорю. И ещё. Раньше ты понимала, что после пары коктейлей не стоит садиться за руль, и не сбивала людей.

Альбина сморщилась.

— А-а, ты из-за этой уродины!..

Игорь побагровел, а Зоя запоздало сообразила, что, когда к из столику подошла Альбина, ей надо было сразу отвалить. Не то чтобы она страшно обиделась на «уродину», но присутствовать при чужой семейной сцене, где с пьяной лихостью полощется грязное бельё — нехорошо.

Но что делать — Зою никто не учил деликатности и разным салонным наукам! В этих вопросах она была простовата до неприличия.

— Простите, — сказала она. — Да, извините моих рабочих. Просто я не сказала сразу, а надо было… Они не станут с вами говорить. У них такая вера.

— Что? — сощурилась Альбина. — Какая, нахрен, вера?

— Религиозное учение, — сочиняла на ходу Зоя. Накануне она нашла в сундуке деда Пети книжку про старообрядческие секты и согласия, и сейчас её понесло. — Молчуны-трудники. Им нельзя говорить, э-э, с «мирскими».

— Так вы — тоже? Но вы же говорите с нами…

Зоя помотала головой.

— Нет. Я — православная. Но я — начальник, поэтому для меня они делают исключение. И то — только по делам работы. У них знаете как говорится? «Хозяин — после Господа первый, от хозяина урок — Господу послушание».

— Вот ещё сектантов нам не хватало… — фыркнула Альбина.

— Интересно! — сказал Игорь, которого обрадовала смена темы разговора. — Не слыхал прежде про такую сек… такое учение.

— Я тоже недавно узнала. Они, э-э, очень скрытные.

— Но они у вас за работой поют, кажется, не псалмы!

— Да. У них, э-э, очень своеобразное учение. Я не расспрашивала. Так что… Спасибо за чай… Альбина, у вас прекрасное варенье… Я пойду к рабочим…

«Рабочие» с прибауточками ладили новый каркас крыши и крепили к нему стальные листы. Завидев Зою, они оставили работу и спрыгнули к ней с трёхметровой высоты.

— В чём дело? — спросила Зоя.

— Вели, матушка Зоя Фёдоровна, слово молвить! — зашептал Бодалло, стреляя по сторонам пропитыми глазками.

— Говори, что ж…

— Заказчикова жёнка — порченая.

— Как это?

— Порча в ней, вот как. По ветру пущена или передали с чем — не знаю. Только, как она заговорила с нами…

— А говорить-то нам с людьми нельзя, вот оно что!

— Я посмотрел на неё — а у неё из глаз такое глянуло…

— С такой порчей человек себя теряет. ПЬют, наркоту в себя загоняют, блудят… да ты сама видела, госпожа — она с утра врезамши. А ведь не всегда была пьянчугой — вон какая ладная!

— Спортили её. И работа мастерская. Сильный ведун наводил, или, может, ведьма.

— Старый хозяин Пётр Александрыч такую порчу выводил. Только опасно это.

«Интересно, а это мне нужно вообще?» — подумала Зоя.