Мак Маг. Особенность Кати И.

Глава 1

«Даже слишком необычное, оригинальное Нечто не навредит вам. По элементарному праву, вы можете воспользоваться им, а по праву неприкосновенности частной жизни – скрыть весь ваш интерес до поры до времени».

Х.Д

В связи с неустойчивым графиком работы, временами стихийными перемещениями по странам, я, принимая очередной заказ, решил не мучить больше мой старый «Opel Vectra» ,- заняться его ремонтом, и отправился именно на нем. Большой багажник, вместительный салон, удобные сиденья, 90-100 км.час - ей мало. Машина пела на сто двадцати. Нужно было добраться до места скорее. Слабый свет фонарей, проблему которую мне нужно было решить заменой на галогенные дорогие лампы, как-то все откладывалась. Вечерело. А пути я прошёл всего три четверти. Нужно было где-то устраиваться на стоянку и ночлег. По навигатору – впереди несколько крупных сел и надежда найти какой-нибудь кемпинг. Но вот мою машину несколько раз дёрнуло по неизвестной причине. Я притормозил, прислушиваясь к возможным неполадкам, но, не замечая ничего такого, тронулся, просто убавил скорость. Именно с этого и началось моё знакомство с Катей И. Она стояла на обочине в зареве заходящего солнца, голосовала. Я остановился. Симпатичная молодая тонкая девушка. «В столь поздний час на дороге, одна?» - Первым пришёл ко мне вопрос. - Здравствуйте, - сказала, подходя и пригибаясь к окошку. - Добрый вечер. - Вы не могли бы меня подбросить несколько километров, хотя бы вон туда, - она подняла белую руку в сторону ближайших светящихся огней домов. Рукав легчайшего шифонового платья ее немедленно скатился, оголяя руку всю. Это – ничего вроде, но на меня произвело какое-то чудное воздействие. Более того, что могло бы быть. Сейчас я не умел объяснить это себе, и не задерживал на том внимание. - Ах, ладно, - сказала вдруг девушка, равнодушно махнула рукой и отошла. Нельзя было не видеть глубокого разочарования на ней. - Почему вы одни на дороге? – Выкрикнул я, исчезнувшей из виду девушке. - Так поздно! Что-то случилось? Я оглянулся. Девушка уходила, чтобы снова устроится на старом месте, на обочине и голосовать. Я вышел. - Вам ничего уже не поймать! – Сказал я, - здесь пустое место. - Автотранспорт в такое время не ездит. - Прямо – таки не ездит?! – Усмехнулась она, даже не оборачиваясь. У неё были шикарные короткие волосы Тициан. Удивительного цвета. Они чудно переливались в дымке вечера. - Нет, ничего, да и ничего! – Дополнила она, и зашагала чуть дальше от меня вдоль дороги. «Да, что тут происходит? - Спросил я сам себя. – Чего дрова ломать?» - Садитесь, не выдумывайте! – Крикнул я и пошёл вернуться в машину. Сел. Свет горел. Аккумулятор не вечный. В зеркало заднего вида - девушка не двигалась с места. Ждал. Нет, мне было уже просто любопытно: сама ситуация и то – главное, что я при данных обстоятельствах ничего не чувствовал экстраординарного и в тоже время – что-то было эдакое, как это не должно было бы быть. И ничто не давало мне никаких знаков. Недвижимой девушка продержалась чуть более двух минут. Потом махнула, обернулась и скорым шагом направилась в мою сторону. - У меня денег мало, - бросила она дыханием, снова заглядывая в салон. - Мне денег ваших не надо, - ответил я и открыл дверцу. Она села, занимая крайне правое положение. Мы тронулись. «Аромат тысячи оттенков и стремление к духовности – самые дорогие весы женщины», - крутилась в моей голове формула. - Хорошо бы хотя бы приблизиться к населённому пункту, - сказала девушка. - Приблизимся, заедем. В чем проблема? Ваше имя как? – Спросил я. Она потупила взгляд, отвернулась в окно. Я видел ее красивый раскосый вырез глаз там, в отражении - золотистые губы. И – я вдруг заметил, как в отражение она же наблюдает за мной. Равнодушно ответила: - Катя. - Катя? Хм, - вступил я в диалог. – Катерина – прекрасное имя! - Катя И. – Дополнила она. - И? Что И? – Переспросил я, и меня это заставило хохотнуть. – И - и все, а что? Она обернулась. За ее головой проносились сухие ветви поражённых гнилью деревьев, острова синюшных облаков в горизонте, солнце, застывшее в ожидании чуда заката, как-будто это было, удивительно, в первый раз. - А что вас так напрягает вдруг? – Спросила она. А я не переставал изумляться ее внешности.

Тонкие черты лица, почти болезненные, почти просвечивающаяся кожа. «Должно быть, чувственная девочка», - думалось мне. - Просто это странно, - объяснялся я, - обычно люди не сокращают так свою фамилию до одной буквы. Или это тайна? - А если вам это именно так пригодится? Я перевёл взгляд на мчащуюся дорогу, потом на неё и во мне ясно возникла идея: «началось». «Что-то определенно началось!» - Именно так пригодится? – Повторил я, - ну, пусть будет так. Я не знал ещё, что за история меня ожидает впереди, мне хотелось бы ее прочувствовать заранее.

Точно было то, что эта история именно того качества, которая наверняка войдёт в мой профессиональный багаж. Я откашлялся. - Вы сильно переживаете, да? – Спросила она. - Ещё нет, - ответил я иронией. - А когда начнёте сильно переживать – остановите, ладно? Я выйду. Все, что я смог в ту секунду – это поморгать самому себе в лобовое стекло авто и разбросать варианты о норме вообще всего происходящего (ну, это ладно), о нормальности моей спутницы. Обычная процедура. Я сделал паузу. Катерина молчала. Мягкий, усиливающийся шелест гальки под днищем «Opel Vectra», указывала на то, что где-то тут недавно велись дорожные работы. Свет же домов приближался. - У вас тут кто-то есть? – Спросил я. - Где? Тут? Нет. – Она мотнула головой так, что от прически прошло дуновение и задело моё плечо. - И как-будто вы напуганы чем-то? – Задал я следующий вопрос. - А вы попробуйте сто километров добираться неделю, я бы посмотрела... - Вы шли пешком? Удивительно! - Пешком? Нет, не пешком. Да уж, размечтались! Я поменяла кучу транспорта, чтобы добраться хоть до чего-то стоящего. - А что есть стоящее? - А то, чтобы не ночевать где попало. В лесу, например. Вот так и движешься отрезками. Где успеешь – отдохнёшь. А дальше снова - мучения! - Да, Катя, - выразил я спокойным тоном, убеждаясь ещё раз в чудесах происходящего, - признаюсь, мне ничего не понятно. Вы… - Нет, - отрезала она мой предупредительный вопрос о том, что она может быть девушка «лёгкого поведения»? - Нет, - сказала она, нервно глядя вперёд и по сторонам дороги. «Ах, как ещё далеко!» - Прочёл я ее мысли. - Но согласитесь, - продолжал я, - сто километров за неделю! Этак доползти можно! - Этак?! – Это слово понравилось ей, и она посмеялась. В ней было что-то очень искромётное, чрезвычайно подвижное, сугубо женское, или что-то больше? И если искать в ней какую-то изюминку… - она вся была в ней, в этой изюминке.

Оглядев дорогу, она уставилась на меня. - Что? – Задался я. - Вы себя хорошо чувствуете? - Неплохо. А что? Ее зрачки сузились. Она смотрела. И вдруг мне показалось или меня озарило, или … поразило что-то все в этой девушке.

Вдруг сердце замлело. Взгляд ее, острый девичий, нежный, строгий, манкий проникал, стремился мне прямо внутрь… «Стоп! Стоп! Стоп! Стоп! – Зачастило. – Что происходит?» Руль шатнуло, колеса повело и мне пришлось сделать аварийную остановку. - Ну? – Спросила она, - как вы? - Ничего, нормально. Сейчас… Я чувствовал, что кровяное давление моё повысилось. Лицо краснело, выступая зоряными пятнышками на щеках за краями носа. Я стал отстёгивать ремень безопасности - выйти подышать воздухом, возможно, найти что-то успокоительное, да и машину оглядеть не мешало бы. Катерина не сводила с меня глаз. И волнение ее мне тоже передавалось. Ее вид стал мне уже как-то неприятен. Хотелось скрыться куда-то, хотя бы за открытый капот машины. Мне казалось, она чем-то спекулирует – какой-то энергией, тем, с чем я не был знаком. Я так и сделал: вышел, открыл капот и глядел в его тёмный зев бессмысленно. Катя какое-то время сидела молча. - Да, - услышал я от неё, наконец, - так мне и не добраться до ночи до кровати! Что ж! Тьфу… - И ещё что-то доносилось с ее кресла. Я продолжал бессмысленно глядеть в мотор машины. Услышал звук открывшейся двери и то, как девушка выходит. - Вы куда? – Спросил я автоматически и выглянул из крышки капота. - Но, куда!? – Она раскинула руками – Вы же видите! Невозможно и пару километров проехать! - Сейчас поедим, не проблема! В чем проблема? – Возразил я, - не стоит так волноваться. У меня просто день был тяжёлый. Плохо спал и такое все... Небольшое переутомление. - Вы знаете, я уже готова в багажнике ехать, только чтобы все это скорее закончилось! Она не отходила от машины, стояла как вкопанная. Я видел. Бессильно руки ее висели по швам. Бессильно, вымученно. Я видел, как тяжело ей на душе, но не понимал – почему? - Я готова в багажник. Да, я готова. У вас большой, просторный багажник? – Спросила она, и я видел, что говорит она серьёзно. - Вы издеваетесь? – Сказал я. - Нет. Мне не до шуток. А не видно или, - что мне совсем не до шуток! - Зачем мне вас возить в ба-га-жнике? – Спросил я раздельно и на миг представил, как бы это могло выглядеть. Любой пост и…? Как это объяснять дорожной полиции? - Но вы же, вы же не выдержите меня, моего присутствия. Я же вижу, что с вами происходит то, что происходит со всеми мужиками. - А что это такого происходит, милая девочка? Она помолчала, мимика ее расслабилась. Смотрела исподлобья. Видимо, не ожидая такой фамильярности, и всего такого ужасного скрещения обстоятельств.

Она хотела что-то резкое ответить, но передумала, махнула рукой и отвернулась, утирая обиду. Но - оставаясь на месте. Прошло ещё некоторое время, - на раскачку.

Катя говорила мне что-то непонятное. Я миролюбиво выслушал тираду, закрыл капот и вернулся, и пригласил ее сесть на своё место. Она некоторое время не решалась. Но я видел – деваться некуда. - Рассказывайте, - предложил я, когда она, наконец, мягко захлопнула за собой дверцу. - Вы незнакомый мне человек, да, - говорила она, - но мне почему-то хочется вам довериться. В вас что-то есть. - Ну, что ж! Я могу сразу раскрыться, - кто и что я из себя представляю. Я - Мак Маг, - торжественно произнёс я. Она посмотрела на меня, потом в сторону, потом еще куда-то дальше, спросила: - И что? - Мак Маг! Вы не знаете этого имени?! - Нет. А что это: макмак? Я сидел, откинувшись на спинку сидения. Краснота снова взялась за меня. Я глядел в окно. Не скрывал своего поражения.

Мне приходилось маскироваться в иных местах, чтобы меня никто не узнал, не задерживаться минутами на продолжительные вопросы и так далее. Здесь же моё самомнение было просто свергнуто! - Да-с, - прошептал я. - Да-с, - ответила девушка, глядя впереди себя, подобно мне. - Вы книги читаете? – Спросил я. - Книги? Нет, а кто их вообще читает? - Ну, а если что-нибудь этакое так - нечто необычное напишут? - Нечто необычное? - Она пожала плечами и откровенно ответила, - я что дура книги читать? С меня итак довольно! Я - в шоке. Эта милая девочка…. - К вам как обращаться? – Спросила Катерина, не ожидая смены моих настроений. - Меня? – Переспросил я, ощущая сухость на губах, - Мак, тьфу, Максим Максвеллов. - Во! – Она отвернула от меня вопросительные свои губки. Уточнять, почему я назвался каким-то Мак Магом, она не стала, но мне пришлось таки вернуться к этому и разъяснить все, и то же - специфику моей работы. Когда настоящее знакомство было окончено, я повторил: - Ну, вот теперь вы можете полностью довериться мне хотя бы, как психологу. - Ох, уоу! Психологи! Если бы психология людям помогали, хоть один бы, люди бы меньше пили и занимались невесть чем, - объявила девушка. – А я вам скажу и больше: если бы этих психологов не было, может быть, никакой психологии и не было бы. - Вы серьёзно это? – Спросил я, не видя в ее лице ни искры иронии. - Да,а я серьёзно всегда, а что? – Сказала она кратко.

Кажется, ее слова сами ее и заводили. Я же не сомневался - львиная доля ирония, никак не меньше, в моей собеседнице живёт и здравствует. - Вот сколько раз я не посещала вас, психологов, - Она продолжала, не выражая ни черты улыбки, - все оканчивалось… - Но вдруг она замолчала. - Чем оканчивалось же? – Спросил я. - Чем оканчивалось, - задумчиво повторила она и выпалила. - Что вдурь они напивались ваши психологи. Вот чем оканчивалось! Сначала я закашлялся, потом кашель перерос в смех. Меня рассмешили не слова, но жест, с которым она произнесла последнюю фразу. Руки ее выплеснули, пальчики разошлись (даже, по-моему, и на ногах), глаза выстрелили нещадно, но болезненно как-то, какой-то наивной, невысказанной проблемой. Чёлка двинулась, как шторка в порыве сквознячка. - Что вы смеётесь, все смеётесь?! – Она нарочно сделала вид, что обиделась, но оба мы понимали. Понимали, что сие есть начало доверия друг другу, начало настоящего доверия, и не просто случайно встретившихся людей, как попутчики, но по-другому… - Хорошо, - согласилась она скоро, - я вам расскажу, но вы больше не смейтесь, хорошо? - Клянусь! – Сказал я и снова рассмеялся. На ее пышных губах также выразилась сдержанная улыбка.

Глава 2

- Вы учитесь где-то? – Спросил я. - Окончила техникум по специальности, лицей, школа, детский сад, пелёночный период, - ответила Катя, не глядя на меня. - Хорошая штука, - отметил я, не обращая на акценты девиантной девушки, и, по-прежнему желая знать причину своего беспокойства. - Вы не осуждайте меня, Макс, я сама себя осуждаю. – Тут же слышал я. - Во мне что-то непонятное имеется, которое… ну, которое способно действовать на других людей, да. Ну, это на примере мужчин, например…

Она посмотрела на меня вопросительно. - Что ж, не удивительно. - Почему вы так сказали? - Обычная похотливость, не так ли? - Нет, - подумала Катя, - не так ли. А вообще… Если бы это было так, может быть, все было намного проще. Это же что-то намного большее... или проще?

Она снова поглядела на меня вопросительно. Перевела взгляд на дорогу и закричала, поднимая коленки:

- Вы глядите, глядите на дорогу, ооу - оух! – Махнула рукой. И сама, едва улавливая эпизоды дальнего негодного освещения моей машиной дороги, не на шутку начиная переживать за благополучие поездки, волнительно перевела короткое дыхание. - Это фары, - пояснил я, ничего. Мне нужно их поменять на другие. Все откладываю, вот. - А откладывать ничего нельзя, правда, а? – Задалась она. Грудь ее все в том же волнении вздымалась. - Мне кажется, Катя, в вас ещё много максимализма, - говорил я придерживаясь спокойного тона, - юношеского максимализма. Вы слишком придаёте значение словам, мыслям, - продолжал я нараспев, - которые всего-то мельком могут посещать вас.

Нужно разобраться: что принадлежит вам, а что – нет, что вам даётся, что присуждается извне, что является лишним и никогда не пригодится. - Тьфу ты! Вы смотрите, смотрите на дорогу… Она помолчала, убедилась, что я осторожничаю за рулём и продолжила: - Когда мысль, однажды посетившая меня, разве может быть излишней, не нужной? Это даже странно. Это вы говорите мне, психолог? Мне кажется, напротив, всякую «случайную» мысль нужно непременно вытягивать за хвост, что бы хорошенько рассмотреть ее, повертеть так, и при том всем следить, куда она до того хотела нырнуть, - в какую так норку залезть. - Смешная вы, Катя. Ну, вот, вы говорите, что-то в вас особенное существует. Так вы за хвост то ваше особенное хоть раз поймали? - Ха-ха, – такой мой ответ вам, да. Я могу дать полное определение моему тому особенному, да вот, но как это называется – не знаю. Может, вы знаете, Максим Максвеллов? - Что ж! – Повёл я плечами, - давайте.

Она поглядела на меня привычно вопросительно: «что, давайте?»

