Мак Маг. Разделённое благодеяние

Глава 1

Это был обычный день.

С утра небо после недели сплошной облачности стало проясняться.

За окном бродили золотистые тучки, поблёскивая краями, как бахромой новогодней ёлки. Солнце стыдилось полностью показать лицо.

Воздух пах городскими автомобильными выхлопами.

За двадцать километров вдали, если смотреть с балкона – валил дым из заводских труб.

Здесь же – внизу - смешанный рынок. Люди, через одного - в карантинных масках 2020.

Единицы «отменно лечащихся, спирто-насыщенных», отнюдь не скучающих, шатко, не спеша, аккуратно передвигались по тротуару.

Никто не оборачивался на них. Привыкли.

Ко мне на приём пришёл мужчина в назначенный час.

Я открыл дверь.

Лет сорок, на вид. Высокий, плотный, широкий, мягкоплечий.

Выразительные, большие серо-голубые глаза, набитые черными ворсистыми выдающимися ресницами.

Удивительного в нем – почти недвижимый нос, который существовал какой-то своей ленивой, неопределённой сущностью и оживал вполне - в случае каких-либо особо сильных эмоций своего хозяина.

Я же обращал внимание, прежде всего на общее состояние человека, надеясь, что у него не было ни простуды, ни температуры и так далее, - признаков конвида. Вы понимаете, о чем я.

Он прошёл в двери, дохнув на меня утренним воздухом извне, занося в дом атмосферу осеннего шафрана.

Разулся, не наклоняясь, ссовывая ботинки ногами. И раздумывая, пожалуй, над фразами первого ко мне обращения.

Я пригласил его пройти, вежливо ожидая у порога своего кабинета, и сам прошёл, и сел на своё рабочее место.

Два наших стула друг напротив друга разделял невысокий передвижной столик на роликах, на него я уложил руки перед собой и спросил:

- Здравствуйте, ещё раз.

Мужчина шумно вздохнул, протискиваясь, будто бы тесно было, присел напротив и скрепил пальцы перед собой на коленах.

Обычная обстановка в начале обычной беседы.

Мы впервые видели друг друга.

Он, вероятно, слышал о моих консультациях и его привёл один из лестных отзывов обо мне одного прежнего моего клиента.

- Да, - сказал он, шурша голосом, - здравствуйте.

- Что ж, пожалуй, не будем терять времени? Расскажите, что вас ко мне привело? – Предложил я, выразительной интонацией, стараясь держаться независимо, невозмутимо, доверительно и где-то даже равнодушно, чтобы дать человеку привыкнуть ко всему, к окружению.

- Как вас зовут? – Спросил я.

- Имя? – Ответил он. – Валентин.

- Обычно я посетителю ставлю очень удобное кресло, - сказал я, - но теперь оно в ремонте. Я его могу, конечно, перетянуть, если хотите. Если вам неудобно на стуле, например.

Валентин выслушал, глядя мне прямо в рот, потом серьёзно и сердито, как мне показалось, поглядел в глаза.

В руках его возникло портмоне, который он достал, чуть приподнявшись, - из кармана. Он раскрыл его, посмотрел внутрь, подумал и закрыл.

Держал его постоянно в руках. И в процессе беседы иногда легонько проводил по краю его меандрового кожаного шва.

- Вы бы могли проявить милосердие? – Спросил он.

- То есть? – Удивился я.

- Провести некоторое изменение принципов, извращение, может быть?

Я не понимал.

- Вы говорите, говорите, - предлагал я, продолжая интересоваться внешностью гостя.

Широкая разлапистая ступня его, отведённая чуть в сторону, чуть похлопывала. Удивительным казалось, как она могла вообще поместиться в носке. Клиент немного нервничал.

Плечи Валентина, будучи широки, были покаты и мягки, неустойчивы как-то, не нагружены в полной физической способности их.

Если брать всю конституцию – то все в нем было чем-то излишне мешковатым, нелепым, и где-то ироничным.

Но глаза, лицо - человека пережившего довольно и закрепившегося опытом жизни в самых ее жёстких проявлениях достаточно.

- Вы водитель? – Спросил я.

- Да. А как вы поняли?

- Дедуктивный метод, - я объяснился, - воротничок распахнут на две пуговички, чтобы не мешать движению головы. Одна при том и вовсе отсутствует, хотя рубашка новая.

Я бы сказал, вы дальнобойщик. Куртка - на заказ, логотип машины, тёплая бейсболка в эдакий холодный день. Вы аккуратно ее повесили на крюк, тщательно подбирая место. Это, должно быть, значимая часть вашей одежды.

Привычка к климат-контролю сегодня сыграла с вами невыгодную роль – вы ехали издалека и чуть замёрзли.

Судя по пятну на брючине, вам кто-то на неё наступил. Но вы упустили этот факт. Вы ехали ведь не своим транспортом?

Он кивнул.

- Я много знаю профессионалов водителей, которые игнорируют покупку собственного автомобиля.

Вас долго не было дома, - продолжал я, - вам необходимо время привыкнуть к родной местности. И, на этот раз, вы задержались надолго.

У нас не принято так заворачивать конверт, как я увидел его в вашем портмоне. Ну и, кроме того, морщинка над бровями, характерная упомянутой мной специальности.

- Да вы Шерлок Холмс! – Почти воскликнул мой собеседник. – Поездки на маршрутке – это, да, это просто ужас! Мне пришлось пройти две остановки назад, чтобы сесть, на конечной.

Да, и вы правы на счёт привычки. Я часто выезжаю за границу, выезжал, но теперь, последние три месяца окончательно обустраиваюсь здесь, на месте.

