Маки в поле

Глава 1 Смелость всё поменять

Случайно или нет, день, когда моя жизнь резко вильнула в сторону и изменилась навсегда, пришёлся как раз на моё шестнадцатилетие. Но ни с утра, ни даже за полчаса до этого финта у меня не ёкнуло сердце, не заныло под ложечкой, не начали зудеть кончики пальцев и даже колени, как в особо тяжёлых случаях, не начали подгибаться — не произошло ровным счётом ничего, что подсказало бы мне: я, твоя жизнь, скоро у тебя круто поменяюсь, чувак.

Мой путь от самого обтрёпанного в Дигитусе торгового центра с отваливающимися от фасада вывесками до дома с отваливающейся от фасада краской и всегда-то занимал минут сорок по самой короткой дороге, но сегодня я шёл домой медленно, нога за ногу. В руках я держал пакет, а в нём самое ценное, что у меня было на тот момент, — целых две дюжины пирожных в коробке с узорами, моё совершенно необходимое и заслуженное угощение. Нести их домой я точно не собирался, а собирался съесть по дороге — по одному на каждом повороте. Если учесть, что и маршрут мой сегодня больше, чем когда-либо, походил на траекторию игрока в платформке*, можно было не гадать: дойду я не скоро.

— А к тебе какой-то флаер притарахтел, — услышал я детский голосок близко, будто прямо рядом с ухом, подавился пирожным, ещё и запнулся о корягу, валявшуюся на асфальте. Следовало ожидать. Каждый раз, проходя мимо этого серого дома с красными пыльными навесами над окнами, я встречал Дею, мелкую девчонку с огромными глазищами. Она всегда странно на меня смотрела. И сейчас, наполовину скрываясь за дверью, одним глазом зыркала то на меня, то на пакет в моих руках.

— Какой ещё флаер? Не залетают сюда флаеры, — сказал я, подошёл к ней и присел рядом на корточки.

— А вот и залетают! — запыхтела она возмущённо, но всё ещё робко. — Я один ещё раньше видела, когда с маманей и папаней гуляла, — года два назад, стало быть, — он весь дымил и бухнулся вон там. — Дея махнула куда-то себе за спину, по факту, внутрь дома. Скорее всего, тогда местные «механики» стырили утилизированный флаер со свалки и попытались отремонтировать.

— Ну а этот, сегодняшний, рухнул, значит, на мой дом? — спросил я девчонку, не слишком-то доверяя её словам, они ничем не подтверждались. В той стороне, где я жил, не поднимался дым и не слышался шум пожарных каров, даже люди туда не бежали, чтобы поглазеть на катастрофу. Короче, не могло быть так, чтобы именно сегодня я разом лишился и крова, и пьянчужки-бати.

— Он к тебе притарахтел, а падать вообще не стал, — с обидой возразила Дея, её единственный видный мне глаз наполнился слезами, а единственная видная бровь нахмурилась. — Потому что он свистел, как больная бабка, вот.

Ну надо же. Свистят, как больные бабки, только исправные, более того, скоростные флаеры. Стало быть, этот был точно не поделкой местных чинщиков.

— Ну а с чего ты решила-то, что тот флаер прилетел ко мне, Дея?

— А к кому ещё? — серьёзно ответила она, сморгнула слезу и уставилась на моё лицо. Мне стало неуютно под её немигающим взглядом. Чтобы прогнать холодок по хребту, я хотел было съесть пироженку, но в последний момент передумал. Встал, вытащил из пакета коробочку и протянул её Дее. Она наконец полностью высунулась из-за двери и открыла подарок, обнаружила в ней последнее оставшееся пирожное и конечно мигом перемазала пальцы кремом, сжав его слишком сильно. От её жутковатого взгляда и моих мурашек не осталось и следа.

А вот загадочный флаер, который видела Дея, — наверняка чей-то личный транспорт — интересовал меня всё сильнее. Что в таком месте, как наше Скопище, откровенно нищем, безынтересном районе, понадобилось какому-то богатею? Пустырь за моим домом, условно подходящий для посадки флаера, медленно, но неуклонно, превращался в свалку. Не всякий местный сможет пройти там не споткнувшись и без гримасы отвращения, что уж говорить о неместных. И искать на здешних пыльных улицах и в не менее пыльных домах чужакам нечего. Да уж. Флаер отчаянно не хотел вписываться в картину окружающего меня нищего городского района, где не было никого, кто мог бы себе позволить такую дорогую игрушку.

Не зря я однажды потратил полночи, чтобы сделать тайник в стене своей комнаты. Смог скопить кое-каких деньжат и купить себе угощение — от папаши-то праздника не дождёшься. Но что если он задолжал бандитам денег, и это к нему прилетели теперь долг взыскивать? В затылок дохнуло холодным ветром, я почти невольно обхватил себя руками, но теплее, впрочем, не стало. По хмурому небу и рвущемуся белью на верёвках было видно, что надвигается гроза и не слабая. Снова дождь зальёт подвал, и вода, в которой регулярно будут тонуть кошки и крысы, простоит там месяц, не меньше. Идти обнимая себя было не удобно, поэтому я опустил руки и прибавил шагу, чтобы согреться. За квартал от дома я обнаружил, что уже почти бегу.

Ветер усилился. Холодный порыв в последний раз ударил меня в спину и под первый трескучий громовой удар втолкнул в открытую подъездную дверь на общую лестницу. Позади тут же упал на землю ливень. Сквозь дождевой грохот я едва услышал, как шумно снялась с крыши голубиная стая и дворовый кот с воем вбежал внутрь вслед за мной — я спешил ко второму выходу из подъезда, который выходил на пустырь с противоположной стороны дома. Если Дея не наврала про флаер, то он должен был быть на том пустыре. Больше в этом районе приземлиться было негде.

Гроза и дождище ворвались в помещение, пустой пакет от пирожных в моей руке, о котором я успел забыть, мелко затрепетал от порыва ветра, стоило мне с усилием отжать дверь на жёсткой пружине. Я сунул пакет в карман. Под ногами мигом скопилась лужа и выпустила тонкое щупальце в сторону нижней ступени лестницы. За стеной дождя флаера было почти не видно. Я разглядел его только потому, что стоял он именно там, где я ожидал его увидеть. Серо-лиловый, в облаке разбивающихся об обшивку капель дождя, он выглядел тёмным сгустком грозовой тучи, широко и приземисто осевшим на земле. Это была идеальная маскировка в такую погоду, если подумать. Вот только незачем и не от кого было маскироваться тому, кто прилетел сюда на этой крутой штуковине. Не было здесь никого, кто представлял бы для него угрозу.

Батя, придурок, это же не по твою душу, нет?

Какое-то время я смотрел вверх на лестницу, квадратной спиралью поднимавшуюся на десять этажей. Сейчас она была пуста и гулка, но я хорошо помнил, как дня три назад здесь было не протолкнуться от соседей. Все были в разной степени «рады» посмотреть, как батя в пьяном угаре колотит в каждую встреченную им дверь. В тот день я чудом избежал ссылки в приют. Впрочем, может, и не избежал. Может, из детской службы за мной ещё припрутся, с них станется.

Ждать внизу неизвестно чего смысла не было. Один тяжкий вдох, и я решительно сделал шаг. И тут же поскользнулся, даже не начав подниматься, ещё и носом в перила впечатался. Слишком скользкими оказались пыльные, давно не метёные ступени для моих мокрых кроссовок. Явлюсь, значит, домой окровавленным, во всей красе.

— Эй, парень, это кто тебя отделал? — спросил сосед, поразительно невовремя вышедший на лестницу мне навстречу. — Папашка твой буйный что ли?

— Неа. Всё норм.

— А то он кулаком-то махать гораздый. Правда, напимшись, колотит по дверям зачем-то, а не по людям, — сказал он, сплюнул и вдруг хрипло расхохотался. — Но, может, тебя от косяка не отличил?

— Упал, разбил нос, чего непонятно-то?!

— Ну ты не заводись, грубиянов мне тут не сдалось! Даром, что вымахал, а всё равно ещё шкет!

— Я же с улицы иду! — бросил я, фыркнул и сжал зубы. Пришлось вытереть кровь под носом. — А он дома засел уже как два дня!

Батя мой, вечно пьяный придурок, конечно, буйный, но даже мухи не обидит. Он и не замахивался-то на меня никогда, а чтобы ударить — это даже близко не могло быть правдой. А вот его побить могли вполне. Пожалуйста, если есть у этого дурацкого дома кто-нибудь типа духа-хранителя: пусть «гости», прилетевшие на том грозовом флаере, будут не к нам!

Гости были к нам. Точнее, один гость, зато какой.

Сидел напротив бати в длинном плаще, каких я и в районах побогаче-то не видел, небрежно опирался локтями о грязный стол, постукивал пальцем по клеёнке. Я подумал было, что они с предком вместе методично напиваются. Но стакан перед ним был полон да и стоял в стороне, ближе к краю стола, чем к нему. Непохоже, что он к батиному «угощению» вообще прикасался.

— Вот мы его и дождались, — медленно, с расстановкой, словно нехотя размыкая губы, выговорил гость и всем телом развернулся в мою сторону. Он осмотрел меня, еле заметно ухмыльнулся и молча опустил взгляд на свои руки. Казалось, он не замечает ни грохота грозы за окном, ни провонявшей кухни вокруг, ни моего вопросительного взгляда. Странно.

— Это кто такой, ба?

— Айво… — нерешительно сипнул в ответ батя и смущённо замолк. Он всегда вот так сокращал моё имя, и мне бы это нравилось, не звучи оно в его исполнении, как пьяная отрыжка.

— Чего ему нужно-то от тебя? Он на таком крутом флаере прилетел, знаешь, я на пустике видел стоит! Не просто же так, а?

— Это друг старинный… мой, — ответил батя, улыбнулся мне, криво, но вполне искренне, — детства, стало быть. Как его… Ван… то есть Хан… э, Хан-Ван. Кажется, да.

Ну-ну. Такой старинный, что имя забыл. Я снова посмотрел на батиного «друга». Он тут же перестал рассматривать свои ногти и поднял глаза на меня. От его взгляда я перестал ощущать ноги, руки, живот — всё, кроме головы. Секунды две я был абсолютно уверен, что состою из одного только мозга, плавающего в воздухе, сведённых судорогой челюстей и рези в глазах, как если бы целый день пялился в дрянной монитор, а потом насыпал под веки мелкой соли. Он смотрел, как смотрела Дея, только в десять раз неприятнее. Ну надо же.

— Такие друзья — и у тебя, ба! Откуда бы?!

— Оттуда, — глубокомысленно выдал батя, взглянул на меня мутными буркалами и невнятно заметил: — Ты с кем… то подрался, Айво.

— Ага. С лестницей я подрался. Она победила.

Наш гость улыбнулся, но гвоздить меня взглядом больше не стал, спасибо ему конечно. Я уже было собрался спросить его самого, на кой он в своём прикиде и на личном флаере припёрся в бедняцкий городской район да ещё и в нашей квартире засел, но батя снова подал голос:

— Ты был должен… то есть не должен был ей проигрувать был, сын. В следующий рз подеби… подбери… победи её.

— Дружище, — обронил гость единственное слово, его стакан, стоявший у края стола, сам собой упал на пол и разбился, осколки и капли пойла разметались аккуратным кругом. Голос был таким промораживающим, а звон бьющегося стекла внезапным, что батя от испуга икнул и, не рискнув посмотреть на «друга детства», сказал: — Айво, ты поезжай с Хан… Ван… с ним вот этим, короче, поезжай. Он тебя с собой забирает.

— Космические блохи тебе в подмышки, ба! Да с какой стати-то?! — взвился я, отступив к двери. Это что же, начали сбываться мои худшие опасения? Это какой-нибудь бандит забирает меня в рабство в уплату батиных долгов? Или, что не лучше, приехали закрыть меня в детдом?! Или… Я снова посмотрел в глаза странному мужику — и в голове неожиданно прояснилось.

В самом деле, где это видано, чтобы инспекторы детской службы летали на флаерах, самый дешёвый из которых стоил, как весь этот дом на две сотни квартир целиком и ещё такой же в придачу. Чушь какая.

Спокойно, Айвери, ты всегда сможешь убежать. Наверняка споткнёшься где-нибудь на ровном месте и кроме носа расшибёшь ещё и лоб, но убежишь. Я прижался спиной к кухонной двери. Гостю нашему, видимо, надоело слушать мои вопли, он глубоко вздохнул и встал, разом загородив собой окно. Шум от беснования грозы как будто стал тише. Я нащупал ручку двери, пластик холодил вспотевшую ладонь, как будто был металлом.

— Ван-Хан, — в своей странной неторопливой манере проговорил он. — Это моё имя, запомни. Ты успел неслабо сам себя напугать, прямо обмер весь, я удивлён. Не стану пытаться разубеждать тебя, что в моём случае ты ошибся по всем пунктам, — сам позже поймёшь, но сейчас ты должен пойти со мной.

— Ничего я не должен! — зло прошипел я, зыркнул на батю, который виновато молчал, вскинул руку к полке неподалёку, где в баночке стояли столовые приборы, случайно опрокинул её — и полку, и, конечно, банку — но вооружиться вилкой и направить её на непрошенного гостя у меня всё-таки получилось. — Запрёте меня в каком-нибудь подвале… Уж лучше я здесь останусь, вон с этим. — Я кивнул в сторону бати.

— Ты будешь жить в приличном доме и носить приличную одежду, — усмехнулся Ван-Хан. — Ах да, будешь работать на меня и получать за это деньги. Альтернатива — беспризорник и беглец всю оставшуюся жизнь. Она, твоя жизнь, у тебя только началась, было бы жаль спустить её в мусоропровод.

Я опустил руку, но в вилку, своё единственное, хоть и плохонькое, оружие, вцепился сильнее. Его слова были слишком хороши, если б ещё действительно были правдой. Оставить свою убогую жизнь без всяких перспектив, заиметь деньги… Но и в свои шестнадцать лет я очень хорошо понимал, что просто так блага жизненные никому не достаются. Чем же придётся платить мне?