Потом поняла и говорила: - Я с детства обладаю какой-то проницательностью, привлекательностью, магнетизмом. Это, разумеется, женское, внешнее. Я знаю, что вы так скажете, но женским-внешним это не ограничивается, да. Если бы я жила одна на свете, если бы я не обращала особенного внимания на последствия своего воздействия, я бы жила спокойно. Но, кроме того, кроме того… что мой партнёр, так скажем, покоряется моей внешностью, магнетизмом каким-то там, влюбляется – короче говоря, он ещё… ещё и разлагается дальше, понимаете? Я подумал и ответил: - Нет, Катя, пока не понимаю. Ты хочешь сказать, что с его личностью… - Ах, личность! Что такое ваша личность!? Я не знаю. Я знаю и вижу – человек распадается на части, разваливается. Он будто впадает в детство куда-то, черт… «Началось!» - Громко резюмировалось во мне. - Как это проявляется? - С кем? - С вашим мужчиной, да и с вами тоже. - О! Со мной! Отличный вопрос! Я как дура стою на коленках перед павшим мужичком и трясу его башку, а у него, как у неваляшки барахтаются зрачки в глазницах. И он валяется беспечно так на полу. Бессознательно. Вот. Он полностью сам по себе - онемевает. Что такое это? Как это? Я едва сдерживал смех, но позволил предположить: - Подождите, Катя, может быть, это телеэпистрофия? - Это чего ещё? - Да-да, Катя, наверное, так и есть. Телеэпистрофия. От слова EPISTROFI, греческого - «возвращение». Это некое обращение вовнутрь «Самости» через «Эго». Транспортировка эмпатии элементарным, заземлённым, обнуленным, безличностным путём, так это ещё называется. А эмпатия, подобием развитого обаяния имеет почву с детских платформ осознания себя, как личностью же. - Ну да, давайте, давайте бросаться словами. Нет, я могу понять, что вы понимаете. Это ладно. Я не того, не очень… Я слышу это знакомое мне «личность», а остальное – ничего не значит для меня! Вот! И что? Горох об стену! Психологи…, - пробурчала она в сторону.

- Если вы определились, как вам, психологу, разговаривать с нормальным человеком, то мне и расскажите, что все это значит, - все ваши слова? - Ну, Катя, это значит, есть телеэпистрофия, вы имеете способность влияния не только на внешние стимулы человека, но и на внутренние. Цепляете их, так сказать. Это от вас не зависит, да. Смотря, какой мужчина, личность вообще попадается, и насколько он будет инфантилен.

Личность и с сильной волей может пропасть под самую, казалось бы, мякину. Воспитание личности происходит в приобретении так называемого «немыслимого опыта», опыта, который даётся, как и все даётся в жизни спонтанно, неожиданно; опыта, на приобретение которого мы уж никак не рассчитывали. Это просто. - Ну, давайте, пусть будет просто! – Катерина согласилась, все это время, тревожно пяля глаза на дорогу, разумеется, пытаясь заодно хоть что-то понять из моих слов. - Это просто, на самом деле. Очень просто. Я приведу пример. - О, вот это, Макс, давайте уже! – Она плеснула рукой. - Допустим, вы работаете всю неделю или ходите на учёбу в колледж, получаете профессиональное образование, так сказать. Вам нужно всякий день, пять дней кряду подниматься утром рано, чтобы умыться, позавтракать, собраться и идти в любую непогоду в класс, так? - Ага, так. – Катерина повернулась ко мне. - Так вот. Но вот приходят выходные, ваш мозг спит с особенным удовольствием, рассчитывая валяться в теле нетронутым аж до самого обеда, - в мягкой тёплой постельке, без всяких идей, тревог, расчётов. Ваш день! Но! Но вот в положенное время прошедшей вашей пятидневки бешено начинает звонить будильник. - О, Боже! - Да-да. И что вы делаете? - У меня, конечно, такого зверя нет, - бешеного, но было подобное событие в телефоне или звонок друга там. Так и что? - Вот-вот. Непредвиденный звонок друга, неожиданный будильник и прочее

Непредвиденный опыт с этого момента начинает развитие «немыслимый опыт». Что же вы станете делать? - Проклинать все к чёртовой… - Катя! – Я обратился к ней, оторвал руку от руля, предупредительно поднял ладонь. - Хорошо, хорошо! Не ругаться, да? – Спросила она.

- Да, - ответил я. А у меня было непреодолимое желание положить руку на ее коленку просто так, прикоснуться к ее руке просто так, - чтобы успокоить.

Обязательно прикоснуться. Этого я не сделал и только вольно поболтал рукою в воздухе в виде порхающей бабочки. Девушка, прослеживая ход моих действий, тем не менее, успокоилась. - Хорошо, - продолжил я, - вы будете нервничать, проклинать и все такое в случае прихода «немыслимого опыта». Но опыт, непредвиденный опыт уже начался. Вы начинаете в нем жить, и теперь ваше поведение может стать причиной вашего нового качественного осознания. - Чего? - Личности, осознания. - Вы, Макс, опять - за своё! Мне кажется, вот поверьте, Макс, - она положила ладошку на грудь, - эти слова с личностью вы вставляете, куда попало, ну честное слово! Как глупо это звучит - личность! А если личностей никакой и нет? Если личность растворяется как в кислоте кусок кожи, живой кожи, но личность того и чувствовать не желает? Это что – мазохизм? - Вот! Это уже молодёжное. Это уже ваши словечки пошли! - Это уже наши словечки пошли потому, что мазохизмом это мое влияние на вашу личность - можно только так и объяснить. - Как же это проявляется, Катя? Вы не пояснили. - Макс. Как! – Она подумала. И переспросила у самой себя – Как?

Подумала.

- Человек расползается по швам. Что-то дикое, страшное в лице его создаётся. Не знаю. Улыбка, смех, хохот. Все перемешано! Это страшно, Макс. Замолчала. Я обратился к ней, уводя внимание от мчавшейся дороги. Катя прикрыла глаза пальцами, молчала.

Ее длинные красивые пальцы изумительно гармонично сложились, прилегая каким-то чудным способом, друг к дружке, оставляя удивительно художественные промежутки между собой в миллиметрах, микронах. «Почему это было, есть так красиво? Что стоит женщине или созданию Божьему, вдохновившего человека чем-то неизвестным создавать самыми простыми движениями, бытовыми действиями такую неповторимую красоту?» - Думал я. Она опустила руки. Взглянула на меня, на дорогу, оценивая ситуацию, носик ее взбухнул, зрачки расширились, она закричала: - Ма-акс! Я схватился за руль крепче. Впереди - поворот. Его я чуть-чуть не пропустил. Стараясь не разоблачать своё волнение, я содержался, как мог. В лице –нешуточное спокойствие. Но Катя глядела на меня во все глаза. Она распознала. - Ах, вы какой, - такой! – Громко шептала она. Промчав поворот, мы сделали остановку. Молчали. Мой лоб покрылся испариной. Я не понимал, как могло случиться то, что могло бы случиться, если бы Катя… Если бы не прервала мой неизвестный транс.

«Чего? Любования ею?» Она же сейчас, перекосившись в сиденье, занимая собою, кажется, лишь половину его, смотрела вперёд, на замерший перед нами асфальт, говорила: - Вот и с вами тоже делается. Вы не можете сосредоточиться на вашей так называемой личности, на собственной личности, соскальзываете, дорогу не видете. Видите? - Однако ничего плачевного вовсе нет со мной, не правда ли? – Сказал я бодрым голосом и этим же спросил. - Да, Макс, это не смешно. Если бы мы, посмотрите назад, ударились о тот великий бетонный столб с двумя ножками, анализу бы вашей личности мы уже не годились. Она поворотилась на месте так, как удобно было ей.

Вздохнула, надувая щеки, перевела дыхание. Птичкой стучало под платьем сердце ее. Что-то опять вполне удачное произошло в жизни.

Она радовалась чему-то.

Что мы остались живы.

Восклики ее я чувствовал. - Если бы не я – многое бы жило в покое, - спокойным тоном произнесла Катерина, - в нормальном уравновесительном ( «уравновесительном» - она сказала) положении. - Ничего страшного. Я, действительно, устал. И дорогу, сами глядите, плохо стало видно. - Вот так я и добираюсь, шаг за шагом к цели, домой. – Продолжала задумчиво девушка, - а все началось с того, что поехала на чей-то долбанный день рождения. - Как же вы туда-то добрались? - Будете смеяться, Макс, все были в стельку пьяны. Как добрались, никто не помнит. Вот добрались. А назад… Никто не впадал ни в какую зависимость. Никаких личностей! Доза была прекрасной, и все время норовило выйти и облегчится где-то на обочине. Вот так, Макс, и доехали. Да. А назад…, на трезвый ум, вот - не могу. - Здесь ещё четверть часа езды, - сообщал я, сам вдаваясь в переживания, - и мы доберёмся до первых домов. Я думаю, у меня получится занять пару коек нам. Переночуем, а завтра продолжим путь. Как думаешь? - Предложил я. - Отлично! Макс, и давайте на «ты» окончательно и действительно! – Катерина уселась ровно, собирая крест-накрест руки на себе. Длинные локти деловито торчали по сторонам. Потом посмотрела вперёд, - в тёмную гладь асфальта, и дальше туда, – в туманную неизвестность. Ее глаза забегали увлечённо, будто мы уже давно и не стояли, а мчались со всей скоростью вперёд, вперед!

Но мы не двигались. - Ну! – Она обратилась, - давайте! Трогайте! Я завёл двигатель и мы поехали. Въехали в посёлок. Оставался час до полуночи. - Проедь чуть дальше, - советовала мне девушка. – Проедь чуть дальше! Мы пробирались мимо домов, стоявших по обе стороны улицы, по разъезженной грунтовой дороге. Разносортные заборы: асбеста, железных клеток, кровельных металлических щитов. Из калитки одного из них вышла женщина с сумкой, выглянула и другая. Обе прикрыли глаза от света фар. До сих пор о чем-то разговаривая, теперь они внимательно провожали наш ход. - Странные люди, - сказала Катя. - Чем они тебе странные? – Спросил я. Катя не ответила. Лишь повела плечиками. - Так. - Тебе не холодно вечерами? – Спросил я. Она поёжилась, улыбнулась и снова - ничего не ответила. «Вот кто странный, так странный!» - Мешкало во мне. Впереди виден был тупик. - Надо останавливаться, - предупредил я, - иначе - задним ходом. - А смысл? Надо выйти и постучать куда-нибудь! - Говорил тебе, что не стоит заезжать в первую попавшуюся улицу. - Макс, слушай меня: все будет чоки-поки! – Получил я ответ. - И, правда, - пробубнил я, - что чоки-чоки… Я остановил машину, вышел, мягко хлопнув дверьми. У меня была полная уверенность, что наше заседание в салоне машины затянется надолго. «Впрочем, имеется отличный вариант - спальный мешок, пусть в нем и пристроится», - решал я. - О! А вы к кому? – Услышал я за спиной.

Навстречу нам двинулась женщина средних лет. - А нам бы где-нибудь переночевать. Вы не знаете, здесь есть гостиница? – Вступила в разговор Катерина, которая незаметно для меня покинула машину. Женщина. Молодое задорное лицо, ясный чистый взгляд. Под платком – белый волос, раздающийся солнышком в разные стороны. На груди – крестик. Руки она вытирала какой-то тряпкой, видимо только справившись хозяйственными делами. - Вы: дочка и отец? – Спросила она. Катерина медлила. Я ответил утвердительно. - Тогда вам нужно две отдельные комнаты, но … - Я заплачу, - прервал я сомнения хозяйки. - Что ж, - она кивнула пригласительное, - пойдём! Машину загнали во двор через скрипучие деревянные перекошенные ворота. Катерина отправилась знакомиться с местами отдыха. Я все проверил в машине, вынул документы. И заметил, что из сколоченного, будто наспех, туалета вышел молодой человек. Он остановился, посмотрел на меня, кивнул и пошёл в дом. Когда я подходил к двери, там уже было весело. - А я вам еще историйку расскажу! – Почти кричала Катя, увлечённая вниманием слушателей. Хозяйка, Татьяна Яковлевна, оказалась довольно эмоциональным человеком – не менее, но где-то «на своём уме», - как осторожно ведают в народе. Она то и дело поглядывала на сына, на мою спутницу, на меня, словно примеряя, всех друг к другу. Рассуждая по-своему. - Ваня, - представился мне ее сын, приблизившись ко мне и протянув твёрдую руку. Молодой человек, короткая стрижка, амбициозный.

Недовольное лицо - говорят. Ему стоило сил, чтобы выдавить из себя каплю улыбки. Чуть прищуренные, изучающие глаза, - вроде не проведёшь. Угловатые красивые брови, будто над ними корпел парикмахер. Но силой и бодростью дышало в этом парне. Примерка всех ко всему, друг к другу, - Татьяной Яковлевной скоро закончилась. Она часто-часто принялась нырять блестящими от природы глазами вниз, усмехалась чему-то, пытаясь где-то что-то важное вставить. Катерина же в азарте продолжала травить анекдоты. До сих пор содержание их мне было знакомо. Я отозвал в сторонку хозяйку, смешивая все ее желания, и попросил что-нибудь приготовить, нам поесть. Вместе с тем полез в карман. Она положила руку - на мою. - Не нужно. У нас все своё. Нам не жалко. А у вас прекрасная дочь, - сказала она и ретировалась на кухню. Катя не закрывала рот. Ваня внимательно глядел на неё, постепенно его лицо наливалось розовым цветом. Он готов был вырваться бы из обычного своего мирского состояния, рассмеяться, но тип характера не позволял этого. Во всяком случае так мне показалось. Катя закончила очередной анекдот и посмотрела на меня. «Глупая девочка!» - Ясно прочитала она от меня послание. «Хорошо! Я – все, аут!» - Ясно передалось мне таким же способом. Замолкла, села, сомкнула коленки, оперлась ладошками в ребро доски, глядела на парня, на меня, чуть утопив голову в плечиках. Ваня молчал. Пошевелил губами, провел по ним, сухим, влажным языком и продолжал молчать. - Ага! – вышла хозяйка – А я-ка прошу-ка, проходите, гости! Шумно поднялись.

Катя отряхнула платье, рассуждая себе о чем-то. Мы вошли в предложенную комнату. Большой стол, скатерть. Тарелки были расставлены. Свежие помидоры, огурцы, соления, курочка, домашний хлеб, напиток из плодов шиповника и смородины и так далее. Это все не сразу являлось нам. Катя сидела смирно. Дисциплинированно. Едва видимая косточка голодно каталась в ее худенькой шее. Ох, хотелось есть! Уселись и принялись за еду. - Я вам, Катенька, постелила в той комнате. А вам, молодой человек (так Тамара ко мне обратилась), вам – в соседней. - Ма! – Спросил Ваня, - Я – где? Татьяна Яковлевна улыбнулась, отвечая скорее нам, чем сыну: - Найдём. Тебе. - Мы вас, наверное, потеснили? – Спросил я. - Нет, ничего. У нас много комнат. Беда в том, что они все «вагончиком». Одна в другую, одна в другую. Но ваши, Максим, так же ваше имя (я успел представиться заранее, и кивнул, соглашаясь на «Максим»), ваша – совершенно отдельная. Вам уж точно мешать никто не будет. - Я тоже бы спать, пошла, - сказала Катя, пытаясь полностью засунуть в рот прекрасно прожаренное крылышко, капая соусом, между прочим, на скатерть. Ваня опустил голову, едва заметно мотнул ею, усмехнулся. Я бы сам передал бы Катеринке, спутнице моей, кое-что, - некоторое одно важное сообщение, но она, думаю, не приняла бы его сейчас. «Эх, Катюшка!» «Ведь ты сама виновата. Создаёшь вокруг себя незабываемую, ёлки-палки, атмосферу, наполненную гирляндами разноцветных шоколадных конфет и… бафонад…» Но Катя с удовольствием прожёвывала кусок мяса, не обращая ни на кого, никуда внимания. Жир от крылышка успешно блестел на ее взбухших губах. Она вытерла, но прежде того - зачем-то вытянула голову на своей длинной тонкой элегантной шее и гордый бросила на меня взгляд. Нам потребовалось ещё около часа пока все в доме, наконец, утихло. Я лежал в пропахшей соломой комнате. Нега довольства, усталости запирало мои глаза. Я чувствовал, что ничего из вон выходящего больше не случиться в ближайшие часы, если только Катя… «Если только не Катя…» - разбудила меня мысль. Без четверти три ночи. Настенные часы видом домика отстукивали равномерный ход: «щелк-щелк!»

Шатко-валко указывая каждые какие-то пятнадцать, двадцать минут неимоверным скрежетом механизма.

В это время стрелка, кажется, испытывала некие трудности, - что-то в часах щелкало, бухало, булькало и замирало на миг и трогалось. Это меня развлекало и не давало уснуть. Я думал медитировать и тем практично убить внезапную полуночную бодрость. Перевернулся на кровати и услышал стук, еще один, удивительный стук, вскрик. Поднялся, опустил ноги на пол. Нервно пытался попасть в тапки, чтобы подойти к двери и разобраться в качестве странных отрывистых звуков. Но не успел я, и подняться, как дверь моей комнаты распахнулась и с горящими испуганными глазами в ночнушке, которую любезно предоставила Татьяна Яковлевна, влетела Катерина. Она пронеслась четыре-пять шагов до моей кровати, сбивая меня с ног, сбивая и меня, и оба мы влипли в мой матрац. - Что случилось? – Крикнул я. - Смотри! – Катя прижалась ко мне всем телом. Дрожала. Мы уставились на распахнутые двери, в зев темноты. Но ничего не произошло ни минуту, ни две минуты спустя. - Да, что произошло? – Повторил я. - Он изменился. - Кто? Мальчик? - Мальчик. - Ваня? - Ты видел бы его! Что с ним стало-то! - Ты, Катенька, - я отстранил от себя ее тонкое, горячее тело, - ты, Катенька, сама виновата. Ты как себя ведёшь? Ты просто заводишь кого угодно. Ты же сама должна понять, и… - Смотри! – Катя уткнула пальцем в темноту, откуда медленно появлялась фигура.

