Мальчик что видел ветер

Монашка с крашеными волосами.

Первое, что я заметил

Она стояла на кромке. Один ботинок на бордюре, другой в воздухе.

Так стоят люди, которым всё равно, куда падать.

— Ты совсем не торопишься, Пётр.

Женский голос. Я не сразу понял, что это ко мне. Успел подумать о расписании, о дяде и о том, что дома кончился чай. Потом обернулся.

Толстовка с принтом группы, которую я не узнал. Ботинки весили больше, чем она. Волосы выкрашены ярко и неаккуратно — так красят, когда красят не для кого, а чтобы закрыть зеркало. Глаза цвета старой латуни.

Латунь — сплав. У глаз не бывает сплавов. Мысль глупая. Отпустил.

— Люди, которые не ходят в кружки, обычно никуда не торопятся, — сказал я. — В детстве был смысл бежать к телевизору. Мультики после школы. А сейчас я могу стоять и смотреть, как бегут остальные.

— Это потому что ты бездельник.

Я хотел возразить. Не нашёл что. Она смотрела так, будто возражать не обязательно.

— Можно было и помягче. Кто ты вообще?

— Чёрт не возьмёт. Я от Батюшки.

— В тебе от монашки столько же, сколько во мне от сверхчеловека.

— А ты хотел влажную фантазию о святой деве? Свечи, ладан, целомудрие на грани обморока?

Я честно попытался. Образ не собрался. Оверсайз забирает у глаза всё, за что он мог бы зацепиться, и оставляет человека. Наверное, правильно. Я всё равно расстроился.

Потом вспомнил, что обязан Кириллу жизнью.

По крайней мере, мне так говорили.

— При мне он не пил, — сказал я.

— Значит, тебе оказали честь. Увидеть его трезвым — как день рождения двадцать девятого февраля.

Она замолчала. Я тоже. Двадцать девятое февраля бывает раз в четыре года, и это довольно грустный праздник. Я решил, что она ждёт.

— Я Вера, — сказала она. — Чертягина.

Имя легло между нами и не торопилось исчезать. Язык потянулся к «чёрту». Одёрнул. Поздно.

— Так чего тебе нужно?

— Переговорим в храме.

Я не двинулся. Она переступила с ноги на ногу. Сунула руки в карманы. Вынула.

— Я тебе не доверяю, — сказал я.

— Я заметила.

Ровно, без улыбки. Как объясняют, почему нельзя есть снег.

— Пойдём. Встал тут как камень. А не то, если кто узнает, придётся убить.

— Убить? Меня или тебя?

— Смотря как пойдёт.

Она не улыбнулась. Я тоже. Мы пошли.

---

Узкие улочки. Дома ставили блоками, не задумываясь, как они должны стоять друг на друге. Заплутать тут проще, чем в лабиринте. Я бы не пошёл сюда сам. Но я иду с той, кого знаю полчаса. Не скажу, что считаю её маньяком. Но стоит быть аккуратнее.

Она шла по лужам и не оставляла следов.

Я не стал спрашивать. Решил, что показалось. Решал это трижды за десять минут.

— Такая страшная, — сказал я. — В тебе кило пятьдесят от силы.

— Я выплавлена из сорока граммов меди, двадцати пяти цинка, пятнадцати никеля, пяти граммов смущения и девяноста семи килограммов зловредности.

— Смущения в тебе ноль. Без стыда говорить чужими фразами.

— Не стоит пренебрегать компонентом, даже если его в двадцать тысяч раз меньше основного. Всё равно что мясо без соли.

— Я без соли и ем.

— Ты явно лишаешь себя удовольствия.

Точный укол. Я не должен получать удовольствие от спектакля, где играю обычного старшеклассника. Ложь утомляет. Думать об этом — ещё утомительнее. Я решил помолчать.

Молчание заставляет думать о ерунде. Лучше что-то сказать.

— Ты знаешь, зачем я здесь?

— Догадываюсь.

— Это не ответ.

— Это предупреждение.

Она не сбавила шаг. Я тоже. Только теперь я чувствовал, что иду не рядом, а внутри чужого разговора, который начался задолго до меня.

