Мальчик, что видел ветер

Монашка с крашеными волосами.

Самый обычный день после школы. Все уже расходились. Но что-то явно было не так. Я долго не мог понять что.

Первое, что я заметил.

Она стояла на кромке. Один ботинок на бордюре, другой в воздухе.

Так стоят люди, которым всё равно, куда падать.

Или кто уже упал.

Или те для кого нет разницы между падением и ходьбой.

Одним словом странные люди.

Второе заметить я не успел. Она заговорила быстрее.

— Ты совсем не торопишься, Пётр.

Женский голос. Я не сразу понял, что это ко мне. Успел подумать о расписании, о дяде и о том, что дома кончился чай. Что на ужин наверное снова будет жареная курица с рисом. Потом обернулся.

Толстовка с принтом группы, которую я не узнал. Ботинки весили больше, чем она. Я готов поспорить, что они действительно весели больше. Даже если на весы поставить десять таких как она и всего один ботинок победитель будет предрешён.

Волосы выкрашены ярко и неаккуратно — так красят, когда красят не для кого-то конкретного. Даже не для себя самой. Просто, чтобы закрыть серость зеркала.

Глаза цвета старой латуни.

Латунь — сплав. У глаз не бывает сплавов. Мысль глупая. Но сразу задаёт тон образу.

— Люди, которые не ходят в кружки, обычно никуда не торопятся.

— В детстве был смысл бежать к телевизору. Мультики после школы.

— А сейчас я могу просто стоять и смотреть, как бегут остальные.

— Меланхолично.

— Или грустно.

—Для меня в этом нет разницы.

— Это потому что ты бездельник.

Я хотел возразить. Не нашёл что. Она смотрела так, будто возражать не обязательно. Это было правдой. Признавать не хотелось. Я действительно не самый выдающийся человек.

— Можно было и помягче. Кто ты вообще, чёрт возьми такая?

— Чёрт не возьмёт. Я от Батюшки Кирилла.

— В тебе от монашки столько же, сколько во мне от сверхчеловека.

— Как говорил Заратустра, Бог мёртв.

— Уверен Заратустра Так не говорил.

— Уверена никому нет дела до настоящего Заратустра.

— И все таки ты не похожа на человека из храма.

— А ты хотел влажную фантазию о святой деве? Свечи, ладан, целомудрие на грани обморока и грудь пятого размера?

Я честно попытался. Образ не собрался. Она конечно выглядит мило, но в ней не было ни капли эротики. Оверсайз забирает у глаза всё, за что он мог бы зацепиться, и оставляет человека. Наверное, правильно. Я всё равно расстроился.

Потом вспомнил, что обязан Кириллу жизнью.

По крайней мере, мне так говорили. У меня нет причин в это не верить.

— При мне он не пил, — не то что бы я часто его видел, но при нашей единственной встрече он был трезв. Не подумал бы что он алкоголик.

— Значит, тебе оказали честь. Увидеть его трезвым — как день рождения двадцать девятого февраля.

Она замолчала. Я тоже. Двадцать девятое февраля бывает раз в четыре года, и это довольно грустный праздник. Интересно как обычно люди с таким днём рождения отмечают. Наверное отмечают в четыре раза сильнее обычных людей. Впрочем это бред. Можно просто перенести его на 1 день.

И все таки мне действительно повезло застать такое редкое событие.

— Я Вера Чертягина.

Имя легло между нами и не торопилось исчезать. И все таки чёрт взял. Язык потянулся к «чёрту».

Одёрнул.

Поздно.

— Так чего тебе черт возьми нужно?

Её лицо аж перекорежилось на секунду. Но в тот же миг стало максимально серьёзным.

— Переговорим в храме.

Я не двинулся. Она переступила с ноги на ногу. Сунула руки в карманы. Вынула.

— Я тебе не доверяю, — сказал я.

— Я заметила.

— Пойдём. Встал тут как камень. А не то, если кто узнает, придётся убить.

Ровно, без улыбки. Как объясняют, почему нельзя есть снег.

— Убить? Меня или тебя?

— Смотря как пойдёт.

