Макария. Бремя Власти

Список использованных материалов:

Ф. Матышак. «Греческие и римские мифы»

Гесиод «Теогония» (о происхождении богов)

Н. Кун «Легенды и мифы древней Греции»

Платон. «Диалоги»

С. Бержер. Документальный сериал «Les Grands Mythes»

А. П. Кондрашов «Мифология. Религия. Том 1. 2.»

Гомер «Илиада

Гомер «Одиссея»

А. Ф. Лосев «Мифология Греков и Римлян»

Публий Овидий Назон. «Метаморфозы»

Гесиод «Труды и дни»

Вальтер Буркерт «Греческая религия. Архаика и классика»

Я. Э. Голосовкер «Логика мифа»

А. А. Тахо-Годи «Греческая мифология»

Ю. С. Обидина «Образ Персефоны в структуре социокультурных связей древнегреческого общества»

В. М. Розин, А. В. Ахутин — работы, посвящённые особенностям мифологического сознания в древнегреческой культуре.

«Прометей прикованный», «Персы», «Семеро против Фив», «Орестея» — трилогия, включавшая трагедии «Агамемнон», «Хоэфоры» и «Эвмениды». Эсхил

«Царь Эдип», «Антигона», «Деянира», «Эант», «Электра», «Филоктет» Софокл

«Медея», «Ипполит», «Вакханки», «Ифигения в Авлиде», «Гекуба», «Алкеста» Еврепид

«Орфические гимны» Новосадский

«Античный мир в терминах, именах и названиях: словарь-справочник по истории и культуре Древней Греции» И. А. Лисового и К. А. Ревяко

Предисловие

Эта книга — чистый вымысел, основанный на Греческой мифологии. Перед тем, как начнётся эта история, предупрежу:

— В книге использован миф о дочери Геракла Макарии, которая принесла себя в жертву Персефоне, чтобы спасти своих братьев. В тексте будет упоминание ритуального самоубийства (без подробностей). Пожалуйста, если вам неприятна такая тема, пропустите главы 8 и 9 или читайте их с осторожностью.

— Миф о дочери Геракла объединён в книге с упоминанием Макарии, как дочери Аида и Персефоны в Суде («Су́да» — крупнейший энциклопедический словарь на греческом языке. Датируется X–XI веками.)

— Старшие боги только называются детьми изначальных богов, но на самом деле являются их созданиями, поэтому привычные нам кровнородственные связи не могут быть применимы к их отношениям, но вполне работают в отношениях полубогов и наследников.

— Боги — физическое воплощение сил природы, которые по строению, структуре и образу жизни полностью идентичны людям. Боги управляют силами природы, но не являются ими.

— Бессмертие богов не абсолютно — они не могут умереть своей смертью, но их можно убить.

— Несмотря на то, что мифы — это порой очень страшные и неприятные истории, весь мир богов в них был создан любовью.

Семейное древо богов

Изначально был только хаос, и в хаосе уже существовало всё, только не было у этого ни формы, ни порядка. Могущественная сила Эроса упорядочила хаос, придала вещам форму, а событиям смысл, вдохнула жизнь в изначальные сущности, в изначальных богов.

Хаос (воплощение хаоса, олицетворение изначального мира, Неугасающий)

Эрос — Любовь, первое воплощение сил в новом мире, первое божество, пожалуй, самое могущественное из всех за все времена. Без него другие существа так бы и остались неизменными, вечными и бесплодными.

Изначальные боги:

— Гея (Земля), — Тартар (олицетворение бездны под царством Теней, служившей тюрьмой титанам и многим другим опасным существам), — Нюкта (ночь), — Эфир (небеса, те, что мы видим днём, или скорее то, что мы называем атмосферой Земли), — Гемера (День), — Понт/Океан (мировой океан, то есть всё, что не суша), — Тэфида (супруга Океана, прародительница рек, озёр, морей, любых водоёмов), — Уран (небо во всех смыслах этого слова, то, что окружает Землю в зоне видимости человеческого глаза в ночное время суток)

Все изначальные боги были всего лишь стихиями, мировыми явлениями, и с трудом воплощались в каком-либо облике, поскольку для этого требовалось концентрировать силу и контролировать себя. Они учились и достигли значительных результатов к тому моменту, когда Эрос покинул их. Оставшаяся без контроля сила Эроса сформировала линии власти, которые, в конечном счёте, обрели свои воплощения или слились с новыми богами. И чем больше рождалось богов, полубогов, а позже и наследников, тем сильнее ветвились линии власти, тем больше их становилось. И так до тех пор, пока всё известное в этом мире не стало поделено между богами и не обрело своё собственное воплощение. Первые ветви линий власти получили старшие боги.

Старшие боги:

Дети Нюкты (Ночи): — Харон (перевозчик душ умерших через реку Стикс), — Мойры (богини судьбы, самые могущественные существа после изначального Эроса, именно им выпала доля держать в руках нити судеб и принимать решения), — Безликие Сёстры (Ананка — богиня неизбежности, следящая за тем, чтобы воля Мойр исполнялась, и Тюхе или попросту Фортуна — богиня удачи и случайности), — Эринии (или Фурии, богини мести и ненависти, исполнительницы наказаний в Тартаре), — Эрида (богиня раздора), — Немезида (богиня возмездия), — Гипнос (бог снов), — Танатос (брат-близнец Гипноса, бог смерти. Он приходил к умирающему и срезал волосок, тем самым позволяя душе уйти на дорогу мёртвых, где душу должна встретить Геката, чтобы проводить в царство Теней)

Дети Урана: — Афродита (богиня любви, страсти, красоты и продолжения рода), — Гелиос (бог солнца), — Селена (богиня луны и супруга Гелиоса), — Астрей (бог звёздного неба), — Анемы (четыре ветра — северный, южный, восточный, западный и их малоизвестный брат Мёртвый ветер царства Теней или Подземного мира).

Дети Океана и Геи: — Нерей (бог водной стихии) — Форкис (воплощение бурного моря, шторм), — Харибда (морское чудовище с круглой зубастой пастью, имитирующее водоворот) — др. чудовища

Дети Океана и Тэфиды: — Нимфы (покровители и покровительницы рек, озёр, морей (в том числе и подземных), среди них Левка, Стикс, Лета, Ахерон, Коцит и проч.

Дети Геи и Урана: — Рея (мать Олимпийских богов), — Кронос (титан, воплощения времени, отец Олимпийских богов. Из-за предсказаний, что сын однажды свергнет его, стал пожирать собственных детей. Рея долго терпела, а потом подменила на камень и спрятала младшего сына Зевса. Когда Зевс вырос, Рея помогла ему победить Кроноса и освободить братьев и сестёр. Точно так же, как Гея когда-то помогла Кроносу избавить её от Урана), — Гиперион (брат Кроноса, титан), — Прометей (титан, всё продумывающий наперёд, защитник людей от произвола богов), — Перс (титан, воплощение разрушения), — титаниды Тейя и Баселея, — циклопы (одноглазые человекоподобные великаны), — гекатонхейры (сторукие пятидесятиголовые великаны), — гиганты (великаны, отправленные титанами против Олимпийцев), — Тифон (огнедышащий дракон с сотней голов), — Ехидна (полуженщина-полузмея), — Фемида (богиня правосудия), — Феба (кормилица Аполлона, создатель храма Оракула в дельфах), — Мнемозина (воплощение и олицетворение памяти), — нимфы лесов (дриады), полей, гор, вулканов и проч. (в том числе Минфа и Эвредика)

Первые боги:

Дети Перса (титана, разрушения): — Геката (триединая многоликая богиня, покровительница ведьм и колдовства, помощница людей в их земных делах, хранительница ключей от Тёмных Врат, указывающая теням вход в царство Теней)

Дети Гипноса: — Фобетор (бог кошмаров, тревожных сновидений, принимающий вид животных и других существ во сне), — Фантас (создаёт во снах фантастические миры, принимает вид любых предметов), — разные нимфы сновидений

Дети Нерея (бога водной стихии): — Амфитрита (супруга Посейдона) и другие Нереиды

Дети Мнемозины (воплощения памяти): — Музы (9 муз: Клио — муза истории, Каллиопа — муза эпической поэзии, Мельпомена — муза трагедии, Талия — муза комедии, Полигимния — муза священных гимнов, Терпсихора — муза танцев, Эвтерпа — муза поэзии и лирики, Эрато — муза любовной и свадебной поэзии, Урания — муза науки), — Грации (три богини воплощения изящества и прелести)

Дети Реи и Кроноса: — Аид (верховный бог смерти и владыка царства Теней), — Гестия (богиня семейного очага, хранитель семейной связи), — Деметра (богиня плодородия и покровительница земледелия), — Посейдон (владыка морей), — Зевс (царь богов, владыка Земли и Небес, бог грома и молний, верховный бог Олимпийского сонма), — Гера (покровительница брака, хранитель матерей во время родов)

Дети Тифона и Ехидны: — Цербер (трёхголовая собака с хвостом скорпиона, хранитель Тёмных Врат — входа в царство Теней)

Дети Форкиса: Сфено, Эвриала и Медуза Гаргоны (после того, как Посейдон надругался над младшей из них, Медузой, Афина наказала всех троих девушек, обратив их в чудовищ — вместо волос у них появились змеи, тело покрылось чешуёй, а взгляд стал обращать в камень любого, кто на них посмотрит. Медуза единственная из сестёр не получила бессмертие, поэтому позже герою Персею удалось убить её. Однако именно от неё ещё до убийства пошёл род Гаргон, о которых здесь и в других книгах цикла мы ещё услышим)

Первые боги (второе поколение) и полубоги-дети первых богов:

Дети Гекаты: — Сцилла (по одной из версий мифа, Сцилла, дочь Гекаты, выглядела как человекоподобный монстр, из тела которого росли длинные отростки с острозубыми жуткими головами. Сцилла отбирала лица смертных девушек, их красотой приманивала моряков, а потом убивала их), — Медея (ведьма, травница, легендарная основательница медицины, ныне нетрадиционной, возлюбленная аргонавта Ясона)

Дети Медузы (род начался до её смерти от рук Персея): от Посейдона: — гаргоны

Дети Афродиты: от Ареса: — Антэрос (бог взаимной любви, мстящий тем, кто не отвечает взаимностью), — Эрос-младший (бог, вызывающий любовь, малое воплощение любви, связанный с Афродитой больше других детей. Всегда носил два комплекта стрел. Золотые и свинцовые. Золотые вызывали чувство влюблённости, в то время как свинцовые — отвращали от предполагаемого возлюбленного), — Фобос (бог паники и страха), — Деймос (бог ужаса), — Гармония (богиня согласия, гармоничности, эстетики, умиротворения, покоя) от Гермеса: — Гермафродит (существо обоих полов) от Гефеста: — Максимиллиан (бог любви страстной, отчаянной и жертвенной)

Дети Гелиоса и Селены: — Эос (богиня зари, восхода и заката)

Дети Гипноса и Нюкты: — Морфей (бог пророческих и лживых сновидений, создатель сновидений царей и героев)

Дети Зевса: без матери: — Афина от Геры: — Арес (бог войны), — Гефест (бог огня, искусный кузнец, покровитель кузнецов, архитекторов, строителей, скульпторов, инженеров. Младенцем оказался очень некрасивым, за что Гера скинула его с Олимпа и тем самым обеспечила ему переломы ног, после которых он так и остался хромым. Этот дефект можно было исправить лишь изменяя внешность при помощи божественной силы), — Геба (богиня юности) от Деметры: — Персефона от других: — Аполлон (покровитель искусств, предводитель муз, предсказатель, врачеватель, олицетворение мужской красоты), — Артемида (сестра-близнец Аполлона, богиня охоты, богиня женского целомудрия), — Гермес (бог торговли, хитрости, воровства, красноречия и юношества, покровитель глашатаев и послов, пастухов и путников, посланник богов и проводник душ умерших, бог путей и сообщений), — Дионис (бог виноделия), — Елена Троянская, — Минос, Эак, Радомант (изначально смертные, обычные цари, которых Зевс в посмертии наградил вечной жизнью. Стали судьями Аида), — Геракл (самый известный герой, полубог), — Персей (полубог, герой), — Тесей (полубог, аргонавт) — и др. полубоги, а так же Амазонки — женщины воительницы.

Дети Посейдона: божественные создания: — Гиппокампус (морской ездовой конь с плавниками и рыбьим хвостом), — Кентавры (существа с головой и торсом человека на теле лошади), — Сирены (существа, верхняя часть тела которых была женской, а нижняя птичьей) от Деметры: — Амфитеус (бог, взявший часть линии власти матери, в данном случае божественные зёрна) от Амфитриты: — Тритон (вестник глубин, подводный коллега Гермеса) от Гармонии: — Клессандра (богиня морского прибоя) от других: — полубоги

Дети Аида: от Персефоны: — Макария (богиня блаженной смерти)

Дети полубогов, нимфы, наследники, смертные, не упомянутые в общем списке:

— Сыновья Геракла — Психея (смертная девушка, взошедшая на Олимп как супруга Эроса-младшего) — Адонис (смертный, истинная любовь Афродиты, воспитанник Персефоны) — Асклепий и Эпиона (смертные, возведённые Зевсом в ранг бессмертных, основатели традиционной медицины и в дальнейшем её покровители) — Паллада (нимфа, дочь Тритона) — Минфа (лесная нимфа — дриада, влюблённая в Аида) — Марк (полубог, сын Артемиды) — Ариана (наследница крови Зевса, мать Элины и Эланы) — Август (наследник крови Аполлона, хранитель Арианы) — Ариадна (смертная, возлюбленная Тесея, позже возведённая на Олимп как супруга Диониса) — Элина (наследница крови Зевса, дочь Марка и Арианы, перерождение Персефоны, двойственная богиня) — София (перерождение Паллады) — Наследные семьи всех известных богов

Эпохи и времена

До начала времён:

от появления Хаоса до воцарения Кроноса

Эпоха Титанов:

от воцарения Кроноса до начала Титаномахии (война Олимпийских богов и титанов).

Эпоха Великих Войн (Титаномахия, Гигантомахия (война Олимпийских богов против Гигантов)

— в эту эпоху входит Эпоха Раздела Царств: короткий период между Титаномахией и Гигантомахией, заселение царства Теней, Подводного мира и Олимпа существующими богами, появление первых смертных детей Зевса, ставших Судьями Аида (Эак, Минос, Радамант).

Золотая Эпоха Богов:

от окончания Великих Войн до начала Эпохи Героев, то есть до рождения сильнейших полубогов. Сюда входит появление первых богов второго поколения, появление смертных, все основные события, связанные с личной жизнью Олимпийских богов.

Эпоха Героев:

появление полубогов, таких как Орфей, Геракл, Тесей, Персей и т.д, так же рождение самых последних и самых молодых богов. Например, Макарии.

Эпоха Противостояния:

война Олимпа и царства Теней, смерть Персефоны, жертва Деметры, появление новых богов

Эпоха Новых Богов:

начало нашей эры, возникновение других религий, популярность новых богов у смертных, обретение смертными независимости

Бронзовая Эпоха:

эпоха становления смертных, которые отделяют себя от любых богов, угасание веры, низведение Олимпийских богов до персонажей развлекательных историй, Олимпийские боги спускаются к смертным и живут среди них.

Эпоха Смертных (наши дни):

боги давно живут среди людей, смертные почти не верят в богов. Современный мир.

Часть 1. Сила духа.

В книге использован миф о дочери Геракла Макарии, которая принесла себя в жертву Персефоне, чтобы спасти своих братьев. В тексте будет упоминание ритуального самоубийства (без подробностей). Пожалуйста, если вам неприятна такая тема, пропустите главы 8 и 9 или читайте их с осторожностью.

Миф о дочери Геракла объединён в книге с упоминанием Макарии, как дочери Аида и Персефоны в Суде («Су́да» — крупнейший энциклопедический словарь на греческом языке. Датируется X–XI веками.)

О, Персефона, приди, дочь Великого Зевса, богиня,

Скромную жертву прими, о, царица Подземного царства,

Жизнь забери и даруй нам, заблудшим спасенье,

Жизнь дарящая, милая людям супруга Аида.

Ты — всевладычица, полная светом, обильная плодом,

Дева в покрове из мрака, чьей власти никто не избегнет,

Вешняя, любишь лугов зацветающих запах медовый,

Образ священный твой видим мы в завязи, в раннем побеге,

В пору ж осеннюю сходишь с земли ты на брачное ложе.

Жизнь ты — прекрасная, но и погибель для смертных,

Всё ты выводишь на свет, но сама же и всё убиваешь.

В дом свой прими всепрекрасную юную деву,

Защиту и жизнь нам даруй и священным Афинам покорным.[1]

_____________________

[1] Орфический гимн Персефоне, немного переделанный специально для этой истории.

Часть 1. Сила духа. Пролог

(Эпоха Героев)

Небо окрасилось серым, пронизывая клубы белёсых облаков тонкими золотыми нитями лучей, прохладный ветер принёс запах отзвучавшей ночью грозы, мокрой травы и камня. Деянира вышла во двор, в уголках которого ещё притаились ночные тени, тихо прикрыла за собой дверь и, запрокинув голову, втянула носом утренний воздух, ощутила босыми стопами влажный ещё непросохший камень — ветер разметал её тёмно-русые волосы, сдул полы туники в сторону, открывая её стройные ноги. Она стояла так, недвижимо, непоколебимо, будто статуя в одном из храмов Зевса, и думала о той страшной ночи[1], о том ужасе, который испытала, о сочувствии к тому, к кому не следовало бы его испытывать, и о принятом решении… единственном решении, о котором не жалела.

Трахин, город на склонах Эты, казался Деянире спокойным и тихим местом, но теперь, когда у неё появилась дочь, а боги словно бы сплели вокруг неё божественные сети, на тишину и спокойствие осталось мало надежды. И боги незамедлительно подтвердили это, тихим шорохом явив поток силы, который она, как смертная, чувствовала, но не могла постичь — её окутало тепло, вызывая яркие воспоминания из детства. Так было не со всеми, каждый бог ощущался по-своему, но того, кто прямо сейчас появился рядом, она не могла не узнать. Сердце Деяниры дрогнуло от едва уловимого аромата вина, она повернулась и встретилась взглядом с кудрявым темноволосым мужчиной. Он искренне чуть насмешливо улыбался, хотя в глубине его глаз таилась невыразимая печаль. Отчего он печален? На памяти Деяниры он ещё никогда не был печальным.

Мужчина тем временем вытянул вперёд руку, взял прямо из воздуха кувшин с вином, основательно приложился к нему и прошёл несколько шагов в сторону, к небольшому миртовому дереву, росшему посреди двора.

— Я всё время думал, почему мирт*, Нира? Почему ты так любишь это растение? Из-за славы Геракла? Или чтишь Гермеса больше меня? — спросил он, не оборачиваясь, и погладил листву, словно хотел впитать в себя её прохладу и аромат.

Деянира смотрела ему в спину, не в силах успокоить забивающееся сердце. Он никогда не приходил просто так, и он никогда не грустил так сильно — печаль сквозила в каждом его слове, в каждом движении.

— При чём тут Гермес? — хрипло произнесла она не слушающимся после бессонной ночи голосом.

— От него всегда пахнет миртом… и этот аромат привлекает одну близкую мне женщину[2], вот я и подумал, что ты тоже… — он вздохнул и обернулся, — впрочем, не важно. Я пришёл попрощаться, Нира.

— Что? — Деянира, ожидавшая, что он сейчас расскажет ей о своих печалях и, при большой удаче, о той женщине, не сразу поняла смысл его слов. — Ты покидаешь меня?

Он подошёл к ней, заправил за ухо волнистые пряди волос, продолжая тепло улыбаться, и только после этого ответил.

— Я сделал достаточно, на этом нити наших судеб должны разойтись, — он поднял кувшин, собираясь снова выпить, но Деянира выхватила кувшин и отвела за спину.

Она знала, что он может взять новый или без особых усилий отобрать у неё этот, но так же знала, что он не станет делать ни того, ни другого.

— Ты, наконец, выбрал себе супругу?

Он открыл рот, чтобы ответить, вдохнул, а на выдохе тихо рассмеялся.

— Это одна из причин, Нира, — он склонился к ней и сказал заговорщическим шёпотом, — я был на Наксосе, когда один из небезызвестных тебе славных эллинов, Тесей, оставил девушку, ушёл от неё так внезапно и так жестоко, что она решила сброситься в море[3]. Но боги послали ей меня…

— Ты тоже бог, Дионис, — подражая его тону, ответила Деянира.

И он снова рассмеялся, выпрямился и протянул руку.

— Да, мне будет не хватать бесед с тобой… верни вино. Пожалуйста. Для смертных оно опасно.

Деянира помедлила, но всё же протянула кувшин обратно.

— Это одна из причин… — напомнила она, — а какая главная?

Дионис вмиг стал серьёзным.

— Вокруг тебя собирается божественная сила, с которой мне не тягаться, в тайны которой я не могу и не хочу лезть. Впервые с Золотой Эпохи я чувствую нечто подобное. Не возьмусь судить, кто из троицы связался с тобой, меня касается в этом лишь то, что тебе не желают зла, что ты останешься в такой же безопасности, как была рядом со мной. А мне… — он вдруг затих, взглянул ей за плечо и шёпотом добавил, — пора идти.

— Дионис…

— Прости… — он сделал шаг назад и растворился в лучах рассвета за мгновение до того, как Деяниру обдало холодом, и внутренности сковал первозданных страх.

— Я чуть было не поверил, что Дионис действительно твой отец[4], — послышался из-за спины глубокий низкий голос, который Деянира надеялась больше не услышать до самой смерти.

По спине пробежали мурашки, сердце пропустило пару ударов, и Деянира развернулась, всерьёз решив, что сейчас он без всяких препятствий может сделать с ней, что угодно. Избегая встречаться с ним взглядом, она совершила попытку вернуться в дом, но была остановлена его рукой, уверенно накрывшей её плечо. Его прикосновение оказалось внезапно тёплым, но от этого не менее пугающим.

— Геракла нет, и тебе не спрятаться от меня в доме, — спокойно произнёс Аид и усмехнулся, когда она попыталась вырваться. — И даже не думай, что меня испугает твоё оружие. Ты хороший воин, но в этот раз бой заранее проигран, любимица богов.

Деянира оставила попытки уйти и замерла, не зная, чего от него ждать. Может быть, Геракл был прав, когда корил её за поспешное вмешательство? Может быть, ребёнок лишь приманка, чтобы явиться к ней в дом, пока она тут одна? У богов всегда свои цели… Деянира знала, какими изощрёнными способами они пользуются, чтобы утянуть женщин на ложе. Если это один из них, её уже ничто не спасёт. Деяниру затрясло от осознания ситуации, Аид почувствовал это и хмыкнул.

— Успокойся. Я не желаю тебе зла, — он смотрел на неё в упор. То, как она старательно отводила взгляд, раздражало, и Аид, в конце концов, чувствуя, что начинает злиться, вздохнул и отступил. — Послушайся голоса разума. Если бы я желал тебе зла, разве бы отдал тебе самое дорогое, что у меня было?

Слова ударили по лицу ледяным хлыстом, Деянира втянула носом воздух и вдруг почувствовала нечто необычное — от него пахло зимой и цветами — такие нехарактерные запахи для такого божества. Из наставлений Диониса она хорошо помнила, что значит запах, витающий в ауре бога: он раскрылся перед ней, он выказывает ей небывалое доверие. Уверившись в своих догадках о целях Аида, Деянира впала в ещё большее смятение и задрожала сильнее. Аид, наконец, всё понял, отступил ещё на шаг и произнёс.

— Кажется, ты приняла меня за одного из моих братьев, но я — не они. Использовать собственную дочь, чтобы увлечь на ложе чужую супругу? Как низко я должен пасть? Впрочем, ты можешь мне не верить, можешь опасаться, но ты умная женщина и сама понимаешь, что заставить тебя мне было бы слишком просто. Если бы я хотел.

Деянира вскинула взгляд, и лицо её переменилось, неспособное скрыть удивления. Сейчас Аид мало напоминал Владыку царства Теней, скорее обычного сильного немолодого мужчину с тёмным взглядом, седыми волосами и бородой, одетого как учёный муж — ни угрозы, ни подавляющей силы, ни властности. От Аида, каким она увидела его той ночью, не осталось и следа. Поэтому и её слова, изначально должные быть равнодушно-ледяными, прозвучали робко.

— Тогда чего же ты хочешь?

— Защитить свою дочь и помочь тебе сокрыть её присутствие в мире смертных. Может быть, пригласишь меня в дом?

Деянира выдержала его взгляд, затем склонила голову и повела рукой в сторону двери.

— Законы гостеприимства я не посмею нарушить…

Они вошли в полумрак помещения, Деянира зажгла маленькую лампаду и налила вина. Аид вежливо принял чашу, но к вину не притронулся, зато Деянира сделала несколько глотков для храбрости. В голове с трудом укладывалось, что мужчина напротив тот самый ночной гость в чёрном плаще[5], тот самый, кто решит её судьбу в самом конце.

— Что ты знаешь о божественных силах? — наконец, спросил Аид, и, подождав, пока она посмотрит на него, добавил. — О проявлении божественных сил?

Деянира сглотнула, голос подвёл её, когда она начала говорить, и слова вырвались скомкано и неразборчиво. Пришлось повторить.

— Боги и полубоги наследуют божественную силу и способности одного из своих родителей, реже обоих сразу. Наследники получают только божественную силу. Форма божественного оружия не передаётся по наследству и формируется индивидуально… — она выпалила это на одном дыхании и, заметив в его глазах насмешку, пожала плечами. — Дионис рассказал.

— Да… Дионис хорошо учил тебя, но ты забыла одну важную для нас вещь. Первое поколение богов, дети Зевса, Посейдона и… мои не наследуют ни оружие, ни способности, ни даже силу, они рождаются с силой и формируют индивидуально всё остальное, они так же, при желании, способны обрести одну из способностей родителей. Макария по происхождению равна первым детям Зевса, и у неё будет так.

— Получается, — Деянира потянулась к чаше и чуть не расплескала всё, так сильно задрожали её руки от пришедшего осознания, — эти способности проявятся очень скоро? Но тогда, кто-то должен её учить… кто-то вообще должен её учить! Она девочка, Геракл не может, даже несмотря на то, что она…

— Не может, — согласился Аид, помогая придержать ей чашу и позволяя напиться прежде, чем закончит свою мысль, — и не должен. Это привлечёт лишнее внимание. За способности не волнуйся, их время придёт ещё не скоро, но сила… её внутренняя сила проснётся рано. Мы должны быть готовы.

— Мы?

— Мы, — сказал Аид и посмотрел в сторону, будто что-то услышал, но тут же снова обернулся и продолжил, — учить Макарию управлять силой всё равно придётся, однако проблема в том, что никто не должен её учить. Никому нельзя доверять её тайну. Для вашей безопасности, Олимпу нельзя раскрывать её сущность, Олимп ни в коем случае не должен узнать в ней богиню. По этой же причине однажды тебе придётся скрыть и цвет её волос… она слишком…

Он не продолжил, и Деянира осмелилась заговорить сама, вытирая указательным пальцем уголок губ.

— Боги всесильны. Разве нельзя поставить божественную защиту и оградить нас от взора Олимпа?

Аид приподнял бровь.

— И с какой стати кому-то ставить на вас божественную защиту? Это скроет вас, но не божественное вмешательство… Тем более ты не просто смертная, а супруга Геракла, самого известного сына Зевса, самого знаменитого полубога, о котором молва уходит далеко за пределы Эллады. Думаешь, я пришёл к вам, чтобы ставить на вас защиту? Такое я мог сделать для кого угодно, если б это было эффективно. Нет. Олимпийцы должны думать, что в Макарии проявляется сила Геракла — не моя, не великая мощь первых богов, а всего лишь сила простой наследницы. А наследнице не нужна усиленная защита.

Деянира нахмурилась и допила вино.

— И что же тогда? Скроешь её силу? Но ограничивать божественную силу нельзя, это будет иметь необратимые последствия…

— Хорошо, что ты осведомлена, — Аид провёл ладонью над её пустой чашей, и та снова наполнилась вином. — Никто не будет её ограничивать, но и выставлять напоказ тоже. По истечении десяти лет отправляйся в ближайший храм, и пусть все до единого думают, что ты шлёшь весть Хирону, чтобы обучать свою дочь.

Деянира недоверчиво улыбнулась.

— Хирон обучал великих героев Эллады, разве возьмёт он девочку в ученики? Разве это не привлечёт взор Олимпа? И потом… кентаврам не стоит доверять, и я не доверяю им по личным причинам[6].

— Хирон не обычный кентавр, не такой как все, он сын Кроноса и океаниды Фелиры, в нём нет того, чего так сильно ты опасаешься. Но тебе и не придётся с ним встречаться. В храме ты на самом деле обратишься ко мне, я представлюсь наставником от Хирона и буду учить Макарию сам, чем гарантирую безопасность тебе, ей и нашей общей тайне.

— К тебе? — испуганно воскликнула она. — Здесь нет твоего храма, боги покарают меня…

— Нет. Если будешь обращаться только ко мне, другие не услышат. Храм — это место скопления божественных сил, не важно, кому он построен. Разница лишь в том, что призывая бога в храме, построенном специально для него, ты увеличиваешь шансы на встречу.

Деянира потянулась снова за чашей, но вдруг сжала руки в кулаки и резко встала, отошла на несколько шагов и замерла к Аиду спиной. Тени от затухающей лампады прыгали по стенам и мерцали в глубине недопитого вина.

— У меня будет ещё один ребёнок… — сдавленно произнесла Деянира после короткого молчания, — Смерть… под крышей моего дома… учеба Макарии продлится не один год…

Аид приподнял уголок губ, и в его совершенно человеческих глазах мелькнуло лазурное пламя. Он тоже встал.

— Я понимаю, что именно тебя страшит, — он прошёл к ней и остановился за спиной. — По-твоему, кто я такой?

Деянира прерывисто вздохнула, голос её сорвался на шёпот, когда она произнесла:

— Одно из воплощений смерти…

— Это правда, — согласился Аид, — вопрос в том, какое воплощение именно? Я не забираю жизни, не увожу тени, не указываю им путь и не сопровождаю. Я даже не судья их деяниям. Я царь, я всего лишь правлю царством, которого ты так боишься, — он склонился к её плечу и произнёс так, что всё существо Деяниры оцепенело от страха и таящейся в его шёпоте угрозе. — Цени моё доверие, смертная Деянира, и смиряй свой страх. Я буду приходить, чтобы ты привыкла к моему присутствию…

Деяниру трясло, она чувствовала, как на лбу выступили капельки пота, но не сдвинулась с места, решив выдержать испытание до конца.