- Можно, конечно, многое ещё, что сказать, - не закончил я, подбадриваемый похвалой.

Но начало разговора о милосердии и какого-то извращения меня переключило.

- В чем же милосердие и извращение, по вашим словам, заключается? – Спросил я.

- Просто дайте мне совет.

- Отлично. Я постараюсь помочь.

- Вы являетесь, - говорил Валентин, - неким проводником некоторой лености человеческой. А я лень эту преодолеть не могу, да и не нужно мне это.

«Ого!»

На это высказывание я не находил пока слов.

- Приспособленчество, уход от конфликтов – разве этого мало, чтобы жить просто и правильно? Я мог бы отказаться от всех призов жизни, только бы избавиться и от ее сюрпризов, соответственно.

Но видимо, намерений мало с моей стороны, упорства мало.

А ей не спится, она все ищет затемнённые участки судьбы, чтобы там обязательно побывать. Неймётся.

- Вы говорите о жизни вообще, или определённых обстоятельствах? – Корректировал я.

Но Валентин мой, кажется, меня не слушал и привольно рассуждал:

- Во всем ведь нужно соблюдать умеренность, правда? Чувство тревоги – это откуда? Если умеренность в делах, законность всего ко всему, то зачем чувство тревожности? Зачем?

- Это может быть проявлением невроза, разных психосоматических состояний и так далее, - начал пояснять я.

- Невроза? - Посмеялся Валентин, - это когда в жизни что-то и нечто должно произойти, ты этого ждёшь, а оно - раз - и не происходит. Знаем.

Я помолчал. Я был не против услышать общую концепцию миросозерцания клиента, но лучше - конкретный вопрос.

- Причина вашей тревоги, на ваше понимание? – Задался я.

- Не знаю. Провал.

- Что произошло?

- Истощение. Потеря интереса к жизни. Провал.

- Так. Где этот провал случился и как он выглядит? – Попытался я обратить клиента к визуализации и, между прочим, рассмотреть сопутствующие детали, которые могут оказаться главными или нет.

- Провал был, - объяснялся Валентин, - но он оказался по сравнению с тем, с чем я столкнулся – ерундой. А именно, - чрезмерной ответственностью за непонятный мне труд.

«Совсем интересно!» - Сопутствовал я мысленно его словам, а выдал следующее:

- Эдак мы будем долго добираться до сути. Я предложил бы вам говорить предметнее.

- Указывая, то есть имена? – Спросил Валентин. Это волновало его.

Я пожал плечами, не отказываясь и от этого.

- Не обязательно, - уточнил на всякий случай.

- Я сам по себе одиночка. – Мужчина поёрзал на стуле, устраиваясь лучше, - это касаемо, если судить по отношению к другим. Но кажется, таких и не мало, судя ещё тут по происходящей обсервации.

Одиноко обходящихся людей масса, не так ли?

И я не вижу ничего дурного в одиночестве и где-то даже напротив нахожу пользу, ощущение собственного волеизъявления, чистоту его.

Да, я пользуюсь разными связями с женщинами, очно, заочно. И в этом что? – Валентин остановился, вопрос был на нем начертан.

А я понимал, что он зашёл в тупик, или терпит - рассказать мне настоящую проблему. Я ждал. А он, по прежнему, не спешил.

- И вот даже если рассудить, когда человека тянет друг к другу – это что? Нет, не заочно, а прямиком, по-другому, тянет и все.

Где этот чёртов хвост и зачем он? – Валентин уперся на меня конкретным вопросом. Я поднял руки в кулачках и чуть прикрыл ими рот.

Валентин и не ждал моих вмешательств. Манера беседы рождала индивидуальный ритм.

- Привычный путь, - бормотал он, - это ясно. Душевные разговоры – тоже. Материальная, сексуальная привязанность – понятно. А когда тянет к совершенно к не интересующему тебя объекту, и когда происходят чудеса, черте какие и... – это как?

- Ее имя? – Предложил я и попал в десятку.

Валентин задумался, произнёс:

- Эля.

- Как давно вы ее знаете?

- Я бы и не желал ее вовсе знать. Она маленькая совсем.

- Это девочка?

- Да.

- Совершеннолетняя?

- Пять дней тому назад – восемнадцать.

- Ну, это уже легче, - выдохнул я, благодаря уже за то, что дело не уголовное. Есть простор для моей раскрепощённой деятельности.

- А это не имеет значения – сколько ей лет и где она живёт? Я не имею к ней никаких чувств, но вот только необъяснимую тягу.

«Час от часу не легче».

- Как эта тяга выражается, как вы, э-э, как вы можете охарактеризовать ее? – Спросил я.

- Охарактеризовать?

И он начал, наконец, свой рассказ.

- Ещё раз хочу напомнить: меня никогда не тянуло к малолеткам. Я не педофил какой-нибудь. Я всегда имел дело со зрелыми женщинами и не понимал, что можно…

- Вы мне это говорите впервые,- прервал я,- И я слышу, здесь присутствует момент обеления.

Вы даром это рассказываете, у нас может быть более содержательный разговор. А то, что вы пытаетесь мне сейчас сказать - то может быть правдой или неправдой. Мы разберёмся погодя. Если ей совершеннолетие – это не страшно. А слова… Можете опустить. Вот у меня к вам такой вопрос: какую роль сыграла эта ваша девочка Эля в вашей жизни? Так же ее имя?

- Да. – Валентин, я заметил входил в транс беседы. Это было удобно нам обоим. И он продолжал:

- Мне тогда нужно было кое-что решить с документами. Посредник между мной и фирмой оказался ужасно привередливым. Нужно было уточнять сроки перевозки, а я едва в них укладывался. Однако кроме меня все были заняты. Заказчик же не имел возможность отказаться от перевозки, боялся потерять все.