Отшутиться не вышло. Видимо она серьёзно.

Она не улыбнулась. Я тоже. Мы пошли. Молча.

* * *

Узкие улочки. Дома ставили блоками, не задумываясь, как они должны стоять друг на друге. Заплутать тут проще, чем в лабиринте. Я бы не пошёл сюда сам. Но я иду с той, кого знаю полчаса. Не скажу, что считаю её маньяком. Но стоит быть аккуратнее.

Она шла по лужам и не оставляла следов. По крайней мере так мне казалось.

Я не стал спрашивать. Решил, что показалось. Решал это трижды за десять минут. Слишком часто.

— Такая страшная, — сказал я. — В тебе кило пятьдесят от силы.

— Я выплавлена из сорока граммов меди, двадцати пяти цинка, пятнадцати никеля, пяти граммов смущения и девяноста семи килограммов зловредности.

— Смущения в тебе ноль. Без стыда говорить чужими фразами.

— Не стоит пренебрегать компонентом, даже если его в двадцать тысяч раз меньше основного. Всё равно что мясо без соли. Извращение одним словом.

— Я без соли и ем.

— Ты явно лишаешь себя удовольствия. Или получаешь его в том от чего обычно не получают.

Точный укол. Я не должен получать удовольствие от спектакля, где играю обычного старшеклассника. Ложь утомляет. Думать об этом — ещё утомительнее. Я решил помолчать.

Молчание заставляет думать о ерунде. Лучше что-то сказать.

— Ты знаешь, зачем я здесь?

— Догадываюсь.

— Это не ответ.

— Это предупреждение.

Она не сбавила шаг. Я тоже. Только теперь я чувствовал, что иду не рядом, а внутри чужого разговора, который начался задолго до меня.

Мимо голубей, которые не разлетелись. Мимо женщины с сумкой на колёсиках, которая посмотрела сквозь нас. Мимо вывески, где стёрлась половина букв. Я считал эти вещи, чтобы не считать шаги.

— Пётр Парусов, — сказала она. — Семнадцать лет. Сирота. Пролежал в коме после аварии.

Я остановился.

— Такое досье. Вот только это знают обо мне практически все в городе.

— Это если брать официальную версию. А так никакой аварии не было. Тебя пытались убить. И ты это знаешь.

— Ты из ЦРУ? МАСаД? КГБ?

— Нет. Я же говорила: я от Батюшки.

— Когда я встретил его впервые, я не думал, что меня уже берут на карандаш.

— Твоя жизнь давно на карандаше. Причём, наверное, у четырёх разных людей.

— Это я уже понял.

Я не понял. Я просто сказал это, потому что она снова смотрела на меня как на мебель.

---

Пришли. Раздался азан.

— Это нормально, что в пятидесяти метрах от церкви стоит мечеть?

— Ты же вроде местный.

— Я не обязан знать весь город.

— Как можно не знать город, в котором живёшь?

— Он маленький, но не настолько.

— Какой ты зануда.

— Мне так проще запоминать имена.

— Мне проще, когда ты молчишь.

Она не злилась. Просто сказала, как есть.

Джихад нам не объявляли. Кирилл говорит, у Бога много имён.

Я знал, что у Бога много имён. Знал откуда-то, чего сам не понимал. Как будто это вложили, а не я вычитал. Слово вертелось на языке, и я его вытащил.

— Илях, от которого произошло «Аллах», означает «бог». В Библии Бога тоже называли Элохим — от того же корня.

Вера остановилась. Посмотрела на меня — впервые не как на мебель.

— Откуда ты это знаешь?

— Читал.

— Нет. Откуда.

Я не ответил. Мне нечего было ответить. Я и сам не знал.

Она отвернулась первой.

— Идём.

Она вошла первой. Я постоял ещё секунду, глядя на мечеть и церковь, стоящие слишком близко, чтобы это было случайно. Подумал, что Вера Чертягина — единственный человек за сегодня, который ни разу не спросил, как я себя чувствую. И что это, пожалуй, приятно.

Я открыл дверь подсобки.

Бес сидел на ящике с кагором и читал букварик.