— Бойся не моего присутствия, а ослушаться моих приказов, — продолжал Аид, — бойся идти против меня, а не рядом со мной.

Деянира с трудом кивнула и нашла в себе смелость повернуться к нему.

— Я сделаю всё, что ты просишь, — тихо сказала она.

— Я знаю, — усмехнулся Аид, сделал шаг назад и растворился в воздухе за миг до того, как лампада потухла, выпуская в воздух тонкую струйку дыма, и помещение погрузилось во тьму.

_____________________

[1] Ночь, в которую Аид явился в дом Геракла и Деяниры с ребёнком на руках. Подробности в основном романе серии Боги Олимпа: Власть, Судьба и Любовь «Царица Теней: возвращение Персефоны» в главе «дар бога».

[2] Отсылка к дружбе Гекаты и Диониса на фоне любви Гекаты и Гермеса (подробнее в книге «Царица Теней: возвращение Персефоны», глава «Золотое перо, алый рубин».

[3] Речь о продолжении Мифа о Тесее и Ариадне. После того как Ариадна помогла выбраться Тесею из лабиринта Минотавра, они отправились в путь, но на острове Наксос Тесей оставил Ариадну. Ариадна в страшном горе хотела сброситься со скалы в море, но Дионис спас её, успокоил, они полюбили друг друга, и Ариадна взошла на Олимп как супруга Диониса.

[4] Деянира с юных лет владела оружием и умела править колесницей. Её родителями были смертными правителями Калидона — царь Эней и его супруга Алфея — однако многие, из-за способностей Деяниры, считали, что её отец бог Дионис. Сам Дионис не спешил развеивать это заблуждение, постоянно помогая Деянире. Когда её старший брат Мелеагр погиб из-за гнева матери, а безутешные сёстры стали превращаться в птиц, Дионис вмешался и спас Деяниру, оставив ей облик человека. Здесь и далее будет отсылка к этому мифу.

[5] Отсылка к сцене встречи Аида и Геракла из книги «Царица Теней: возвращение Персефоны» в главе «Дар бога»

[6] По дороге в Трахин, где сейчас и находится Деянира, Геракл и Деянира сражались и отбили нападение дриопов — известное мифологическое племя под руководством царя Дриопа — при этом Деянира была ранена в грудь. Перед рекой Эвен Геракл поручил Кентавру Нэссу переправить Деяниру через реку, но тот воспылал к ней страстью и попытался украсть её (или изнасиловать). Геракл пустил в кентавра отравленную стрелу, и тот, умирая, посоветовал Деянире собрать его кровь, которая, якобы, является мощным приворотным зельем. Позже это станет причиной смерти Геракла и последующих бед, упавших на его семью.

Часть 1. Сила Духа. Глава 1. Первая встреча с наставником

(10 лет спустя)

Через продолговатое окно, выходящее во внутренний дворик, струился лунный свет — он осыпался серебряной пылью на каменный пол и высвечивал очертания неброской обстановки детской спальни. Покрывало на постели было откинуто, на полу валялись ленты и верхняя одежда, а чуть в стороне от лунного света, вся будто сотканная из него, сидела девочка лет десяти. Её серебристо-белые волосы были покрыты странными чёрными разводами, будто она измазала их углём, а потом попыталась помыть. Растрёпанная и сонная, она закрывала лицо руками и горько беззвучно плакала, не обращая внимания ни на порыв ветра, разметавший ей волосы по спине, ни на вошедшую в комнату Деяниру.

— Боги, милая, опять? — Деянира опустилась на колени рядом с ней и крепко обняла. — Доченька моя… — она с беспокойством осмотрела её волосы и тихо заметила. — Опять краска смылась… как вовремя Иолай прислал весть.

Макария всхлипнула, когда мать поцеловала её в макушку, а потом по-настоящему зарыдала.

— Мне снился Танатос и царство мёртвых, Харон и… и мне было так страшно, так страшно, — пролепетала она, уткнувшись матери в плечо, а потом отстранилась и очень серьёзно спросила. — Я скоро умру, да?

— Ну что ты, — Деянира погладила её по голове, — боги снов никогда не посылают столь однозначных видений. Просто ты взрослеешь, Макария, в тебе просыпается сила отца…

Макария утёрла нос кулаком.

— Значит, скоро у меня появится наставник? Кто это будет? Отец?

Деянира тяжело вздохнула.

— У тебя будет учитель… Ты скоро с ним познакомишься, — она собралась было встать, но дочь вдруг поймала её за руку. — Что?

Это случилось в долю секунды. Взгляд Макарии потемнел, зрачки расширились и превратились в бескрайние просторы космоса с мириадами звёзд и созвездий, рука крепче сжалась на руке Деяниры, Макария запрокинула голову и утробным голосом проговорила:

— Тот, кого любишь, падёт по воле твоей. Можешь умерить ревность, но не обманешь судьбу. Что предначертано не изменить никому… — Макария резко вздохнула, закрыла глаза и потеряла сознание.

Деянира едва успела схватить её ускользающую руку.

— Что ты сказала? — прошептала она, обнимая Макарию и прижимая её к себе. — Что это было?

— Пророчество, — прозвучало из-за спины, и Деянира сама едва не потеряла сознание от испуга. Она не почувствовала его появления.

Несмотря на разговор десятилетней давности, он ни разу не являлся ей до этого момента. Аид, чьё имя само по себе вызывало первозданный ужас в любой живой душе, стоял за её спиной.

— Она — оракул? — тихо спросила Деянира, чтобы хоть немного успокоить вырывающееся из груди сердце, и вздрогнула, когда почувствовала, как Аид подошёл и с тихим шорохом опустился рядом.

— Завтра, — игнорируя её вопрос, сказал Аид и забрал у неё Макарию, — иди в храм. Ждать больше нельзя.

Деянира смотрела, как он поднимает девочку на руки, как укладывает её на постель, укрывает и садится рядом, как шепчет что-то успокаивающее… не царь, не бог, не Владыка, а всего лишь трепетно любящий отец. Деяниру так поразило это зрелище, что она не могла пошевелиться, и лишь внимала его словам.

— Ты слышала, что я сказал? — спросил Аид, не оборачиваясь.

— Да.

— И ты исполнишь мою просьбу?

— Да… — Деянира поднялась на ноги, её била крупная дрожь.

— Тогда иди спать, — сказал он и через мгновение всё же отвлёкся от Макарии, чтобы посмотреть на Деяниру, напуганную и растерянную одновременно. — Я ничего не сделаю, — заверил он, — бояться нужно не меня.

Деянира сглотнула, заставила себя кивнуть и покинула покои дочери. Наутро Аида в покоях не оказалось, а Макария чувствовала себя хорошо и о ночном происшествии совершенно ничего не помнила.

***

Массивные колонны храма стояли на пути лучей восходящего солнца, свет струился сквозь них, создавая для любого пришедшего в храм путника впечатление, будто он попал в Небесный город на Олимпе. Однако люди, приходившие сюда, не обращали на это внимания. Их больше беспокоили собственные беды, внутренние переживания и проблемы, избавления от которых они хотели тут вымолить. Деянира шла к храму, окутанная серой накидкой, точно облаком — виднелись лишь ступни в позолоченных нитях сандалий да выбивалась из-под капюшона прядь тёмно-русых волос. Деянира прошла мимо богато одетых дев, праздно рассматривающих людей. Она была с ними знакома: Фемистоноя и Клио — разбалованные дочери местного правителя, которым она была представлена в качестве жены самого известного героя Эллады, никого не чтили, кроме собственного отца, и лишь перед ним становились примерными и ласковыми. Обе были замужем, но мужья пропадали в походах, а они сходили с ума от скуки, развлекаясь тем, что цеплялись к каждому, кто был ниже по положению или слишком слаб, чтобы достойно ответить.

Деянира не обратила на них внимания, когда они, заметив её, начали тихо что-то обсуждать. Она поднялась по широким ступеням и вошла под тень колонн, прижимая руки к груди. Ей не было дела до пустой молвы — разве могла молва сравниться со словами того, кто теперь всегда будет стоять за её спиной? Разве могут сравниться людские глупости и чувства с его желаниями и просьбой?

Колесница Гелиоса застыла на небосклоне ровно по центру, а тени ушли, когда Деянира, одухотворённая, наконец, покинула храм. Она не сдержала обещание, но нисколько об этом не жалела и была уверена, что тот, к кому она обратилась вторым, не предаст её доверия. Дионис. Он не появлялся больше десяти лет, а Деянире так отчаянно хотелось его увидеть, особенно в минуты одиночества, когда сыновья оставались с отцом, а дочь играла во дворе, сплетая из травинок чудесные венки. Нет, конечно, обращаясь к своему наставнику и наречённому отцу, Деянира не рискнула раскрыть правду, это было опасно в том числе и для него, она лишь хотела, чтобы он услышал её зов, услышал и понял. Надеялась ли она на ответ? Сердцем да, но здравый смысл подсказывал, что ответа не будет уже никогда. Для простой смертной достаточно и одного бога за раз.

— Госпожа, — ненавистный насмешливый голос Клио, той, что была помладше, заставил Деяниру остановиться.

Она обернулась, и тёплый ветер сдул накидку с её головы, волнистые пряди, намеренно выпущенные из причёски, упали на лоб. Девушки стояли на прежнем месте — обе одетые по моде, с выкрашенными[1] под золото волосами, чтобы быть похожими на саму Афродиту. Деянира заставила себя доброжелательно улыбнуться, но увидев то, что держала в руке Клио, изменилась в лице. Это был маленький кувшинчик с тёмной краской из чёрных анемонов, которые ей с таким трудом добыл Иолай и которую накануне утром ей вручил гонец из Афин. Она ждала эту краску несколько месяцев и не могла не донести её домой — серебристо-белые волосы Макарии нужно было скрывать. Даже смертные обращали на неё внимание, а что будет, если её заметит какой-нибудь бог?

— Так-так, что тут у нас? — Фемистоноя выхватила кувшинчик у сестры, приоткрыла, принюхалась и изумлённо ахнула, так что несколько человек обернулись на неё. — Какая редкость?!

— Отдай, живо! — зашипела на неё Деянира и мазнула рукой по воздуху. Фемистоноя отвела кувшин в сторону. — Не смей, слышишь!

— А то что? Мужу пожалуешься? — съехидничала Фемистоноя.

Деянира застыла. Эти слова будто раскололи её сердце надвое, холод пробежал по телу. Она предугадала следующие слова Фемистонои до того, как та, довольная произведённым эффектом, произнесёт их вслух. — Кто в наши дни красится в тёмный? Прислужницы Гекаты? — Фемистоноя насмешливо осмотрела волосы Деяниры. — Не похоже, что ты сама этим пользуешься… Скрываешь тёмных тварей, поклоняющихся богине луны? Или это один из твоих сыновей?

— Не дури! — Клио толкнула сестру в бок. — Мальчики такой ерундой не занимаются. Это её дочь. Точно для дочери. Ты помнишь эту маленькую бестию, её светлые глаза… жуть.

Фемистоноя задумалась.

— Надо сказать отцу, чтобы издал указ не приближаться чужим детям к твоим.

Деянира стояла перед ними бледная, чуть живая, не понимая, как умудрилась выронить краску. Её бросало то в жар, то в холод, страх сковывал сердце. В последнее время в Трахине будто намеренно решили оскорблять Гекату, убивали жриц её храмов, ломали алтари — такое обвинение грозило Макарии смертью, и даже Геракл не смог бы заступиться за неё. Деянира бы с радостью стёрла ухмылки с этих надменных лиц, но не могла позволить себе опорочить Геракла, великого героя, которому и так приходилось нелегко. Здесь она должна была держать лицо, даже если её станут забрасывать камнями в отсутствие мужа.

— Побойтесь богов, — произнесла Деянира, — вы клевещете на внуков Зевса, на детей Геракла.

Фемистоноя нахмурилась, но Клио нисколько не прониклась угрозами.

— Не пугай нас богами, они благосклонны к тебе в той же степени, что и к нам, — в порыве чувств Клио не заметила, как сгущаются тучи, она лишь отмахнулась от окликнувшей её сестры, подошла к Деянире и дёрнула накидку. — Что ты скрываешь, ведьма?

Деянира ахнула. Накидка, соскользнув с плеч, открыла большой белый шрам в вырезе хитона. В глазах Клио сверкнула искорка злой идеи, но Деянира не могла больше это терпеть, они слишком долго издевались над ней — наплевав на всё, она выхватила небольшой клинок, который всегда брала с собой в город, и ловким движением, поймав Клио в захват, прижала клинок к её шее. Последняя капля переполнила чашу терпения. Кто-то рядом вскрикнул, и толпа отхлынула от них как морская волна.

— Одно движение… — Деянира говорила Клио на ухо, но смотрела прямо на её сестру, — одно движение, и она умрёт, Фемистоноя.

— Ты не посмеешь! — взвизгнула Фемистоноя и опасно наклонила кувшин с краской. — Ты не посмеешь или я развею всё по ветру!

Деянира выдохнула, и лицо её застыло в абсолютно спокойном выражении.

— Давай подумаем, госпожа, — сказала она с плохо скрываемым раздражением, — стоит ли этого жизнь твоей сестры? Верни мне краску, или она останется без головы раньше, чем опустеет кувшин.

Фемистоноя засомневалась, руки, державшие злополучный кувшин, дрогнули. Однако Деянира так и не узнала её решения. Храм за спиной Фемистонои вдруг вспыхнул лазурным пламенем, но лишь на миг, после которого воцарилась небывалая в этих местах тишина, мир застыл, словно нарисованный на холсте искусным художником, и только когда через площадь к ним прошёл мужчина в чёрном, всё вернулась в прежнее состояние. Фемистоноя обернулась, увидела мужчину и, оступившись, выронила кувшин. Сухая краска рассыпалась, смешиваясь с пылью и воздухом.

— Нет! — Деянира оттолкнула Клио и бросилась собирать, но что она могла? Песчинки разлетались, кружили вокруг неё и не давались в руки.

Мужчина остановился и, когда Деянира упала на колени и стала шарить по пыльным камням в последней попытке сохранить хоть крохи краски, произнёс.

— Оставь.

Клио и Фемистоноя, замершие от ранее неведомого им первозданного животного страха, наблюдали, как Деянира покорно встаёт и подбирает свою накидку. Это отрезвило их. Кто он такой, что супруга Геракла подчиняется ему? Обе девушки отметили мрачную, даже какую-то тёмную красоту немолодого мужчины, его царственные манеры и строгий взор — мужчина был сложен как воин и походил на одного из тех героев, что прошли десятки славных битв и теперь доживали свой век в стенах родного дома. Фемистоноя переглянулась с Клио и, незаметно подав ей знак, собралась обратиться к мужчине, но он начал первым, не дав ей раскрыть рта и даже не взглянув на неё.

— Кто ты? — вопрос был задан Фемистоное, только не у неё, а у Клио всё внутри сковало льдом. Она в ужасе посмотрела на сестру, но та даже не обернулась, завороженная видом незнакомца.

— Я Фемистоноя из дома…

— Имени достаточно, — перебил он и стал ходить вокруг девушек, отбрасывая на камни мрачную тень.

Фемистоноя и Клио задрожали. Они не знали, чего именно боятся, страх возникал внутри и заполнял собой всё их существо — голос незнакомца и сам он будто бы воплощали нечто неизведанное, тёмное, бездну, падение в которую станет бесконечной мукой, ужасом и болью.

— Знаете ли вы, — тихо продолжил мужчина, встав между сёстрами, — как судят теней, которым посчастливилось перейти с Хароном через Стикс?

Ни Фемистоноя, ни Клио уже не могли двигаться, только стоять и слушать, слушать, внимая и трепеща от страха.

— Судьи Аида восседают на тронах в Зале Судеб, — произнёс он, не дожидаясь ответа. — Вершат они суд над душами умерших. И нет там места ни лжи, ни обману. Не властны там ни золото, ни драхмы, ни мольбы. Лишь справедливость и правда на весах мироздания в чаше одной, а в другой деяния ваши, — он ухмыльнулся, довольный произведённым эффектом, сделал несколько шагов вперёд и обернулся.

Лицо Клио было белее мрамора, Фемистоною трясло, но именно она смогла заговорить первой. Голос её сорвался, и она, охрипшая, едва смогла завершить фразу.

— Это же легенда… просто легенда, выдуманная людьми… Кто может знать об этом правду?.. Никто не… возвращался…

— Да что ты слушаешь этого старика! — опомнилась Клио, перебивая сестру. — Кто он такой, чтобы говорить с нами подобным образом?! — и тем навлекла на себя его гнев.

Мужчина стремительно шагнул к ней и взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Он почти не касался её, но Клио казалось, что она задыхается, что от его пальцев по коже расползается корка льда, пуская ледяные волокна прямо в сердце.

— Я тот, кого тебе стоит бояться, — прошептал он ей прямо в лицо, и это было страшнее самого жуткого кошмара, страшнее смерти, страшнее забвения и небытия. — Я бог Аид.

Аид отпустил Клио, и она безвольно свалилась на землю. Фемистоноя хотела было броситься к ней, но наткнулась на его взгляд и передумала.

— Вы обе, — обратился Аид к сёстрам, — забудете, что здесь было, но никогда не забудете, что чувствовали. Страх будет возвращаться каждый раз, когда посмеете допустить мысль о том, чтобы навредить этой женщине, — он обернулся к Деянире, увидел, что она горько рыдает над пустым кувшином, и небрежно махнул в сторону Клио и Фемистонои. — Пошли прочь!

Девушки глубоко вздохнули и заморгали, разглядывая себя и друг друга. Площадь снова наполнилась людьми, а Деяниры и Аида перед ними больше не было. Они действительно не запомнили эту странную встречу, но день как-то сразу перестал их радовать, и они, не сговариваясь, отправились домой.

***

Конечно, Аид и Деянира никуда не исчезали, только никто их больше не видел, лишь подсознательно чувствуя присутствие божества, люди обходили пустое пространство на площади, не задумываясь о причинах. Кто обременён проблемами житейскими — редко смотрит в самую суть своих чувств, кому есть, куда спешить — некогда предаваться праздным размышлениям.

Аид взял плачущую Деяниру за запястье и с небольшим усилием забрал у неё кувшин.

— Как глупо смертные привязываются к вещам, — проворчал он, а затем провёл ладонью над кувшином. В тот же миг с земли взвились песчинки краски, отделились от пыли и вернулись в кувшин даже в более чистом виде, чем были. — Возьми, — Аид протянул кувшин обратно, — вытри слёзы и пойдём. Иначе не успеешь проводить супруга…

— Проводить? — Деянира ошарашенно уставилась на него, неловко принимая кувшин, и осмотрелась. Люди смотрели сквозь неё и не слышали её голоса.

У Деяниры не укладывалось в голове, что Владыка Теней, тот, кого боялись звать по имени, помог ей. Просто взял и помог. Вопреки легендам о себе, вопреки слухам и пугающим рассказам героев Эллады.

— Зачем помогать мне? В чём моя ценность? — спросила Деянира, когда они уже покинули площадь и шли в сторону дома, где её ждала Макария и сыновья.

— Ты, правда, до сих пор не понимаешь? — не останавливаясь, произнёс он. — Не понимаешь, что пока ты бережёшь то, что дорого мне, я буду беречь тебя? От твоей жизни сейчас зависит слишком многое, чтобы я мог позволить пустившим в свою душу Эриду издеваться над тобой.

— Я…

Он предугадал всё, что она собиралась сказать и сделать, резко остановился и развернулся к ней, ожидаемо застав её за попыткой встать на колени.

— Не смей благодарить меня и кланяться, будто я твой покровитель, я делаю это не ради тебя. Идём. Геракл отправляется на новый подвиг, если будешь идти так медленно, не успеешь попрощаться. Его уже ждёт колесница. Скорее!

Деянира вскинула голову и, забыв о том, что собиралась сказать и сделать, бросилась к дому. Аид не стал её останавливать. Желание встречаться с Гераклом у него не было, и он позволил себе неспешно прогуляться и переждать, пока прославленный герой не взойдёт на колесницу и не покинет пределы города. Аид долго вслушивался в затихающий цокот лошадиных копыт и стук колёс, цепляющих мелкие камни по дороге, а потом вошёл во двор уже знакомого ему дома. Деянира, в этот момент раздававшая указания маленьким сыновьям, его не заметила, и он остановился в ожидании, не желая ей мешать. Двое воинов, которых Геракл оставлял охранять семью, сидели в тени и на гостя внимания не обращали — впрочем, это вовсе не значило, что они нерадиво относятся к своим обязанностям, сейчас от их решения мало что зависело. Аид на мгновение задержал на них взгляд и тут же перевёл его вправо, где стоял мирт Деяниры, тот самый, у которого они встретились почти десять лет назад. Сейчас мирт выглядел как небольшое аккуратно подстриженное дерево, и листья его — глубоко зелёного цвета — отчего-то трепетали, хотя стояла ясная жаркая погода, и ветра не было совсем. Листва напомнила Аиду о Персефоне, и он позволил себе прикрыть глаза, вызывая в памяти её образ. Сейчас она была у матери и не знала… она ничего не знала…

Он вздохнул, снова посмотрел на мирт и, наконец, понял причину такого странного поведения дерева. Макария ходила вокруг и обрывала высохшие или пожелтевшие листочки. Она что-то напевала себе под нос, лицо её раскраснелось, а лёгкая ткань, повязанная на голову, съехала и теперь лежала на плечах воздушной вуалью. Аид отметил чёрные разводы на волнистом серебре её волос, которые вскользь видел ночью, и подумал, что во время обучения стоит научить дочь скрывать цвет волос божественной силой. Макария в этот момент заметила его, замерла и подняла взгляд, но не успела даже испугаться — Деянира вышла из дома и прервала их молчаливый диалог.

— Познакомься, Макария, — сказала она, — это твой наставник. Я говорила о нём.

________________

[1] В Древней Греции женщины красили волосы смесью поташа (раствора углекислого калия) с жёлтыми цветами, чтобы волосы приобретали золотистый цвет как у Афродиты. Кому был недоступен поташ, довольствовались коровьей мочой.

Часть 1. Сила Духа. Глава 2. Яблоки и молоко

(Шесть лет спустя)

Макария его не боялась. Своего наставника. Иногда, замечая её отстранённость, он прямо спрашивал об этом, но она отмалчивалась, хотя точно знала, что это не страх. Уважение, трепет, благоговение, но не страх. Макария ждала их встреч как единственную радость, принимала во внимание все его советы, только не позволяла себе привязываться — наставник казался ей иллюзией, которая однажды может исчезнуть навсегда.

Поздней осенью наставник обычно покидал её. Зимой его появления становились редкими и едва осязаемыми. В первые годы Макарии даже казалось, что он лишь привиделся ей, и только мать прогоняла все сомнения, подталкивая её тренироваться и выполнять задания, которых наставник всегда оставлял непосильное множество.

Заканчивался шестой год обучения Макарии[1], весна вступала в свои права. Макария уже многому научилась, её божественные силы окрепли, она осознала и приняла, что может предсказывать будущее, и что она сильнее своих братьев. Деянира заверяла её, что это потому, что она старшая, но Макария не верила и всё спрашивала и спрашивала, надеясь однажды услышать желанную правду. К счастью братья любили её и не завидовали ни её силе, ни её быстро растущим способностям. Сами они успешно занимались с отцом, готовились стать воинами. Гилл — темноволосый, всего лишь на год младше Макарии, был прирождённым лидером, братья следовали за ним, восхищались им и подражали ему. Ктесипп и Глен — погодки, на два и три года младше Гилла, славились стратегическим умом и талантом изобретения, а самый младший — Онит, златовласый и игривый, интересовался трудами Асклепия, и меч брал в руки только по просьбе отца.

Макария подумала о братьях и улыбнулась, но тут же снова погрустнела. Мысли вернулись к наставнику. В этом году она отчего-то особенно сильно тосковала по нему, и сама уже не могла не признать, что невольно привязалась и полюбила его как отца. Макария сидела во дворе и ткала, наслаждаясь первыми тёплыми прикосновениями солнца. Пахло цветущими деревьями и мокрой землёй от прошедшего недавно дождя. Весна наступила слишком рано, и Макарии вдруг подумалось, что это знак, и наставник больше не придёт. От этого стало ещё тоскливее, в сердце закралась тревога, руки Макарии дрогнули, и она стала распускать работу, чтобы начать её заново.

— Что случилось? — Деянира вышла к ней и села рядом. — Ты всегда всё распускаешь, когда что-то не так… — она погладила дочь по голове и тяжело вздохнула. Волосы снова серебрились, с каждым годом краска сходила всё быстрее и быстрее.

— Мне тревожно… отчего весной всегда так тревожно, мама? — Макария всё отложила и прижала руки к груди. — Сердце бьётся, и страшно, и светло, и радостно и печально одновременно.

Деянира улыбнулась. Она не знала, что сказать, потому что не была уверена, что такой как Макария подойдут простые человеческие объяснения. Да и что она скажет? Что это юность? Молодость? Что это предчувствие влюблённости? Нет. Деянира была уверена, что это другое, возможно, связанное с Персефоной. Макария внезапно подтвердила её догадки, продолжив разговор.

— Может быть, Персефона чувствует то же самое, когда покидает царство Теней?

— Почему ты так решила? — спросила Деянира, ощущая, как сжалось сердце. Макария почти выросла, скоро наступит время, когда ей придётся всё рассказать, если тот, кто всегда незримо рядом, позволит.

— Не знаю… — Макария пожала плечами и запрокинула голову, позволяя солнечным лучам беззастенчиво касаться бледной кожи. — Сегодня она очень рано покинула царство Теней, Деметра радуется. Будь я на месте Персефоны, я бы тоже спешила к тебе и не желала бы и дня оставаться во мраке.

Деянира никогда не разговаривала с Аидом о матери Макарии и никогда даже не думала задавать ему вопросы, но как женщина прекрасно видела, что с ним происходит. Он шёл сюда, к ним, обучал Макарию, неотступно приходил в срок, потому что так ему было легче пережить разлуку, проще было не думать о том, как на самом деле обошлась с ним судьба. Деянира усмехнулась сама себе — если б хоть одна живая душа узнала, кому она сочувствует, её бы признали безумной.

— Думаешь, Персефона спешит к матери? — после короткого молчания спросила Деянира.

— Думаю, ей страшно в царстве Теней и… одиноко…

— Но разве может быть одиноко там, где есть любовь?

— Они любят друг друга? Ты в это, правда, веришь? — у Макарии загорелись глаза, когда она посмотрела на мать. — Отец слышал что-то от Зевса? Расскажи!

Деянира покачала головой.

— Нет, доченька, я ничего не знаю, но мне… — она понизила голос до шёпота, — мне кажется, что он умеет любить сильнее, чем кто-либо другой.

Макария улыбнулась и ничего не ответила, погружаясь в мечты. Она представила Олимп, дворцы богов, но мысли её почему-то ушли в сторону и вернулись к Аиду и Персефоне, к их чувствам друг к другу и к обстоятельствам их брака. Снова стало грустно и тоскливо.

— Пойдём, — Деянира поднялась на ноги, — нужно покрасить волосы, не хватало ещё, чтобы кто-то увидел их настоящий цвет. А после отнесёшь в дом правителя яблок, я обещала Фемистоное.

Макария нахмурилась. Она так и не научилась менять цвет волос своей силой, светлая краска на её волосы не ложилась, тёмная вызывала пересуды и постоянные напоминания о запрещённом колдовстве Гекаты, а родной цвет волос мог напугать весь город, но сейчас её беспокоило вовсе не это. Гораздо больше она переживала за поход к Фемистоное, чей сын, одного возраста с Макарией, был разбалованным наглым юношей, который считал, что ему должны даже боги. Да и сама Фемистоноя, если Макария приходила без Деяниры, едва ли вела себя вежливо. Однако рассказать об этом матери она не решалась, не хотела её беспокоить да и была уверена, что пока это пустые разговоры, а принимать их близко к сердцу или пропускать мимо ушей только её личное дело. Вместо этого Макария спросила о другом.

— А откуда яблоки весной? Кто их мог доставить?

Деянира загадочно улыбнулась и ничего не ответила.

***

Макария спешила к дому правителя, до последнего надеясь, что суровые стражи скрестят перед ней оружие, запрещая проход, но они даже не шелохнулись. Макарию ждали, и это её совсем не радовало. Царь Кеик, правивший Трахином, был уже очень стар. Удачно выдав дочерей замуж, он перестал беспокоиться о том, чем именно они занимаются, а в последнее время и вовсе перестал беспокоиться о чём-либо из-за старой травмы, превратившей его к концу жизни в едва способного двигаться старика. Старшая дочь Фемистоноя вернулась в отчий дом вместе с семьёй, ухаживала за отцом и вот уже два года успешно правила сама. В отличие от Кеика, она не очень ценила дружбу с Гераклом, и Макария уже не раз слышала от матери, что вскоре им, возможно, придётся покинуть город — когда царь отправится в Аид[2], их некому будет защищать.

Макария прошла по тропинке под раскидистыми кедрами и остановилась в их тени, любуясь открывшимся видом. Дом правителя вызывал у Макарии восторг — белый мрамор колонн, изысканные барельефы искрились в лучах солнца — ей нравилось думать, что так выглядят дворцы Олимпа, такие же солнечные, возвышенные и невыразимо прекрасные. Она улыбнулась, но улыбка вмиг ускользнула с её лица, когда совсем рядом послышался смех, а затем хорошо знакомый ей голос сына Фемистонои.

— Тётя Клио приехала ещё затемно. Мама послала за яблоками, спорим, их ледышка принесёт!

— Вы так отзываетесь о ней, господин Атрей, — прозвучал голос его личного слуги, — что иногда я думаю, что вы влюблены.

Раздался громкий шлепок, затем вскрик и снова голос Атрея.

— Думай меньше, делай больше! Думает он!