— Вы действительно дружили в детстве?

— Да. Разумеется, — ответили оба хором, хотя смотрел я на Ван-Хана. Тот спокойно стоял, сунув руки в карманы. Он не стал подходить ко мне ближе, просто улыбался уголком рта. — Я тоже отсюда, Айвери, из этих мест родом, — добавил он, убедившись, что хозяин дома внимательно смотрит в свой стакан и ничего объяснять не собирается.

Ну надо же. Что должно было произойти с ним, чтобы он стал вот таким? К нему, что ли, тоже пришли однажды домой и увезли, поманив красивой жизнью? Или сам всего добился, прикладывая отвратительно тяжкие усилия?

— Чувствую, тебе до ужаса интересно узнать подробности, но на этом пока всё. Остальное расскажу, когда согласишься со мной сотрудничать.

— Ты сказал «когда». Значит, выбора у меня нет?

— Выбор есть всегда, — ответил Ван-Хан. — В твоём случае он совсем простой — всего два варианта: либо ты послушаешь меня, либо нет. Последствия второго, поверь, будут для тебя заметно более неприятными.

— Пошёл ты в сопло ржавого крейсера! Не надо меня запугивать! — крикнул я и вздрогнул от грома. Ноги будто одеревенели, но я развернулся на пятках и распахнул дверь. Она грохнула о стену и разметала валявшиеся на полу ложки. Хотелось повернуться обратно и попробовать поверить этому Ван-Хану, но… тогда я предстал бы бесхребетным доверчивым пацаном. А я не такой! Не такой.

— Давай сыграем, Айвери, — прилетело мне в спину. Я обернулся, не веря ушам, и коротко рассмеялся. Ван-Хан продолжил: — Я назову три факта, а ты определишь, правду я сказал или нет. Угадаешь хотя бы два раза — я уйду и ты меня никогда не увидишь. Если нет — немедленно пойдёшь со мной. Согласен?

— А я буду суди-ить, — вдруг заговорил батя, поднял голову и икнул, — чтобы друган мой играл чесссссна.

Неужели батя сквозь алкогольные испарения наконец осознал, что прямо перед его носом какой-то мужик разводит его сына, и решил вмешаться? Ну, ладно. Как мог, так и вмешался, мне не до придирок. И ещё Ван-Хан очень смешно дёрнул веком, когда его друганом назвали. Я кивнул.

— Когда мне было десять лет, у меня было прозвище Вонь.

Он что, серьёзно? Я расхохотался, представив, как этого человека, который сейчас сидит передо мной с совершенно невозмутимым, даже каменным лицом, называют «Вонь». Картинка в голове с реальностью клеиться не желала ни при каких условиях.

— Это ложь, — выдавил я и вытер выступившие слёзы, чувствительно задев ушибленный нос. Тот взвыл болью от такого неаккуратного обращения.

— Верно, — хмыкнул Ван-Хан. — Меня называли Вандалом. И, в общем, было за что.

— Агась, — подтвердил батя. — С моей лё-огкой руки, междпрочм, нзывали.

Приступ веселья сошёл на нет — не внезапно, очень мягко — и почти сразу сменился неуместной грустью, как будто на сердце кто-то положил холодную ладонь.

— Ты действительно просто уйдёшь, если я и во второй раз угадаю? — спросил я, внезапно охрипнув на последнем слоге, отчего вопрос мой получился горестным. Позорник! Ван-Хан это заметил и насмешливо фыркнул.

— Действительно. Если ты выиграешь, можешь быть уверен: к тому, что с тобой случится дальше, я не буду иметь никакого отношения.

— Звучит не очень-то.

— Как есть, Айвери, — ответил гость и, подумав, сказал: — Второй факт: в молодости я не смог удержать любимую девушку, и она меня бросила. Ну что, вру я или нет?

Нечестно было с его стороны подкупать такой откровенностью. Кем надо быть, чтобы при посторонних говорить о настолько личных вещах? Я бы не стал. На всех ста двадцати населённых планетах нет ни одного человека, с которым я бы смог поговорить так открыто.

Я чуть было не выпалил «нет», но осёкся. Горло просто не смогло произвести ни звука. Конечно, не мне судить, но я ведь не слепой: этот Ван-Хан был таким человеком, на которого запали бы даже мои бывшие одноклассницы. Глупые девчонки. Послушать, как они повизгивают, когда обсуждают между собой какого-нибудь старика-актёра, тошно становится. И при всём этом… я, кажется, сомневался.

Я внимательно, очень внимательно смотрел в глаза Ван-Хану, а он смотрел в мои. Что я ожидал в них увидеть, как хотел определить блеф, я не знал. Просто не разбирался в том, как меняется лицо лгущего человека. Оставалось положиться на интуицию, а она, надо сказать, у меня была. И нередко выручала, например, при передвижении по самым опасным улицам, грозившим неприятными встречами.

— Ты сказал правду.

Ван-Хан откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и длинно выдохнул. Выражение его лица так и не поменялось. Тихий всхлип бати напомнил мне, что пора бы снова начать дышать. Я взглянул на него и снова оторопел: тот рыдал, вцепившись пальцами в свои волосы, слёзы капали на стол, смешиваясь с размазанной по клеёнке горчицей.

— Бросила онаааа, — провыл он, — ушла от него вапще!

Ну что за клоун!

Ван-Хан встал, прошёл к двери и остановился возле меня. Я уловил от него тонкий острый запах — что-то из его одежды было изготовлено из дорогущей натуральной кожи — и не двинулся. Запах мне понравился.

— Ты выиграл, третий факт озвучивать смысла нет, — констатировал он спокойно, как будто не он битых полчаса своего времени потратил на уговоры, как оказалось, пустые. — Я сдержу обещание. Прощай, Айвери.

Вот и всё. Тягостный визит окончен, странный мужик, представившийся Ван-Ханом, батиным другом детства, сейчас уйдёт, и больше я его не увижу. Можно издать вопль ликования. Можно станцевать танец победы. Можно с нетерпением дождаться, пока он выйдет из квартиры, с облегчением захлопнуть дверь и для надёжности подтереть за ним пол. Теперь всё станет по-прежнему, постепенно вернётся в норму. А за норму у нас нынче занюханная квартира в задрипанном доме в нищебродском районе, брошенная этой зимой школа, неясные перспективы на жизнь и батя-алкоголик. Да уж.

— Ван-Хан! — Гость остановился и молча вперил в меня тяжёлый взгляд. Я не сразу смог продолжить говорить. Но была не была. — Плевать на то, что я выиграл. Я хочу уйти отсюда.

— Ты умный парень, Айвери. И чутьё у тебя что надо, — сказал он и тихо, искренне рассмеялся. Потом вдруг резко посерьёзнел. — Впрочем, я не сомневался, что ты согласишься, поэтому пока ждал твоего прихода, позволил себе собрать твои вещи. Они вон в том рюкзаке.

У стены в прихожей действительно валялся мой печально поникший рюкзак, наполненный едва наполовину. И как я не заметил его сразу, глаза мне отвели что ли? И это что, это значит, что этот урод рылся в моих личных вещах?! Самодовольная зараза!

— Ну раз ты его собрал, ты и неси, — прорычал я в лицо Ван-Хану, выскочил на лестницу и помчался вниз.

В общем-то можно было предположить, что я запнусь, это часто случается. Каждый раз, когда я тороплюсь, уж точно. Ну и… Я избежал падения на последнем марше лестницы только потому, что Ван-Хан молча и очень вовремя схватил меня за плечо и аккуратно вернул мне равновесие. Было непостижимо, как он смог меня догнать, я ведь бежал так, будто за мной гналась как минимум сотня клоунов из ночных кошмаров. Хорошо же завершается моя прежняя жизнь. Надеюсь, это была её последняя подножка. Надеюсь, ничего как раньше уже не будет.

Ван-Хан легко, будто без малейшего усилия, распахнул тяжёлую дверь с жёсткой пружиной, и перед нами предстал замусоренный пустырь и серо-лиловый флаер посередине. И ливень, всё ещё сильный, но уже сходящий на нет. Гроза рыгала, как пьяный батя, уже где-то очень далеко, покрывая какими-то своими небесными матами западные окраины города Дигитуса.

— Так что за работа-то? — спросил я, вспомнив давешние слова Ван-Хана.

— Интересная. Тебе понравится.

Ну надо же. Это хорошо. Как раньше точно не будет.

* Платформер, жанр 2D компьютерных игр.

Глава 2 Курс перехвата

Мне не стоило удивляться чему-то рядом с Ван-Ханом и каждый раз круглыми глазами смотреть на какую-нибудь технологическую штуку, о которой до сих пор только слышал или которую, в лучшем случае, случайно видел. Но не удивляться при всём желании не получалось. И это было самое стрёмное и противное — совсем как ребёнок! Вот чему мне надо научиться у Ван-Хана в первую очередь — делать лицо непроницаемой маской, и не из какого-то пластика, а сразу из бетона. Маскировать свои чувства и при этом выглядеть так же круто, как он.

Едва Ван-Хан вышел под проливной дождь, над его головой немедленно распростёрся широченный прозрачный свод. Под ним легко уместились бы трое таких же здоровенных взрослых мужиков, а потеснившись, — и все четверо. Силовой покров. Он и виден-то был только потому, что задерживал дождевую воду: та не могла достичь макушки Ван-Хана, встречаясь с непреодолимым препятствием. Я видел у людей похожие раньше, правда, издалека, и даже однажды опробовал в действии, когда нашёл кем-то забытую на скамейке трубочку-генератор. Развернув силовой покров над своей головой и свернув его обратно раз десять, я заскучал — без дождя он виден не был. Не проявлялся он даже при прикосновении снизу. Поэтому когда кончился заряд «трубочки», я выкинул её без сожаления.

Вот только в руках Ван-Хана ничего похожего на генератор поля, ни в виде трубочки, ни в виде чего-то ещё, я не заметил. Не в темечке же он у него зашит! А если нет, то откуда же покров проецировался? Разве что… Я внимательнее присмотрелся к плохо различимому из-за дождя флаеру на пустыре, но не заметил никаких признаков, что это его работа.

Ван-Хан остановился и повернулся ко мне.

— Иди же за мной. — Я вышел, покров тут же распространился и надо мной тоже. Я поднял голову и замер. Дождевые капли, не долетая до моего лица, разбивались о силовое поле и раскатывались струями в стороны. Снизу было хорошо видно, как покров расцветал голубоватыми всполохами каждый раз, когда на него попадали особенно крупные дождины. Это было самое красивое, что я видел в последнее время.

— Налюбовался? — насмешливо спросил Ван-Хан. Он меня не торопил, но при взгляде на него сразу было ясно, что ради меня долго стоять посреди мокрой свалки он не станет. Я, собственно, ради себя тоже не стал бы здесь задерживаться. — Держи, это твоё, — он сунул мне в руки мой рюкзак с вещами и снова двинулся к флаеру.

Я поторопился следом, чувствуя себя впервые вставшим на ноги ребёнком. Приходилось идти не столько по земле, сколько по жидкой грязи — обычная картина в Скопище. Я скользил, застревал в вязких буграх. Удивительно было другое: я ни разу по пути к флаеру не споткнулся и не подвернул лодыжку. Настоящее чудо, если так подумать. Не иначе какой-нибудь эквилибрист покусал меня, а я и не заметил.

Силовой покров плыл над нами, но защищал лишь сверху и совсем немного с боков. От чего он не мог защитить совершенно, так это от налипавших на кроссовки мокрых комьев серо-бурой глины. Обувь было жаль, но сухая голова была всё же намного лучше, чем ничего.

— Знакомься, это Герц, — сказал Ван-Хан, когда перед нами отъехала автоматическая дверь флаера и он вошёл внутрь. — Герц, это Айвери. Люби его и жалуй.

Я заглянул внутрь флаера и ослеп от тотальной чистоты. Представив, какие роскошные грязные следы здесь останутся после меня, я развеселился. Всё это было так нелепо и странно. Впрочем, Ван-Хан, кажется, о грязи и чистоте вовсе не думал и не переживал.

— Разумеется, Ван-Хан, это можно, — пролязгал флаер в ответ металлическим женским голосом. — Обозначь статус и категорию допуска своего гостя.

— Айвери, подопечный ранга «си», допуск жёлтый, — чётко и медленно, в своей обычной манере выговорил Ван-Хан и чуть теплее добавил: — Можешь разморозиться, Герц.

— Ранг «си»? — спросил я первое, что не понял, хотя непонятно было примерно всё.

— Считай, что я теперь твой официальный опекун до твоего совершеннолетия, а ты мой подопечный. Это и есть ранг «си», — пояснил он. — Если бы я тебя усыновил, был бы ранг «би», а будь ты моим родным сыном — «эй».

— А жёлтый допуск?

— Жёлтая категория допуска означает, — снова заговорил флаер, но теперь голос был совершенно другим: ровным, гладким, мелодичным, как будто звонко замурлыкала кошка; тембр был настолько человечным, насколько вообще может быть тембр синтезированного голоса, — что ты можешь находиться внутри в присутствии кого-то с зелёным допуском, пользоваться моим терминалом для выхода в общую информационную сеть планеты и всеми удобствами, предусмотренными моей конструкцией. Ограничения: ты не сможешь управлять мной, получать информацию о моих спецификациях и устройстве ключевых узлов, отдавать приказ на самоуничтожение.

— Не больно-то и хотелось, — буркнул я и, подавив желание показать язык, осмотрелся с порога.

Флаер был двухместный и не то чтобы тесный, но простора ему не хватало. Впрочем, я никогда ни на чём не летал, и сравнивать мне было не с чем. Панели управления выгибались дугой перед местом пилота и даже тянулись над головой. Одного взгляда на них мне хватило, чтобы прийти в трепет. Хорошо, что не мне этим управлять — не согласился бы, даже если б допуск позволил. Крошечное свободное пространство метра полтора на два в задней части салона могло вместить разве что мой рюкзак и меня самого. На чём не было сэкономлено, так это на местах для пилота и пассажира. Широкие и высокие, даже на вид мягкие, кресла-ложементы будто вкрадчиво шептали: «Мы будем любить тебя вечно».