- Продукты?

- Да, продукты. Ну, не важно.

Я вышел рано из дома и направился к остановке. Очередь и все такое.

Час пик.

Маленькая девочка, я увидел, между прочим, стояла со школьной сумкой за плечами. Розовая курточка, кроссовки.

Ухоженная, любимая родителями – все, что тогда мне пришло.

Очередь на маршрут становилась стихийной по мере нарастания желающих влезть в машины. Всем пришлось выстроиться в строй.

Эта девочка заняла место за мной.

До следующего номера оставалось несколько минут.

- У вас сегодня все получится, - услышал я голос сзади и пропустил это сообщение, не обращая внимания. Но на него и никто не ответил, а слова повторились.

Я обернулся – девочка.

- Что? – Спросил я.

Неказистая на вид, тогда ей лет десять было. Я бы, знаете, не сказал, что после взросления из неё вышла бы принцесска. И более того, - мне на ум шло, что бедолаге придётся не очень-то сладко.

Впрочем, светлые черты лица, великоватый носик подростка, маленький рот, белёсые волосы, выбивающиеся из-под шапки, задорные глаза.

Мне-то какая разница?

- У вас, говорю, - повторила она третий раз, - все сегодня получится.

Я огляделся вокруг. Кого-то привлёк наш странный разговор, но внимание тут же испарилось.

- А тебе откуда знать? – Спросил я, усмехаясь.

- Я чувствую, - ответила она, потёрла нос, вытаращила глаза, видимо тут же и сама, сомневаясь в своём утверждении.

Мы вошли в маршрутку и расстались на том.

Но в тот день, действительно, у меня все хорошо вышло.

И экспедиция моя в дальнейшем успешной была.

Да и забыл бы я этот незатейливый случай, если бы вновь моя девчонка не встретилась ещё.

На этот раз это было в магазине. Она - с родителями. Папа, мама заботливо выбирали продукты, а Эля (я узнал ее имя позже) стояла чуть в сторонке и думала о чем-то своём.

Она заметила меня и улыбнулась.

И что? Ничего.

Я отключился и пошёл по интересующим меня рядам, но вскоре увидел ее снова. Явно она выискивала меня, завернула именно в тот проспект, где был я, остановилась в самом начале его, и не решалась подойти.

«Да, черт, - думал я, - мне ещё этого не хватало!»

Я старался не глядеть в ее сторону и усиленно рассуждал – может эта девчонка ненормальна, и что ей нужно от меня?

На ненормальную она, увы, не тянула. А что ей надо? Бес знает!

- Я, - снова прервал я рассказ Валентина, - просил бы вас по мере возможности не упоминать нечистых.

Валентин изумлённо посмотрел на меня. Ему стоило моя просьба, но он прислушался.

- Хорошо. Итак. Я поднял с витрины какой-то мешочек с крупой и бессмысленно глядел на него, задавшись вопросом: что из него можно сварить и вообще – зачем я взял его?

Но я думал не об этом, а о том...

Идея, что девочка сейчас наблюдает за мной, развлекала меня полностью. Я обернулся и увидел, что она и не сдвинулась с места, однако при обращении на неё моего внимания, она смело пошагала ко мне.

Я, вы, знаете ли, испытал эдакий некоторый аффект, что ли? Или страх.

Это было похоже на, э-э, что-то вон выходящее. Дыхание моё просто прервалось. Я ждал.

Она подошла.

- Здравствуйте, - обратилась.

Я ответил приветствием, задерживая на секунду поиск, ища все же чего-нибудь ненормального в ее внешности. И опять таки - ничего, уперся в пачку с кашей.

- У вас тогда все получилось? – Спросила она.

- Да, - я сощурился, пытаясь, что-нибудь разобрать в мелком шрифте пакета.

- Да, да, - подтвердил я, - все тогда у меня получилось.

И перевёл взгляд на неё.

Как минимум она должна была видеть мой вопрос: «что ещё?»

На лице ее искромётная улыбка. Серые глаза смеялись.

Картошечный носик кратко шмыгнул воздухом.

И что дальше?

Она развернулась и своими маленькими ножками пошла прочь.

Вы извините меня, Макс, но на ум мне пришло только одно: «Черт знает что происходит!»

Мне стоило усилий, чтобы собраться с мыслями и набрать продукты, за которыми я, собственно, пришёл.

Цепляясь корзиной за стеллажи, я направился к кассе. Девочка стояла там, подле родителей. Полная коляска покупок, мелкие переговоры супружеской пары. Но она смотрела на меня.

Ее взгляд был уже не так экспрессивен, а даже спокоен.

Но я определённо чем-то продолжал ее интересовать.

Я развернулся, и четверть часа бессмысленно бродил между прилавков, не желая больше пересекаться со странной особой.

Из магазина, спотыкаясь через все, что лежало на пути, в полнейшем самозабвении, я направился к своему дому.

В тот день, как было привычно для меня – прогуливаться вечерами, я не покидал своей квартиры до следующего утра.

Глава 2

- Вы, я так понимаю, с ней встречались ещё? – Спросил я Валентина.

Он глубоко вздохнул. Стул под ним скрипнул. Поднял глаза кверху.

Я увидел, что они влажны. Казалось, ещё секунду и мужчина просто заплачет.

Нос бездеятельный его вдруг покраснел, набиваясь, как мешок красной картошкой.

- Вы не переживайте, - сказал я спокойно, стараясь говорить внятно, сам в волнении щелкая языком по небу, - расскажите сразу о самом главном.