Глава 3

Едва расцвело, мы уже мчались «Opel Vectra» куда подальше из любезно принявшего нас селения. Катерина поправляла причёску и протирала заспанные глаза. Когда мы выбрались на трассу, и нам ничто не угрожало, я завёл разговор. - Катя, скажи, как все это понимать? - Как все это понимать! Я же тебе говорила! А ты - личность, личность. Вот тебе - личность! - Нет, ты скажи… - Когда я… - Так. - Макс, вы слушать будете, наконец-то или что? – Воскликнула виновница нашего внезапного жуткого побега и уставилась на меня. На голове у неё - полный кавардак: рыжие волосы, начёсанные, как попало, торчали в разные стороны пучками, прутьями и притом всем, взгляд - требовательный, запальчивый, возмущённый. - Катерина! Твою ж…, скажи мне: почему нам не дали дожить до утра! - Вы на дорогу лучше смотрите, а то тоже того… - она принялась поправлять что-то на себе. - Как тебе ещё одетой удалось выскочить! Удивительно! Так бы сейчас в исподнем и рванули! - Ой-ой-ой! Ничего страшного. Мне своего тела бояться не стыдно. - Боятся не стыдно, - повторил уродливую фразу. Я молчал, крепко взявшись за руль. Давно я не испытывал такого фиаско. Погнали просто веником!

Мне приходили на память глаза Татьяны Яковлевны, - благодушной хозяйки, надеявшейся на что-то хорошее, на полезное знакомство… Может, сына своего хотела пристроить к рукам женским. А тут – Катюха-королева! Со всеми своими бзиками! - И нечего на меня фыркать! – Произнесла она, прерывая мои размышления. - Нет, ну и пофыркать-то нельзя! Это вообще… - Я был расстроен. - Не надо фыркать, что было, то было. Ага! Поду-умаешь – выгнали! И что? - Да, так, Катя, ничего! Только та дама чуть полсела не подняла на дыбы, когда увидела сына в этаком виде. - В этаком измученном виде, ха-ха! А я виновата, да? - Нет, извини. Это не смешно совсем. Совсем не смешно. Я, может быть, думал взять тебя с собой временно на одну мою операцию, а теперь… - Ой, уж ещё!

Она помолчала, смущаясь.

- А какую операцию? - Ладно, проехали. - Нет, Макс, я не отстану – какую ещё операцию? Я хочу на операцию! Я глядел на девушку, желая увидеть в ней вполне серьёзного вменяемого человека, воззвать к ее человеческому благоразумию, наконец.

Но кроме перепаханной рыжей головки перепутанной причёске на тонкой шейке, выпученных смешно диктующих мне тут огромных черных глаз я ничего не находил. Меня снова разбирал дурацкий смех. Пришлось поднять кулак и прокашляться, сбивая охотку. - Да. Гляди ж, как ополчились все на меня! Уж-то! Гляди ж, как! Если подобрал меня на дороге, то и… Если приручил – то и вези! Я обратил недоумение. - Да. А что? – Она подёрнула острым плечиком, - спать я с тобой не собираюсь, ага, а помочь ты мне обязан! - Да я и не собираюсь, - вставил я. - Ой, ли? – Заметила она и взялась ещё больше на себе что-то обирать. - Ты, знаешь, что, Катя, дорогая, уважаемая, Катя! Ты просила, чтоб я довёз тебя до ближайшего селения. Я - довёз! Что ещё? - Ну, довёз. - Ну, довёз. - На дорогу смотри. - Я смотрю на дорогу, но ты не ответила. - Я отвечу, ты не переживай! – И она смолкла. Я приказал себе, что пройдёт пусть хоть ещё полчаса, хоть час, хоть жизнь - не подниму глаз в ее сторону, не… игнорирую, сто процентов! Этой дерзкой неизвестного содержания, противной девчонки! «Вот хоть что!» И следующим же делом, я обратился к ней. Она сидела, ровно сложив руки на коленках, думала.

Меня сразу пронизала жалость к ней.

Она старалась сообразить сама собой свою жизнь, своё местонахождение, куда послал ее Бог. Она старалась приложить все усилия, чтобы самостоятельно, сугубо разобраться, наконец, в своём бытие или… Не знаю. Так мне казалось. - Что ты? – Не выдержал я и спросил. Она подняла брови, на дорогу все глядя. - Смотри, куда едем, - который раз предупредила. Губы ее, распушённые до того, сужались, смыкались в какой-то волевой интенсивности, - думала. - Хорошо, - сказала, - ты хочешь высадить меня здесь? Она посмотрела на меня выразительно, дёрнув чёлку, отводя ее от глаз, в которых проявилась невыразимая скорбь. - Как я тебя высажу здесь? Как? - Вот высади и все. Раз я такая дрянная! Да! Вот высади! Я никому ничего не сделала плохого. Если тот Ваня какого-то черта ввалился в мою комнату и просто … бесцеремонно стал лапать меня. Я не знаю, как это сказать! - Говори! - Он … ну, ладно, я понимаю там ухаживания, да хоть - в чуть! Но он просто набросился на меня и, самое обидное, самое обидное – стал плакать, как… Как мамке в юбку! Тьфу! Макс, это не тебе, но… Это уж совсем того, согласись? - Стал плакать он? - Я говорю, что вызываю какие-то совершенно дикие чувства. Все ко мне ходят плакаться, в ноги целуют. Ну, то-ошно! - То есть, ноги целуют? - То есть, ноги целуют, - не изменила она и следующим выдала: - Да не человек ли я вообще в таком случае? - Да-с, - прошептал я, поводя глазами, не понимая, что делать мне с этим дальше. - Теперь и ты не хочешь брать меня на свою операцию! Вот ещё! Или не операция! – Она возмущённо ударила рукой по коленкам, будто мы с ней уже давно договаривались насчёт моих дел. - Ну…, - пробубнил я. – Ладно.

Катя ждала.

- Это выскользнуло у меня, прости. Просто, когда мы выскочили из хозяйского дома, а в руках у неё была швабра, у меня уже мысленно строились планы, что нас тут прибьют, что ли. Я, понимаешь ли, в таких ситуациях еще не был. - Да, если бы я не задержала ее, ты бы и машину не выгнали со двора! Это я! Я! Меня благодарить надо! - Да, тебя, хорошо, тебя. Яковлевна бегала за тобой вокруг колодца. А ты ее придерживала. Кругов пятьдесят точно намотали оба!

Мы переглянулись и засмеялись. - А притом, - смеялась Катя, - что я ж ещё вернулась в дом за своим, вот, платьем! Во – спорт! - Ага. В три часа ночи! - Ну, вот, что, Мак, я вижу вы, то есть, ты, ты, относитесь ко мне морально, то есть… - Лояльно, - подсказал я. - Ну, да, лояльно. Так возьмите, возьми меня дальше в эти ваши приключения. - Катенька, мои приключения не настолько … как бы это сказать? - Уж если сказал «А»… Я посмотрел на девушку. Взгляд строг. Она перехватила на груди крест-накрест руки. Острые локотки торчали. Ей было, наверное, так неудобно. - Я возьму тебя с собой, договорились. Но ты, - ставил я акцент на каждом слове, - ты должна подумать, что будешь делать дальше. И вообще, ты мне не сказала, где твой дом? Я думал, мы уже прибыли и ты где-то в своей местности. Разве не так? - Я поссорилась с родителями. Временно. – Ответила она кратко. - Так, добренько. Представляю, что они сейчас думают: где их дочь и все такое. И, наверняка, в розыск подали. Если ты сотню километров за две недели преодолеть не можешь… Не удивительно! И это – учесть – транспортом! - Не серди меня, Макс. Не надо. Не обижай. Не вспоминай. Моя родня – это единственная бабка. Больше у меня никого нет. Вот она и… ты. - Вот да – меня здесь не хватало! - Это ты со зла сказал. Я же тебе нужна? - Тон девушк изменился. Под днищем машины шуршал асфальт. Дымкой поднимался рассвет, потягивался, вздыхал звонко пением птиц, взявшимся ветром по каскадам дрожащей листвы деревьев пробуждался. - Сегодня будет дождь, - сказал я. - Да, но я не уверена, - вторила Катя. Я посмотрел на неё. Она ответила взглядом.

И опять - невозможно было не вызвать друг у друга улыбку. Кажется, с этой секунды мы помирились. И все пошло на лад. Девушка шумно потеснилась в кресле, устраиваясь удобнее, потом наклонилась вперёд, разглядывая бесконечный горизонт, расстилающийся полями, границах их – посадках. - Ты, Макс, кажется, через перепуг выехал куда-то не туда, а? - Да чуть в сторону дал. Я же не знал - может, за нами гонятся? - Ну, ещё бы! Кому-то надо! Уж не птица! Она перевела взгляд на мою усмешку. - Ага, шутить изволите! Некоторое время мы молчали. Катерина взялась за крохотную сумочку, которая всегда была при ней, достала косметичку. - Ни помыться, ни кофе выпить – вот жизнь! – Жаловалась она. - Ну, а что ж: вокруг колодца бегали с хозяйкой, там и ополоснулась бы. - Не смешно. Смотри, на дорогу, умоляю! Ого, вон, видишь? Там блестит что-то. Да это речка! Я хочу выйти и умыться. – Приказным тоном передала Катерина. - Еще полчаса. А теперь просто помолчи, - посоветовал я. Машина свернула в пролесок. По накатанной тракторными шинами дороге мы направились к реке, которая руслом изгибалась, где-то далеко обгоняя нас. Скоро мы выехали на прекрасный травяной берег в васильках луговых, где чудными волнами приветствовала нас прохладная местная речка. - Ух, ты-ха! – Воскликнула Катя, открывая дверь ещё не остановившейся машины. Распахнутая дверь хлопнула два раза ровно так, как это взбесило бы любого водителя. Я отвернулся, чтобы этого не видеть. Остановил машину. Катерина просто вывалилась из неё. Подламывая ноги, помчалась к воде. Меня же занимало иное, - из капота валил дым. «Ещё этого не хватало!» Я открыл капот, смотрел. Резиновые шланги к баку с охлаждающей жидкостью потекли и бак опустошился пуст. - Катя, - крикнул я девушке, - пожалуйста, набери воды в баклагу! Найдёшь в багажнике! Девушка беспрекословно вернулась. - Где, Мак? – Она полезла в багажник через своё место. Я вернулся в салон, щёлкнул замком – багажник открылся. Катя обошла машину, нашла ёмкость и побежала, размахивая руками к реке. - Чистую, пожалуйста, по возможности! – Наставил я. - Да, Макс! Да, Макс! Сейчас! Принесла воду. Я возился с машиной и не видел дальнейших ее занятий. А когда справился, Катя подошла ко мне с мокрыми волосами в мокром платье, и дрожа. - Вытереться не подумала? - Я не подумала, Макс, но и пойти к тебе не могла по-другому. Есть хоть что-нибудь? - Да, есть хоть что-нибудь. В багажнике я искал подобие полотенца. Нашёл х/б - тряпку, передал. Она ушла. Я отправился смотреть на реку. Ясные упругие весёлые барашки воды покойно перебирались, куда угодно было им, пересекая самих себя, волнуясь под всплесками мелкой рыбёшки. Я уселся на траву и прикрыл глаза. Солнце ласкало мой лоб. Ветер -совершенно перестал. Где-то вдалеке толпились тучки. Но вот явных признаков дождя все-таки не наблюдалось. Катерина подошла и бухнулась рядом. Ее лицо светилось. - Так хорошо, правда? – Сказала она. - Да, - подтвердил я, - неплохо. - Так куда ты меня везёшь на свою операцию? – Спросила она. Я понимал, что так просто от неё не отделаться и не сопротивлялся. - Приведения хочешь посмотреть? – Спросил я. Она помолчала, потом ответила с придыханием: - Хочу. - А я ведь не шучу, Катя. - Я понимаю, Макс. Я – крепкая. Ты не знаешь. А ты весь такой загадочный. Классный! И работа у тебя такая, такая интересная. Я очень хочу, Макс! Может быть, и у меня что-нибудь получится, а? – говорила она. От неё пахло галантусом, - талым снегом и весенней почвой. Я вдруг остерегался повернуться к ней. - Должно получиться, - выдавил из себя, - если нас оттуда палками… как в этот раз ... Катя посмеялась. Изумрудные ровные здоровые зубы ее оголились, блестели в пузырьках влажности, в ярком свете расходящегося солнца. - Должно получиться, - повторил я, - ведь энергии твоей мы уже дали определение. - Да. Епи… как? - EPISTROFI. Телеэпистрофия. Это когда…, - начал я. - Макс, давай без этого. Не нужно мне говорить психическими словами твоими. Просто помолчим, - повторила она давешние мои слова и сложила голову на моё плечо. Нам было тепло, хорошо, уютно вместе. И я старался не двигаться, чтобы не растревожить уют этот.

Глава 4

Нам пришлось преодолеть ещё полсотни километров, когда мы оказались в том селении, которое ждало меня по работе.

- Катюша, будь умеренной в своих действиях, - просил я спутницу.

- Ладно, - сказала она, - только ты не говори со мной сложными психическими словами.

Я подумал и на ее волнение ответил:

- Ладно.

Созвонился с клиентами. Из трубки слышались спутанные взволнованные голоса.

Катерина поглядывала на меня. Ей было в новинку данное мероприятие, она явно переживала.

- Здравствуйте! Наконец-то вы приехали! – Встретил нас мужчина средних лет.

Бородка, усы в стиле Шон Коннери, прямой нос с вмятинкой на окончании, ровные губы, складывающиеся аккуратно всякий раз в одно и тоже исходное положение. Две горизонтальных бороздки на лбу. Выразительные, смешливые глаза.

Во мне не складывалось пока одно, - звонок, принимаемый мной до сих пор, звучал от него ли? И я спросил:

- С вами еще кто проживает? Вы не одни?

- Никого, - мгновенно ответил «Коннери».

Катерина вышла из машины, и наш новый герой попятился назад.

- Ничего себе! – Удивил он своей реакцией мою спутницу.

«Человек должно быть открытый, - решал я, - комплексы тут же разрешает вербализацией и поддержкой в действии».

Следующим жестом человек должен был опровергнуть или подтвердить мои догадки.

И наш герой ничего не добавил к сказанному, восхищённый взгляд не скрываемый на молодую симпатичную девушку он и не пытался погасить, однако сглатывая всякие притязания.

«Интуиция на уровне логики, - решал я, - человек в общем-то вполне предсказуемый».

- Пройдёмте? – Предложил я.

- Макс, машина не свалится в тот канал? – Спросила Катерина, указывая пальцем на авто.

Дело в том, что улица, на которую мы въехали, стояла у длинного канала, обросшего камышом. Оттуда доносилось кваканье лягушек, и рой комаров даже в знойный день, кажется, был слышен. А старый мой «Opel» стоял на краю.

- Ничего страшного! – Вмешался мужчина, - здесь практически никто никогда не ездит. И любая машина вас объедет. – Мужчина сделал ещё ироничней лицо (далее того уже было просто невозможно) и спросил Катю:

- А вас как звать?

- Макс, - поторопилась Катерина, интенсивно поморгав глазами, и объявила противоположное, - спроси, как его звать?

Мужчина средних лет, - «коннери» потупил ироничный взгляд, посмеялся под ноги.

- Я – Паша. – Отвечал он, - Павел Аристархович.

Ответил и слегка поклонился Кате.

Она же то и дело поглядывала на меня, как бы сверяясь: что делать дальше?

Я кивнул ей, но так и для того, чтобы все здесь успокоились.

- Так что, пройдёмте? – Переспросил.

- А куда? – Задался Аристархович.

- В дом, наверное. Там же у вас что-то чудесное происходит?

- Почти и там. А почти и везде. Этот тип может выскочить нежданно-негаданно и вылететь, например, в вот эту речку.

- Тип, какой? – уточнил я.

- Тип? А приведение или полтергейст, или как вы его называете. Не знаю.

Я поглядел на Катю. Она остолбенела. Ее усилий хватало только, чтобы поднять руку и захватить за уши выбившийся локон рыжих волос.

- А вообще, конечно, пройдёмте, - допустил Павел и направился к калитке.

Мы пошли вслед.

– Вы знаете, своё дело, - хозяин вдруг резко остановился.

- Да, - ответил я, – затем мы и здесь.

- А это ваша помощница, значит? – Интересовался он.

- Да. Временная, - не отрицал я.

Катя не преминула вставить слово:

- Ну, не такая уж и временная!

