Мак Маг. Там, где ты ещё не был
Глава 1
- Смешение чувств часто дорого обходится. Утреннее пробуждение и ленивый первый взгляд на мир ничуть не преображённый. Увы.
Синтетический мир, навязанный прохожими мыслями, мотивами, молитвами, моралью.
Хочется вырваться из него, обычного, ежедневного, повторяющегося, но смешение чувств мешает набрать настоящий разгон.
Смешение чувств раздражает затаённую грусть, грубость, гниение, горбатость собственного существования. И тебе хочется снова - уснуть.
Одно время тебя спасает наркотический алкоголизм, изрядные забавы с противоположным полом, но ты не видишь и конца и края подобным «наслаждениям».
Здоровье, и нервы, и личная неприкосновенность задёрнута мутной занавеской полиэстера, как в ванной комнате большой коммунальной квартиры, где много нечистых пятен от чужих пяток на полу.
Тебе приходится входить в нее каждый раз, чтобы просто умыться перед запотевшим зеркалом, и скорее выскочить оттуда. Успеть полюбоваться искромётным кривлянием в тот, стеклянный зеркальный мир – другой, другого тебя.
...Разговоры о следующей жизни меня, Макс, увлекли.
Как-то я познакомился с таким особенным человеком, который убеждал меня в существовании феномена реинкарнации.
Он свято верил и жил этим то каждое утро, когда я пробуждался в смешении. Смешение чувств ему в срок перестало мешать, он, кажется, знал смысл всего, ожидал определённых знаков, готовящих к ощущению себя неким иным, неизвестным, новым человеком.
Вся серьёзность всякого вопроса вдруг восстаёт при сокрушении прежних представлений, и особенно – когда ты сам убеждаешься в феномене перевоплощений.
Сиолония, как способность сознательного сна оказывается ничтожной по сравнению с тем, когда что-то обострённое встречается в реале. И так бывает.
Беатрис в кремовом пальто я встретил однажды осенним днём и сразу понял, что эта женщина необыкновенная.
Ее русые волосы, кончики, ниже плеч развивались на лёгком ветерку, и улыбка таяла мороженком в светлом лице доброты и признательностью всему окружению.
Однако даже когда мы познакомились, она не могла понять, что существует из будущей жизни именно для меня.
Я говорил ей о чувствах, тех смешанных чувствах, которые разоблачались при виде ее, любви моей во мне, для неё.
Она кивала под зонтом, капли лились мне на одежду, но я делал вид, что не замечаю. А она все знала. Поднимая высоко зонт над головой просто так, - в забаву – нам обоим, желая развлечь себя, таким образом, и мой тяжёлый лоб, сморщенный в неизвестных для неё думах.
Какое-то предубеждение стояло в ней насчёт меня, и она только слушала, слушала мои сказки о своей же исключительности, и не верила до конца.
- Вообще-то у меня есть парень, - говорила она и демонстрировала ровный безымянный пальчик - обручальное кольцо на нем, переливающееся светлым дорогим золотом, потом усмехалась, хмурилась заодно, задумывалась и производила странное, - только я не знаю, люблю ли я его.
И, казалось, вот-вот то мгновение, когда она поймёт, что я, я есть единственный из нашей общей теперь прошлой жизни, что мы встретимся ещё – в будущем все-равно ведь и будем по-настоящему счастливы где-то как-то…
Однако каждый раз я расставался с ней, теряя по капле надежду в верности своего же убеждения в той самой великолепной общности с ней, метаморфоз незаурядности бытия, мешая расползанию смешения чувств.
Она заставляла меня мучаться, страдать. И, кажется, Макс, это доставляло ей удовольствие.
Так начал свой рассказ Владимир Осинский, мой нынешний клиент.
Между нами впервые состоялась беседа в обычном формате: кресло напротив кресла, но скоро выяснилось, что мы близкие соседи.
Осинский снимал рядом с моим домом квартиру и мы, ранее не знающие друг друга, вскоре проводили длительные прогулки, и диалоги наши вели на свежем воздухе.
- Прошлое не оставляет, - говорил мой новый друг, - оно преследует тайными воспоминаниями и той самой привязанностью к человеку. Неизвестным касанием какого-то вязкого лепестка чудного растения, наверное, из Того, из Того Мира.
Возможно, наши роли были перепутаны: и я был из будущего, а она – из прошлого. Но это не суть важно.
Когда лил последний дождь нашей встречи, я пытливо вглядывался в черты ее лица, пытаясь запомнить надолго выражение неповторимого эффекта притяжения всего ко всему.
Больше мы не виделись так близко. Да.
Она вышла замуж, я уехал к морю, устроившись на вахтенную работу разнорабочим. Это был край полуострова, где мы добывали медно-никелевые, железные руды.
Смешение чувств, так и не раскрывшись, по-прежнему, и где-то больше -тревожило меня.
Продолжительными вечерами я удалялся подальше от лагеря рабочих и бродил по побережью в поисках самого себя.
Однажды на скалистом берегу моря я обнаружил небольшой деревянный сарай, сколоченный из досок проморённой древесины, в которую трудно было вбить даже гвоздь.
Старые, измученные, проржавевшие гвоздочки, которые были здесь испокон создания данного сооружения, служили мне крючками для одежды.
Жаркими ночами, я снимал с себя белье и лежал в исподнем, запрокинув руки за голову, на прядях травы и высохших до проволочного состояния водорослях. Глядел в стеклянные звезды сургучового неба сквозь дыры в крыше, размышлял так - почти ни о чем.
Мне доставляло удовольствие просто думать, развивать новую полосу моих смешанных чувств, невидимых. И удивляться, как легко становилось вдруг на душе. Ни с того вроде, ни с сего. Вдруг: легко и понятно. В тишине и одиночестве.
«Беатрис, - размышлял я, - пройдёт немного времени и вспомнит меня по-настоящему. Где я буду шагать рядом с ней в ее снах, представлениях, мечтах».
Тёплый шорох дыхания волн моря проникал между досок, о чем-то шептался со мной и иногда, будто выговорившись, затихал до утра.
Раннее утро, вздымающееся восставшим заревом великолепного солнца, разоряло все тёмные связи притихшего мира, требовало действий. Я одевался и шёл в лагерь на свою смену.
- Где ты шатаешься, друг? - Спрашивали меня.
- Я?! – Смеялся в ответ, - хожу на свидание.
По моему помятому и иногда небрежному виду было понятно всем, что никакого свидания не было.
И я, и мы, как многие на рудах, не обременённые семейством, просто выдумывали себе старые истории, чтобы потом идти зарабатывать деньги для будущей основательной жизни.
Однажды, отдыхая от тревожных будней, посетив свой излюбленный деревянный замок на все полагающиеся мне выходные, я проснулся ранним утром под незнакомые мне звуки.
Было около пяти утра.
Солнечные зайчики застыли пушистыми хвостами на морщенной фактуре досок и я, пробудившись, не спешил подняться, различая чудные воображаемые картины на рваных стенах отсыревшего помещения.
Но когда явственно прозвучал певучий женский голос, тянущий какой-то мотив, переливающийся в смуте волнующегося моря, я поднял голову.
«Нет, не приснилось!»
Подсунув рукой самодельную подушку из душистых приморских трав, насторожился.
Это был голос девушки, не подозревающей ничьего присутствия вокруг, кроме просыпающейся природы.
Мне стоило быстро подняться и проползти к стене сарая, чтобы в слепящих и жарких щелях досок разглядеть обладательницу данного голоса, натянуть на себя хоть что.
На самом деле, это была девушка в лёгком платьице, широкий подол которого развивался при всяком дуновении ветерка.
Она запрокинула руки за голову и глядела в горизонт. Временами ее песнь затихала, терялась в глубинах сиреневой атмосферы воды, потом вдруг возникала, через терцию поднималась, взбухала чудными тонами, межующимися низким и высоким тоном.
Это звучало наивно и - от души.
Убедившись, что кроме этой девочки больше никого не было, я поднялся на ноги и вышел из сарая.
Девушка не сразу заметила меня.
Касаясь длинных светлых волос, расчёсывая их пальцами, запрокидывая голову и изображая схватить их - в ком, связать невидимой нитью, она продолжала мурчать мелодию себе под нос.
Я видел, как ясно просвечивалась ее несколько нескладная подростковая фигура в ситцевом платьице, как она, волшебно справившись со сборкой волос, вдруг опускала руки, клала их на талию, и длинно-длинно проводя по ней, будто ласкала себя, приговаривала что-то при этом.
Мы встретились взглядами неожиданно.
Я был увлечён юностью прибывшей особы, она – сама собой и влажностью моря, ожидая точёного полного восхода солнца.
- Кто вы?! – Спросила она, едва шевеля губами вполоборота развернувшись ко мне, путаясь в собственных ногах и чуть не рушась наземь.
Лавируя руками, раскидывая их по сторонам, она удержалась.
Ступни бойко переступали в выгодную позицию немедленного бега.
- Не бойся меня! – Сказал я ей в испуганное лицо, изучая его же экспромтом.
- Как вы тут очутились? – Говорила она, формируя в моем сознании индивидуальность ее голоса.
Та песнь, которую она посвятила морю, была куда насыщеннее, благостней. Ее настоящий голос был насыщеннее.
И мне хотелось знать его, эту девушку лучше.
- Моё имя Володя, - произнёс я, придавая уменьшительное значение ему.
Это только больше испугало девушку.
Глаза ее округлились и она, пожалуй, придумывала, в какую наиболее выгодную сторону срочно ретироваться.
Ее ноги были босы. Бежать по каменистому берегу весьма проблематично.
И я, и она старались во взглядах друг на друга выяснить что-то фундаментально безопасное.
Я видел крепость ее фигуры.
Отнюдь - не тело Дюймовочки. Я видел перед собой довольно сложившуюся ширококостную молодую особу. И предполагал ее совершеннолетие.
- Оленька, - вдруг произнесла она, и глаза ее беспомощно повлажнели, выдавая истинный страх и растерянность.
- Что ты тут делаешь? – Спросил я в свою очередь.
- Я тут живу, - ответила она. Улыбка мелькнула в ее устах.
- Где же ты живёшь? Здесь, что ли? – Я небрежно толкнул рукой жест сзади себя, на полуразрушенный сарай, будто бы сам не постоянно пропадал тут.
- Не здесь, в селе. Я дочь рыбака. А отец ушёл в море. А ты как тут? – Обратилась просто она ко мне.
- Я? Гуляю, - ответил.
Лицо девушки вдруг прояснилось. К непослушной, взбивающейся чёлке она направила руку. Прижала ее ко лбу, внимательно присмотрелась.
- Я вас знаю. Я вас видела, - сказала она и снова пошатнулась на босых ногах, видимо, ощутив острый край камешка под ними, избавляясь от него, шевеля пальчиками. – Вы работаете на шахте, правда?
- Правда. Верно.
- А зачем вы тогда здесь?
- Гуляю, - повторил я.