Макария вздёрнула подбородок, покрепче перехватила корзину с яблоками и пошла к белым колоннам. Совсем недавно выкрашенные волосы её блестели, уложенные смоляными волнами под позолоченный обруч, светлый хитон, коих отец ей напривозил с разных концов Эллады, очерчивал изгибы почти женской фигуры, нитевидные браслеты переливались на тонких запястьях — она вся словно была не из этого мира, сотканная из чистоты и света, из звёзд и воздуха. Двое стражей у входа вежливо поклонились ей и отступили, пропуская в просторную залу, где её встретил слуга средних лет и предложил пройти следом. Он провёл её через несколько роскошно обставленных комнат, во внутренний двор, а затем в женские купальни, там остановился и попросил её идти дальше самостоятельно. Макария, помедлив, отодвинула лёгкую ткань, скрывающую проход, и вошла.

Конечно, она знала, что правитель Трахина богат и щедр, но и представить не могла насколько. Женские купальни оказались большим мраморным залом. Здесь прямо под открытым небом располагалось углубление в полу, занимающее почти всю площадь, его обрамляли узкие переходы вдоль стен, колонны и скульптуры Геры и Деметры. Но даже не это удивило Макарию, а то, что в купальню вместо воды было налито парное молоко. Его белая поверхность была усыпана лепестками и разбегалась мелкими волнами от того места, где Макария, хотя и не сразу, заметила двух женщин. Женщины тоже обратили на неё внимание.

— О, — ехидно произнесла одна, — Мисти, так это она?

Вторая поправила желтоватый влажный локон, откинув его со лба.

— Да, Клио. Милая, правда? — она вскинула руку, завороженно наблюдая, как с кончиков её пальцев падают белые капли и тонут в молоке, оставляя причудливые круги, а потом снова внимательно посмотрела на Макарию. — Поставь корзинку и подойди. Посиди с нами.

Макария хотела возразить, но Клио перебила её.

— Да-да, молоко ещё горячее, а нам с сестрой так скучно, да, Мисти?

— Это правда. Я всё время занята делами отца, у меня совсем нет времени поговорить, особенно с подругами. Знаешь, ведь мы с твоей матерью раньше дружили…

Макария им не доверяла, хотя никогда не видела, чтобы они относились плохо к Деянире, да и сама Деянира не говорила о них ничего плохого. Просто Макария так чувствовала. Она поставила корзинку и, подумав, что стоит расспросить мать обо всём по возвращении, села у края рядом с Фемистоноей. На самом деле она знала, что не имеет права отказывать будущей царице, и предпочла исполнить просьбу, чем стать причиной разлада и без того шатких отношений Геракла и правящей семьи.

— Ты выросла настоящей красавицей, Макария, — проворковала Клио, — такая красивая и благородная, сразу видно, чья ты дочь. И как? Тяжело быть старшей и единственной дочерью полубога? Братья не обижают?

Макария, которая до этого времени смущённо смотрела на собственные руки, подняла взгляд.

— Братья очень любят меня…

— О, Клио, — мягко упрекнула Фемистоноя, — не смущай нашу гостью, а то ещё чего доброго напугаешь её или разозлишь, — она подмигнула Макарии и тихо рассмеялась, — и тогда боги покарают нас.

Обе женщины вели себя дружелюбно, но атмосфера была вовсе не дружеская. Макарии казалось, что над ней смеются. Она не знала, о чём с ними говорить, чувствовала себя неуютно и хотела поскорее уйти.

— Пожалуй, я пойду, — наконец, решилась она и встала. — Благодарю вас за гостеприимство и…

— Нет, подожди! — как-то излишне резко выкрикнула Клио, но Фемистоноя снова смягчила удар.

— Макария, не убегай, мы же не со зла. Скоро вечер. Дождись. Придёт Атрей с тренировки и проводит тебя.

Макария вздрогнула, будто эти слова были камнями, которые Фемистоноя кинула ей в спину. Она вспомнила взгляд Атрея, испытала отвращение и поспешила к выходу. Всё её существо предчувствовало опасность. Перед внутренним взором ясно встал образ наставника, который раз за разом напоминал ей, что контроль над эмоциями имеет прямую связь с контролем над силой. Макария в этом не преуспела. Сейчас она боялась не за себя, совсем не за себя.

Зал Купален казался бесконечным. Макария ещё не прошла и половины пути к выходу, когда услышала, как Фемистоноя и Клио начинают спорить. Она поспешно обернулась, успев отметить, как Фемистоноя хватает сестру за руку, но та отмахивается, набрасывая накидку на плечи. Сердце Макарии стучало в висках, слов было не разобрать, но кое-что она успела услышать, и это привело её в ужас.

— Нет, — возмущалась Клио, — нет! Та краска. Это точно для её волос…

— Мы не знаем, что там случилось, Клио, послушай…

— Мисти, посмотри на цвет. Сейчас или никогда, мы можем это выяснить!

— Клио!

Но та уже не слушала, отправляясь вслед за Макарией.

— Постой, дочь Геракла, я ничего тебе не сделаю…

У Макарии всё похолодело внутри от этого голоса, ей вдруг стало невыносимо страшно — позорный страх для дочери Геракла, но такой характерный для простой юной девушки — и она, будто раненный зверь, учуявший охотника, кинулась бежать. Дыхание сбилось, в глазах защипало, хотелось воззвать к богам, но мать запретила это делать даже в случае смертельной опасности, оставалось надеяться только на себя. В какой-то момент, когда выход был уже так близко, в нескольких шагах, Макарию настиг знакомый запах оставленных на морозе цветов — она так часто чувствовала его дома, в своей спальне, что сейчас это успокоило и отрезвило её. Несколько шагов, всего несколько шагов. Она почти смогла смирить свой страх, почти достигла спасительной двери, когда столкнулась с вошедшим Атреем, и это напрочь сбило всю концентрацию. Макария вскрикнула, попятилась и рухнула в молоко. В ещё действительно тёплое молоко.

Белая жидкость сомкнулась над ней, выпуская на поверхность чёрные разводы.

— Видишь, я же говорила! — воскликнула Клио.

— По-вашему, это достойно дочерей правителя? — серьёзно спросил Атрей. — Зачем вы её напугали?

— Много ты понимаешь! — высказалась Клио. — Не дорос ещё.

Атрей хмыкнул и, покачав головой, спустился в купальню прямо в одежде и помог Макарии выйти.

— Вы как, госпожа ледышка? В порядке? — спросил он, когда она твёрдо встала на ноги. С неё текло, краска почти вся ушла с волос, и их белизну уже ничем нельзя было ни скрыть, ни оправдать.

Макария отдёрнула руку.

— Спасибо, но я не нуждаюсь в помощи. Я просто хочу уйти, — она собралась было обойти его, но он преградил путь.

— Я не могу отпустить вас в таком виде. Что скажут люди?

— Если вас волнует только это, — огрызнулась Макария, — то я скажу, что заблудилась и упала сама. Ваша репутация не пострадает.

Атрей опешил. Он привык, что девушки готовы ради него на всё и всегда милы с ним, ещё ни одна из них не отвечала ему в таком тоне. Макария и так выделялась среди прочих и особенно выделялась им самим, но теперь, когда она показала свой характер, Атрей понял, что не хочет ни насмехаться над ней, ни вредить. Только Макария не замечала ни этого осознания, ни смены выражений его лица. Стыд, обида, отчаяние переполняли её.

— Да-да, не отпускай её, — встряла Клио, снова отмахиваясь от одёргиваний сестры. — Посмотри на её волосы. В доме Геракла растёт маленькая ведьма, служительница Гекаты, и отец покрывает это. Чёрные волосы ещё можно было списать на случайность, но такой цвет… Как ещё это объяснить?

На шум сбежались слуги и стража, когда Атрей прервал её.

— Тётя!

— Что? — Клио игриво пожала плечиком. — Разве я не права? — она подошла к Макарии и вдруг схватила её за волосы. — Посмотри! Открой глаза, славный наследник царского дома!

Макария вырвалась, попятилась в сторону, к стене. Клио пошла к ней, отбиваясь от сестры, пытавшейся её остановить.

— Ненавижу ведьм, ненавижу, и сейчас мы узнаем кто ты на самом деле!

— Нет, пожалуйста, не подходите, — прошептала Макария, пряча руки, окутанные белой серебристой дымкой.

— Тётя! — выкрикнул Атрей.

— Клио! — окликнула Фемистоноя.

— Госпожа! — позвал кто-то из слуг.

Макария врезалась в колонну спиной, распахнула глаза и выставила руки вперёд в попытке защититься, когда Клио схватила её. И тут это произошло. Взгляд Макарии потемнел, заполнился мириадами звёзд, и утробный голос, так не похожий на её собственный, разнёсся под сводами купален.

— В богатстве и неге твой век пролетит — мимолётное время — но воды Стикса вспять не пойдут, жертву свою Эринии ждут! И ты будешь там со всеми.

Макария втянула ртом воздух, закашлялась и вскрикнула, когда с её пальцев сорвалась ещё неизведанная ей сила. Лёд метнулся в сторону окружавших её людей, острыми иглами вонзаясь в плоть, замораживая и… убивая. Клио повезло больше всех, ледяные шипы начались за её спиной, Фемистоное проткнуло руку. Макария упала на колени, не зная, как это остановить, бросила затравленный взгляд на слуг, многие из которых уже не могли ей ответить. И только Атрей, ещё удачно уворачивался от ледяных игл.

— Это не я, не я, пожалуйста, не я… — она поймала взгляд Атрея и, не успев подумать о том, что собирается сказать, произнесла, — беги!

Он не понял её, не послушал. Глаза заволокло слезами, божественная сила бушевала в ней такой мощной стихией, что, казалось, это не она, а кто-то другой вселился в неё. Атрей метался перед ней блёклым пятном, не в состоянии ни покинуть купальни, ни спастись. Скоро он выдохнется, и его постигнет участь остальных. Макария уже слабо понимала, что происходит, и оттого приняла яркую лазурную вспышку за видение, но затем кто-то схватил её за запястье. Ещё мгновение, и мир прояснился вместе с лицом напуганного и обеспокоенного наставника. Макария ещё никогда не видела у него такого лица. Всегда сдержанный и строгий наставник не только никогда не был ласков с ней, но почти не улыбался и уж тем более не мог выглядеть так… так, будто её жизнь самое ценное, что у него осталось. В иных обстоятельствах Макария могла бы подумать об этом, но сейчас ей так хотелось, чтобы её кто-нибудь пожалел, защитил, позаботился о ней. Наставник ослабил хватку и встретил её взгляд.

— Возьми себя в руки, почувствую свою божественную силу, почувствуй мою… успокойся, вот так…

Макария задыхалась от слёз, но всё же смогла сосредоточиться и почувствовать тепло, исходящее от его пальцев, будто через точки прикосновения он дарил ей тёплый поток, успокаивающий, мягкий, бережный. Это было похоже на мёд, на мягкий шёлк нагретый солнцем и на отцовскую заботу. Ледяная стихия ушла, оставляя жутким напоминанием застывшие скульптуры живых людей — наставник отпустил Макарию, и она, безвольно осев на пол, снова посмотрела на него. Он как-то непривычно тепло улыбался.

— Ну что ты как маленькая, я отвлёкся совсем ненадолго…

Макария выслушала его, всхлипнула и вдруг бросилась ему на шею, обняла, уткнулась носом в плечо, едва не повалив его на пол, а когда почувствовала, как его руки обняли её в ответ, разрыдалась в голос.

— Я их убила… Я убила их… — прерывисто шептала она сквозь потоки слёз.

— Нет… — наставник погладил её по голове впервые в жизни, прижал к себе крепко, до дрожи, и добавил, — к сожалению, нет. Это моя вина, я слишком понадеялся на свою силу. Отныне, клянусь, я позабочусь о том, чтобы этого не повторилось. И чтобы… они ответили за всё. За всё.

Макария рыдала и не вникала в смысл его слов, важно было лишь то, что он жалеет её, обнимает и шепчет на ухо успокаивающие, хотя и такие ужасные слова.

***

Они просидели так довольно долго, затем наставник приказал Макарии выйти на улицу, сам же появился спустя время и отвёл её домой. И вот теперь Макария стояла во дворе собственного дома, выплакавшая, казалось, все слёзы, и слушала, как за закрытой дверью дома приглушённо ругаются наставник и её мать. Отец снова уехал куда-то по делам, а братья ещё тренировались в школе при храме и не должны были вернуться до захода солнца. Макария дрожала от пережитых эмоций, ей не хотелось подслушивать, но она просто не могла не слушать.

— Какой глупой и недальновидной надо быть, чтобы отправить её туда одну! — строго выговаривал наставник.

— Ты мне дал эту уверенность, — возражала Деянира. — После того случая с краской обе были со мной милы и никогда не выказывали неуважения.

— Ты должна была понимать, что это распространялось только на тебя. Я тоже способен ошибаться, тогда я не подумал, что это может случиться, и я не всесилен, души некоторых людей невозможно очистить ни внушением, ни забвением.

— Ах, не всесилен?! Я должна была понимать? — Макария узнала этот тон. Когда Деянира говорила так, она была на грани и могла высказаться очень резко и зачастую оскорбительно. — Тогда это твои проблемы в… в… — она осеклась и бросила, — твоя вина!

— Я не отрицаю, я виноват, но и ты не безгрешна. Она там чуть всех не убила! — Макария ещё никогда не слышала, чтобы наставник разговаривал с кем-то в таком тоне.

— Но не убила же! Ты ведь исправил ситуацию, я правильно понимаю, невсесильный? — Деянира горько усмехнулась. — А если б убила, какое дело тебе до этого? Никакого, правда? Одним больше, одним меньше! Это ты взялся её учить! Это ты должен был помочь ей обрести контроль! Это ты её…

Раздался треск, будто наставник долбанул кулаком по столу, и Макария от испуга едва не подпрыгнула на месте.

— Думай, с кем говоришь, женщина!

Послышался звук бьющихся глиняных горшков, а затем всё стихло.

***

Деянира смотрела в глаза существа, способного решить её судьбу в одно мгновение, но она не боялась его, ничего не боялась, только злилась. Как же она злилась. Как он смеет её обвинять в том, чего она не в силах была предугадать?! Аид взял её под руку и отвёл вглубь дома, по дороге зацепив стопку глиняных горшков. Они с грохотом посыпались на пол, но сейчас это было совсем не важно.

— Нас слышно за тридцать лиг, смертная, — прошипел он, толкая её к стене.

— Так не ори! — бросила Деянира ему в лицо.

В его глазах вспыхнуло лазурное пламя, но тут же потухло. Он ухмыльнулся в седую бороду и покачал головой.

— Ты бесстрашная и глупая, смертная Деянира! Моё терпение не безгранично, и ты жива и здорова только потому, что воспитываешь её. Макария не должна знать своего происхождения, никто не должен знать.

Сжатые губы Деяниры тряслись от гнева.

— Тогда не слишком ли много посвящённых, владыка? И если это так важно, зачем было прятать её в такой близости от Олимпа, в такой опасной близости от Зевса, почти на виду!

Аид положил ладонь на стену справа от её головы, склонился, собираясь высказать всё, что думает, но вдруг отстранился и рассмеялся.

— Я думал ты бесстрашная и глупая, но ты, похоже, безумная. Так открыто говорить мне это. Чем же Зевс тебе не угодил, что называешь его по имени при мне?

Деянира сцепила руки на груди и насупилась.

— А что хорошего он мне сделал? Я почитаю тех, кто действительно мне помог. И я буду почитать тебя… — она неуверенно взглянула на него, — за всё, что ты делал все эти годы для меня и Макарии.

— Только для Макарии, — сказал Аид, — не обнадёживай себя и не лги себе. Ты не будешь меня почитать, лишь бояться. Как все.

Деянира снова посмотрела на него, на этот раз очень внимательно.

— Страха нет уже очень давно и больше не появится. Я буду тебя почитать, как почитают покровителя, равно, как я почитаю Диониса и Деметру.

— О, — Аид поднял руку в просьбе замолчать, — с Деметрой меня в один ряд не ставь, — при упоминании богини Плодородия он весь как-то поник, опустил плечи и отошёл в тень. Здесь от узкого окна падал свет: жёлтые лучи солнца ложились на половину лица Аида и будто подчёркивали всю суть его власти, его жизни и его предназначения.

Деянира проследила за ним и поймала себя на мысли, что на смену гневу пришло сочувствие. Может, в иное время она бы не решилась спросить, но сейчас ей казалось так важно продолжать говорить с ним.

— Если бы у меня украли Макарию, пусть даже взрослую, я, наверное, тоже была бы в ярости…

Аид тяжело вздохнул.

— Я всё равно заберу её однажды, и для Макарии эта встреча станет большим испытанием, чем для Персефоны.

Деянира затаила дыхание, боясь спугнуть его откровенность, но, кажется, он и сам хотел кому-то рассказать.

— Персефона пошла со мной по собственной воле, Макарии придётся покинуть этот мир, как покидают его смертные.

— Ты знаешь, что… — у Деяниры перехватило дыхание, — знаешь, что должно случиться?

Он погладил седую бороду, прежде чем ответить.

— Знаю, что должно, но не знаю когда и как, — Аид, наконец, пришёл в себя, оттолкнулся от стены и пошёл к выходу, но, не сделав и двух шагов, вернулся, взял руку Деяниры и вложил туда миниатюрный золотой клинок. — Ты должна быть готова, — сказал он, — готова отпустить её на смерть, какой бы та смерть ни была. Когда придёт время, отдай ей это.

Деянира хотела возразить, хотела спрашивать ещё, но он не позволил ей даже начать. Просто ушёл. Она слушала его шаги, как он проходит по полу, переступает разбитые горшки и, кажется, возвращает им прежнее состояние, а потом выходит во двор. К Макарии. Деянира слушала и не замечала, как по щекам её текут горькие слёзы.

___________________________

[1]В Древней Греции Новый год наступал в день летнего солнцестояния. Празднование открывалось шествием в честь бога виноделия Диониса. Свита Диониса состояла из сатиров — детей земных женщин и Пана — козлоподобного бога стад, лесов и полей. Сатиры пели гимны в честь Диониса.

[2] Аид — не только имя правителя царства Теней, но и название этого царства, которое использовали древние греки.

Часть 1. Сила духа. Глава 3. Лесная нимфа

(Два года спустя)

— Соедини вместе пальцы, сосредоточься… — Макария помнила, как наставник сидел перед ней, ещё маленькой десятилетней девочкой, с непроницаемым лицом, но отчего-то с тёплым, совсем не пугающим взглядом. Тогда был их первый урок, он взял её руку и показал, как сложить пальцы, а затем коснулся солнечного сплетения. — Сосредоточься, закрой глаза и загляни в себя, представь, как божественная сила струится под твоей кожей, как она от пальцев, кончика носа, макушки, ног устремляется в самый центр, вот сюда, в золотой сгусток твоей божественной сущности, — Макария с точностью вспоминала его слова теперь, когда он смотрел на неё, уже восемнадцатилетнюю девушку, и ждал, что она покажет ему всё, чему научилась. Макария сложила пальцы, как он учил, изящно подвела руку к солнечному сплетению, провернула запястье и зажгла на ладони белый огонёк. Огонёк ярко вспыхнул, затем успокоился, а после свернулся и стал пульсирующим маленьким шаром энергии.

Макарии вдруг подумалось, что наставник так настойчиво и строго проверяет её, потому что скоро им суждено расстаться. Но она не хотела расставаться. После того случая в доме правителя, два года назад, когда он спас её и тех, кого она едва не убила, он стал ещё ближе, ещё роднее. Макария привязалась к наставнику даже сильнее, чем к собственному отцу, и уже не знала, сможет ли пережить момент, когда он оставит её. От прежнего недоверия не осталось и следа.

Эти мысли создали минуту промедления, сбивая внимание, и шарообразный сгусток энергии, пшикнув, исчез. Наставник ничем не выдал своего разочарования, лишь отвернулся, заложив руки за спину, и произнёс.

— Ещё раз. Сначала.

И снова Макария зажгла огонёк. Ей было легко повторять заученные действия, вспоминая занятия, в которые она впервые открыла в себе ту или иную способность. Когда шар энергии сформировался в ладони, она стала вспоминать дальше.

— Божественная сила — это бурный поток, горная река, в которую нельзя входить осторожно, неуверенно или без подготовки. Поток нельзя подчинить, ему можно лишь подчиниться, позволить ему увлечь тебя за собой, и только после почувствовать его, слиться с ним и, наконец, научиться повелевать, — это был третий год обучения, она уже многое понимала, но ещё не осознавала полноты своей силы, не понимала, что значит управлять стихией, живущей внутри неё.

Макария накрыла сгусток энергии второй ладонью, перевернула руки и развела их в стороны, создавая круглую печать с витиеватыми морозными узорами внутри. Наставник посмотрел на неё, когда круг раскрылся над полностью вытянутыми руками, потом провернулся, на мгновение застыл и вдруг впитался обратно в руки, проходя по телу Макарии серебристыми огоньками.

Наставник кивнул.

— Дальше.

Вспоминать было приятно, всё получалось легко и почти непринуждённо, но вот настал момент, который Макария не любила. Нужно было выпустить максимальный объём божественной силы, при этом суметь удержать контроль, а это значило — вспомнить тот ужасный момент в доме правителя. Макария понимала, что без этого ей не видать божественного оружия, но она ещё никогда не делала этого с первого раза и потому ни на что особенно не надеялась. Наставник стоял совершенно прямо, точно натянутая струна, и был максимально сосредоточен, будто сдерживал неуместное и слишком сильное волнение. Макарии казалось, что он беспокоится больше неё самой. Она отбросила лишние мысли и постаралась вспомнить события того дня. Купальни с молоком, Фемистоноя, Атрей и Клио… Страх зародился в солнечном сплетении и стал медленно расползаться, сдавливая внутренности и мешая дышать. Макария не могла позволить страху снова всё разрушить и стала искать выход, она нашла его очень скоро, в моменте, где наставник явился и помог ей. Макария вспомнила, как он держал её за руки, как успокаивал, как позволил обнять себя, и выражение его лица… до боли обеспокоенное, не сдерживаемые ничем эмоции, каких ни до, ни после Макария у него не видела.

И это сработало.

Она развела руки в стороны, развернула их ладонями вверх, сконцентрировалась и закрыла глаза, представляя себе цветущее дерево. Что-то захрустело и зашелестело позади, а потом накрыло Макарию тенью. И наступила тишина.

Почему дерево? Она не поняла и сама. Это просто пришло ей, словно солнечный лучик коснулся сердца.

Макария боялась открыть глаза, боялась, что у неё не получилось, и что, возможно, уже не получится. А что, если тогда наставник скажет, что зря учил её, что она бездарность и все эти годы прошли впустую? Но вместо горькой усмешки, вместо разочарованного вздоха, она услышала короткие, но отчётливые хлопки и открыла глаза. Наставник хлопал ей, и в его взгляде, несмотря на бесстрастное выражение лица, светилась улыбка.

— Ты открыла свою вторую и самую важную способность, — сказал он.

— Вторую сп… — Макария обернулась в этот момент и не договорила, так и застыв в неоконченном движении.

Прямо перед ней, пронизанное лучами солнца, раскинулось ледяное прозрачное дерево, будто созданное из чистейшего горного хрусталя. Застывшие хрупкие веточки еле слышно звенели, с гордостью неся на себе длинные шёлковые ленты алого цвета. Это было так прекрасно, что захватывало дух, а слёзы сами по себе выступали на глазах. Макария, насмотревшись вдоволь, подошла к дереву и потянулась к кончику одной из лент, и та сама устремилась к ней, мягко опутывая запястье. Ледяные веточки опустились, коснулись плеча Макарии, и дерево исчезло.

— У меня, и правда, получилось! — в глазах Макарии светилось счастье.

— Получилось. Только помни, что пока это не закономерность, а случайность. Ты всё ещё плохо удерживаешь контроль, поэтому о божественном оружии думать рано.

— Нет, я готова, — возразила Макария. Она не хотела, чтобы он закончил на этом урок, не рассказав ей о божественном оружии, не хотела, чтобы покидал её так скоро.

Наставник не ответил. Он сосредоточенно смотрел куда-то вверх, а потом сказал, как отрезал.

— Не сегодня. Тренируйся, попробуем в следующий раз, — он приподнял уголок губ и поднял руку в просьбе выслушать до конца, когда Макария собралась спорить. — Твой… — он вдруг непривычно для себя запнулся, но исправился так поспешно, что не будь Макария такой внимательной, она бы и не заметила этой короткой паузы, — … отец снова уезжает. Проводи меня, тебе сегодня есть чем заняться и без тренировок.

Наставник пошёл к выходу со двора, не ожидая ответа, и Макария последовала за ним, одновременно расстроенная, что он уходит, и заинтригованная его обширными знаниями о событиях в её семье. Уже стоя на широкой дороге, наставник обернулся и посмотрел на Макарию с таким теплом, что у неё защемило сердце. Она вышла к нему и остановилась в полушаге.

— Наше обучение скоро подойдёт к концу, Макария, — тихо произнёс он, — и однажды настанет день, когда мы увидимся в последний раз.

Глаза Макарии наполнились слезами, и она протянула к нему руки, но он отступил.

— Иди в дом. Мы ещё не прощаемся, я скоро вернусь.

***

Макария шла через двор мимо того места, где совсем недавно возвышалось прекрасное ледяное дерево и вытирала слёзы. Он пообещал, что они ещё не расстаются, но расставание непременно случится, и от того было так невыносимо грустно, что слёзы сами по себе катились по щекам. Наставник был не просто учителем, он был кем-то большим — защитником, покровителем, тем, кто всегда оказывался рядом в нужный момент.

Впереди скрипнула дверь, и Макария чуть не налетела на выходящего из дома отца.

— Осторожнее, — спокойно сказал Геракл и тут же нахмурился. В его светлом взоре промелькнула тревога. — Что случилось?

— Ничего, — покачала головой Макария, — я наставника провожала.

Геракл взял дочь за подбородок и свободной рукой вытер ей остатки слёз, потом погладил по голове. Макария привыкла видеть отца таким — сильным, уверенным, с грозным взором и светлыми кудрями, полученными в наследство от всемогущего отца. И восхищалась им.

— Кем бы он ни был, клянусь, если он обидел тебя… — начал Геракл.

— Нет-нет, — поспешила разубедить его Макария, — просто… — остаток фразы потонул в лёгком задорном смехе, а в следующий миг их ослепила яркая солнечная вспышка.

Геракл, не раздумывая, заслонил дочь собой, готовый защищать её любой ценой, однако этого не потребовалось. Макария выглянула из-за плеча отца, чтобы в следующий миг охнуть от потрясения — в их двор прямо с неба спускался не кто иной, как сам Вестник Богов, лучезарный, озорной Гермес, любимец Олимпа. Она во все глаза смотрела на, пожалуй, слишком молодого мужчину, на вид не старше её братьев, на его белый хитон и трепещущие крылья сандалий.

— Явился… — сурово констатировал факт Геракл, чем поверг Макарию в шок. Она думала, что даже великому сыну Зевса не позволено так говорить с богами, но, очевидно, ошибалась, да и Гермес был совсем не против. Он лишь рассмеялся и подмигнул Макарии, вызывая в её сердце неясный волнующий трепет.

— Будто бы ты не ждал?

Геракл сжал кулаки, и Макария сделала несколько шагов назад, чтобы ненароком не попасть под горячую руку отца, а заодно и получше рассмотреть Гермеса. Как же он был хорош собой, как божественно невообразимо прекрасен. Макария вдруг подумала, что та богиня, которую он выберет себе в спутницы, должно быть, окажется самой счастливой на свете.

— Это последнее? — голос Геракла рокотал, точно бурлящий водопад, над которым лучами солнца сверкал смех Гермеса.

— О, да… пора, великий сын Зевса, достичь славы Олимпийцев и взойти к своему отцу, чтобы, наконец, получить заслуженную награду.

Геракл не ответил. Макария заинтересованно слушала, ей казалось, что Гермес не закончил фразы, но он будто бы и не собирался продолжать. Молчание стало неловким.

— Вот так да… — снова рассмеялся Гермес, разбив эту неловкость вдребезги, — Гермес явился[1].

— Ты и так здесь, — проворчал Геракл. — Вестник, приносящий одни лишь беды и проблемы.

— Ну не всегда беды, и уж тем более не проблемы… — Гермес провёл ногой по камням, будто смущённая дева, но тут же снова выпрямился и, чуть взлетев над землёй, заложил руку за голову. — Обычно я счастливые вести приношу и шучу много. Со мной весело.

— Кто много шутит, у того сердце болит, как правило, — произнёс Геракл, потом бросил взгляд на дочь и снова вернул его Гермесу. — Передай, что отбуду сегодня же.

Гермес улыбнулся, сделал неясный жест, будто бы собирался сказать что-то ещё, но передумал и исчез. Макария смотрела прямо перед собой и думала уже не о Гермесе, а о наставнике, который предсказал путешествие отца ещё до того, как сам отец узнал об этом. Как такое возможно?

— Макария, — Геракл вздохнул и повернулся к дочери. Его брови по-прежнему были сведены на переносице, а в волосах играли искорки света, будто он и сам был богом, который может исчезнуть в божественном перемещении. Хотя, по правде сказать, Геракл действительно так мог, но никогда не пользовался божественной силой без надобности и старался не показывать её на людях. И без того в последнее время, помимо семьи правителей, появилось много недовольных: некоторые сомневались, что он сын Зевса, а иные могли обвинить его в колдовстве, тем более что ненависть к жрецам Гекаты росла с каждым днём.

— Я не напугана, — сказала она, предупредив его вопрос. — Всё хорошо, всё в порядке… — Макария для убедительности взяла его за руку и заглянула в глаза, не ожидая, что сейчас произнесёт третье предсказание в своей жизни. Но именно это и случилось. Макария ничего не почувствовала: ни того, как отец непривычно для себя вздрогнул, ни того, как отшатнулся, когда её взгляд заполнился космической тьмой, а утробный голос проговорил роковые слова. — Зов богов приведёт тебя к славе, но смерть обретёшь ты в ней. Взойдёшь на Олимп, но достигнешь ли цели своей? — Макария открыла глаза и отпустила руку отца, ничего не понимая. Ей самой казалось, что она лишь моргнула, но что-то в Геракле неуловимо переменилось. Он отвёл взгляд и молча ушёл в дом.

Никто не слышал этого предсказания, некому было объяснить Макарии причины такого поведения отца, и она, так ничего и не поняв, обиделась, снова вспомнила наставника и, разочарованная, ушла со двора. Она и раньше уходила гулять, когда хотела побыть одна, чаще в сторону от Трахина, к холмам, с которых открывался вид на лес, расположенный на пологом склоне, убегающем вниз к реке. Макария любила сидеть здесь или лежать в траве и слушать мир, наслаждаться его звуками, запахами. И именно здесь ей чаще всего чудился и тот, другой запах — запах знакомый с детства — замёрзших цветов, оставленных кем-то на заснеженных пиках гор. Такой родной, не принадлежащий никому из знакомых. Вот и сейчас она отправилась в то место, устроилась на камне, сорвала травинку и прикрыла глаза. Но покой никак не хотел приходить, сердце сжималось от обиды.