Мы с Павлом переглянулись. У Аристарховича эмоции закоротили между мгновением удивления и каким-то рассуждением.

- Ничего особенного, - говорил я, между тем, ожидая, как будут развиваться события и могли бы они развиваться сами по себе.

Я поднял глаза на крышу дома, отвлекаясь от расспросов. Покошенные козырьки, бедное фасадное оформление.

- Дом крепкий. Ставни железные – не выбьешь, - сказал Павел.

Мы продолжили путь к крыльцу.

- А окна заперты? – Поинтересовалась Катя.

- Так не всегда, - пояснил Павел Аристархович, - если нужно – я открою. Не проблема! Только вам трудно будет увидеть то, что там есть.

«Низкий цоколь. Постройка, пожалуй, полувековой давности. Меловой камень. Куски шифера на отмостке. Шифер-то требует ремонта, - изучал я дом. – Ставни довольно крепкие».

И тут я замер. Одно окно было не полностью заперто.

Катя тоже остановилась- из-за меня, поглядела на мой изменившийся лик.

- Что? – Спросила.

- Идемте, - бодрил Павел.

Катина рука коснулась моего плеча.

- Ты не бойся, – с трудом раскрыл я рот, перехватывая ее руку, успокаивая больше самого себя.

В окне я чётко видел тогда полупрозрачное лицо какой-то старой женщины.

«Так один ли он в доме? И почему это скрыл?»

Павел Аристархович, между тем, проделав последние десять шагов, ожидал нас у крыльца.

Катерина глядела туда, куда и я, - на ту женщину, но на ее не видела.

Лицо старой женщины исчезло.

Мы подошли к крыльцу, Павел отворил дверь.

Пропустил нас вперёд и спросил от порога.

- Максвеллов? Так же ваше имя?

- Да, - ответил я. – Фамилия.

- А это ваша помощница, да? – Спросил он.

- Да. Я говорил.

- Ну, тогда извините, - прозвучало вслед. И Аристархович, спокойно дал шаг назад и запер за нами дверь снаружи.

Мы с моей сотрудницей обомлели.

В миг помещение, которое мы толком и не разглядели, покрылось мраком.

- Эт че, Макс? – Услышал я от Катерины.

Я увидел выключатель и пощёлкал им. Электричества нет.

Оба мы услышали, как последнее окно, вереща железным засовом, закрывается.

Но удивительным было другое, - что я видел Катерину с одной стороны, а голос ее звучал – с другой.

- Так-с, это, - допустил я, - квантовое приведение.

- Чего? – Услышал я дрожащий голос Кати в темноте.

Далее последовал грохот и истеричный крик. Я не полностью ориентировался в источнике всего и принадлежности всего ко всему, но стоило мне повертеть головой, я увидел фигуру той старой женщины, которую видел из окна.

Теперь она стояла в тесном пролете одной из дверей комнат с самым злобным видом.

Катерина тоже увидела ее. Истеричный крик зазвучал вторично с ее стороны.

Она пятилась. Я отметил приблизительное расстояние между звуком и воссоединения его с предметами. Квантовое состояние…

Катюша же не теряла времени. Она налетела на что-то позади себя и повалилась с мягким шумом навзничь, хлопая затылком о пол.

- Катя! – Воскликнул я и побежал к ней.

Если и был свет, то он большей мерой исходил от неё. Она просто сияла в ужасе происходящего.

- Ну, - сказал я, помогая ей подняться, - я говорил тебе – это опасно и сложно.

- Ква-ква-квантовое? – Теребила она, хлопая глазами и опираясь на мою руку всем своим худеньким, и совсем невесомым телом.

- Квантовое приведение, - повторил я.

- А и! И как это?

Я установил Катю на ноги и попытался объяснить.

- Этому, - указал я на застывшую фигуру приведения старой женщины, - чтобы сдвинуться надо очень много времени. Гипотетически она никогда не столкнётся с нами, потому что ход ее чрезвычайно медлителен, и более того, доложу я вам, дорогой мой Ватсон…

Мои слова прервала Катя, она стала говорить что-то непонятное:

- Поздно или рано хочется знать: кто кому должен. И, может быть, не ведая того, мы уже давно в ответе, - так сказала она.

Я потянул ее за тонкое запястье.

- Что ты, Катя?

Ее глаза кружками склеры блестели в темноте. Она окончательно поднялась на ноги.

- Как странно, - говорила, - Макс, ведь стоило ему только закрыть дверь, и мы остались в полной темноте, а ведь на улице ещё утро?

- Откуда вышла старуха, оттуда лился последний свет. Он запер все ставни. Это естественно.

- Естественно? А зачем, Макс? Это так надо?

- Видимо, да.

- Неужели он думает, что мы не выберемся отсюда вдвоём? Я же тут все переломаю!

- Думаю - знает, но кроме старухи здесь есть ещё что-то. И именно это его пугает, именно в этом он уверен, что оно не отпустит, - ответил я. – Но пока у него все беды от неё. Я указал на приведение.

- И что это, и о ком ты говорил?

- Погоди.

Я оставил руку Кати и ступнями стал нащупывать путь в сторону злобного приведения.

- Ой, куда же ты?

- Кстати, что ты сказала только что?

- Что?

- Минуту назад. «Поздно или рано…» и так далее? - Начал я.

- Я не знаю. На ум пришло... Я просто проговорила то, что пришло. Ага.

- Поздно или рано… может быть, давно в ответе… - повторял я.

- Где здесь туалет, Макс? – Спросила девушка.

- Доброе утро, чего это вдруг? – Я остановился, замер. Мушки в глазах свербили.

- Не вдруг, а надо. Где здесь туалет?

Не ожидая, вытянув рук вперёд, Катерина на ощупь пошла искать санузел.

Я приблизился к старухе-приведению, поднял свою ладонь, чтобы ощутить энергию ее. Фигура была сквозной. Голограмма.

«Понятно».

Изучив, я вернулся к входной двери, и постучал в неё и сказал:

- Павел Аристархович, и что нам тут делать прикажете? Зачем заперли-то?

- Мак, послушайте, - услышал я привет, - у меня не было выхода. Послушайте., эта тварь меня сожрёт с костями, если вы мне не поможете. Я не могу туда войти. Я думаю, что вы справитесь.

- Ну, уж справимся – не переживайте. Но так же не поступают, а? Может быть, нам нужно было чайку попить, то, се, позавтракать. А потом… Признаться с утра - ни маковой росинки. А я вот ещё с девушкой. Видели, какая она худая?

За дверью молчали.

- Послушайте, Мак, я знаю, и вы знаете, что вам выйти отсюда ничего не стоит. Но прежде чем вы сделаете это – просто спросите ту прозрачную бабу, что ей нужно?

Я обернулся к призраку женщины.

- Вы видели, что она проявляется практически на одном месте? – Спросил я.

- Вот тут, вы ошибаетесь практически! – В голосе Аристарховича прозвенела неприятная нотка уничижения. Но мне того только и надо было.

- А почему бы вам, не продать этот дом, купить в другом месте? – Продолжил я. - Или просто выехать отсюда, вообще из этого селения, раз уж тут такие страсти?

- А вам бы совесть позволила продать то, что будет пугать других? То, что навредит другим? Это же не кино: продать, уехать, забыть. А эта тварь за мной шастает повсюду. Она преследует меня, Макс! Независимо от переезда. И это мой не первый дом. Я, знаете ли, не жить хочу в нем, а – для бизнеса.

- Может быть, дверь все-таки откроете, поговорим? – Попробовал я, и тут же услышал, как в дальней комнате посыпалась посуда.

Одна за другой тарелки разбивались. Последняя из них грохнулась через продолжительную паузу.

- Катя! – Позвал я, - что там?

- Тут кухня, видимо, - послышался звонкий ее голос.

- Где у вас тут уборная? – Спросил я в дверь.

- Вы мне так всю посуду побьёте! – Донеслось оттуда.

- Где уборная? – Повторил я. И увидел, как вдоль стенки, шарясь, возвращалась Катерина.

- Не надо ничего! – Сказала она. – Все! Вообще ничего не надо!

- Ну, значит, Катенька, вот что, - начал я, - этот гражданин нам дверь не откроет. Вот и пришёл к нам тот немыслимый опыт, когда поставили перед фактом и его надо разрулить, как хочешь. Во что бы то ни стало. А тебе, Катенька, на этот раз придётся послушать меня.

- Давай уже вои психи! Прежде чем выломаем дверь, я послушаю, ладно. – Она утёрла нос. - Макс, а то, что стоит там, - она указала на тающий лик приведения. - Это скоро исчезнет, а? Или объявится в другом месте, да?

- Точно. Может. Оно само не имеет понятия, где находится и уже давно использует себя только в образе страшилки.

- Макс! – Услышал я за дверью голос Павла, - как мне от этой твари освободиться? Мне больше ничего не надо, честное слово!

- Могли бы ужиться! – Крикнул я не профессиональный ответ.

- А подслушивать нехорошо, - вполголоса заметила Катя.

- Макс, не шутите. Я вам хорошо заплачу. Я не могу вас выпустить по той причине, что…

- Знаю я вашу причину. Обычное дело. Ничего военного. Ждите себе.

- Ладно, - умиротворённый тон в ключе извинения услышал я за дверью.

- Вот наглый, да? – Отметила Катя.

- Он, действительно, не может открыть дверь нам. Почти физически не может.

- Так бывает, да? – Наивно задалась Катя.

- Да, - ответил я ей и крикнул в дверь, - А причина вашего приведения – ручка?

- Какая ещё ручка? – Голос Павла глух, - какая ручка, Макс?

- Ручка писчая, шариковая. Вы учились в Вузе?

- Учился и что?

- Кто там у вас преподавал?

Тишина. Катерина подошла и взялась за мое плечо, сжала его до боли.

- Смотри, Макс, - сказала она, обращая внимания на утихающий образ призрака – женщины, - она как-будто пыхнула еще новой силой!

- Это всего лишь говорит о том, что мы на правильном пути, - ответил я, - успокойся, сейчас с ней решим.

- Ну? – спросил я за дверь.

- Были и женщины, преподаватели. Одна, например… Да мало ли?

- Ну, Паша, вспоминайте. Мы тут долго сидеть не собираемся. Первое, что придёт в голову, ну!

- Первое?

- Давайте!

Женщина – приведение на наших глазах будто расцветала, покрываясь как лаком свежим и отражаясь поверху различными цветами.

Катя, казалось, хотела влезть на меня. Ее руки с плеча перебрались к моей шее, потом… Приподнятую коленку уже я чувствовал на себе.

- Ну, Паша! – Требовал я.

- Политэкономию одна преподавала. Это было ещё тогда… давно. Только при чем ручка?

- Шариковая, Паша, шариковая! Ох, как долго мне придётся вам тут все объяснять. Надо было самому…

Катя, не отрываясь от расцветающего приведения старой женщины, которая казалось, вот-вот очертит все тонкости своего образа и лица, уже шатавала мою фигуру, примерялась, видимо к тому, чтобы таки вскарабкаться мне на шею.

- Катя, пожалуйста, успокойся! – Просил я.

- Ты считаешь, что тебе одному было бы проще? А я ведь тебе помогаю! – С нотами истерики заявляла моя помощница и ещё раз хорошенько шатнула меня.

Приведение, тем временем, становилось все яснее. И теперь осталось ничего, чтобы оно двинулось с места. Ведь все осязаемое имеет право на движение, на жизнь, не правда ли?

- Паша?! – Спросил я за дверь.

- Да. Вы не ответили, Макс, при чем тут ручка?

- Тьфу, Паша! Хорошо. Слушайте.

В квантовой природе приведения соответствует наблюдаемое и измеряемое, но не ощущаемое человеком физически. Квантовые эффекты проявляются в чрезвычайно микроскопических масштабах. Квантовая механика описывает системы на уровне молекул, атомов, фотонов, понятно?

- Макс, - услышал я за спиной, и жёсткий упор коленкой в спину, - Макс, она повернула голову на меня!

- Катя, будь спокойна. Ничего не случится. Я знаю.

Катерина сняла объятия с моей шеи. Я уверен был - все окончится благополучно, и продолжил объяснения с Пашей.

Стоило поторопиться.

- Так вот, Аристархыч. То, что не прослеживается естественным привычным способом, не значит, что не существует.

Вас просили оставить ручку на столе, а вы забрали ее. И вам было стыдно за это впоследствии, потому что вы поняли: преподаватель поставил вам зачёт с натяжкой, прося у вас вашу ручку, так как чернила в его ручке закончились. А, вернулись и … вы просили возвратить вам ручку.

- Макс, какая ерунда! – Бодрым голосом возражали мне из-за двери.

- Может, и ерунда, Паша, - старался я держать темп, замечая приближающуюся опасность призрака, - я привык к подобной, э-э, ерунде, но она работает… И если …

- Макс, ломай дверь! – Требовала Катя.

- И если я сейчас, - продолжал я переговоры, - не получу от вас шариковой ручки любой, то мы начнём выбивать дверь!

- Я сейчас! – Услышал я ответ за дверью.

- А ведь, Макс, правда – зачем тебе какая-то ручка? – Катя держалась за меня холодными руками.

- Ручка! Катя, особенности моей работы. Всякая пузырчатая мелочь в дело идёт…

Я так чувствую и это надо делать. Кроме того…

- Нате вам ручку! – В широкую замочную скважину полезло тело ручки.

Я вытянул ее и под прицелом Катиного взгляда и направился к старухе.

- Тут дело в линейной подаче и преобразовании последовательностей, - говорил я, шествуя вперёд. – Тут сейчас каждый из нас получает разоблачение личной независимости. У каждого из нас начинают вытягиваться «превышающие массы» фиксированных комплексов, которые явно нарушают равновесие, баланс Задуманного. Я вам, Катенька, доложу: вот такие упражнения с такими квантовыми приведениями, - говорил я, останавливаясь перед светящейся замершей фигурой старухи.

- Вот такие упражнения с подобной механикой очень полезны для успешной настройки деятельности и получения конкретных результатов. Вы, Катенька, - продолжал я, держа шариковую ручку в руке и пытаясь найти в фигуре приведения старух руку ее.

- Вот вы, Катенька, - желали бы в жизни чего-то?

- Ага. – Услышал я в ответ.

- Ну, что? В жизни, что вам нужно?

- В жизни? Выбраться отсюда к чёртовой матери! – Услышал я. Обернулся.

Девочка моя стояла поодаль. Я видел ее силуэт с поднятой рукой и каким-то длинным предметом в ней.

- Катя, что там у вас?

- Метла. Если эта сука побежит в мою сторону, я ее грохну!

- Катенька! – Я вернулся к старухе, нашёл приблизительное месторасположение ее руки, ее кулачка и ткнул туда ручкой. Ручка не задерживаясь в воздухе никак, упала на пол.

Но произошло то, что ожидалось – чудо. Мгновенно приведение, пугающее нас, расцветающее казалось бы - померкло и стало рассеиваться, распадалось мелкими ватными кусочками.

- Нифига себе! – Воскликнула Катя.

Я обратился и к ней.

- Вот все.

- Эй, вы, там, придурок! – Выкрикнула моя «Ватсон», - открывайте! Ваше чудище пропало!

- Попрошу меня не оскорблять! – Заявили за дверью. – Макс, это правда?

- Это правда, Паша, открывайте!

- Я конечно, - за дверью помолчали, - я, конечно, могу открыть, но … это правда, Макс?

- Вы сами как чувствуете? Имеете возможность открыть?

- Вроде да.

- Ну, вот и открывай! – Воскликнула Катя и то, что было в ее руках, было брошено на пол.

Дверь стала отпираться.

В лица нам ударил ясный солнечный свет. Обжигающий.

В дверном пролёте - фигура мужчины. Вошла в дом, кратко огляделся и направился к Катерине, - растрёпанной, испуганной ещё.

Аристархович подал руку.

Ее пошатнуло назад. Она не ожидала такого действия. Взглянула вниз, на брошенную метлу. Я прочитал мысль: «Дала бы ему по башке!»

Аристархович свалился перед ней на колени.

Ирония же его, будто влеплена пожизненно, не сходила с лица его. Но намерения, видно, были искренними.

Под одной из коленок его торчало разбитое стекло, но он не замечал его.

Катя, фыркнув губами, прошла мимо падшего и вышла из дома.

Аристархович поднялся, отряхнулся, лукаво улыбнулся и сказал мне:

- Макс, вы извините меня? Весь вы понимаете – я не мог по-другому.

Лицо его посерьёзнело. Морщинки все, казалось, концами потянулись вниз.

Я ответил:

- Я понимаю, Паша. Знаю, что не имели возможности поступить иначе. Но теперь нам надо тут навести порядок, и все-таки позавтракать, а? А дальше – это дальше. Я вам расскажу.

- Это все, надеюсь, Макс?

- Увы. Не все. Есть ещё кое-что. Физика высоких энергий удовлетворена, но низкая - осталась. Разберёмся. И идемте.

- И раскройте, эти бесовы окна! – Услышали мы оба за пределами дома женский голос.

- Она у вас интересная, - отметил Аристархович.

- Замечательная. Да. Вы ещё не знаете насколько она замечательная. Будьте с нею любезны, - ответил я, и мы пошли к выходу.