Оленька позволила себе пройтись взглядом по моей мятой одежде и вдруг, убирая руку со лба, чёлки своей, бросила ее к своим губам, прыснула в неудержимом смехе в ладошку.
- Вы видели себя? – Спросила она, поджимая увлечённо голову к плечам, все ещё держа руку у рта, ложечкой.
- А что этакого?
- Вы наизнанку одели штаны.
Я посмотрел вниз и, действительно, поспешил. Лоскуты карманов брюк висели наружу.
- Это фирменная одежда, - начал вдруг говорить я, создавая серьёзное лицо, - иногда ее следует одевать наоборот.
- Это чтобы не загрязнились? – Спросила и она, посерьёзнев.
- Так точно, - ответил я и подумал о том, что неплохо было бы на самом деле переодеться.
Девушка обернулась к морю, вытянула руку и сказала:
- Во-он там, видите такая маленькая блестящая плавучая точка? Это лодка моего отца.
- А! Я слышал – тут улов бывает, - дал я метку.
- Да, - девушка на этот раз посмотрела на меня внимательнее, выискивая что-то в моем пробудившемся облике, - да, - сказала она, - иначе отец бы не ходил.
- И все-таки, - спросил я изменённым, чуть охрипшим голосом, - ты где-то тут живёшь?
- В селе. Это там, - девушка дала шаг в сторону, подтянулась на носочках и дугой, будто желая обойти препятствия возвышенностей, скал, указала, - Степное.
- А! – среагировал я, тихонько тем временем откашлявшись, прочищая горло, - и я – знаю.
- Мищенко, - произнесла она, все так же внимательно вглядываясь в мою внешность, все также нечто, для себя находя в ней, настораживая меня этим и смущая.
- Хм, - поджал я губы, не зная точно, что ответить, - хм-м.
Олечка глядела мне на пояс, с вывернутой пуговицей, судя по которой никак не скажешь, что брюки на мне коим-то специалистическим способом были одеты.
Явно я натянул их просто не правильно.
Но ее это не беспокоило.
Мне казалось, она должно быть, многому в жизни ещё верит, ещё можно было ее в чем-то многом обмануть, и даже – воспользоваться.
Глаза Олечки легли на волосатую мою грудь, скользнув мельком, куда-то вверх, мимо плеча мановением, вместе с рукавом пролетевшего ветра надо мной.
Она отвернулась, уперев ручки в бока. Я же видел, как излишне толсты ее запястья и предплечья. Их ждала скорая участь набраться объёмом.
«Не пройдёт и пяти лет от восемнадцатилетия, как она превратиться в дородную рыбацкую бабу. Станет похожей на тысячи подобных. Неотличимой. И только вот теперь…
В ней можно сыскать что-то единственно прекрасно-юное, просеивающееся каждую минуту сквозь время, прямо сейчас, уходящее в вечность».
Олечка продолжала глядеть в горизонт моря. Хотел бы я знать, как выглядят ее глаза, о чем это она думает.
«Может быть, обо мне?»
- Ну, ладно-с, - произвел я, вдыхая аромат терпкого насыщенного морского воздуха и едва не давясь им.
Чем-то больным, душевно больным, кольнуло мне в сердце, предупреждая об аккуратности, обходительности собственного поведения.
Олечка обернулась, смахнула с белой широкой щеки упавший волосок, глаза ее как-то чудно сузились и стали выразительно красивы, как-то необычно привлекательны.
Я развернулся и пошагал назад, в сарай. Там принялся стягивать с себя штаны, переодеваться.
В моей голове бродили яркие грешные мысли.
Я бы мог только представить, как воспользоваться самым моральным образом доверием этой сельской девчонки с широкими плечами, в таящей талии, но так ловко, нежно ухаживающей за своим телом, безысходно.
Так эдак здорово проводящей коротенькими пальцами, устроенных на широкой землянистой ладони по бёдрам и вперёд – ближе туда, - к мягкому пушку живота.
- Эй! – Услышал я извне, - вы там скоро?
Переодев брюки, набросив футболку, раздирая себе подмышки, я вывалился наружу.
- Что?
- Вы часто тут бываете?
Я не понимал вопроса.
Я хотел увидеть что-то вполне определённое в выражении, вкладывающимся в эти слова, хотел уловить в ее жестах, внешности девушки, нити манеры – с какой такой целью она интересуется?
Жаром почти точечным, локальным где-то ускользала, выжигало внутреннее предупреждение и смешанность чувств былая, рвалась наружу.
От слов, которые я теперь скажу, я был уверен – многое будет зависеть.
Глава 3
- И все же интересные люди, книги читающие, а? – Спросила Оленька.
- Ну, да. Вот, например, об эзотерике – сейчас модно.
- Об экзотерике? Это страны, которые разные экзотические, да? Ах, мне бы хоть чуть побывать. Где вы были?
Я благосклонно посмеялся.
- Нет, не страны. Это, э-э, круче! Да-с.
- Какие же страны самые крутые? Вы расскажите? – Оленька глядела на меня во все глаза, а я не переставал оценивать ее внешность. Все же что-то привлекательным было в ней. Чрезмерная местами загорелость лица, потемнение кожи, вдруг прояснилось. Оленька воссияла чем-то новым, свежим. И, наверное, это было прекрасно.
«Ах, девочка! Разве можно тебя обмануть?»
Я ещё раз взглянул на неё.
Наивная.
Начинающая что-то надумывать, по-женски. Вытворять кренделя: вот эдак поворот головы плавный, на шее мышца напряглась и замерла, будто в страстном переживании.
«Охо-хо!»
«И что в ее крохотных мозгах делается сейчас?»
Вот эдак глаза блеснули манкостью и носик обострился, призывно вдыхая смешанную атмосферу мужчины и моря.
«А я есть настоящий мужчина. И что если удивить напоследок эту девчонку какими-нибудь вздорными рассказами, понятиями, в которых я, правда, сам не очень-то разумею, но… но слова – ведь терпят все».
- Эзотерика – это, ну, как бы сказать понятнее? Это магия, волшебство там… Это Мир Тонких тел.
- Ах! Тонких тел?! – Воскликнула Оленька, сдерживая себя изо всех сил.
Я видел, как ручка ее напряглась, удерживая коленку, кисть уплотнилась. Она не смела, противоречить мне, перебивать, а так хотелось вставить бы еще восхищеньице.
- Да-с, - продолжал я, покровительственный делая вид, - эзотерика не шашли-машли – эт-то того…наука! И чем дальше, тем развитее становится. Один человек, не припомню его имени, э-э, ну, не важно, сказал, что де магия в будущем будет использоваться в промышленных масштабах. Во как!
- Но как же промышленность? Вот рыбаки, например…
- Ха! Рыбаки, например! А вот слушай! – Я просто ощущал, как на меня с разбегу налетело воодушевление. Макс, я раньше так не принимал это к сердцу, но тут все вокруг вдруг ожило, зашевелилось, заохало.
Я почувствовал себя по отношению к этой сдерживающейся, но на самом деле круто-эмоциональной девочке настоящий отцовский сантимент и говорил, говорил. Меня готово было нести, нести…
- Рыбаки, говоришь ты!? А вот разве отец твой не пользуется приметами…, - я не успел договорить, как Оленька развернулась ко мне, горящими глазами, пыхающим ртом восклицала:
- Да-да-да! Вот-вот что! Я понимаю! Эта эзотерика – что! Отец всегда шёл на работу закоулками, не нашей улицей. Я спросила: почему он так делает? Он ответил, что если идущего на рыбалку встретят, хорошего клёва пожелают – улова можно не ждать. Или вот, или вот: нельзя давать в руки чужого снаряжения, блесен и прочего.
Наспех готовиться на ловлю также не хорошо.
И потом: настроение. Я вам говорила – он всегда будил меня перед ходкой, даже если не было в том особой нужды.
- Ну, вот. И я о том же. Только есть механизм Тонких Дел и он работает. Его изучают и пользуются.
- И даже если рассудить, дядя Вова, мы ведь тоже не зря встретились?
Меня обидело данное обращение.
Смутило, что ли. Не знаю почему: думал. Она мне, как дочь. Возрастом мы разнились лет двадцать. Но «дядя» - при чем?
Я думал.
- А если, например, вот море! – Она махнула в сторону шевелящегося королевско-синего морского плато, оно ведь тоже – магия!
- Да. – Вошёл я в ступор.
- Я часто обращаюсь к нему, как родному. – Она повернулась к воде, - приду, сяду, смотрю. И, знаете, считаю волны. А вы, смешной, вы, как наш учитель и даже ещё лучше.
Он тоже нас водил на экскурсию на один из пляжей и дико испугался медуз, когда полез купаться. Выскочил, кричал… Мы хохотали, а он, как Иисус по воде хлюп-хлюп... ха-ха-ха!
- Ты меня дяде не называй, вот что. Никакой я тебе не дядя. Не люблю фамильярностей, вот что, - родил я тут.
Оленька поджала губы.
Мне показалось ясным - между нами, на самом деле, лежит непреодолимая пропасть.
И все, чтобы я не рассказал ей – все будет пустым. И она – мне.
Да, Макс, меня было, понесло, но тут же охладило.
Я молчал, разочарованно глядя на девочку.
Она молчала, разочарованно топясь в своих неизвестных мне мыслях.
Глаза ее повлажнели, и, кажется, она что-то хотела сказать. Но я не понимал, насколько это было важным.
Она установила подбородок на колени и молчала.
Ее затылок чуть-чуть подскакивал, так казалось. Что-то губами она проговаривала и глядела не в гладь моря, но под широкие ступни свои, утопающие в мокром плотном коричневом песке.
- Ладно, - смягчился я, - не волнуйся. Ты права, что отец твой пользовался не просто этими правилами. Например, вот если каждое утро подниматься с левой ноги, то …
- У меня нет отца! – Услышал я вдруг. – Он утонул.
Макс! О, Макс! Я почувствовал, как мои жилы остыли.
Я ощутил в эту минуту, не понятную мне минуту, не слышимую, не осознавая полностью смысла ее слов, - девочкиных, что я стал морем, равнодушным, белёсым в волнующихся кудрях своих. У-у-у!
Птицею, кричащей глухо, в неистовом безжизненном ветре, солнцем, закатившимся вдруг за тучи, не желающим греть живые души…
И – я. И только я. И эта девочка…
- У меня нет отца, - говорила она, - он утонул два года назад. Только я этому не верю.
- Почему?
- Он не мог оставить меня. Одну.
Я молчал. Она говорила.
- Он не мог оставить меня одну без мамы, одну. Ведь как же это? Он просто ушёл в дальнее плавание, правда? – Оленька обернулась ко мне, и я видел ее жесты, которые потянулись в мою сторону. И чувствовал себя, Макс… Я не знаю – где-то даже Богом, или неловко – смешение чувств, черт дери!
Чтобы помощь, утешить это дитя…
Оленька снова глядела на меня во все глаза. Они были прекрасны.
- Вы же никогда не вспомните теперь то, что я вам сейчас сказала?