Мимо голубей, которые не разлетелись. Мимо женщины с сумкой на колёсиках, которая посмотрела сквозь нас. Мимо вывески, где стёрлась половина букв. Я считал эти вещи, чтобы не считать шаги.

— Пётр Парусов, — сказала она. — Семнадцать лет. Сирота. Пролежал в коме после аварии.

Я остановился.

— Такое досье. Вот только это знают обо мне практически все в городе.

— Это если брать официальную версию. А так никакой аварии не было. Тебя пытались убить. И ты это знаешь.

— Ты из ЦРУ?

— Нет. Я же говорила: я от Батюшки.

— Когда я встретил его впервые, я не думал, что меня уже берут на карандаш.

— Твоя жизнь давно на карандаше. Причём, наверное, у четырёх разных людей.

— Это я уже понял.

Я не понял. Я просто сказал это, потому что она снова смотрела на меня как на мебель.

---

Пришли. Раздался азан.

— Это нормально, что в пятидесяти метрах от церкви стоит мечеть?

— Ты же вроде местный.

— Я не обязан знать весь город.

— Как можно не знать город, в котором живёшь?

— Он маленький, но не настолько.

— Какой ты зануда.

— Мне так проще запоминать имена.

— Мне проще, когда ты молчишь.

Она не злилась. Просто сказала, как есть.

Джихад нам не объявляли. Кирилл говорит, у Бога много имён.

Я знал, что у Бога много имён. Знал откуда-то, чего сам не понимал. Как будто это вложили, а не я вычитал. Слово вертелось на языке, и я его вытащил.

— Илях, от которого произошло «Аллах», означает «бог». В Библии Бога тоже называли Элохим — от того же корня.

Вера остановилась. Посмотрела на меня — впервые не как на мебель.

— Откуда ты это знаешь?

— Читал.

— Нет. Откуда.

Я не ответил. Мне нечего было ответить. Я и сам не знал.

Она отвернулась первой.

— Идём.

Она вошла первой. Я постоял ещё секунду, глядя на мечеть и церковь, стоящие слишком близко, чтобы это было случайно. Подумал, что Вера Чертягина — единственный человек за сегодня, который ни разу не спросил, как я себя чувствую. И что это, пожалуй, приятно.

Я открыл дверь подсобки.

Бес сидел на ящике с кагором и читал букварик.

Бес с букварём.

Кузя сидел на ящике с кагором и читал букварик.

Я остановился в дверях. Не из вежливости. Просто мозг отказывался двигаться дальше, пока не разберётся с увиденным. Бес. Букварик. Кагор. Три вещи, которые не должны стоять в одном предложении. Мысль глупая. Отпустил.

Вера, не оборачиваясь, шла к холодильнику с пивом.

— У вас всегда черти книги читают?

— Это Кузя. Читать ещё учится.

— Я к тому, что это странно.

— Ни капли.

Я хотел возразить. Не нашёл что. Она смотрела на меня так, будто возражать не обязательно — как в прошлый раз, на кромке. Я всё равно расстроился.

— И к чему вам при храме бес?

Кузя растворился в тени и тут же появился у Веры на плече, протягивая мой телефон. Между пальцами проскочила искра.

— За этим.

Он бросил телефон. Я поймал. Экран был мёртвый. Полностью разряжен.

Я вспомнил, что дома кончился чай. Потом вспомнил, что это не имеет отношения к делу. Потом решил, что имеет — если телефон мёртв, я не смогу написать дяде. Мысль утомительная. Отпустил.

— Разве в храме можно фокусничать?

— Мы не в храме. Так что можно. Кирилл говорит, Кузя — своего рода гремлин. Выключать электронику — его конёк.

Я посмотрел на телефон. Потом на Веру. Потом на беса. Никто из них не выглядел смущённым. Я — тоже, но по другой причине.

— И зачем ты это сделала?

— Чтобы убрать прослушку. То, о чём мы будем говорить, останется в секрете. Дяде скажешь: Вера из храма позвала на чай и передала, что на следующей неделе Кирилл будет с тобой заниматься.

— А на самом деле что?

— На самом деле...

Она достала пистолет. Я успел подумать, что это очень плохая шутка. Потом — что это очень хорошая шутка. Потом — что думать надо было раньше.