И куда же мне податься: в заднем отсеке притулиться на выступе-скамеечке или упасть в роскошное кресло рядом с пилотским? И Ван-Хан, гад такой, хоть бы пальцем тыкнул, куда мне идти. Но он не тыкал, и потому я просто оставался на месте — на пороге в грязных кроссовках…

Кроссовки же, космических блох во все сопла!

Волосы зашевелились на голове, когда я посмотрел вниз и в прямом смысле не увидел своей обуви. Пол, до сих пор казавшийся абсолютно твёрдым и незыблемым, широкими пластами наползал на неё со всех сторон. Я опомнился и заорал да с такой самоотдачей, надеялся испугать живой пол, чтобы он перестал поглощать мои ноги. Но надеялся я зря: кроссовки было уже не спасти. А вот ноги ещё можно было попытаться! Я попробовал выпрыгнуть из обуви, покажите мне человека, который решил бы иначе. Ну что за подлая засада-то!

— Герц, не пугай ребёнка, — укоризненно попросил Ван-Хан. От его вкрадчивого голоса хотелось зарычать, но я не зарычал, а неожиданно успокоился. — Привыкай, Айвери, Герц всё-таки является биокораблём из метаморфной материи. У неё и разум свой есть. Только иногда она грешит его нецелевым использованием. — Последние слова были явно адресованы Герц.

— Зато я красивая.

Сердце ещё трепыхалось, отрабатывая последний адреналин в крови, а пол флаера уже стёк с моих кроссовок, оставив их идеально чистыми. Такими они не были даже в день покупки. Под грязными следами Ван-Хана пол тоже размягчился, быстро-быстро «поглотил» их и снова стал твёрдым и чистым, будто его мыли всю неделю без перерывов на еду и сон. Герц — лучшая на всех ста двадцати планетах чистильщица обуви, чтоб её! Что этот монстр под видом флаера делает с этой грязью? Переваривает что ли? Или как-то выделяет её наружу?

— Спасибо, за то, что принёс мне немного кремния, Ван-Хан, — промурлыкала Герц, — но я же просила у тебя органики. Неужели трудно было?

— Извини, Герц. Я, конечно, должен был потоптаться в куче кухонных отходов и потом прийти сюда. В следующий раз обязательно так и сделаю, ради тебя, — с серьёзным видом повинился Ван-Хан. — Но ты ведь долго стояла посреди свалки. Могла бы и сама себе что-нибудь выбрать.

— Не могла. Мои псевдоруки могли увидеть люди с категорией допуска ниже жёлтой.

— Возможно, её сможет утешить это? — заговорил я, как только решил, что мне тоже пора включиться в абсурдный диалог. Я вытянул из кармана пакет, шуршащий так, будто внутри дрались друг с другом злобные мыши-переростки, штук десять, не меньше. В нём я не так давно — вечность назад — нёс из магазина коробку с пирожными, которые купил себе на день рождения. Пирожных давно нет и даже коробку из-под них я отдал Дее, а вот пакет остался со мной.

— Сможет, сможет, — заверила меня Герц, вырастила из пола руку, тонкую и изящную, как у женщины, потянулась ко мне и забрала пакет, «зажевав» его ближайшей переборкой. — Какой хороший Айвери. Заботливый мальчик. Он мне нравится, Ван-Хан.

— Садись сюда, — только и сказал мне Ван-Хан, указав на соседний ложемент. — Лететь будем долго.

Первые минуты полёта я не мог себя заставить отлипнуть от обзорных стёкол, оставляя на них отпечатки пальцев и носа. Видеть Скопище с такой высоты мне ещё не приходилось. Как не приходилось и во флаере — удивительно, страшно и дух захватывает. От обилия впечатлений мне в рот будто натолкали и плотно утрамбовали синтеваты. Я молчал: в голове были не мысли, а беснующийся клубок ураганных ветров. Словами такое не озвучишь.

Удивительно, как меняется восприятие реальности, когда смотришь на неё извне, хотя привык изнутри. Обшарпанные высокие и низкие многоэтажки, целые улицы трущоб сверху казались не то чтобы симпатичными, но душного чувства безнадёжности и уныния уже не вызывали. Сами улицы тоже не выглядели такими убогими, какими я их знал: с воздуха на них смотрели так редко, что, похоже, они приберегали свою «красоту» исключительно для пешеходов. Сеть дорог, которую сетью можно было назвать лишь с большой натяжкой, имела форму гигантской кривой четырёхзубой вилки с одним обломанным зубцом. Три широкие магистрали расходились от одной и дальше условно параллельными прямыми пересекали от края до края громадный кусок Дигитуса — Скопище. Четвёртая магистраль, едва начавшись, тупиком упиралась в какой-то склад. Между ними пыльной сеточкой ветвились обычные узкие тропы. Настоящие дороги в Скопище были не нужны, почти все перемещались пешком. Большинству местных жителей был недоступен даже наземный транспорт, не говоря уже о флаерах, и это вынуждало каждого в отдельности ограничивать территорию своего обитания несколькими кварталами — куда дойдут ноги. Где-то там внизу, уже очень далеко, остался пьяный батя. Его ареал обитания — одна только замызганная кухня; я бы задохнулся в таком, не прожив и недели.

Ван-Хан пилотировал флаер уверенно, при том, что следить ему приходилось одновременно за десятком показателей: от высоты полёта до постоянно колебавшегося уровня… чего бы то ни было. Летели мы совсем невысоко и, можно сказать, неспеша. Я смотрел и смотрел вниз, не замечая нытья в груди и сжатых в кулаки пальцев.

— Ты чего грустный такой? — спросил Ван-Хан. — Только не говори, что тебе срочно понадобилось попрощаться с каким-нибудь особенным домом, любимой скамейкой и знакомой собакой.

— Да батя… что-то уж слишком легко отпустил меня. Вообще нисколько не возражал! Пьяница и придурок он, конечно, но… Как будто он… как будто ты ему… он за меня… — я не нашёл подходящих слов и осел в кресле. Из меня будто выпустили воздух.

— Договаривай, не стесняйся.

— Да как будто ты ему бабла отвалил. Скажешь, не так?

— Твой отец всегда знал, что так всё и будет, вот что я скажу тебе, — холодно ответил Ван-Хан, проигнорировав мой вопрос.

— То есть ты не отрицаешь, что заплатил ему?

— Вообще-то я предупреждал его об этом задолго до твоего рождения, когда он только собирался жениться на твоей матери.

— О чём предупреждал-то?! — крикнул я, саданул кулаком по подлокотнику и вздрогнул, когда Ван-Хан вдруг резко выругался.

— Космоблохи в сопла! Так, кажется, ты выражаешься? — Он коротко и зло рассмеялся, посмотрел на меня и указал головой на обзорный экран. — Это точно то, чего от всей души хочется пожелать этим ребятам.

Ван-Хан отвернулся и уже не отрывал от фронтального обзорного экрана жёсткого взгляда из-под нахмуренных бровей. Посмотри он так на меня, я бы, наверное, заикаться начал. Я тоже уставился в переднее стекло, пытаясь понять, что же там такого показывали, что так внезапно встревожило, если не сказать разозлило Ван-Хана. Вроде бы ничего особенного: мы всё ещё летели над Скопищем, но далеко впереди уже зеленела широкая река — его естественная граница. И тут я понял: со стороны реки к нам курсом перехвата приближались несколько флаеров, и как-то сразу стало очевидно, что если они продолжат это делать, то быстро окружат нас. В их дружелюбии я почему-то не просто сомневался, а сразу и безоговорочно понял, что её нет и не будет.

— Кто это? — спросил я, вытирая вспотевшие ладони о штаны. — Что им нужно?

— Герц, открой канал связи и активируй пилон для «чёрного ветра», — отдал указания Ван-Хан, замолк, будто не услышал моих вопросов, но почти сразу снова заговорил: — Ждали нас, это понятно. Как же ловко у них получилось подгадать мой вылет! Я догадываюсь, что им нужно, но мы всё-таки их выслушаем, а вдруг удивят.

— Что происходит-то?

— Хочу заметить, Ван-Хан, что применение «чёрного ветра» в пределах города нежелательно, — проговорила Герц таким серьёзным голосом с очень человеческими интонациями, что я мог бы поверить, что где-то за панелями этого флаера сидит настоящая живая женщина. Достаточно взрослая, чтобы по-матерински журить непослушного Ван-Хана.

— Я знаю. Поэтому приготовься: скоро мы полетим очень и очень быстро. Курс юго-запад, — оскалился Ван-Хан. Он молниеносно, я и рассмотреть всё не успел, провёл серию переключений и настроек и застыл, напоминая бегуна на низком старте.

— Мы сумеем оторваться? — спросил я, боясь услышать ответ.

— Это не обязательно, — нехорошо ухмыльнувшись, ответил Ван-Хан.

Я не знал, куда смотреть: на него или на чужие флаеры, уже успевшие выстроиться перед нами широкой дугой. Сейчас я бы с удовольствием забился в самый тёмный неуютный угол, какой только смог бы найти на борту Герц: как придуманная мной женщина, втиснуться за панель пульта управления, или хотя бы спрятаться в тесном отсеке позади кресел. Единственное, что меня хоть как-то удерживало от паники, это уверенный и даже азартный взгляд Ван-Хана. Я не хотел, чтобы он смотрел на меня насмешливо или подумал, что я трусливый подросток, который не может подтереть сопли без помощи взрослых. И поэтому я оставался на месте, почти на целую фалангу вдавив пальцы в мягкие подлокотники. Поймал короткий взгляд Ван-Хана — чтоб его, он всё-таки заметил, что мне страшно? — и почти сразу моё кресло стало как будто ещё чуть-чуть помягче, спинка обняла и согрела меня почти настоящими руками, подголовник успокаивающе погладил по голове, взъерошив волосы. И я действительно успокоился, слишком быстро и, честно говоря, вопреки обстоятельствам.

— Борт UHW030, остановитесь и следуйте за нами. Повторяем: остановитесь и следуйте за нами. В случае неподчинения будут применены предписанные меры устрашения, — раздалось из динамиков.

— Так остановиться или следовать, идиоты? — не удержался и вставил своё слово я, Ван-Хан беззвучно рассмеялся.

Он и не подумал останавливаться. Даже не замедлился, хладнокровно продолжая лететь вперёд, как будто нарочно стремясь попасть в окружение.

— Борт UHW030, мы знаем, что вы получаете нашу передачу. Остановитесь и следуйте за нами. Повторяем…

— Для начала назовите себя и основание для своих требований, а потом я уже решу, исполнять ваши указания или нет, — невозмутимо заявил Ван-Хан и без промедления тыкнул панель управления. Индикатор «Ускорители вертикального взлёта» активировался, оделся мягким свечением, полоса прогресса стала быстро заполняться.

— Назовите ваше имя. С кем мы говорим?

— Ван-Хан. Меня зовут Ван-Хан, — ответил он, но голос его полностью изменился — стал тише и ниже, как будто переключили настройки его голосовых связок. Мне пришлось даже присмотреться к его рту, чтобы убедиться, что говорит по-прежнему он, а не кто-то другой. Ван-Хан всегда говорил неторопливо, будто нехотя размыкая губы, но сейчас ещё больше замедлился, растягивая, как будто пропевая, гласные своего имени. Всё вместе это порождало внутри странное чувство, как будто Ван-Хан произносит слов и звуков гораздо больше, чем их слышу я. — Меня зовут Ван-Хан, запомните. А вас?

— Мистер Ван-Хан, немедленно остановитесь! Немедленно остановитесь! В случае неподчинения будут применены предписанные меры устраше…

Ван-Хан резко отключил канал связи и повернулся ко мне. Из глубины его глаз на меня смотрели черти.

— До чего правдоподобно блефуют! — тихо проговорил он и с угрозой добавил: — Хотят устрашения? Будет им устрашение.

В тот же миг флаер рванул вверх с такой скоростью, что если бы я стоял, то рухнул бы, отбив задницу. Мой позвоночник, вероятно, осыпался бы на пол. Но я сидел в самом удобном во всех мирах кресле-ложементе да и Герц почти сразу погасила силу инерции, так что неожиданно наступившая перегрузка закончилась так же быстро, как и началась. И дальше я мог лишь восхищённо наблюдать, как на сумасшедшей скорости проносится под нами и мимо нас Дигитус.

— Нас преследуют, Ван-Хан, — заявила Герц. — Что будем делать?

— Остановимся и попросим прощения.

— Зачем они гонятся за тобой?! Ты что, всё-таки преступник какой? Это полиция? А что будет, если нас поймают? Почему я с тобой полетел?! — Вопросы сыпались из меня один за другим.

— Это не за мной они гонятся, Айвери, а за тобой, — припечатал Ван-Хан, не отрывая глаз от приборов. — Они хотят увезти тебя с собой. Я просто успел забрать тебя первым, вот и всё.

— Текущий юго-западный курс неоптимален. До окраин города по этому направлению и при текущей скорости будем добираться на 64% дольше, чем до ближайшего пригорода.

— Придерживайся текущего курса и скорости, Герц.

— Да что во мне такого-то, что целую охоту устроили?! — спросил я, в который раз выходя из себя. Я рисковал помешать Ван-Хану управлять флаером, отвлечь его. Я очень рисковал, честно говоря, но мне было почти всё равно, когда так крутило живот и холодели пальцы на руках и ногах — то ли от вида высотных зданий, на уровень которых мы иногда спускались и между которыми Ван-Хан лавировал разве что чудом; то ли от полного непонимания, что происходит, почему это началось и как закончить. — В детской службе, конечно, те ещё кусачи, но они не летают на флаерах и не устраивают погонь за детьми.