- О главном? А ничего нет самого главного в жизни, - тем же спокойным тоном, давя в себе то ли обиду, то ли разочарование, то ли горе – неизвестно, Валентин прямо посмотрел на меня.

Лишь мелком и то, когда я нарочно отвернулся, он смахнул выступившую росинку с глаз.

- Ничего в этой жизни главного нет, - повторил он. – Сама она во всем виновата, всем правит, и сама главной является, и никто ей не прекословит.

Вот только человек разве. Но человек что силёнками своими, мышцами сделать может?

Я не отвечал.

А Валентин и не ждал ответа на поставленный вопрос, и молчание наше обоюдное затянулось. Тишина повисла в комнате.

Было слышно, как по батарее стучит вода.

Отведя глаза в сторону, мой новый знакомый увлёкся вероятно картинками, которые всплывали перед ним из памяти, - отрывались, перемежались, торопились.

Глядя в сторону, он продолжил речь. Голос приглушенный, но крепкий мужской, железный.

- Нельзя все рассказать главным, как вы просите, не получится.

По причине, что главное это, в нашем понимании человечьем, является главным, а в душе - это боль нестираемая, травма.

И как бы не выкручивался – не можешь вытравить этот знак.

Валентин помолчал и продолжил.

- Я девочку эту, Элю, в следующий раз встретил ровно после того, как провёл удачную поездку, которой она мне пророчила - быть успешной.

Я вышел из подъезда в прекрасном настроении. Весна, птицы поют.

Ну, все такое.

К тому времени у меня завязался роман с одной дамочкой. Он, впрочем, продлился не долго, как хотелось бы, и все же… - Валентин прервался, - Ах да! Отвлёкся. Вам это не интересно будет, а мне вспоминать ни к чему. Вот… - Он поднял руку и пальцами потёр уголки глаз.

Вот. Значит, выхожу – стоит!

- Кто: девочка? – Спросил я.

- Да, девочка, девчуха. Эля.

- Так.

- И трясёт ее, дурочку, с пяток до макушки, как осинку, но стоит, стоит и глядит на меня в упор. Нашла, значит. Нашла и…

Глазки - сверчки, набились огоньками, подбородок упрямо выдвинут, уши торчком. Глядит.

Я же решил - после того случая с преследованием в магазине - нагоню скверного дитя куда дальше.

Мне проблем не надо!

Но в этот раз сердце моё обмякло. Хотел я развернуться, чертыхнуться и войти назад, в подъезд.

Но: или интерес во мне сыграл, или жалость. Не знаю. Пошёл. Притормозил у белёсых торчащих косичек.

- Чего тебе? – Спросил.

Она в платьице, руки дрожащие потянула наверх. На поясок свой установила.

- Дядя, - сказала она мне, - что такое тринадцать?

«Тьфу ты!»

Который раз я сверился – не сумасшедший ли ребёнок, а?

Это же надо было выследить меня, найти, ждать, пройти неизвестно сколько!

И вот оно – чадовушко стоит, трясётся.

Знать имеет, что такое тринадцать?

- Ты, в каком классе учишься?

Девочка ещё туже перехватила талию. Мне показалось мой смягчившийся тон, усмехающиеся глаза сыграли некую волю – уже не так стало ее и трясти.

Но ручки закостенели, держала упруго себя. Стойкая девчонка! – Валентин посмеялся.

Передо мною же возникла ясная картинка той девочки, нашедшей неизвестного дядю неизвестно зачем, от которого, кажется, ее и самой уже тошнило.

- В каком же она классе? – Спросил я.

Валентин продолжил:

- Вот и я ее спрашиваю. Глазки нахмурила, сбивчиво, путаясь в собственных губах, ответила:

- Четвёртый!

- Ну, а чИсла не проходили? – Спросил я дальше.

- Проходили, - не медлила она, а глазки-то гневом ещё пуще взялись. Сердится, видите ли.

Смотрим мы друг на друга.

Я – не понимал, что от меня ей надо. Она – не понимала – что ей от меня.

Впечатление полное.

- Тринадцать, милая, это не очень хорошее число. - Стал говорить я ей, - а идёт оно…

- После двенадцати, я знаю! – Прошуршала она под своим носом, и расстреливает глазками-гвоздиками.

- Ну и что? – Задался я.

И, знаете ли, Мак, почувствовал я, - расположилось как-то вдруг к этой девчушке моё настроение, именно с той минуты.

Окинул взглядом вокруг – никто не видит нашу встречу. Никому не надо, не интересно. Присел я на лавочку, закурил.

Сквозь дым гляжу на неё, на кроху.

«А может быть, - думал я, - вырастит из неё классная девка . Выйдет замуж, и когда-нибудь будет толкать впереди себя детскую коляску. А я старый к тому времени буду сидеть на вот этой лавочке и смотреть.

А она глаза отворотит, покраснеет - стыдно станет за молодые четырехклассные годы.

И мне идея пришла: а что если девочка влюбилась? Влюбилась по какой-то неизвестной мне психической статье. В меня-то?

Я в том не разбираюсь, но придумал себе эдакое. Гляжу. Стоит, хмурится.

«А с другой стороны, зачем к доброму человеку, то есть ко мне, с такой миной злой приходить? Да и число тринадцать – при чем?»

Дальше случилось ещё краше.

Постояла она минуту, топнула ножкой в колготах, скинула сердитость свою, и пошла восвояси.

Я не знал: плакать мне или смеяться. Пришла, спросила и ушла. Вот.

Ну, вот честно, не сдержусь: черте что!

- Без этого, пожалуйста, - ещё раз посоветовал я своему клиенту.

Он кивнул, опустил глаза, споткнулся будто в воспоминания глубоко в себе, в давних рисунках жизни, усмехнулся, тряхнул шевелюрой.