- Что?
- То, что он утонул?
- Я, э-э… не знаю…
- Я каждое утро, где бы ни была, мысленно провожаю его на работу.
Но даже если он… даже если он не будит меня, я все одно: умываюсь, готовлю еду. Ему. Но потом! – Она вскрикнула неестественно, вдруг меняя тон, пугая меня, в тон - почти радости, - но потом я съедаю сама! Все сама. Одна.
«Бедная девочка. Она или того… Спятила, может? Дядя… Не даром она меня так эдак - дядя… И если бы понять ее, то удочерить, что ли?»
Оленька поднялась, отряхнулась. Переваливаясь на широких ступнях, она втаптывала разной глубины насечки на полотне песка.
Ее фигура была так же нескладной и ещё больше нескладной медвежьей казалась, и наивность свою будто утеряла.
В ней прослеживалось что-то взрослое, стойкое, жизнеспособное вполне и жизнеотвергающееся, сопротивляющееся неестественно, - неприятное. Я стал думать об этом: не обманывает ли она меня в чем-то? Как-то?
Поджав губы, причмокнув ими, как мне почудилось вовсе не соответственно и чувствам, и словам, и горю, которое она раскрыла, она ступила ко мне, раз и два, продолжавшему сидеть на корточках и наблюдавшему за всем этим.
Она подошла Она положила холодную руку мне на шею.
- Идемте?
Тут же убрав ладонь, словно поставив печать и подняв, она направилась назад, в гору, где находился мой сарай.
Я шёл позади.
У меня снова проявлялась моя болячка: смешанное чувство.
Я так ничего ей, моей новой знакомой и не рассказал о нем, - о чувстве-то.
И вообще – ничего. Только запал и загорелся, и потух.
И это, кажется, меня раздражало сильно.
Раздражала ее крепкая походка, уверенная, будто вела она меня куда-то, а не я сам шёл.
Будто что-то намеревалась сделать помимо моей воли. Со мной.
И еще существовало два вопросика: отчего она так пристально глядела на ту зияющую точку в море-океане, где якобы находился ее отец, и почему она погладила меня по шее.
Она погладила, Макс, не просто провела, положив ладонь.
Я только теперь понимал по старым ощущениям – погладила. Именно!
Что она имела в виду?
Посредине подъёма я задал прескверный вопрос:
- Ну, так прощаться пора!?
Он вышел из меня легко, за пару, вместе с кряхтением подъёма ноги, которые, обе, у меня уже ныли от переходов.
Она не отвечала, шла.
Мы окончательно вкарабкались на скалу. Вот и сарай.
Оленька остановилась, повернулась ко мне.
- Прибыли, да? Вы сегодня здесь будете?
- Ну, я, э-э, я не знаю, - как-то гадко посмеялся я.
Оленька проследила за всеми шевелениями моего тела, нервно подёрнутыми плечами, шеей, метнувшей в сторону, глазами, выражавшими печаль.
В ее глазах то же было.
Абсолютно.
И она это поняла, и мне это пришлось понять.
И с тем, моя девочка развернулась и ушла.
Полдня я сидел просто ошарашенным.
Я точно знал, что сейчас соберусь и уйду. Точно.
Но уйти навсегда? Было и жаль, и стыдно, и прискорбно.
Потерять достойное место одиночества… Но где же мне искать иное?
Я не имел семьи, я не имел желания отправляться всякие выходные на материк. Мне там делать было нечего.
В съёмной квартире – пустота, невыносимая тишина, гул от собственных мыслей и смешение чувств, смешение чувств, торопящее меня сделать что-то то, что я не знал делать.
И вот – Оленька!
Я знал, что должен уйти, но сомневался все больше и больше. Все больше.
«Что если остаться, дождаться нескладной девчонки, послушать ее истории?»
Она запретила мне напоминать о гибели отца. Ладно.
Она глубоко спрятала этот факт в себе. Но я-то тут при чем?
Я сам ворошусь, утопаю в смешении каких-то чувств. Беатрис…
Кто бы мне чего пояснил?
И, Макс, скажу вам, честно: сначала я к вам на консультацию именно по поводу смешения собирался, но с каждой нашей встречей, да и раньше чуть, при первой же - на меня нахлынули воспоминания событий дел прошедших, я и понял, что все понял.
Вот только итог вы мне все-таки должны разъяснить.
- Да. Я выслушаю вас, - сопутствовал я, Мак Маг.
- Я, пожалуй, продолжу, - предлагал мой клиент.
- Буду внимателен.
- Итак, в сомнениях своих, смешении чувств я просидел до вечера. Разумеется, поспал, погулял туда-сюда, приготовил еду, и даже стал одеваться, чтобы уйти, но тут же сбросил с себя парад и снова сидел, думал, смешивался.
К вечеру море взволновалось.
Птицы кричали над волнами, предвещая ненастье, шторм.
Сарай мой поскрипывал от ударов ветра.
Я думал развести костёр, но первым он мне не удался. Я перенёс дрова за здание и там мой огонёк развился.
Оленьку я заметил издалека. В руке ее был большой пакет. Она, завидев меня, задорно махнула рукой.
«Вот ещё!»
- Здравствуйте! – Сказала она, как только вступила в царствие сараево.
- Добрый вечер, - ровно приветствовал и я.
- Я вам тут еды принесла.
«Отцу, небось, готовила!?» - пронеслось в моем уме.
Она стала вынимать продукты.
Здесь был хлеб, колбаса, консервы, газированная вода, овощи, фрукты и ещё что-то. Я не понимал, как такая девочка, хоть и крепенькая, оземистая, могла все это дотащить?
Глядя на ее широкие запястья, толстые по сравнению с утренним видом трясущиеся предплечья, плечи сами, увеличенные, улыбку излишне благоприятную, - мне было досадно.
«Если она вдруг меня примет за своего некоего родственника, то есть родственную эдакую душу, как если считать по эзотерике, то мне черт знает, как выкручиваться! А тут еще Карма! Она-то не знает о Карме! Зачем мне все эти лишние занозы?»
А вы, знаете ли, Макс, я Кармы-то остерегаюсь. Я верю в неё – грешить-то во вред большой себе. Никак нельзя, иначе…
- Ну? – Спросила Оленька, - присаживайся!
Да, она сказала «присаживайся», меняя с какой-то стати: «вы» на «ты»! Сие, Макс, нужно было корректировать немедленно!
Я присел – это раз! На камень.
Она села напротив, смягчённо поводя руками по краю платья.
Села неизвестно как – на острый край противоположного камня, слишком близко возле костра.
Мне казалось, брови ее мгновенно будут выпалены. И, тем не менее, на лице та же благостная улыбка. Она терпела.
Я насупился – два! Но это било в пустоту: и мне, и ей, и всему!
Мне нужно было поднять ее, отодвинуть камень, чтобы ноги ее не горели, чтобы чёлка ее, за которой она так тщательно ухаживала и гордилась, наверное, ею, не была подпалена.
Что же?
Она доверчиво глядела на меня. Я поднялся и сделал так, как должен поступить любой мужчина.
Во-первых, уступил своё место. От него вид был лучше – на море, да и вообще. Во-вторых, передвинул камень, вбухнул острие его в землю, устанавливая выгодное седалище, сел.
Скрывал взгляд, глядел на продукты.
- Давайте, начинайте, - сказала она.
- Да-да, - отвечал я.
А, Макс, проголодался я к тому изрядно.
Расстелив специальную ткань, сварганил нечто вроде стола. Пока раскладывал, раскрывал еду, Оленька поднялась и куда-то ушла.
«В туалет, наверное!» - Решил я.
Но не прошло и минуты, я поднял на неё глаза. В руке ее была бутылка вина и пакет с варёными омарами.
Мы долго глядели друг на друга.
Она – растерянно, смешанно. И я – в привычном смешении чувств.
Глава 2
Но я молчал. Девушка однозначно глядела на меня заданным вопросом. Ей было удивительно, что я в чем-то сомневаюсь, не отвечаю.
Край платья ее подался ударом резкого ветра, и волосы взвились так, что она прикрыла глаза, и ей пришлось вновь поправлять их, рукой отбирая у глаз.
За ее спиной рыжее солнце набирало мощь: нещадно палило все вокруг, и море, играющее в свою очередь барашками хитрых волн, придерживало свою энергию для будущих великих дел.
«Если бы этот момент можно было зафиксировать в вечность. Я бы стоял вот так напротив девочки-рыбачки на фоне лазурно-синего цвета, и размышлял о своем смешении, смешении, которое никому никогда не будет ясным. Даже, наверное, мне».
Оленька бросила руку, щедро, хлестко ударив ею о бедро. Продолжала глядеть на меня вопросительно.
Я ощутил запах ее чистого тела, девичьей ауры вокруг нее, кажется, касающейся и меня.
- Чего ты молчишь? – Спросила она. Губы надулись.
«Эта девочка опытнее всех моих притязаний», - пронеслось в моей голове.
- Я просто сплю здесь иногда, - ответил и поджал живот, который как мне показалось, слишком был выпячен и порывался сорвать пуговицу держащую пояс.
- Я с отцом лет в десять уже выходила ловить рыбу, - сказала Оленька, по щекам ее медленно разлился румянец.
- А! Понятно! – ответил я, глядя почти в упор на ее густо и медленно дышащую грудь.
Она была на голову меня ниже.
На лбу крохотная горизонтальная отметинка и те беспокойно бегающие волоски на нем.
Глаза серо-зеленые с оттенком перламутра. Молодость!
Брови короткие, густые, краями выжжены частым пребыванием на побережье.
- Ты учишься? – Спросил я.
- В техникуме. Буду поваром и пойду в рейс большим плаванием.
- Вот как! – Посмеялся я. Потер кончик носа и, кривляясь всей физиономией спросил:
- Что ж ловит твой отец? Селедку?
Оленька посмеялась.
- Не селедку – омаров. Сейчас - омаров.
- Ого!
- А у вас (она перешла на «вы) любимое занятие есть? – Спросила.
- Да, пожалуй, я люблю поспать, - отшутился я неловко.
Девушку словно передернуло, она засмеялась, всплескивая руками.
- Спать! Смешной вы! – Руки ее сомкнулись, хлопнули еще и еще раз, упали в подол платья, натягивая его плечики и, таким образом, больше оголяя шею.
Когда она успокоилась, улыбка укрывала чудковатую последнюю радость событий, губы от чего повлажнели.
- Вы очень похожи на нашего учителя, - сказала она и шагнула вперед, в мою сторону.
Я увидел широкую плюсну ее ноги, устанавливающуюся плотно, надежно на ближайшей верхушке большого камня
- Он - учитель – настоящий шутник! Каждый день шутил, даже если не шутил. А когда злился, то и не злился вовсе. Он часто выгонял меня из класса, делая свирепым лицо, глядя мне прямо в рот с каким-то требованием. А я не понимала: чего это ему нужно от меня. И наша парочка была на обозрение всех остальных еще смешнее.