— Что говорит о том, что это и не детская служба, — сказал Ван-Хан, которого, похоже, не могло отвлечь вообще ничего. — Подумай об этом сам. А я пока разберусь с нашей небольшой проблемкой, — закончил он и тыкнул пальцем в мой лоб. Обидный тычок имел неожиданные последствия: мысли перестали метаться подобно разбегающимся тараканам, думать стало не то чтобы просто, но ощутимо легче.

Что я знал о Ван-Хане? Что бы он ни говорил о себе и что бы ни говорил о нём батя, какую бы иллюзию свободного выбора он мне ни давал и каким бы заботливым ни был, впечатление он производил крайне неоднозначное: то ли преступник, то ли благодетель, то ли расчётливый интриган, то ли добрый дядюшка. Впрочем, ничего из этого не исключало друг друга. Ван-Хан мог быть и первым, и вторым, и третьим, и четвёртым. И наверняка ещё кем-нибудь пятым, например, техноангелом из сказочек для малышни.

Что я знал о своём настоящем? Я летел над городом на такой скорости, что потеряй Ван-Хан концентрацию хоть на долю секунды, а Герц — поломайся на ту же долю, мы разбились бы о первый же небоскрёб так быстро, как вспыхивают и гаснут вспышки стробоскопа, — не успев почувствовать ни боли, ни страха. Я вжимался в ложемент спиной и затылком и с упорством, достойным лучшего применения, таращил глаза вперёд на несущиеся навстречу здания, эстакады и трубы фабрик, забывая делать вдох на каждом долбаном вираже, который закладывал Ван-Хан. Заставлял себя смотреть — лишь бы не зажмуриться от страха, рисуя в своей голове картинку, намного страшнее, чем было на самом деле.

Что я знал о своём будущем? НИ-ЧЕ-ГО. Я в его наличии даже уверен не был.

— Ван-Хан! — заорал я, когда мы, едва вписавшись между двух массивов, чёрными пятнами мазнувших справа и слева, ушли в «бочку». Нет, это не мы вращались вокруг своей оси с сумасшедшей скоростью, это мир вертелся вокруг нас! Это мы! Мы — единственный долбаный центр мироздания! Мир крутится вокруг нас! И если бы я хоть на миг допустил мысль, что это не так, то неминуемо превратился бы в сжавшееся, визжащее от страха существо — и уже плевать на то, что чокнутый Ван-Хан увидел бы это непотребство во всей красе.

— Сколько осталось до Пустой Долины? — рявкнул Ван-Хан.

— Около восьмидесяти километров, Ван-Хан, — отозвалась Герц. — Расчётное время вылета за пределы Дигитуса десять минут. Если текущая скорость останется неизменной, над Пустой Долиной мы окажемся через десять минут двадцать одну секунду.

— Что там произойдёт? Зачем нам Пустая Долина?

— Для запуска «чёрного ветра». Сам всё увидишь, — оскалился Ван-Хан. — Герц, пилон активирован?

— Подтверждаю. Ван-Хан, если тебе нужно время для подготовки, я готова принять пилотирование на себя.

— Хочешь всё удовольствие себе забрать, а? — засмеялся он, и маньячинка в его глазах мне точно не почудилась.

Какое-то время под нами смазанными серыми, ржавыми и зелёными пятнами мелькали склады, заводы и грязные пруды. Высокие постройки, между которых мог бы пытаться оторваться от преследователей Ван-Хан, кончились; последние несколько минут полёта прошли на удивление спокойно. Но стоило мне чуть отдышаться и ослабить хватку на подлокотниках, как он резко, без предупреждения и на полной скорости «поставил» флаер вертикально, задрав его нос вверх. Я наблюдал перед собой лишь серо-грязную муть: кажется, мы догнали грозовые тучи, недавно вылившиеся дождём над городом. Мои желудок с кишками и печенью поменялись местами. В момент, когда я осознал свою новую внутреннюю анатомию, картинка в обзорном окне снова поменялась: теперь там снова была земля и изрезанная зданиями города линия горизонта. И всё бы в ней было хорошо, если бы земля была внизу, как земле и полагается, а не вверху. И это означало, что мы летим вверх тормашками. Вот только что летели вверх тормашками. А так-то мы снова уже успели перевернуться и зависли в воздухе. Мои потроха совершили обратную рокировку и встали на место.

— Что это было?

— Это был «иммель»*, Айвери, — ответил Ван-Хан. Его глаза сияли, по всей видимости, он был страшно доволен собой. — Смотри, благодаря ему одному мы развернулись, сбили с толку этих ребят и заняли более высокую относительно них позицию. Вот это я называю эффективностью.

— Пустая Долина.

— Ты будешь стрелять? Ты их собьёшь теперь? Ты поэтому увёл их за город — чтобы жителей не задеть?

— Можно и так сказать. Но будет кое-что получше. Герц, открой канал связи. Пришло время нам поговорить.

Внутреннее пространство флаера огласилось гневными требованиями сдаться, приказами приземлиться и угрозами немедленной расправы. Эту песню мы уже слышали.

Ван-Хан на миг опустил веки, потёр пальцем переносицу и открыл рот. Я видел, как дрогнуло его горло, хотя он не издал ни звука, а потом снова услышал его голос — тот самый, распевный и тягучий, каким он называл своё имя раньше.

— Меня зовут Ван-Хан. Ван-Хан.

— Думаешь, они забыли твоё имя? Зачем мы остановились, если не будем отбиваться?!

Ван-Хан моих вопросов будто и не услышал, как до этого не услышал криков преследователей. Он продолжал говорить, каждую короткую фразу начиная беззвучно и заканчивая произнесением своего имени вслух. Я понял, что мне было бы неплохо заткнуться. Если до сих мне и было страшно — обнаружив в своём доме незнакомого мужика ли, во время этой безумной погони ли — то сейчас я испытал даже не страх, а что-то намного более сильное и объёмное, что и осознать-то было непросто. Да кто он, этот Ван-Хан, такой?! Как так он обычными словами — на самом деле, очевидно, совсем не обычными — вызывает ужас, от которого каменеет живот и выстужается воздух в лёгких?!

— «Чёрный ветер» приближается, — сменил Ван-Хан тему. — «Чёрный ветер» приближается. «Чёрный ветер» рядом. «Чёрный ветер» здесь.

Едва последнее слово упало тяжёлой каплей, голоса в эфире сменились с злобных и угрожающих на испуганные. Кто-то в страхе заикался, кто-то кричал на одной высокой ноте, кто-то отчаянно ругался, были слышны даже глухие всхлипы, как будто кто-то зажимал себе рот ладонью. Звуки сливались в мешанину, рваный шум, а я всё яснее понимал: мой теперешний животный страх был ничем по сравнению с тем, что досталось этим бедолагам, сдуру решившим переть на Ван-Хана.

Бедолаги очухались и начали отступать лишь через несколько минут после того, как Ван-Хан закончил говорить. Он хладнокровно наблюдал за эффектом своего выступления и их отступлению не мешал.

— Ну и что ты думаешь обо всём этом, Айвери? — спросил он, когда мы остались одни, и когда я не ответил, посмотрел мне в лицо внимательнее, заметил и пальцы, впившиеся в кресло, и частое неглубокое дыхание. — Я и тебя зацепил, значит. Это случайно. Будет хорошо, если сейчас ты справишься со страхом сам, без моей помощи. Вдохни животом на четыре счёта и также медленно выдохни. Давай, оторви пальцы от ложемента, сожми их в кулаки изо всех сил на несколько секунд и разожми. Это снизит уровень кортизола, и ты расслабишься.

— Я думаю, ты управляешь чужими эмоциями, — выдал я сразу, как только дышать стало легче. — Я думаю, для тебя убрать страх так же легко, как его внушить.

— Могу дать щелбан спокойствия, мне не жалко.

— Перед началом погони я слишком легко успокоился — тоже ведь ты постарался, я уверен.

— Видишь ли, как я уже сказал, справиться с этим страхом лучше самостоятельно. Не потому что от моих щелбанов потом голова трещит. А потому, что навыка управления собственными эмоциями у тебя нет совершенно, но надо же с чего-то начинать. Владеющий собой лучше владеющего городом.

— Владеть собой.

— Совершенствоваться в этом можно бесконечно, повышать уровень контроля, по своему желанию вызывать у себя те или иные эмоции.

— И как ты, управлять чужими?

— Нет, — оборвал Ван-Хан. — Моя способность врождённая. Ты не сможешь выучиться этому.

— А защититься от этого твоего «чёрного ветра» я смогу?

Ван-Хан легонько толкнул меня кулаком в плечо и рассмеялся.

— Зришь в корень, Айвери. С какого-то момента тренировок уровень твоего контроля может вырасти настолько, что даже я при всё желании не смогу вывести тебя из равновесия. Но это запредельный уровень владения собой. Хотя в отношении тебя я бы хотел, чтобы ты им овладел.

Слова Ван-Хана укладывались в голове плохо. Я сильно сомневался, что настолько сокрушительному действию «чёрного ветра» вообще можно что-то противопоставить. Но если он говорит, что это возможно…

— Та штука, о которой ты просил Герц, пилон для «чёрного ветра», — я задумался, как назвать то, что вертелось на языке, — он же что-то вроде твоего оружия, только не убивающего. Ты им одолел тех, кто за нами гнался?

— Как сказать. Я могу практически любую эмоцию усилить до смертельно опасного уровня. Пилон не обязателен, но с ним это происходит быстрее. Всё дело в особых волнах, которые он излучает. Они частично разрушают электромагнитное поле головного мозга, что в сочетании с моими голосовыми техниками, усиленные этим же пилоном, образуют «чёрный ветер». Эффект временный и обратимый, но, сам понимаешь, тот, кто однажды испытал дикий страх, никогда впредь не приблизится к его источнику, даже если больше не страшно. Просто не сможет физически.

Я вытянул перед собой руку, растопыренные пальцы мелко всё ещё мелко дрожали, и остановить это я не мог.

— Значит, это и был «чёрный ветер»…

— Нет, нет, ты попал только под действие моего голоса, от волн пилона флаер экранирован. А вот если бы я не увёл преследователей в Пустую Долину, люди в городе, случайно оказавшиеся в радиусе действия, испытали бы несколько не самых приятных в жизни минут.

— Ты чудовище просто какое-то.

— Вполне возможно, кто-то может так подумать, — рассмеялся Ван-Хан и расслабленно откинулся на спинку кресла. — Да ты и сам…

— Ты что-то напутал, я не чудовище, — отозвался я, когда понял, что заканчивать фразу он не будет. — Людей уж точно до кишечной слабости не пугаю.

— Конечно не пугаешь. Ты просто видишь всё и всех насквозь, — обронил Ван-Хан будто невзначай. — Ну, или начнёшь видеть в скором времени, вот-вот встанешь на этот путь.

— Хм.

— Если пользоваться твоей терминологией, — усмехнулся Ван-Хан, — ты, Айвери, начинающее чудовище.

* «иммельман», базовая фигура высшего пилотажа.

Глава 3 На границе света

В детстве я любил сказки про техноангелов, похожих на больших механических людей. Они появлялись в самый нужный момент, чтобы помочь: победить врага, например, разрешить спор или спрятать. Техноангелы прилетали как будто из ниоткуда и потом улетали никто не знал куда. Иногда забирали кого-нибудь с собой и принимали в свои ряды. Я тогда почти целый год смертельно завидовал главному герою, который улетел вместе с самым сильным и крутым техноангелом Рафом.

Улыбка совершенно бесконтрольно вылезала на лицо, стоило мне сравнить Ван-Хана с этим Рафом. И я не мог понять, в чью пользу выходило сравнение. С одной стороны, Раф всегда был понятен как пень, без загадок и сложных выражений, а Ван-Хан хоть и был невымышленным, но говорил о странном и непонятном, в которое и поверить-то трудно. У Рафа не было флаера, и если он кого-то брал с собой, то нёс в руках, а это неудобно; с другой стороны, у Ван-Хана не было шести сияющих золотом крыльев — в этом он безусловно проигрывал техноангелу.

Избавившись от преследователей и миновав Пустую Долину, Ван-Хан пошёл в крутой подъём, направив флаер почти вертикально вверх. Двигатели Герц работали ровно, но шумно, и в наступившем молчании это стало особенно заметно. Поверхность Вендеры падала всё дальше вниз и яркая голубизна атмосферы плавно густела и сменялась сначала синью, потом чернотой. Я пытался осмыслить всё что было сегодня, но это самое «всё», словно привязанное к планете, теряло актуальность с каждым новым значением на счётчике высоты.

— Мы что, в космосе уже?

— Наша текущая высота сто восемьдесят четыре километра, — ответила Герц, опередив Ван-Хана. — Полёт суборбитальный.

— Так высоко! Значит, в Дигитус не вернёмся. — Ван-Хан не ответил на мой вопросительный взгляд, поэтому мне пришлось спросить вслух: — Ты в другом городе что ли живёшь? Ты же говорил, что из Скопища.

— В другом полушарии, — ответил он и добавил: — Детство в Скопище — не приговор на всю жизнь.

— Докажи тогда!

— А на слово, значит, не веришь ни мне, ни своему отцу? — усмехнулся он, задумался и выдал: — Скопище наше подобно бельму На императорском глазу! — Это же была кричалка, почти что неофициальный гимн самого бедняцкого района самого затрапезного города планеты! — Долго нас меняли, так, чтобы кардинально.

— Мы не поддавались — нам и так нормально! — закончил я и засмеялся. Услышать этот стишок здесь и сейчас было неожиданно, но приятно, как будто Скопище помахало рукой вслед улетающему мне.

— Ну и кто ещё знает это, кроме выходцев оттуда?

— Да я не собирался тебя проверять, так вышло. Я же первый раз лечу куда-то, да ещё так высоко.

Волноваться на моём месте, наверное, было нормально, но уж лучше выглядеть недоверчивым придурком, чем демонстрировать свои слабости.

— На суборбитальной высоте лететь немного дольше, зато безопаснее. С поверхности здесь нас отследить невозможно, а нежелательных спутников в этом районе нет.