— Бах.

Поток ветра ушёл в сторону. Я уже стоял у неё за спиной. Нож у горла. Тот, что я прятал за поясом на случай неприятностей. Ветер ещё не успел улечься. Тело быстрее головы. Даже сам слегка удивился.

— Дурная, что ли? А если бы задела?

— Страйкбольный. Я же не дура совсем.

Она скорчила рожу. Я не убрал нож. Мне почему-то казалось, что если уберу — она снова выстрелит. Логика хромая. Оставил.

— Зачем тогда?

— Просто хотела ещё раз взглянуть, как ты это делаешь.

Кузя тронул телефон. Ток ударил мне в пальцы. Этого хватило, чтобы Вера вырвалась.

— Я не враг тебе.

— Не стоит в друзей стрелять.

— Я не говорила, что я тебе друг.

Я не стал отвечать. Ответ был бы длинным, а мне уже хотелось домой. Мысль глупая. Так что перейду к делу.

— Для чего ты вообще меня позвала?

— Вот это правильный вопрос. — Говорит так, будто это я тянул время перестрелкой. Наконец-то это закончится.

Обычный день.

Вернулся домой я позднее обычного. Оно и понятно. Но странные знакомства не повод нарушать рутину. Ключ. Поворот. Открытая дверь. В нос бил запах жареной курицы — жирный, тяжёлый, он оседал на языке, как чужая ложь. Туфли соскочили с ног лёгким движением. Тапки наделись так же легко. Куртку повесил уже на автомате. Прошел на кухню.

— Ты хоть свет включай, Петь. Задержался?

Игорь Правдорубин. Мой двоюродный брат. Говорит, даже не отрываясь от сковороды с рисом. Думаю, из него вышел бы хороший муж. Оно и ясно. Рос пока отец был на работе.

— Пары закончились раньше? — решил, что обычный разговор не повредит. И мне. И ему.

— Разве? Ты пришёл на полтора часа позже обычного. Я вернулся как обычно. За временем не следишь?

— Извини, телефон разряжен. Не мог сразу понять.

Я быстро кинул телефон на зарядку рядом с электрочайником. Взял чайник в руки и набрал воды из-под крана, чуть не добивая до отметки max 1.7 L. Вода шла тугая, холодная, отдавала чем-то металлическим. За окном ветер тронул форточку — коротко, будто проверял, заперта ли. Оказалось что нет.

— Ты знаешь, что не стоит заливать в такие чайники воду из крана? Они портятся быстрее. Накипь и все дела.

— Разве? Я слышал, у нас хорошее качество воды в городе.

— Как скажешь, но на будущее — под столом стоит пятишка с водой.

— Спасибо. Учту на будущее.

Я просто смотрел на то, как вода в чайнике начала бурлить. Пузыри поднимались медленно, неохотно, как мысли, которые гонишь от себя. Занятное зрелище, если подумать. Но я не успел об этом подумать. Брат отвлек.

— Ты с друзьями, что ли, ходил куда?

— Можно, наверное, и так сказать.

— Не думал, что ты уже успел ими обзавестись. Если подумать все твои уже по другим городам разъехались. Один ты остался на второй год из-за комы.

— Зачем тогда спросил? Поиздеваться?

— Надежда умирает последней. Кто она?

— Девчонка. Познакомился у выхода из школы. Но как ты понял, что «она»?

— Не думал, что ты популярен.

Он выключил плиту. Газ погас с мягким хлопком, и кухня стала тише — только чайник шипел, набирая силу.

— Просто совпадение.

— Петь, парни обычно говорят, с кем познакомились. Ты молчишь. Значит, там девушка. Всё просто. И что она за девушка?

— Не думаю, что это важно. Вот и всё.

— Я просто хотел узнать твой типаж.

— Не знаю я типаж, но она точно в него не вписывается.

— Ты был бы гораздо дружелюбнее, если бы говорил не из-под палки.

Достал тарелки и начал накладывать. Моя тарелка оказалась на столе первой. После его. Он сел напротив. Свет над столом дрожал, и тени от вилок вытягивались по скатерти, как длинные пальцы. Он посолили попросил свою порцию. Мне не стал. Я и не просил. Так и нужно.