Глава 5

" Вы уверены, что хотите это знать?"

Х.Д

- Нет-нет, я в этот дом больше не войду! – Возражала девушка. - Катя, мы же не будем ночевать на улице? - Мак, я расположусь вот здесь, в машине. - Я бы не советовал, - вмешался Павел, трогая кончик носа, - пару недель назад отсюда, из дома, - он указал на дверь, - выскочила какая-то тварь и прямиком - в воду! - Час от часу не легче! – Заявила Катя, расстраиваясь совершенно, - Макс, я не знала, что у вас такая плохая работа! - Она не плохая, Катя, она забавная. Ничего нет, что может нарушить привычное равновесие и шаблоны Сшибок. Так у каждого человека. Каждому дано микшировать самого себя – это максимум боли. БОльшие испытания - для рискованных. И вот ты теперь, ты, рискуешь, Катя. - Не надо мне ваших слов! Если оттуда выскочила тварь, как сказал Павел, то, как я туда могу войти? И что от вас, Павел, - она обратилась к нему, - можно в будущем ожидать? - Хорошо, видимо, без костра нам не обойтись. Это и защита путевая, – Предложил я, - Паша, где можно набрать дров? Павел отправился за дровами и совестливо собирал их до самого вечера. Со временем мне таки удалось уговорить Катерину войти в дом, и мы осмотрелись. - И какой такой бизнес он хочет тут устроить? - Мебели мало. Инструменты, видишь. Плотницкий стол. Наверное, работы по дереву. Я видел по рисунку ладони - есть бизнес жилка. - Успел… А мне когда погадаешь? - Не спеши. - Сколько ещё нужно досок? – Крикнул Павел в дом. Мы с Катериной от неожиданности вздрогнули. - Думаю, достаточно, – ответил я. - Ведь комары съедят! – С одышкой добавил Павел, предупреждая ночь во дворе. - Как, Катерина скажет, - я посмотрел на неё. - Я комаров не боюсь. Они меня не трогают! – Ответила она. Павел, интересующий, и как всегда хитроватый взгляд свой, перевёл с девушки на меня: - И как вам, Макс, удалось так быстро сразить то, с чем я годами не мог справиться? - Вы слишком часто переезжали. Чтобы разобраться в таком деле, в негативном постороннем влиянии, нужно фиксировать своё местопребывание. - Но не всегда же так получается, не у всех? Работа, командировки. Или у вас клиенты дома сидят? - У всех по-разному. Правило: уметь разговаривать со всем, что есть внутри себя самого. Это, прежде. - Ну-да, ну-да, понятно, - Павел собрался уйти. Я задержал его. - Если вам интересно я расскажу прямо сейчас, что происходит в вашем доме? Аристархович задержался. - Я только футболочку переменю, ок? Подождёте? – Просил он и скрылся в комнате. - Вишь, какой франт-то! – Произнесла Катя. - А он тебе нравится, - сказал я. - Ещё чего! Ненавижу смазливых. Они мне на нервы действуют все. Павел вернулся и приволок один за другим стулья, чтобы мы присели. - Как вы понимаете, ситуация не стандартна, - начал я, когда мы расположились, - не судите по тому, что первое приведение было разоблачено простой шариковой ручкой. - Да, это странно, действительно, - сказал Павел,- какая-то ручка, какой-то зачёт. - Маленькое, молниеносное событие прикрывает нокдаун. Вы начисто стёрли тот неприятный случай, но если отойти от этого, казалось бы, странного и малого события, вы разглядите, как за одинокой берёзкой впереди – огромный лиственный лес. - Отлично. И что же я могу разглядеть теперь? - А вот после первого результата работы с первым приведением, его уничтожения, унижения, можно, увы, лишь задним числом анализировать только уже то, например, что вас, заставило запереть нас с Катей в доме. - Да, это интересно, - подтвердила девушка. - Вы все не успокоитесь, Мак? А перед вами, Катенька, я вообще на колени встал. - Катенька? - Начала, было, Катя, но я прервал, прижав свою ладонь к ее руке. - Так что же вас заставило нас запереть? – Я спросил. Павел молчал. - Это просто, Паша. Квантовое приведение – блик подлинного существа, которое находится в вашем доме. Блик. Правда? - Макс, это ты про что? – Катя спросила. - Не бойся, оно нас не тронет. - Ага. – Вставил Павел, - если то чудище с разгону бросалось в канал… черт знает куда пропадало, а потом возвращалось преуспешно, то что же тогда - Второе? Оно покрепче, сильнее будет, наверное, а? - Вы можете со мной работать синхронно? – Просил я. – Все. Ещё раз: квантовое – не ощутимо. Если кто-то что-то бросалось - оно вас никак не могло задеть. А только наводило ужас и только. И это уже были ваши проблемы. Это аналогично тому, когда вы утром просыпаетесь и у вас скверное настроение. - И что, и что? – Заинтересованно спросила Катя. - С тобой такое бывает? – Угадывал я. - Ну, - Катя подняла глаза, будто припоминая, - бывает… Ну, иногда. И что, и что это? - Пока этот момент опустим. - То есть, Макс, - вступил Павел, перебивая назревшее в секунду возмущение Катерины, которая успела уже рот открыть, - если у меня плохое настроение, когда я утром, лично я, утром поднимаюсь или пробуждаюсь, то? - Первым делом, что вы чувствуете? – Задал я. - Иной раз, - мужчина горько посмеялся, - весь мир ненавидишь! - И что с ним, - Катя ткнула пальцем в Павла, - это такое? Катя смирно сложила руки на коленках, ожидая объяснений. - Это и есть первая сущность, - объявил я, - которая встречает вас по утрам. - Отличненько! – Отреагировал Паша и шумно поёрзал на стуле. - А я? - Мы с тобой пока, Катенька, не разобрались. Мы поработаем, и все будет хорошо. Верь мне. Твоя телеэпистрофия – это совсем не то. - Что вы сказали? – Спросил Павел, услышав незнакомое слово. - Не важно. Вам это не пригодится, это не ваша история. И если вы уже нормально реагируете на мою Катю, то это тем паче – не ваша история. Павел снова пригнулся, снизив торс, глядел исподлобья на девушку. Лицо его теряло ироничность. Я не назвал бы это хорошим знаком. Катя в это время вздёрнула носиком, кратко тряхнула головой, волосы ее взъерошились. - Так, - продолжил я, - интересно дальше? - Интересно, как от этого вашего, нашего приведения номер один избавиться. - Очень просто. Это, на самом деле, просто. За первым, как за барьером, помните, прячется другое Существо. Существо - два. Оно опаснее будет… - Ну, так как же насчёт первого, когда я просыпаюсь? – Настаивал Павел. - Утренняя пробежка, обычный контрастный душ. Это элементарный способ избавления от Сущности один. Можете себе что-нибудь позитивное пришёптывать. - И все? - Все. Оно устанет от ваших назидательных новелл, и контраста вашего поведения, «издевательства» над телом, бросит вас. - Так-с. Ладно, добро, а за первой, значит, второй? - За первой – второй. И, как правило, с ним человек тащит уже всю свою жизнь. Павел хлопнул по коленкам, подскочил. - Вот это – да! Вот это интересно! Это, значит, что кто-то ко мне без ведома, присосался, а я его – тяни? - А вы его – да, тяни. – Подтвердил я. - Макс, а как же со мной-то? – Звенела Катерина. В ее больших круглых глазах простодушной влажностью вырос вопрос. Она выровняла спинку, аккуратно сложила губы, готовая принять любой ответ. Я же махнул ей рукой. - Катя, ну! Мы тут вроде как на работе, а? Я позже с тобой разберусь. Ок? - Да, ок, - отвела от меня разочарованный взгляд. - И в чем теперь будет состоять ваша работа в дальнейшем? – Задался Павел, терпеливо выслушав наш с Катей диалог. – В чем? - Да вот, надо начать, Паша. Я вас спросил: какова связь шариковой ручки, вашей преподавательницы, этого малозначительного эпизода жизни с тем, от чего вы действительно желаете избавиться? И от чего вы действительно хотите избавиться? Павел замолк. - Это, наверное, сложно для него, а? – Нарушила Катя тишину. - Неплохо, конечно, - добавил я, - если бы Второй нам дал сейчас, вот сейчас, например, какой-нибудь знак, - посоветовал я Тому, обращаясь в пустоту. И мы снова погрузились в молчанку. - Да-а, так продолжаться больше не может. – Заговорил Павел. - Ничего конкретного, ничего такого... - Значит, надеюсь, мотив запереть нас в доме у вас больше не возникнет? Павел помотал головой. - О чем говорить? Хотя… А, впрочем, - заявил он, выравниваясь, - впрочем… - Вы, - направлял я его, - когда я разговаривал с вами по телефону последний раз, вы были одни? Павел покачал положительно. Он не понимал. - Я слышал несколько голосов, - уточнил я. - А! – Мужчина то выравнивался, то сворачивался, тренируя тело. - Это соседи приходили. - Зачем? - За садовым инструментом. Они одолжили его на день. - Ну, хорошо. А что, например, вы, чувствовали по нашему прибытию? - Ничего. Полное благодушие, Макс! - И? - Ну, и… Потом, э-э, мне стало противно самого себя, и я решил вас запереть. - Ну, вот, момент! – Я повернулся к Кате, ища в ней понимание, но она не понимала о чем речь, и я обратился снова к Павлу, - вы решили нас запереть! Хотя знали притом, что никакие ставни нас не задержат. - Я не мог больше терпеть присутствие этой бабки. Она просто душила меня по ночам. - Душила? - Душила. - Что хотела? - Что хотела? А черт ее знает, что она хотела! - Она хотела от вас что-то, требовала что-то. Что? - Ну, Макс, извините. Это уж не моего ума дело: что она хотела? - Когда вы открывали глаза, где она была? - Да там же, где вы ее видели, в тех дверях. - Хорошо. Так-с, - проговорил я, - Я чувствую прогресс. Катя, ты ничего не хочешь добавить? – Спросил я у девушки. Она подумала. Кажется впервые, прежде чем ответить, она думала. Настоящий логист! Серьезнинка во лбу ее крошечной линией обозначилась и полетела было, едва успевая задержаться. Но девушка держала ее. И в ней не нашлось больше, чем то, что давеча она мне говорила: - Поздно или рано хочется знать: кто кому должен. И, может быть, не ведая того, мы уже давно стоим в ответе. Повторив это, глядя прямо перед собой, она перевела взгляд на меня. - Это, Макс? - Ага. И какие выводы напрашиваются? – Обратился я к обоим. Павел шумно расправил плечи, подобрал подбородком, поднёс к нему руку, помял его. Брови его несколько раз взлетали и опускались. Он не знал. Катя усиленно задумалась. Ах, как хотелось бы ей что-то умное выдать! Так хотелось! Кончики рыжих волос, - антеннки в чудной причёске ее подрагивали, распрямлялись. - Это значит, - объяснял я, - ваша Первая – старушка, вам указывала на внутреннюю дверь вашего дома, вашего подсознания. Судя по квантовому признаку объявления старушки, я от тебя, Катя, конкретно, ожидал проявления другой твоей особенности. Но, кажется, она у тебя одна. - Вы так говорите, - медленно стал Павел, - загадками… - Вот-вот, - поддержала Катя, подпрыгнув на стуле, - а он всегда так. А ты пойди – пойми! - Представьте себе, - объяснял я, - что на каждом человеке висит некая психологическая цепь, которая к чему-то привязывает. - Как собаку, что ли? – Посмеялся Павел. - Как хотите. Представьте себе. Возможно, не выглядит цепью, но - привязкой.

- И вот, человек хочет что-то изменить в своей жизни, но цепь не пускает. Это можно назвать и предостережением, и ограничением, и предназначением, а ещё понятнее Судьбой. Так вот никакая собака, то есть человек не рискнёт рвать себе шею, но вернётся в свой дом - искать чего-то новенького, дополнительного – это возможно. Вот и ваша старушка вам и указывала на это ограничение, вашу цепь и ваши внутренние возможности. - Макс, меня это касается? – Спросила Катя. - Будем работать поэтапно. Я тебе чуть позже объясню, Катенька. Сосредоточимся на одном. - Итак. Внутренняя дверь. Что же это? – Продолжил я. – И почему первичному приведению понадобилось вам ее указывать? Я замолк. - Можно было обойтись изгнанием старухи и на том окончить, но я видел ее агрессию. Для себя она наполнена больше, чем на то рассчитано. Уйти в нынешнем положении просто не получится по причине - вы снова ко мне, Павел, обратитесь. И нам стоит разобраться в этом сегодня. - Я, например, не очень хочу, - Катя нервно посмеялась. - Вы зачем мне посуду на кухне перебили, девочка? – Спросил Павел. Катя густо покраснела, до кончиков ушей, посмотрела на меня, ища защиты. - Я тут подумала, можно и в доме остаться. Так, что зря ты Пашка дров нарубил. - А зачем, Макс, - продолжала и вовсе побагровевшая девушка, - а зачем нам, эта внутренняя дверь? Она сопроводила небрежным жестом рукой, едва не угодив мне ногтями в глаза. - Равновесие системы. Когда тебя тянет неизвестно куда – это и плохой, и хороший знак одновременно. С одной стороны – это знак, с другой знак для того, чтобы действовать срочно. Внутреннее беспокойство закрывается этой внутренней дверью. Если не хочешь разбираться дальше – закрой все внутренние двери. Внешние – не имеют значения. Дальше своего двора ты все-равно не уйдешь, находя тысячи причин оставаться в привычном окружении. - Если даже утром ты встаёшь в хорошем настроении, но вдруг посредине дня – бах и, ты как в тумане? Это как? Сквозняк? - Нарушение равновесия. Ты как бы нанимаешь на работу, который обязан проделать сам, нанимаешь Эгрегор невежества, - пагубных привычек и все такое, что способно благополучно расплющить твой мозг. «Все-равно, поздно или рано мы все умрём», - звучит ее гимн. - И что не так? – Спросил Павел. - Но мы не станем развивать тему о вечной жизни и такое прочее. Это должен понять каждый поздно или рано. Есть причина и следствие всего. Есть первое значение Приведения, есть второе значение Приведения. И разница в них не в нумерации, а принципе согласованного появления. При нарушении баланса Природы они оба начинают однозначно вредить человеку. В равновесии: первый появляется, приветствует, второй – приживается. - Да-а-а, - облегчённо выдохнула Катерина. – Я еще легко отделалась.

Глава 6

- Я не стану вам тут объяснять о разделённых и раскованных противоречиях человека, о том, что это длительный процесс.

Скажу только, что твои слова, Катя, об ответственности каждого из нас за каждый поступок и мысль мы начинаем держать ответ уже сейчас, свершившимися событиями.

Я хочу сказать, что раз мы вступили в жёсткую игру со Вторым Призраком, то Он требует так же объяснения: почему мы позволили себе лишить Его защитного барьера?

- Вторая дверь – это звучит заманчиво, да, - проговорил Павел.

- Смущением и терпением к себе найти свой собственный дом, - говорил я, - но нас заставили выйти из своего же терпения. Вы, Павел, - обратился я к нему, - именно поэтому заперли нас в доме. А ты, Катя, сама по себе – нетерпимый человек. Я…

- Ну, да, - Скользнула ответом девушка.

- Но надо помнить, - продолжал я, - что даже очень неприятное для нас, излишне неприятное, казалось бы, всегда держится на чем-то приятном. И посему то, что сделано, то сделано. С нашего согласия же и сделано. Павел, вы, например, что думаете?

- Я ничего. Я - да. Что сделано, то сделано. Так говорила моя бывшая жена, к слову. Она, знаете ли, удивила меня такой теоремой. Женщины – ведь это же…

- У меня есть ощущение беспокойства и риска нашего нынешнего положения, - не слушая, говорил я. - Нарушенное равновесие, в связи с известным нам предложением вашей «убиенной» старухи может привести к катастрофическим последствиям. Увы. И в данном времени происходящего мы должны вспомнить, каждый из нас – вспомнить, первым делом, что может держать вас, Павел, тебя, Катя, меня также – на тех, кто нам ненавистен абсолютно.

- Вот это супер, - Павел не находил, что ещё сказать.

- Макс, если опустить все фразы до того, что было понятным, я выделила одно: мне нужно разобраться в том, кто мне ненавистен, правильно?

- Да. Только не разобраться, а сказать прямо сейчас.

- Прямо сейчас? Макс, это невозможно, нет! Надо …

- Надо подумать, - опередил Катерину Павел.

- Да, - согласилась она. Подумала, опустила лицо, вскинула голову и ещё раз подумала свои мысли.

Как ни странно мы с Павлом затихли и именно от неё ждали ответ в первую очередь. Она и сказала:

- А что если я скажу первое. Это как?

- Скажи.

Она посмотрела на расслабившуюся в стуле фигуру Павла и произвела:

- Вот я к нему испытываю пренебрежение!

- Это как? – От неожиданности Павел перевёл на меня взгляд и снова на Катю, - да, я в жизни ни перед кем на коленках не стоял! Это перед тобой только!

- А чего встали на них? – Катя подбрасывала дровишек.