Это хорошо. Ещё одна такая же погоня и ещё один запуск «чёрного ветра» я бы, наверное, не пережил. Пришлось бы Ван-Хану меня воскрешать — уж у него-то нашлись бы и средства, и ресурсы, я уверен — но ещё неизвестно, что бы от меня осталось в том воскресшем мне, какая часть согласилась бы жить дальше в таком неспокойном мире. Впрочем, что-то мысли мои становились всё более депрессивными. Я встряхнулся и выпрямился. Ложемент тут же подстроился под меня и изменил форму, поддерживая мою спину в новом положении. Ван-Хан кинул на меня одобрительный взгляд. Ах да, он же топит за то, чтобы я контролировал свои эмоции — наверняка как-то почувствовал, что моё настроение изменилось.

— Ты мне точно должен кучу объяснений! Я ведь до сих пор не понимаю, на кой сдался не то что этим мудакам, но даже тебе.

— Я не собираюсь ничего скрывать, но этот разговор отложим на потом.

Ван-Хан выделил слово «этот», я, конечно, тиснулся в эту лазейку и продолжил расспросы.

— А почему ты, а не Герц, пилотируешь?

— Поверь, Айвери, — снова заговорила Герц, — я часто задаю Ван-Хану тот же вопрос. Но всё, что он отвечает, это «потому что я так хочу». Хотя каждому понятно, что корабль с великолепным совершенным псевдоинтеллектом, такой как я, справится с пилотированием гораздо лучше обычного человека и обеспечит должный уровень безопасности полёта.

— Можешь считать меня маньяком, который терпеть не может автопилоты, — фыркнул Ван-Хан, когда Герц умолкла, а я поперхнулся. — Но ты же не об этом хотел меня спросить?

Не скоро я смогу привыкнуть к его проницательности. Да, мне хотелось узнать совсем другое.

— Ты говорил что-то про работу. Что за работа-то? Только я не на всё соглашусь, ты учти. Если придётся убивать людей или, например, суп варить, то лучше сразу верни меня к придурку бате.

Ван-Хан смеялся долго и с удовольствием. Я даже подумал, уж не обидеться ли мне, но тоже заулыбался. Не может очень уж плохой человек так хохотать.

— У меня есть небольшое агентство расследований в Поллисеме, всего семь человек, включая меня.

— Поллисем…

— Не столица империи, конечно, — усмехнулся Ван-Хан, — но на этой планете город самый крупный. Ты же там не был?

— Сам наверняка знаешь, что нет. Но ты там не подумай, будто мне нужна будет нянька! Я уж не заблужусь, чтоб ты знал!

Утвердившись таким образом в позиции взрослого самостоятельного человека, я задумался обо всём остальном, что сказал Ван-Хан.

— Дай угадаю, что я буду делать в твоём агентстве! Я буду шпионом работать под прикрытием! Или буду допрашивать подозреваемых с пристрастиями!

— Подозреваемых с пристрастиями? Уверен, что справишься с такими? — веселился Ван-Хан. Его лицо при этом почти не изменилось, но я отчётливо ощущал его внутренний смех горлом и кончиками пальцев.

— Эй! Это была оговорка!

— Будешь секретарём моего второго помощника — бумажки перекладывать, напитки разносить, по поручениям ходить.

— А?!

От разочарования я не смог выдать ничего существеннее междометия. Я уставился на Ван-Хана с единственным желанием стукнуть его. Но такого пойди ещё стукни.

— Ну, Айвери, не смотри так, будто хочешь поджарить меня на медленном огне. Не буду я тебя делать секретарём. У меня не то что второго, и первого-то помощника нет. Ты будешь у нас самым настоящим детективом, станешь выполнять заказы клиентов, расследовать дела, которые я тебе выдам. Деньги за это получать неплохие, премии и особые бонусы в случае успеха.

— Это ведь не смешно, — ответил я и скрестил руки на груди. Я мог легко себе представить такое агентство, где Ван-Хан за босса — немало детективных фильмов посмотрел всё же; но что в такое место позовут меня — этот тип точно надо мной смеётся! — Какой из меня детектив, сам посуди. Я не слишком умный, я школу бросил. Я мало что знаю. Я завалю тебе всю работу и опозорюсь перед твоими подчинёнными! Какой из меня детектив?

Я повторялся, конечно, но это всё было от растерянности и больше ни от чего.

— Ну… такой. Пока не опытный, — согласился Ван-Хан. — Но самокритика — вещь хорошая, если с ней не перебарщивать.

— Не опытный?! — я заёрзал в кресле, усидеть от волнения было трудно. — Я тебе вообще не подойду!

Наверное, мне не стоило так говорить. А вдруг Ван-Хан неожиданно проникнется моей в общем-то наигранной убеждённостью и немедленно вышвырнет из флаера как непригодного к делу пацана. Прямо на высоте сто восемьдесят четыре километра.

— А почему ты бросил школу? — резко сменил тему Ван-Хан, и я оторопел. А почему я её бросил, в самом деле? — Я читал объяснительные и твои характеристики от учителей. «Успеваемость отличная, но безответственный», «проявляет интерес к знаниям, но с учителями конфликтует» и всё в таком роде. Тебе в школе было скучно, так как всю программу ты давно выучил. Ты постоянно конфликтовал и с учителями, и с одноклассниками, и в конце концов ушёл. Я ведь прав? Ушёл из-за невозможности приложить себя к какому-либо делу, так как большего уровень школы предложить тебе не мог. А я могу. И предлагаю.

— Откуда всё это знаешь?

— Я знаю гораздо больше этого, Айвери, даже то, чего не знаешь ты, — Ван-Хан сдела паузу и припечатал: — Так что ты отлично мне подойдёшь.

Была ли это просто убедительность запредельного уровня или Ван-Хан заставил меня поверить ему с помощью какого-нибудь непонятного приёмчика из своего арсенала прикладного мозгоправства, но я сдался. Детектив так детектив. Я его предупредил. К тому же поздно давать задний ход и возвращаться в Дигитус. Это после того-то, как я при бате заявил, что хочу уйти из дома.

— Почему я?

— Я знаю твою мать, — просто ответил Ван-Хан, не глядя на меня. — Я не мог бросить её сына прозябать в Скопище.

Это точно была не вся правда. Далеко не вся. Но я не был уверен, что хочу узнавать её всю прямо сейчас. Какое-то время я молчал, наблюдая в боковое стекло, как мы пролетаем над скоплениями облаков, то редкими, то густыми. Атмосфера планеты всё так же нежно голубела, но сзади и сбоку её уж заметно разбавляла ночная тень, понемногу подмешивая к голубизне тёмный цвет. Обычная смена дня ночью, но мне почему-то очень захотелось догнать границу света и лететь дальше вместе с ней. Балансировать на границе дня и ночи, нормальности и чокнутости. Сейчас и потом. Всегда.

— Мамка уже много лет в дурке лежит, ты знал? — снова заговорил я, подавляя нервный смех. — Хорошего ты себе сотрудника подыскал: батя алкоголик, мать сумасшедшая.

— Нормального, — в тон мне ответил Ван-Хан, не удивившись. Значит, или знает про дурку, или просто хорошо скрыл своё удивление. — Но у меня есть обязательное условие: ты должен закончить школу. Не свою старую, другую. В Поллисеме.

— Чего?! — я всё-таки рассмеялся. — После всего, что наговорил тут мне, ты хочешь снова засунуть меня в школу?

— Ты всё-таки учитывай, она будет одной из лучших в городе.

— Ван-Хан.

— Что?

— Ты собираешься начистоту говорить или нет?

— Собираюсь. Но ты должен задавать верные вопросы.

— Кому вообще нужна моя оконченная школа? И ещё, там я должен буду только учиться или…?

— Или, — ответил Ван-Хан, проигнорировав первый вопрос. — Твоим первым заданием будет расследование краж, совершённых в ней.

— Секретное задание-то?

— Само собой. Обсуждать его с кем бы то ни было, кроме твоих коллег, нельзя, — серьёзно сказал Ван-Хан, оставив мою иронию без внимания. — Задание не слишком сложное, но тебе для начала будет как раз. Держи, здесь найдёшь всю информацию. Оставшееся время полёта можешь потратить на изучение. Будут вопросы — задавай. Будут пожелания — говори.

Он протянул мне маленькую тоненькую пластинку, в ней я опознал планшет-миником! Той самой модели, которая с голографическим интерфейсом и запредельной производительностью. Броская уличная видеореклама этих миникомов мозолила глаза всем и каждому уже недели как три. Я взял миником двумя пальцами, он оказался тяжёлым для своих несерьёзных размеров.

— Это мне?

— Конечно. Твоим личным теперь будет. Настроишь под себя, ознакомишься со всем, что у нас есть по кражам — твоему первому заданию. В дальнейшем все дела тоже будешь получать на него, так что советую всегда держать при себе, — сказал Ван-Хан, помолчал, поймал мой взгляд и сделал контрольный выстрел: — Тебе же сегодня шестнадцать исполнилось. Вот и с днём рождения.

Ещё вчера я и представить не мог, что такой миником попадёт в мои руки, и потому благоговейно держал его за кромки, стыдясь оставить на глянцевом экране-проекторе следы своих пальцев. Это было вполне бессмысленно: два-то полновесных отпечатка я в любом случае уже поставил, и теперь пытался незаметно их стереть. Когда у меня не вышло, захотелось самого себя стукнуть, чтобы впредь неповадно было делать что-то настолько странное. Что ж, если миником действительно теперь мой, будет хорошо, если я не теряя времени изучу загруженные файлы.

Учиться мне предстояло в школе полного десятилетнего курса «Эстаммар». Действительно, совсем непростая школа, даже собственное наименование имеет, а не какой-то там порядковый номер, как у той, в которой учился я. Примерно через месяц после начала учебного года там были совершены две кражи с признаками вандализма — событие для школы богатеев и умников беспрецедентное. Украли мягкое покрытие старого экрана для проецирования видео, вырезав его из рамы острым предметом, а также — я не поверил глазам, когда прочитал дальше — стащили сегмент центрального стеклянного купола главного корпуса школы.

Более идиотских краж, наверное, и быть не могло. Бессмысленных, абсурдных. Чего хотели те, кто это сделал? Зачем кому-то понадобились большая тряпка и кусок стекла? И почему эти кражи связали между собой? Ага, вот и объяснение: они произошли в один день и примерно в одно время. Это три дня назад. Ни воров, ни даже украденное до сих пор не нашли. А ведь это должны быть довольно крупные предметы, спрятать их не так-то просто.

— Выбор этой школы ведь был не случаен? — спросил я, отложив миником. — Всё из-за этих глупых краж?

— Верно, — подтвердил Ван-Хан. — Я решил, что для расследования никто не подойдёт лучше ученика школы, где были совершены пусть и глупые, но всё же преступления. И это совершенно не исключает того, что «Эстаммар» — очень хороший вариант лично для тебя, Айвери. Образовательные программы, которые учитывают интересы и увлечения каждого ученика, возможность участия в стажировках и практиках внутри и вне школы, лучшие технологии со всех планет и далее по списку, который ты найдёшь в своём миникоме. Всё благодаря личному патронату императорской семьи и соответствующему статусу школы.

— Администрация школы, что, была не против моей кандидатуры?

— С этим делом в моё агентство обратилась вовсе не школа. В ней о твоём задании никто ничего не знает. Это особый клиент, о котором тебе пока знать не полагается.

— Да ладно! — обида кольнула в самое сердце. — Я же теперь твой сотрудник, почему мне нельзя знать? Дай угадаю: раз это не школа, значит, крутой папаша какого-нибудь ученика? Или важный чиновник из местного отделения имперской администрации?

— Айвери…

— Или, чем чёрт ни шутит, сам император, а? — я не знал, как избавиться от досады, поэтому меня несло. Несло, несло и вынесло, когда Ван-Хан щёлкнул меня по лбу и от места касания вглубь головы ушла прохладная волна, а я успокоился. Я потёр лоб и попытался взглядом прожечь дыру в лице теперь уже вроде как своего шефа. — Не применяй на мне свои эмоциональные приёмчики!

— Ты слишком расстроился. Но секретная информация есть секретная информация.

— Так что насчёт моей кандидатуры? Твой особый клиент не против? Или ты и ему не рассказал, что его делом займётся какой-то непонятный пацан неизвестно откуда?

— Он прекрасно осведомлён о тебе и полностью поддержал моё решение.

Я почувствовал себя, как в ловушке. Переборки флаера как будто чуть-чуть сдвинулись, а воздух словно стал немного душнее. Нежелание Ван-Хана говорить о своём клиенте настораживала, но я решил подумать об этом потом. Рано или поздно я выясню всё в подробностях. Просто время ещё не пришло.

— И с чего мне начинать? Меня никто не учил вести расследование.

— Понятия не имею, как это будешь делать ты. Тебе придётся придумать свой метод.

Легко сказать — придумай свой метод! Ван-Хан ждал от меня чего-то вполне опеределённого, а чего — я не понимал. От этого противно зудело в солнечном сплетении и во лбу. Я покосился на Ван-Хана, быстро отвернулся и уставился в боковое стекло. Мне стоило поберечь свой лоб от нового испытания на прочность щелбаном спокойствия.

Ночь незаметно обогнала наш флаер, солнце Вендеры уже давно скрылось за планетой целиком, и теперь мы летели в темноте. Хотелось догнать день, но мы отстали от него безнадёжно. Само время показало нам язык и легко оставило позади. Ван-Хана убегающий от нас день не волновал. Он спокойно управлял Герц, время от времени что-то переключая и отдавая ей какие-то команды, смысла которых я не понимал и потому не вслушивался.

Герц начала плавно проваливаться в пласт облаков. Они в темноте за стеклом был почти незаметны, но я понял, что мы снизились и вошли в облачную массу, когда атмосфера снаружи чуть-чуть изменила оттенок: из просто тёмной стала похожа на молоко, в которое уронили несколько капель синих чернил.