Выровнялся, расправил плечи. Иронией обратил ко мне свой вид.

- Ну, и что же? – Спрашивал я.

- Ушла, и все. Да. Только ее и видели. Я сидел, как вкопанный с полчаса, наверное, не имея понятия, куда вообще шёл и зачем. Не имея понятия, как мне теперь подняться, задницу оторвать от скамейки.

Одну сигарету выкурил, забросил окурок в бетонную корзину, вторую зажёг. Мимо люди, соседи потянулись. «Здравствуйте», - говорят.

И я им «здравствуйте».

А у самого вернисаж из хмурого взгляда девчонки, слов ее, ее ровных, решительных шагов. Милая девочка была.

- Была? – Переспросил я.

- Была. Тому уже семь лет минуло.

- А, в этом смысле.

- Да. В этом, в этом, - Валентин нахмурился, напоминая себе что-то, и продолжил, - И вот дилемма: ненормальный подросток и число тринадцать.

Но, знаете ли, Мак, какую роль сыграло это ее число?

- Нет, я не знаю.

- Жизнь она мне спасла этим. И вот как это было.

Отправился я скоро в длительную поездку. Партнёр мой, сменщик на дальнобое, увы, запил страшно. Запил так крепко, что пришлось и вовсе оставить его. Семейные дела, да то, да се. Уехал я один. Ну, и, кратко говоря, уснул в дороге, нагоняя план.

- Авария?

- Хуже. Снится мне девчонка моя, Эля, имя которой я ещё тогда не знал. Образ крепко впился в сознание.

Еду я, значит, киваю, засыпаю, а «босс» мой летит на всех парах.

Снится мне злючка моя недобрая, сверлит сверчками, ножкой топает и уходит, но вот оборачивается и говорит:

- Дядя, а что значит число тринадцать?

И тут я пробудился. Машина моя врев уже пошла на косяк на встречную.

Ещё секунда и - кювет, а там дальше - река глубокая.

Ударило бы меня по темечку, как это бывает внутри кабины, вылетела бы из меня память, а там уже б и не вернулось – утонул.

- А число тринадцать? – Поинтересовался я.

- А число тринадцать? Сто тринадцатый километр региональной дороги.

«Р – 113» на жёлтом указателе.

Стоит передо мной, ошалелым, столб с этой табличкой, а я только глаза и протираю. Вовремя, значит, успел, съехал, остановился.

Вот, Мак, какие дела на свете делаются. Магия, по-вашему.

- Да и, по-вашему, тоже, - отметил я.

Мы снова помолчали.

Я не думал прибавлять ему повременную оплату.

Мне просто хотелось услышать от него все, что он ещё выдаст.

Но зачем он мне это рассказывает? За какой помощью пришёл? В чем нуждается его психика? И тот, первый запрос о милосердии и каком-то извращении – не давал мне покоя.

- Вы встречали ее и дальше? – Спросил я.

- Да, представьте себе! – Сказал Валентин и поглядел на своё портмоне, потом вокруг себя, - где бы его можно было положить.

Я понял это намерение и предложил - на стол, но Валентин отказался, а только ещё больше прижал к себе свою сумочку, и вновь чем-то горьким сверкнуло в его лице.

- Да, встретил я егозу. Летом.

Прибыв с рейса, я прогуливался. Она шла по тротуару. В руке скакалка.

Шла несобранной, но завидев меня, вдруг гордо вздёрнула подбородком, и нарочно отвернула от меня голову. Думала, проскочит. А я думал - упадёт. Под ноги-то не смотрит.

- Эй! – Зову.

В то время у меня мысль была - найти спасительницу мою и как-то отблагодарить. Куклами там, что ли? Конфетами? Хоть гору!

- Эй! – Зову. Она – ни глазом, ни ресничкой. Шпарит дальше. Шею выкручивает, а шпарит!

- Тебя как звать-то? – Крикнул я ей вслед, когда она благополучно уже проходила мимо метрах пяти от меня.

Остановилась. Белые носочки в сандалиях уголками торчали вверх.

«Это ей лет двенадцать?» - Рассчитывал я.

- На каникулах? – Спросил.

- Ага! – Кинула она.

- Как зовут?

- Кого?

- Ну, кого? Тебя?

- Эля! – Бодрый искристый незлой ответ она мне вручила.

Улыбнулась той забытой мною улыбкой, - «магазинной», когда я прятался от ее странностей за стеллажами.

- Эля. – Повторил я. – Интересное имя!

- Греческое! – Сопутствовала она.

- А! – Кратко выдохнул я и чувствовал себя каким-то пожилым старичком, любующимся на беззаботное малое дитя.

- А что? – Спросила она меня и шагнула навстречу, - как у вас дела? Тринадцать помогло?

Вот тут я задался.

- А откуда это в тебе берётся, Эля? – Спросил. – Кто тебе говорит?

- Никто. Просто так идёт и все.

- А почему ты меня выбрала?

- Не знаю тоже. Просто выбрала. Не знаю. Чувствую.

- И как оно к тебе приходит? – Пытал я.

Она пожала плечиками, подтягивая юбчонку кверху. Ветви скакалки упали на асфальт. Она пожала плечиками ещё раз, изображая – «сама не знаю». Подбородок подмялся, глаза смешно вылупились.

Но вот уже обратилась вниз к скакалке, чтобы собрать ее в круг. Долго сначала и аккуратно примеряла ручка к ручке составных ее, потом сворачивала, придерживая ладонями силиконовый трос.

- Большая ты уже, чтобы на скакалке прыгать. – Сказал я.

- Ага. На физ-ре чуть кол не влепили! Надо норму выполнять, учиться!