«Он ведь уезжает», — думала Макария, — «опять надолго, когда вернётся неизвестно, и снова не сказал ни слова, не захотел попрощаться, ушёл, будто бы достичь высшей цели и занять место на Олимпе важнее, чем мы… я, мама и братья»…

С досады она отбросила травинку в сторону, встала и пошла по склону к лесу, туда, куда ещё никогда не заходила. Было обидно, больно, горестно, но не страшно. Трава тихо шуршала, цепляя хитон, ветер играл волосами, из травы взлетали бабочки, кружили вокруг Макарии и снова прятались где-то в траве. От леса тянуло прохладой и прелой листвой, хотелось войти под сень деревьев, прислониться к стволу и остаться там до тех пор, пока не станет легче. Шаг, ещё шаг… до слуха Макарии вдруг донёсся тихий женский смех. Она замедлилась и замерла, когда смех прозвучал снова. Он не был пугающим, напротив, слишком красивым, будто трель лёгких колокольчиков или журчание ручейков.

Стало жутко любопытно.

Забыв об осторожности, Макария пошла вперёд, ступая тихо, чтобы не издать ни звука. Смех приближался, а вместе с тем под ногами Макарии расцветали цветы, всё больше и больше, и, когда их стало несметное множество, Макария оказалась перед небольшой поляной. Всё здесь поросло цветами, даже стволы деревьев, всё лучилось жизнью, и было в этом что-то божественное и… родное. Макарии показалось, что она уже видела это место или такое же, может быть, во сне. Завороженная, она случайно наступила на веточку, та хрустнула, и Макария спряталась за дерево.

Только теперь, при смене обзора, ей открылась другая часть поляны, которую Макария раньше не видела. Там на камне сидела прекрасная девушка. Волнистые каштановые волосы ниспадали на плечи, белый невесомый хитон из ткани, о которой Макария ничего не знала, струился по телу, витиеватые золотые браслеты, похожие на застывший в золоте вьюн, украшали тонкие запястья, а зелёные как сам лес глаза казались такими печальными, что Макария едва не вышла, чтобы её пожалеть. Девушка выглядела не старше Макарии, но от неё в то же время исходила такая сила, что невозможно было усомниться в том, что это богиня. Девушка снова рассмеялась чему-то, будто в этот момент, цветок, склонившийся к ней, рассказал смешную историю, и тихо ответила.

— Я так устала …

Макария затаила дыхание, когда поняла, что смех этот вовсе не радостный, а девушка на самом деле плачет.

— Взгляни на это с другой стороны, — послышался другой голос. Макария чуть наклонила голову, чтобы увидеть, как из травы вспорхнуло облако пыльцы и стало другой девушкой, черноволосой, худой, с острыми чертами лица. — Разлука хороша для любви, чувства становятся острее, а ощущения ярче. Разве эта тоска не воздастся тебе в те месяцы, что тебя тут не будет?

Первая девушка пожала плечами и отвернулась, смахивая слёзы со щёк.

— Я хочу приходить и уходить по собственному желанию, Эвредика, — пожаловалась она, — не хочу тосковать и мучиться и…

— Я понимаю. Но прятаться от всех и плакать, пока мать не видит, тоже не выход. Тебя искала Амфитрита, почему бы не провести время с ней? Тебя все ищут, не заставляй и моих сестёр страдать, твоя мать…

Первая девушка вздрогнула и вдруг взяла Эвредику за руки.

— Прости. Я не подумала об этом. Я вернусь, просто здесь, почему-то, я сильнее ощущаю его присутствие, будто бы он совсем рядом…

— Идём, — Эвредика потянула её за собой. — Идём, божественная, всё будет хорошо…

Макария наблюдала за ними, забыв обо всём на свете — обиды развеялись, а любопытство вышло за разумные пределы, так, что она, не отдавая отчёта в своих действиях, шагнула вперёд и вдруг почувствовала, как кто-то коснулся её плеча. Она едва не вскрикнула, резко обернулась и, наткнувшись взглядом на строгий взор наставника, потеряла сознание. Во тьме ей казалось, что кто-то кричит, что-то доказывает и объясняет, что кто-то произносит её имя и говорит, что боги не видят её, и что ей нельзя показываться богам, а потом всё стихло. Абсолютно всё. И наступила окончательная темнота и забвение.

__________________________

[1] Гермес явился — это выражение использовали в Древней Греции, когда в компании людей на какое-то время воцарялась тишина. Современный аналог у нас — мент родился.

Часть 1. Сила духа. Глава 4. Когда бессмертные умирают

(Полгода спустя)

Снова приснился этот сон. Отъезд отца, лес, плачущая нимфа и наставник. Полгода назад Макария очнулась дома и рассказала матери о лесе и нимфе, но та лишь пожурила её и сказала, что нимфа ей приснилась, что с отцом они попрощались, как положено, и что Макария так вымоталась в тот день, что уснула. Сама Макария в это не верила, усталость никогда не заставляла её забывать о важном, да и сон казался слишком реалистичным, слишком живым. Сомневаться в том, могут ли великие боги снов создать такое, было страшно, но Макария сомневалась всё равно. Который раз после этого сна она лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как медленно пробуждается тело и божественная сила внутри, как картины из сна теряют чёткость, а смысл разговоров ускользает. С матерью она больше эту тему не поднимала из уважения и нежелания заводить ненужный и, возможно, тяжёлый спор.

— Ты проснулась, — Деянира вошла в комнату с кипой лёгких коричневый плащей. Макария заснула после полудня и проспала совсем недолго, Деянире не хотелось её будить, но нужна была помощь, и она, увидев, что дочь не спит, с облегчением вздохнула. — Нужно отнести твоим братьям плащи, дождь собирается.

Макария привстала на локтях и посмотрела на мать.

— В храм идти?

— Да. Но не волнуйся, внутрь не обязательно заходить. Время уроков закончено, я надеюсь, ты встретишь их по дороге. А если нет… Гилл предупреждён об Атрее и о том, как ты относишься к семье правителей.

Макария не ответила, лишь выразительно посмотрела на неё, и Деянира без труда угадала её любопытство.

— О чём-то хочешь спросить? Да. Твои братья знают, что там произошло… в доме правителя в тот день. Я рассказала, потому что тебе нужна защита. Атрей с ними в храме, но тебе не о чем беспокоиться.

— Но наставник сказал, чтобы никому… — возразила Макария.

— Наставник, — перебила её Деянира, — далеко, и не в силах обеспечить тебе постоянную защиту, а сама ты защищаться не можешь. Никто не должен знать, какой силой ты обладаешь. Даже твой отец не сможет противостоять людскому гневу, если всё откроется. Ты же знаешь, ненависть к Гекате растёт, и семья правителя играет не последнюю роль в этом. Фемистоноя ненавидит нас, а Клио ищет повод обвинить, и потом, никогда не знаешь, откуда ждать беды.

Макария поднялась и стала одеваться, продолжая задавать вопросы.

— Почему? Что такого мы им сделали?

— Я, — Деянира смирилась, что разговор затянется, и прислонилась спиной к стене. Порой, наблюдая за Макарией, она забывала, чья на самом деле она дочь, но такие моменты как сейчас живо напоминали обо всём. Как же изящно Макария двигалась, как ловко и легко завязывала, казалось бы, излишне длинные и неудобные ленты, как уверенно и целеустремлённо заплетала длинные волосы и укладывала их в причёску. — Я, — повторила Деянира после небольшой паузы, — я сделала. Я им помешала. Клио… госпожа Клио хотела соблазнить твоего отца, но он отказал ей.

— Как? — Макария пыталась заколоть последнюю косичку в причёске, но так удивилась, что расслабила руки, и косичка свалилась обратно на плечо. — У неё же есть муж!

Деянира усмехнулась.

— Ты уже взрослая, Макария, ты должна понимать, что для таких, как Клио, мало имеют значения всякие условности. Они с детства думают, что способны получить, что угодно и кого угодно. Даже бога. Только Зевс их не осчастливил, поэтому твой отец стал очень заманчивой целью. Да и сила, которой ты обладаешь, и которой обладает большая часть нашей семьи, всегда была предметом желаний Клио и Фемистонои, но никогда не касалась их, поэтому они с такой радостью подхватили ненависть к многоликой богине.

Макария задумалась, наконец, заканчивая собираться.

— Кажется, наставник сказал мне, что… — она удивлённо вздохнула и посмотрела на мать, — что всё это его вина?

Деянира ни жестом, ни взглядом не показала, как гулко стукнулось её сердце о грудную клетку.

— Твой наставник, — бросила она в сердцах и осеклась, добавляя уже чуть тише, — безответственный и непоследовательный, — Деянира вручила дочери плащи. — Поторопись, а то ведь по дождю пойдут, не станут ждать. Божественная сила божественной силой, а здоровье надо беречь, не боги всё-таки.

Макария перехватила плащи поудобнее и выбежала за дверь. Она вышла на улицу и поспешила к воротам, думая о том, что сказала мать, и потому не заметила входящего во двор человека. Он тоже спешил, и её появление прямо перед ним оказалось неожиданным для обоих. Они столкнулись, плащи кучей свалились на землю.

— Прошу прощ… — молодой мужчина с табличкой в руке уставился на неё, сглотнул и, наконец, закончил фразу, — … ения, госпожа. Мне нужна Деянира.

— А… — напуганная Макария выдохнула и стала собирать плащи. — Она в доме, проходите туда.

Мужчина вежливо поклонился и поспешно оставил её, пошёл через двор мимо благоухающего мирта, невольно чувствуя, как девушка, с которой он столкнулся, смотрит ему вслед.

***

Серые волны Понта набегали на каменистый берег. Живой океан, бушующий, непостижимый, затихал в этих местах: не рокотал, как бывало у скалистых берегов Сицилии, а шептал, будто страшился потревожить то, что веками обитало здесь в тишине и покое. Волны неслись высокими грядами, и оседали на берег легко и невесомо, заливая мрачные ущелья, едва заметные с воды. Граница царства Теней пролегала здесь, совсем рядом с Лазурным источником, но слишком далеко от Тёмных Врат. В одном из ущелий клубился белый туман, в котором, с очередной волной проявился тёмный высокий силуэт мужчины. Он был словно соткан этим туманом, и чёрный плащ, покрывающий его с ног до головы, казалось, скрывал тайну, которую никому не суждено разгадать. Мужчина медленно поднял руку раскрытой ладонью в сторону моря и что-то прошептал — слова сформировались в чёрные линии, которыми прямо в воздухе стали вырисовываться яркие символы.

— Танатос!

Символы, не завершившись, исчезли. Мужчина шумно выдохнул и обернулся, незамедлительно склоняя голову.

— Владыка.

Аид перед ним воплощал образ всего, что когда-либо думали о нём смертные. Кудрявые волосы до плеч, прямой уверенный взгляд, чёрный хитон и алый гиматий, трепещущий от почти неощутимого ветра. На голове сверкнул призрачным светом чёрный царский венец.

— Геракл… случилось, как и предсказано?

— Да. И Деянира последует за ним.

Лицо Аида неуловимо изменилось.

— Когда? — выдохнул он, почти не скрывая своего беспокойства.

Танатос благоразумно предпочёл этого не замечать.

— Я как раз сейчас собирался отправиться и срезать волос… она…

— Где? — голос Аида требовал неукоснительного подчинения, в нём чувствовались резкость и нетерпение.

Танатос склонил голову снова.

— Владыка, нельзя препятствовать тому, что Мойры вплели в нить её судьбы.

— В Тартар Мойр! — Аид взмахнул рукой, словно отгонял наваждение. — Ты остаёшься здесь, я к ней, ещё не время призывать её.

— Но…

— Где она?

— Дома, — сдался Танатос, — она поняла, что виновата в смерти супруга и решила последовать за ним. Боюсь, последствия уже необратимы…

— Не для меня! — Аид обошёл его и встал спиной к морю. — Знаешь, что случилось с Хароном[1], когда он посмел пустить ко мне этого сладкоголосого полубожка, и за что страдает теперь, прикованный к скале в Тартаре?

— Владыка? — Танатос знал, за что был наказан Харон, но не понимал, при чём здесь это сейчас.

— Хоть один шаг в сторону Деяниры без моего позволения, и тебя ждёт участь во много раз хуже этой.

Танатос вздрогнул и склонился в поклоне.

— Как прикажешь, — смиренно произнёс он.

— Я сам решу, когда ей стать тенью, — Аид щёлкнул пальцами и исчез во вспышке божественного света, оставляя после себя лазурные искорки, которые взвились и осели к ногам Танатоса.

***

Он не видел её, не чувствовал, потому что Деянира уже была в шаге от встречи с Гекатой. Аид появился прямо в её доме, не задумываясь о приличиях, свято чтимых и богами, и смертными, и, к счастью, оказался в нужном месте — Деянира висела на плотно скрученной ткани, которая петлёй обхватывала её шею, а другим концом была перекинута через угловую опору крыши, стол, где когда-то давно они договаривались об обучении Макарии, был перевёрнут и валялся на полу. Деянира уже не дышала, но жизнь ещё теплилась в ней где-то очень глубоко. Он подхватил её изящную маленькую фигурку, снял с ткани и, аккуратно усадив её к стене, опустился рядом. Руки сами скользнули к её ключицам и шее, возвращая ей способность дышать, заживляя раны. Аид на миг увидел себя со стороны и усмехнулся — смерть, дарующая жизнь… Кто бы поверил? Кто бы одобрил? Но властвовать над смертью было его привилегией. Он не имел права возвращать тень в умершее тело, хотя, разумеется, мог, но был вправе отодвигать срок смерти настолько, насколько ему захочется.

Когда жуткие синие следы исчезли с шеи Деяниры, ресницы её дрогнули, и она, глубоко вздохнув, закашлялась, не успев открыть глаз.

— Деянира, — Аид подождал, пока она успокоиться и посмотрит на него затуманенным взглядом, — нам нужно срочно поговорить.

***

Макария ничего не знала. Она шла в сторону храма прямо по дороге, накатанной колесницами, не обращая внимания на собирающийся дождь и порывы ветра. Впрочем, в стопке плащей был один и для неё, и она не боялась промокнуть, лишь не успеть к братьям. Ей нужно было попасть за город: дорога на окраине Трахина сворачивала и убегала с холма, где в низине стоял храм и примыкающая к нему школа. Братья давно закончили обучение и ходили в храм, чтобы помогать младшим или слушать интересные истории наставников. Тем же занимались и с десяток других их ровесников, в том числе и дети правящей семьи. Макария как раз приближалась к повороту, когда лёгкое, почти незаметное предчувствие коснулось её сердца и тут же подтвердилось появлением Атрея. Он вальяжно вышел из-за угла крайнего дома и направился прямо к ней.

Теперь он не выглядел мальчишкой: крепкий, хорошо сложённый, он являл собой воплощение лучшего воина Трахина и по праву мог считаться прямым наследником деда, — его броня плотно обхватывала мускулистое тело, рукоять меча сверкала в тусклом свете солнца, едва пробивающегося из-за туч. Атрей не помнил тот день, когда Макария чуть не убила его семью, но именно с тех пор перестал смотреть на неё как на лакомый кусочек. Сейчас в его взгляде было тепло — оно всегда появлялось в моменты их редких ничего незначащих встреч, однако Атрей не был бы сыном своей матери, если бы не продолжал ставить себя выше остальных людей.

— Доброго тебе дня, ледышка, — улыбнулся он.

Это могло бы считаться вполне искренним приветствием, если бы Макария не знала его. Любое неповиновение, любая мысль, не схожая с его собственной, могла стать причиной ненависти и оскорблений.

— Я спешу, — ответила она, вздёрнув подбородок.

Она попыталась обойти Атрея, но он сделал шаг в сторону, преграждая путь.

— Не окажешь чести будущему правителю? Не уделишь мне время?

— Я спешу, — упрямо повторила Макария. — Мне нужно к братьям.

Признаки недовольства её неподчинением на его лице выступали так явно, что Макарии следовало бы испугаться, но ей вдруг стало смешно. Он нахмурился.

— По-твоему я смешон? Ну, конечно. Куда мне до детей богов, да, несравненная ледышка? — Атрей склонился к Макарии, и она, резко перестав улыбаться, отступила. Однако Атрей ничего не сделал, лишь потянулся к плащам. — Давай, помогу.

— Нет! — Макария обхватила кипу плащей и отошла ещё. — Пропусти!

— Да брось… — Атрей сделал решительный выпад в её сторону и попытался забрать плащи, — я ничего тебе не сделаю, просто помогу.

«Я ничего тебе не сделаю, дочь Геракла», — отозвались в её голове слова его тётки Клио почти забытым воспоминанием.

— Нет, — голос подвёл Макарию, и оборвался, — не трогай…

— Да, правда, я просто… — Атрей совершил очередную попытку взять часть плащей себе, но Макария дёрнулась в сторону, и вместо плащей он схватил её запястье.

В этот же момент с телом Макарии что-то произошло, и от её кожи по руке Атрея пополз холод, а затем морозная корка. Он вскрикнул, отшатнулся и стал трясти рукой, прыгая на месте. Холод не уходил, лёд расползался, болезненно покалывая кожу, и очень скоро добрался до плеча. Атрей поднял затравленный взгляд на Макарию, в его глазах блестели слёзы, которые он не мог контролировать — неверие, отчаяние, страх и ненависть зародились в нём одновременно, как зарождается буря в пустынном поле, где на много лиг вокруг нет ни одного дерева. Внушаемая с детства ненависть к магии Гекаты, к тем, кому она была доступна, проросла в нём и раскрылась чёрным ядовитым цветком.

— Ведьма… — он отрицательно покачал головой и наставил на Макарию вторую руку, указывая пальцем ей в грудь. — Мама была права, ведьма. Ты служительница Гекаты!

— Нет… — Макария и так была напугана, но его слова почти лишили её рассудка от страха, — нет, Атрей, я… это не специально, я же… ты сам сказал, наследница богов… я… — она уронила плащи и переступила через них, пытаясь приблизиться к нему и помочь, но он побледнел и стал отступать.

— У наследников богов сила цвета солнца! Ты ведьма! Ведьма! — громко воскликнул он и бросился от неё проч.

— Атрей! — крикнула Макария вслед, и тут же облегчённо выдохнула, когда он на полной скорости врезался в её братьев.

Гилл перехватил его и, заметив на дороге Макарию, что-то сурово сказал. Макария не расслышала из-за порыва ветра, внезапно разметавшего её волосы по плечам и принёсшего первые капли дождя. Это напомнило ей о плащах, и она поспешно собрала их, чтобы сразу же направиться к братьям. Братья пошли ей навстречу и потащили Атрея обратно, не упустив из вида и его обмороженную руку.

— Благодарю тебя, Маки, — Гилл принял от Макарии плащ первым и сурово спросил, наблюдая как братья, каждый по-своему, набрасывают плащи на плечи. — Это ты сделала?

Ей не нужно было ничего говорить, чтобы Гилл всё понял. Всё от начала и до конца.

— С нами идёшь! — бросил он Атрею и отмахнулся на его слабое «как ты смеешь?» — Нас четверо, ты один. Уймись, если хочешь, чтоб тебе помогли.

— Твоя сестра ведьма, вы все покрываете ведьму! — огрызнулся Атрей. — В дом, где живёт ведьма, я не пой… — он не договорил. Кулак Глена прилетел ему в нос и на некоторое время лишил дара речи. Ктесипп и Гилл подхватили Атрея под руки и потащили в сторону дома.

***

Деянира смотрела на Аида, с трудом понимая, кто перед ней. Горло пересохло, и вопрос, невольно сорвавшийся с её губ, прозвучал хрипло и почти неслышно.

— Ты пришёл за мной?

Аид помедлил, не сразу улавливая суть её вопроса, а когда уловил, усмехнулся.

— Ты когда-нибудь слышала, чтобы я занимался этим лично? Если ты решила, что так выглядит смерть, то ошиблась.

Деянира вздрогнула, подобралась, взгляд её наполнился диким отчаянием, она попыталась встать, но шумно выдохнула и снова привалилась к стене. Одновременно с этим что-то легко стукнулось о крышу — первая капля дождя, затем вторая, и вот через мгновение на дом обрушился ливень такой силы, что, казалось, проломит крышу, если не остановится прямо сейчас. Деянира медленно повернула голову, несколько раз моргнула, глядя на окно, а затем ахнула.

— Дети! Боги, такой ливень! Они ещё не дома!

— О, ты вспомнила о детях? — с очевидной иронией в голосе сказал Аид. — Почему же ты не подумала о них, когда завязывала на шее петлю?! Думаешь, что под дождём им опаснее, чем остаться без обоих родителей?!

Деянира вскинула взгляд и встретилась с его глазами. Она видела Аида разным: молодым и старым, заботливым и разгневанным, сейчас же он был преисполнен проницательной мудрости с намёком на горькое понимание и сочувствие.

— Я…

— Ты, — перебил Аид, — расскажешь мне, что случилось. В деталях. А я обещаю, что не стану спрашивать, как ты посмела решиться оставить то, что я тебе доверил?!

Губы Деяниры затряслись, она обняла себя руками и подтянулась, садясь у стены нормально.

— Тот Кентавр… Несс… сказал, что его кровь мощное приворотное зелье…

— И ты поверила? — Аид покачал головой и встал, поворачиваясь к ней спиной. Его взгляд неподвижно застыл на окне, за которым стена дождя была настолько плотной, что от двора и мирта в нём остались лишь очертания. — Что дальше?

— Я собрала кровь, хотя никогда на самом деле не думала, что она мне пригодится. Но недавно, спустя несколько лун после того, как Геракл отправился в новый поход, до меня дошла весть, что он с другой… с другой… Я купила плащ, пропитала его кровью Несса и отправила Гераклу в подарок… я… Гонец, который отвозил ему дар, привёз мне весть о его смерти.

Аид провёл ладонью по лицу и вдруг тихо рассмеялся.

— Тебе бы с Герой организовать общество ревнивых жён…

Деянира прерывисто вздохнула, но не обиделась. Он был прав.

— Я убила его, сына Зевса, и должна понести наказание…

— Разве я сказал, что ты убила его? Кровь Несса была ядовита, но не могла убить полубога.

— Что? — Деянира шумно сглотнула и поднялась на ноги. Она покачивалась, опираясь на стену, но тем не менее сделала усилие над собой, чтобы шагнуть в сторону Аида и встать прямо перед ним. — Как он умер?

— Яд крови Несса вытягивал из него божественные силы, его божественная сущность ослабла до такой степени, что начало страдать и тело. Он пытался сжечь себя, а когда не вышло, молил богов о смерти. Мои братья не сжалились над ним.

— Что он сделал? — забыв, кто перед ней, Деянира сделала ещё шаг вперёд и вцепилась в хитон Аида. — Что он сделал?

Аид вздохнул. Он не любил причинять боль, на его памяти справедливость суда в царстве Теней принесла душевной боли слишком многим. И если так страдали тени, то живые страдали во сто крат сильнее. Он не хотел говорить, но должен был.

— Извлёк божественное оружие, сформировав его из собственной божественной сущности, и убил себя. Геба явилась за ним, Танатос не успел, посему мне нечего больше рассказать.

Деянира отшатнулась от него и схватилась уже за собственный хитон на груди, сжимая ткань в кулаке. Слёзы бесконтрольно потекли по щекам, подражая дождю на улице.

— Что мне делать? Что мне теперь делать?

Аид взмахнул рукой и извлёк из воздуха кувшин, наполненный тёплым напитком с травами.

— Выпей и подумай вот о чём… — он подождал, пока Деянира возьмёт чашу дрожащими руками, а потом продолжил. — Из Трахина нужно уходить. Царская семья опасна, если Макария навредит им снова, а я не успею вмешаться, Олимп может обратить внимание на Макарию, и тогда проблем не избежать никому. Я ограничу её силы на время, оставлю тот небольшой минимум, который ей необходим для существования в роли наследницы, а ты соберёшь детей и отправишься с ними к Иолаю.

— К Иолаю? — Деянира сделала глоток напитка и закашлялась. — Что это?

— Ничего. Ромашка, заваренная в воде. Ты услышала, что я сказал? Недалёк тот день, когда Макарии придётся занять положенное ей место, вы должны быть предельно осторожны, и должны уходить сейчас. Сразу после дождя.

— Ты предлагаешь нам идти в Тиринф? — уточнила Деянира. — К Иолаю? Под крыло Эврисфея? Но ведь он… ведь это из-за него!

— Да, но иного выхода нет. Иолая уважают, царь прислушается к нему. Вас защитят. С этого дня не ищи меня, ни упоминай моего имени, не обращайся ко мне никаким известным тебе способом. Ваш путь лежит в Тиринф — это всё, что я могу сказать. В остальном Ананка тебе проводник и помощник, — чутким божественным слухом Аид уловил, как кто-то входит во двор через ворота и заторопился. — Всё будет по воле Мойр. Подчинись и больше не пытайся попасть в моё царство по собственному желанию.

— Аид, — неведомым образом Деянира поняла, что он сейчас уйдёт, и хотела остановить, будто бы с ним уходила последняя защита её семьи, но он не позволил ей подойти и никак не отреагировал на невиданную дерзость назвать его по имени.

— Рано или поздно мы встретимся, и обещаю… до того, как испьёшь воды Леты, я разрешу тебе задать все интересующие тебя вопросы, — он щёлкнул пальцами и растворился в воздухе, а следом за ним распахнулась дверь, и в дом ворвались Макария, братья и Атрей, промокшие до нитки.

Мама, там колесница! — воскликнул Онит, врезаясь в резко остановившихся братьев и Макарию.

— Что случилось? — серьёзно спросил Гилл, от которого не укрылась бледность матери и блеск глаз, какой бывал у неё после слёз.

— Собираемся в дорогу, — сухо произнесла Деянира. — Макария, помоги братьям уложить вещи. Мы едем в Тиринф.

— Куда? — Гилл с недоумением взглянул на Макарию, забыв об Атрее, который, почувствовав свободу, свалился на пол и, баюкая обмороженную руку, пополз к двери.

Деянира бросила на сына суровый взгляд и, наконец, заметила Атрея. Тот почувствовал это и застыл в неоконченном движении, ожидая, что сделает эта странная женщина, которую столь ненавидела его мать.

— Мне нечем тебе помочь, — бросила Деянира, — убирайся!

Атрей задохнулся от сказанных слов. Как он мог надеяться, что здесь ему помогут, как мог довериться наследникам Зевса?! Он распахнул дверь и бросился прочь через дождь, проклиная и Гилла, и Макарию, и Геракла, а с ними и всех богов.

Где-то в небе сверкнула молния, гром прокатился над крышей, и Деянира поторопила детей.

— Скорее! Собираемся и уезжаем. Прямо сейчас!

___________________

[1] Согласно мифу, после того, как Харон впустил Орфея в царство Теней, Аид наказал Харона, заковав его в цепи на один великий год. (Один великий год равен девяти земным годам). В этой конкретной истории срок наказания Харона закончится одновременно с тем, как Макария спустится в царство Теней и займёт положенное ей место.

Часть 1. Сила духа. Глава 5. Эврисфей

— Мелеагр… — голос Алфеи раздался так ясно, что Деянира вздрогнула. Мать всегда была строга со старшим сыном. — Мелеагр!

Деянира убрала меч, поправила выпавшую прядь волос и прижалась к стене, зажав рот ладонью, чтобы не выдать себя. Старший брат был весь в синяках, грязи и с разбитой губой.

— На кого ты похож?! — всплеснула руками Алфея, увидев сына. — Что опять случилось? Ты же уже не ребёнок! Что скажет отец?

Статный темноволосый юноша — таким Деянира запомнила брата… таким она видела его в последний раз — стоял сейчас перед матерью, как ребёнок, извалявшийся в грязи.

— Они снова говорили, что ты сестра отца. Они оскорбляли тебя и моих сестёр. Что я должен был делать?! — возмутился Мелеагр.

— Поступить мудро, как будущий царь, — отрезала Алфея. — Уходи. Приведи себя в порядок, скоро прибудут герои Эллады. Состоится твоя охота.

Больше Деянира ничего не слышала. Мать и брат ушли, а в её мыслях поселилась грядущая охота. В этот момент ей как никогда хотелось родиться мужчиной, участвовать в сражениях, на равных с братьями идти в бой, но всё, что ей было позволено — это тренироваться с наставником. Многие годы она хранила тайну от отца и так никогда и не поведала ему, что тот наставник, которого он нашёл ей, оказался никем иным, как самим богом Дионисом. Деянира не знала, почему удостоилась внимания самого молодого бога Олимпа, и не хотела знать. Задавать вопросы богам было опасно, даже если они сами желали этого.

Острый клинок внезапно сверкнул справа, развеивая мысли, и тело Деяниры среагировало на выпад, мгновенно уклоняясь. Вокруг разлился аромат вина, а затем тихий знакомый смех.

— Ты готова, Нира. Ты настоящий воин! — перед ней предстал Дионис в образе молодого мужчины с тёмными кудрявыми волосами до плеч, убранными под золотой обруч. Меч в его руке рассыпался золотыми искрами и исчез.

Деянира улыбнулась ему и тут же нахмурилась.

— Да, готова! Только меня всё равно не возьмут на охоту, я же женщина! — передразнила она Мелеагра и братьев.

— О, да, — тихо мечтательно произнёс Дионис, а потом извлёк из воздуха кувшин с вином, откупорил его и устроился у стены дома. Здесь их окружал сад и со стороны никто не мог видеть, чем они занимаются. — Ты женщина, и у тебя великая судьба, — он поднял кувшин в знак уважения и отпил из него. — Поговорим?

— Я бы предпочла битву всякой болтовне, — насупилась Деянира и проницательно посмотрела на него, но, так и не добившись ответной реакции, тяжело вздохнула и опустилась на траву.

— Знаешь почему божественный Вепрь вдруг стал нападать на окрестности вашего города? — как бы между прочим уточнил Дионис, срывая травинку и протягивая ей как великий дар.

Деянира приняла травинку, покрутила её в пальцах и сжала в руке.

— Отец забыл принести дары Артемиде, когда воздавал хвалу богам.