Девушка, вскинула рукой, подняла глаза к ясному, разошедшемуся тучками небу, вспоминая что-то.
- И вы, я гляжу – идеалист!
- Хм, - что значит идеалист? – Переспросил я, не имея понятия: оскорбиться ли мне, или отшутиться.
- Идеалист, идеалист! – повторила Оленька, на этот раз еще смелее шагнув в мою сторону.
Она подошла вплотную ко мне.
Я хорошенько разглядел ее внешность, все трещинки, вспененную кожу от перегрева солнцем. Запах ее сущности оказался не тем, что пришло мне сразу.
Она подняла руку, не отрывая от меня лукавых глаз, и притронулась к предплечью двумя пальцами, ощупывая бицепс.
- И слабенький такой! Ха-ха. В наших краях таких мужиков не очень уважают. Здесь сильные люди живут, а вы кроетесь в дырявом домике. Наверное, вам одиноко?
- Совсем и нет! – Меня стал возмущать, волновать такой подход столь малого знакомства. Захотелось собрать вещи, еду, которую я припас на несколько дней, вернуться в рабочий лагерь.
«И нет же покоя от людей ни днем, ни ночью. А так славно можно было провести еще два, два дня!»
- А много вы зарабатываете? – Спросила Оленька, отходя на расстояние и не переставая подбрасывать короткие брови, обозревая меня с ног до головы.
- Тебе-то что? – Задался я, поджал губы, но тут же мой рот нервически распахнулся и я нарочно, и я не стеснялся, что Оленька обратила на это свое особенное внимание.
Мне казалось мое лицо теперь довольно уродливо.
Моя постановка торса, чуть преклоненная вперед, могла вызвать приступ страха. Да! И руки, длинные мои руки, жилистые мои руки могли совершить преступление. Могли бы!
Но Оленька, еще раз поправив волоски со лба, немедленно прыснула со смеху в крупный свой кулачок.
«Дура она, что ли? - Металось в моей голове, - я же и того… убить способен!»
Дальше мне пришло на ум, как мои товарищи также смеялись над чем-то подобным, когда я стоял перед мухой с полотенцем в руке, медленно подтягивая полотнище, сжимая до синевы пальцы, дабы ударить точно – размазать надоедливое жирное насекомое по стенке палатки.
В лице моем также было нечто комично-угрожающее той малютке, наверное. И парни также точно - взорвались хохотом. А муха?
А муха улетела.
Навсегда.
«Ну, хорошо, если даже какая-то малолетка меня считает идеалистом, тогда, - продолжал думать я, - все правильно, что ушел далеко от сородичей и обдумываю план дальнейшей жизни…»
Но «плана дальнейшей жизни» никакого не было.
А было – смешение чувств.
- Идемте? – Спросила девушка, протягивая ко мне руку, - пойдемте гулять? Во-о-он там, ниже, если спуститься с этой высоты есть прекрасный песочный пляж.
Рядом пирс, к которому мой отец сегодня пристанет. Пирс старый для швартовки лодок. Плавающий. Чтобы подниматься и опускаться во время отлива и шторма вместе с привязанными лодками. Одна лодка вчера разбилась. Вы слышали, как билось море? – Выдала она мне все это враз и замолкла, снова глядя однозначно, наивно на меня, не понимая нечто во мне, что, было самому мне странным, страшным.
Но жизнь обязана катиться вперед или назад. Ей нет статики, как бы ты не желал.
«И почему бы, - решалось во мне, - не покатиться куда попало?»
Я ступил шаг вперед, расслабляя тело, напрягшийся было живот. Да, теперь можно было выдохнуть.
Кажется, нечего было тесниться этой простодушной селянки. А чего ежится?
Больно зацепив добрую горстку мелких камешков пальцами ног, я рванул вперед, давая непременный знак, что согласен идти с ней.
Мы шли.
Оленька все так же навязчиво время от времени обращалась к своей плавающей челке, поправляя ее, заправляя короткие волосы за ухо, именно той стороной, с которой стучал я по почве костяными ногами.
Она то и дело поглядывала на меня.
Взгляд ее сначала слабо фокусировался где-то на высшей точке моей переносицы, потом скатывался, касался губ, подбородка и снова взметал, останавливаясь на зрении моих пекущих карих глаз.
- Мой отец, когда уходит на работу всегда будит меня. Я готовлю ему еду, помогаю очистить катамаран и проверить топливо. Все наспех, но он доверяет. Я еще ни разу не подвела за столько-то лет! Понимаете?
- Да, - сухо бросал я в стороны одно и тоже.
- Потом я езжу на рынок, торговать. А иногда прямо с судна берут, ведь летний улов - солидный улов. Иногда сети полны настолько, что омары собираются в них в несколько рядов. Вот как!
Оленька глядела на меня, чтобы я дал оценку всей их рыбацкой деятельности, и я отвечал:
- Да.
- А вы, наверное, не очень любите раков?
- Да. Не очень.
- Вы такой интересный, городской. Чем занимаетесь в городе?
Я помолчал. Хмурость моих бровей, статность моего роста - все же я сильнее, крепче был девчонки – результатов никаких не давал. Да и мне почем?
Но эти резкие выражения насчет какой-то придуманной слабости моей, идеалистичности вовсе были излишними.
Я раскрыл рот, Оленька удивленно глядела в него, ожидая содержательного ответа.
И из меня вывалилось скупое философское:
- Смешение чувств…
- Чего? – Она притормозила. Ветер бил по ушным раковинам и колотил сзади ее прической по спине. – Что вы сказали?
- Ну, - я остановился тоже было, но решительно дал шагу, первый из которых меня чуть повел решимостью своею в сторону, как нетрезвого.
- Ну, - почти вскрикнул я, - это не детского ума деятельность!
Я сказал четко, громко, постановочно, убежденно рассчитывая, что сила магических грамотных выражений возымеет силу над сельской рыбачкой.
И, на самом деле, Оленька, я слышал - тронулась с места и шла, четверть минуты, чуть отставая от меня, задумавшись будто.
«С этой девкой, - рассуждал я, - да и вообще со всеми, - устанавливал я правила, - нужно держаться конкретно, строго, четко! С этих пор и навсегда! Да! Иначе какое-то там смешение чувств полностью выколотит меня же из своей головы!»
Краем глаза я заметил, что Оленька торопилась сократить со мной расстояние после шокирующего высказывания и шла, вот уже, шаг в шаг рядом.
- Я страсть люблю эта разные рассуждения! Страсть! – Говорила она, - Однажды мне попалась какая-то литературная книжка с критикой какого-то произведения, художественного, понимаете, и я… И я, вы слышите? – Она непозволительно тронула меня за плечо, заставляя меня же тут же оценивать причиненный моральный ущерб личности.
- Вы слышите? Я была так поглощена умными мыслями, умозаключениями. Как можно так ловко думать, а?
- Все можно, - назидательно выпало из меня, - да-с.
- И вы умеете так рассуждать? – Интересовалась она.
Тем временем мы стали спускаться вниз со скальных пород. Я подавал девочке руку, она крепко хваталась, прыгала вниз, при том почти не глядела на мои услуги.
А мне почему-то казалось именно здесь это было важным.
Мы преодолели спуск и оказались на плотном песчаном плато, расстилающимся благостью прибрежного, остро пахнущего берега.
- Вот вы там, в городе умные, храбрые приезжаете сюда зарабатывать деньги, но как же вы можете обманывать нас, простых людей?
Она снова резко закончила и ожидала ответ.
Я оглянулся на нее, не понимая суть вопроса.
Однако под натиском ее ясного, однозначного таки ожидания просто обязан был сочинять что-то. В голове моей стучало, отдаваясь шагом твердых ступней, которые недавно, буквально этой ночью я выставлял из сарая на свет Луны, дабы наблюдать сквозь щели пальцев игру мертвого спутника. И это было забавным…
- И что? – спросила она.
- Что?
- Ну, как вы ответите? – Оленька деловито кашлянула в крупный кулачок и снова притязательно взглянула на меня, и снова ожидала от меня чего-то особенного, умного.
«Смешение чувств!» - болталось в моем сознании и только.
Мне нужно было сгруппироваться и говорить с малолеткой с высоты возраста, мудрости, полученных городских знаний, умений.
«Смешение чувств!» И только.
- Это, значит, ты говоришь, что мы обманываем вас, то есть, простых людей, да?
- Ага!
- И чем же, позвольте спросить? – Вставил я «позвольте», удивительно, откуда взявшимся, и при том шевельнул ушами.
Олечка обратила на это уважительное внимание.
- Но вы получаете деньги, уезжаете. Копаете руду, забираете рыбу. А потом шикуете на материке. А мы, как думаете, мы? Как мы живем?
- Как вы живете?
- Прошлой зимой совсем худо было. Еле дом растопили.
- Эт-то, э-э… - вспоминал я название селища.
- Степное!
- Так. Ну, так ты же тоже учишься в техникуме? Заработаешь деньги на то же жилье в городе, да и махнешь – к нам, а?
Произведя силлогизм я умно-вопросительно постановил на плоской переносице Олечки задание.
- Ага. Но я-то - опять в море. Я в городе сидеть, не согласна.
- Ну, и хорошо. А кто-то сидит? И там ничего хорошего нет.
- А любовь, какая там?
- Чего?
- Любовь… - повторила девчонка, и, кажется, впервые за все время знакомства потупила взгляд, смутилась.
- Какая еще любовь? В городе никакой любви нет.
Мы молчали. Я упорно продолжал стучать по утрамбованному песку. Мы вышли на пляж, где удивительно поверхность песка распушилась, стала горячее, и одновременно, в каких-то промежутках, прогалинах можно было поймать затаившуюся, застоявшуюся влагу.
Чашечки пальцев ощущали это. Это было изумительно и приятно.
Шум моря стал близок внезапно. Овладел тут же всей аурой наших сущностей, двоих, величественно давая понять: кто здесь является кем.
Олечка подбежала насколько было возможно близко к воде, бухнулась на песок, поджала коленки и мгновенно уткнула в них подбородок. Продолжала молчать.
Я подошел к ней, стоял, глядел в поглощающее, пожирающее пространство моря, думал о чем-то и думал и о ней, о девушке.
Смешение чувств вот-вот должно было раствориться, как царской водкой здесь, именно здесь.
«Почему раньше я не додумался сюда прийти?» - Вот вопрос!
- А я думала…, - Олечка, чуть отрывая от коленок подбородок, искоса глядя на меня, не затрудняя особо полным обращением, - а я думала, у вас все по-другому…
Я присел на корточки, спустив кисти рук с колен, по-бандитски.
- Ничего, Скоро поймешь.
- Что поймешь? – Она подняла обращение.
- Ну, там то-се... Что значат все эти рассуждения, пересуды в книжках-то каких-то...
- А вы много прочли?
- Было…, - прошелестел из уст моих голос, будто говорилось им о каких-то важных боевых заслугах, гремучем образе жизни, поглощающем неуемным вниманием со стороны женщин и все такое.
