Мак Маг. Утренняя звезда

Глава 1

Эта история - одна из многочисленных, которая случилась со мной в поезде.

Кажется, это был рейс «Одесса-Киев".

Я не бронировал место, не обращался к друзьям, чтобы подобрали хороший вагон, достойный ряд. А вы знаете, что это значит…

Все происходило спонтанно и быстро, мне просто нужно было срочно отправиться, и с помощью одного приятеля, попросив его занять своё время ради меня, я приобрёл посадку.

Обожаю ездить в фирменных поездах, а ещё больше – общего пользования, где нет лежачих мест.

Здесь много можно услышать разных историй даже тогда, когда люди молчат. Но - никто никогда не молчит. Этого нет даже во сне.

Далее: во имя того, чтобы не быть никем обозначенным, замеченным, как Мак Маг, мне удалось проникнуть в своё купе.

Плотно затворив дверь за собой, и не нарочно роняя свой походный чемоданчик себе на ногу, в приветствие сего я издал некий воющий звук, вспоминая тут же, что в этот раз прихватил с собой крохотный утюжок, которым желал воспользоваться прямо в поезде.

Утюжок - совдеповского ренессанса и весил немало.

И теперь этот утюжок, образ и масса его полностью очутилась на беззащитной моей плюсне, обутой в лёгкие туфли.

Я сдержался, чтобы не выругаться и обернулся в хаб купе.

Меня поразило, что я не заметил девушки, молчаливо сидящей у самого окна и не отрывающую глаз оттуда.

«Вероятно, ее голова была за шторой, - решил я, - а одежда: шифоновая блузка с объёмными рукавами, цвета морской волны, юбчонка «Marrs Green» чудным образом сливалась с занавеской.

Рядом с ней стояла малинового цвета небольшая сумочка.

Меня сразу удивил такой не сочетаемый ансамбль попутчицы, - зелёный цвет вкупе с розовой сумочкой, но когда она обернулась, обратив, наконец, на меня внимание – я был изумлён ещё более.

Это была девушка той необыкновенной симпатичности, которая бывает редкостью в почти карликовой типичности людей, избранных, наверное, в этом свете.

Ничего в это девочке не могло быть большим, даже если бы этого Кому-то захотелось.

Маленькие ручки, изящные быстрые пальчики, скоро и опасливо перебирающие по листовому пластику поверхности белого стола, тонкие запястья, за которые хочется взяться под любым предлогом, помощи, например, - подать руку; тонкая шея, округлый, усмешкой подбородок, кроткий взгляд.

Ее локоны волос не скажу, чтобы были богаты, насыщенны цветом – напротив, они были как-то обесцвечены и даже не расчёсаны, будто владелице их пришлось как-то несчастливо провести эти несколько последних дней.

Лишь чёлку она успела поправить, наверное, и - к ряду вспоминая о своём общем виде и не ожидая, что с ней окажется попутчик.

- Мне сказали, что этот вагон будет пуст, - передала она мне.

- Я, действительно, - отвечал я, немедленно располагаясь, - купил билет в самый последний момент.

- Это техническое купе. Мне объяснила проводница. Потому…

- Вам не скучно будет ехать столько времени одной? – Успел спросить я, бескомпромиссно забрасывая чемоданчик наверх и желая скорее прилечь.

Но вот: я ещё лучше разглядел лицо своей изящной миниатюрной спутницы, а она – хорошенько определилась во мне.

- Вы? – Выпалила она, - Вы, Мак Маг?

Я какое-то время молчал, однако было бесполезным.

Я со вздохом принял:

- Да, это я.

- Интересно! – Сказала она, усмехнувшись, - интересно как!

И я увидел - глаза ее, карие, огромные были доселе не на своём месте, - после действительно какого-то большого стресса. И, пожалуй, неутешных долгих слез? Они потеряли красный цвет воспаления, но были пусты совершенно, бесснежны, как затяжные бесславные вязкие зимние дни.

- Только, - предупредил я, рывками поднося палец ко рту и театрально заглядывая в окно, куда только что глядела девушка, - молчок! Ага? Я не хочу, чтобы ещё меня кто-то узнал.

- Вы поэтому носите эту странную шляпу? – Спросила она, переводя глаза на мою голову.

Я снял чёрную шляпу с флоковым покрытием и вспомнил моего разлюбезного продавца, который уверял, что она очень мне идет.

- Вас же за километр видно, Мак! – Произнесла девушка, разрушая последние сомнения, - я вас ещё на перроне видела. Ваш головной убор неотразим.

А еще: вы стояли за каким-то столбом и прятались.

Тут мы оба рассмеялись.

Я твердил, что никак не мог нигде прятаться (а где-то это была правдой), потому что только выскочил из такси, девушка – противоречила всеми способами, обнажая ровные свои белоснежные зубы в розовых чуть потрескавшихся губах.

Ах, я видела, Мак, видела вашу безуспешную конспирацию!

- Вы едите далеко? – Спросила она, как мы хорошенько раззнакомились.

Ее имя - Мила.

- Да, до конца, рапортовал я, - меня встретят. Есть дельце.

- Вы курите? – Спросила она, глядя на мой, выпиравший в фактуре коробки сигарет, карман рубашки.

- О! Бросаю, - ответствовал я.

- Это сильнодействующая привычка, смотрите, говорят. Но я никогда не курила. И мне ничего подобного не надо.

- Знаете ли, - отвечал я, - а я никогда не видел людей, которые хоть раз не брали сигарету.

- А вот я и ни разу.

- Даже просто, чтобы узнать запах?

- Нет. Мне не нужно. Мой отец курил, да, а я переносила с места на место его пепельницу и с раннего детства опустошала ее в мусорное ведро, а потом мыла, мыла... И потом мыла руки с мылом. Видите? – Она продемонстрировала мне свои маленькие удивительные ручки.

На их ладонях я отметил сложные многочисленные рисунки.

Мне вдруг захотелось развлечь мою спутницу хиромантическими вещицами, предсказать что-либо хорошее, напутствовать, но интуиция подсказывала - временно не распространяться на сей счёт.

- И как часто вы курите? – Спросила она, запуская руку в волосы.

В это время вагон дрогнул.

Под собой мы ощутили мощь многотонных пар чугунных колёс.

Мила вздрогнула, глаза в испуге округлились.

Рука вынеслась вперёд, будто она хотела вскочить вдруг, бежать…

Я же проводил все это взглядом и рефлекторно прочувствовал ее неестественные волнения.

Что-то жуткое в этом было.

Поезд трогался, скрипя, аппетитно подминая под собой шпалы.

Запахло машинным маслом и пирогами с ближайшего вокзального буфета, за окном - прощальные возгласы провожающих.

Поезд набирал инерцию бега, с этим – все.

С этим все стало успокаиваться.

Тревожная металлическая трезвонь утихала.

Пассажиры, все, в том числе мы, ощущали безопасность в летящем шелесте природы извне, тающего города, беспробудную тонкую песнь электрических проводов, качающихся синусоидами вверх-вниз: все чаще, чаще.

Дорожная балладой, которой в первые минуты пути заслушиваются многие, заставила и нас: Милу, меня, смиренно глядеть в окно, молчать.