— О нет, не отец, — возразил Дионис, — царь бы так не поступил. Мелеагр сделал это. Специально, чтобы собрать героев Эллады и заслужить себе славу равную им.

— Но для этого не обязательно было гневить богов…

Дионис кивнул, уголок его губ дёрнулся, и он не смог сдержать доброй счастливой улыбки.

— Светлая душа… Ты ещё такое дитя, Деянира. Не разгневав богов, не снискать славы. Не пытаясь достичь невозможного, не вознестись в Небесный город.

— Небесный город?

— Забудь, — он сорвал новую травинку и обратил её в серый тонкий стержень. — Возьми это. Артемида будет мстить твоей семье, как бы ни закончилась эта охота. Если почувствуешь хоть малейшее приближение опасности, зажги мой дар в мою честь. Зажги и взови ко мне, — он поднялся на ноги.

Деянира вскочила следом.

— Уже уходишь?

— Я буду приходить и помогать тебе, пока это будет возможно. Отныне и навек я твой друг, Нира… Деянира…

— Деянира, проснись, госпожа.

Деянира тяжело вздохнула, мужской голос над ухом мешал сосредоточиться на таком сладком сне о прошлом, и ей пришлось распахнуть глаза. Над ней склонился Иолай [1]и обеспокоенно вглядывался в её лицо. Как он был похож на него, на Геракла, до боли в сердце, до щемящей тоски.

Они прибыли в Тиринф поздно ночью, с трудом отыскали Иолая и до самого утра размещались в его небольшом, но уютном доме. Всё здесь говорило о том, что Иолай горевал о Геракле не меньше, чем его семья.

— Я должен сообщить о вашем прибытии царю, это нельзя откладывать, для вашей безопасности.

Деянира с трудом улавливала смысл его слов, голова раскалывалась. Она села и подняла измученный взгляд — сон не дал ей ни физического, ни душевного отдыха.

— Нам придётся пойти с тобой?

— Нет, — Иолай нахмурился, — не сейчас, но уверен, что царь захочет вас видеть. Прости, мне не хотелось тревожить твой сон, но я должен был предупредить, что Гилл отправился навестить свою невесту.

— Её семья здесь? — Деянира вспомнила, как отпускала Гилла с Гераклом в Тиринф, и как он после рассказывал ей о девушке, семья которой заранее одобрила их союз.

— Они всегда здесь были. Я вижу, твои мужчины не спешили посвящать тебя в подробности. Я ухожу, ты можешь привести себя в порядок и… — он обвёл взглядом комнату, — будь здесь полноправной хозяйкой… у меня кроме вас никого не осталось.

На глазах Деяниры выступили слёзы, и она поспешила отвернуться, обращая взгляд к окну. За ним виднелась пыльная городская улочка, залитая ярким полуденным солнцем.

— А ты знаешь… — спросила она, когда Иолай почти вышел за дверь. Последняя встреча с Аидом, да и сам он показался ей чем-то эфемерным, давно забытым, а может даже никогда не случившимся, и ей так страстно захотелось опровергнуть его слова, — что произошло с Гераклом? Ты… был там?

Иолай замер спиной к ней, и в комнате воцарилось тягостное удушливое молчание. Деянира уже пожалела, что спросила, ей и самой было невыносимо говорить об этом, но Иолай вдруг вздохнул, положил ладонь на стену у двери и склонил голову.

— Его мучила нестерпимая боль, — хрипло проговорил он. — Плащ, пропитанный ядом, прилип к коже и снимался лишь вместе с ней. Его божественная сила… исчезала. Геракл вошёл в погребальный костёр[2], но ничего не вышло, тогда он… я думал, это невозможно. Он извлёк божественное оружие, без сил, без капли способностей, сформировал его из своей божественной сущности и… — Иолай не продолжил, слов не требовалось.

Деянира вцепилась в волосы и склонилась к собственным коленям, почти касаясь их носом. Внутри всё горело, будто и она сама была там, в огне этого костра. Аид не лгал, он всегда говорил только правду. Как она могла усомниться? Как?

— А дальше? Что было дальше? — прошептала она.

— То лишь богам ведомо, — уклончиво ответил Иолай, но не смог скрыть от Деяниры внезапно дрогнувшую руку.

— Но ты знаешь? — она посмотрела на него с надеждой, и он обернулся, встречая её взгляд. — Ты ведь знаешь?

Иолай нехотя кивнул.

— Геба отвела Геракла к Зевсу, Зевс возвёл его на Олимп, как собственного сына, и вручил ему в жёны Гебу… так говорят, но… — слова обрывались, Иолай не мог продолжать.

— Говори! — Деянира почти приказала ему, и он смирился.

— Зевс отделил божественную сущность Геракла от смертной тени. Тень навек осталась скитаться в царстве Теней. Кто из них теперь твой супруг, лишь тебе решать. Одной тебе.

Они на короткое время замолчали, и Иолай снова собрался уйти, когда Деянира произнесла.

— Это я… я убила его. Это был мой плащ, мой дар и… яд тоже мой.

Она боялась, что Иолай после признания возненавидит её, но в его глазах не было ни ненависти, ни злобы. Лишь сочувствие и горечь утраты.

— Я знаю и не виню тебя. То была воля богов, не твоя, госпожа. Смири свою вину и живи, ибо я думаю, что Геракл хотел бы, чтобы ты жила.

— Воля богов… — прошептала в ответ Деянира. — Да будет так.

***

Она бежала к саду со всех ног, не замечая ничего вокруг. Там, под камнем, она спрятала дар Диониса. Скорее. Скорее. Кричал её внутренний голос. Деянира, запыхавшись, влетела в сад, и стала искать нужный камень.

Охота закончилась хорошо, но кто знал, что боги даже не пытались успокоить разгорающуюся ненависть. Артемида вмешалась, как и предсказал Дионис, внесла раздор среди воинов, заставила их спорить, кому же достанется шкура Вепря. И вот результат. Мелеагр убил собственного дядю, а мать бросила злосчастное полено в печь[3].

В небе сверкнула яркая вспышка, рассекая лазурь надвое изображением золотого лука. Деянира вскрикнула, стала поднимать все камни подряд и, наконец, под одним из них нашла то, что искала. Руки дрожали, огонь никак не хотел вспыхивать, но вот сначала пошёл дымок, серое вещество затлело, а затем заискрилось ярко, призывно.

— Пожалуйста, спаси нас, — прошептала Деянира огню. Её волосы разметались, глаза блестели от страха. Отсюда не было слышно звона обоюдоострых клинков, шума битвы и стонов умирающих, но она уже знала, что это происходит прямо сейчас. Знала. — Спаси нас. Дионис!

Кто-то схватил её за руку и резко дёрнул в сторону, за мгновение до того, как мимо пролетела стрела — как раз там, где только что была её голова. Дионис притянул её к себе и вжался в стену, выставляя прочный божественный щит. Деянира не могла видеть божественного купола, его переливающуюся мерцающую структуру, но чувствовала себя так, будто ничто в мире теперь не способно ей навредить. Дионис прикрыл глаза.

— Артемида обратила твоих сестёр в цесарок… я… — Дионис едва удержал Деяниру, которая дёрнулась, собираясь ринуться в бой, чтобы отомстить за братьев и сестёр, за всё, что сделали с ними боги. — Ты ничем не поможешь. Даже я не могу. У тебя иная судьба, твой путь прямо сейчас уходит от них.

Золотая стрела пронеслась над ними, врезаясь в стену, и часть дома стала медленно осыпаться на божественный купол. Деянира вскрикнула, Дионис не пошевелился, ещё крепче удерживая её.

— Покинешь мою защиту и погибнешь. Успокойся! — прошептал он.

Камни сыпались на них сверху, сминали деревья и траву, но не причиняли им вреда. Защита Диониса укрыла их от всего. Даже от взора Артемиды, которая если и ощутила присутствие другого бога, была слишком разгневана и увлечена, чтобы разглядывать кого или что он там защищает.

Время шло. Дионис держал Деяниру, она прижималась к нему и дрожала, не понимая, почему не плачет, почему не может пошевелиться, почему она вообще ещё жива, когда они — её братья, сёстры и родители — гибнут там. Когда воздействие Артмиды исчезло, а золотой лук пропал с небосвода, наступила тишина. Такая бывала в склепах и на остывших полях сражений. Бескрайняя ледяная тишина. Так ощущалось присутствие Танатоса.

— Здесь больше нет власти Олимпа, тут она больше не нужна, — с горечью произнёс Дионис и, наконец, разжал руки.

Деянира, оставшись без опоры, пошатнулась, и снова схватилась за него. Она обернулась и посмотрела в его глаза, может быть, впервые за всю свою жизнь — невиданная смелость для смертной.

— Ты можешь взять меня с собой? — с детской наивностью спросила она, хотя уже давно не была ребёнком.

Дионис отвёл взгляд.

— Прости. Ты должна остаться. Мелеагр полон сожалений, воля богов убила его, на всё в этом мире воля богов.

— Но ведь и ты тоже бог… — возразила Деянира.

— Не ровня тем, о ком я говорю. Мелеагр встретит в царстве Теней Геракла, Геракл явится за тобой.

— За мной? Сюда?

— Да, — Дионис улыбнулся. — Тебе уже не десять, Нира, ты знаешь, зачем он придёт. Попробуй понравиться ему, от этого зависит слишком многое.

— Я что? — Деянира покраснела, но её вопрос прозвучал с вызовом. — Я должна стать его женой?

Уголок губ Диониса дёрнулся, он отошёл от неё и за мгновение до того, как от него в воздухе остались одни искры, произнёс:

— Подумай об этом, такова воля Мойр.

— Мама!

Кажется, она опять задремала. Время клонилось к вечеру, когда Макария вошла в комнату к матери и внесла стопку одежды.

— Иолай сказал, ты должна что-нибудь выбрать из этого, а потом выйти на ужин. Царь Эврисфей требует завтра встречи, нужно выглядеть прилично.

Деянира подняла взгляд на дочь. В тёмной краске отпала необходимость, здесь до цвета волос никому не было дела, да и присутствие Иолая надёжно защищало их от пустых пересудов и обвинений. Сейчас, в свете заходящего солнца, Макария была особенно хороша: серебристо-белые волосы красивыми волнами лежали по плечам, увитые тонкими золотыми нитями — давний подарок Геракла украшал её и делал похожей на настоящее божество.

— Что это?

— Пеплосы. Иолай купил для тебя… посмотришь?

Деянира поднялась и устало забрала одежду из рук Макарии.

— Посиди со мной… я ещё не готова, — она расправила один пеплос, взглянула на узор искусно вышитый золотой нитью, сложила обратно и села. Макария села рядом с ней, склонив голову на плечо.

Из Трахина они уехали в спешке, не успев почтить память Геракла. В дороге почти не разговаривали, каждый находился в своём горе, и только Макария изредка пыталась расспрашивать мать обо всём, что случилось. Она приняла смерть отца, как должное, как нечто неизбежное, и сама переживала от того, как легко ей далась эта утрата, и от того, что гораздо больнее было иное. Наставник не пришёл попрощаться с ней, не передал даже пару строк на память, хотя сказал, что они ещё встретятся… Увидит ли она его когда-нибудь?

Холод пробежал по коже, и Макария вздрогнула. Она уже много дней не чувствовала в себе прежней силы, будто в один миг потеряла часть себя и стала смертной. Иногда ей даже казалось, что так и случилось, потому что Геракл ушёл, и его сила больше не питает наследников, но потом одёргивала себя за глупость — взаимосвязи божественных сил и их передача работают иначе.

— Как ты себя чувствуешь? — вдруг спросила Деянира.

— Слабой, — ответила Макария, удивляясь, как Деянира точно почувствовала её состояние. — Будто бы во мне осталась последняя капля сил, и я скоро потеряю и её.

Деянира нахмурилась, вспоминая, как заметила Аида за спиной Макарии в Трахине, после того как состоялся их последний разговор. Значит, сдержал и это обещание — забрал силу, не являясь ей.

— Ты просто устала, — прошептала Деянира и взяла дочь за руку. — Идём. Нельзя заставлять других ждать.

***

Солнечные лучи ярко освещали лестницу царского дворца, врезаясь в величественные колонны и оставляя у входа тени — спасение от жары, которая началась с самого утра. Деянира поднималась вслед за Иолаем в тёмно-синем пеплосе, вышитом золотыми листьями лавра, от плеч скользила по спине до самого пола лёгкая полупрозрачная вуаль, убранные под тонкий золотой ободок волосы переливались на солнце от светло-русого до рыжего. Иолай против неё был одет в чёрное, но с неизменной вышивкой лавра по контуру одежд — он шёл на шаг впереди, одновременно показывая свою защиту и покровительство.

Их провели по длинным пустым галереям, окутанным цветочными ароматами, и вывели в сад, где в ротонде у закованного в мрамор пруда восседал Эврисфей. Темноволосый, мужественный, с опоясывающим лоб золотым обручем, он привлекал внимание и одновременно с тем вызывал опасения, казавшиеся беспочвенными и неуместными. Слуги над ним качали опахалами, вокруг стояли вазы с фруктами и кувшины с вином, от воды тянуло едва заметной прохладой. Эврисфей поднял взгляд и на миг дольше положенного задержал его на Деянире, а затем обратился к Иолаю.

— Приветствую тебя, друг мой.

Иолай склонился в поклоне, и Деянира поспешила последовать его примеру, отмечая про себя, как неискренне прозвучало приветствие царя.

— И тебя, Деянира, любимица богов, — Эврисфей сделал на этом акцент, отчего Деянира вздрогнула, окончательно ощутив неприязнь и неловкость.

— Здравствуй, мой царь. Как и обещал, явился по твоему требованию, — Иолай тоже заметил неискренность, но причину он знал, и знал о последствиях, а потому предпочёл сделать вид, что не заметил.

Лицо Эврисфея озарила ухмылка, и он царственно провёл рукой над вазой с фруктами.

— Разделите со мной трапезу, позвольте мне оказать вам все положенные почести гостеприимства, — он с интересом наблюдал, как гости заняли предложенные им места, а затем, вперив взгляд в Деяниру, скорбно произнёс. — Я соболезную твоему горю, но позволь узнать, отчего же ты не носишь траур?

Деянира вскинула голову и без страха посмотрела ему в глаза.

— Дети богов не умирают, незачем соблюдать традиции, коль жизнь не окончена, но я принесу заупокойную жертву Деметре и срежу прядь волос, как и следует обычаям.

Уголок губ Эврисфея дёрнулся, но он не позволил себе ни тени насмешливой улыбки.

— Воля твоя, — он склонил голову, переводя внимание на Иолая, — а ты что же, друг мой, никогда не говорил, что супруга великого героя Эллады столь прекрасна? Я бы приглашал вас чаще, дабы боги любовались её красотой.

— Прости меня, мой Царь, — Иолай покосился на Деяниру, — но четверо сыновей и одна дочь не способствуют многим разъездам. Гостить в Тиринфе для семьи Геракла было бы затратно и неудобно.

Эврисфей отмахнулся.

— Затраты я бы взял на себя, а вот удобство… хм, что ж, надеюсь, теперь у нас будет больше поводов для встречи.

Этот разговор всё меньше нравился Деянире, и потому она вздохнула полной грудью, когда, наконец, покинула стены дворца.

— Что это было, химера его подери?! — проворчал Иолай, приглаживая светлые вихры на голове. — Это было на грани оскорбления!

— Не обращай внимания, — Деянира с подозрением обернулась на дворец, когда они спустились с лестницы и свернули в узкую затенённую улочку. — Думаю, это из-за Геракла. Сейчас мне нигде не будет покоя.

Иолай посмотрел на неё долгим взглядом, хотел сказать, что точно из-за Геракла, но передумал и сменил тему.

— Правда, пойдёшь приносить заупокойную жертву Деметре?

— Да. Сегодня. К тому же мне нужно в храм, я чувствую.

— Я бы не советовал… — Иолай нахмурился и осмотрелся по сторонам.

— Почему? — Деянира искренне его не понимала.

— В храм явится Эврисфей. Боюсь, это может быть опасно, но… — он снова осмотрелся, — здесь неподалёку есть святилище Персефоны. По сути разницы нет, тем более, сейчас лето. А может, так даже и лучше. Ведь, как я понял, почитать ты будешь тень, а не божество, избравшее в жёны Гебу?

Взгляд Деяниры заледенел. Олимп никогда не славился верностью, и глупо было думать, что супруг, став бессмертным, останется ей верен. Она даже не злилась. Не злилась, потому что где-то в глубине души верила, что тень — это и есть тот, кого она полюбила, с кем осталась по просьбе Диониса, с кем столько бед и радостей прошла.

— Да… — Деянира выдавила горькую улыбку, — святилище Персефоны замечательная идея, но я уже сказала о своём намерении принести заупокойную жертву, а значит должна это сделать прилюдно. Пусть Эврисфей видит, что я держу слово и верна мужу.

Иолай улыбнулся и одобрительно кивнул.

— Хорошо. Да будет так.

________________

[1]Иола́й (др.-греч. Ἰόλαος) — в древнегреческой мифологии сын Ификла и Автомедусы, племянник Геракла, а также его возничий и сподвижник. Оказал серьёзную помощь Гераклу при его борьбе с лернейской гидрой, почему Эврисфей и не хотел принять в расчёт этот подвиг, как не принадлежащий одному Гераклу.

[2] Согласно мифу, когда кентавр Несс попытался украсть Деяниру, а Геракл смертельно ранил его, Несс сказал Деянире собрать его кровь, потому что его кровь якобы сильное приворотное средство. Позже, когда Деянира приревновала Геракла, она пропитала этой кровью плащ и послала Гераклу в подарок. Это и погубило Геракла, он живым вошёл в погребальный костёр, чтобы избавиться от боли. Зевс возвёл Геракла на Олимп, но его смертную душу (тень) навек сослал скитаться в царство Теней.

[3] Согласно мифу, матери Деяниры и Мелеагра Алфеи было предсказано, что её старший сын умрёт, как только полено догорит в очаге. Она выхватила полено и спрятала его в сундук. Когда Мелеагр убил дядю — брата Алфеи — из-за вмешательства Артемиды, Алфея прокляла сына и бросила полено в огонь.

Часть 1. Сила духа. Глава 6. Побег

Итак, жертвы были принесены под строгим надзором Эврисфея, необходимые церемонии выполнены. Семья Геракла обосновалась у Иолая, собираясь остаться если не навсегда, то на долгое время, Гилл стал часто наведываться к своей невесте, младшие братья нашли друзей и занялись тренировками в школе при храме, а Макария старалась быть рядом с матерью и не выходить из дома без надобности.

Время потекло размеренной чередой событий. Эврисфей позволил Гиллу жениться и лично организовал свадьбу, одаривал Иолая и Деяниру богатыми дарами, приглашал на встречи, куда могли попасть лишь немногие. Для людей, не знавших подробностей жизни Геракла, всё это не было удивительным — великий герой Эллады, кто бы поступил иначе? Кто бы осмелился оставить в безвестности и бедности семью павшего с честью? Однако Деянира не верила в благие намерения царя, слишком уж часто ловила она на себе откровенные изучающие взгляды, слишком неоднозначные получала дары. Не верил и Иолай. Эфрисфей, казалось, решил возместить весь ущерб, все горести, возникшие из-за его сотрудничества с Гераклом, но то лишь казалось…

Свадьбу Гилла устроили с таким размахом, что говорили, сам Олимп должен позавидовать такому пиршеству. Опасные слова. Деянире это не нравилось, и она лишь надеялась, что за стенами Тиринфа, в тени божественной сущности Иолая, они надёжно укрыты от взора богов. Сейчас вся её жизнь, вся её суть сосредоточилась на защите дочери. Может быть, если она останется незаметной наследницей, дочерью Геракла, Аид позволит ей остаться в мире смертных подольше и не уведёт в свой мрачный чертог.

Праздник шёл второй день, молодая жена Гилла Иола затмевала красотой признанных красавиц Тиринфа, и не было ей равных в доброте и искренности. Деянира радовалась за сына, старалась казаться счастливой, но как только оставалась одна, сразу становилась печальна. Ей везде чудилась угроза и скорая разлука с дочерью, за прошедший день она так запугала себя, что перестала отходить от Иолая и попросила сыновей пристально следить за Макарией. Сердце жгло странное предчувствие никак не связанное с богами.

Ближе к вечеру, когда колесница Селены сменила колесницу её супруга на небосводе, Иолаю пришлось отлучиться, чтобы проводить важного гостя, Макария ушла домой с братьями, и Деянира осталась одна. Совсем ненадолго, но именно это время выбрал Эврисфей, чтобы подойти к ней. Деянира могла бы поклясться, что это не было случайностью. Она стояла во дворе и рассматривала звёзды, когда Эврисфей оказался рядом и улыбнулся доброй ничего незначащей улыбкой — акт вежливости, не более.

— Что же ты, госпожа, не почтишь своего царя? Не поприветствуешь его как положено? — тихо произнёс он.

— Праздник не в честь царя, а в честь союза моего сына и прекрасной Иолы, — холодно ответила Деянира, — я не нашла времени.

— Не нашла времени… — задумчиво повторил он, — но ведь я устроил всё это…

— Да, — Деянира склонила голову, — я благодарна тебе, о щедрый и справедливый, но будь же и ты милостив ко мне. Я всего лишь женщина, мать, дитя которой вступило в новую жизнь.

Эфрисфей отвёл взгляд, скрывая чувства, о которых Деянира могла лишь гадать, и, вздохнув, предложил.

— Прогуляемся? Поговорим вдали от шума?

Она повела плечами, будто сбрасывала неприятные ощущения.

— Куда же ты хочешь пойти, царь?

— Дворец недалеко… пройдёмся по саду? — он протянул ей руку в приглашающем жесте.

Деянира задумалась. Отказать ему — значит, навлечь беду на семью, когда они только устроились и ещё не до конца пережили свою утрату, когда Гилл женился, когда Макария может ходить по улицам, не скрывая цвета волос. А согласиться… что будет, если согласиться? Деянира решила, что в любом случае сможет постоять за себя.

— Хорошо, — она приняла его руку, чувствуя, как он мягко сжал её ладонь и положил себе на сгиб локтя.

Эврисфей молча повёл её по улочкам города, к ступеням во дворец, а затем и в сад. Ночью здесь было особенно прекрасно. Всё, будто посеребрённое светом луны, мерцало и завораживало, вода в пруду отражала звёзды, а тени в беседках и ротондах создавали немыслимые причудливые образы. Здесь, в месте, где они впервые встретились, Эврисфей заговорил снова.

— Такая красота, какой обладаешь ты, редкость в наши дни. Ходят слухи, что ты дитя Диониса, но ведь это не так. Наследники и полубоги обладают способностями, которых в тебе я не вижу.

— Скрывать свои способности обычное дело. Кто выставляет их напоказ, либо ничего не боится, либо полный глупец, — возразила Деянира, — но ты прав, царь, я не дочь Диониса. Я просто женщина.

— О, да, — тихо произнёс Эврисфей и посмотрел на неё. — Женщина и мать… я уже слышал. Прекрасная женщина…

Он потянул её ближе, и Деянира почувствовала, как его дыхание коснулось щеки, хотела отстраниться, но он придержал за локоть, развернул к себе.

— Если бы ты стала моей, если бы ты осталась со мной, я бы простил твоей семье все ошибки Геракла, я бы сделал всё, чтобы твои дети никогда не знали горя. Деянира…

Лицо её изменилось, и она резко отдёрнула руку.

— Простил? Мою семью? — Деянира отступила от него на шаг. — Нет! Никогда!

Свет луны сверкнул в его глазах, он сделал резкий выпад в сторону Деяниры, и хотя она не утратила реакции воина, увернуться не смогла. Он схватил её плечи и сжал в объятьях до боли.

— Тогда послушай меня! Я ненавидел Геракла всем сердцем и, клянусь, я планировал убить его сыновей под покровом ночи, но ты меняешь дело, Деянира. Геракл не заслужил такой как ты. Твоё место быть великой царицей, повелевать подле достойного мужа. Твоё место в моей постели!

— Никогда! — Деянира дёрнулась, но так и не смогла сбросить его рук.

Его губы изогнулись в притворной улыбке.

— Я отправил гонца в Трахин, и знаешь, получил в ответ любопытную весть, — Эврисфей склонился к лицу Деяниры и прошептал ей прямо в губы, — твоя дочь жрица Гекаты… и я верю в это. Кем ещё могут быть отпрыски полубога?

Деянира вздохнула и забыла выдохнуть от этих слов, забыла о себе.

— Не смей говорить о ней такое! Не смей! Если хочешь жить, если дорого то, чем владеешь!

Он ухмыльнулся.

— Угрожаешь мне? А что ты сделаешь? В моём городе тоже не любят Гекату, твою дочь принесут в жертву Танатосу, и я ничем не смогу помочь, но с удовольствием распущу слухи, если ты не согласишься быть моей, — он сделал акцент на трёх последних словах так, будто ломал доски для погребального костра.

— Ты не понимаешь… Она… — слова застряли в горле. Разве могла она предать доверие Аида ради собственной безопасности? Разве важно будет там, у берегов Стикса, кто и что сделал с её смертным телом?

— О, нет, — перебил Эврисфей, — я прекрасно понимаю. Хочешь защитить дочь? Хочешь, чтобы твои сыновья остались живы? Будь со мной! — он тряхнул её для убедительности, а потом наклонился ближе и поцеловал.

Деянира не ответила, вспыхнула как спичка, наполняясь яростью, и укусила его. Он вскрикнул и разорвал поцелуй, но рук не отпустил.

— Никогда! Я сказала, этого не будет никогда! — прошипела ему в лицо Деянира и тут же получила пощёчину такой силы, что рухнула на землю.

Эврисфей на этом не остановился. Схватил её за ноги, подтянул к себе и, опустившись на колени, дёрнул ткань хитона, разрывая до самых бёдер. Деянира попыталась ударить его, но он перехватил руку, затем вторую, перевернул Деяниру на живот, придавил ногой к земле и стал задирать хитон вверх. Деянира закричала в последней надежде на спасение, но всё вокруг хранило молчание, будто ни одна живая душа не слышала её криков, будто Нюкта укрыла это место своим покровом от чужих глаз. В какой-то момент, когда Эврисфей почти раздел её, Деянира взмахнула рукой, случайно задела что-то на его поясе и, не веря собственному счастью, выхватила длинный обоюдоострый клинок. Её охватило такое торжество, смешанное с яростью и ненавистью, что она позабыла, кто перед ней, забыла, чем ей это грозит. Деянира извернулась и нанесла резкий, точный удар, собираясь убить его, растерзать, отрезать эти руки, что касались её. Она желала наносить удары, пока тело Эврисфея не покроют кровавые раны. Пусть всё будет залито кровью, эти сады и дворец, и город. Пусть! Но Эврисфей раскусил её ход, резко отклонился назад, успевая избежать смерти — клинок полоснул по щеке, оставив глубокую рану.

Деянира вскочила и заняла боевую позицию, Эврисфей сплюнул и криво ухмыльнулся.

— Ладно. Сегодня ты победила. Но это ничего не меняет, — кровь стекала по щеке вниз и капала с подбородка на хитон, но он этого не замечал. — Сейчас ты оставишь оружие, и своё тоже. Да-да, то, что прятала всё это время, и которое я специально не позволил тебе достать. И выйдешь из дворца. Я не стану звать стражу, чтобы не пошли слухи, что ты напала на царя. Но я даю тебе три дня. По истечении этого срока, если ты не явишься ко мне и не станешь моей, мои воины придут в дом Иолая и убьют всех, а ты всё равно окажешься на моём ложе. По своей воле или без неё.

Деянира тяжело дышала, руки дрожали, а сердце нещадно билось о рёбра. Места, где он держал её и прикасался к ней, горели огнём. Хотелось смыть с себя эти ощущения и напиться воды Леты, чтобы никогда более их не вспоминать. Эврисфей, видя её замешательство, медленно поднялся и протянул руку.

— Отдай клинки и иди или… — он поднял руку, — я позову стражу.

Деянира сглотнула. Ещё мгновение она стояла, не двигаясь, а затем бросила его клинок, сняла и положила свой, и быстро направилась к выходу, не оборачиваясь и не ускоряя шаг. Эврисфей, как и обещал, за ней не последовал.

***

— Тварь! Я убью его! — глиняный кувшин полетел вниз, остатки вина разлились, осколки и брызги разметались по полу. Иолай схватил второй кувшин, хотел бросить, но, ощутив его тяжесть в руке, передумал и сделал глоток.

Деянира ревела, уронив голову на руки. За всю свою жизнь она никогда не позволяла себе плакать при мужчине, но сейчас, когда она потеряла Геракла, когда сама стала причиной его смерти, когда столько пережила, у неё не было сил думать о достоинстве. Она так устала. Она так чудовищно устала. Она была совершенно одна, и ни Иолай, ни взрослые сыновья не могли избавить её от этого одиночества.

— Не надо, — сквозь слёзы прошептала она, — пожалуйста.

— Ещё как надо! — Иолай поставил кувшин и посмотрел на Деяниру. — Он сколько крови попил у твоего мужа, сколько горя принёс? Я лишь из уважения и вежливости не снёс ему голову при первой возможности, а теперь… Угрожать тебе? Тебе!

— Иолай… — их взгляды пересеклись.

— Что? Пойдёшь к нему? Это хочешь мне сказать? Во имя чего, Деянира? Во имя чего ты принесёшь эту жертву? Мы ведь можем обратиться к богам, взовём к твоему Дионису, попросим о помощи Деметру!

Слёзы мгновенно высохли, и Деянира поднялась.

— Нет! — уверенно сказала она. — Нельзя. Иолай, ты многого не знаешь, но лучше будет понести самые страшные страдания, чем призвать богов. Я выполняю долг… обещание…

— Кому?

Деянира сглотнула.

— Я… не могу сказать, но обращаться к богам нельзя. И если по истечении третьего дня выхода не найдётся, да, я пойду к нему.

Иолай сжал кулаки и шумно выдохнул.

— Нет, — ему с трудом далось это решение, — не торопись с решением, я напишу Демофонту.

— Правителю Афин? Ты хорошо его знаешь? — шмыгнула носом Деянира.

— Он сын Тесея, он не откажет нам в помощи. Тебе не откажет… просто мне, если помогу вам, оставаться здесь будет равно самоубийству.

— Прости, — после короткого молчания произнесла Деянира, — мы принесли беду в твой дом.

— Побойся богов, мы одна семья, о чём ты говоришь? Лучше поспеши, предупреди Гилла и семью его жены. Если хотят, они могут не ехать с нами, но Иолу в любом случае придётся забрать. Её просто убьют.