Олечка напряглась, внимательно изучая каждое мое движение.
Чайка гулко прокричала над нашими головами, и я ощутил одиозную дрожь по всему телу.
Глава 4
- Дальше, - сказал я, Мак Маг, - не трудно догадаться: между вами была близость.
- Ага, - подтвердил мой клиент, - была. Звезды прыгали, сарай шатался.
Мы едва его не развалили.
Каким-то чудом непривередливым вначале оказались в нем.
Я боролся с винной пробкой до такой степени, и, кстати, заодно со своими смешанными делами, что у меня возникло стойкое желание отбросить эту бутылку в сторону, а точнее – влепить ее в стену. Но я боялся – сарай бы не выдержал такой бодрости.
И дальше…
Ну, дальше. Она налегла на меня всей тяжестью тела, сбивая все: романтизм обстановки, мысли разные добрые. Она лизала меня как собака.
Я лишь покорялся. Да уж, это было не очень-то приятно, но потом Оленька вдруг поднялась, нависая над моей разорванной рубашкой, и сказала:
- Я делаю что-то совсем не так? Я делаю что-то совсем не так. Я уйду…
Глаза ее в темноте сверкнули правдою.
И мне стало жаль ее.
Она.
Она стала вдруг такой близкой: с голым торсом извне, распушёнными волосами, распахнутой душой внутри.
Над ее головой в проходе сарая звучно звенела яркая звезда.
- Или ты не можешь? – Спросила она, ещё более отрешаясь. Ее запястье попало мне в руку. Я потянул - к себе. Она отвергала и почти отвернулась, стыдясь всего, что происходило.
Локтем я ударился о бутылку и почти взвыл от нестерпимой боли.
Она подняла ее, мою руку, убрала бутылку, болтыхающую мутную смесь цвета перезревшей вишни, поцеловала в нос, в губы. Мягко, ранимо.
Я вздохнул бедственно, она прикрыла тёплой ладонью рот.
«Беатрис!» - Пронеслось у меня.
Так клялся ей в любви, а она смеялась и твердила, что я слишком легкомысленен, не серьёзен. И моя любовь – ничего не стоит.
Почему она так говорила и вышла замуж за другого? Почему же?»
Оленька обвила меня своим телом.
Я чувствовал жар ее сердца. Липкая тёплая кожа, властная излишне. Она проводила меня рукой, где возможно было.
И то, когда мои тщедушные ноги, косыми пальцами закрывали Луну… Теперь сама Она была со мной.
Что-то душевное хотелось чувствовать. Но Луна оборотной стороной была неприкосновенной тайной, и только руки Оленьки - живы, трепетно трудились надо мной.
Наступило головокружение и - все началось.
Макс, я несколько раз ее спрашивал, налегая сверху: есть ли ей восемнадцать?
- И она?
- Да, это смешно, понимаю. И она? И она кричала только в ответ: «да-да-да-да!»
Тайна женщины всегда в одном: стоит только добраться до этого, и в ней создаются вполне условия дальнейшего существования.
Все остальные кавалеры, как бы не ярки они были – отступают немедленно на задний план.
План жизни таков, Макс. И ничего с этим не поделаешь.
Слова не стоят ничего по сравнению с настоящей близостью, и сама любовь – блеф! Да.
Я боялся этого, - что девочка моя влюбится беспамятно, что планы ее с кем-то, чем-то могут нарушиться навсегда. Ведь кто-то, что-то было ее поклонником, а? И вот я – городской, худющий мужик…
Чем заинтересовал? Эзотерикой? Или период у Оленьки такой женский? Я пока не понимал.
Мы лежали, разбросав руки. Ее – тяжёлая лежала на моей груди.
Она развернулась ко мне и коснулась языком уха. Я чувствовал, как животик ее, расслабившись, совершенно уперся в мой бок. То ли дело – фигура Беатрис! Ее пресс!
Ведь между нами: рыбачкой Оленькой и мною, ведь ничего не было, а, по-подлинному, не было?
Разве только утоление жажды сексуальной эдакой жизни?
Она шептала что-то мне на ухо.
Я терялся в смешении чувств, раздумывая: а права ли была Беатрис моя, что не оценила верности моей, силы любви? Предполагала – я лягу с первой встречной и, Макс, так и получилось.
Тайны были у Оленьки. Но и у меня тайны были.
Проработав два года вахтенным способом, я узнал через пять колен о том, что Беатрис развелась со своим мужем, и была уже одинокой.
А, судя по ее избирательности, она могла так остаться одной надолго.
- Отца привезли на следующий день, - шептала мне Оленька, обвивая рукой шею, - они мне долго не показывали его, накачивая разными таблетками.
Я несколько раз падала без чувств, и только, когда хоронили, дали взглянуть.
Никто не заметил, не видел проклятия моря – с краю рта у моего отца висела высохшая волосинка водоросли. Мне казалось – она шевелилась, и отец мой дышал.
Я вдруг пришла в сознание и поняла, что его хоронят заживо, что мой отец жив и бросилась к нему со всех ног.
Я вытаскивала его из гроба и он подчинялся мне. Да, Вова.
Я чувствовала, как он пытался скреплёнными чем-то, кем-то, руками обнять меня в ответ. И если бы ещё чуть-чуть, чуть-чуть дали мне времени…
Но несколько людей тащили прочь от родной души.
Я кричала. Они не понимали.
А ведь оставалось совсем немного. Я уже видела, как глаза его приоткрылись, и он протягивал ко мне руки. Но потом грохнулся назад – в тот деревянный красный ящик. И тут я смолкла, и он - затих.
Володя, я слышала его последние слова…
- Да. – Ответил я на длительное молчание девушки. – Что?
- Он сказал, - она подняла голову, возвысившись надо мной. Зрачки ее заблестели и судорожно перекатывались в глазницах. Луна за полуразрушенной дверью сарая хохотала.
- Он сказал мне, Володя, - шептала Оленька, - что я обязательно, обязательно буду счастлива! Понимаешь, обязательно!
Девушка упала мне на грудь и заплакала тихо.
«Вот оно – металось во мне, - вот оно: что есть распрекрасное, самое настоящее Смешение Чувств!»
Я копался в груди своей практически физически.
Я пытал свою душу: что происходит? Мой член был удовлетворён и только. И что дальше же?
Девочка с тугой причёской в моих руках полностью отдалась мне. Я держал ее за волосы и толкал своё тело, чтобы повторить сначала. Все сначала.
А она дышала, переменчиво ловя моё лицо, заглядывая снизу вверх. А кто-то стоял рядом и говорил:
- Ты обязательно, обязательно будешь счастлива!
Не правда ли чушь, какая, Макс?
Я, Мак Маг, нашёлся что – сделал плечами.
Осинский смотрел на меня призрачно и призрачно спросил:
- Вы знаете, сколько весит душа?
Я, Мак Маг, повторил движение.
- Если все вынуть из человека, и душу так называемую вынуть даже, то то, что останется и есть настоящий вес той же души.
Она славится отчаянностью и непредсказуемостью, она тихнет при всякой грубости и возникает при всякой радости.
Она наивная, глупая. Надёжная и гибельная.
Ей не жить просто на белом свете, не жить. Ее спасать требуется ежечасно, ежеминутно.
- Так сколько же она, по-вашему, весит?
- Ничего. В том-то и дело, что, Макс, ничего она не весит.
Где-то как-то любовью прихватывается и угасает, увиливает. Где-то Судьбою зовётся и прячется за травинкой.
Она и есть, и ее – нет.
- Что же, по-вашему, Дух, например?
- Ой, Макс, Дух… я не разбираюсь в том. Тут бы с одним справиться. А вот местонахождение души я знаю наверняка!
- Это интересно!
- Во лбу она, Макс, в костяном барано-человеческом лбу. С кем столкнёт, тому мы и покоряемся.
- Это, дорогой друг, весьма спорно.
- Но вы же не дослушали мою историю, потому так судите. А не судите и не судимы будете.
- Хорошо. Я выслушаю вас. Но вы заблуждаетесь, пожалуй, - возражал я, Мак Маг.
- Вы заблуждаетесь, Мак, но впрочем, не станем спорить.
Психическая жизнь руководит человеком и никакая ни душа и все такое там. Сам человек выдумает себе подобающее своей же секретной аменции следования такую историю, чтобы самого себя подтвердить.
Оправдать.
Ох, Макс! Потому никакая мелодрама не может впасть в душу полностью, разве кроме правдивой жестокой по-настоящему. А жестокой по-настоящему ее и делают обстоятельства, слепленные случайностью и ложью, выкатывающиеся в правду.
Истина – одно, правда – другое, не так ли?
- Что ж продолжайте. Я вижу заросли пошли.
- Добро. Заросли так заросли.
Утром мы расстались. Я проводил мою Оленьку с ее словами о любви ко мне и тем, что обязательно вернётся новым вечером, что мы с ней пойдём гулять по берегу моря, там, где были, и ещё не были.
Она уверяла меня, что покажет удивительное место, удивительнейшее место, красивое место, выдающееся, которое запомнится на всю жизнь. И, что я тогда полюблю ее.
- Вы говорили ей об обратном?
- Я говорил, да. Я не хотел выражаться резко, намекал, что де у меня есть уже некоторое чувство к некоторой городской особе.
- А она?
- Смеялась.
Порой уверенно, что меня приводило в бешенство, порой – горько.
И я снова жалел ее. Клялся, что ещё немного, ещё чуть и возьму замуж, под полную свою защиту и опеку.
Что будут говорить языки – не важно. Я по-настоящему смогу любить ее. Так думал я.
Как только, после расставания, лобзания нежного, мы расстались, я вернулся в сарай, собрал вещи и был таков. Да.
Больше за сезон здесь я не объявлялся.
До конца вахты оставалось две недели, и я судорожно ждал визита Оленьки в наш лагерь. Это было бы невозможным.
Мне пришлось бы унижать ее.
Иногда я стискивал кулаки и представлял как влеплю ей затрещину в широкое голубоглазое лицо и море…
Ведь о море она также была нелестного мнения. Оно забрало у неё отца. Что святого у этой девки было? Комплекс безотцовщины? Но я-то тут при чем?
Оленька не объявлялась.
До последнего дня я переживал возможность ничтожной встречи с ней и вот, когда отправился домой, в съёмную квартиру, сел в автобус, собравших нас, облегчённо уставился в окно…
Я заметил, что смешение моё, смешение чувств - исчезло. А объявилось нечто конкретное и…
Ну, вы догадываетесь, Макс, что.
Это было определённое чувство к Оленьке. Вдруг все нахлынуло на меня воспоминаниями: море, пляж, ноги, выделывающие зазубрины в коричневом песке, равнодушное солнце, которое внезапно утеряло своё равнодушие.
Мне душу обожгло.
Я явственно ощущал потерю. Мне вдруг захотелось спрыгнуть с автобуса, бежать, Макс, бежать в свой сарай.
И пусть вещи все уложены в багажник, их не достать за рюкзаками других.