- Так, наверное, на следующий год что-то иное будет? Другая норма?

- Может и другая.

- Тебе видения на этот счёт не приходили? – Пошутил я.

- Нет. Вообще про себя я ничего не вижу. Вот про вас – да. Потянуло, почувствовала, что, надо сказать, и сказала. Сами же говорили – сбывается.

- Сбывается. Ты и это знаешь? И это чувствуешь?

- И это. Вы мне иногда снитесь. То есть не вы сами, а ваша одежда, голова.

- Ну, голова - я и есть! – Засмеялся.

- Ладно, - скакнула Эля на месте, - пойду, пожалуй, мне надо!

Я и не возражал.

«Иди!»

И все же я намерен был стократно, тысячекратно, мою спасительницу, отблагодарить, хотя я ещё тогда суетились во мне неверия. Ведь случайность нельзя исключать.

Валентин замолчал и глядел на меня, ожидая вопрос.

- Поверили? – Задал я его.

- Поверил. Когда она уходила в тот раз, я напомнил ей: « А что, мол, больше про меня ничего нет?» И она ответила, одним словом: «стекло»! И помчалась по своим путям-дорожкам.

- Стекло? - Переспросил я.

- Да. Стекло.

Глава 3

- И что «стекло» означало?

- Я одно время ногу подвернул. Возился с колесом. Оно сорвалось с подставки и налетело. Обратился в поликлинику.

Объяснили – ещё немного и был бы серьёзный вывих.

Обошлось, но хромота осталась.

И вот дальше стало сбываться предупреждение Эли о стекле.

Однажды возвращался я домой по придомовому тротуару, что прямо под окнами.

Слово «стекло» постоянно было как бы на взводе.

По стечению каких-то обстоятельств это «стекло», очевидно, могло мне навредить.

И вот иду я по тротуару и слышу краткий, лёгкий ангельский шум, разрезающий воздух сверху.

Мне бы в ум не пришло тогда вдруг сорваться с места и броситься со всех сил на ближайшую клумбу, как я сделал.

Хромота моя не позволяла бежать, сорваться с места.

Нет, я бы поднял голову - оценить объект опасности, потом - степень этой опасности и только вследствие всего...

Но «стекло» было записано на мою подкорку, образ летящего сверху Нечто мгновенно возник передо мной и я сделал, что сделал. Дело доли секунды.

Да, тот лёгкий, шуршащий звук, плавно разрезающий воздух надвое... Так, наверное, шумят крыльями Ангелы, когда спешат за нами...

Стекло. Именно стекло грубым полотном, ребром упало на то место, где я только что должен был пройти. Секунда и... Цвякот, грохот, осколки - пулями в стороны, и я – на земле.

Сверху, из-за балконной панели - белое, полуобморочное лицо женщины, потом такие же – бледные – лица испуганных рабочих.

Любого пополам бы, окажись на том месте, раскроило!

Виновники, посторонние люди стали спускаться. Крики. Вызов скорой помощи, полиции.

Сказали - в майке родился. Но я-то знал: Эля – в третий раз меня выручила. И это никак, понимаете, никак не могло быть случайностью.

Больше я ее не встречал.

- Вы ее не встречали больше? – Переспросил я.

- Нет. Лишь однажды…

И Валентин продолжал после привычной паузы.

- Уходил в рейсы, возвращался. Бродил по улицам. Мне мечталось хоть как, хоть краем глаза наткнуться на мою звёздочку.

В кармане – набор импортных конфет, мелкие игрушки. То, да се. Мне так хотелось видеть ее лицо. Так многое хотелось сказать.

Но ее не было.

Прошло много времени, год и два, и три. Все забывалось. Душа моя успокоилась, не предвещая ничего плохого в дальнейшем.

Память о девочке медленно затиралась, и чудилось мне снова, что произошедшие со мной неприятности, все те - фантастичны, предупреждение их – это все-таки было какой-то интригующей, забавной нечаянностью.

В жизни ведь все последовательно, логично, распознаваемо, да? Никакой иррациональности, если взяться серьёзно. И как вы сказали, может быть, в ней отделами имеется что-то, действительно, одно или два - главных…

Может быть, если бы я не убедился в другом.

Валентин помолчал, удерживая паузу, продолжил:

- Да. Может быть, оно было бы так. Так, как у всех людей.

Прошло ещё и ещё время.

Но, Мак, удивительно: вдруг проявилось во мне самом что-то. Я во сне стал видеть ту девчонку.

Возрастом неопределённым, она ведь подросла, наверное, но глаза, глаза - ее. Чётко - ее.

Сутки, вторые снится и снится она мне. Не пойму: зачем?

И вот явилась она мне в конкретном образе, в сон: лежит больная на кровати, укутанная простынями, горло перевязано.

Над ней - лекари обсуждают, согласовывают время будущей операции.

Я вижу – в моей девочке столько страха, ужаса!

Будто бы и операция не сложная, но что-то не так. Не так.

Ее успокаивают по-разному, а она не поймёт, не верит. Бедствие, чувствует, какое-то может произойти непоправимое.

Открывает она свой рот, обратиться ко мне хочет.

Сказать что-то. В тёмном зеве - ни звука – хрип и ужасное клокотание, словно б вырезали ей что-то в горле. Или операция могла пройти с осложнениями?

Я слышал - она едва-едва смогла выдавить из себя:

- Голос, связки...

И тут ко мне пришло озарение. Я все понял.

Щитовидная железа! Ей должны были вырезать доброкачественную опухоль, но могли при том задеть голосовые связки, и она навсегда потеряет способность быть услышанной.

В жарком поту я пробудился. Поднялся.

Нужно было что-то делать!