У Павла взметнулись брови, он просил у меня поддержки.

Но мне хотелось ещё пару выбросов их друг к другу, а потом – прекратить.

Павел только надувал щеки и пожимал плечами, не имея никаких соображений.

- Катя, - сказал я, - вы человека совершенно смутили. Твои чары не действуют на него в данное время, и это тебя растаивает. Не так ли? Но ты должна понять – мы на специфической работе и спецификой в ней как раз является масса изменений в нас самих же. Катя, ты должна привыкать к этому.

- Ладно, - равнодушно кинула на заметку девушка.

- Нет, граждане, я так не согласен. Вы тут сами по себе, я – сам по себе. Вы уедите, а мне – психическая травма. Зачем она говорит мне все это, черт ее дери! – С пафосом закончил Аристархович и стал покрываться розовыми вперемежку бледными пятнами.

- Вы тут глядите-ка! – Возникла Катя, - я тут тоже не того. Я тут с магом, а он меня в обиду не даст! Вот как!

Павел ещё раз визуально просил у меня поддержки. Я пока не знал, что сказать.

- Я, пожалуй, не жалею, что вас вместе запер в доме, вот вам! – Выпалил мужчина. - И если бы ещё раз, ещё раз, - он поднял указательный палец и в сторону Катерины погрозил, – то я бы повторил. Вот как!

Он окончил и благополучно откинулся на спинку стула.

- Ниче себе, Макс, видал?

- Катя! Довольно! Я уже все понял. Значит, господа уважаемые. Этот Второй номер попытается повторить с нами то, что проделал Первый.

Вы, Паша, держите себя в руках, чтобы не выскочить на улицу, на свет Божий, и не запереть нас уже на ночь. Понимаете? Вслушайтесь: на ночь! Это небезопасно!

- А я знаю, - не унималась Катерина, - он уже продумывает, как бы этак это проделать повыгоднее!

- Повыгоднее! – Павел бессильно тряхнул головой и сухо сплюнул в сторону, - ну, даёт!

Не ожидая дальнейшего, он добавил:

- Вот тебя бы я и запер на сто девяносто замков!

Тут он хотел ещё б словцо ввинтить, и едва сдерживался. Губы его уже приготовились выдавить.

- Ну-ну! – Катя подливала масла в огонь.

- А ты, Катерина, - подняв тон, громко и невозмутимо продолжал я, - обязана попридержать свой язычок. Откуда столько ненависти?! Ты ведь хорошая девочка, я знаю!

- То ненавидь, то навидь. Вы сами, Макс, уже запутались. – Только и ответила.

Паша развернулся ко мне с багровым лицом и налитыми глазами и спросил, пытаясь, все прежнее забыть. Руки его были скрещены на груди:

- А вот вы, например, Макс, кого из нас ненавидите?

- Вообще-то мне не положено ненавидеть, но я вам, между прочим, отмечу выпрыгнувшее из вас - число – сто девяносто.

- И что?

- Что девяносто – что это? – Катю заинтересовало.

- Ничего, - упирался мужчина, бросив в противоречие хоть что-нибудь девушке, помотал головой, перевязал руки перед собой и повторил раздельно, - ни-че-го!

- Врёт! – Дала суд Катя.

- Да ну вас! – почти выкрикнул я, когда увидел чрезвычайный накал в лице нашего клиента и как он распустил руки вниз, нагнулся вперёд, как в предварительном прыжке. Я пытался придержать его эмоции.

- Ну, разобрались, все! – срочный подвёл я итог.

- Да уж, - Павел посмеялся и снова выровнялся на стуле, и снова скрестил руки перед собой.

Катя приоткрыла ротик, было - я дал знак, чтобы она закрыла его. Девушка переменчиво пожевала губами.

- А на счёт ста девяносто, пожалуйста, - посмеялся Павел, - могу допустить, что в моем сейфе сейчас лежит сто девяносто валютой. И что?

- Так-так, - обронила Катя. Я укоризненно взглянул на нее. Она не обратила внимания, а напротив – кивнула, что, мол, вот – мы на правильном пути и я говорила – врёт!

В это время же, Павел оценил сгущающуюся обстановку вокруг него.

- Сто девяносто в сейфе, правильно? – Спросил я.

- Да, правильно.

- Ну, так идите и достаньте! Посмотрим на ваши сто девяносто!

Павел нерешительно поднялся. Откашлялся.

На улице к тому времени достаточно потемнело. А в доме электрика была нарушена.

- Ну! – Подтолкнул я.

Катя даже наклонилась вперёд, чтобы жестом подсказать тоже.

- И чего он стоит? – Спросила.

- Вы, Мак, извините, но я не пойду туда, - доложил Павел, не сел на место, но обошёл стул и крепко стиснул его спинку.

- Почему? – Поинтересовался я.

- Там темно, черт возьми!

- А вы, знаете ли, мы не привыкли чертей вспоминать, да, Макс? Это наше правило.

- Да мне плевать на ваши правила! Я, черт подери, туда не пойду и все!

- Он ещё и трус! – предложила Катя провокацию и дала назад спиной так, что спинка треснула. Но она невозмутимо скрестила руки на груди, как давеча сделал наш герой - мужчина.

У Павла зажглись кончики ушей.

Я предложил:

- Давайте вместе пойдём! Катя, а?

Катя посмотрела на меня. В ее лице – испуг.

- А чего нет! – Ответила она сорванным голосом, - Я – не против совсем. А и пойдём! А если хотите, то я и тут посижу.

- В темноте, одна? – Ответил Павел, - А бабайку не боишься?

- Бабайки нет! – парировала девушка. –Нет никакой бабайки! Молчите лучше!

- Так, так, так! – Прервал я перебранку, - Довольно! Все встали, все пошли. Где у вас свечи, Паша?

- Свечи…, - Павел вспоминал, где свечи.

Мужчине нужно было временя, чтобы прийти в себя.

- Свечи, - повторил он, - у меня и керосинка есть.

- Отлично, берите все!

Мы с Катериной поднялись.

Я попросил ее набросить на себя что-нибудь. Это «что-нибудь» я попросил у Павла – из одежды.

Он удалился за ближайшую дверь и принёс свитер, подал девушке.

- Макс, он воняет. Я не одену! – Заявила она, держа свитер кончиками пальцев.

- Катя!

- Я его не одену, Макс. Он не стиран!

- Катя!

- Она просто…, - начал Павел с усмешкой.

- Катя, - прервал я его, обращаясь к девушке, с гадливым выражением на лице. – Катя, знаете я вам открою секрет, - Приведение номер Два может физически вас задеть. Это будет не то, что не приятно, а даже больно!

Девушка без дальнейших разъяснений принялась натягивать свитер.

- То-то же! – Подвёл итог я, - Идемте.

Мы тронулись. Павел старался идти в ровном ряду с нами, но маленькая квадратура дома не позволяла делать это.

- Вы идите вперёд, - советовал я, - вы же знаете, где ваш сейф.

- Зачем нам эти сто девяносто, что-то я не пойму, - бурчал под нос Павел.

- Свечи где?

- Я не помню, Макс. Может быть, они в сарае, на улице.

- Ладно, - решил я, - идем.

Ноги Павла неспешно передвигались. Мы с Катей едва не спотыкались о них.

Прошли одну комнату. Ставни были открыты предварительно. Вошли в другую.

- Там подвал, там и сейф, - сказал Павел и остановился, указывая на чёрный квадрат в конце комнаты.

- Вы, Макс, - рассудила межличностную конъектуру девушка, - вы тут самый защищённый, вы и идите!

Я посмеялся. Это было обидно? Можно сказать. Я не ожидал «предательства» со стороны своего «Ватсона», к которому так свыкся.

«Но!»

«Но, - подумал я, - в конце концов, эта девочка скоро уйдёт в жизнь по своим делам, а мне – продолжать. И, действительно, бояться нечего. Разве я мало видал в своей жизни?»

- Да пойду, безусловно. Вы, Павел, скажите, где он находится и сколько лесенок вниз.

- Сколько лесенок? – Подумал Аристархович, - а ч…

Он хотел обронить «черта» и передумал.

- Не знаю, никогда не считал. Одно скажу – они очень крутые. Держитесь там за стенку.

- Перил нет?

- Перил нет, - изменившимся тоном подтвердил он.

- Перил нет! И что там есть тогда? – Спросила Катя.

- Ничего там нет!

- Так, что вы нам голову морочите тогда!

- Все, все, все, хватит! Вы тут не передеритесь без меня, пока я буду спускаться! Второй уже начинает свою работу. Вы, поймите, что атмосфера теперь вовсе необычная, - все на нервах. Будем разбираться постепенно. Понятно?

Оба моих товарищей синхронно кивнули.

- Значит, где он точно? – Спросил я, приближаясь к зеву подвала.

- С правой стороны, в стене.

- Ключ! – Попросил я.

- Ключ? А! Он открыт.

- Ничего себе сейфик! – Бросила Катя.

Я дал ей ещё один предупредительный взгляд.

- Все, я пошёл!

Подошёл к пролёту подвала и опустил туда ногу.

Я не ожидал, что крутизна лестницы может быть такой. Это был почти вертикальный сход.

Мне пришлось развернуться спиной, и так влезать.

Спустившись вниз, нащупав глиняный вохкий пол, я очутился в полном мраке.

Как бы я не старался, не желал – ни зги не было видно. Глаза – не совы. Отражаться здесь и ее склере было негде.

Нечего делать - пошёл вперёд.

Если бы я все рассказывал тем, двоим, оставшимся наверху, они бы здорово трухнули.

Во-первых, я различил образ Второго приведения.

Он был хиловат - расчерчен большими рваными ранами. Я не давал ему восстановиться до полного объёма.

Для этого нужно было все время отвлекаться на что-нибудь иное. Но дело в том – ничего иного здесь не было.

Тогда я решил возложить задачу развлечения на собственные ощущения. И стал рукой нащупывать правую стену.

Если бы те двое…

- Ну, Макс, что там? – Громким шёпотом спросила Катя. Я увидел ее голову.

- Все нормально! Иду.

Если бы они…

К образу Второго Персонажа, - приведения, которого я рассмотрел, прибавилось осязание мокрой стены из, видимо, гранитного камня. Два моих пальца провалились в какие-то два влажные отверстия и на ум мгновенно блеснуло – две глазницы Чудища.

- Ну, что там, Макс? – Заботливым криком повторила мне Катя.

По спине моей продрался холод и ответил ей с нескрываемым раздражением:

- Катя, ты можешь оставить меня в покое? Я работаю.

- Он работает, - глухое эхо голосом Павла повторилось там. Голова Кати исчезла.

«Если закрыть глаза, то абсолютно ничего не изменится. Но если закрыть глаза, то такие фантазии нагрянут! Нет, лучше я не стану закрывать глаза!» - Нервно тарахтело в уме.

«Как - будто в первый раз со мной такое! А вспомни Крейцрский замок, Обложино, остров Виса, о! Там ещё и не такое было!»

Я наткнулся на что-то твёрдое. Оно стояло передо мной и не давало проход.

По спине потекла стручка пота.

Я дунул перед собой, чтобы поймать встречный запах того, что не давало мне идти. Но пустота и ответила пустотой.

Если бы теперь Катя мне в эту чёртову дыру…

«Тьфу, тьфу, тьфу, - подумал я, - я начинаю нарушать правила свои сам!»

Пошевелил ногой, поднял руку. Ноги, лишь ноги упирались во что-то. Распростёртые руки впереди ничего не находили.

«Это что-то - под моими ногами!»

Я наклонился и дотронулся к ледяной поверхности.

В этот же миг рядом со мной прошумел адский шелест, и волосы мои поднялись.

- Эй, Макс! Ты там живой? – крикнула мне в спину Катерина. Но в этот раз, как ни странно, мне помог ее живой человеческий крик.

- Да! – Ответил я, стараясь придать голосу жизнерадостный тон, но получилось так, будто меня за рот кто-то держал.

- Все в порядке! – Подтвердил я своё предположение.

- Я могу спуститься к тебе, Макс! – Крикнула Катерина и без разрешения полезла вниз.

- Стой на месте! – Приказал я.

- Нет, я пойду, я пойду, - твердила девушка, стремительно опуская ноги вниз. Мне было хорошо видно.

Я видел и то, как Павел принялся тащить ее назад.

Когда она исчезла, между ними случилась перебранка.

- Вот и добренько! – Подбодрил я себя вслух, и ещё раз коснулся ледяной поверхности. Это была огромная ёмкость, - бутыль, видимо, с вином.

Я попытался поднять его, он был полон, тяжёл.

- То, что здесь вино – сомневаться не приходится, - произнёс я вслух. Я его просто обойду. А то, что там шелестело – обыкновенная подвальная крыса! Замечательно и все распрекрасно! Пошли дальше.

- Вот стена, правая, - продолжал поддерживать я себя беседой, - вот, обошел бутыль. Здесь – ровный пол. Так. Камешки… Ничего необычного себе.

Я сделал несколько шагов и уперся в стенку.

- Тупик. Ага. Значит, надо вернуться и найти вот по этой правой стене сейф. Все просто!

Я развернулся и уже левой рукой стал шарить по взмокшей стене. Мне казалось Приведение номер Два утихомирилось и, понимая, что устрашить меня так пока не удастся, понимая и то, что главная битва где-то впереди, уселся Он в уголке и собирался силами.

«А зачем тебе: сто девяносто?» - Ясно спросил меня внутренний голос.

- Всякая деталь, проговорённая деталь клиента с известного времени – драгоценна, не так ли? – Ответил я.

Внутренний голос удовлетворился.

Я продолжил путь, - шарить по стене и, наконец, нашёл стальную крышку от сейфа. Но!

Но не тут-то было. Он был заперт. Как бы я не изощрялся, как бы не подставлял под дверцу ногти, открыть его не мог.

«Вот выйду, я задам, задам этому Павлу!» - Рассуждал я и решил выйти и говорить серьёзно. Особенно серьёзно.

«Вот сейчас вылезу и заставлю его же лезть сюда! Иначе уеду и Катюху СС собой заберу. Это неприлично, непозволительно обманывать в таких сложившихся условиях!» - Рассуждал я.

И в это самое время по закону конгруэнтности в дыру подвала проникла голова Аристарховича, и сказала:

- Ой, Макс, я забыл, извините. Ключ! Вот ключ! Простите! Я не хотел!

Позади плеча его родилась рука Кати и затащила его за ворот назад в комнату. Потом возникла ее голова.

- Ты представляешь, Макс, какой скотина! Нет, я просто слов не нахожу!

И она пропала. Между ними снова случилась перебранка.

А я шёл на выход. Мне нужно было вылезть, отдохнуть, набраться сил.

Если бы бросили ключи, я мог бы здесь, во мраке, их потерять.

Аккуратно минуя огромный сосуд с вином, я приближался к лестнице.

«Однако, дрянная деревянная, слабая вещь!» - Оценил я перекладины подъёма. Кое-что я был способен рассмотреть.

Я поднял ногу на лестницу и ступал, - шаг за шагом, ступень за ступенью.

Вот и голова моя уже была наверху.

Катя улыбалась мне и распростёрла руки, чтобы обнять, наверное.

Павел стоял позади, хмурым видом.

И тут случилось непредвиденное, - ступени под моими ногами треснули и одна за одной стали вниз складываться гармонью.

Я вскрикнул. Голова моя мгновенно полетела вниз, подбородок ударился о порог. Я неимоверно больно прикусил язык и буквально взвыл.

Что дальше? То есть, снаружи что?

За пределами повала, наверху, прозвучали короткие, ёмкие глухие звуки. Ребята мои – помощники, не долго думая, хорошенько трухнув, цепляясь, друг за друга ногами. Рассудив - раз такие дела, немо, не роняя лишних слов, рвали куда дальше.

Все стихло.

Я сидел на дровах разбитой лестницы, одной рукой потирал ушибленную ногу, другой – разминал язык, пытаясь понять – цел ли он.

Глава 7

- Ты думаешь, что мы не хотим жить? Ты думаешь, что своей цельностью, так называемым предназначением, вы можете удачно протащиться и войти дальше туда, куда вам хочется? И совершить это легко, беспрепятственно?

Да, вам это удается.

Но вы не учли того, что мы тоже живём. Живём, а значит существуем.

В этом главный закон, но не наоборот.

Вы, люди, исказили суть общежития.

Вы охотники счастья, удовольствия, касаемого только вас, и делаете свои чувства под ряд всего возможного и невозможного, выскальзывая всякий раз угрём в темных водах общего пользования, на глазах у всех, поочерёдно.

Это вам гадким не чудится.

Нет, жизнь не оставлена полностью вам. Нет.

В любой момент, в любой момент может случиться непоправимая деформация, трещинка, от которой все мгновенно разбегаются по разным углам, прячутся на лёгких поверхностях, лишь бы прижаться животиком к чему-то недвижимому, мягкому, безопасному.

И вот тогда выходим мы. Которых до сих пор игнорировали.

Мы – тень Земли, наиболее плотное население ее, большая часть ее, кость ее, пренебрегаемой вами.

И мы видим вас, униженных.

Вы - соглашаетесь молча, что оскорблены.

Бросаете ниц гордые ваши головы.