Так было несколько минут.

Глава 2

- Откуда же вы, Мила? – Спросил я, когда за окном замелькали частные дома пригорода, протащился полустанок, оборвавший своё существование нисходящими бетонными ступенями, и девушка пришла в себя после долгого молчания, кажется, которое я не хотел прерывать, тайком все же наблюдая за ней.

Она перевела на меня свои большие глаза, и я не мог не спросить, обнаруживая снова в них какую-то грусть:

- Что-то случилось с вами?

- Я, - отвечала она, принуждённо улыбаясь, пытаясь не выдавать бессонные морщинки, - начинающая журналистка и ездила на одно задание…

Сглотнула ком в горле и снова улыбнулась. Что-то чуждое было в ней ей самой же, и мне - требовалось узнать об этом.

- Ну, расскажите, как прошло? – независимо задался я.

Мила посмотрела снова в окно, будто там ожидало спасение.

- Так…, - просто, но многозначно ответила, и на этот раз на ее глазах выступили слезы.

Она прикрылась шторкой, схватив ее за самый край, натянув ее в подобие паруса, шмыгнула носом. Было видно, как изо всех сил она старается взять себя в руки, и что секундам счёт шёл, чтобы она не разрыдалась.

- У меня тоже не все хорошо, - соврал я и срочно думал, чем это обосновать.

- У меня тоже все хорошо, - выдавила она горловым голосом, на расслышав частицу "не",

потом подскочила, взяла сумочку, роняя ее тут же, вынула платок, поднесла к лицу.

- Вы, Мак, простите меня, так получилось…

- Почему бы вам, не рассказать об этом? – Просил я.

- Вы же пишете истории, а вам моя история подойдёт ли?

- Не я, собственно, пишу рассказы. Есть один человечек, и, кроме того, не все можно публиковать.

- Хорошо. Только вот вы поверите ли, вы мне?

- Почему и нет? На сумасшедшую вы не похожи, - шуточно закончил я.

- Хорошо, - повторила она, - хорошо…

Вытерла слезы, зацепив дрожащие губы полотном платка – как бы снимая маску огорчения, как было бы, наверное, в детстве с каждым из нас, - когда ладошкой мы меняли выражение лица: с комического на трагическое, например, и так далее.

- Хорошо, - повторила она который раз.

Прятала платок, настраиваясь на свою повесть.

- Наш профессор Гиличенский Алексей, вы, знаете ли, может быть его? Он преподавал риторику, брался ещё за некоторые предметы. И на младших курсах философию вел. У него было соответствующее образование, очень умный… и диссертация на тему:

«Социально - философский анализ трансформации феномена воли в условиях техногенной цивилизации»

- Вы посвящены в это?

Следующего ответа я никак не ожидал:

- Я влюблена была, - сказала она, - в него.

И замерла.

Глядела на меня распушоным видом.

Замерло в ней все. Красками любви, если можно так выразить, воссияло лицо. Глаза осветлились. Какая-то тонкость родилась в них.

Распухшие губы ее, маленьким треугольником сомкнутые, улеглись недвижимо. Она прямо смотрела на меня так, будто бы все уже сказала тем, что сказано.

И видом спрашивала: «Что же? Что же ещё добавить?»

- Вы верите в любовь? – Наконец, спросила она, не меняя выражения, шевеля лишь губами.

- Я? – Спросил я и поёрзал на месте.

- Верите, я вижу, - почти шёпотом передала она, и с этого момента в ней проявилось доверие.

Только теперь она стала приходить в себя, и ум поверялся воле.

- Каким-то срочным образом Гиличенский вдруг ушёл из университета. Я искала его. Нет, не у подъезда, не на остановках, не следила - просто спрашивала: где и что с ним?

У меня был веский довод – он был моим куратором по диплому.

- Вы ездили были у него теперь?

- Да, я ездила к нему. Только он не узнал меня.

- А… по порядку?

- Если не станете прерывать меня – расскажу. – Предупредила моя спутница.

Я откинулся на спинку места, скрестил руки на груди, сделал послушный вид самого надёжного внимающего.

Мила усмехнулась, продолжала:

- Я располагала информацией, информацией, очень странной, что некто -бывший учёный вдруг бросил Вуз и отправился простым лесничим на юг страны и там жил уже полгода.

Наведя справки, я узнала его фамилию. Это был Гиличенский. К тому времени, после окончания факультета, я устроилась в местную газету собственным корреспондентом, не без протеже – увы, но и напросилась на поездку именно по поводу этой истории.

Меня не отпускали долго, но я обещала, обещала обеспечить редакцию самой оперативной и интересной информацией, а по ходу другими материалами. И приготовить собственную публикацию. Мне дали ход.

Я уехала неделю тому назад. Да…

У меня был отличный настрой и там, прибыв на место, я решилась открыться Гиличенскому. Что будет, то будет! – думала я.

Нет, мне ничего от него не нужно было. Ничего.

Мне нужно было только сказать… Вы сами же знаете, как избавиться от невроза навязчивого чувства того…, этого беспощадного ощущения, мучительного – просто сказать вслух предмету обожания все, все, все, что ты хотела сказать ему… искренне, от всего сердца и тогда…

- Да, я понимаю. Но мы сейчас о другом, - я ждал таки продолжения.

- Да-да, мы сейчас о другом… Хотя почему же? Хотя все о том же… простите…, - поправила она себя, - я путаюсь.

- Ничего, - уверил я девушку.

- Я точно так же, как и теперь, мчалась поездом.

Погода - уморительно светлая, жаркая погода стояла.

В поезде мне посчастливилось встретить людей из тех мест лесничества Гиличенского, которые подсказали мне: как, выйдя на вокзале, скорее добраться до лесника. На автобусе - два часа, потом прямо-прямо в лес, через овраг и так далее.

Все шло хорошо, добротно.

Я добралась до станции, села в автобус и вышла в положенном месте.

Да, все было хорошо, но вдруг…

Это случилось внезапно и полностью совершенно застигло меня врасплох.

Тучи съёжились на небе, сгустились, грянул гром и дал дождь. Мне пришлось пройти в местный промтоварный магазин, благо – я не отошла ещё далеко – и купить самый простой плащ.

Натянув его на себя, я отправилась в путь.

По расчётам: идти было всего три-четыре километра.

Это я одолеть могла запросто.

Я вообще люблю длительные прогулки.

И здесь мне не составило бы труда. Но дождь! Лил, лил неимоверно! Потом обрушился просто - сплошной ливень.

Мои ноги погрязали в глине.

Я ничего не видела перед собой, кажется.

Мне дышать было трудно. Лило, как из ведра.

Кое-как, цепляясь за клочья комлей деревьев, кусты я шагала, шагала вверх на сопку, где должно было окончиться моё путешествие, и в голове моей шептались вопросы, которые я задам профессору, когда он примет меня.

О чувствах? О чувствах позабылось.

Нет, я уже не думала о личном. Добраться бы!

И честно сказать где-то стала жалеть: какого черта меня вообще сюда понесло!

Ругала себя, скользила туфлями, падала наземь, хохотала бессильно, раскрывала плащ и давала дождю омыть меня. О, да… вспомнить жутко.