Деянира вытерла слёзы тыльной сторону ладони.

— Да, ты прав. Нужно действовать, действовать прямо сейчас, — она поправила волосы, схватила накидку и вышла.

Иолай долго смотрел ей вслед, а потом в сердцах снова сбросил кувшин на пол. На этот раз тот, из которого пил несколько мгновений назад.

***

Семья Иолы отреагировала на призыв о помощи так, как отреагировала бы на повеление богов, и пока Эврисфей выжидал обещанные три дня, подготовила всё для побега. Тайно под покровом ночи Иолай и сыновья Деяниры перенесли необходимое в дом родителей Иолы, спрятали лошадей, продумали план действий. Решено было последнюю ночь переждать здесь же, во избежание вероломного нападения на дом Иолая: Гиллу и братьям выделили отдельные покои, Макария осталась с Иолой, а Деянира и Иолай разделили оставшуюся комнату на двоих.

Ночь опустилась на Тиринф томным летним маревом, воздух после жаркого дня остывал, превращаясь в нечто тягучее и тёплое, похожее на свежий мёд, ветер легко играл кроной деревьев, залетал в окна, принося незначительную, но такую долгожданную прохладу. Стояла бескрайняя тишина, и только трое в этом доме видели в ней угрозу.

Макария не спала, хотя время перевалило далеко за полночь. Она смотрела в темноту, прислушиваясь к дыханию Иолы и к каждому шороху, в конце концов, не выдержала, встала и на цыпочках пробралась в коридор. Ей хотелось выйти во двор, взглянуть в глаза звёздам, поприветствовать воплощение Селены, и она поспешила к выходу, но вдруг услышала шёпот и замерла. Из комнаты Иолая и Деяниры доносился еле слышный разговор — они тоже не спали.

— Завтра истекает срок. Ты уверен, что мы поступаем правильно? Уверен, что успеем уйти? — шёпот Деяниры срывался и дрожал, будто ей тяжело было дышать, но Макария слишком хорошо её знала и сразу поняла, что она плачет.

— Не знаю, успеем ли мы уйти, — прошептал Иолай в ответ, — но я точно уверен, что ты не должна жертвовать собой. Не так. Не с ним. Мы уедем отсюда, пусть не в Афины, куда угодно, но супруге великого героя Эллады не пристало ложиться под заносчивых царьков.

Деянира всхлипнула, и Макария поспешила уйти, пока Иолай не заметил её присутствия. Она выскользнула за дверь, обогнула дом по тропинке и застыла у главных ворот. Территория дома родителей Эолы была небольшой: сам дом и обнесённый стенами участок, удачно объединивший в себе и сад и двор. Макария вошла под сень яблонь, остановилась и подняла взгляд к небу. Сквозь ветви звёзды казались крупицами чистых душ, одна из звёзд даже подмигнула ей, приветствуя… или предупреждая. Внезапное предчувствие окатило Макарию волной страха, она вздрогнула, поёжилась, ощущая непривычное и отчего-то сильное желание сбежать, но вокруг стояла тишина, никого не было, ничего не происходило. Она сделала несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться, закрыла глаза и потому не заметила, как чья-то тень отделилась от стены — мгновением спустя кто-то схватил её сзади, зажал рот и потащил в сторону деревьев.

Паника. Это, наверное, был первый раз, когда Макария испытала это чувство настолько ярко. Она не могла кричать, не могла позвать на помощь, даже сопротивляться не могла, и силы как назло оставили её. Где-то послышался звон клинков, крики, в доме проснулись, но тот, кто тащил её, явно не собирался к ним присоединяться. Целью была она. Макария дёрнулась, попыталась вывернуться и тут же почувствовала у своей шеи холод острого клинка.

— Дёрнешься ещё, и умрёшь быстрее, чем они, — прошипел ей в ухо мужской грубоватый голос, а в следующий миг её дёрнули за плечи, развернули, прижали спиной к дереву и схватили за шею в удушающем, но не смертельном захвате.

Сквозь выступившие на глазах слёзы Макария увидела высокого воина с короткой стрижкой без шлема, но с золотым украшением на голове, показывающим его причастность к царскому роду Эврисфея. А ещё на нём совсем не было брони, будто он считал, что из-за его высокого статуса никто не посмеет прикоснуться к нему.

— Моему дяде нужна твоя мать, и он заберёт её. Заберёт всё равно. А ты…

— Время ещё не вышло, — прохрипела Макария, глядя ему прямо в глаза.

— Нет, — он усмехнулся, вкладывая меч в ножны, а затем приблизился, чуть сильнее сдавливая её шею. — Но Эврисфей знал, что вы попытаетесь сбежать. Глупо было не предугадать такой исход. Время вышло… Дядя заберёт Деяниру, а я тебя. Ты мне нравишься, и, думаю, у нас получится отлично развлечься…

Спокойная мрачная ярость поднялась в сердце от этих слов, но божественная сила не откликнулась на эмоциональный призыв, и тогда Макария сделала то единственное, что должна была сделать любая уважающая себя девушка в подобной ситуации — со всей силы ударила его коленом между ног. Защиты и там не оказалось. Он ахнул, Макария вывернулась и собралась было сбежать, но он поймал её за руку, дёрнул обратно, да так неудачно для себя, что Макария успела выхватить клинок и замахнуться. Остриё прошло опасно близко к его груди. Он уклонился, перехватил её запястье, выдернул клинок и замахнулся сам, Макария дёрнулась в сторону, и остриё полоснуло её по щеке. Не сильно, но ощутимо. Она схватилась за рану и одновременно с тем почувствовала свободу. Мужчина отшатнулся от неё.

— Кто ты? — выдохнул он, пятясь под сень деревьев.

Макария убрала дрожащие руки от лица и посмотрела на залитые кровью ладони — кровь в свете луны казалась сверкающим жидким золотом. Она не успела подумать, что это значит, не успела решить, как ему ответить, когда мужчина, отступив ещё на один шаг, вдруг неестественно застыл с распахнутыми от ужаса глазами, а затем из уголка его губ стекла струйка крови. Он попытался вдохнуть, но добился лишь булькающих хрипов из горла, упал на колени и повалился на бок. За его спиной стояла Деянира с окровавленным мечом, в белом ночном одеянии, скорее похожая на видение или морок, чем на себя саму. Деянира бросила взгляд на дочь, но не подошла, а присела над мужчиной — тот доживал последние мгновения и мог её слышать — склонилась к нему и тихо произнесла.

— Думаешь, я принесла тебе смерть? — Деянира выдержала долгую паузу, наслаждаясь тем, как меняется его лицо от муки к ненависти. — О, нет. Клянусь, тот, кого ты встретишь в Аиде, заставит тебя познать, что такое настоящая смерть. Тебя ждут огненные воды Тартара и муки, которых ты вообразить не можешь.

Мужчина кашлянул, сплёвывая кровь, грудь его резко поднялась — и это был последний вдох, который он смог сделать. Глаза застыли неподвижно, в ужасе глядя на Деяниру.

— Мама… — прошептала Макария, и та, наконец, обратила на неё внимание, встала и подошла, чтобы тут же заключить её в крепкие объятья.

— Всё будет хорошо. Я вернусь, а ты жди здесь. Я приду за тобой.

— Мама, — Макария хотела сказать, что не чувствует своих сил и не сможет себя защитить, но Деянира уже развернулась и быстро скрылась за деревьями. Макария снова осталась одна, и только луна неподвижно проливала серебристый свет сквозь ветви, как тихое успокаивающее прикосновение Селены.

Макария посмотрела матери вслед, а затем вернула взгляд к собственным рукам и коснулась щеки. Золотая кровь. И правда, кто она такая? Вспомнив этот вопрос из уст ещё совсем недавно живого мужчины, она поспешила отойти от его тела подальше.

***

Небо начало светлеть, а на улице заметно похолодало, когда за Макарией, наконец, пришли. Из полумрака вынырнул измазанный в крови Ксетипп с обнажённым мечом и протянул Макарии руку.

— Надо идти прямо сейчас.

Она думала, он станет спрашивать про цвет её крови, про рану или про то, что с ней случилось, но Ксетипп будто ничего не замечал, и очень скоро Макария поняла почему. Рана на щеке успела затянуться, не оставив и шрама, а на руках то, что ещё мгновение назад было золотой вязкой жидкостью, обратилось простой грязью.

Он вывел её к закрытым воротам, где собралась вся семья. Иола плакала на плече Гилла, братья понуро смотрели на дом, откуда в этот момент вышел Иолай, поддерживая раненую Деяниру. Рана была не смертельная — клинок прошёл вскользь, задев правый бок под рёбрами — но без должного ухода могли быть осложнения. Иолай взглянул на Гилла и покачал головой, Иола зарыдала громче.

— Её родители погибли, — шепнул Макарии Ксетипп.

— Нужно спешить, — устало произнёс Иолай. — Они напали небольшим отрядом, не знали, что Деянира способна сражаться, и, вероятно, не были уверены, что мы здесь. Но придут ещё.

— И они подожгли конюшни, — ответил ему Гилл, — выпустили лошадей.

Деянира охнула и стала оседать на землю, Иолай поймал её и поднял на руки.

— Так, вы трое! — он взглядом указал на младших братьев Макарии. — Идёте за вещами, туда, где мы их спрятали. Гилл, Иола и Макария, вы вместе идёте по заранее обговорённому маршруту, я с вашей матерью другим путём. Нужно разделиться. Встречаемся у ворот города с первым лучом солнца.

— Придётся уходить с боем, — всхлипнула Иола, — и… — она взглянула на дом, но так и не смогла ничего сказать.

— Мы воздадим хвалу богам, когда будем в безопасности. Эврисфей не нарушит слова и не осквернит тела тех, кто служил ему верой и правдой много лет.

Иола всхлипнула, на лице Гилла появились сомнения, но он ничего не сказал. Он не мог бросить тут Иолу и не мог бросить семью, поэтому, даже если Иолай солгал, Гилл был готов поддержать эту маленькую ложь во имя спасения. Мертвым уже не помочь. Макария, будто уловив ход его мыслей, ощутила несвойственному утру прохладу и оглянулась — на миг ей показалась, что у двери мелькнула чёрная тень, но явление это было столь мимолётно, что Макария не придала ему значения и очень скоро забыла.

— Уходим, — повторил Иолай, осматривая всех с ног до головы, — переоденемся уже за городом. Боюсь, времени на это нет.

И никто не возразил ему, и никто не изъявил желания не подчиниться.

Макария вышла вслед за Гиллом в ещё спящий, окутанный утренней прохладой Тиринф. Однако тишина больше не успокаивала, а приносила тревогу, и каждый звук заставлял замирать на месте и останавливать дыхание. Иолу трясло, Гилл не убирал меч, а Макария всё больше и больше погружалась в уныние от того, что не чувствует божественных сил. Мир становился тусклым и опасным. Дома мелькали мимо, кое-где начинали просыпаться люди, но Гилл упрямо вёл жену и сестру к выходу из города, прислушиваясь, иногда возвращаясь и проверяя, не следуют ли за ними воины Эврисфея.

— Они же закроют ворота, — тихо произнесла Иола, когда Гилл резко свернул с намеченного маршрута в узкий переулок между домами и затащил за собой девушек.

— Тихо, — он приложил палец к губам и вдруг резко обернулся, замахиваясь мечом, но в последний момент остановил его.

С той стороны переулка неслышно подкрались братья, а за ними подоспел и Иолай. Он так и нёс Деяниру на руках, в сознание она не приходила.

— Иола права, — хрипло прошептал он, — они не просто закроют ворота, и открывать не станут.

— Есть идеи? — нахмурился Гилл.

— Одна, — прошептал Ксетипп. — Скоро пойдёт торговый обоз. Если нам удастся пробраться и спрятаться среди торговцев, мы сможем покинуть город.

Иолай мотнул головой, приваливаясь к стене.

— Воины и личная стража Эврисфея повсюду. Если у нас и есть шанс, то очень небольшой…

— Я попробую, — вызвался Гилл, но Иолай перебил его и вручил ему Деяниру.

— Нет. Ты глава семьи, сейчас ты важнее меня. Пойду я. Ждите здесь.

***

Деянира то и дело проваливалась в беспамятство, в котором ей виделся Стикс, убегающий в серый мрак царства Теней, силуэт ладьи на недвижимо гладких водах, она слышала чей-то зов и видела тень Геракла, медленно скользившую по асфоделевым полям вдоль берегов Коцита. Иногда она приходила в себя, замечала, как Иолай укладывает её в повозку, как в щели их укрытия проникает свет и виднеются ворота Тиринфа, ускользающие вдаль. Сознание то возвращалось к ней, то покидало её, и лишь однажды осталось настолько, чтобы она смогла понять, где находится.

Вокруг были камни, рядом протекал ручей, шелестели кроны деревьев на лесной опушке, горел костёр, над ней с обеспокоенным лицом склонилась Макария, и Деянире подумалось, что однажды именно она склонится над ней вот так, чтобы освободить её от смертной жизни и увести за собой.

Часть 1. Сила духа. Глава 7. Афины

Макарии казалось, что их путешествие длится вечность. Уже к вечеру первого дня стало ясно, что Эврисфей не намерен оставлять их в покое, он пустил за ними погоню, с которой они не в силах были справиться. Пришлось прятаться, укрываться в безлюдных местах, идти пешком, терпеть лишения, но, в конце концов, достичь цели. Когда до Афин оставалось совсем чуть-чуть, беглецов подобрали торговые повозки. К этому моменту Деянира уже не приходила в себя и более суток оставалась без сознания — если бы не едва бьющееся сердце, Макария решила бы, что она умерла. Иолай, который ни на миг не отходил от Деяниры в пути, выглядел ничем не лучше самой Деяниры, разве что ещё мог двигаться и разговаривать. У Иолы, непривыкшей к длинным путешествиям, были изранены ноги, братья, измотанные невозможностью нормально отдохнуть, едва ли могли считаться бравыми воинами, коими их считали прежде, и только Макария чувствовала себя так, будто вышла на прогулку. Она могла бы списать это на божественную силу, но силы у неё не было, она не чувствовала и не могла даже сколько-нибудь применять её, а братья могли и всё же чувствовали себя хуже. Но некому было развеять страхи и сомнения Макарии, боги будто оставили их, а единственный человек, который хоть что-то знал, уже много часов не приходил в себя.

Дорога постепенно стала многолюдной, заполнилась повозками, путниками и конной стражей. Они приближались к воротам, за которыми их ждал Демофонт — радостным ли было это ожидание или нет, никто не знал. Обратной вести они так и не получили. Неизвестность пугала, только иного выхода не существовало, оставалось подчиниться судьбе и идти по следам Ананки, смиряя страх и гордость. У въезда в Афины толпились повозки и люди — въезжающих проверяла стража, тщательно исследовала товар, расспрашивала людей, что-то проверяла. Стоял гомон голосов, ржание лошадей, слышались чьи-то крики, споры, кто-то тихо и протяжно пел, воздавая хвалу Гермесу. Макария взглянула на Иолая и поняла, что он сам не знает, что делать и куда идти, если их не пустят.

— Кто такие? — Макария вздрогнула от резкого голоса стражника, который откинул натянутую на опоры повозки плотную ткань.

Иолай поднял взгляд, хотел ответить, но стражника кто-то отвлёк — подошедший что-то бегло зашептал, стараясь не показываться на глаза путникам. Стражник почтительно выслушал его, затем молча кивнул и вернулся взглядом к Иолаю. Тот, что отвлёк его, наконец, позволил себе открыть им лицо, заглянул, обвёл каждого оценивающим взглядом — коренастый темноволосый парень, не воин, но, судя по всему, имеющий высокое влияние, довольно улыбнулся.

— Похожи? — спросил стражник у него.

Тот пожал плечами.

— Царь описал так… кажется, очень похоже, — парень втянул носом воздух и обратился к Иолаю. — Царь ожидает гостей, семью великого Геракла и…

— Это мы, — устало сказал Иолай, и только Макария заметила, что за усталостью скользнуло и облегчение. Их ждали.

— Чем докажете? — прищурился парень.

Гилл дёрнулся, собираясь ответить резко, указать на место этому наглецу. Разве не видит он, что они вымотаны, ранены и устали? Но Иолай остановил его жестом руки, тяжело вздохнул и щёлкнул пальцами, создавая в воздухе из божественной энергии нечто похожее на молнию — знак наследников Зевса. Большего он давно уже не мог.

— Этого достаточно?

Лицо коренастого парня изменилось, и он почтительно склонился. Здесь, в Афинах, непреклонно боялись и почитали всех богов, а наличие даже самой малости божественной силы возводило человека в ряд высшей знати.

— Царь Демофонт ждёт вас. Прошу отправиться со мной.

Афины поражали величием, необъятной непостижимой мощью и одновременно с тем ощущением безграничной защиты, которую давала сила великой Афины. Статуя её возвышалась над городом, покровительствуя и повелевая, оберегая и властвуя. Солнце почти село, когда гостей, окончательно выбившихся из сил, принял Демофонт — он сразу понял, что долгих разговоров лучше избегать, и приказал выделить всем покои, дать доступ в царские купальни и вызвать лекаря. Макария осталась с матерью, помогала лекарю, потом отлучилась ненадолго привести себя в порядок и снова вернулась, застав подле Деяниры Иолая, а с ним и самого царя. Они о чём-то беседовали. Макария собралась было уйти, решив, что помешает, но Иолай кивнул ей в знак того, что можно остаться.

— Я слышал, в Трахине, Тиринфе и Фивах идут гонения на жриц Гекаты? Люди отвергают богов, которые не входят в Совет двенадцати? А цари поддерживают это и помогают, отправляя армии громить храмы и расхищать святилища? — Демофонту действительно было интересно.

Макария тайком рассматривала его из-под опущенных ресниц, делая вид, что всецело занята матерью. Демофонт выглядел молодо. Темноволосый, кудрявый, он мало походил на наследников богов, но всё же принадлежал к ним. Его добрый взгляд вызывал доверие, а мягкость речи располагала к долгим и откровенным разговорам.

Иолай усмехнулся, напоминая Макарии, что рассматривать незнакомого мужчину так долго неприлично.

— Верно говоришь, — ответил он Демофонту. — Всё так и есть. Счастье, что до Афин не добралась эта зараза. Эврисфей настроен забрать Деяниру и уничтожить потомков Геракла… обвинить Макарию в служении Гекате, хотя и плохого-то в этом служении ничего нет… — Иолай замялся, но всё же решился спросить. — Мы можем надеяться на помощь, великий царь?

— Для меня честь говорить с тобой, Иолай, и честь принимать семью великого сына Зевса. Я не нарушу правил гостеприимства, и я не позволю никого отсюда забрать. Да засвидетельствует Афина мои слова.

Иолай склонил голову. Макария заметила, что раны его исчезли, а сам он посвежел и стал выглядеть будто моложе — сейчас в Иолае особенно прослеживалось сходство с её отцом, внезапно напоминая ей, что за всеми невзгодами они даже не почтили память Геракла как следует. Занятые тем, чтобы выжить, они не оплакивали его, не приносили даров Деметре каждую седмицу, не взывали к богам подземного мира, чтобы помогли и успокоили смертную душу Геракла.

— Здесь вы в безопасности, — добавил Демофонт после короткого молчания, — стены Афин неприступны, Олимп хранит нас.

Макарии так хотелось верить этим словам, так хотелось принять их с тем же смирением и благодарностью, с которой принимал Иолай, но она не могла. Что-то глубоко в душе тревожило её, что-то, чего пока она не понимала.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Иолай, возвращая её из мыслей в реальность.

Макария моргнула и вдруг осознала, что уже очень давно сидит в одном положении, Демофонт ушёл, а Иолай успел переодеться.

— Да… — она устало улыбнулась и встала. — Да, да, конечно, я пойду.

***

Если бы не мази Аполлона, привезённые из Дельф специально для царя, Деянира и вовсе не очнулась бы. Лекарь долго маялся с её состоянием и едва не избил Иолая, когда тот, наконец, признался, что на клинке, которым ранили Деяниру, был яд, парализующий наследников и медленно убивающий обычных смертных. Целая луна минула, прежде чем Деянира пришла в себя и смогла встать на ноги, и хотя кровь её очистилась, а состояние стабилизировалось, сражаться она больше не могла.

По приказу Демофонта им выделили дом, обнесённый стенами, с садом, внутренним двором и личными купальнями. Здесь семья Геракла и Иолай вели спокойную жизнь. Покровительство царя давало им множество привилегий: Иолай стал помогать Демофонту, оставался во дворце гораздо чаще, чем дома, сыновья Геракла каждый нашли дело себе по душе в городе и за его пределами, Гилл и Иола ждали пополнения, а Деянира вновь начала тренироваться. Макария страховала её и не отходила ни на шаг, иногда ткала, иногда пыталась использовать показанные наставником техники, но они не работали. Больше ничего не работало, божественная сила Макарии спала беспробудным сном или вовсе покинула её. Казалось, их жизнь, наконец-то, обрела равновесие и покой: они перестали бояться за будущее, спать, пряча меч у изголовья, дни потекли размеренно и легко, как было в Трахине в лучшие их дни, только без отца, хотя Иолай тоже отлично справлялся с этой ролью. Семья Геракла не нуждалась ни в чём. Но Макария всё ещё чувствовала нечто такое, чего и сама объяснить не могла. Опасность? Страх? Тревогу? Она не знала.

Жизнь очень скоро дала ей ответ.

На исходе сорокового дня от прибытия в Афины Демофонт вызвал семью Геракла к себе и сообщил, что Эврисфей объявил войну Афинам. Деянира стойко приняла это известие.

— Чего он хочет? — прямо спросила она, наплевав на приличия.

Иолай стоял подле царя и ответил за него.

— Тебя. И высшей мести за обманы Геракла. В противном случае он пригрозил разрушить город до основания.

Деянира провела рукой по волосам и, прежде чем кто-либо успел возразить, сказала.

— Я пойду. Твои люди не должны страдать, благородный царь. Я…

Демофонт поднял руку, и Деянира не продолжила.

— Прошу тебя. Я принял вас в город, дал вам дом и оказал почести не для того, чтобы теперь выбросить кого-то из вас за ворота, как бродячего пса. Я сказал, что никого не позволю отсюда забрать, и вот моё слово. Эврисфей может привести легионы, но Олимп на нашей стороне, Афина хранит город и нет нужды сомневаться в ней.

Деянира вздохнула.

— Но армия будет на страже?

— Но армия будет на страже, — подтвердил Демофонт.

Они стояли на обширной террасе его дворца, лучи солнце искоса ложились на стены, подсвечивали волосы Деяниры и Макарии, стоявшей рядом с братьями в отдалении, где-то щебетали птицы. Макария чувствовала, как вокруг них собирается гроза, но ничего не могла поделать — ей казалось, что надвигающееся зло неотвратимо, и изгнать его удастся только ценой невосполнимых потерь. В тот день они вернулись домой за полночь, обсудив всё, что было необходимо в данной ситуации, а наутро их ждало предсказуемое и одновременно пугающее известие — легионы Эврисфея у стен Афин.

Численность врага превысила самые смелые предположения, и Афины стойко приняли возможность длительной осады. Гилл и братья добровольно вступили в охранный легион Демофонта, заняв места в страже на городской стене, Иолай взялся руководить отрядом воинов у Северных ворот, а Макария и Деянира в компании царя поднялись в храм Афины, чтобы воздать ей хвалу, принести дары и просить о защите. Сколько себя помнила Макария, мать всегда запрещала ей обращаться к богам, но сегодня был иной случай: Макария не знала, случилось ли это потому, что её сила исчезла, или потому, что запрет был снят, но очень переживала о последствиях и всё же с матерью спорить не стала. Деянира выглядела постаревшей, осунувшейся, взгляд её часто обречённо устремлялся вдаль. Макария думала, что это из-за отца или Эврисфея, но дело было в другом. Дело было в ней.

— Мне кое-что нужно сделать, — сказала Деянира, когда они возвращались домой. Она остановилась у поворота и шагнула в другую от дома сторону. — Пойдём со мной?

Макария ничего не сказала. Деянира странно себя вела, и ей было любопытно, что за этим стоит. Они спустились по переулку вниз, прошли вдоль высоких стен домов, свернули ещё несколько раз и оказались рядом с Ареопагом[1]. Макария знала, что здесь разбирают судьбы людей, их преступления и незаконные деяния, назначают наказания и принимают решения о казни или помиловании. Она уже решила, что они идут в Ареопаг, успела испугаться, но тут же свободно вздохнула, когда Деянира обогнула холм, спустилась по каменистой, поросшей травой почве и остановилась. Макария прошла следом и с удивлением обнаружила высокую скалу, в которой зиял спрятанный под нависшей травой вход в небольшую пещеру. Вокруг капала вода, пахло сыростью и плесенью, на выступе в металлическом креплении торчал затухающий факел — Деянира схватила его и прошла внутрь. Пещера действительно оказалась небольшой: круглый грот, непримечательный и тёмный, единственным его достоинством была выщербленная лестница, уходящая глубоко вниз, в темноту. Деянира встала на первую ступень и обернулась.

— Если страшно, можешь подождать меня здесь.

— Нет, я… — Макария в удивлении оглядывалась по сторонам. — Что это?

— Святилище Эриний, — прошептала Деянира и предупреждающе махнула рукой, когда Макария собралась возражать. — Идём или оставайся.

Макария помедлила, но когда Деянира спустилась ещё на две ступени вниз, вздрогнула и пошла следом.

— Подожди, я тут не останусь.

***

Спуск оказался долгим. Деянира молчала, Макария не решалась задавать вопросы. Единственной причиной пойти в святилище Эриний Макария видела обращение к богам царства Теней, ради Геракла, мольбы о его неупокоенной блуждающей смертной тени.

— Ты вспоминаешь о наставнике? — вдруг спросила Деянира, останавливаясь внизу лестницы.

Макария встрепенулась. Погружённая в свои мысли и сосредоточенная на том, чтобы не оступиться на каменных неровных ступенях, она не ожидала, что мать с ней заговорит, да ещё и на тему, которую едва ли должна была поднимать в этом месте.

— Я… — Макария осмотрелась, отмечая вырезанные в скале колонны и небольшое возвышение в центре, где сияли две пиалы с огнём и лежали сухие остатки каких-то цветов. — Я скучаю. Очень. Просто, не знала, как спросить… Мне кажется, он кое-что у меня забрал. В нашу последнюю встречу… — она остановилась рядом с матерью и подняла на неё взгляд.

— Твою силу? — спросила Деянира, оставляя факел в металлической подставке у лестницы. Факел почти погас, но тут же вспыхнул, будто в этом месте само царство Теней подпитывало огонь.

— Откуда ты знаешь? Я… не хотела тебя тревожить, просто… я теперь смертная, да?

— Не говори глупостей, — произнесла Деянира и взяла её за руку. — Наша семья переживает невзгоды и лишения, но боги не отвернулись от нас, это мы храним тайны от них. Твой наставник… да, так было нужно, он поставил защиту на твои силы, но они вернутся. Вернутся, когда придёт время.

Макария перевела взгляд на высохшие цветы и всхлипнула. В глазах стало жечь, и она закрыла их, прерывисто вздыхая. Значит, это всё-таки он. Почему не сказал, не предупредил? Она думала, что они близки, а получается, что он утаивал, замалчивал… Макарии стало невыносимо больно, и она отвернулась.

— Он даже не попрощался… — прошептала она. — Сказал, что мы ещё встретимся, и не вернулся.

— Вы ещё встретитесь, — Деянира мягко коснулась её плеча, развернула к себе и добавила. — Поверь мне, доченька, он не тот, кто будет тебе лгать, — и, прежде чем Макария сумела остановить её, отошла к алтарю, извлекла из складок одежды маленький клинок и порезала им ладонь.

— Мама! — воскликнула Макария и кинулась к ней, но та остановила её одним взглядом.

Алая капля крови упала на сухие цветы, и пламя в пиалах вспыхнуло синим. Макария отшатнулась, а Деянира встала на колени и прикрыла глаза.

— Я ищу лишь защиты, лишь спасения, лишь возможности прийти в мир Теней в свой срок. Мне и моей семье… — она не договорила.

По камням пополз белёсый туман, пламя вспыхнуло ярче, отражая на противоположной стене чью-то высокую тень. Макария вскрикнула, вздохнула и вдруг, мгновенно ощутив слабость, осела на пол. За её спиной мелькнула яркая вспышка, и чьи-то руки поймали её, но Макария уже не чувствовала этого — она уснула.

Аид, а это, конечно, был он, бережно уложил её на ступени и вернулся к Деянире. Строгий, во всём чёрном, он явился сегодня молодым мужчиной, в глазах которого мерцали искорки неподдельного гнева. Он схватил Деяниру за руку, провёл ладонью над раной, заживляя её, и сразу отпустил.

— Я же сказал, не искать меня, не обращаться ко мне никаким известным тебе способом. Мне нельзя вмешиваться. Не сейчас, — произнёс он спокойно, но это спокойствие стоило любого крика, любой самой страшной угрозы.

По телу Деяниры прошла дрожь.

— Афины под пристальным взором Олимпа. Лучше было призвать тебя, чем нарушить свои обещания и обратиться к Олимпийцам…

Аид усмехнулся.

— Но ты обратилась к Афине.

Деянира шумно сглотнула и сцепила руки перед собой.

— Я всего лишь...

— Благодари Ананку, — перебил он, — что Афина слишком занята, чтобы обращать на тебя внимание. Я слушаю тебя…

— Эврисфей… — прошептала Деянира. — Его армия огромна, Афинам ни за что не выстоять. Я не хочу смертей, я не хочу стать причиной войны…

— Причина не в тебе. У Ареса тут свои мотивы, у Афины свои. Но если ты полагаешь, что я способен повлиять на кого-то из них, то сильно ошибаешься. Я не вмешаюсь. Мои интересы тоже будут затронуты, и чтобы этого не случилось, я буду следовать установленному порядку.

— Но моя семья…

— Не волнуйся, ты и твои сыновья проживёте долгую жизнь.

Деянира успокоилась, но лишь на миг, после которого вскинула на него взгляд.

— А дочь… Макария?

Аид прикрыл глаза и отвернулся, заложив руки за спину. Его чёрный плащ лёг на спине красивыми складками.