Прогибаетесь под нас и ожидаете: вот-вот, день за днём, месяц за месяцем, год за годом - и наш легион пройдёт. Пусть, присыпая лица ваши грязной пылью с ног наших...

Ваши лица, ваши глаза, ваше будущее потомство.

Вы умеете до поры до времени идти с высокоподнятой головой, и - исчезаете при первом нашем шаге.

Мы не останавливаемся, продолжаем шествие не из зла, которое вы приписали нам, нет.

В нас нет ее той мерой, которой вы награждаете в угоду своих же особенных мнений.

Вам поют небеса, птицы, вы умиляетесь, но не слышите.

Ваш социум – ваш Бог. А наш Бог – Хозяин.

И Он разорительно, растратно-расточительно к вам снисходителен…

- Макс! – Позвал меня голос.

Я открыл глаза.

Я все там же, - в подвале, на палках сломанной лестницы. Потерял сознание.

- Макс!

Я поднял голову. Катерина смотрела на меня сверху.

- Да, Катя.

- Макс, как ты?

- Ты понял, что я сказал? – Услышал я чужой голос.

- Катя, - спросил я. - Катя!

- Да, что, Макс, что?

- Ты слышишь это?

Лицо чужого померкло в темноте.

- Что, Макс?

- Ты слышала?

- Макс, Паша побежал за помощью. Извини, так получилось. Я не пойму, как ты? Скоро сюда придут, ты потерпи.

- Она не знает то, что ей обязано дать. Ты хотел знать особенность ее? – Продолжал чужой говорить голос.

Я вглядывался в темноту. Где- то в углу Оно находилось и продолжало вещать низким тоном:

- Особенность ее – вместилище, там, где я спрячусь. Ёмкость не должна быть полупустой, не так ли?

И я увидел, как Образ Того, с чем я встречался в подвале, от кого уклонял своё внимание и то, Что восстало теперь передо мной, преобразилось цветом затмения облаком и приблизилось к девушке.

- Катерина! – Крикнул я.

- Да! – Она подалась вперёд и облако вздохнуло, и она глубоко вздохнула. Облако веером распалось, замерло и мгновенно рвануло к ней.

Катя исчезла. Я слышал, как она кашляла.

Я видел свет снаружи и мужскую руку, которая просунулась в пролёт подвала с горящей свечой.

- Мак! – Это был Павел. – Мак, я тебе сейчас брошу фонарь, а потом спущусь и помогу.

- Не стоит. Здесь лестница нужна, - сказал я.

Попытался подняться. Подо мной затрещали ступени лестницы.

Что-то продолжало держать меня до той степени, что хотелось упасть, лежать, лежать, бессильно лежать всю ночь и все следующие дни.

- Катя, да, что с вами? – Свет подёргивался там, снаружи. Павел успокаивал девушку.

- Не трогай меня! – Слышал я ее голос, - не стучи мне по спине!

- Где ты? – Спросил я темноту. Абсолютная чистота темноты установилась. Ювенальная чистота молчала.

Она потеряла, избавилась от лишнего, - не содержала в своём напыщенном пространстве то, что раньше должно было бы уравновешивать ее.

Я поднялся. Потянулся наверх, увы, не доставая и край порога входа в погреб.

Трясущейся рукой Павел опустил мне фонарь.

Лицо его было обезображено волнениями последних наших приключений.

- Держите, Макс это, сейчас придут люди, принесут лестницу, и вы выйдете.

Спустя час, когда я вышел из погреба, познакомился с моими спасателями, просил Павла провести их домой, поговорил с Катериной, переоделся; когда в доме отремонтировали электрику - зажегся свет, я прошёл осмотреть все, что было недоступным до сих пор, и мы втроём снова встретились, - Павел, я, Катя.

С Павлом мы ушли обходить дом, вооружившись палками и фонарями. Катерина оставалась одна в доме, чтобы приготовить что-нибудь на ужин.

- Вы думаете, - спросил Павел, заглядывая из двора в горевшее окно кухни, где хозяйничала девушка, - она способна на что-то большее, чем просто вопить?

Я так же остановился, глядя на девушку.

Катя не видела нас. Она удивляла меня.

Как скоро передвигалась она между плитой, столом, шкафами, ловко подхватывая все нужные приборы, полуфабрикаты, как ловко она обходилась с ними, чтобы приготовить нам еду.

- Курицу, гляди, разделывает! – Сказал Павел, - Никогда бы не подумал.

- Она на многое способна, - вторил я, - я и сам не знаю, на что она способна.

- Вы ей придаёте слишком много внимания, Мак, защиту даёте.

Мне кажется, она не очень нуждается в этом. Вы тратите себя, Макс, на что? Поглядите-ка, - Павел посмеялся, продолжая наблюдать, как девушка, искусно справившись с тушкой, побежала к холодильнику, мгновенно бросив взгляд в него, вытянула кастрюлю, открыла крышку, принюхалась, поморщилась, и побежала к мусорному ведру, чтобы все вывалить.

- Вы сами себе готовили? – Спросил я.

- Ну, а как же? Да, - ответил он, - кто же? Со мной никто жить не хотел. Со мной раньше одно приведение и жило. Только никто его не видел, а он со мной говорил.

- Говорил? И что же он вам говорил?

Павел отошёл от светящегося окна в тень и предложил продолжить наш круговой обход.

- А то и говорил, что вы говорили, - непонятное что-то. Так я это не слушаю.

- Как же вы это воспринимали, чувствовали?

- Так. Хм. Просто. Пока один раз не дотяпал пешком через два посёлка до психиатрической больницы, а потом взял, развернулся и ушёл.

Я понял, что это был и не голос вовсе. И то, что я слышал - слышат все.

Все не придают этому значение, а я, видите ли, восприимчивый нашёлся!

- Но как, вы поняли, что это слышат все? Откуда такое мнение? Вы же в ухо каждому не влезали?

- Это, Макс, интересный вопрос, конечно. Я знаю, что вы знаете ответ, но зачем вам знать от меня ещё. Этого я не пойму.

- Да, - признался я, - я знаю. И все-таки хотелось бы услышать.

- Добро. Это просто. Когда ты знаешь наперёд, что тебе ответят. А ведь это есть факт, правда, тогда и голос слышим. Все просто.

- Вот как?

- Да, Макс, вы знаете, это так. Ну, а точнее, в промежутках этого знания «наперёд» ты слышишь то, тот, посторонний голос. Мысленно, разумеется.

Это просто. Ну, совпало с вашими представлениями?

- И его заглушить невозможно, не так ли? – Переспросил я.

- Невозможно, потому что ты покажешься полным идиотом или сумасшедшим, если станешь перекрикивать сам себе, неизвестно с кем переговариваясь.

На то и паузы в словах, как говорил поэт. Мы должны слушать того, кто в нас существует помимо нас.

- Значит, вы поняли это? – Спросил я.

Мы проделали круг и возвращались к крыльцу.

- Макс, поздно или рано это поймёт всякий. Дело времени.

Ведь, я многое пропускаю из ваших суждений, но я – не дурак.

Все это уже я слышал из других уст.

- Не считаете ли вы себя, Паша, в таком случае поражённым, отмеченным?

- Поражённым, отмеченным? Нет. В таком случае, мы все поражённые и отмеченные.

В образах каждого из нас таится что-то поражённое, отмеченное, но это поражённое составляет-то и суть нашу, не так ли?

Ведь для Создателя мы все равны, а то, что к нам приходит, подселяется – делает нас различными, не так ли, Макс?

Я промолчал. Мы вошли в дом. Павел тщательно вытер ноги.

Его лицу вновь возвратилась ирония.

Делал он все энергично, молодо, бодро.

Все его движения были отчеканены. Он был в чем-то слишком уверен?

И не так, как раньше. Золотым блеском в склерах его светилась музыка жизни, которой качество я ещё не знал.

Кроме того, им начисто теперь игнорировались мои изучающие взгляды. Если раньше ему они казались странными, и он замирал, обдумывая: что такое я в нем выискиваю, то теперь – проще: он растягивался в самодовольной улыбке и продолжал заниматься тем, чем раньше независимо.

Катя услышала наш мужской тарарам у входа, и вышла встречать.

На ней был фартук, в руках – кухонное полотенце. Она тщательно вытирала им пальцы.

Меньшим час назад ещё я мог допустить, что мне показались некие изменения в Кате. И если они произошли – это результат стрессов и произошли они малые. Ещё меньшим час назад я боялся, что в доме снова повиснет угнетающий дух того безобразного приведения, зачем мы здесь явились с моей помощницей. И Оно будет довлеть над настроением нашей компании.

Но все.

Но все складывалось как-то так, таким образом, что будто ничего и не случилось, будто собрались мы здесь старыми этакими друзьями на приятную этакую встречу, как давно уж не виделись.

- Ах, дорогие мои, мальчики! Я вас и потеряла! – Катя засмеялась широко, простодушно, без хитринки той прежней Катюхи, в которой глухо сидел гвоздь.

И ее поведение напротив Павла как-то изменилось.

- Ну, Макс, - приглашала она меня тёплым голосом, увидев, что я замешкался, между тем, что Павел, потирая руки, прошёл уже вперёд.

До того, как она ко мне обратилась, меня удивило ещё раз то, как явно изменилось ее отношение к Аристарховичу.

А он?

А он будто бы тот только этого ждал. Будто бы он ничего особенного не заметил и в пол оборота согласен был с тем, со всем тем, как ласково, благосклонно, без задоринки с ним обходилась молодая наша особа.

- Ну, Мак, ты идёшь ли? – Она стояла, не сдвигаясь с места, пропуская Павла.

- Да, я сейчас, - ответил, - ты можешь идти.

Намеренно медленно я стягивал с себя обувь и искал, во что бы ступить. Намеренно я делал вид, что мне нужно ещё задержаться кроме. И пройти, например, в свою комнату.

Намеренно я опустил глаза, увлекаясь, будто чем-то своим, чтобы только лучше рассмотреть поведение Кати со стороны, тишком.

Она не задерживалась, отнюдь

Она сказала тихо «ладно» и скрылась в ярком пролёте столовой, где раскладывался стол, и выставлялись яства.

- Ого! – Я услышал хлопок ладошек Павла от удовольствия оттуда.

Я представил его ублаготворённый вид, с жестом некоторого перекоса тела, когда он, проходя вдоль стола, например, желал выбрать местечко, где бы удобно расположиться. Его прямую не закамуфлированную улыбку.

«И что же здесь плохого?» - Возникло.

«Что здесь плохого. Все это уж очень неестественно?»

- А чем очень неестественно, отличается от просто «неестественно»? – Задался я тут вспомнил паузы, о которых говорил Павел, в которые мы встречаемся с тем посторонним, что должно жить в нас помимо нас. С тем, кто втискивается между шаблонами речи.

И это наречие «очень» - излишнее, действительно. Оно принадлежало Ему.

И мысли…

- Макс! Ма-а-акс! – Выкрикнула Катя из столовой, - эй, старичок, где ты?

Это обращение меня полностью разбило. Я не верил ушам, но я взял себя в руки, и пошёл, вошёл, рисуя на лице благодушие.

- Садись, Мак! – Катя вышла из-за стола, обойдя его, подошла к стулу, который предназначался мне. – Вот! Твоё законное место! А мы, с Пашей, сядем на той стороне. Тебе, ух – раздолье!

Она бросила рукой на моё место.

Павел радостно сейчас принимал ее такой, какой она есть. Изменения?

Он не замечал их. Или нарочно – не замечал?

«В ней все же что-то ещё остаётся той Кати, которую я знаю», - с этой мыслью я прошёл к своему сидению.

Я не мог сосредоточиться ,все думал- думал.

Ни одно блюдо меня не привлекало, хотя, признаться, я был голоден

Какое-то время, я сидел в полной растерянности и мысли, бурные те мысли табунами, перескакивая друг друга, толпились то у одной стенке моего мозга, разворачивались и бежали - к другой. Скакуны мелкие, хрупкие всадники на тонких лошадках.

Что ли стоило на них задерживать внимание?

Передо мной белая скатерть, стол, блюда, лица молодых людей, светящихся. Озарённая комната с высоким потолком, старая милая мебель.

Это было намного величественней, значимей, чем те скакуны, бежавшие в моей голове.

«Униженные и оскорблённые, - вспомнил я слова, что в беспамятстве моем со мной говорило. - Мы – тени Земли, мы наиболее плотное население ее, кость, которой вы пренебрегаете».

Аристархович и Катя вели непринуждённую беседу. Смеялись.

Павел, сугубо по-мужски сдерживался, подминая губы всякий раз, как закладывал ложку еды в рот или отпивал жидкость.

Катя же, растрёпано, мотала руками, воодушевлённо, и не обращала на все мелочи внимания. И даже то, что иногда у неё изо рта выстреливала какая-нибудь крошка…

«Да, это была и она, и она. И она есть. И все же что-то не так», - размышлял я, собирая с тарелок кусками разных блюд. Пюре, сельдь, салаты, фаршированные яйца, горячий компот.

«Действительно, - думал, - неожиданно: эта смешливая баламут - девушка способна на такое мастерство! Неожиданно и приятно. Молодец! А если учесть, что матери у неё нет – того удивительнее»!

- А наш Макс, - посмотрела на меня Катя, - все думает-думает! Старик Хоттабыч!

Так сказала она.

Я, видимо, сильно изменился в лице, что на секунду воцарилось тишина. Но она была ощутима.

Павел молча продолжал стучать по тарелке вилкой, вылавливая там что-то, и особенно сосредотачиваясь на том. И как всегда впаянная улыбка не покидала его.

Он светился прекрасным настроением, пожалуй. И казалось, ему было светло, радостно, понятно, все разрешимо, разрешено.

Он не обратил внимания, будто на выброс Кати в мою сторону.

Она – принадлежала ему, чем?

Сполна он был удовлетворён - чем?

Нынешним часом ею – красавицей, тонкой, зрелой, яркой девушкой.

Катя глядела на меня в установившееся затишье.

Губы ее остановились в процессе еды. Она глядела на меня со странным укором. Я не понимал.

«Словно я тебя, а не ты меня сейчас предала?» - Спрашивал я ее мысленно.

Она опустила взгляд, задумываясь и обнадёживая этим, но вдруг во лбу ее сомкнулись морщинки, она поморгала ресничками, забывая качество нашего прикосновения, и снова обратилась к Павлу и стала с ним говорить так же задорно.

Павел обратил на меня удовлетворённый вид, не закончив ещё прожёвывать, поднял вилку и ткнул в мою сторону:

- А вы, Катя, зря его назвали Хоттабычем, - сказал он.

И не убирая вид, но слегка подмигнул мне.

«Если раньше это человек просил защиту у меня, то теперь…» - успел подумать я.

- М-м-м, - Катя снова обратилась в мою сторону. Установив подбородок на линию вскинутой ладони, косясь и на мужчину разом и на меня - поочерёдно, понимая некую его забаву в его словах, ответила:

- А Хоттабыч и есть! И есть Хоттабыч! Разве в этом что-то дурное? Макс, скажи да зеркальцу доложи!

Павел посмеялся таким образом, что несколько раз «президентски» даже подпрыгнул на стуле. Махнул головой: эх, мол, удачная выходка!

И тем больше занялся едой, уже и заканчивая с ней.

Я не мог вымолвить и слово.

«Самое дурацкое положение, - думал я, - в какое я только попадал!»

В моем воображении возник образ моего преданного друга Демира, всех тех, людей, отрывками, которым в жизни я помог, безусловно.

Ко мне явились благодарные слова клиентов и то, как искренни они были.

Как гордился какой-нибудь человек, случайно встретившись где-нибудь на улице дальней страны, узнавая меня и спеша поделиться сокровенными секретами своей жизни, перспективах семьи.

Я не понимал сейчас, что мне теперь следовало делать.

И если бы я делал что-то не так , то как согласовалось бы это с элементарными правилами порядочности, этикета?

Мне хотелось выскочить из-за стола, но я не понимал какое выражение лица я должен выстроить при том. Что на мне должно было состоять, чтобы сделать это правильно, искромётно?

Все-равно, ведь они увидят суть обиды моей.

«Униженные и оскорблённые, - вспоминал я слова Чудовища, - ты думаешь, мы не имеем права жить? Живёшь, значит существуешь. Запомни это.

Вы, люди, многое накопали, а толку - перевернули одну и ту же почву вверх корешками. И только.

Но когда мы шествуем стройными рядами, мы видим, как стыдливо вы пресмыкаетесь, как прячете вы свои животики в мягкое место, где надеетесь, будет безопасно вам!

И грязь с наших сапог сыплется в ваши рты, и дышите вы пылью до тех пор, вечных времён, которые сами себе устанавливаете. Вы терпите, пока мы не пройдём мимо невзыскательных лиц.

Я думал об этом, и ко мне пришло решение.

Я поднялся из-за стола без резких движений, с видом утомлённым.

Задержался, справляясь со своим полуобморочным, свалившимся на меня, состоянием, производя некоторую «культурную» паузу, прежде чем как можно скорее удалиться.

- Ты уходишь, Макс? – Спросила меня Катя. – Не рано? Спать пойдёшь?

- Да, пожалуй. Завтра много работы.