Все во мне слиплось. На голове – такая бредь стояла!

Я уже и не знала: идти ли вперёд, возвращаться ли назад?

Ведь в таком виде как? Как появлюсь перед объектом моего романтического обожания? Все чувства таяли, все больше я думала о профессиональном успехе моей корреспонденции. Оправдывала деяние.

Стало темно повсюду.

Лес выл в страшных, странных звуках.

Я даже не подумала о том, что здесь могут водиться волки и …

Мила прервалась, обвела глазами наш столик по периметру, поднесла руку к чашке с чаем, которая была пуста, вздохнула.

- Я вам сейчас чай принесу? - Предложил я.

- Нет, спасибо, я сама, - ответила, немедленно поднимаясь и всовывая маленькие ножки в туфли где-то под собой.

Поднялась к двери.

За ней веером, подхваченная атмосферой движения, махнула занавеска, прощаясь ненадолго.

Когда она вышла, стуча каблучками по коридору, в моих глазах ещё стоял образ этой девушки. Я не знал, что в ней было такого особенного, особенно милого, что так окружало этого человечка облачком эдакой дымчато-розовой ауры, ее рассказ?

Ее рассказ казался мне интересен.

Глава 3

Дверь купе была приоткрыта. Я отвернулся к окну и ждал отражение в стекле – появление фигуры девушки.

Я увидел, как Мила возвращалась со стаканом бистрового цвета чая, болтающегося в огромном никелированном подстаканнике.

Кажется, настроение у неё изменилось, стало лучше.

Но, неловко держа в руке горячий подстаканник там, в проходе, она едва не упустила его. И даже пригнула коленки, чтобы чай не расплескался.

Я был уверен, что все закончится хорошо, и прикрыл глаза, чтобы промежутка до «хорошо» не видеть.

Мила вошла в купе, держа крепко чай в руках, пыталась теперь закрыть дверь купе.

Я поднялся, хотел помочь: принять подстаканник, не думая, что о кипятке.

Но девушка не отдала свой трофей, а, нахмурившись, сосредоточившись, дёрнула дверь ту так, что та заперлась безусловно, обречённо лязгнув замком.

Обернулась ко мне в затихшем нашем приюте. Я вернулся на место, присел.

Не обращаясь к давешней моей попытки помочь, она безотносительно проинформировала:

- У них все стаканы заняты, представляете?

Короткими шажками добралась до своего места. Аккуратно, презентабельно установила подстаканник ровно на средину столика.

- Вот все! А вы не хотите ли? – Бросила она на меня сочувственный взгляд.

- Нет-нет. Я позже. Спасибо. – Отвечал я.

Присела. Опустила руку вниз, помогая сняться туфелькам, вздохнула, улыбнулась, поглядела на чай, перевела взгляд на меня.

«Милая девочка, - носилось в моей голове, - может быть, не стоит тревожить ее прежними воспоминаниями, теми. И как бы та история не закончилась, - будет ли ей легче?»

- Ждали? – Спросила она.

Я пожал плечами.

- Вы задержались. Я уже подумал – искать.

Она пододвинула чай к себе, затарахтела ложечкой.

Ее рука нежная светлая, гибкая изобличалась. На запястье – выдающаяся яркая родинка. Мне показалось – она чем-то портила всю ее, всю Милу. И только она одна.

Девушка взялась за ручку подстаканника. Пар шагал от чая томными шагами. Прикрывая глаза, приподнимая брови, и что-то ещё изображая в лице,- нечто чудное, Мила стала подносить стакан ко рту.

Я прикрыл глаза снова – до «хороших времён», делая вид, что устал или что-то эдакое, - не против вздремнуть, чтобы только не рассмеяться.

Потом услышал преконфузное сербание, чуть приоткрыл глаза и с трудом – опять таки, чтобы не рассмеяться...

Зажмурившись и одновременно максимально приподняв, брови-мотыльки, девушка будто сейчас влезала в жерло какого-то огнедышащего дракона, чтобы для начала хоть бы испить вкус добычи.

Мне пришлось покашлять, прикрыть губы рукой, дабы не разоблачить своё дурное веселье.

Вагон дёрнуло.

Чугунный звук протащился вдоль всего поезда.

- Ой-ой-ой! – Вскрикнула она, и я посмотрел.

- Ах, какая неловкая!

Я не мог поверить – куда делось половина чая!

Мила глядела со своей стороны столика себе под ноги и на стол, и вниз и вверх, вздрагивая, разводя руками, полностью утопая в том, что произошло. Столик с ее стороны был влажен.

Она выплеснула чай на себя.

Галантно растопырив пальцы, девушка, отряхиваясь, в сладости вся, потянулась к сумочке. В ее глазах - досада, обида, отчаяние.

Она вынула платок, стала вытирать: подбородок, блузку, столик.

- Вы не спешите. Спешить некуда, - подбадривал я ее.

- Простите, так вышло, неожиданно…, - говорила она скоро, и глаза ее все больше, больше округлялись наливались черноостой смолой - горели, лицо краснело.

Прошло ещё десять минут, пока остатки чая были опустошены несколькими глотками, и Мила, наконец, оставила от себя злосчастный стакан.

Глядя на него, упреждено, чуть не враждебно, она отсунула его коротким движением ровно распрямлённых, выгнутой лодочкой, пальцев.

Который раз, оглядев – нет ли пятен вокруг от пролитой жидкости на себе, успокоилась.

Сидела, поджав губы сердечком, глядела на меня.

Я понимал - ей нужно было б взглянуть в зеркальце? И я - мешал.

- Пожалуй, выйду, покурю, - предложил выход.

- Нет-нет, вы сидите, а вообще-то… - Она улыбнулась.

От неё пахнуло впервые чем-то лавандовым - сладкой цветочной основой с древесными оттенками… Это на мгновение задержало меня, чтобы выйти немедленно.

Она не дожидалась, впрочем, и начала своё действо: рыться в пресловутой сумочке, перебрасывать платок с места на место.

Голые ноги толкали под тесным столиком маленькую обувь.

Временами она заносила руку за ухо, чтобы поправить прядь каштановых волос.

Я вышел из салона и направился в тамбур.

Вынул сигарету, зажёг, сделал три затяжки, потушил и стоял, наблюдая бедный скачущий пейзаж за окошком.

Прошло четверть часа, когда Мила продолжила рассказ.

- Напомните, как я закончила? – Просила она для начала, явно выманивая факт внимательного слушания давешнего отрывка. Не моргая, экзаменатор мой, глядела исподлобья.

- Вы закончили на том, что в лесу услышали вой волков, - сдал я зачёт.

- О, нет! – Удовлетворительно, бесшумно посмеялась. – Нет, не так! Никаких волков не было. Это так шумело море.

- Море?

- Да. Оно было совсем рядом. Разве вы не были в тех местах? – Она в истинном изумлении поглядела на меня. В том – оценка? Недопонимание? Искрой пронеслось некоторое недоверие?

Осталось только спросить: на самом ли деле я тот самый Мак Маг? И почему не был в любой точке мира?

Я нахмурил брови и попытался «вспомнить» обговариваемую станцию, те места, попросил прощения, что де я, действительно, знаю.