Долгое молчание меня не тяготило — мне было о чём подумать, но я всё равно заговорил, хоть язык еле двигался от усталости:

— Ты же с самого начала испытывал меня, так? С того самого момента, как заявился к нам домой?

Ван-Хан ответил не сразу.

— Мне нужно было убедиться, что ты обладаешь не только решительностью, но и определённой интуицией. Она пригодится.

— И игра в правду и неправду — она получилась уж слишком личной для вас — тоже была тестом?

— Разумеется.

Разумеется. Всегда на шаг впереди, умеет намного больше меня, а знает ещё больше, чем умеет. И загадочный, что аж скулы сводит.

— Подлетаем к Поллисему, — объявил Ван-Хан, выдернув меня из мыслей. — Почти дома.

Ярко светящаяся линия горизонта медленно ползла в нашу сторону и одновременно ширилась и вытягивалась влево и вправо. Город распахивался нам навстречу, манил в свои объятия. Мы продолжали лететь в его сторону, а светящаяся полоса на горизонте теряла однородность. Она дробилась на отдельные неровные пятна и вертикальные и горизонтальные полосы. В их очертаниях высотные здания и наземные и воздушные транспортные магистрали сначала угадывались с трудом. Потом уже не с трудом. А потом Герц как-то резко ворвалась в Поллисем, поначалу показавшийся мне хаосом мельтешащих огней, похожих на лавину пузырьков в бутылке с газировкой, которую изо всех сил потрясли и сразу откупорили.

— Нет-нет, Айвери, это ещё не сам город, — Ван-Хан тронул меня за плечо, пока я сидел, зажмурив глаза и для надёжности закрыв их ещё и руками. Под ладонями было мокро — глаза слезились. — Мы пока всего лишь встроились в основную транспортную линию, до первых кварталов долетим минуты через три.

— Это то самое, что называют люминошоком? — вытерев слёзы, я решительно открыл глаза и честно сколько мог таращился на обрушившуюся на нас со всех сторон светящуюся громаду Поллисема.

— Похоже на то.

— Прошу прощения, — прошелестела Герц с вполне различимыми виноватыми интонациями, — я не догадалась притемнить обзорные стекла. Ван-Хан, ты мог бы подсказать мне, что наш пассажир к такому не привык.

— У тебя же собственный псевдоинтеллект, Герц, — усмехнулся Ван-Хан. — Но ты всё ещё можешь сделать это хотя бы сейчас.

— Эй, нет! — выкрикнул я и взмахнув рукой, случайно вляпался в переборку, срочно ставшую мягкой. «Ты не ушибся?» — прошептала Герц. — Не надо ничего затемнять, ещё чего, так привыкну.

Я восхищался собственным мужеством и стойкостью целых полминуты, не меньше. Предчувствуя свою скорую капитуляцию, я расфокусировал взгляд, и мне неожиданно стало легче. Так несоизмеримо легче, что я чуть было не расплакался, но уже от радости. А потом понял со всей ясностью, что обрадовался-то я слишком рано. Кроме невыносимости созерцания слишком яркого мира люминошок обычно сопровождался головной болью, которая начиналась где-то за глазами и скоро широким жестом обнимала голову со всех сторон. Беда эта не миновала и меня.

Проще было помереть на месте.

Но вместо того, чтобы сделать то, что проще, я сидел, вжавшись спиной в ложемент, и изо всех сил скрывал свои страдания. Я ведь не слабак.

— Чтоб вас всех приподняло да шлёпнуло! — выругался я безадресно, но с немалой страстью. От мигрени голова кружилась, а огни города то расплывались в мутные пятна, то становились чёткими с непонятной раздражающей периодичностью, раскачивая маяк боли, не давая затухнуть его движению. Надеюсь, я выживу в этом городе и доживу хотя бы до совершеннолетия!

— Ты знаешь, не можешь не знать, что люди должны отвечать за свои слова, — заговорил Ван-Хан. — Это общеизвестно. Но в нашем случае произнесённые вслух слова могут случайно обрести особую силу и потенциал к осуществлению. Поэтому на будущее, не бросай что-то типа этого так бездумно, особенно если вкладываешь в них много своих эмоций, если не готов принять возможные последствия.

— Ты серьёзн… — начала было я, но осёкся. Я просто не успел сказать «…но?», потому что внутри меня произошло что-то непонятное, как будто кто-то хорошенько встряхнул душу, похлопал по ней пару раз, чтобы выбить пыль, и аккуратно повесил на место. Это, что ли, мои слова так быстро исполнились?! — Что это было?

— Что именно? — встревожился Ван-Хан и вперил в меня внимательный взгляд.

— Ван-Хан, кажется, нас снова преследуют.

Я не признался бы и под страшными пытками, спроси меня, откуда я это взял, потому что признаваться было не в чем. В один момент я не знал, а в следующий — уже знаю. Преследователь — позади нас, метрах в пятидесяти, в общем потоке, но на уровень ниже. Нет, нет! Неужели снова погоня, крутые виражи и «чёрный ветер»?! Не надо, пожалуйста!

— Что ещё ты чувствуешь?

— Они приближаются. Тридцать метров. Они поднялись на наш уровень. Надо драпать срочно-срочно!

— «Они»? Ты уверен? — Ван-Хан оставался невозмутим.

— «Он». Он один, — поправился я, до тошноты боясь, что Ван-Хан прямо сейчас отдаст команду Герц готовить пилон для «чёрного ветра».

— Я не буду его включать. Мы же в пределах города — невинные люди пострадают. Это если не считать количества аварий, которые мы спровоцируем.

— Входящий вызов, Ван-Хан, — заговорила Герц. — Соединяю с Ли Сяо.

— Соединяй.

Голографический экран, подрагивающий из-за непонятных помех, искажающих сигнал частыми ритмичными импульсами, вырос сбоку от пилота. Ван-Хану нужно было лишь слегка повернуть голову, чтобы увидеть тоненькую женщину в обтягивающем красном платье, но он этого не сделал — так и продолжил смотреть вперёд. И молчать. Наглухо игнорировать связавшегося с ним человека. Мне даже стало неудобно. Я мог только пялиться на эту Ли Сяо, а особенно в её густо накрашенные глаза, и тоже молчать.

— Вижу, вижу, милый, что твоё дело увенчалось успехом, — наконец пропела она и засмеялась. — Мальчика ты забрал. Хвост, конечно, подцепил, но и успешно от него избавился. Я не сомневалась, что у тебя всё получится, но говори что хочешь, а я сопровожу вас до дома на своём флаере. Мне было непросто отследить ваше появление, но я уже лечу за вами следом. Желаю лично убедиться, что больше никто не захочет покуситься на свежее мясцо. Могу поспорить, что ты только что очень сильно и приятно удивился моему появлению.

— И проспорила бы, — заговорил Ван-Хан, пряча улыбку в уголках губ. — Не получился у тебя сюрприз — Айвери смог почувствовать тебя заранее.

Я молча переводил взгляд с него на женщину и обратно. Это Ван-Хан-то милый?! Я ровным счётом ничего не понимал, и это состояние уже стало для меня привычным, но я вовсе не хотел к нему привыкать. Ли Сяо наклонила голову, чтобы лучше видеть меня, и будто заглянула в самое нутро. Значит, вот эта женщина была той, кого я воспринял как сотрясение души? Освежающее, конечно, чувство, но лучше бы какое-то время у меня не тряслось вообще ничего: ни руки, ни душа, ни голова.

— Вот это да! — весело всплеснула она тонкими руками. — Ещё ничему не учился, а уже такой чувствительный! Вот что значит её кровь, да?

— Помолчи, Сяо. Рано об этом пока говорить. Ты же не хочешь ему навредить?

— У мальчика болит голова, милый. И очень сильно, ты заметил? — укоризненно сказала Ли Сяо. — И после этого ты упрекаешь меня в недостатке заботы.

Странно, я думал, что хорошо держусь и не позволяю себе болезненных гримас. Откуда она узнала про мою головную боль?

— Это Ли Сяо, она занимается у нас тем же, чем будешь заниматься ты, — ведёт расследования, — со вздохом представил мне женщину Ван-Хан. — Другими словами, она твоя коллега.

Поздравляю тебя, Айвери, ты вытянул лотерейный билет, номер которого полностью совпадает с выигрышным, только последнюю циферку случайно оторвали. И ты сидишь и не знаешь, радоваться или плакать. Так утомительно…

— Мы с тобой такими интересными делами займёмся, дорогой, но не сегодня! — прощебетала Ли Сяо, глядя на меня. Её изображение продолжало ритмично вздрагивать. Моё зрение окончательно сдалось и потеряло чёткость, её густо накрашенные глаза выглядели двумя сплошными чёрными пятнами, а нос и рот и вовсе исчезли. — А сейчас отдыхай.

Глава 4 Наследие

Чтобы избавиться от тягостного кошмара, нужно дважды хлопнуть ладонью по стене, это все знают.

Я смотрел в грязные окна обшарпанного здания смутно-розового цвета, пытаясь увидеть, что внутри, но видел лишь себя. От окон второго этажа остались только проёмы и чёрная копоть вокруг — когда-то здесь полыхал пожар. По другую сторону от меня длинная повозка, отдалённо похожая на поезд, только почему-то с железными колёсами, тащилась по железным же рельсам. Ржавые платформы, вагоны с вывороченными дверями, чья-то хриплая ругань, дрожь земли под ногами — это ощущалось и выглядело отвратительно и в своей отвратительности притягательно, глаз не оторвать. Грохот и лязг были всеобъемлющими и всепроникающими, как атмосфера, будто являлись единственными звуками в мире. Точно, весь мир и есть лишь грохот и лязг. И ничего, кроме.

Я открыл глаза, просыпаясь, но изменилась только картинка. Грохот и лязг — новый «голос» мироздания — по-прежнему звучал в ушах так же громко, как будто я всё ещё стоял возле сгоревшего дома и рядом полз ржавый поезд. Я осмотрелся: комната просторная, но до ближайшей стены можно было легко дотянуться. Это мне повезло. Не особо веря в результат, я хлопнул по стене два раза. И убедился, что метод — полная чушь: грохот и лязг не прекратились, даже тише не стали. Тут не ладонью, а сразу головой стучать по стене надо — те же два раза. Или двадцать два. До получения эффекта.

Я сел в кровати. Она слегка вибрировала, как будто я ехал в дребезжащем поезде из сна. Но вокруг по-прежнему была обычная комната, но мой мозг решил до последнего не отпускать кошмарные сонные видения. Ван-Хан говорил, что везёт меня в свой дом. Неумолимая логика подсказывала, что он таки привёз меня, куда хотел, вот только я этого, хоть убей, не помнил. Отрубился прямо во флаере, стало быть. Не хотелось признавать, что я мог сначала так запросто уснуть, а потом ещё и не проснуться, пока меня несли в кроватку, как маленького ребёнка, пускающего во сне слюни. Даже если для крепкого сна были все причины в виде одной перевёрнутой с ног на голову жизни и дикой усталости от процесса её переворачивания.

В комнате плавно светлело, хитро скрытые источники света разгорались очень постепенно, как будто знали, что резкие вспышки будут не к месту. Стопы утонули в мягком ковре, когда я спустил ноги с постели и встал, и это было так же приятно, как неприятно было вчера стоять на мягком подвижном полу Герц. Но как следует насладиться лучшим во всех мирах ковром мне не дали: совсем рядом внезапно раздался чей-то истошный крик. От неожиданности я запутался в ногах и плюхнулся на зад, дико озираясь. На столике у стены лежал мой планшет-миником и проецировал голографическую рожу. Та вопила с самоотдачей, достойной лучшего применения, а в перерывах между воплями паскудно улыбалась, глядя прямо мне в глаза. Ну и жуть во мраке! Если бы я уже не был напуган внезапным криком, то распрощался бы с сердцем только от одной этой улыбки.

Я метнулся к миникому в надежде его заткнуть. Голографическая рожа перестала орать, но только для того, чтобы начать выкрикивать условно понятные слова: «Ты проснулся! Как хорошо, что ты проснулся! Я твой будильник! Я буду будить тебя каждый день! Вставай, вставай, штанишки надевай!» Так же нечаянно и вымереть можно! Было бы иронично кончиться в первый же день своей жизни здесь только потому, что твой миником тебя напугал. Но был во всём этом и положительный момент: грохот и лязг исчезли до последнего отзвука, как до этого бесследно развеялся сам сон. Кому же мне спасибо-то сказать за это?

Рожа выдохлась и исчезла без моей помощи. Честно говоря, я и не смог бы ничего для этого сделать — не знал, как это выключать нормальным способом. Зато знал один не нормальный, но эффективный: уронить на миником что-нибудь твёрдое и тяжёлое, чтобы даже шанса не осталось ещё хоть раз повстречаться с голографическим пугалом, назвавшим себя будильником. Но эта маленькая штучка была дорогой, как иридиевый слиточек. «Держи его при себе», — сказал Ван-Хан. Соблазнительные мысли о том, чтобы избавиться от миникома навсегда, пришлось оставить.

Я вышел из комнаты в тихий сумрачный коридор, решив не брать планшет с собой. В разлуке мы будем целее, и он, и я. А мне надо было разведать обстановку и по возможности определить своё текущее положение. Определил я только то, что была ночь и полное безлюдье. Остановился, подумал и вернулся за миникомом. Крепко сжал его в руке, как с трудом обретённую драгоценность. Держу при себе, а что делать. Будильники, даже самые дурацкие, срабатывают раз в сутки — значит, в ближайшее время ни одна гадкая голограмма из него не вылезет. Я надеюсь.

Коридор плавно, почти незаметно скатился в пологую лестницу. Стоило ступить на неё, по широким ступеням побежали световые полосы и мягко осветили спуск, приглашая плавно скатиться с лестницы в гостиную. Я и скатился. И упёрся взглядом в прозрачную стену. Надо же, одно гигантское окно. За ним мерцал, пульсировал, дышал, роился — жил своей многообразной жизнью неспящий Поллисем. Сейчас я бы не отказался подержаться за перила, оставшиеся позади, чтобы устоять на ногах от зрелища искрившегося фонарями, сигнальными огнями и подсветкой зданий, города. Я мог бесконечно долго смотреть на три вещи: меняющиеся облака, полёт вороньей стаи и трюки на аэроскейтах одноклассников. Вид Поллисема из этого окна стал четвёртым пунктом списка.