Я видел ее лицо, призыв помощи.
Мне показалось, что она, может быть, сильно больна ввиду моего побега. Не выдержало сердце или там ещё что. А я. А я – позорно бегу!
Что меня держало на месте? Тормоз.
Опыт жизни подсказывал – «все пройдёт и это тоже».
Смутно помню переезд.
Смутно помню, как вошёл в квартиру, провёл день, лёжа на кровати.
Ходил в магазин, скупить продукты. Все смутно. На кассе над моей задумчивостью, растерянностью посмеялись чужие люди. А я.
А я все думал, думал. Думал о ней.
Ведь, Макс, вот ведь стукнулся лбом, а теперь – разбери!
Как-то прогуливаясь по городу, перед новой вахтой, в которую я постановил обязательно найти мою Оленьку, не определяясь, впрочем, точно, что скажу, и что пообещаю, я - встретил Беатрис.
- Ну, приветушки! – Остановила она меня.
Да, это была женщина: фигура, статность, одежда, обувка! Ножки плотно лодочками лежали в туфлях. От неё пахло розами. Яркий бесподобный макияж сводил с ума. Ни задоринки, ни тени лишней.
Все такая же весёлая, бодрая, сильная женщина. Молодость только прибывает и хлещет отовсюду.
- Привет, - ответил я и решил, было идти своим путём, но не торопился. Мне нужно было знать – чем все это окончится? Раз обстоятельства расположились так: мне нужно было «столкнуться лбами».
- Как твоё настроение? – Спросила.
- Ничего, - ответил.
- Придёшь в гости, может быть?
- Почему нет?
- Ты изменился. Стал мужественней, возрос. Как твоё «смешение чувств»?
А я, Макс, забыл, что обронил перед ней как-то это наименование.
Ответил, приходя в себя и будто только разглядев ее истинно.
- Ничего, проходит, - ответил.
- Ты уже ничего не чувствуешь ко мне?
- Почему нет?
Мы помолчали. Я чувствовал, что нечто, что уже не зависит от меня, автономное Нечто, берет победу над моим бывшим предметом обожания, да и теперь.
«Почему бы нет?»
Снова это: «почему бы и нет?» Родилось и начало свою трудовую жизнь.
- Вы, - вмешался я, Мак Маг, - и здесь, если наперёд сказать преуспели, не правда ли?
Осинский рассмеялся не без удовольствия.
- Да, вот, как-то, Макс: то никого, то все сразу.
- И в том конфликт вашей истории?
- Зачем торопить? Конфликт я расскажу.
- Отлично. Подождём.
- Беатрис – особенная женщина. Я был влюблён в неё и остался верен чувству. Мы прекрасно провели несколько дней.
Но она, в отличие от Оленьки, требовала полного подчинения, обожания. Помните ту историю с навязанной мне идеологией реинкарнации? Мне предсказали, что с Беатрис суждено встретиться в будущей жизни. В будущей!
И как-то по рукам тоже подтвердили, хироманты. Я, знаете ли, не к одному обращался.
И все верно – главное! Все удивительно совпадало: прошлое, настоящее, чувства, события, вехи. И я готов был верить. И, знаете ли, я был готов терпеть, но лбы столкнулись.
«Костяной лоб души» натолкнулся на Извилину Судьбы. Ради меня такую комедию устроили, не иначе.
Не поверите, Макс, расставаясь с моей Беатрис, я желал упасть на колена.
На коленах восторженно находиться перед ней!
Просто не было сил стоять перед этой женщиной, того, как она передо мной раскрылась и как откровенной была.
Она сожалела, что связалась с бывшим любовником, что вышла замуж. Это – да.
Она помнила всегда мои слова о любви моей и то, или ту минутку, когда между нами прошла искра. Это было, Макс.
Это точно было, как редко бывает. Но почему-то она решилась на обмен. Или характер такой ее... Неведомо.
Только все опять случилось и случилось, как нужно было, необходимо было мне.
Я даже и не думал, что вернусь в тот сарай, что увижу Оленьку. Зачем?
А – разве только ради интереса?
Вот зачем, Макс, зачем мне это было нужно?
Понятное дело – писатели, художники. Они роют действительность. А я-то тут при чем? С какого боку?
Я возвращался на вахту и получал СМС от Беатрис о тревожной любви от тревожащегося сердца. Она, наконец, поняла и приняла меня такого, каков я был.
«Оленька? Ха-ха-ха! – Смеялся я. – Бедняженька, бедолажка. Увы, чем я могу быть полезен тебе, по сути? Душу ломать не стоит: ни мне, ни тебе. Да и…»
Я был уверен, что она уже давно нашла парня по возрасту себе, да и не исключено было, что он у неё уже был тогда ещё, то есть, парень.
А в то время, когда мы прониклись, сварились смешанными нашими чувствами, да обидами, да сочувствием друг другу и всем таким – это в прошлом и неправда. И несерьёзно.
Глава 5
Наступила моя очередная вахта.
Моя Судьба была определена, и настроение находилось на том благоприятном, выгодном уровне в среде товарищей, когда ты социально пригоден.
Во мне изменилось все: манера походки, манера говорить, манера слушать, манера осмысливать, создавая на лице особую форму реакции.
Некоторых, старых моих приятелей, раздражали такие внезапные метаморфозы.
Они знали меня, как простого, забитого парня, избегающего бесед о сексе, парных отношениях вообще, которыми можно было воспользоваться, чтобы подшутить надо мной.
А тут – гляди, за партией домино, сам спрашиваю:
«Что, мужики, как бабу лучше облепить, чтобы любила крепче?» или
«Да, вот надо подруге подарочек прикупить: золотое колечко с сапфиром да фианитами, наверное, подойдёт? Найти бы красивую коктейльную форму на тонкий ее пальчик».
Закидывали на меня взгляд мужской изрядный, волевой, молчали. Каждый берег своём сердце облик своей пассии, чувств, нежности ее. Попусту не распространялся.
В тайне и я стал мысленно благодарить Беатрис за верность и понимание.
Латентный период без семейственности у меня был закрыт.
Прятаться по углам, дабы избежать атмосферы сообщества, трудяг куска хлеба, теперь не нужно было.
Я имел свой ресурс распределения стратегии поддержки близкого, родного, любимого мне человечка.
Вопрос об Оленьке, местной девушки-рыбачке был исчерпан.
Мимолётное увлечение войдёт в общую историю жизненного уклада бывшего холостяка. Да.
Нет, я думал о ней, вспоминал нескладные наши отношения, квази-романтические посиделки на берегу моря, слова разные друг другу, объятия в ту пору угодные сердцу.
Но то было так: от самозабвения, от необходимости, от безысходности пустоты.
И я по-прежнему боялся Оленькиного визита, безрассудных ее поисков.
Разумеется, «двоежёнство» компания наша мужская оценила бы куда круче.
В тихом человеке, прячущемся по отдалённым местам, уходящим на затяжных выходных ремиссиях в места неблизкие: скалы, местный лес, наконец, пришедшийся в пору сарай, вдруг родилось такое – «двоежёнство»!
Меня интересовала, однако, моральная сторона связи с Ольгой: куда рыбачка могла исчезнуть, почему никакой новости, хоть косвенной, от нее нет?
Почему не ищет меня, не интересуется? Неужели забыла?
Прошла неделя напряжённой работы, нагрянули выходные.
Большинство разъехалось по семьям.
Я же довольствовался упорядоченными во времени пожеланиями Беатрис: «доброе утро», «добрый вечер», «как прошел день», «желаю спокойной ночи». И большинством все в СМС.
Все правильно, ёмко, разумно, планомерно, без эксцессов.
Она – пережившая эмоционально сложный разрыв с мужем, я – покорный поклонник красоты, изящности, добропорядочности. Нашли друг друга.
Все бы ничего, но все было что-то не так.
Чаще на память мне приходила близость с Оленькой, ее наивность, ребяческие слезы, натяжную уверенность в себе, насыщенную частыми осечками, надуманностями, и клятвы те на коричневом песке…
Мне снился сон с ее аляповатой фигурой, большими руками, ласкающими меня, нелепой походкой, глаза ее, наполненные жаждой надежды.
Она впитывала каждое моё слово, помнится…
И я решил посетить таки своё бывшее убежище - сарай, не надеясь, впрочем, что увижу его в целости, сохранности.
Его остов был, слаб и, казался, недолговременным. Прибрежный бриз, рывками наскакивающий в мятежном настроении своём мог в любой момент превратить сарай в обычную кучу дров.
И, может быть, уже так уже и было?
Хотя с тех пор, как я оставил его, прошло всего три, да-да, три месяца.
Интересно знать? Интересно.
Мне было интересно посетить места прежних славы, событий.
Собрав вещи, спальный мешок, консервы, я тронулся в путь.
Преодолев с десяток километров, я добрался до пункта назначения.
Шаткий сарай стоял на месте.
Выжженный и выветренный ком земли рядом с ним указывал на забытое кострище.
Камни, на которых мы с рыбачкой сидели напротив друг друга, оставались недвижимы.
Пакет с мусором от угощений Оленькиных, забытый тут, тоже стоял нетронутым.
Под лучами солнца он несколько раз, видимо, менял объем и местами сильно изорвался.
Мне нужно было освободиться от него.
Ветер, ахая, бросался отвесными ударами в лицо, приветствовал меня весело.
Морские воды тревожно, там, мнительно перешёптывались, словно знакомясь с новоприбывшим.
Стояла вторая половина дня.
Я сбросил с себя снаряжение и сел, спустив руки, глядел в пространство воды, плескавшееся внизу, как в большой борщовой тарелке.
Мысли пространны, смешение чувств, увы, - я не находил в себе той мерой, которой раньше трогали меня, задевали меня.
Кажется, все в жизни было улажено, укомплектовано.
Почти все? А это, значит, и есть все.
Рабочие моменты бытового уклада: вопрос о жилье, постоянного места работы, поездки за границу, обещанной Беатрис, на заработки – это по-настоящему волновало меня.
Так я просидел долго, потом не спеша разложиться, и снова размышлял.
И вот моё внимание привлёк белый клок бумаги, топорщащийся из-под сарая серым краешком в самых нижних досках.
Я поднялся, подошёл и вытащил его.
Это был сухой трескучий ломоть бумаги, я развернул и прочёл:
«Ты снился молнией мне через кожу
И Рай искрился – я помню это тоже.
Ты заберёшь меня, я это знаю,
Ведь прошлое не оставляют так - в печали…»
Краешки бумаги теребил любопытный задиристый ветер.
Я не понимал, и одновременно понимал точно, что значила эта записка.
Я не понимал, и понимал одновременно: кому эта записка предназначалась, и точно – адресанта.
Смешанные чувства, которые выстроились в логический строевой ряд, было, по-прежнему могли просматриваться мною, контролировались сознанием.
«И хорошо!»
Здесь все оставалось вроде в порядке.