- Ну, так вот, - продолжала она, - шёл ливень, мне трудно было дышать, я закрывала рот ладонями, чтобы просто даже вздохнуть.

Такого дождя я никогда не встречала. Ужас!

Мой плащ был бессилен. Он изорвался и клочьями висел на мне.

Взгляд Милы постепенно выливался хрусталём в истории, в глазах бродили образы, картины того пережитого.

И передо мной все представало сценками, как кино.

- Пройдя сопку, я с горем, раня ноги, добралась до лесничего домика.

Представ перед перекошенной лестницей, как на паперти, кланяясь ей, я благодарила Господа, что все, наконец, окончилось благополучно.

Ступила на крыльцо, под навес.

Дождь покинул колотить меня безумными греблями воды.

Я, наверное, должна была хоть как-то прийти в себя, - отжать на себе одежду, дать рукам, которые были в траве, грязи - отмыться. Ну, и так далее.

Но в это время прогремел такой гром, такой гром! Что все практическое вылетело из меня. Я, не помня себя, тарабанила в дубовую дверь.

Вы знаете ли, никогда так, наверное, не было страшно.

Стучала изо всех сил, а там, там никто не отвечал.

Мельком я окинула: есть ли окна вообще в той избушке, и как рядом? И была поражена тем что все они были заперты крепкими дубовыми ставнями.

Стучала долго. Моя душа от страха рвалась в клочья.

Одиночество, святое одиночество…

Вы ощущали когда-нибудь так? Когда рядом никого нет, пусть это будет проходных несколько часов, или, нет-нет, – даже минуточек, но они поглощают тебя всецело. Мак, если я умру когда-нибудь, я не хочу, что бы Там было так. Не хочу!

На ее слова у меня был готов ответ, и я стал, было отвечать, но Мила не слушала, продолжала рассказ.

- Сквозь огромные щели в дверях я увидела, наконец, мерцание света. Это было, как Пришествие! Ещё раз в эти проклятые сутки меня радовало такой малостью - милостынею!

- Э-эй! – Кричала я в свет.

Тот, кто был по ту сторону, подошёл к двери. Свеча двигалась с ним.

- Кто? – Спросил меня незнакомый голос.

- Это я! Я! – Кричала я, слушая, новый хриплый раскат приближающегося грома.

Ливень дробил по козырьку так, что казалось, пробьёт его. И все сверху на меня обрушиться.

- Нет – нет, простите, - между тем говорил незнакомый голос, - я не могу, простите…

И что бы вы думали?! Каково?! Свеча стала удаляться.

Я не могла верить! Я стояла, совершенно… продрогнув, не знаю сколько… наверное…

Я не понимала! Я не помню! Но меня так это сразило! Гостеприимность! И - Гиличенский… Он ли это?

Совершенно незнакомый голос!

И как я – девушка абсолютно пустая, обезоруженная, здесь…

Ох, если бы вы знали, что я пережила!

Однако, делать что? Ва-банк! Я стала хлестать по двери изо всей мочи, разбивая руку.

И тут вновь увидела приближение свечи, и меня спросил тот же голос:

- Кто там?

- Я! Я это! - Меня разбирала истерика.

Я оглядела себя всю - промокшую до нитки, избитую, иззябшую.

Перекошенные туфли со сломанными каблуками…

Мне захотелось в дверь твердить, твердить что-то совсем не то, что необходимо было во спасение, но только чтобы выжить. Просто выжить!

Как странно: всю жизнь готовимся к чему-то окончательному, да? А перед «Тем Самым» теряемся, всю свою подготовку, все свои предложения.

Я кричала в дверь:

- Алексей Викторович! Это я, я – Мила, Мила! Сокурсница! То есть, тьфу! – Слова путались. "Какая ещё сокурсница?"

Губы мои обмерзали и отказывались двигаться. Я чувствовала - ещё минутка, минутка и все, все закончится - умру.

- Нет-нет, - продолжалось из-за двери, - извините, я сегодня не могу принять. Никак не могу. Не могу никого принять. Извините.

Я молчала. Если можно было сравнить моё состояние с чем-нибудь…, как я чувствовала себя...

Наверное, бревном, или полуживым, полумёртвым деревом, тростью, за одно из коих там я, где-то в лесу, хваталась ладошками.

В ушах стих шум, на мгновение - тепло. Я смотрела себе под ноги, и они мне были не мои.

Я молчала и принимала все так, как есть. Как должно быть.

Но свеча - та, та - за дверьми не угасала.

В моё лицо вдруг ударил свет. Дверь распахнулась.

Я ничего не видела перед собой.

Меня вволокли в помещение.

Дальше – будто во сне.

Глава 4

- Мне снился сон, - продолжала Мила, - две круглых дымки перед глазами.

Они быстро - быстро крутились, и я различила радиальные полоски из центра этих дымок.

Передо мной - велосипедные колеса.

Кто-то крутил педали и скоро ехал по равнинной местности, просёлками…, появлялись люди.

Я увидела, что на роллере сидела девочка. И увидела себя в детском возрасте.

Маленькая смеялась мне, она, и махала рукой, а я? Я испытала шок за такое беспутное вождение, которое однажды меня чуть не привело к несчастью. Меня саму.

Велосипед от неустойчивости бросило в сторону, и маленькая Мила, та, едва справилась, жёстко вцепившись в руль, поставив и вторую руку – правильно, да, - на второе крыло рукоятки.

Лицо просияло радостью.

Она умчалась, но велосипед, колеса - отдельно - восстановились передо мной.

Они тяжелели, превратились в сплошные диски.

Старый локомотив. Дым, застилавший все позади.

Гарь, шум, вонь.

И всё те же: дымки-колеса.

Вслед за локомотивными возникли автомобили. Они мчались, цепляя ворсом протекторов дорожную пыль, шурша и подскакивая.

И вдруг снова - те ранние пустые дымки.

Они чего-то ждали от меня будто. Мне стоило лишь отвлечься – и я забылась бы, и они исчезли бы, чудные, навсегда. Но я ждала...

Одна из дымок уплотнилась в форму земного шара. Океаны, реки, континенты, зелёный масив...

Другая - просто сама собой,- облачком к Земле прилипла, окутала ее, растворилась в ней.

Я падала на Землю, стремительно приближалась.

И снова - та маленькая Мила, мчавщаяся на двухколёснике и опрометчиво так же, как прошлый раз, приветствуя меня свободной рукой.

Она заставляла переживать за нее. И всё заразительнее мне хотелось рассмотреть ее, как так? Это суть моя. Я.

Ее лицо приближалось. Какой же я была? Та, девочка.

Но вот мгновением вернулась вся картина шара Земли, и я увидела, как вторая дымка, окутывавшая Землю ранее так нежно, прекрасно, вдруг отторглась, принудительное отчуждение.

Освобождённая теперь дымка повисла в стороне. А Земля плотная продолжала медленно крутиться.

Снова девочка на ровере.

Приближалась. Мила та - уже рядом И когда ее лицо стало различимо для меня, меня отшатнуло.

Это было чужое лицо, обезображенное чем-то.

Оно мчало во весь опор... Я поняла...