— Ты мне тоже не говоришь, что у тебя с той писательницей. Чуть ли не каждый день созваниваетесь или встречаетесь. Вы хоть целовались?

— Потому что у нас ничего и нет. Мы просто однокурсники.

— А по лицу и не скажешь. Она твой типаж?

— У меня обычное лицо.

— Нет, ты краснеешь как нашкодивший котёнок.

— Когда я ем, я глух и нем, Петь. Достал с расспросами.

— Приятного.

— И тебе.

Мы ели дальше молча. Это мне нравилось больше. Не приходилось лгать и огрызаться. Если бы он узнал обо всём — он бы умер. Это знаю я. Знает его отец. Знает и Вера. Тогда она не шутила. Я это знал. Оттого и приходится даже дома только и делать, что врать. Ветер за окном снова шевельнулся, прошёлся по стеклу, будто хотел заглянуть внутрь.

Я налил нам чай и всё-таки решил ещё немного поговорить. Так ведь обычно делают, когда молчать неловко?

— Сегодня у тебя курица вышла чуть лучше, чем обычно.

— Что угодно будет выходить лучше с каждым разом. Дело практики.

— Может быть. — Я посмотрел на клубящийся над чаем пар. Он вился, как чужое дыхание. — Дядя как обычно задерживается?

— Да. Говорит, в городе люди пропадать начали. Дело жуткое. Так что лучше не задерживайся на улице.

— Ясно. Тогда я, наверное, к себе. Домашних заданий много.

— Разве? Ты же уже проходил эту программу в прошлом году.

— Лучше попрактиковаться. После комы что-то точно из головы вылетело. А экзамены с каждым годом все сложнее.

Я убрал свою посуду и начал мыть. Вода в раковине шумела громче, чем следовало, заглушая мысли.

— Не переусердствуй. Ты обязательно сдашь.

— Хорошо, тебе тоже удачи. Слышал, на завтра у тебя Профессор, тот ещё козёл. Валит каждого, кто не говорит терминами не из его методичек.

— Не без этого. Но я уже привык.

Я ушёл в свою комнату. Лёг на кровать и просто закрыл глаза. В темноте за веками ветер всё ещё гулял по улицам, задевал провода, гонял пыль. Следующее, что я услышал, меня не удивило. Ключ. Поворот. Открытая дверь. Полковник Правдорубин вернулся домой. Значит лгать теперь я буду не один.

Я не хотел спускаться. Просто ждал пока он сам поднимется ко мне. Ведь он. Он всегда поднимается. Чтобы "поговорить". Не забота. Инструкция на следующий день. И сейчас я должен ее выучить. Чтобы не было проблем.

Шаг. Ещё шаг. Шаг громче. Поворот ручки. Открытая дверь. Полковник Правдорубин зашёл в комнату.

Полковник без звёзд.

Дверь открылась, и передо мной стоял дядя.

Василий Правдорубин.

Полковник Правдорубин.

Или же просто тот, кто вырубал правду. Наверное, это лучшее определение, что я мог бы дать такому человеку, как он.

Кляммер рубашки уже одиноко скучал без треугольников звёзд. Значит, сейчас он «Дядя».

Это радовало.

Пускай и в последнее время я перестал различать эти две его роли. Кажется, он и сам перестал их различать. Форменная рубашка сидела на нем мешковато, будто с чужого плеча, а под глазами залегли глубокие тени. Он выглядел уставшим.

Сильнее, чем обычно.

— Как себя чувствуешь? — такой вопрос больше подошёл бы, будь он адресован ему.

Голос хриплый, но всё ещё пытающийся быть мягким. Будто он репетировал эту фразу перед дверью, но так и не смог подобрать нужную интонацию.

— Всё довольно неплохо.

— Ясно. Как день прошёл?

— В школе не произошло ничего необычного. Как ты и просил, я веду нормальную жизнь.

— Это славно. Когда всё как и всегда.

— Сонливое утро.

— Урок.

— Перемена.

— Урок.

— Обед.

— Урок.

— И дальше по списку. Своего рода дисциплина и распорядок.

— Да, наверное, это здорово.