Резкая боль в ноге вернула меня к реальности. Оказалось, что я, сомнамбулически бредя по комнате, сомнамбулически столкнулся со столиком посреди гостиной, и прямо сейчас на колене под штаниной, вероятно, наливался роскошный синяк. Покачнулись два полупустых бокала и винная бутылка. Секунды, пока они балансировали — упадут, не упадут, — показались мне бесконечными. Только когда всё обрело приятную глазу устойчивость и светлый ковёр под столиком был спасён, я выдохнул и осмотрелся внимательнее.

Гостиная как гостиная, простая и тёмная. Такая что называется, всего много, но ничего лишнего. Размером почти как пустырь у дома в Скопище, она даже в темноте выглядела необжитой. Отличный получился бы игровой полигон: неделю можно играть в «отыщи и съешь» и ни разу не спрятаться в одном и том же месте. Эту комнату хоть раз использовали для обычной человеческой жизни? Бутылка и бокалы с недопитым вином на столе недвусмысленно говорили, что таки использовали. Как минимум два человека были здесь вчера, стояли на этом месте, где сейчас стою я, выпивали и, вероятно, о говорили о чём-нибудь не очень скучном. Нехитрые размышления привели меня к выводу, что этими людьми были Ван-Хан и та женщина, которая встретила нас на подлёте к Поллисему. Праздновали что-то? И куда потом делись? Впрочем, именно это было понятно — спят где-то, ночь же.

Кроме городских огней за стеклянной стеной я разглядел широкую террасу. Тёмная и мокрая, она отражала городские огни, вытянувшиеся по блестящему мокрому покрытию в длинные цветные мазки светокраски. Несколько флаеров стояли на ней в ряд, одним из них была знакомая Герц. Личная посадочная площадка Ван-Хана, надо же.

Гостиная вдруг огласилась ужасающими и, к моему большому сожалению, уже знакомыми лязгающими звуками, как будто кто-то сдирал металлическое покрытие с вагонов метро и колотил по нему железными молотками. Я подпрыгнул на месте, мои пальцы похолодели: лязг, заполнивший каждый уголок гостиной, был тем самым, из сна про странный ржавый поезд. Сейчас он раздавался из моего собственного кармана, в котором без разрешений и согласований, похоже, кто-то открыл филиал железного ада. Но на проверку это оказался не ад и даже не его триал-версия, а всего лишь мой миником, и я уже начал подозревать в нём самый настоящий злой разум.

Я отшвырнул его подальше от себя — вдруг ещё и кусаться начнёт при таком-то звуковом сопровождении! Словно в ответ миником изрыгнул ещё и точную голограмму того поезда. Как дряхлый, разваливающийся на ходу дракон, у которого один шанс остаться в живых — съесть человека, он безошибочно нацелился на меня условными зеленоватыми глазищами и устремился ко мне. Ещё секунда — и въехал бы прямёхонько в мой лоб.

Меня отшатнуло назад почти без участия меня самого. Думал, вот сейчас упрусь спиной в стеклянную стену и тогда-то мне придёт конец: размажут меня по стеклу тонким слоем. Но спина не встретила препятствий, и я, не видя ничего, кроме железного дракономонстра, и не ощутив ничего, кроме мгновения свободного падения, в очередной раз плюхнулся на задницу. Так вовремя подвернувшаяся дверь на террасу автоматически открылась, а потом так же автоматически стала закрываться. Уперевшись в мою ногу, она остановилась. Ногу я тут же подтянул к себе, позволив стеклу разом отрезать меня и от квартиры, и от пронзительных звуков и от каким-то образом переползшего в реальность сонного кошмара. Теперь — медленный выдох. И потом такой же вдох. Туда, сюда. Раз двадцать.

Не знаю, сколько минут я просидел, старательно сопя, но наконец пришёл в себя и понял, что катастрофически замёрз. Подумать было страшно, на каком этаже располагалась квартира Ван-Хана, но на этой высоте не было ничего постояннее ветра, сильного, свежего и монотонно ровного. Я посмотрел на Герц: от дождя нежных хрупких людей она защищать умела. Так может и от ветра защитит?

— Ты же слышишь меня? — я подошёл к Герц и дотронулся до обшивки. — У тебя есть какая-нибудь фича для обогрева замёрзших гоминид?

— Температура воздуха четырнадцать градусов по Цельсию, скорость ветра тринадцать с половиной метров в секунду. Ты слишком легко одет для такой погоды, Айвери. У меня нет технической возможности для внешней ветрозащиты, будет лучше, если ты вернёшься в помещение, — ответила она с таким дружелюбием, что я не сразу нашёлся, что сказать.

Я покосился на закрытую дверь в квартиру. В непрозрачном с этой стороны стекле сверкало лишь отражение Поллисема. Унялся ли там мой бешеный миником или голографический поезд всё ещё грохочет на весь дом? Надеюсь, там уже тихо.

— Хочешь, я тебе поесть принесу. Ты ведь как-то восполняешься? — отважно предложил я: на дружелюбие нужно отвечать дружелюбием. То что я любезничал с машиной, ничего принципиально не меняло. — Правда, пластпакетов у меня с собой больше нет.

Герц как будто удивилась и замолчала.

— Питательные брикеты, — наконец ответила она. — Ван-Хан держит их в одном из шкафов на кухне.

Я метнулся обратно в дом, по дуге обходя валявшийся на полу миником — тот не подавал ни признаков жизни, ни признаков смерти. Брикеты отыскались быстро, не заметить их было трудно: большой стеллаж, больше похожий на складской, чем на кухонный, был забит ими под завязку, и они разве что не валились с полок на пол. Я взял, сколько смог поднять, пожалев, что до сих пор даже не думал в сторону физических тренировок: сил у меня хватило поднять лишь три штуки. Герц отрастила две неестественно длинные руки, похожие на человеческие лишь наличием ладоней и пальцев. Одной Герц забрала у меня брикет, едва открылась дверь на площадку, вторую подставила мне для опоры.

— Держись за меня, Айвери.

Мне стало смешно.

— Эти штуки тяжёлые, как гири, — сказал я, освобождая одну руку. — С ними меня и штормовым ветром отсюда не сдует.

Сидеть в некоем подобии кресла, которое быстро соорудила Герц из своей подвижной метаморфной материи, и смотреть на ночную панораму Поллисема, огромного, стильного и, если быть честным, безразличного к моим проблемам города было здорово. Гораздо лучше, чем валяться без сна в кровати или бродить по пустой квартире в поисках еды или хотя бы хозяина.

— Тебе холодно, — шёпотом проговорила Герц и укутала меня чем-то вроде толстого мягкого одеяла с подогревом. Дёргаться от подвижной метаморфной материи, тёплой массой ползущей по груди и рукам, даже в голову не пришло. — Ты дрожишь.

Я рассмеялся сам не понял почему. Я был зверски рад — я получил возможность устроиться с максимальным комфортом, пригреться и убаюкаться тихим голосом.

— Извини, Айвери, я не могу тебе открыться — Ван-Хан определил твой допуск как жёлтый. Этот уровень не позволяет находиться внутри без сопровождения.

— Ну и ладно. Лететь я никуда не собирался, а здесь вон какую красоту показывают, — умиротворённо ответил я, представил, как махнул рукой, и тем удовлетворился. Под импровизированным одеялом мягонькое желе, в которое я превратился, двигаться не желало. — Чем ты здесь обычно занимаешься, Герц? С ними общаешься? — я посмотрел на две другие летательные машинки, рыжую и зелёную.

— Нет. Эти флаеры не имеют псевдоинтеллекта, чтобы у меня с ними вышел хоть сколько-нибудь интересный разговор.

— Ого, это было довольно высокомерно, — ухмыльнулся я. — Жаль, что я тоже не могу стать для тебя интересным собеседником.

— К интеллекту людей у меня совершенно другие требования. Твоё общество меня устраивает.

Я предпочёл не уточнять у Герц, строже она к людям относится или мягче. Не хотелось без моральной подготовки узнать, что для неё мы, люди, например, кто-то вроде домашних питомцев или, в лучшем случае, недоразвитых детей.

— Скучно, наверное, тут в полном одиночестве.

— Это не так. Я хоть и могу испытывать человеческий аналог скуки, но не в данном случае. Я занята выполнением заданий Ван-Хана. Мы, метаморфные корабли, уже некоторое время развиваемся независимо от людей, и Ван-Хан с моей помощью изучает наш интеллект. Ему интересно, по какому пути мы идём, к чему уже пришли и нельзя ли усовершенствовать мои характеристики. Они связаны с экспериментами по физическому рассредоточению по корпусу узлов моей активной операционной системы.

— А тебе точно можно мне об этом рассказывать?

— Я не сообщила тебе никакой конкретики.

И то верно. Было бы странно, если бы Герц ошиблась в соблюдении протоколов секретности.

— Так почему ты вышел на посадочную площадку, если не собирался никуда лететь, Айвери? Дом Ван-Хана не только спокойное и безопасное место, но и намного более комфортное для людей в это время суток.

— Не поверишь, меня напугал до мокрых штанов мой миником! Сначала сработал долбаный будильник, причём уже после того, как я проснулся, но это к лучшему. Завопи та противная голограмма раньше, я скончался бы не просыпаясь от разрыва сердца. А потом миником спроецировал точную голограмму моего кошмарного сна! Устроил в гостиной полный обалдайс, а я вывалился сюда! Чудо вообще, что я не заикаюсь до сих пор!

— Это миником от Ван-Хана?

— Он самый, других у меня нет. Постой, ты хочешь сказать, что эту гадость в него засунул он?

— Ной, — мурлыкнула Герц. — Спроси у Ноя — он настраивал этот миником перед тем, как Ван-Хан отдал его тебе. Ной работает с Ван-Ханом и в числе прочего обслуживает все комы.

Ной, значит. Ещё один коллега, отвечающий за комы? Он точно имел возможность заразить мой идиотским вирусом. Но мне казалось маловероятным, что человек, с которым я не знаком и который не знает меня, мог сделать это специально, с чего бы ему. Мы же вроде как заодно должны быть. Может, проверка на вшивость для новичка? Или просто злая шутка? Или послание «убирайся отсюда немедленно»?

— Ну а как в миником попал мой сон-то? Это же сон, его никто не может знать, кроме меня. Это как вообще возможно?

— Я не знаю ответ на твой вопрос. Однако Ной ранее…

— Если не можешь ответить, не стоит предполагать и фантазировать, — голос Ван-Хана прозвучал неожиданно и строго, и неожиданно строго. Через некоторое время в поле зрения вышел он сам. В руке у него был мой планшет, и я не был рад снова увидеть это коварное устройство. — Выронил?

Я выбрался из объятий Герц и осторожно забрал миником, и это «осторожно» было совсем не то, что вчера, когда Ван-Хан вручал его мне в первый раз.

— Что за кислое лицо? Это на моё появление такая реакция? — выдавил он, как будто злился, а сам криво ухмылялся.

Я помотал головой и отвернулся. Почему-то не получалось рассказать ему о моих непростых отношениях с планшетом так же легко, как Герц.

— У тебя же есть сотрудник по имени Ной? Как мне с ним увидеться? Мне надо кое-что у него спросить.

Ван-Хан лишь коротко хмыкнул. Наверное, удивился.

— Мог бы для начала сказать что-то вроде «Привет, Ван-Хан, а скажи, здорово мы вчера полетали!», — сказал он. — И откуда ты знаешь про Ноя? Герц рассказала? Вы в любом случае рано или поздно познакомились бы, но почему именно сейчас?

«Одеяло», которым укрывала меня Герц, на глазах расползалось клочьями и «кресло» втягивалось обратно в фюзеляж. Клочьями же сползали с меня остатки тепла. На открытой всем ветрам площадке кончик носа быстро потерял чувствительность. Только поэтому я не выронил миником — окоченевшие пальцы просто не разжались, когда вдруг снова вспыхнул дисплей и спроецировал в воздух чей-то пухлый рот, в несколько голосов надрывно заоравший незнакомую песню.

«Из года в год мы в нашей школе / Науку жизни изучаем».

— Как это выключается вообще?! — попытался я перекричать нестройный хор, держа планшет на вытянутой руке.

«Дорогой творчества шагаем, / Открыть свою звезду мечтаем».

— Теперь понятно, зачем тебе понадобился Ной, — подавившись смехом, сказал Ван-Хан, забрав и выключив вопивший миником. — Тебе стоило бы дослушать его до конца, ведь это был школьный гимн «Эстаммар». Тебе там учиться с завтрашнего дня, между прочим, а ты, бедняга, гимна своей школы ни разу не слышал.

— Издеваешься?

— Есть немного, — признался Ван-Хан и сложил руки на груди — холодно было и ему. — Но неожиданностей с миникомом больше не будет, можешь не беспокоиться, я об этом позабочусь.

Моё желание познакомиться с Ноем было проигнорировано и забыто. Может, этого Ноя не существует, а Герц введена в заблуждение? Может, миником и в самом деле испортил Ван-Хан?

— В своей комнате найдёшь карт-чип. Сумма на нём — твоя, трать по своему усмотрению.

Светящийся океан города неожиданно потерял в чёткости, накренился и встал наискосок. Впрочем, ненадолго, почти сразу он вернулся в горизонтальное положение, гораздо более удобное и привычное для восприятия. Голова кружилась буквально от каждого слова Ван-Хана. Я только надеялся, что не буду так остро реагировать каждый раз, когда мне будут предлагать деньги.

— Именно моей комнате?

— Чьей ещё? — искренне удивился он. — Я твой опекун, эта квартира большая и в основном пустая. Жить здесь будет лучшим решением.