Оно желало проехать, проникнуть сквозь меня.

Я часто задышала, захлёбываясь фантастикой.

В тело ударило чем-то, и я пробудилась.

Лежала в кровати.

Полумрак, запах сосновой смолы, багульника, ещё чего-то.

Кровать была огорожена занавеской, старой с какими-то на ней феерическими рисунками, с которых я какое-то время глаз не могла оторвать.

Из-за неё снаружи лился жёлтый трепещущий свет. Свечной.

Вернулась память. Я подняла голову, села, огляделась.

Тёплое одеяло, сухое тело переодето не мною в холщовую рубашку. Под ней – спиртовой запах.

«Он раздел меня и натёр водкой?! Я была обнажена!» - прошило меня.

Скинула одеяло и, оглядев себя, лишний раз удостоверилась, что, да - это должно было быть именно так.

В моем крохотном огороженном уголке - рубчатое окно в старых мутных стёклах. За окном терзался ливень. Ветка какого-то дерева беспрестанно кланялась мне оттуда, стучала в раму.

- Эй! – Позвала я, спустила ноги на пол, находя под собой огромные тапки.

- Эй! – Позвала я, сунулась в тапки, встала и пошелестела вперёд широченной подошвой несколько шагов.

Отдёрнув штору, увидела грубо рубленный элементарный стол, - обтёсанными ножками. Столешница из горбыля, ровной стороной наверх. На столе – свеча и человек, сидевший ко мне спиной.

Я хотела говорить, но голос опередил меня:

- Вам нужно уйти, - сказал он.

Мужчина повернул ко мне только часть лица.

Я видела профиль.

Несмотря на то, что этот человек сильно изменился: заросшее лицо, не бритое, сухая шевелюра, требующая искусства парикмахера. Простая одежда, - толстовка, перевязанная поясом, широкие брюки. Я узнала - Гиличенского.

- Вам нужно уйти, - повторил он, пока я переминалась голыми ногами в просторных тапках и вспоминала его.

- Алексей Викторович, вы не узнаете меня?

Он говорил:

- Я сделал для вас все, что требовалось, все, что мог. Теперь вы должны уйти.

Щекочущая хитрость, возмущение проползла по моим рёбрам.

«Как это? Что к чему! Уйти? Куда?»

Раздели. Лечили… Ладно, это.

Не узнали. Ладно.

Можно пережить!

Я сюда приехала не из-за любви, не из диких чувств - из работы!

Какая любовь, если … Все тайное произошло…

Я думала, думала, а между тем, лицо Гиличенского разворачивалось в мою сторону.

«Но, - думала, - даже так если. Как же и кто, как бы то ни было, может меня выгнать в такой ад?»

- Это невозможно, - мне уйти, – подвела итог я всем своим рассуждениям.

Он повернулся, раскачиваясь торсом, шумно.

- Что невозможно?

- Как я пойду?! – Отвечала я. - Я не могу уйти в такую погоду!

На меня сверкали глаза профессора, а ядовитая улыбка его проговорила, цитируя что-то:

- Как много дел считались невозможными, пока они не были осуществлены!

Я стояла в холщовке, плечи ее свисали почти до локтей.

Низ ее прикрывал коленки.

Дурацкие широкие растоптанные тапки эти...

Он оглядел меня всю, ничего не меняя в выражении своём.

Стойкий неумолимый взгляд.

Я вспомнила его точно таким в кабинете деканата, когда однажды заглянула туда и вызвала выйти молодого профессора.

И здесь, теперь копировалась масса меня в то подзабытое место, когда я дожидалась Гиличенского и стояла, дождавшись тогда перед ним.

Но как я тогда выглядела! Вся с иголочки: красные туфельки

«Backoni», пудровый джемпер с нитями люрекса…

Девчонки умирали, как на мне все это чисто сидело. Безэксцессно! Джинсы ESPRIT, да, отделяющие каждую линию ножки!

И вот теперь я!

В огромных с квадратными носами клетчатых – на ногах, расклешённой рубахе, от которой, преет мужиком прям-таки, и гляжу с полным расположением и распристрастием на моего велико уважаемого преподавателя.

Я подняла руку и тупо обзорно оглядела себя всю, демонстративно.

Профессор не снимал с меня сверлящего взгляда.

- Что вам не понятно? – Скрипнул зубами.

- Я не пойду никуда! – Объявила я остро, решительно, опрокидываясь напрочь окончательно из фантазий в реальность. – Я не могу уйти в такую погоду! Нет!

- Ах, вы не можете уйти!? Тогда объяснитесь: зачем вы здесь? – Он развернулся ко мне полностью. Руку установил на колено, глядел - пытал.

Я чувствовала себя на экзамене.

- Вы не узнаете меня, Алексей Викторович? – Попробовала я ещё снизив тон.

- Нет. Я не знаю. Что вы хотите же?

- Я ваша ученица.

- Ученица? Я давно прекратил преподавательскую деятельность. Давно уже. Что, повторяю, вам надо от меня? – Он упирался в одну фразу.

Я не знала, что дальше.

- Ну я…, - я поправила волос за уши, сглотнула, приготовившись отчитаться полностью и безусловно.

Нога моя в широком тапке прошлась в сторону, но тапок даже не сдвинулся с места.

Я попыталась ещё дальше двинуть ступней. Произвести хоть какое извинительное движение.

Тапок шевельнулся и отскочил в сторону. За сим - другой ногой, то же действие.

Гиличенский наблюдал моё занятие.

Я посмотрела на него, чуть не плача.

Покрываясь под рубахой бордовыми переливчатыми пятнами, и стало холодно. Смотрела на него причастными очами.

Он перевёл строгий взгляд с меня, на «тапочное» развлечение моё, и снова - на меня.

Ждал.

Я откашлялась в кулак.

Ждала, суда. И вообще: чем тут всё это безобразие может окончится.

" Пожалуй, мне добавить-то больше нечего. Раз он уже меня раздел, видел, так сказать во всей красе, то уже что? Хотя - разве я кому позволяла?

Но не о том я…

Мила посмотрела на меня, на своего слушателя, Мака.

Собственное утопление в образах, нахлынувших, она старалась точно передать.

И это, кажется, выходило чересчур.

Мила сомкнула губы. Глядела на меня вопросительно.

- Что же вы? – Спросил я.

- Не знаю, зачем я вам все это рассказываю?

- Затем, - вмешался я, - что вы обещали рассказать.

- Вы ведь не поверите?

- До сих пор, видите, верил.

Молчали. Метались мысли.

В горле прошлось что-то, выражаясь едва заметно, пролезшей змейкой. И у нее, и у меня.

Она отвернулась в потускневшее окно нашего покачивающегося купе.

Вечер.

За окном - тёмные электрические столбы, навивали какую-то неспешную мелодию.

Провода словно передавали нотный стан, поднимаясь, опускаясь, поблёскивали мажорными ключами связок фонарей от света мутно взошедшей Луны.

В ключах тех расставить бы музыкальные знаки.

Но музыка была внутри себя, - знойная, жаркая, завтрашняя, вьюном брошенная на раскалённую сковороду. Терпела ночь будущую арию.

Мила молчала.