Я соскочил. Нужно было коим-то образом предупредить!

В те часы я был далеко за границей. И найти ее мог только через Интернет.

И я нашёл, и быстро! Узнав по имени, детским, выложенным ею фотографиям.

Она выросла – ого! Стала элегантной красивой девушкой! Неизъяснимо, неповторимо красивой! Я так видел.

Я написал сначала, чтобы она узнала меня, а потом объяснил, что видел во сне.

В тот же день получил ответ: действительно, ее положили в больницу и должны были оперировать. Подробности не раскрывала. Но определённо теперь была намерена что-то делать.

- Что же она могла сделать? – Спросил я.

- Она сбежала из неё, - сказал Валентин, - она в тот же день сбежала из больницы.

- Но оставить опухоль – это не шутка!

- Согласен. Да. Она вернулась в неё позже. Ее принудили. Но операция прошла успешно, так как те, кто должен был ранним составом оперировать Элю - их не было. Время, обстоятельства получили серьёзный сдвиг в загадочном действии моего остережения.

Синхронность Судьбы была нарушена, и переписана на новый лад.

- Да-с, - подтвердил я, - понимаю, о чем вы говорите. Это основа, на которой зиждется и моя работа. Не дедукция, нет, - устаревший метод, но конгруэнтность – понимание, осознание и ощущение синхронности всего, соития всего и чувствование природы этого.

- Может быть. Я, право, не того, не разбираюсь. В философию не лезу. Не знаю. Но так в моей жизни случилось.

Я помог чужому, по сути, человеку, узнав, и подтвердив себе, что этот человек, как бы странно звучало, мне вовсе и не чужд был.

И вот, уважаемый, Мак Маг, вы, наверное, не дождётесь от меня моего вопроса? Я хочу теперь задать его: что есть такое в людях необъяснимое, порой даже не встречавшихся никогда в жизни людей, что их тянет друг к другу? Что? И зачем?

- Ну, - пришла моя очередь, - я попытаюсь вам объяснить суть вашей привязанности к этой девушке. Вашу, уточним, обоюдную привязанность.

Дело в том, что суть любви вообще - в жизненной необходимости. Люди могут не нравиться друг другу, но порой сходятся такими парами, что глядеть со стороны сложно, смешно, не понятно и где-то грустно даже.

Ничто, казалось бы, не может сдерживать принципы социума, уложившуюся мораль, объявленную повсеместно красоту, стиль «нормальной, логичной» жизни и так далее.

Но если они, наши избранники, чувствуют необходимость друг в друге, тянет их друг к другу – это и есть проявление любви, любовь.

Она может обрести физическое подтверждение или остаться, так скажем, идеалистической, эфемерной – не беда. Может практически несколько разнИца формами. Не так важно.

Но эти люди будут знать, что могут реально помочь друг другу. Чувствовать это.

Любовь, однажды разоблачившись, уже не пускает в прежние рамки равнодушия и притворности.

Человек знает, что она есть. И есть истина ее. И сколько бы времени не ушло на это, стоит ее ждать, ждать, искать.

Жить привычками, обыденностью становится невыносимо, смерти подобно. Любовь вносит разнообразие в нашу жизнь, даёт дыхание воле – самому отчаянному, что есть в человеке и для человека - по-настоящему ощущать себя свободным. Ведь, кроме воли и веры человеку собственно ничего не принадлежит.

Суть любви в жизненной необходимости помощи, отклика на, казалось бы, чужой призыв, - вопрос-ответ.

И если в вас живёт чувство любви, если сердце живо вообще - вы непременно откликнитесь, и броситесь на помощь. К любому человеку, существу, как бы

НЕ выгодно вам это было и НЕ логично.

Да, Валентин, это только, и только это, говорит о том, что вы – живой человек, живая душа.

- До сих пор, значит, нас с Элей связывал опыт излечения? – Спрашивал мой клиент, - помощи, так выразиться, друг другу?

Когда опасность проходила, то и любовь, условно говоря, шла на убыль, так что ли? Мы чувствовали друг к другу тягу в смысле поддержки аварийных отношений? Да?

Я размышлял, как бы удобнее ответить на возникший вопрос, но Валентин не ждал.

- А если тянет ещё больше, со временем - ещё больше?

- Возможно, - вступил я, - в будущем что-то должно снова вас связать, что-нибудь непривычное, неприятное, событие какое-то. Неминуемое событие. Надо будет покориться этому, снизойти, довериться, как и раньше и так далее.

- И так далее... Значит, если бы я не был тогда в том месте, в тот час, она бы не видела меня во сне той ещё малой девчонкой, когда все началось с того ее детства, то вместо меня мог быть вполне кто-то другой? И моложе и удобнее меня?

- Но, Валентин, - возражал я, - так распорядилась Судьба! Вас познакомили для вашего же блага. Что сейчас говорить о прошлом, что сетовать?

- Если я помогу ей, то она – мне. И так до бесконечности? Что же будет дальше? - Не оставлял моего друга какой-то нераскрытый вопрос.

- Я все-таки не пойму, - продолжал я толкать мысль, - у равнодушных - все и остаётся равнодушным. Там – другая атмосфера, - стереотипная, формальные обязательства...

Дети, внуки – ведь это цепи одной необходимой жизнедеятельности. К жизненной необходимости это, разумеется, нужно плюсовать.

Но бывают люди совершенно одинокие и прекрасно умеющие соприкасаются со всей значимостью, всей мощью этого чувства.

Сама она, Любовь, проявляется именно сквозь препятствия, сквозь жаркое желание найти животное что-то, необходимое, затаённое в себе самом, выспеть это, пробудить. Интуитивное понять в себе самом, - повторился я.