— Ты спрашивала только про свою семью, а она — моя. И раз уж ты посмела прийти сюда и пролить собственную кровь, я скажу тебе вот что… — он снова посмотрел на неё, — осталось недолго. Ты должна найти в себе силы попрощаться с ней. Пифия явится ей в предрассветной мгле через две луны от сегодняшнего дня. Афины будут роптать, и пред тобой встанет выбор… твои дети, твоя семья или она. Я надеюсь, что наши договорённости остаются в силе, и долг для тебя превыше возникших чувств.

Деянира прижала руки к губам, глаза её наполнились слезами.

— Нет, пожалуйста, нет, — прошептала она, сдерживая рвущиеся наружу рыдания, но Аид был глух и равнодушен к её мольбам.

— Ты вручишь ей клинок, что я дал тебе, этот клинок, которым ты сегодня порезала руку, — безжалостно сказал он, — вручишь, как только она расскажет тебе о Пифии. И позволишь ей уйти.

Деянира задыхалась от слёз, не в силах скрыть свою слабость, своё горе, и слушала его глубокий тихий голос.

— Ты зря привела её сегодня, — продолжил Аид, — мне пришлось сделать так, чтобы она не слышала нашего разговора, и это последняя услуга, которую я оказываю тебе. И это последняя ошибка, которую я тебе прощаю.

— Она умрёт? — спросила Деянира дрожащим голосом. От переполнявших её эмоций трудно было говорить, но она сделала над собой усилие.

— Она займёт место по праву своего рождения, станет богиней…

— В твоём царстве? — вопрос прозвучал не очень уважительно по отношению к царству Теней, и Аид заметил это.

— А где? — ответил он, чуть приподняв уголок губ. — Предлагаешь возвести её на Олимп?

— Я…

— Ты судишь с позиции своей короткой жизни и привязанностей, которыми она наполнена. Макария — бессмертная богиня, тебе не удержать её рядом. Ты очень помогла мне, и я умею быть благодарным, смертная Деянира, но теперь я оставляю тебя до нашей новой очень нескорой встречи. Подумай о моих словах, прими их и поступи правильно. Ты услышала, что я сказал? — Аид посмотрел на неё прямо и так проницательно, будто видел её насквозь. А может, так и было.

Деянира склонила голову и, сделав почтительный шаг назад, ответила:

— Да, Владыка. Я… благодарю тебя за всё.

____________________

[1] Ареопаг — историческая местность в Афинах и судебно-политический трибунал в Древней Греции.

Часть 1. Сила духа. Глава 8. Сила духа

Эврисфей не отступал. Десять долгих дней он посылал гонцов к Демофонту, а когда все гонцы вернулись ни с чем, совершил несколько безуспешных атак на неприступные стены города и, наконец, взяв Афины в кольцо, стал выжидать. Запасов было предостаточно, воины несли службу на стене и на охране ворот, горожане молили Афину о защите, а семья Геракла старалась не привлекать к себе внимания. Но время шло и к завершению первой луны люди стали выражать недовольство. Жить в осаждённом городе никому не нравилось, несмотря на то, что порт Пирей увеличил поставки, фактически оставаясь под защитой Афин, а у войска Демофонта были все силы, чтобы защитить город — впрочем, сам Демофонт справедливо полагал, что только одно лишь это благополучие и есть воля богов, он призывал людей смириться и ждать, когда легионы Эврисфея, измотанные погодой и нехваткой воды, наконец, решат отступить.

Однако Эврисфей не собирался отступать. Вторую луну он упорствовал в своём стремлении захватить город: не отходил от стен Афин, периодически совершая набеги на охранные отряды, но каждый раз терпел поражение. Конечно, воинам, имеющим возможность вернуться домой со службы и отдохнуть, приходилось гораздо легче тех, кто расположился лагерем у стен, но и у них были свои неудобства. Демофонт прекрасно понимал, если Эврисфей решит кинуть свои легионы в бой одновременно, город, может быть, и будет взят, но погибнут тысячи славных отважных воинов, присягнувших ему на верность. Вопрос состоял в том: готов ли Эврисфей жертвовать столькими жизнями ради удовлетворения собственных амбиций? Готов ли пойти против чести, совести и богов?

Демофонт неустанно наблюдал за противником, а тот бездействовал, наводя на мысль, что в этом кроется какая-то хитрость. Вскоре выяснилось, что так оно и было.

На рассвете сорок шестого дня от последней встречи Деяниры и Аида Макария проснулась от чувства странной необъяснимой тревоги. В доме было шумно, братья что-то обсуждали, их изредка перебивала мать, только Иолая не было слышно. Макария встала, набросила накидку и вышла босиком прямо в том, в чём спала.

— Что случилось? — сонно спросила она, находя всю семью в сборе в одной из комнат.

Все посмотрели на неё.

— Сожгли несколько хранилищ с припасами, порт захвачен и дорога к нему перекрыта… — сказал Гилл.

Макария, ещё не до конца поняв суть его слов, прошла и выглянула в сад — за окном меж деревьев гулял тёплый ветер, Гелиос только поднимался над землёй, и солнечные лучи ложились косо, украшая стены и колонны яркими розовыми бликами. Радость на миг осветила её сердце и тут же угасла, сменяясь ледяным страхом. Хранилища… припасы…

— Что теперь будет? — спросила она.

— Мы не знаем. Иолай отправился на совет, мы тоже хотели, но мама…

Макария обернулась и наткнулась на взгляд Деяниры такой скорбный и тоскливый, что заболела душа. Мать переменилась. Макария заметила это сразу после того, как они навестили святилище Эриний и принесли дары богам царства Теней. Из той пещеры Деянира вышла больше похожая на тень, чем на живого человека, отстранилась от дочери и словно в один миг разлюбила её, охладела и позабыла, что их связывают кровные узы.

— Мы пойдём, — вдруг произнесла Деянира, выдержав взгляд Макарии, — мы идём во дворец, — она сглотнула и отвернулась, украдкой вытирая слёзы.

Солнце уже стояло высоко, когда они покинули дом и отправились во дворец царя, однако попасть туда им было не суждено. Дворец окружила толпа. Казалось, весь город собрался в этом месте, чтобы услышать решение и волю своего царя. Афиняне могли не доверять гостям города, но они абсолютно доверяли Демофонту, пожалуй, даже больше, чем самим богам. Царь никогда не подводил их, не подвёл и сейчас, выйдя к ним точно в обозначенное время, чтобы явить свою волю и волю богов. Прозвучал протяжный гул, толпа смолкла, словно единый организм, и голос Демофонта разлился в воздухе мягкой ненавязчивой волной.

— Что вы тут делаете?! — возмущённый шёпот Иолая отвлёк всех от выступления. Он схватил Деяниру под локоть и потащил в сторону. Макария и братья последовали за ними.

— Что там решили? — на Деянире не было лица, и Макарии на миг показалось, что она спросила это в надежде, услышать не тот ответ, который уже знает.

— Пифия явилась царю.

Деянира приоткрыла рот, затем мотнула головой и нахмурилась.

— Быть не может… царю? Почему?

— Афина обратилась к Демофонту через неё, — Иолай смотрел с сочувствием. — Она желает спасти город, но из-за недовольства некоторых Афинян не станет вмешиваться сама, город должен принести жертву.

— Это не Афина… Афина ничего не знает, она занята другим… — будто разговаривая сама с собой, произнесла Деянира. — Почему к царю?..

Иолай положил руку на плечо Деяниры и сжал, решив, что она так сильно расстроилась и напугана, что едва понимает, о чём говорит.

— Афинам следует принести в жертву невинную девушку, — обречённо сказал он, — до заката последнего дня текущей луны… Избранная может сама избрать любую богиню, которую хочет почтить своей смертью…

— Любую? — Деянира сглотнула и склонила голову, руки её дрогнули, и она вцепилась в хитон, сминая его ткань пальцами. — Что посоветовала Пифия?

— Сказала, что должна быть кровь, мрак и боги, способные принять такой дар… Она не назвала имени.

— Ясно и так… Персефоне, конечно…

— Или Гекате, — задумчиво проговорил Иолай.

Деянира отрицательно качнула головой и ничего не ответила. Макария чувствовала, что сердце матери обливается кровью, что она знает больше, чем говорит и хочет показать. Деянира прерывисто вздохнула, а потом спрятала лицо в ладонях и сползла на землю, заливаясь горькими беззвучными слезами. Иолай опустился рядом и обнял её. Гилл собрался спросить, какой выход нашёл царь, но толпа в этот момент за их спинами колыхнулась и разразилась шумом, гомоном, криками. Все стали расходиться, громко возмущаясь, и игривый Нот донёс до слуха Макарии слова, заставившие её сердце застыть и разбиться на мелкие осколки.

— Почему кто-то должен жертвовать своей дочерью ради тех, кто всего лишь нахлебник в Афинах? — говорила какая-то женщина.

— Мы не отдадим наших детей! — вторил ей мужской голос.

— Вот именно, — восклицал девичий, — девушки жизни не знали ещё, почему кто-то из нас должен умирать?

Макария не могла не согласиться с этим отчаянным недовольством, и осознание плотным тяжёлым покрывалом опустилось на неё. Воздуха внезапно стало не хватать, ком подступил к горлу, а в глазах защипало. Пока братья что-то говорили Иолаю, пока мать плакала, Макария отошла к стене ближайшего дома и прислонилась к ней.

Этой жертвой должна стать она. Она, та девушка, кто спасёт город и свою семью ценой собственной жизни. Макария вдруг подумала, что ей очень хочется жить, просто жить, прогуливаться по улицам, ткать, дышать воздухом, смеяться с братьями, любоваться листвой, но в этом мире ей больше не было места. Куда бы она ни пошла, где бы ни появилась, везде за ней следовали невзгоды, отчаяние и смерть — если её не обвинят в служении Гекате и не заставят за это войти в пламя погребального костра, то убьют те, чья дочь пойдёт на смерть вместо неё, за неё, за её семью.

Но нигде в мире. Ни здесь, в великом божественном городе. В Афинах. Ни за его пределами. Никто не должен был страдать из-за неё, никто не должен был принимать смерть, уготованную ей одной.

Макария тихо всхлипнула, обернулась на братьев, посмотрела на мать и Иолая, а затем развернулась и бросилась со всех ног прочь. Улицы мелькали перед глазами, повороты, деревья, стены, дома… она бежала и бежала, и бежала, пока, выбившаяся из сил, не остановилась у входа в святилище Эриний, упала на колени в траву и, наконец, позволила себе разрыдаться.

***

Она вошла в дом за полночь, где её встретили страшно перепуганные братья. Они сразу накинулись на неё с вопросами, но Макария лишь равнодушно отмахнулась и ушла спать. Наутро её уже никто ни о чём не спрашивал, все делали вид, что её вчерашнего отсутствия просто не случилось. Макария не придала этому значения. Она слишком погрузилась в собственные переживания, так, что даже не заметила, как именно смотрит на неё мать — будто только что похоронила её.

К полудню братья ушли на службу, Иола уснула в своих покоях, Иолай отправился во дворец, а Деянира и Макария, наконец, остались одни. Они стояли в саду, чуть отвернувшись друг от друга, отрешённые, каждая в своей невыразимой печали. Макария заговорила первой, сорвав листик с дерева и взглянув на мать.

— О чём ты думаешь, мама?

Деянира ответила не сразу. Макария видела, что ей тяжело даётся ответ, и почти пожалела, что спросила, когда Деянира всё же произнесла:

— Нет. Это ты мне скажи… разубеди меня, — она шагнула к дочери и обняла ладонями её лицо, — разубеди меня, доченька, скажи, что не собираешься жертвовать собой ради… нас? Не собираешься?

Макария мягко отвела её руки от себя.

— Я должна, — она сделала шаг назад и отвернулась, становясь, возможно, впервые в жизни столь похожей на своего отца, что никто, случайно теперь взглянувший на неё, не усомнился бы в их родстве.

В позе Макарии, в её расправленных плечах и царственно вздёрнутом подбородке было столько величия и власти, столько силы духа, что Деянира почувствовала себя песчинкой в песочных часах богов. И, как ни странно, именно это положило начало её смирению. Она долго смотрела на дочь, принимала, отпускала, испытывая все виды душевных мук, но, в конце концов, безропотно подчинилась Ананке и извлекла из складок тот самый маленький клинок, который когда-то отдал ей Аид и которым совсем недавно она порезала ладонь, чтобы призвать его — клинок, своё единственное оружие после побега из Тиринфа, сжала его в руке, а затем протянула Макарии.

— Возьми… боги желают этого… твоё решение — их воля.

Макария обернулась, не веря собственным ушам, хотя в глубине души чувствовала — так должно быть, это должна быть она, это неизбежно. Но, может быть, своей смертной сутью, запрятанным в недрах её сердца малодушием, она ещё хранила надежду на то, что мать остановит её, запретит, запрёт дома. Но Деянира стояла перед ней, протягивая кинжал. Макария сделала глубокий вдох и взяла клинок, ощутила его прохладную тяжесть на ладони.

— Я не хочу прощаний… — прошептала она, не в силах сдержать слёз.

Светило яркое солнце, стоял поистине прекрасный летний день, но для Макарии и Деяниры он ничем не отличался от глубокой ночи.

— И я не хочу слушать возражения… я… не хочу, чтобы кто-то мешал мне… — прошептала Макария.

— Никто не помешает, — захлёбываясь слезами пообещала Деянира. — Вечером мы отправимся к царю и постараемся не привлекать внимания.

Макария кивнула, Деянира шагнула к ней, и они обнялись, крепко прижимая друг друга и проливая слёзы, о которых кроме них двоих никто знать не мог.

***

Последние лучи заката окрасили небо в розовый, когда Макария и Деянира под предлогом прогулки вышли из дома и направились в сторону дворца. Макария вдыхала тёплый вечерний воздух, и ей казалось, что она чувствует каждый аромат столь тонко и естественно, как никогда прежде. Ей хотелось надышаться, насмотреться на закаты и рассветы, на это небо, крыши домов, дворец и статую Афины, и знание того, что это в последний раз, что спокойствие этой размеренной тихой прогулки лишь иллюзия, приносили боль. Но эта боль закаляла и будто бы придавала уверенности в собственном решении. Нет, Макария ни за что бы не отступила. Если её жертва — единственная надежда на спасение братьев и матери, она пойдёт и сделает это, умрёт, чтобы жили другие.

Деянира вдруг резко остановилась, прерывая невесёлые мысли Макарии, и вздрогнула, устремив взгляд куда-то вдаль. Макария тоже посмотрела туда и ахнула — над Южными воротами вздымались клубы чёрного дыма.

— Скорее! — она потащила мать ко дворцу, перехватив её под локоть. — Скорее, мама, скорее!

Деянира опомнилась не сразу, но, увидев решимость дочери, поспешила за ней. На улице они собрали несколько недовольных взглядов, а какая-то старушка обругала их за неуважение к возрасту. Останавливаться и извиняться или объясняться было некогда. Обе поднялись во дворец и вошли без приглашения, отмахиваясь от стражей, которые отступали, едва только узнавали их лица.

Демофонт был один. Он не понял, к чему была их спешка, и решил, что они искали Иолая.

— Иолай отправился к Северным воротам… — сообщил он и собрался приказать выделить покои во дворце, чтобы им не пришлось возвращаться ночью, однако Макария, нарушив любые приличия, перебила его, выступив вперёд.

— Выслушай нас, царь… — она неуверенно обернулась на мать и исправилась. — Меня.

— Да… — Демофонт заинтересованно обвёл её взглядом, оставив без внимания её поведение и неуважение к его статусу.

— Прикажи собрать жертвенник в святилище Эриний. Я стану той, кого потребовала Пифия…

Он на миг замер с приоткрытым ртом. За это время его взгляд сменил удивление на недоверие, затем на испуг, горькое сожаление и, наконец, наполнился гордостью.

— Иначе и быть не могло, — произнёс Демофонт с такой горечью, что у Макарии защемило сердце. — Я иного не ждал от дочери Геракла, — он подошёл к ней и вдруг поклонился ей глубоким поясным поклоном. — Это неоценимый дар, и я готов сделать всё, что пожелаешь, прежде чем свершится предначертанное.

— Я хочу… — Макария с удивлением обнаружила, что чувствует, будто всё происходящее правильно и само ведёт её по нужному пути, — чтобы эта жертва была принесена во славу Персефоне. Чтобы ритуал прошёл в тишине, чтобы на нём не было моей семьи и… — она втянула носом воздух, — пусть это случится сегодня ночью. Сейчас.

Демофонт выпрямился и отступил. Он выглядел так, будто до того, как эти слова сорвались с её уст, не верил, что она серьёзно решилась пойти на жертву. Деянира вскинула голову, она тоже не ожидала, что ей придётся расстаться с дочерью так рано. Здесь. Сейчас. Молчание опустилось на них, и Макарии в какой-то момент показалось, что они уже никогда не заговорят. Но вот Демофонт обрёл способность дышать.

— Да будет так, — сказал он. — Нужно разбудить жриц и несколько членов Совета и Народного собрания для свидетельства.

— Хорошо, — Макария нащупала в складках хитона клинок, — я буду здесь… с мамой… — голос подвёл её, и последнее слово прозвучало еле слышно.

Демофонт помедлил, будто ждал, что Макария рассмеётся и скажет, что пошутила, но, когда она посмотрела прямо на него, склонил голову и удалился.

Деянира была бледнее мраморной статуи, руки и губы тряслись, лицо заливали молчаливые слёзы, которым она в отсутствие Демофонта позволила свободно течь по щекам.

— Прости меня, мам… — тихо сказала Макария.

Деянира покачала головой и взяла её руки в свои.

— Самая страшная смерть — это забвение, доченька, — она глотала слёзы, но продолжала говорить, гордясь и восхищаясь силой духа Макарии, тем, что в такой момент она не сбегала, не отступала, не молила о спасении, тем, как сильно была похожа на своего отца, — но ты не умрёшь, тебя никогда не забудут, ты станешь великой, и о тебе, как и о… твоём отце сложат легенды, — она хотела поддержать, напомнить о вкладе Геракла в её судьбу. О нём уже слагают легенды, Аэды пели о Геракле при жизни. Но отец Макарии. О нём не слагают легенд, не сложат и о ней. Деянира отчего-то знала это так же хорошо, как своё собственное имя. Макария будет великой, но лишь немногие узнают об этом, лишь немногие будут достойны видеть её. И всё же она хотела, пусть даже последней ложью во благо, оставить надежду и свет в душе девушки, которую считала родной дочерью, которая любила и растила столько лет.

Макария улыбнулась той улыбкой, какой может улыбаться обречённый на смерть человек. Последней светлой улыбкой любви ко всему миру.

— Я буду достойна своего отца, мама, и я буду достойна славы нашей семьи. Ты прощаешь меня?

— Мне не за что тебя прощать, — прошептала Деянира, а потом крепко её обняла. Крепче, чем сделала это в полдень в саду их дома. — Ты прекрасное дитя, Макария, ты самое светлое и чистое, что случилось со мной. Ты дар богов, явившийся мне однажды ночью. И это твой путь. А я ступаю на свой… — она отстранилась и заглянула Макарии в глаза, — мне предстоит идти без тебя. Это я должна просить у тебя прощения и милости, это я должна подражать твоей силе духа, твоей решимости и самоотверженности. И ты прости меня, доченька.

Макария поцеловала её руку и, когда за спиной раздались шаги, умиротворённо ответила.

— Я прощаю тебя за всё.

Часть 1. Сила духа. Глава 9. Капля божественной крови

О, Персефона, приди, дочь Великого Зевса, богиня,

Скромную жертву прими, о, царица Подземного царства,

Жизнь забери и даруй нам, заблудшим спасенье,

Жизнь дарящая, милая людям супруга Аида.

Пели жрицы. Их голоса доносились снизу из главной части святилища Эриний, оттуда, где полыхали огни, пробираясь до самой вершины лестницы.

Кап… кап… кап…

По стенам святилища стекала вода и капала в углубления в камне, вторя жрицам и точно совпадая с каждым шагом Макарии. Макария спускалась босиком, сжимая в руке клинок, длинная вуаль, покрывающая белый пеплос от самых плеч, тянулась за ней с тихим шорохом. Голоса жриц становились всё громче.

Ты — всевладычица, полная светом, обильная плодом,

Дева в покрове из мрака, чьей власти никто не избегнет,

Вешняя, любишь лугов зацветающих запах медовый,

Образ священный твой видим мы в завязи, в раннем побеге,

В пору ж осеннюю сходишь с земли ты на брачное ложе.

Макария попыталась представить себе Персефону, как именно она покидает мир осенью, и прошлое услужливо подкинуло ей слова матери, сказанные очень давно, ещё в Трахине. «Но разве может быть одиноко там, где есть любовь?» Любовь. За свою короткую жизнь Макария не узнала любви, но сейчас почему-то не сожалела, этот мир больше не держал её, и она не держалась за него. Она готова была шагнуть в вечность.

Жизнь ты — прекрасная, но и погибель для смертных,

Всё ты выводишь на свет, но сама же и всё убиваешь.

В дом свой прими всепрекрасную юную деву,

Защиту и жизнь нам даруй и священным Афинам покорным…

Последнее слово жриц смолкло с последним шагом Макарии. Она остановилась. Перед ней вспыхнул круг из пиал с огнём — тех самых пиал, две из которых она видела в прошлый раз — там же стояли вазы с подношениями богам, лежали свежие и сухие цветы. Свет ослеплял, но Макария всё равно заметила, что за кругом жриц, стоявших у колонн, молча застыли те, кто должен был засвидетельствовать и признать ритуал свершившимся. Ни царя, ни матери она не увидела, и это принесло облегчение и уверенность в своих силах.

Макария подняла полы пеплоса, переступила через огонь и оказалась в круге. Теперь за бликами света она различала лишь силуэты. Жрицы, словно давая ей время, ещё раз пропели последнюю часть гимна, Макария склонила голову и сжала в руке клинок…

***

Иолай знал. Проклятье! Он знал, что она так поступит! Истинная дочь своего отца, дочь Геракла! Если бы он не оставил доверенного во дворце, он бы, как и все услышал обо всём лишь утром. Слишком поздно.

Безумная! Деянира безрассудная, безумная, ненормальная! Как она могла позволить Макарии пойти на это?! Как допустила это чудовищное деяние?!

Иолай оставил свой пост на Северных воротах час назад и бросился к святилищу Эриний, едва только ему донесли, что произошло. Он бы взял лошадь, но Эврисфей именно сейчас решил атаковать сразу с нескольких сторон — забирать лошадь в такое время было бы преступлением. Иолай пошёл пешком, почти бегом преодолел полгорода, влетел в святилище, схватив факел со стены. Лестница казалась ему бесконечной, он прислушивался и молил всех богов, чтобы ритуал ещё не начался, что тишина в святилище не означает, что всё кончено. На последних ступенях он споткнулся и почти кубарем выкатился в главный зал святилища, потревожив круг ритуала, отбросил факел и кинулся к белой фигуре в центре, распластанной на холодном камне.

Он опоздал. Опоздал.

Свидетели и жрицы покинули это место совсем недавно, огонь в пиалах потух, кровь текла по камням, заполняя стыки, трещины, пропитывая землю. Иолай схватил Макарию, обнял и в наступившей темноте, наконец, позволил себе отчаяться, задохнуться от боли, но вдруг странно замер и прислушался. О Боги! Макария ещё дышала, ещё жила, сердце её ещё трепетало… Она же наследница, её можно спасти, можно! Билась в сердце наивная надежда.

— Макария… прошептал Иолай, легко встряхнув её, и направил в её тело крохи своих божественных сил, — Макария…

Она приоткрыла глаза. Во мраке святилища они светились тусклым отблеском догорающего факела, но вдруг вспыхнули лазурным светом, вместе с пиалами, которые сами по себе снова замкнули ритуальный круг. Свет осветил белоснежные волосы, длинные ресницы и кровь… золотую божественную кровь.

Иолай вздрогнул, будто его только что пронзило молнией Зевса.

Ихор. Это Ихор тёк по белому пеплосу, расползался по полу, заливался в стыки и пропитывал землю, ихор был на клинке и на пальцах Макарии и даже на руках самого Иолая. Он не верил собственным глазам и не понимал, как наследница, всего лишь наследница, могла иметь чистейшую кровь богов?

— Прости… — это слово сорвалось с губ Макарии, возвращая Иолая в реальность, и он крепче прижал её к себе. — Прости, что… не поп… попращалась…

Он покачал головой, не замечая, как слёзы текут по щекам.

— Зачем? Зачем? У тебя впереди целая жизнь! Зачем верить богам и идти у них на поводу? Ты не умрёшь… ты просто не сможешь… Идём, — он попытался поднять её. — У меня есть божественная сила, я отдам всю, чтобы залечить твою рану! Ты же… ты… — он снова посмотрел на Ихор потерянно и обречённо. — Я спасу тебя.

— Нет, — с уголка губ Макарии упала золотая капелька, скатилась к подбородку и застыла там, как слеза. — Нет… пожалуйста… отпусти…

Иолай не хотел, не мог. Слёзы душили его. За время их жизни в Тиринфе и в Афинах он полюбил её как дочь, как близкого человека, часть семьи. Макария с трудом нашла его руку и сжала, насколько хватило сил.

— Отпусти… так… нужно, — она попыталась улыбнуться, — я… так… хочу…

Иолай с силой зажмурился, сжал её руку в ответ своей дрожащей рукой и кивнул несколько раз.

— Хорошо… хорошо, дитя… ты… о тебе не забудут, я сделаю всё, чтобы тебя помнили равно как и твоего отца. Я отпущу… как ты просишь… и пусть бутонами роз будет усыпан твой путь…

— В царстве Теней не цветут живые цветы, — сказала она голосом, лишённым всяких эмоций.

— Тогда… — его лицо на мгновение озарила печальная улыбка, он отвёл взгляд и невольно сглотнул, — пусть они зацветут в твоём сердце…

Иолай смотрел в сторону, на стену, где тени плясали свои незамысловатые танцы, понукаемые лазурным огнём, смотрел и не мог повернуться обратно, не мог признать, что рука Макарии больше не сжимает его, что её тело больше не вздрагивает от прерывистого дыхания. Но повернуться нужно было, нужно.

Ему показалось, что минула целая вечность, прежде чем он решился снова взглянуть на неё. Белые волосы разметались по полу, испачканные в золотой крови, губы застыли в светлой улыбке, а взгляд устремился в вечность… в звёздное небо, которое теперь видела она и не видел он.

В глазах снова защипало. Мужчинам не пристало плакать, таким как Иолай тем паче, но он уже плакал, слёзы не спрашивали в этот момент мужчина он или женщина, чувства не интересовались его мнением, они взорвались яркой острой болью и вылились обжигающими слезами отчаяния. Иолай сжал Макарию в объятьях и стал укачивать, словно малое дитя, а потом склонился к её груди и зарыдал, почти завыл, как лишившийся рассудка убитый горем старец. Слёзы застилали глаза, кровь стучала в висках, боль разрывала сердце, и поэтому так сложно было заметить, как лазурное пламя вспыхнуло снова, а у стены появилась высокая тёмная фигура.

— Наследник… — произнесла фигура тихим вкрадчивым голосом, от которого у Иолая волосы встали на затылке, а по телу пробежала дрожь.

Он вскинул голову и храбро бросил взгляд за грань света.

— Кто ты?

— Бог Аид, — был ему ответ, и в свете лазурного огня появился темноволосый мужчина в чёрном плаще. — Уходи, Иолай, соратник и друг Геракла. Тебе нечего здесь делать.

— Она не должна была умирать, — сказал Иолай, — это ошибка. Если ты, и правда, Владыка Подземного царства, докажи! Верни её тень, отпусти её в мир живых!

Аид по-человечески устало помассировал переносицу и тяжело вздохнул.

— Каждый раз одно и то же. Эти мольбы. Мёртвые не возвращаются, и даже вся божественная кровь в мире, пролитая на алтарь богов, не сможет поднять из мёртвых смертного человека. Более того, она не сможет поднять и бессмертного. Это непреложный закон, и я здесь, чтобы его соблюсти, — он обратился чёрным туманом, исчез и тут же соткался внутри круга перед Иолаем и Макарией. Теперь на его плечах был алый гиматий, в волосах изящно сверкал чёрный венец, а в руках, внушая страх одним своим видом, покорно лежал скипетр.

Иолай опустил взгляд и склонился, не выпуская Макарию.

— Прости меня… я объят горем и в гневе… Макария была мне как дочь… я не желал её смерти…

Аид усмехнулся.

— Не преувеличивай свою значимость. Мне всё равно, почему ты здесь и как ко мне обратился. Я пришёл забрать её, остальное меня не касается. Но, раз ты заговорил об этом, поведаю тебе волю богов, — он опустился рядом — полы его одежд с шорохом сложились у ног — и почти силой вырвал Макарию у Иолая. — Завтра на рассвете будет битва. Ты получишь прежнюю силу и мощь, Зевс дарует её тебе, чтобы сразить Эврисфея. Да будет Геракл отомщён, и ты воздашь врагу за всё, что у тебя отняли.

Иолай растерянно наблюдал, как Аид поднимается и идёт к границе круга вместе с Макарией, и с трудом понимал, что происходит. Он хотел спросить что-то ещё, но лазурное пламя снова вспыхнуло и погасло. Совсем. Оставляя в тишине святилища лишь Иолая и единственное напоминание о том, что случилось — золотую кровь, разлитую по камням.

***

Иолай нашёл Деяниру в покоях Макарии. Она лежала на полу, свернувшись калачиком, обнимая хитон дочери, и выглядела как одна из мраморных статуй в саду дворца Демофонта. Иолай опустился рядом, взял её за плечи и встряхнул. Деянира подняла на него безжизненный взгляд человека, потерявшего слишком много, и села — она двигалась так, будто была неправильно собранной куклой: дёргано, рвано, то замирая в неоконченном движении, то безвольно глядя в одну точку. Это могло бы напугать Иолая, если бы он не был так страшно, так чудовищно зол.

— Как ты могла отпустить её? Как позволила ей пойти на это?! — его руки всё ещё были в золотой крови Макарии, застывшей сухой коркой на ладонях.

Деянира не ответила, и он спросил её ещё дважды, прежде чем она тихо произнесла.

— Ты не понимаешь, — она с трудом поднялась на ноги и, опираясь на попадающиеся предметы, а затем и на стену, отошла от Иолая подальше.

— Что я должен понять? — он развёл руками и последовал за ней. — Ты позволила родной дочери умереть, Деянира! Ты в своём уме?! — бледный свет луны, проникающий сквозь окно, в этот момент упал на его ладони, привлекая внимание Деяниры.