Я не знал, что сказать. Диалог не шёл. Дядя не умел его клеить. Он привык командовать, отдавать приказы, ставить задачи. Слова для него были инструментами, а не мостом к другому человеку. Мы оба это понимали, но продолжали играть в эту игру. Решил перескочить сразу к насущному.

— Игорь говорит, ты себе девушку нашёл. Когда в гости ждать?

Я знал, что он расскажет. На то и был расчёт. Не люблю тянуть с разговорами. Спасибо, Игорь, что позволил это всё сократить. Брат был моим громоотводом. Он болтал без умолку, выдавал мои секреты, и это избавляло меня от необходимости врать самому. Жаль, что он сам об этом не догадывался. Это подло с моей стороны.

— Вера Чертягина. Из храма. Работает на Кирилла. Просто хотела передать, что он скоро мною займётся.

Дядя замер. Его пальцы, лежавшие на дверном косяке, слегка напряглись. Он смотрел на меня, и я видел, как в его глазах просыпается тот самый «Полковник». Тот, кто вырубал правду. Тот, кто видел ложь за версту.

— Ясно. Игорь надумал себе лишнего. Но это и к лучшему.

— Думаешь, для «Всё как у людей» не хватает школьного романа?

— Думаю, я был бы против таких, как она, тебе в пары.

— Я и сам так думаю.

За окном ветер резко ударил в стекло. Коротко, зло. Будто пытался что-то сказать, но передумал. Я вздрогнул, но дядя не заметил. Он смотрел сквозь меня, куда-то вглубь коридора, словно видел там что-то, чего не видел я. Кажется, наш разговор зашёл в тупик. Дядя получил ту информацию, что хотел. Я дал, что хотел. Теперь кому-то из нас нужно найти предлог для окончания взаимодействия. И всё-таки он начал первым.

— Кирилл, конечно, человек неплохой, но не забывай о настоящей учёбе. Фёдор будет ждать тебя завтра в своей мастерской. Не опаздывай.

Фёдор. Он появился в моей жизни совсем недавно. Я уже не могу терпеть субботы. После его мастерской руки дрожат, а в голове остаётся странный гул, будто от радиопомех. Я помню запах. Запах горелой проводки, озона и чего-то металлического, что въедается в кожу и не смывается даже с мылом. Фёдор учил меня чему-то, что я не мог объяснить словами. И дядя считал это полезным. Спасибо, Фёдор. Чуть погоды я всё же сказал.

— Как скажешь.

— И ещё кое-что. В городе сейчас не спокойно. Постарайся не ходить по ночам.

Дядя медленно вышел, медленно закрывая дверь. Не дождался ответа. Он не хотел меня беспокоить ещё даже секунду.

Кажется, ему было проще, когда я был с той же стороны, что и Игорь. Тот, кому он говорил ложь. Сейчас же всё стало для него непривычным. Для меня тоже. Мы оба оказались по разные стороны баррикад, и это расстояние между нами измерялось не в метрах, а в невысказанных словах.

Я не сказал. О том, что было в храме. Это было, наверное, правильно. Или нет. Не мне судить. Во всяком случае, ничего плохого в понедельник не случится.

Но иметь для каждого человека свою историю утомляет. Надо выспаться.

Завтра сонливое утро.

Завтрак.

Домашнее задание.

Обед.

Мастерская.

Ужин.

Отбой.

Я бы хотел вычеркнуть один пункт.

Но надо двигаться по распорядку.

Шаги дяди стихли не сразу. Они замерли где-то у моей двери. На секунду. На две. Я слышал, как он стоит там, не решаясь уйти. Или не решаясь войти. Ветер за окном стих. В доме повисла тишина, в которой было слишком много вопросов. Я закрыл глаза, надеясь, что утром всё это покажется просто дурным сном.

Но сон не шёл. Я лежал и слушал, как в тишине дома скрипит половица под его шагами. Он всё-таки ушёл. А я подошёл к окну. За стеклом, в свете уличных фонарей, кружилась пыль. Ветер вернулся. Он ждал меня. И завтра будет не просто сонливое утро. Завтра будет Фёдор.

И я понял, что хочу вычеркнуть именно этот пункт.

Но распорядок есть распорядок.