Воспоминания тонкими тенями бродили на челе.

Тонкий волос, выбившийся - откуда взялся, шевелился от порыва воздуха - сквознячка пробившего в щель окна снаружи.

В глазах то вспыхивали, то угасали звёздочки, художественно выражая многосложный рисунок карих зрачков, будто изобильно раскрашенной контурной карты они играли в них, и ещё: от отражения купейного света в стекле, и - цветом вернисажа пейзажей знаменитого Куинджи.

Лёгкое покачивание на сидениях успокаивало, усыпляло нас.

Глава 5

- Между вами было что-то? – Спросил я прямо.

К сведению от меня, Мак Мага: многие люди редко говорят о том, что они чувствуют. Поэтому если вы хотите узнать, как кто к вам относится и какие цели преследует, то нужно спросить об этом в лоб и обратить внимание на жесты и повадки, - так учит Патти Вуд.

Мила перевела на меня. В окне, куда она глядела до сих пор, ничего разобрать уже нельзя было.

Вид безоружный, и словно обиженный.

Я видел, как она держала особенную минуту, чтобы ответить однозначно.

Я же готов был услышать все.

- Ах, Мак, - сказала она, - если бы было - лучше было бы. Тысячу раз лучше.

В купе постучались.

Девушка вздрогнула. Дверь распахнулась, заглянула проводница.

- Вы будете брать белье? – Спросила она.

- Разумеется, - ответил я.

Я поднялся. Моя милая спутница попросила позаботиться и о ней.

Я обещал принять за неё спальный комплект.

- Только там нужно расписаться! – Предупредила проводница, дёрнув локоть двери купе, не запирая ее, как было и отправилась по коридору вагона.

Я последовал и намерен был уговорить – поставить автограф за обоих.

Так и вышло. Я вернулся. Девушки не было.

Я ждал.

Она вернулась скоро - свежей, с аурой влажного лица, в руках - крохотное полотенце.

Я указал положенный мною на ее место комплект белья.

Она благодарила. Взяла сумочку, поставила наверх. Полотенчико расправила и развесила под столиком.

- Не перестаю удивляться, - сказал я банальное, - как в женской сумочке столько умещается!

- Эта сумка не моя. Ее подарили. Все, что на мне, мне пришлось докупить ещё на деньги редакции. Они выслали мне срочным образом. Моя одежда была никуда не годной. Вы видите же, какая безвкусица?!

Мила поднялась, вышла из-за стола (это было излишним) и посмотрела себе куда-то в средину живота, предполагая там среднее положение своей прекрасной фигуры в лёгкой своём облачении.

- Глядите, какие на мне туфли. Ужас! – Она обратила моё внимание на свои ножки. – Мрак же!

- Да-да, - согласился я и сверился – не обидела ли моя спешная податливость девушку.

Она поджала губы, села.

- Вы сегодня почти ничего не ели, - заметил я.

- Я - на диете!

- На диете? – Посмеялся, думая этим - комплимент соседке. Да и вовсе – так.

- Вот вы, - дала она реплику, - точно, что не ели! А вам для ваших мистических дел, наверное, много надо много кушать?

- Верно, - сыграл я, - верно, иногда такой жор нападёт, что... Однако, с меня, как с гуся… Я тоже, знаете ли, на диете.

Вместо ответного благорасположения или хотя бы улыбки, Мила только губами в сторону повела.

- Чем же закончилась ваша история? – Интересовался я.

- Мак, она не окончилась. И неизвестно когда окончится.

- О, ещё интереснее, - поддал я дровишек.

Мила на меня посмотрела все тем же ровным взглядом, ничего не выражающим и тем, что красит всякого человека от излишних морщин, мономимикой.

Я ещё раз вгляделся в ее лицо, - маленькое все: губы-пушкИ, крохотные уши, вздёрнутый носик и - огромные глаза.

Руки ее, с локтями прилежно лежали на столе.

- Гиличенский несколько раз выпроваживал меня, продолжала она, - он, казалось, готов был на все, чтобы избавиться от меня.

Ни время суток, ни погодные условия его не волновали. Он почти дошёл до мольбы ко мне, да. Только чтобы я покинула его дом тот час.

Но я упиралась…

Знаете ли, есть в моем характере такая дурнушка: твердят, а я – осел. Да и, куда же я пойду?

- Да. И прилично ли выгонять человека на улицу, действительно? – Поддержал я.

- Верно. Все верно, но у него были мотивы.

- Какие? Он, в конце концов, успокоился?

- Да. Я сидела забитой в своей кровати, подобрав ноги, и едва не плакала.

От отчаяния, стыда.

И заплакала бы, если бы это имело силу. Но что? Это не поможет.

Мы просидели так битый час в полном ожидании чего-то, полном молчании, - я и лесник.

Только ливень бил на моей стороне, и бешеный треск деревьев за окном, и логика всего гостеприимства, как поверенные мои, как присяжные мои, моего малого суда, стояли вроде бы в защиту.

Я не желала причинить никаких никому неудобств, а тем более именитому моему бывшему преподавателю. Я могла бы, и уйти, и в ночь могла бы, и куда угодно. Но ...

Как странно, как страшно это было бы…

Но я бы дошла бы., да. Куда-нибудь. Но …

И знаете ли, мне не нужна была никакая от него респонденция уже. Я – хотела домой.

И потом думала: с таким человеком у меня могло быть что-то общее?

Как он опустился в моих глазах! Как он мог так бы…? Благородный человек!

Нет, он - просто преступник!

Рассказчица глядела на меня во все глаза. Я старался всеми фибрами сопереживать, хотя мне было не ясно за что.

Продолжала:

- Прошло положенное время, и Гиличенский поднялся с места, взял свечу, направился в мою сторону. Мне - не по себе.

Он отодвинул занавеску до предела, до визга прищепок, на которых та держалась, вгляделся в мой размытый бедственный, погасший образ, постоял, держа в руке свет.

Думал что-то. Вернулся.

Взял табурет, поставил его передо мной, сел напроти в отдалении.

- Послушайте, - начал он, - я должен сделать одно очень важное дело. Это дело всей жизни моей. Я должен…

Он глядел на меня. Черты лица смягчались, разглаживались. Я стала узнавать в этом человеке то, за что я могла бы его полюбить.

- Ещё с раннего детства, - говорил он, - я чувствовал своё предназначение. Мне снился много раз один и тот же сон, и я слышал призыв того…

Мила сделала паузу в повести, скрепила губы.

Нервные желваки прокатились по ее скулам. Я даже не подозревал, что в арсенале ее мимики такое может случиться.

Она продолжала:

- И теперь, - говорил он мне, - это время вполне созрело.

- Какое время? – Выпалила я.

На миг мне показалось, что профессор просто спятил. Эти его периоды глубокой задумчивости посредине лекций, - я помню их, но они были, наверное, тогда так обворожительны для нас, девчонок.

И над нами подшучивали потом уже, спустя, парни-студенты, за ненормальный поступок любимого учителя, - забросить выверенную учёную степень, признание, прекрасное и перспективное место в университете.

Вдруг, на те - работа лесником в глуши! Смеялись…

Мысли мои, пересекались тогда в избушке: а ведь, правда, может быть, этот человек с ума сошел?