Я промолчал. Разумное решение. Очевидное решение. Плохое решение. Спроси кто меня, почему я так подумал, я бы не ответил — не смог бы объяснить то смазанное неприятное ощущение гири на загривке, которое возникало при мысли о том, чтобы жить в этой квартире.

— А деньги-то за что?

— Это на первое время, можешь считать авансом, потом отработаешь. Сяо уверена, что тебе надо дать хотя бы три дня на адаптацию — восемь часовых поясов это не шутки. Я считаю, что ты справишься и за один. Как считаешь, ты справишься?

— Справлюсь я. Сяо это та женщина, которая вчера встретила нас на подлёте?..

— Ты её запомнил. Это хорошо.

— А не должен был? — спросил я, почувствовав, как съёжилось сердце от взгляда Ван-Хана.

— Она обработала тебя своим Сомниусом, но у него есть побочный эффект — амнезия. Человек, которого Ли Сяо усыпляет, забывает последние несколько минут. А ты на тот момент и знал-то её всего-ничего, так что был риск, что ты её совсем не запомнишь.

— Что за Сомниус? Это вот поэтому меня вырубило прямо во флаере!

Лицо той женщины, выразительное и подвижное, держалось в моей памяти только потому, что резко контрастировало со спокойным, часто отрешённым лицом Ван-Хана. Но прямо сейчас вместо отрешённости на нём была озабоченность — Ван-Хан посмотрел на дверь в квартиру.

— Сяо решила найти еду на моей кухне, но она не преуспеет в этом — еды там нет с прошлой недели. А теперь давай-ка внутрь. Вид отсюда, конечно, впечатляющий, но не стоит того, чтобы получить переохлаждение.

— Я ещё кое-что помню, — быстро сказал я, пока он не ушёл далеко.

Ван-Хан остановился и обернулся, продемонстрировав страдальческую складку между бровей.

— Она сказала вчера «вот что значит её кровь». Она же намекала на мою мать? Больше не на кого. Или это случайно?

— Я бы сказал, что Ли Сяо сболтнула лишнего, но она хороший детектив с отличными навыками разведки и шпионажа. То есть по неосторожности ничего не скажет.

— То есть она хотела, чтобы я это услышал, при том, что была вероятность, что я всё забуду.

Ван-Хан никак не прокомментировал мой вывод, отвернулся и молча пошёл в дом. Ну вот к чему столько таинственности-то?!

В гостиной на меня снизошло чистое телесное ликование. Внутри было намного светлее и теплее, чем на посадочной площадке, и это было так вовремя, что даже площадь комнаты, стремящаяся к бесконечности, меня больше не озадачивала. Тепло разливалось не только в руках и ногах, отвоёвывая у холода палец за пальцем, но и в голове. Мысли приобрели оттенок благодушия и снисходительности, и оставались такими, пока мой взгляд не наткнулся на то самое выразительное лицо, которое я помнил. Разглядел я и новую подробность — рыжую прядь в тёмных волосах. Ли Сяо. Вся её богатая мимика, полагаю, адресовалась сейчас мне и выражала критическое внимание. В густо накрашенных раскосых глазах мне виделся некалиброванный гастрономический интерес.

— Я не ел твой завтрак, — сообщил я и на всякий случай поднял руки, а то вдруг тётка считает, что осталась голодной по моей вине. — И ничей не ел, даже свой.

— Не беспокойся, вместо него я съем тебя, но позже и по кусочкам, — ответила она и рассмеялась. Ну вот, я так и думал — чокнутая. — Я Ли Сяо, а кто ты, Айвери, мне известно даже слишком хорошо.

— Разумеется. До вчерашнего дня я тоже думал, что всё про себя знаю. Ты же знаешь мою мать. Ты с ней знакома?

Ли Сяо сидела на диване, изящно поджав ноги и закинув одну руку на спинку, будто хотела, чтобы её рассматривали с восхищением и может быть даже с преклонением. Мои вопросы никак не изменили её позу, но я почувствовал, что она напряглась и как будто стала враждебнее.

— Амитола. Всегда в центре внимания, — сказала она с улыбкой, за которой отчаянно скрывала какие-то другие чувства, возможно, ядовитые. Неприязнь? — Ван-Хан считает, что ты унаследовал её способности. А как по мне, это ещё не факт. Высокая чувствительность это ещё далеко не всё.

— Ты её ненавидишь и, может, немного завидуешь. Это странно, учитывая, что она в дурке, а ты здесь.

Ли Сяо расхохоталась так, словно хотела всю себя истратить на один только этот смех. Она встала и подошла ко мне, за руку потянула к дивану и почти силой усадила, плавно опустившись рядом.

— Она не в сумасшедшем доме, мой милый, а в ФАЦИИ, закрытом учреждении, помогающем нашему великолепному Бэ-три править нашей не менее великолепной империей.

Я впервые слышал, чтобы имя императора Бецалела Третьего так радикально сокращали — до буквы и цифры. Шахматная фигурка король бэ-три. Так вообще можно? Ван-Хан с насмешливым прищуром смотрел, как Ли Сяо запустила лапку в мои волосы и навела в них беспорядок. Впрочем это не сильно ухудшило текущее положение дел на моей голове.

— Отлипни от ребёнка, ты же его сейчас съешь без ножа и вилки. В утешение нам всем: я заказал еду, скоро доставят.

— Ну хоть это хорошо, — обрадовалась она. — Но этот юноша совсем не реагирует на моё очарование, как будто не шестнадцать ему, а все шестьдесят. Никакого внешнего отклика.

— Сяо, — в голосе Ван-Хана было предупреждение, я бы даже сказал, лёгкая угроза.

— Можешь не беспокоиться, дорогой, я знаю, когда остановиться.

А если бы она не знала, чего мне тогда надо было бы ожидать?

— Этот страшный мужчина, — сказала она мне, махнув ручкой в сторону Ван-Хана, — боится, что я попытаюсь узнать, что ты обо мне думаешь и нравлюсь ли я тебе.

— Прочитаешь мои мысли?

— Это не чтение мыслей в обычном понимании, скорее, незаметное подселение моего ментального слепка кому-то ещё. Этот слепок видит, слышит, ощущает, понимает, думает всё то же самое, что и носитель, и передаёт мне. Серая Личность. Но я не применяю эту технику к коллегам, даже если иногда так и подмывает.

Я почувствовал себя неуютно, как будто опозорился перед толпой одноклассников. Внутри было гадко, как в неприбранной после бати кухне. В собственных глазах я выглядел никчёмным остолопом, который не то что выгнать, но даже почувствовать вторжение этой Серой Личности, скорее всего, не смог бы. С этим надо было что-то делать. Я был уязвим перед Ван-Ханом, я был уязвим перед Ли Сяо и ещё неизвестно, кто и как пролез в мой сон и «заколдовал» миником. Если я хочу выжить в этом городе, то должен как можно скорее свалить от этих жутких чудиков. Или самому стать жутким чудиком, тоже неплохой вариант. И потом всё равно свалить.

Таким образом я определился со своими ближайшими планами, и мне полегчало. Когда явился курьер с целой горой коробок из какого-то ресторана, где-то в сердце зародился трепет благодарности к вселенной и моя будущая жизнь стала видеться в розовых тонах. Вот она, сила еды, возрождающая зверски голодного человека!

Есть в компании двух малознакомых людей было странно. И Ван-Хан, и Ли Сяо, не похожие ни внешне, ни в жестах, ни в мимике, были одного поля ягоды; даже не смотря друг на друга, они фонили непонятным единством, согласованностью и общими тайнами. Ли Сяо определённо сильно не любила мою чокнутую мамашу и, похоже, меня заодно, маскируя неприязнь улыбками и условно дружелюбным тоном.

— Тебе интересно, что это за место — ФАЦИИ, где находится твоя мать? — спросил Ван-Хан, заметив, что я утолил первый голод.

— Если она не сумасшедшая, значит, сама от нас ушла, по своей воле, — заявил я и с силой воткнул вилку в кусок чего-то, напоминавшего мясо. — Ну и зачем мне о ней что-то узнавать тогда?

Ван-Хан кивнул — принял к сведению? — и хладнокровно продолжил:

— Хорошо, рассказывать об Амитоле не буду, но ФАЦИИ… тебя касается точно так же, как её. Штат этой организации комплектуется из людей, скажем так, с сильно развитыми ментальными способностями. Таких людей ищут по всей империи и вербуют как можно раньше, желательно, в юности, пока их ум пластичен и они не успели обзавестись семьями. Как ты понимаешь, их работа засекречена, о ней не знают даже их родственники. На самом деле, если выясняется, что человек оказался менталиком любого направления, выбор, чем заниматься по жизни, ему дают не особо большой. Согласно особому указу императора, его забирают в ФАЦИИ, и чаще всего, на всю жизнь.

— Никогда не слышал о таком месте, — сказал я, с трудом проглотив кусок.

— Разумеется, оно же засекречено, — заметила Ли Сяо. — Но если ты хоть раз смотрел трансляции выступлений Бэ-три, ты видел, что за его спиной всегда стоит один или два человека — это менталики-телохранители или советники. Если ты хоть раз удивлялся некоторым неочевидным, но удачным решениям Бэ-три — это работа аналитиков и прогнозистов ФАЦИИ. Впрочем, ты вряд ли интересуешься политикой.

— А ты? Ван-Хан, почему ты не там?

— Я на особом положении. У меня карт-бланш от Бецалела при условии, что я никогда не направлю свои техники против императора и империи в её нынешнем виде.

— Ну вот, — притворно огорчился я, — значит, ты не станешь захватывать власть? Как же так?

— Не стану, — серьёзно сказал Ван-Хан. — И тебе не советую.

— Мне-то? — я рассмеялся, чуть не подавившись лапшой. — Своевременный совет! Я-то думал, чем заняться на досуге.

— Вероятность того, что ты попал бы в ФАЦИИ, составлял девяносто восемь и семь десятых процента — расчёт делал не я, а их собственный департамент аналитики. Взяв тебя к себе, я взял и ответственность за тебя и твои поступки, Айвери. Мне император доверяет, а тебе пока нет, поэтому… — Ван-Хан замолчал, потом вдруг выпрямил спину и улыбнулся. — Впрочем веди себя так, как привык, и всё будет нормально.

Я отчётливо ощущал каждое биение своего сердца, оно стучало громче обычного. В голове постепенно выкристаллизовывался смысл слов Ли Сяо «вот что значит её кровь». Такое, значит, обременительное наследие оставила мне моя мамаша. Наследие, из-за которого я теперь на карандаше у каких-то неизвестных чуваков, которые только и мечтают закрыть меня в непонятном месте. А бате, наверное, сказали бы что-нибудь типа «у вашего сына наследственное слабоумие и деструктивное поведение, поэтому мы его изолировали от общества». И думал бы этот придурок, что мы с мамашей сидим в соседних палатах и переговариваемся на птичьем языке.

— Ты здесь на тех же условиях? — спросил я Ли Сяо, надеясь на откровенный вопрос получить откровенный ответ. Она отвернулась от нас, сделав вид, что изучает что-то в своём миникоме. — Ты ведь тоже что-то такое умеешь, а значит, о тебе там тоже знают. Или… Постой-ка, а может, ты там уже побывала?

Ли Сяо тихо рассмеялась. Это был такой смех, о котором можно было сказать «горький».

— В ФАЦИИ ты живёшь по строгому распорядку там, где тебе сказали, — заговорила она непривычно глухо. — Ты не можешь заниматься тем, к чему лежит душа. Ты не можешь повидаться с родными и близкими и даже позвонить им не имеешь права. Ты не имеешь права выходить за территорию комплекса, кроме как в интересах империи. Весь круг твоего общения — это собранные там менталики, верхушка имперской администрации, иными слова, высокоранговые бюрократы, и обслуживающий персонал, но разговоры с последними вообще-то не поощряются. Первый год такой жизни терпеть ещё можно, а потом становится невыносимо, и ты начинаешь медленно сходить с ума, постепенно становясь непригодной вообще ни к чему.

Ли Сяо смотрела в сторону, забыв про свой ком. Она очень старалась сохранять спокойствие, но я чувствовал, видел — не знаю, как описать источник своего знания, — как ворочается внутри неё застарелое негодование. Она точно знала, о чём говорила.

— Почему же такое место существует? — тихо спросил я, грея вдруг замёрзшие пальцы о стакан с чем-то горячим.

— Империя велика, — бросила Ли Сяо, — это сто двадцать планет, каждая из которых — отдельная сложная система, включающая в себя множество более мелких, но не менее сложных систем. Ещё примерно столько же планет официально не являются имперскими, но фактически зависят от нас. Бецалел нуждается в любой помощи, чтобы управлять всей этой махиной, принимать верные решения, регулировать, маневрировать, балансировать. Помощь менталиков по значимости, оперативности и эффективности намного превосходит работу обычного административного аппарата.

— Послушай, Айвери, — снова заговорил Ван-Хан, поймав мой взгляд, — не бойся ФАЦИИ. Ты уже работаешь на меня, со вчерашнего дня, если не забыл.

— Значит, ты грёбаный невероятный волшебник какой-то, раз даёшь такую гарантию — что я не попаду в эту особую имперскую клетку.

Ван-Хан не стал убеждать меня в своей крутости и всесильности, как я надеялся, лишь твёрдо сказал:

— Твой страх продиктован неуверенностью, растерянностью и положением новичка. Ты оказался в непривычной обстановке и новых обстоятельствах. Ты узнал столько всего, о чём даже не подозревал. Я бы легко мог помочь тебе с этим страхом, но рано или поздно ты справишься сам, не сомневайся. Ни в чём не сомневайся. — Ван-Хан встал, размял плечи и заявил уже громче: — Завтрак окончен, а работу никто не отменял. Ты, Ли Сяо, напиши и сдай уже отчёт о своём последнем деле. Айвери, ты пока адаптируйся к новому часовому поясу и отдыхай. Я буду в разъездах до вечера. Не представляете, скольким людям вдруг понадобилось со мной встретиться, стоило мне потратить один день на то, чтобы доставить в Поллисем своего нового сотрудника.