Но вот, шагая под солдатскую песню, нога в ногу дисциплинированно, они вдруг замерли, гармоничный ряд нарушали отдельные выглядывающие пытливые личности.
И я вспомнил сон, которому я не придал особого значения и забыл вовсе о нем.
Там была Оленька и я.
Мы жили где-то на берегу моря в старом заброшенном доме похожем на этот фантастический сарай.
Каждый день повторял собой прошлый день, и нового ничего не предвещалось.
Мы тяжело трудились, и весело отмечали праздники.
И я любил свою жену, тесно, рядом чувствовал с собой близость и тепло ее. У нее было доброе старое лицо…
Старое, доброе лицо…
«Послушайте меня, на счёт десять вы проснётесь…»
Сеанс Зельцера, регрессивное погружение в прошлую жизнь…
Мне тогда забавным казалось случайное событие.
Но сон, который сейчас пришёл на память, был точь-в-точь с виденным мною в гипнозе.
Я отказывался верить: «нет-нет…»
«Нет-нет!»
Но лицо доброй старой женщины, неопределённое тогда, размытое - теперь становилось вполне очерченным. И фигура Оленьки - мешковидная, широкие крепкие запястья, тяжёлые ноги.
«Разве это может быть так? – Поражён был я, - какой-то посторонний человек, психотерапевт Зельцер, просто увлёкшийся эзотерикой, объявление которого я случайно нашёл на заборе и навестил, будучи в кое-каких расстроенных чувствах, уплотнённых смешанных чувствах, на то время, да-да, - какой-то Зельцер обратил меня назад в прошлое и раскрыл вытесненную забытую жизнь?
И эта записка теперь: «…Ты заберёшь меня, я это знаю,
Ведь прошлое не оставляют так - в печали».
Глупость?
Автор понимал точно то, что понимал я.
Записка высохла, окаменела, овиваемая ветрами, обдаваемая дождями, она похрустывала в моих нервических руках.
Почерк крупный - под стихосложением несуразный рисунок сердца и подпись «О.А.»
- Да, это она! – Прошептал я, заглатывая мечущийся комок воздуха, как в кармашек шмыгнувший мне в распахнутый рот, - это Оленька.
«О.А.»
«Какая-нибудь Ольга Александровна, что ли?!»
Я поднялся, закинул вещи в сарай, вышел и стоял долго, теребя в руках визионерский листок бумаги, глядел в морской простор, на зарево солнца, отражаемое в перекатах независимо аудитом пляшущих волн.
И вот скоро вдалеке я увидел фигуру девушки.
Это была Оленька.
Она направлялась в мою сторону и, завидев, издали, в припрыжку побежала на встречу, взбрасывала руку, махала в приветствие.
Не прошло и четверти часа, как мы уже сидели с ней напротив друг друга и говорили.
Она изменилась.
Волосы отрасли, глаза сделались более выразительными и сосредоточенными. Какая-то стойкая мысль сидела в ее челе, и Оленька желала непременно поделиться ею.
- По средам я приходила сюда и знала, что тебя встречу, а сегодня среда, вот! – Она улыбнулась широкой улыбкой, оголились мелкие зубы, расплылось лицо.
Сложила руки на широкие с крупными чашками коленки. Они становились на глазах «бабьими».
Глаза, окружённые морщинками – единственным привлекательным оставалось в ней. И то – постарели будто.
«Да, это не Беатрис! Отнюдь!» - Думал я.
- Почему же ты так долго не был? – Спросила Оленька, кратко рассказав предварительно свою историю полного одиночества и сплошной занятостью на работе.
- Вахта закончилась, ездил домой, потом вернулся. Решил навестить старые места.
- А сарай-то наш целехонек! – Отметила она, увлечённая моей нынешней внешностью.
- Ты не изменял мне случайно? – Спросила она вдруг.
Я поглядел на нее, высказывая все мысленно.
«Случайностей не бывает!»
- Значит, нет, - облегчённо вздохнула Оленька, - это хорошо.
- Нет? – Я посмеялся.
- Нет, значит, нет, - улыбнулась она переменчиво. Я увидел влажность в ее глазах и ее полное понимание того, что было очевидно.
«Нарочитость выдержки!»
- Значит, я становлюсь счастливым человеком, - продолжала она спокойно.
Я снова посмеялся. И хотя на моем камне это делать было нелегко, так как поверхность его была неоднородна и поддавливала снизу, я постарался несколько раз в подтверждение острейшего сарказма пошатнуться на нем, слегка попрыгать задом.
- Теперь я могу спокойно жить, - произнесла Оленька, тряхнув чёлкой и деловито отбирая с нее несуществующие пылинки. – И рожать.
- То есть, как рожать? – Замер я, - что рожать? Кому рожать?
Мой голос делался выше с каждой фразой.
Оленька пригнулась, ухватившись за живот. Исподлобья поглядела, сморщив лоб. Глаза ее были, на самом деле измучены и стары.
- Он здесь, наш малыш. Я буду рожать. Да. Ты бросил меня в прошлом из-за того, что у нас не было детей. Но теперь будут и дети, и внуки будут.
- О чем ты говоришь, уважаемая? – Вырвалось у меня. – Я почти женат уже.
- Нет-нет-нет, - несвойственно ей, незнакомо мне, враждебно оскалила она мелкие зубы. – О, нет, дорогой! Ты говорил мне о перевоплощениях душ, помнишь ли? Помнишь ли, наши разговоры там, на пляже? И я узнала про это все.
- Что ты узнала, девочка моя, девчушка, что узнала? Я не буду спать с тобой больше. Я, хе-ехе, того… женат.
- А это уже не важно. В прошлой жизни, как ты мне говорил, мы были вместе, и ты не долавливал меня потому, что у нас не было детей.
В этой жизни мы снова встретились, и у нам подарен ребёнок. Я буду рожать. А ты не бросишь меня.
- Нет! – Подскочил я, - вот это новости! Хе-ехе!
Не замечая ничего вокруг, а только рельеф скальной породы перед самым носом (кружилась голова), который посерел вдруг передо мной, шагал я из стороны в сторону, ощущая только то, что свободой было ограничение чертовый сарай, у которого все время приходилось останавливаться, обходить его, пресекаться.
«Все бы разрушить здесь! Снести с лица земли! О, да!» - Горело в моей голове.
Сквозь забитые шоковым состоянием ушные раковины я слышал хохочущий гомон, бьющихся о пляж волн аудита независимого моря.
«Эт-т-то затем она водила меня туда! На свои красивые места?»
«Но если я не люблю ее! Да, тьфу – не люблю и все тут! Если моя судьба уже предопределена? Это-то как? И эти СМС от изящной Беатрис!»
«От изящной Беатрис!» - Остановился во мне пароль.
И смешанные чувства с небывалой и большей силой, будто лишь отсыпаясь раньше, нахлынули в мое сознание новой силой.
Я присел. Меня трясло.
Оленька подошла со стороны, и погладила по голове – неприятно прижимая каждый волосок мой своей широкой горячей ладонью, вбивая в моё понимание факт состоявшегося.
«Убить ее я готов был, - неслось во мне, - она не понимала, не верила, что я могу быть страшен, ужасен!»
«Если теперь я убью ее, то…»
- Сначала это было просто интересно. Ты смешной человек, как наш преподаватель, он тоже злился на меня, - начала она старую историю, от которой тошнило, - но ведь мы с ним расстались лучшими друзьями, когда поняли друг друга.
Расставание многое проясняет, правда милый? – Обратилась она ко мне, вылавливая прячущийся взор, упрямо уткнувшийся в даль проклятого моря.
- Когда я узнала про беременность, я поехала в город, чтобы избавиться от ребёнка.
Ведь ты неправильно любил меня.
Все это были слова, как ты говорил…, но последний раз ты не оттолкнул от себя. Я это тоже запомнила.
Врач сказал, что если я прерву беременность – я не смогу больше иметь ничего, понимаешь милый? – И Оленька еще раз с прижимом провела по моей голове ладонью, - ничего, милый! Ни одного дитя.
А зачем мне это нужно, подумай? … Если мы можем быть все-равно вместе. И эт-т-та твоя реНкарнация…
- Реинкарнация, - поправил я невольно и сплюнул в сторону, сам, обливаясь своим плевком.
- РеНкарнация, да, - повторила Оленька. – Я провела сеанс.
Я поднял на неё восторженное лицо и спросил:
- Кто?
- Что? – Она старалась миловидно улыбаться мне. Это было невыразимо пошло и поддельно - донельзя.
Я переспросил, привставая:
- Кто проводил, с тобой этот чёртов сеанс? Зельцер?
- Какой ещё зельц? – Засмеялась она, запрокидывая голову, - какой еще зельц? Ха-ха-ха! С Новым годом! Я тебе зельц изготовлю. Ха-ха-ха!
Я уселся на место, стиснув в себе все. В позе эмбриона окаменел.
«Что делать?»
«Как девочке объяснить: ничего не было и ничего не может быть!»
«А ребёнок… я тут при чем? Пусть рожает. Сама воспитывает. Я, разумеется, буду помогать и все такое… И даже это получается еще и лучше: если жениться на одной, а иметь вторую, как любовницу, что ли?»
Я поглядел на Оленьку. Взгляд ее был тревожен.
- Ты не обманывай меня больше, ладно? – Сказала она.