— Что это? — хрипло спросила она. — Что у тебя с руками? — она дёрнулась в его сторону, но не смогла сделать и шага, припадая к стене и прикрывая глаза.

— Ты мне объясни, — ответил Иолай, вытирая руки о собственную одежду, впрочем, безуспешно. — Твоя дочь — богиня? Она дочь Зевса — не Геракла?

Деянира непонимающе моргнула. В глазах Иолая она выглядела живым трупом с той лишь разницей, что ещё могла ходить, говорить и принимать решения, хотя и в последнем он уже сомневался.

— Я был там, — решил объяснить Иолай, — я хотел помешать ей, но не успел. Она умерла у меня на руках… — он сделал несколько шагов к Деянире, — твоя дочь умерла у меня на руках, понимаешь ты это или нет?!

Она, кажется, не понимала или наоборот понимала слишком много, чтобы сразу ответить ему.

— И… там был Гостеприимный Господин, — признался Иолай, желая любыми средствами добиться от неё ответа, даже правдой, даже если за эту правду она посчитает его безумным. И это подействовало.

Деянира вздрогнула и вскинула голову, будто до неё только теперь дошёл весь смысл его слов.

— Как ты узнал, где она и что собралась делать?

— Какая разница! — отмахнулся Иолай.

Деянира пожала плечами.

— Макария сама приняла решение…

— А ты что же, не мать ей? Не могла на неё повлиять? Не могла запретить?

Деянира покачала головой.

— Времени было мало. Макария чувствовала это, но я знала… — она отвернулась от него, — Арес и Афина всегда незримо присутствуют в боях, и они были здесь сегодня из-за детей Геракла, и они обязательно бы почувствовали её, но… Олимпийцам нельзя знать о Макарии, нельзя приближаться к ней.

— Почему? — Иолай чувствовал, что какого-то фрагмента в целой картине его мира не хватает, и что этот фрагмент находится прямо здесь, в руках Деяниры. — Значит, правда? Ты изменила Гераклу с Зевсом? От Владыки Олимпа твоя дочь?

Деянира хмыкнула.

— Я всегда была верна Гераклу, а Зевса никогда не видела, — она склонила голову, и её лицо озарило тепло воспоминаний, — но, пожалуй, знаю, как он выглядит… — Деянира взволнованно сглотнула и, наконец, снова посмотрела на Иолая. — Я всё объяснила сыновьям и объясню тебе, но знай, что разделяя с тобой эту тайну, я подвергаю твою жизнь и смерть большой опасности. Хоть одно слово, Иолай, хоть одно слово кому-то о том, что услышал, и…

Иолай сжал кулаки.

— Говори! — он шумно выдохнул. — Говори, иначе я так и буду считать тебя убийцей собственной дочери. Объясни мне всё.

Деянира всхлипнула и призналась.

— Когда мы только обосновались в Трахине, вдвоём с Гераклом, он явился к нам. Под покровом ночи, весь в чёрном, и преклонил колени, будто мы были его единственным спасением, — Иолай не перебивал её, слушал, затаив дыхание. Деянире трудно давались слова, но она всё же заставила себя продолжить. — Он принёс нам ребёнка, девочку… дочь, о которой я так мечтала. Он был рядом, пока она росла, пока пробовала свою силу, но теперь быть с нами ей слишком опасно… На кону судьба мира… судьба целого мира…

Иолай посмотрел на неё с сочувствием, решив, что она бредит, но Деянира сказала фразу, которая развеяла все его сомнения на этот счёт.

— Макария — дочь Аида и Персефоны, их единственное дитя. Аид вправе принимать любые решения, давать и отнимать её у меня по собственной воле…

Имя бога царства Теней, старшего брата Зевса, сказанное под крышей их общего дома, выбило из Иолая дух, и ещё больше открывшаяся правда.

— Макария не знала, кто её родители? Ты молчала всё это время?

— И Геракл молчал… — Деянира сползла на пол, будто после рассказа она вмиг потеряла все силы. — Геракл не знал, что Аид приходил к нам, что помогал нам. Я вынуждена была молчать. Это дело богов, наши чувства и желания их не волнуют, но там, за чертой, он спросит с нас за всё.

— Я… боги всемогущие, — Иолай устало провёл ладонью по лицу, — так вот почему он явился сам. Я даже не подумал об этом… должен был явиться Танатос, срезать волос… так ведь говорят?

Деянира лишь горько усмехнулась.

— О, не в этом случае… не в этом… — она спрятала лицо в ладонях и, не в силах больше сдерживаться, горько зарыдала.

***

Утром Деянира проснулась от гомона, доносившегося через окно, проснулась совершенно одна, хотя точно помнила, что Иолай обещал остаться до утра. Ночной разговор теперь казался призраком давно ушедшего прошлого, тоска глухо стучала в сердце, смутно напоминая о случившемся — боль утраты оказалась столь сильной, что Деянира вовсе перестала её чувствовать, осталась лишь апатия и упрямое желание узнать, чего стоили обещания богов и был ли результат соразмерен уплаченной цене.

Она неспешно собралась и вышла, следуя за шумом толпы. Ожидаемо, толпа оказалась на площади перед царским дворцом — люди окружили что-то в центре и то восторгались, то плакали, то кричали. Деянира протиснулась вперёд и замерла у нескольких рядов коленопреклонённых горожан. Они склонялись к ногам высокой женщины, божественная аура которой не оставляла никаких сомнений. Афина явилась им. Она стояла, устремив вдаль пылающий взор, солнечные лучи отражались в коринфском шлеме, из-под которого волнами струились тёмные волосы, сверкал наконечник копья, золотая броня, скрывающая белый хитон, и Эгида — легендарное божественное оружие Зевса. Оружие, которое могла держать в руках лишь она. Великая и могущественная богиня войны, богиня стратегии и мудрости.

— Слушай меня, великий народ Афин, и ты царь, — Афина бросила мимолётный взгляд в сторону, но Деянире хватило и этого, чтобы увидеть, на кого она смотрит. Демофонт лишь почтительно склонял голову, возвышаясь над остальными. — Славный Тесей явился со мной и привёл войско, — продолжила Афина. — Легионы Эврисфея окружены, скоро мой город будет свободен, скоро придёт конец несправедливости.

Толпа радостно зашумела, победная улыбка озарило лицо Афины, а Деянира, воспользовавшись моментом, стала пробираться к Демофонту. Сначала она не поняла, почему имя «Тесей» так странно отозвалось в её сердце, а потом вздрогнула от пронзившего её воспоминания — раннее утро, мирт, Трахин… тогда она в последний раз видела Диониса, Диониса, который женился на Ариадне, оставленной Тесеем на Наксосе. В глазах защипало. Сколько она уже не видела его? Вспоминает ли он? Скучает ли? Наставник, друг, брат, названный отец… Деянире даже показалось, что она почувствовала знакомый запах вина, но то была лишь иллюзия, которая развеялась в тот же миг, когда перед ней, наконец, оказался Демофонт. Они дождались, когда Афина закончит свою речь и отправится наблюдать за битвой, решая исход в споре с Аресом, а потом пошли во дворец. Молча. Демофонт отослал всех, кроме Деяниры, и увёл её в дальнюю часть сада, где под сенью деревьев было обустроено место для отдыха.

— Прости меня, госпожа, — произнёс он, когда она остановилась под ветвями, сквозь которые проникали солнечные лучи и золотом опадали на её опущенные плечи. Деянира казалась сейчас такой живой, столь прекрасной, как может быть лишь светлая чистая печаль.

— Нет тут твоей вины, — сказала Деянира и сорвала с дерева листик, — нет ничьей вины.

— Нет. Я обещал оберегать вас и защищать, но вместо этого причинил тебе боль, которой нет равных. Твоё материнское сердце…

— Перестань, — Деянира обернулась, Демофонт сделал шаг к ней и упал на колени, замыкая в кольцо рук её ноги. — Что ты делаешь? — внезапно охрипнув прошептала она. — Ты не встал на колени перед богиней, а передо мной… боги…

— Богиням не достичь величия матерей, способных отпустить своё дитя на смерть.

У Деяниры затряслись губы, и она едва поняла смысл слов Демофонта, которые он произнёс дальше.

— Сильная, неповторимая, благородная, ты так много выстрадала, любимица богов. Останься со мной. Клянусь, я не коснусь тебя без твоего желания, но у тебя будет всё, всё, что пожелаешь. Ты станешь царицей и моим верным спутником. Прошу тебя…

Деянира опустила взгляд и положила ладонь ему на голову, запустила пальцы в волосы и заплакала. О, как отличалось это предложение от того, что сделал ей Эврисфей, как благородно и по-настоящему звучали признания Демофонта.

— А как же прекрасная Феллида[1]? Не ты ли обещал хранить ей верность? Я слышала, сама Рея преподнесла дар в знак вашего союза.

— Да, так и было, — ответил Демофонт, не поднимая головы, — но дар Реи больше не оберегает нас, я один, ты… Геракл оставил тебя…

Деянира печально улыбнулась и убрала руку.

— Поднимись, царь, подумаем об этом позже. Лучше отведи меня на стену, я хочу взглянуть на битву.

— Там опасно, — возразил Демофонт, поднимаясь, — но если таково твоё желание, оно будет исполнено. Да будет так.

______________________

[1]Демофонт — афинянин, сын Тесея, который, возвращаясь из Трои, попал в страну фракийского царя Сифона. Филлида – дочь Сифона, стала его женой, но вскоре была им покинута — Демофонт обещал побывать на родине и вернуться. На прощание Филлида вручила Демофонту ларец, подаренный ей Реей, оберег их связи и супружества, но когда поняла, что он не вернётся, прокляла его. Демофонт должен был стать царём, между далёкой женой и Афинами, он выбрал Афины, но ларец и проклятье едва не лишили его жизни. Тогда он заключил сделку с Афиной, что станет защищать её город, но при этом никогда сам не возьмёт в руки меч и никогда сам не начнёт войну, в обмен на жизнь простого человека. (В контексте этой истории: Демофонт наследник, но по вышеуказанным причинам не обладает силой и точно не обладает бессмертием).

Часть 1. Сила духа. Глава 10. И боги дали ответ

Эврисфей бежал с поля боя, как только понял, что к Афинянам присоединился Тесей, и сама Афина явила свой лик городу. Он вскочил в колесницу и погнал её в сторону Скиронских скал, надеясь укрыться там и переждать, а если не получится, уйти от погони. Однако незамеченным Эврисфею скрыться не удалось, Гилл увидел и бросился следом, схватив первую попавшуюся колесницу — он бы не дал ему уйти, настиг ещё на поле боя, но перед колесницей возник Иолай[1].

— Стой!

Гилл выругался и спрыгнул на землю. Иолай столько помогал отцу, столько помогал им самим, и что же теперь? Собирается остановить его? Эврисфей всего лишь смертный, Гиллу не составит труда нагнать его и убить.

— Ты с ума сошёл? Ты же видел, он убегает! Разве ты не хочешь отомстить за Геракла, за мою мать, за сестру?! Разве ты…

— Хочу, — сказал Иолай, — отдай мне колесницу, это должен сделать я.

— Моих сил больше, уж прости, — возразил Гилл. — А вдруг это ловушка, вдруг у Эврисфея ещё есть троянский конь, о котором мы не знаем. Что будет, если ты умрёшь?

— Тогда тем более должен ехать я, — Иолай отнял у него поводья. — Подумай о матери, Гилл. Разве мало она потеряла? Разве мало выстрадала ради вас? Возвращайся, береги её, и если я действительно погибну… да будет на то воля богов.

Они встретились взглядами и несколько мгновений вели молчаливую битву, в которой Иолай одержал победу.

— Я принимаю твоё право на месть, Иолай, — Гилл склонил голову. — Да осветит Афина твой путь.

Они обнялись, Иолай взошёл на колесницу и подмигнул Гиллу.

— Я справлюсь. Не переживай обо мне.

***

Демофонт и Деянира взошли на стену и вот уже много часов наблюдали за ходом сражения из укрытия. Изредка гонцы доставляли им сообщения о положении дел, но никогда ничего не говорили о том, что так волновало Деяниру — о её сыновьях и Иолае. Она только знала, что Гилл со своим отрядом первым вступил в бой, Иолай сражался с северной стороны, а Тесей взял на себя центр. Демофонт молчал. Помимо бед Деяниры, у него были и свои. Царь, не вставший во главе своих воинов, не идущий в бой вместе со всеми — он знал, что его осуждают, что со стороны врага его поведение называют трусостью и малодушием, но Демофонт не мог. Его любили и уважали, считали лучшим правителем Афин за многие годы, и эта слава досталась ему ценой собственного самоуважения. Афина, принимая клятву служить её городу, взяла с него нерушимое обещание, что сам он никогда не вступит в бой, никогда не начнёт войну и не сделает ничего, что стало бы причиной для войны. Однако, если инициатива исходила со стороны, он мог защищаться, мог отправлять легионы на войну — защита Афин была превыше всех договоров и клятв. Деянира об этом не знала и лишь потому пришлась по душе Демофонту, что, не зная, не осуждала, он видел это в ней, её добродушие, великолепие… Кто бы не усомнился, что Деянира смертная, увидев её, ведь даже боги не были в этом уверены.

Совсем рядом произошла какая-то потасовка, спор, ругань и крики — Демофонт и Деянира отвлеклись и посмотрели в сторону спуска со стены. Там со стражей спорила какая-то женщина. Демофонт кивнул Деянире, отошёл, перекинулся парой слов со стражей, потом с женщиной, склонил перед ней голову и, предложив руку, подвёл к Деянире.

— Алкмена… — имя вырвалось прежде, чем Деянира успела подумать о том, что хочет сказать. Перед ней предстала постаревшая, но по-прежнему такая же статная и величественная мать Геракла: иссушенное лицо, чуть согнутая спина, седые пряди волос убраны в простую причёску. Деянира никогда не видела её, но столько слышала, что не могла не узнать теперь этот лучистый взгляд, тот самый, которым так часто смотрел на неё муж.

— Здравствуй, любимица богов, — произнесла Алкмена, и в её голосе прозвучало уважение, сочувствие и боль, показавшиеся Деянире такими близкими и одновременно чужими.

— Я вас оставлю… — Демофонт бросил взгляд на Деяниру и ушёл вдоль зубцов стены к другому пункту стражи.

На какое-то время между женщинами повисло молчание. Деянира не знала, что сказать, и не была уверена, что имеет право начинать разговор, Алкмена не начинала его тоже и всё смотрела и смотрела вдаль на поле боя, где сверкали бликами солнца острые клинки и наконечники копий. Деянире показалось, что минуло больше четверти дня, прежде чем Алкмена, наконец, заговорила.

— Я знаю, как это…

— Что? — не поняла Деянира.

— Знаю, как это… терять детей. Мне жаль твою дочь, я соболезную твоей утрате и горюю вместе с тобой, но и горжусь. Макария достойна своего отца.

По щекам Деяниры покатились слёзы, она горько улыбнулась и произнесла.

— О, да… она достойна своего отца.

***

Погоня продолжалась до самого заката, Иолай видел следы, но никак не мог догнать Эврисфея. Близились Сикорские скалы, ветер завывал в них, и солнце, роняя последние лучи, медленно ускользало прочь. Лишь к ночи, благодаря милостивой Селене, Иолай заметил вдалеке чёрную точку, и пыль, вихрями вздымавшуюся из-под колёс. Точка то исчезала за скалами, то появлялась.

— Во имя богов, — проворчал Иолай, подстёгивая коней, — он же смертный.

— У смертных царей тщеславия порой больше, чем у богов… — произнёс мелодичный женский голос.

Иолай покосился в сторону и отшатнулся, едва не перевернув колесницу — рядом с ним стояла изящная девушка, хитон её сверкал золотом и струился, точно был создан эфиром, а лицо лучилось юностью и жизнью.

— Я Геба, наследник, богиня юности и супруга Геракла Олимпийского.

Рука Иолая дрогнула, и Геба перехватила у него поводья.

— Ныне ты станешь богом, обретёшь божественную силу невиданной мощи, переместишься к Эврисфею и сразишь его, свершишь свою месть, ибо таково желание великого Зевса, ибо такова воля Мойр.

Иолай держался за края колесницы, не в полной мере осознавая, кто перед ним. Её божественная аура окутывала его, обнимала, но следовало сохранить разум не поддаваться тщеславию, и не верить безоговорочно в добрую волю богов. Они всегда дают, а после забирают плату по двойной мере.

— Что я буду должен?

Геба улыбнулась.

— О, славный герой знает цену божественной помощи. Что ж. Я скажу. Божественная сила оставит тебя совсем, божественная сущность останется, но больше не сможет тебе помочь даже в простейших вещах. Ты доживёшь свою жизнь как смертный и умрёшь, однако смертные будут считать тебя богом, будут клясться твоим именем, заключая международные соглашения, твоё имя восславят в веках и ты никогда не будешь забыт.

— Никогда не знать забвения? — не веря собственным ушам, уточнил Иолай. — Оставить своё имя в веках до скончания времён?

— Да, — мелодично произнесла Геба. — Это слишком мало для тебя, славный герой?

— Нет… нет… это… Я согласен, богиня, согласен на всё.

Едва его слова сорвались с губ, как в небе над мчащейся колесницей из ниоткуда возникли чёрные тучи, Геба рассыпалась золотыми искрами, а вокруг Иолая появился тёмный вихрь — стихия окутала его с ног до головы, захватывая и коней, и колесницу, и часть оказавшихся рядом скал, сверкнула молния, и мир узрел нового бога. На золочённой колеснице, запряжённой четвёркой вороных коней, Иолай мчался вперёд — он снова обрёл молодость, в его венах забурлил Ихор, божественная аура окружала его.

Он переместился мгновенно, оставляя коней нести пустую колесницу, и оказался прямо подле Эврисфея. Точно так же, как совсем недавно сделала Геба. Просто появился рядом, взял за грудки и сбросил его. Эврисфей приложился о землю, его по инерции протащило за колесницей, но он был ещё достаточно цел, чтобы попытаться встать, однако Иолай оказался рядом раньше и ещё одним мощным ударом в лицо лишил его сознания. Последнее, что помнил Эврисфей, это клинок, занесённый над его грудью, и глаза Иолая, сияющие светом золотой божественной силы.

Иолай действительно замахнулся. Месть должна была свершиться. За всё. За то, как Эврисфей поступил с Деянирой, за все мучения, которые Геракл испытал при жизни, и за Макарию… за прекрасную беловолосую девушку, которая была ему как родная дочь и которая умерла у него на руках. Умерла. Эта мысль прибавила ему уверенности, клинок сверкнул призрачным светом Селены, но удара так и не случилось. Рука застыла, удерживаемая чем-то глубоко спрятанным в душе. Совестью? Честью? Справедливостью? Иолай не знал и не хотел знать, единственная причина, по которой он остановился — была месть. Месть вела его к этому убийству, и месть же остановила его руку. Что будет, если он убьёт его здесь, без свидетелей? Примут ли на веру его слова, или Аэды сложат иные легенды, порочащие его честное имя. Клинок не достиг своей цели. Иолай убрал его, догнал свою колесницу, остановил коней и, сняв поводья, связал ими Эврисфея. Он мог бы использовать божественные путы, но справедливо предположил, что путы могут исчезнуть с уходом его божественных сил, а потому воспользовался старым добрым способом. Когда закончил, переместился вместе с Эврисфеем к вратам Афин, не отказав себе в возможности использовать божественные силы в последний раз.

Над городом занимался новый рассвет, сверкал божественный купол, а Иолай больше не чувствовал своих сил. Он стал смертным, и вся боль, какую только может чувствовать человек после изнуряющей битвы, обрушилась на него. Он скинул Эврисфея на землю и упал на колени, тяжело дыша. Вскоре ворота раскрылись, и ему на встречу вышел сам царь Демофонт, а следом за ним Гилл.

***

— Что это? Что там случилось? — Алкмена встала и подошла к краю стены. Деянира устремилась за ней, чтобы взглянуть на западные ворота, над которыми они как раз находились. Там внизу воины во главе с Гиллом и Демофонтом вышли к упавшему на колени человеку, в котором Деянира узнала Иолая, рядом с ним окровавленный и связанный лежал тот, кого она теперь ненавидела всем сердцем. Иолай что-то хрипло говорил Демофонту и Гиллу, те кивали и отвечали кратко и поспешно.

— Пойдём посмотрим, — Алкмена позвала Деяниру за собой, и та нехотя пошла следом.

Сердце охватило такое облечение, что захотелось плакать. Иолай был жив, сыновья живы, больше никто не умрёт, никто не пожертвует собой. Они победили. Глаза Деяниры застилали слёзы, пока она спускалась со стены, и просохли лишь тогда, когда она увидела у своих ног раненного ничтожного царя, который так желал её расположения, что готов был добиться этого даже силой. Эврисфея привели в чувства, он стоял на коленях со связанными руками, с его губ текла кровь, глаз заплыл, а хитон был настолько испачкан землёй, что с трудом можно было угадать его цвет.

— Пресветлая… умоляю… — Эврисфей пополз к Деянире, и она отпрянула, едва не налетев на Демофонта, тот придержал её за плечи и отвёл в сторону.

Подле врага остался лишь вымотанный Иолай под присмотром подоспевшего лекаря, несколько стражников и Алкмена. Деянира видела в её взгляде огонь ненависти, но и подумать не могла, что спокойная и рассудительная с виду женщина с такой яростью кинется на Эврисфея. Сама бы она не смогла, она бы желала, чтобы его судили в Афинах по всем законам богов. Судили и казнили на глазах у всех. Но этому не суждено было сбыться. Алкмена[2] вцепилась в лицо Эврисфея, повалила его на землю и, оседлав, стала выцарапывать глаза, словно была диким зверем или Эринией, поднявшейся сюда из царства Теней. Стражники, Иолай и сам царь Демофонт попытались оттащить её, но материнский гнев, боль и отчаяние наделили её такой силой, что они оказались не в состоянии хоть сколько-нибудь сдвинуть её с места. Она рвала плоть своего врага голыми руками, рычала в гневе и отбивалась — это было ужасное зрелище, худшее из тех, что видела Деянира, хотя видела она многое.

Её стало мутить, и она отошла в сторону, а затем и вовсе бесцельно побрела по улице подальше от криков и ужаса, подальше от бушующего материнского горя, унося с собой спокойное своё. В задумчивости она не заметила как оказалась у северной городской стены, где раскинулся обширный сад, в котором любили гулять Афиняне в свободное время — ноги сами унесли её под сень деревьев. Деянира вдруг подумала, как хорошо было бы сейчас ступить за грань, призвать Танатоса, встретить Гекату и, наконец, оказаться в царстве Теней, увидеть Макарию… снова увидеть свою маленькую беловолосую дочь. Но Гипнос будто почувствовал это, и принёс ей грёзы воспоминаний, когда Аид, спасая её жизнь, которую она так необдуманно едва не положила за Геракла, напомнил, ради чего она живёт и какова её цель. Сыновья ещё были живы, Иолай и Иола, которая ждала сына Гилла. Их нельзя было бросать, она не может уйти ради Макарии, не может… В этот момент Деянира окончательно сделала выбор, тот самый выбор, о котором говорил Аид в их последнюю встречу.

— Нира…

Деянира вздрогнула. В шорохе тёплого ветра послышался до боли знакомый голос из прошлого.

— Нира… Нира…

Нет. Не послышался. Сердце пропустило удар и ухнуло вниз, тело будто само потянулось за голосом. Шаг, ещё шаг, и вот в полумраке её обнимают чьи-то руки, а затем аромат вина окутывает всё вокруг, мелькает фиолетовая вспышка, и вот она стоит в объятиях кудрявого темноволосого бога.

— Нира, я поверить не могу, — Дионис обнимает её по-братски бережно и в то же время крепко. Они слишком давно не виделись. — Ты была сокрыта от моего взора, но я слышал, что произошло, знаю о положении в городе. Афина поделилась. Она победила. Ты…

Деянира обняла его в ответ и зарыдала. Зарыдала так, как может плакать только уставшая от жизни женщина, которую впервые за много лет кто-то пожалел. И он позволил ей это, позволил, не пытаясь успокоить божественной силой, не вмешиваясь, не прерывая. Только гладил по голове.

— Ты в порядке? Я не чувствую божественного вмешательства, но кто скрывал тебя? — тихо заговорил Дионис, когда Деянира успокоилась и лишь прерывисто дышала, прижимаясь к нему. — Сначала я предположил, что это один из трёх братьев. Под носом Олимпа кому-то другому сложно было бы такое провернуть, но потом мне показалось, что цель слишком слаба для них. Все эти годы я ни на миг не переставал беспокоиться о тебе, наблюдал за богами, но ничего не узнал и сделал вывод, что это кто-то из царства Теней? Геката? Гипнос? Или… — он шумно выдохнул, — всё-таки сам Аид?

Деянира сглотнула и отстранилась, стыдясь проявления собственных чувств.

— Прости, — она отрицательно покачала головой, — я не могу сказать тебе.

Дионис на мгновение замер с нечитаемым лицом, а потом ободряюще улыбнулся и кивнул.

— Я понял. Не переживай, я не стану ни о чём больше спрашивать, просто заскучал по своей смертной маленькой названной дочери.

Её лицо озарилось ответной улыбкой. От него исходил тусклый божественный свет, и она знала — это означает доверие, безграничное доверие и искренность. Смертные не могли видеть аур богов, но Дионис сам открылся, сам позволил ей увидеть, почувствовать аромат винограда, всегда следовавший за ним.

— Я тоже очень рада тебя видеть… после стольких лет…

— Мне жаль, — перебил он. Его серьёзность отразилась в глазах Деяниры, и она скорбно замолчала. — Мне так жаль. Когда я узнал, что тебе суждено быть с Гераклом, то подумал, что это возможность для тебя прожить счастливую жизнь, но ты… ты стольких потеряла. Из-за нас. Богов.

Деянира прерывисто вздохнула, не находя в себе ни слёз, ни отчаяния, только тихую неприкрытую боль.

— Какая разница, кто виноват, — сдавленно произнесла она, — Геракл оставил меня, а Макария…

— Послушай, — Дионис взял её за руки, и она подняла на него взгляд, — Олимп бывает жесток, он часто жесток, в нём много фальши… Только тебе решать, какой Геракл настоящий. Тот, чья тень скитается по асфоделевым полям у берегов Коцита, или тот, кто пирует с Гебой в чертогах Небесного города.

Деянира горько усмехнулась и отошла в сторону.

— Может быть, — она обняла себя за плечи и запрокинула голову, подставляя лицо под россыпь лучей, проникающих сквозь листья, — Макария встретит тень Геракла. Может быть, так он обретёт славу и покой, о которых мечтал.

— О, любящие женщины, — проворчал Дионис, — как любите вы жертвовать собой во имя тех, кто вас не ценит…

— Я любила его… — прошептала Деянира, — любила. А теперь пусто, ничего нет, одна лишь боль.

— Но однажды это пройдёт и тогда… — Дионис резко замолчал и насторожился, бросив взгляд на деревья.

— Кто-то идёт, — он поднял руку в предупреждающем жесте, когда Деянира, взволнованная, шагнула к нему. — Опасности нет. Останься. Я вернусь. Я буду приходить, обещаю, теперь у нас есть время.

Дионис рассыпался на мелкие сиреневые искры, когда Деянира услышала шаги. Кто-то тихо подошёл сзади, и она обернулась, ожидая кого угодно, кроме Демофонта. Ей казалось, что он ещё долго пробудет там, у ворот, разбирая последствия страшной сцены, но он пришёл сюда. К ней.

— Прости, что тебе пришлось видеть это… — он качнул головой куда-то в сторону, — я и подумать не мог, что…

— Ты не виноват, царь, — сказала Деянира, — и Алкмена не виновата. Кому, как не мне, понять её материнское сердце…

Демофонт сделал ещё шаг к ней.

— Я виноват. Виноват перед тобой… я ничтожный трус, неспособный пойти против воли богов. Чего я стою, если позволил любимой женщине отпустить дочь на смерть? Трус, трус… — он не поднимал взгляд, и потому, когда внезапно взглянувшая на него иными глазами Деянира подошла и коснулась его щеки, удивился, почти испугался, едва сдержавшись, чтобы не отпрянуть.

— Ты ни в чём не виноват, — спокойно сказала Деянира, — пойдём, дел ещё много, царю не стоит оставлять свой город и свой народ в такой момент, — она прошла мимо него в ту сторону, откуда он появился.

Демефонт посмотрел ей вслед.

— Я искал тебя, думал, с тобой могло что-то случиться, а ты здесь… С кем ты говорила?

Деяниру тронуло его беспокойство, и одновременно с тем она испугалась, что он мог слышать её разговор с Дионисом.

— Я…

— Впрочем, может быть, мне показалось, — опередил он её, не позволив пуститься в объяснения. — Идём, ты права, впереди много дел.

Они вышли в город и по улочкам неспешно добрались до дворца. Демофонт не нарушал воцарившегося между ними молчания, а Деянира не хотела говорить, вдыхая тёплый воздух и думая о том, как не хочется возвращаться в дом, где после смерти Макарии пустота и холод. Сыновья скоро разлетятся, создадут свои семьи, а она… она останется одна, в полном одиночестве. Из-под ног Демофонта в этот момент выскочил маленький камушек и укатился вперёд. Деянира вздрогнула. Одиночество… Да, она может остаться одна, но мужчина, так спокойно идущий рядом, хотел, чтобы она была с ним, чтобы она жила, он хотел дать ей смысл, который в последние годы капля по капле она утратила. Принять руку Демофонта значило не покориться мужчине, но возвыситься и обрести возможность заниматься тем, что нравится – например сражаться. Отчего-то Деянира была уверена, он даст ей такую возможность, он даст ей многим больше. Даст ей всё.

_____________

[1] Иолай укрылся в Марафоне (по другой версии в Афинах) от преследования Эврисфея вместе с детьми Геракла, командовал войском, когда был разгромлен Эврисфей. Пленил Эврисфея у Сикорских скал (сын Геракла Гилл уступил ему это право). Геба дала юность и силу Иолаю на этот день. После смерти Иолая его стали почитать как бога, и его именем клялись в международных договорах.

[2] Алкмена — мать Геракла и его смертного брата-близнеца Ификла (отца Иолая). Во время войны с Эврисфеем находилась вместе с детьми Геракла в городе, и когда пленённого Эврисфея привели на суд, она кинулась на него и выколола ему глаза.

____________________________

Конец первой части.