- И когда я - ей, или она – мне все это продемонстрирует, любовь исчезнет? Исчезнет естественным образом по вашему закону необходимой жизнедеятельности, так что ли? – Не отставал Валентин.

- Вы можете остаться жить воспоминаниями, - вдруг сказал я, и мне показалось это высказывание очень умным и красивым. Я даже умолк, любуясь собственной мудростью.

Валентин молчал. Он меня заставил разочаровываться! Ведь моё последнее допущение, идея должна была возыметь просто колоссальное значение! Увы.

- Если я помогу ей, или она – мне – жизненно-необходимая схема будет выполнена… - Бурчал он себе под нос. - А дальше что?

«Тьфу, ты!» - плюнуло внутри меня. И я подумал, что эдак надо, наверное, зайти с другого боку.

- Жизненная необходимость – это потенциал Духа. – Утверждал я. - Чем больше вы желаете, мечтаете, стремитесь к чему-то, тем больше вами занят Дух.

Это может выглядеть, как общее сопротивление, работа вашей воли.

Предметом, увлекающим вас, - может быть любимое хобби, или, казалось бы, невероятная, странная фантазия на счёт чего-либо. Она – ваш маяк.

Этот вкус жизненной необходимости - тоже является ощущением радости любви!

Но и наказание одновременно. – Я не преминул применить диалектику. - Но в любом случае, если вы с ней, с радостью этой, – вы энергетически заряженный человек! А это дорогого стоит! Поверьте мне.

И жить воспоминаниями если, то тоже не так-то плохо, – закончил я.

Валентин изменился в лице. Он обратился к своему портмоне, открыл его, извлёк конверт, а оттуда глянцевую фотографию и протянул мне.

Я принял, а потом сидел больше двух минут просто заворожённым, прежде чем сказать что-то после того, как ознакомился с изображением.

Валентин спокойно глядел на меня все это время и так же не двигался с места.

Глава 4

На фото была надгробная плита с именем Эли. И лицом юной девушки.

- Когда она попала под электричку, - стал говорить Валентин, - она говорила со мной. Тому есть свидетельства. Я в то время находился в отпуске на океане.

Мы договорились с ней встретиться. Окончательно, против всего. Мне кажется, она что-то веское чувствовала ко мне. В то время она рассталась со своим парнем…

- Не пойму я, - прервал я его рассказ и вместе с тем передал назад ужасную фотографию. – Я не пойму, вы решили объединиться?

- Я не знаю, Мак. Вы все время опережаете меня и даром. Послушайте.

Я закрыл рот.

- Чтобы быть вместе навсегда…, - услышал я от моего клиента куском фразы.

Он помолчал, подумал и продолжил.

- Я хотел искупаться. Непременно. Был такой чудесный день! Вы знаете, что, значит, берег огромного океана. Знаете. Как нельзя от него, восхитительного, убрать взор…

И мне хотелось что-то оставить о себе там. В памяти своей.

Мне хотелось добраться до самого дальнего буйка. Это вдохновляло меня, возбуждало всю систему! В тот день были большие волны, опасные волны. Впрочем, как всегда. Глыбы тонн воды вздымались, толпились, переговаривались, шипели горгоновыми гребешками волн, расчёсывались и привлекали.

Эля позвонила мне. Я услышал ее звонок уже случайно, отходя от своих вещей, чтобы пойти в воду и вернулся. Она сказала, чтобы я не делал этого.

Мне было жаль, так жаль, так жаль. Но я послушал. Конечно, я послушал ее… и решил воспользоваться советом. В очередной раз.

В тот день жарким ветреным, неожиданным штормом океан поглотил двух людей. Двух. В то самое время, когда я должен был бы быть там. Да. Они не имели шансов, даже ещё не доплывая до буйков.

Эля предупредила меня, но сама… Она попала под поезд.

- Как это случилось?

- Она была в наушниках. Она могла бы оглянуться, услышать раздирающий гудок поезда, но в это время увлечённо говорила со мной. Вот так, Мак.

Ценой своей жизни она спасла меня. А вы говорите – главное…

Я молчал. Мы с Валентином молчали.

Потом я сказал то, что в подобных случаях должен был объяснить:

- Бог забрал ее, Он любит ее. Часть – воспоминания – Он вам оставил, а другую - забрал. Разделённое благодеяние.

- Разделённое благодеяние? – Валентин горько усмехнулся. – Разделённое благодеяние…

Он поднялся. Стал собираться. Торопливо засовывал фото в портмоне, минуя конверт.

- Последнее, что она мне сказала: «Я люблю тебя!» А за сим, Мак, связь оборвалась. Вот как оно, Мак.

Лицо Валентина остекленело. Все, что он пережил, проплакал, неверное, истощилось в нем.

Но я знал, что возможно даже ещё не выйдя из моего подъезда, на него нахлынет такой вал…

- Вы должны не отчаиваться, - говорил я, - Надеяться, что Бог, послав вам испытание, покажет вам нечто большее, чем вы могли бы понять. Он любит и вас, и вам покажет… вам это. – Волнуясь, повторялся я.

- Как имя ее настоящее было? – Успел я спросить, чувствуя именно этот наплывающий вопрос.

Валентин обулся. Снял бейсболку с крючка. Держа ее в руках, говорил, тяжело дыша, едва ли живо:

- Эля, Элпис, - с греческого – Надя, Надежда.

- Воскресшая любовь, - добавил он с той же горькой улыбкой, переступая порог.

А в глазах - зачинавшееся неусыпное горе, скупые слезы, замёрзшие в смерти осознания потери.

Превозмогая в себе все, уминая в себе все, утоляя все, он уходил.

Я больше его не видел.