Параллельно, чисто профессионально, журналистская, а даже больше – графоманская, у меня зарождалась идея описать таки факт этого помешательства где-то когда-то, может быть, в будущем.

- Это чувство, - между тем продолжал Гиличенский – меня преследовало всю жизнь, дразнило. Но я существовал ради него.

И вот - душа моя стала чрезмерна. Я стал испытывать несовместимую тревогу. Полная асинхронизация во всем. Понимаете ли, вы?

Я кивнула на всякий случай, желая найти в человеке рассудок, терпеливо изучая его внешность, обскакивая детали его внешности, обдумывая, как бы мне отсюда выбраться, если что…

- Я вижу, вы мне не верите особенно, - продолжал он обращаться. Он обращался ко мне на «вы», отстранённо.

Я крепилась и решила слушать до конца.

- Я должен в одно из рассветов увидеть звезду, раннюю звезду, которая мне покажет будущее людей, человечества.

Мой рот в изумлении распахнулся.

Такого, Мак, я не ожидала услышать.

Этого не мог не заметить и профессор.

Он смотрел на меня продолжительно, потом сморщился в досаде, жутком волнении. Наверное, ему было жаль, что он начал мне всю эту историю своей болезни?

Глаза его воспалились, он поднёс руку ко рту, закашлялся. Только теперь я поняла, что он, пожалуй, крайне болен…

И к своей этой звезде уже не раз ходил на рассвете.

И сегодня… А сегодня? А сегодня лил такой дикий ливень! И что? Он куда-то пойдёт тоже?

- Вы и сегодня хотите? – Это спросила я.

- Что?

- Идти.

- Нет, - между кашлями вставлял он, - я плохо себя чувствую. Вот, может быть и ваше появление – это, как знак, чтобы я немного отдохнул, остановился, переждал, воздержался. Я нехорошо себя чувствую...

Я буду дома всю ночь и завтра…

Но вы обещайте. Вы дадите мне слово, что покинете моё нынешнее расположение. Навсегда покинете. Пусть это будет завтра.

Волевым усилием он заглотнул кашель и ждал моего ответа. Его щеки выстреливали холмиками - не сорваться в кашле.

- Что же? – Переспросил.

- Да, - дала я добро, - конечно, я уйду.

- Это все.

Он поднялся, взял табуретку, вышел за границу моего малого островка, вернулся, задёрнул плотно штору и уселся там, - на своё место.

Я укутала ноги одеялом и сидела, молчала, как мышь.

Прошло ещё время, и ещё. И мне громом прозвучали слова:

- Если вы хотите ужинать - вы можете. Я вам тут все оставлю и чай сделаю. Хороший чай: мята, рябина, орехи. Удивительный чай! Я сейчас приготовлю.

Я не успела возразить, отказаться. Не успела и подумать, что де кто знает, чем меня тут напоят!

Но когда в моем желудке раздался крепкий хруст и переваливание чего-то куда-то во что-то, я согласилась.

«Что будет, то и будет!»

Глава 6

- Звезда, которую вы упомянули – это Венера? – Спросил я.

- Вам лучше знать. Но Венера есть Венера, а это было что-то другое, - пояснила Мила, - вы позволите, я закончу историю?

- Разумеется, - подтвердил я и продолжал слушать.

- Я упала в беспробудный сон, казалось. Мне, странно, веялся прежний сон с теми двумя дымками, этими метаморфозами с ними. Я обязана была досмотреть сон до конца?

Наверное, это время, час был такой, что мне снилось одно и тоже. Футуристика какая-то.

Но на три четверти превращений из дымки в дымку я остановила видения.

Я открыла глаза и очутилась в полной темноте.

Несколько секунд я не могла поверить, что все, что пережила – сие не было сном, сплошным сном!

И все же вот: я лежала на твёрдой тахте, в лёгкой ночной одежде, которую предоставил мне уважаемый Гиличенский Алексей Викторович, свет исчез, за окном – тишина.

Мне показалось, что рассвет туманом зачавшимся просится в наш дом.

И словно постукивал кто-то за границами этого жилища.

Я думала.

Сердце щемило от неясности какой-то, того, что вот придёт утро и мне надо непременно уйти.

Я поднялась. На стуле, оказавшимся со мной, - на спинке его, висела просохшая моя одежда. Какая никакая – я облачилась в неё.

Рваный плащ лежал тут же. Да, я подумала все же забрать его с собой. Мало ли что в дороге с природой случится. Погода ведь тоже так -обманчива.

Одевшись и прихватив плащ, я решила выйти во двор, пока профессор спал. Тихонько пробравшись через комнату, оставляя заполненную кровать моим преподавателем, - я видела мешковину одеяла, которая с головой накрывала безумного Дедала. Я толкнула тяжёлую дверь и вышла.

Действительно – ни капли. Аромат опрокинутого озона мешался с пьянящим первозданным запахом листвы. Ни крика птиц, ни хруста ветвей. Только одно мое жаркое дыхание словно протрезвляло заспанное окружение.

Ночь. Яркие звезды в глубоком небе и иссякшие облачка, смирно бродящие над головой.

Трудное беспокойное чувство снова взялось за меня.

Я думала.

Я думала: стоит ли обмануть моего учителя и остаться тайно где-нибудь рядом? Разбить шалаш…

Нет, конечно, нет. Это было невозможно.

«Хорошо, - думала я, - просто пойду на автобусную остановку, станция, поезд, просто вернусь домой. И то славно: жива и здорова!»

Этим я успокоила себя, а в доказательство, что все кончено, и я вполне выспалась и вполне бодра - тотчас в путь-дорогу, я решила вернуться в дом и начать сборы.

Мерцал рассвет едва-едва.

Я оглянулась последний раз перед своими распростёртыми умирающими чувствами привязанности, к моему любимому, бывшему любимому, человеку и передала все это наружу, сонному лесу, шагнула в уютное пространство хижины.

Так получилось, что нога моя соскользнула на влажном пороге, и меня немыслимо, просто немыслимо понесло вперёд…

Мгновением я подумала, что все обойдётся, ан – нет, - следующим мгновением я уже лежала на полу подле порога.

«Ах, какая неловкость! И больно же!»

Я поднялась, струсилась. Коленки ныли. Одну точно разбила. Хотелось просто рыдать навзрыд.

И снова чувство неудовлетворённости, тревоги нахлынуло на меня.

Нет, не будет во мне никакой «дразноты» (вспомнила я определение Гиличенского), никакого преследования извне. Нет!

«Я не сумасшедшая ни в йоту. И это теперь докажу!» - Остановилось во мне.

Твёрдым шагом я прошла к своему островку, за штору и, оглядев все вокруг – не забыла ли я что, подхватила сумочку и... Оставалось идти.

Я подумала, не написать ли мне прощальное что-нибудь Гиличенскому, вроде благодарности за прежние лета преподавательской его деятельности, за свои чувства к нему.

«А, впрочем, - рассуждала я, - зачем?»

Человек тихо помешался. И не дай Бог - такому встать на пути изменённом его. Ведь, что не делается – делается к лучшему. Не так ли?