Глава 6
- Я думаю, Макс, - продолжал мой рассказчик, - люди сходятся по какой-то усредненности: где-то между прошлыми ошибками и будущими возможностями. Но если бы точно знать, где лучше? Об этом знает только Бог, а нас отсылает назад или вперед для приобретения и воспитания вкуса. Мне от Оленьки нечего было скрывать. Я рассказал ей все, как на духу. Выпалил одним дыханием. Я поднимался и присаживался на камень несколько раз, аффективно и пафосно, застревая на каких-то внутренних напряжениях, размахивал руками. Оленька стояла, разинув рот, нахмурившись, зло поглядывала на меня (а мне было по боку!), потом вдруг приближалась ко мне, хватала за ворот рубахи и трясла изо всех сил, словно вытряхнуть из меня могла что-то ненужное или нужное ей, по ее идее. При том ее саму шатало… А я смиренно щелкал зубами. В общем, Макс, выглядело, представляете, как это. Смешно – дальше некуда. Стоят две человека на скале возле полуразрушенного деревянного дома. Один эквилибрирует руками и расхаживает из стороны в сторону, другой временами хватает его за рубаху и трясёт. Да-с. Ну, я этак на лет пять постарел за те полчаса откровения. Потом, конечно, восстановился, однако, ужас… - Твоя любовь ничего не значит, - к концу моего раскаяния заключила Оленька, - ничего не значит. Я люблю тебя, а ты любишь меня и нашего ребёнка и все тут. - Но-у! – Позволил возразить я. - Ничего не «но-у»! Я так сказала. Я знаю, что говорю! Все! – Широким задом она бухнулась со всего размаху на камень, который, мне казалось, еще больше вошел в тощую наскальную почву. Мне нечего было добавить. Бежать – единственный выход. - Ладно, - произнёс я перед побегом, - пусть будет, как будет. И поднялся. В голове - медузы хлещут плавниками по мозгам. «Сделать элементарное в самой сложночитаемой ситуации – наиболее выгодный способ решения, если не исключительный!» Оленька не двигалась с места, глядела себе под расставленные ноги. Платье свисало между них, руки положены на коленах. Последние объяснения ее довели до изнеможения. Она подняла на меня лицо. Мне показалось, что она точно знает, что я сейчас сделаю. То есть, предугадывала мой побег. И что-то лёгкое, отпускающее меня в ее лике, благоприятно обернулось ко мне. «Благодарю тебя!» - Мысленно произносил я, с настоящим нежным чувством, - ты хорошая. Тебе повезёт ещё. Да, да. Ты непременно будешь счастлива! Я желаю тебе самого лучшего в этой жизни, и …» - Тебя звали Ганс, - произнесла она. - Чего? – отреагировал я сиплым голосом. - Твоё имя было Ганс. Мы жили в Германии. И шили обувь. Я тебе помогала. - Как это? - Ноги меня не держали, я предпочёл присесть обратно. Подумал. Сверился с ее твёрдым взглядом, улыбнулся, не думая, что разговор наш может перейти в такую плоскость. - А море тут при чем? – Задался я, прищурившись. - Море? - Да. Мы жили-то у моря. А в Германии-то моря никакого нет. - Как же нет? Северное, Балтийское есть. Они не такие тёплые. Да и жили мы не в холоде. Рыбу ловили. Обеспечивали себя. - Да, что ты, черт, - восклицал я, - со своей рыбой! Ты с ума, видно, спятила! Наши взгляды скрестились. И - я узнал ее. Смешанные чувства иногда обходятся очень дорого, я говорил, Макс, очень дорого, но это, потому что мы не знаем их предназначения. А здесь я увидел воочию, кому они точно принадлежат, - нам обоим. Я их нашёл в нашей общности с этой случайной Оленькой. Вдруг в моем сознании все восстановилось, перегрузилось самым верным приёмом: кто есть, кто, и что чему предназначалось. - Ганс, говоришь? – Спросил я. – Ведь это бред! В моих словах низвергнут, был тонус. - А не бред, что ты все до сих пор делал? До зародыша нашего ребёнка? - Откуда ты взяла все? Было – погуляли, там то-се, туда-сюда, ну, и что же? Неужели всю жизнь теперь калечить? - А не будем калечить, - предложила Оленька. - Ну, как же не будем, если ты мне лично жизни не даёшь! Мало ли… - Ты сам себе жизни не даёшь. Запираешься. Если бы ты не рассказал об реНкарнации, я бы и знать не знала. Мы бы просто разбежались. - Да? – Посмеялся я, - Разбежались! В этом что-то было! - Так я пошутил же. Ничего такого… - Она красивая? – парировала девушка. - Кто? - Та твоя новая эт-та? - Беатрис? - БеЯтриЗЦ? Ха-ха! Вот уморка! – Оленька искренне похохотала. - Имя пр-р-рекрасное, кстати! – Отметил я. - Ты, Ганс, не шали! – предупредительно Оленька сомкнула на коленке кулак. «Дело пахнет керосином или чего ли? Что происходит?» Драки мне не хватало с обеднённой натурой! Но подняться я не решался. Оленька сделала это сама: встала, не снимая с меня внимания, подошла и туго влепила своё, привычное для меня, глажение по голове, заставляя мою шею напрячься. - Ничего, родной, мы все выдержим. Мы начнем старую жизнь, как этот старый сарай, - начнём сначала. Отстроимся. Нам нужно прожить ее по-настоящему: в полной любви и признании, и красоте. Главное, что я тебя простила. А ты – просто расслабься. - Оленька, дорогая, - почти молил я, призывая ее к рассудку. Я знал, что мне ничего не стоит и не мешает вскочить и бежать. Я знал, что мне ничего не стоит навсегда укрыться от неё, принудить забыть меня. И все прошлое и будущее, что могло быть. Ведь прошлое – это прошлое. Ведь так? - Нельзя оставлять прошлое недоделанным, - твердила она, - у нас должно быть продолжение. Ты уже нарушил свою клятву быть со мной однажды. Теперь исправляйся! - Я не пойму, откуда у тебя эта мистика? Откуда ты набралась этого? Кто тебе это внушил? - Ты. Ты снился мне. Ты и провёл со мной ночь, тайную мечтательную бестелесную ночь. - Ага. И как? - Мы оба снились друг другу. И я точно знала, что разговариваю только с тобой. Именно с тобой. - Но это же сон, милая моя. Даже, если это сон…, - терялся я в выражениях, - это же сон! Реинкарнация – блеф! Ничего такого нет! Мы живем здесь и сейчас. Все остальное – обман! – Почти кричал я, едва не лил слезы для пущего впечатления. Я тряс ее за плечи. Она стойко, твёрдо, упорно стояла на ногах. - И эта записка! – Я вынул из кармана бумажку и тряс ею перед носом авторши, - это чушь! Никакого Рая, никакой печали! Черт знает что! - Эт-то что? – Спросила она меня, улавливая то, что было в моей руке. - Ну, что!? – Разворачивал я трясущимися нервическими руками, - что? Ха! Записуля твоя! Что!? Ха! - Ну-ка! – Сказала она и взялась за мой кулак, сжимавший бумагу. Я отдал, усмехаясь и чувствуя что-то недоброе впереди. - «Ты снился молнией мне через кожу. И Рай искрился – я помню это тоже. Ты заберёшь меня, я это знаю, Ведь прошлое не оставляют так - в печали…» - Процитировала она, - и кто пишет? Я уставился на нее вопросительно. - Ну? БеатриЗЦ? – Кривляла она имя. - Ты, - потянул я руку к листку. Оленька отдала. - Глупость, какая! Я такую чушь не стану писать. В мой мобильный телефон пришло уведомление о получении СМС. Я вынул, прочёл: «Прости. Прощай. Так будет лучше. Беатрис.» Я долго не мог сосредоточиться на данной записи. Когда поднял глаза на Оленьку, она глядела на меня сочувственно. - Чего там пишут? Меня снова всего трясло. Трясущимися же губами я сказал: - Я не по-нимаю! Трясущимися же руками я подал Оленьке телефон. Она ознакомилась. - И что? Тебе все еще не понятно? - Что мне должно быть понятно?! - То, что я была в городе, следила за тобой. То, что я пришла к твоей героине нового романа и говорила с ней. - То есть, как? – На моем лице безуспешная улыбка. - РеНкарнация ты бедовая! - Реинкарнация, - поправил я машинально. - РеНкарнация, я ее прошла с успехом. Муж твоей любовницы провёл со мной сеанс, и все прояснил для меня. Он уверил, что и ты в курсе, что ты сопротивляешься еще, выдёргиваешься! А ты не выдёргивайся. Я не понимаю, зачем? - Я ни-че-го не понимаю! – Я сел на камень, делая ресницами, действительно ничего не соображая. - Беатра твоя вернулась к мужу. Вот ещё непонималка! Я рассказала о наших с тобой отношениях. Это обрадовало ее. Да-да, я это видела. - Подожди, разлюбезная, я что-то не пойму вообще. Сегодня только утром я от нее СМС получил. Любовную СМС! - Любовные СМС тебе шпарит ее муж. Психологически тебя подготовить к разрыву так сказать прежних ошибок. - Но-у, - мысли в моем уме слиплись, я не знал, как все преподнесённое мне переваривать. - Вот тебе и «ноу»! Ноу-хау! Только вот не пойму, зачем она эту записку оставила. Беатрис, то есть, твоя. Бывшая, то есть. Оленька взяла с моих рук бумагу, развернула и стала медленно повторять, бубня себе под нос содержание. «Ты снился молнией мне…, э-э… И Рай искрился – я помню… так... И заберёшь меня, я знаю, Ведь прошлое не оставляют в печали…» Ну, все верно. Мы об этом вели речь. Я – из твоего будущего, перевёрнутого, недоделанного прошлого. Она – из прошлого, будущего твоего после моего доделанного прошлого, - Оленька улыбалась мне искренне, оскалив ничтожную улыбку. - Беатрис – прошлое? А ты – будущее. Это как? - В данный отрезок нашего времени это именно так. Так, что давай не выпендривайся. Принимай своего дитя. Зазвонил телефон. На экране имя «Беатрис». Я поднял трубку и спросил спокойно: - Алло. - Ты понимаешь теперь все. Тебе Оленька пояснила. - Да, - ответ истёк на эти предложения. - Я простила своего мужа. Я должна была сделать это, поступить так обязана должна. Ради справедливости к самой себе, ради самой себя. С тобой у нас было легко, но не серьёзно. Мой муж должен отработать, и я должна отработать отношения с ним. Мы так решили. Он полностью поддерживает меня. - А я? – Прошумел голос из меня, - А я, Бета? Как я? Как же я? - А ты должен проработать отношения с Оленькой. Это закон Кармы. - Да к черту эти законы! – Воскликнул я, вполне, будучи уверенным, что меня разыгрывают. Только как они все, все будут выкручиваться, мне было невдомёк. - Бета, в чем дело? – Полуиронично спросил я в трубку, доверительно в нужном душевном тоне. Но там прервали связь. - Ерунда какая-то, - сказал я, блокируя экран мобильного, не попадая с первого раза. - Беатрис провела все идеально, - слышал я слова Оленьки, - идеально! Да-а! Изумительная баба! Водила за нос до конца. И даже, вот, успела записку приложить. А здесь, дорогой мой, почитай – ознакомься! Написано, что прошлое в печали оставлять никак нельзя. Я почувствовал руку Оленьки на своём запястье. Она приблизилась и бесцеремонно поцеловала меня в щеку, потом произвела: - У нас, Володя, все будет хорошо! Вот как, Макс, - обратился Владимир Осинский ко мне, Мак Магу, - вот так Ольгу уверили, что прошлое нужно доработать, что чувства не просто так между нами пронеслись. Что прошлое есть будущее в этой земной настоящей жизни, потом записка плюс участие мужа Беатрис… Как это позорно, Макс! Невозможно пережить! Как это позорно! Иногда, Макс, смешение чувств слишком дорого обходится, - повторял Осинский который раз уже одну и ту же фразу, - слишком дорого. В эти часы будущее-прошлое, прошлое-будущее тесно взаимодействуют, переплетаются. И только на спокойный рассудок, в реальном настоящем времени ещё как-то можно разобрать, где ты находишься: шагом в будущем, или ещё полушагу прошлом. И то, и то притязательно и беспощадно. Бессовестно, я бы сказал, Макс. И вот, Мак Маг, вопрос у меня к вам такой и как я его себе представляю: «Где я сейчас? Где я? У меня такое ощущение: мне кажется, я там где-то, где я - ещё не был».
***
(1-6 Благодарность Нагай Р.Р)
Спасибо за чтение
Вернуться к книге