Моя сумочка соскользнула, как подобие моё и громко свалилась со стула, на который я только установила ее.

Меня удивляло обстоятельство, что со стороны спавшего профессора не было ни звука, ни шороха.

И тут – осенило. Осенило!

Я тронулась в сторону его кровати и отдёрнула одеяло. Да! Точно так. Никого там не было. Куча тряпок!

Первым, что возникло у меня на душе – меня крепко обошли.

«Значит, он, больной, кашляющий пошёл таки в этот лес, к своей звездочке!»

Я вернулась на порог, тщательно глядя под ноги.

Раздавался рассвет. Я спустилась с лестницы и осмотрелась, увидела тропу, ведущую в пролесок. И направилась.

Нет, ничего дурного у меня не было. Я по-прежнему была уверена, что сгину отсюда моментально, что и ноги моей никогда здесь не скажется. Я просто двигалась вперёд, любуясь напоследок, поражаясь красотами просыпающейся природы, размышляя легко, непринуждённо о том, о сем, о самых обыкновенных вещах, строя будущие планы.

Все как-то отстранённо, отвлечённо было в моем мозгу. Будто так и стоило быть.

Я увидела впереди себя голое пространство, скальную породу и впереди лежащий отвес, где дальше, за ним сиял горизонт моря.

Во мне все возбудилось, я прибавила шаг, чтобы увидеть предполагаемые прелести самого раннего утра, над которым я буду стоять на обрыве и глядеть сверху вниз на все, все, все!

И дальше… Дальше… вдруг меня ослепило. Очень яркое вспыхнуло где-то вдали, за деревьями. Огненное.

Я зажмурилась, но свет был невыносим, я заперла глаза ладонями, вспоминая, как было точно так же, когда я пряталась от непродыхаемого ливня.

Странная, фантастическая, исключительная, крайняя вспышка то была.

Потом снова тишина, дремотная ранняя мгла. Но небо, доселе остававшимся светлым стало неожиданно покрываться удивительной рябью, насильно стягивающихся облаков.

Я бросилась вперёд. Мне кажется, что я понимала, и я понимала, что должно было произойти, и что произошло, наверное. То, что профессор насочинял.

Значило это только то, что он вышел на просмотр своей звезды и … увидел ее. Так ли?

Я бежала.

Да. Я выбежала на голый, без всякой растительности пятак скалы, под которым серебрилось и галдело море. Я крутилась и, наконец, сосредоточившись, увидела вдали, на подобном отвесе, как и я находилась, моего учителя.

Он стоял на отвесе гранитном. До края - несколько шагов. Запрокинутая голова его была закрыта сильно прижимавшими глаза ладонями, локти выставлены вперед. Я замерла. Я не могла ничего совершить.

Может быть, я пыталась кричать? Не помню.

Но я видела, как он, не снимая рук с лица, дал вперед. Он шел, да, Мак, он шел. Да.

Я закричала, что было сил. Но он шёл ровно, уверенно. Шагал.

Я кричала, оглушая все вокруг. Я закрыла глаза, чтобы отмахнуться от слез, которые не давали мне шансов что-то видеть.

Или я сама? Или я сама, Мак, хотела сомкнуть, зажмурить, спрятать все это?

Когда я открылась, Гиличенского уже не было. Море спокойно шуршало. И только что-то предубеждённое, чудное в небе продолжало пребывать.

И тут – грянул гром. Тучи свелись, как у Господа брови.

Грянул гром, и ещё, и ещё. Молния прошила линию раздела живого и мёртвого.

Ещё и ещё.

Да, Мак, это было оглушительно и страшно. И вот - ливень, ужасный ливень вновь пророс.

Он ударил внезапно, оголяя моё тепло, которое я накопила за всю прошлую ночь.

Лил ливень тот нещадный, с качеством которого я уже была знакома.

Мила прервалась. На лице ни задоринки, ни занозинки. Напротив, что-то в нем просветлело будто. И это изумляло меня. И все изумляло меня.

Я спросил:

- Вы что стали делать дальше?

- Я? – Мила сглотнула. Хрящики в шее ее протянули сухой ком. – Я? Я бежала сначала в ту сторону, к нему, потом нашла спуск и добралась до него.

- Он был мёртв?

- Он был мёртв.

Мила снова прервалась. Мы молчали – оба – с ней, моей рассказчицей.

За дверьми купе послышались разговоры, то ли спор с проводницей.

Кто-то что-то требовал, возмущался, потом мирно стихли, и даже раздался смех, и все утихло окончательно.

- Он лежал спиной кверху, - продолжала девушка.

- Гиличенский? – Уточнил я.

- Он лежал спиной кверху, - повторила она, - я его перевернула. И знаете, на его лице был какой-то страшный оскал. Я обняла его…

Я обняла его …

Мила - повествовательница, не могла больше говорить. Все то, нажитое, стояло перед ее глазами.

А я, Макс Маг, не мог прервать это действо.

- Я обняла его, - который раз вторила девушка, - его изувеченное лицо. И долго сидела так, на берегу, на гальке, под высоким обрывом.

- Вас нашли там?

- Я не знаю. Я помню массу людей вокруг себя. И как меня отдирали от замёрзшего тела. Я помню дорогу, машину, карету скорой помощи. Я что-то торопливо говорила всем им. А они… они чудно на меня смотрели…

Они.

Мила перевела на меня взгляд, сфокусировав зрачки на моей фигуре, медленно удаляясь от приведения воспоминаний.

- Мак, я не знаю, что ещё могу добавить, что рассказать. Я не знаю. Ничего.

- Хорошо, Мила, хорошо. Ничего.

Всю оставшуюся дорогу мы не обмолвились словом.

На станции столицы в 15.14 мы пошли на выход.

Я выскочил первым, моя спутница мешкала, чтобы сойти, а точнее спрыгнуть с подножки вагона. Боялась. Ее руки до белизны схватились за поручни.

- Скорее же! – Торопили выходящие пассажиры сзади.

Я распростёр руки перед девушкой, чтобы схватить ее, помочь ей. У меня было просто невозмутимое, непреодолимое желание взять ее на руки, этого почти ребёнка, но она дала мелкий жест пальцем, чуть прикрыла глаза и сама спрыгнула вниз.

Я пожелал ей всего хорошего. Она выслушала, и что-то так же формальное ответила мне.

Я отошёл в сторонку и смотрел ей, торопящейся, перебиравшей маленькими ножками, вперёд.

Потом она вдруг свернула в сторону от потока людей, оглянулась, видимо, желая найти меня, но не рассмотрела. Толпа пересекала наши дорожки. Толкались чемоданы, люди, объятия, чувства, приветствия. Все смешивалось. Жизнь кипела.

Она поставила сумочку на асфальт, подумала, развернулась в ту сторону, тот вектор, который держала изначально, и уходила, уходила, таяла, таяла.

Ко мне подобрался какой-то улыбающийся мужчина с добрыми глазами:

- Вы Мак Маг? – Спросил он меня.

Я не понимая, долго смотрел на него. Он не стирал благожелательной, добродушной улыбки.

- Нет-нет! – Сказал я и поторопился прочь с перрона, с вокзала, с окраины города, по срочным неотложным делам своим.

По делам.