- О, да! – Воскликнул Павел, - завтра что-нибудь новенькое изобретём!

Он не поднимал глаз.

- Впрочем, если моё присутствие, - начал я, наливаясь краской, бурно переживая все оскорбления, которые разрушали меня, - если моё присутствие вам уже не так необходимо, я, конечно же, ранним утром и уеду. У меня, на самом деле, много других клиентов!»

Так сказал я, обдумывая: почему я сказал «клиентов», а не «дел»?

« Где подвох?»

- Мак! Мак, Мак! Дорогой! Что ты!? Мы не хотели тебя обидеть! Мы с Пашей не хотели тебя обидеть! – Повторила девушка, - как же мы без тебя тут останемся? Ты же обещал меня не бросать, а? И я же все ещё твоя помощница, а?

В ауре размытых чувств попытался сконцентрироваться на девушке, уловить хоть что-то вразумительное мне.

Но ничего не видел, ничего не слышал.

Я нашёлся лишь, как продолжить схему моего аварийного удаления из сложившихся обстоятельств.

Уходя, в спину я слышал сдержанный смешок.

И уже не важно было, от кого он звучал: от Павла ли, от Кати, я покинул столовую и направился в ту сторону, где прежде переодевался, где была моя на эту ночь спальная кровать.

Меня не провожали, нет. Напротив, - застучали приборы.

Катя сорвалась с места там, доставать из серванта бокалы. Они смеялись, шутили тет-а-тет.

Я не понимал: почему и это мне кажется оскорбительным? Ведь она молодая леди и ей позволено все!

Но как только я представлял ее в объятиях мужчины, любого мужчины, проходного мужчины, - этого Павла, как во мне вскипала ревность.

Ревность. По-другому не назовёшь.

Я вспоминал наш отдых на берегу реки, как нежно она касалась моего плеча, как доверчиво смотрела в глаза, как покорна и внимательна была ко всякому моему действию. У нас не было ничего и не могло ничего быть. Но я чувствовал к ней какое-то родство.

«Как же ты можешь чувствовать, - говорил во мне голос, - когда она – полная противоположность тебе? Она - разница тебе во всем. Что ты возомнил? Мало ли таких девочек ты встречал на своём пути и мало ли их ещё будет?»

«Да, это, правда: мало ли было, мало ли будет.

Но что-то вязкое, терпкое не давало мне покоя, не давало.

Что-то гнетущее, увлажняющее пустынное сокровище моей души, говорило: «Катенька, ведь она – особенная!»

Я вошёл в комнату, сбросил с себя тапки, скинул халат, бросился в кровать. Панцирная сетка под матрасом возмущённо скрипнула и пролепетала свободными боковыми крылышками своими: «ещё тут кого принесло!?»

Я лежал, уткнувшись в подушку, думал.

«Ах, если бы всего этого не было раньше, - не было той случайно встречи, голоса, ее странностей, ее особенности!»

- Епистрофия, - проговорил я вслух.

И буквально тут же выстроившись в ряд картинки воспоминаний, жгучих, ярких, незабываемых – стали одна за другой являться мне. И везде – ее живой, бойкий вид, образ тонкой сильной Кати.

Мне захотелось плакать. Тихо, безбрежно. Просто так.

Просто покрыть белую наволочку знойными слезами, потом перевернуть ее сухой стороной и бухнуться в сон.

Я услышал стук в дверь. Сердце вспыхнуло. Я знал - это она.

Мне нужно было подняться, отряхнуться, привести себя в порядок. Изобразить на лице что-то удобное, среднее, горькое, полугорькое.

«Зачем?»

Я лишь поднял голову и выдавил глухо:

- Да.

И только с тем стал подниматься.

Вошла Катя. Легким пахом закрылась за нею дверь.

- О! – Сказала она, - это ещё, что за дела! А раздеться нормальненько мы не можем? А уложиться баеньки в тёпленькую постельку? Сколько мы с тобой, Мак, по дорогам плыли? Вот теперь у нас – полный порядок! Полный абажур!

Она подошла. Я прятал свой прямой взгляд.

Поднялся и зачем-то торопливо перебирал попавшиеся под руку чужие вещи, попытался их засунуть в единственный тут расположенный шкаф.

-Ну, ну, ну, ну, Макс! Что ты?! Успокойся. Ничего себе так и не произошло. Пошутили и все. Подумаешь! Восхитительный какой! Я не думала, что ты такой нюнька!

И это она говорила мне.

Я снова не находил слов, путаясь в чувствах.

«Ах, Катя! Телеэпистрофия!»

Я ощущал себя совершенным подростком перед ней, нашкодившим и не знающим как оправдаться перед, будто взрослой женщиной.

«Странное чувство».

- Ну, ну, ну, ну! – Не переставала она преследовать меня частицами упокоения.

Она помогла мне снять рубашку, отвернулась, пока я справился со штанами и улегся под одеяло.

- Жарко сегодня, - сказала она, не оборачиваясь.

- Жарко, - повторила.

- Я сегодня буду спать голой, - сказала она и обернулась.

Я полулежал на подушке. Голова моя висела над нею.

- Ну, дорогой Мак, до завтра!

Она пролетела рукой по краю платья своего, прыснула смехом, развернулась и пошла прочь.

«Все!» - Внутри проговорило мне точно.

Катя вышла.

Вышла так же легко, прикрывая дверь за собой, как вошла.

Я оставался в том же полулежачем положении. Затылок мой в миллиметре продолжал висеть над пухом подушки.

Потом я поднялся, сел, думал.

Стал одеваться.

Мне нужно было выйти, пройтись перед сном или...

Или идти куда-нибудь, например, вдоль канала. Далеко. До утра.

Потом куда-нибудь, куда бы несли бы ноги.

- Уйти навсегда, - прошептал я.

Я обул тапки и направился к двери, чтобы в коридоре вооружиться обувью. Стойкое, аскетичное, волевое что-то положилось в моей душе, устанавливалось.

Но в дверь тихо постучались. Снова.

«Павел? - Решил я, - Что ещё? Он хочет попросить прощения?»

« Я итак отдал ему самое дорогое, что у меня есть. Поделился».

Взявшись за дверную ручку, я отворил.

На пороге стояла Катя.

- Я хотела у тебя кое- что спросить! – Произвела она и буквально втолкнула меня назад.

Мы прошли к кровати. Она толкнула меня в грудь, я сел.

Она расположилась рядом и глядела на меня во все глаза.

Мы молчали около минуты. Она то поднимала на меня взор, то опускала.

- Макс, - наконец, спросила она меня.

- Что? – Сглотнул я.

- Макс, - вдруг надрывом сорвался ее голос. – Макс!

Лицо ее исказилось, и она бросилась ко мне, на рубашку с горящими слезами.

- Макс, что происходит? Что со мной, Макс, происходит?!

Глава 8

Мак, почему мы уехали? – Спросила Катерина, когда утром рано мы снарядились и срочным образом, как прошлый раз, отбыли теперь уже из населённого пункта N.

- Смотри, какой вид! – Обращал я ее внимание на выныривающее солнце из горизонта сельскохозяйственных полей.

- Почему мы уехали, Мак?

- Там нам делать нечего, - ответил я.

- Тебе нравится что-нибудь здесь? Ты находишь это забавным?

- Не пойму - где?

- Вот, кругом, - она лениво кивнула на жизнелюбивый лик восходящей звезды.

- Ну, гляди, разве не красиво? - я ещё раз бросил взгляд на восходящее солнце.

- Ничего особенного. У меня глаза болят, Макс. Я не выспалась совершенно или абсолютно. Не знаю, как сказать. Ты мучаешь меня. Куда мы едем? – Говорила она отрывистыми фразами.

- Есть дельце. Ты со мной?

- Макс, извини.

Она отвернулась в окно и молча глядела в летящий, покрывающейся первым румянцем зари пейзаж.

- Что такое? – Спросил я.

- Мне теперь, кажется, надо вернуться домой.

- Почему, Катя?

- Надо. Просто надо – В ее голосе звучало отчаянием равнодушие.

Она развернулась прямо и стала рассматривать ногти.

- Надо, просто надо, Макс. Тебе надо тоже, да?

- Мне нет. У меня и дома нет.

- Ох, как! Дома нет. У всех есть дом. Все хотят тепла, уюта, тишины. Знаешь, как хорошо мне теперь, - тихо. Вот здесь! – Она медленно коснулась кистью груди. - Не поверю, что у тебя нет дома. Любовь бездомной не бывает.

- Любовь, Катя? Объяснись.

- Ах, тебе все объяснись, объяснись. Ничего так просто не бывает, чтобы так тебе и объяснить. Личность ты этакая! – И девушка, продолжая рассматривать ногти, расставляя длинные пальцы, тихонько посмеялась.

- Катюша, - сказал я дружелюбно, - как ты себя чувствуешь?

Она поёрзала в кресле, отстегнула ремень безопасности.

- Прекрасно. Дышать тяжело. Как словно простудилась. Здесь давит, - она ещё раз коснулась рукой груди.

- Остановиться?

- Зачем? Разверни машину и отвези меня домой. Денег тебе не надо. А больше мне нечего дать. Просто сделай добро. Сделай добро, Макс, - все это говорила она ровным тоном, - ведь ты умеешь делать его, - добр, Макс?

Я остановил машину. Мы долго стояли на месте.

Катерина сидела не двигаясь.

Странное изумление изображалось на ее лице. Она вертела головой вокруг и будто не понимала, что нас могло остановить. Я видел, что чем дальше, тем больше она испытывала беспокойство.

- Да, - наконец, произнесла она, - надо идти.

Я ждал, что будет дальше.

Она несколько раз безуспешно дёрнула ручку двери и вышла.

Выйдя наружу, постояла.

- Все? – Спросил я в окно, - поехали?

Она наклонилась и сказала.

- Подай-ка мне, пожалуйста, там, мою сумочку.

В лице ее было полное спокойствие.

- Будешь смеяться, Катя, но ты ее оставила там. Во всяком случае, я ее не наблюдаю.

Она выровняла осанку.

- Да- да, наверное! Ну, что ж, тем более, – и она пошла по шоссе назад, не роняя ни слова.

Я постоял, удивляясь такому положению событий, развернул «Opel Vectra», выехал на встречную, притормозил рядом с девушкой.

- Садись, не выдумывай!

- Как ты мне говорил? - Шла она, не сбавляя шаг, - равновесие нарушено, так? Как ты мне говорил? Сидит во мне нечто? А в тебе что сидит, Макс?

- Катя!

- А в тебе что, Мак? Волшебник? И что ты сделал конкретно для того человека, для Павла? Выел Существо, которым одарил меня, да, Макс?

Она остановилась, в глазах ее сияли слезы.

- Отлично! И теперь ты меня везёшь в очередной раз на ещё одну свою рыбалку?

Да, Макс?

- Катя, подожди, ты не понимаешь, я хочу спасти тебя!

- Был уже один спаситель! – Зло сказала она и шла дальше.

- Я не знаю, Катя, как остановить тебя, поверь. Ты – сильнее моих возможностей! – Попытался манипулировать я.

Девушка остановилась и тихонько рассмеялась. Все это было так нехарактерно ей.

Хотя смех был искренним. И горьким, мучительным, подневольным. И издалека было видно, что Существо, сидящее в ней приятно себя чувствует.

Она не нашла, что добавить к своему смеху и как ни в чем не бывало, шагала дальше.

Остановить ее было не так просто. Пришлось прибегать к экстренному методу.

- Катя, у меня письмо от Павла - тебе.

Она остановилась. Обернулась.

- Ты это серьёзно?

Я проехал дальше, чтобы сделать разворот и развернуться к девушке, а дальше усадить ее и точно по направлению планируемого пути двигаться вместе с ней.

Когда я развернулся и подъехал, она снова заглянула в окно.

- Ты думаешь, мне интересно? – Спросила, положив руки на стекло.

- Интересно. Хотя бы из одной причины: знать действует ли твоя телеэпистрофия?

- Назвать назвал, а особенности не выявил.

Она постояла, подумала.

- Ладно, давай своё письмо. – Протянула руку.

- Садись, - предложил я.

- О, нет! – Ответила, но не сдвигалась с места.

- Ну!?

- Ла-а-дненько-с! – Отрапортовала и нервно дёрнула ручку. Села.

- Где?

Я порылся в бардачке и вынул пустой конверт, внутри – лист, пустой сложенный лист вдвое. Хорошо, что он был у меня был – один из моих реквизитов.

- Только, договоримся, о нем никто не должен знать, ага? – Спросил я.

- Ага, – ответила она, усмехнулась, и тут же глаза ее запылали.

- Держи, - сказал я, слегка ударив по ее пальцам. Она не сразу поймала конверт.

А я дал по акселератору.

Я держал путь на селение, в котором у меня были знакомые.

Покопавшись ещё вчера в записной книжке, я заранее договорился о своём приезде, не рассчитывая, что он так скоро состоится.

Они, между прочим, просили меня о какой-то своей мелкой услуге.

Разумеется, я согласился со всем и просил о предоставлении нам с Катей отдельной времянки с двумя комнатами и пару дней проживания. Все расходы, неудобства я брал на себя.

«Opel Vectra» жал сто двадцать.

Я, вручая конверт с пустым письмом Кате, уверен был, что метод работает, и отгонял от себя всякое сомнение.

Для начала Катя осмотрела сам конверт со всех сторон.

- Ты его распечатал сам? – Спросила она, не подразумевая претензий, - или такой получил?

- Получил.

Она вынула пустой лист бумаги, развернула его и стала бегать по несуществующим строчкам.

Я сверился, несколько раз взглянув на ее деятельность.

«Да, скрупулёзность – черта дьявола! Он слишком самонадеян, чтобы поверить, что его могли так легко обвести! Здесь и стоит ухватить за хвост!»

Она пробегала пустую страницу сначала и до средины, до сгиба, останавливаясь там, словно остерегаясь чего-то, смущалась, отбрасывала голову на подголовник кресла и бралась заново, с «первой строчки».

- Чего там пишут?

- Ну, вот, - ответила она, хохотнув и тыкая пальцем в четверть листа бумаги, - вот, видишь, а ты говорил - он не поддался мне?

- Ну? – Обращался я то к ней, то к дороге, замечая, начало частых отсекающих боковых поворотов на грунт, боясь поймать какой-нибудь чернозёмный булыжник, случайно выпавший из какого-нибудь грузовика, выезжавшим оттуда недавним временем.

- Конкретно, Катя, что?

- То, Макс, что он покорен мною полностью и… тут неразборчиво, - она усмехалась, пряча вдруг от меня пустой листок бумаги за себя, в сторону. Посмеялась, положила руку на густо дышащую грудь.

- А ты, знаешь, это таки приятно! Нет, честно, приятно!

- Именно?

- Именно то, что вот я такая есть, и могу этак, как говоришь ты, воздействовать на людей, на мужчин. Да, пусть это останется, пока я молода, пусть. Но, Макс, никто же не знает, когда мы умрём, правда? И жить надо на всю катушку, правда, Макс?

- Допустим. И что?

- И то, что, может быть, я пожелаю умереть молодой, а?

Я поглядел на неё. Все верно: зрачки сужены. Чудовище плавало в ее лимфе.

Пункт из десяти заповедей Божьих, - «не прелюбодействуй» – был проговорён. Оставались девять.

- Что ещё пишут?

Она вынула бумажку и продолжила «читать», водя ногтем указательного пальца по несуществующим строкам.

Мне было жаль ее, но по-другому – никак.

- Макс, а какой сегодня день?

- Вторник, - ответил я.

- Не суббота, разве?

- Вторник, Катя.

- Ладно, пусть будет вторник, - и она вновь углубилась в «чтение»

«Номер два есть: «Помни день субботний, чтобы святить его. Шесть дней работай, и делай всякие дела твои; а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришелец, который в жилищах твоих. Ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них; а в день седьмой почил. Посему благословил Господь день субботний и освятил его»

"Проговорён! Замечательно двигаемся!» - Подводил итоги я.

- О субботе что там? – Увлечённо переспросил я.

- Женат, подлец! Макс, он признается мне, прямо тут, что у него имеется жена! Как тебе?

- Ну, Катя, видишь - я во время тебя забрал.

- Он женат и она должна была вот-вот явиться, потому он, Макс, потому именно, Макс! Он запер нас так внезапно в доме, чтобы мы, - она подумала, - что бы мы, скорее все сделали и расстались! Вот как! А ты – личности, личности.

- То есть,- цитировал я,- «не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего»?

Катя оторвалась от листка, посмотрела на меня, желая что-то сказать, но передумала.

Губы ее беспокойно перестраивались: то, поджимаясь, то распускаясь. Она не знала, сомневалась, что хотела произнесть, не помнила.

И все же выдала:

- Ты, Макс, о чем? Бредишь, что ли? – И тут же, сбросив тяжкий груз с души, страстно взялась «читать» дальше.

- Он тут и Бога вспоминает, представляешь? Убила бы этого Пашу! Нет, Макс, это невозможно! Убила бы! – Она оторвалась от «письма» и сообразила, сузив глаза, - это он украл мою сумочку! Точно он! Я-то не думала, ох!

Катерина пронеслась ещё раз по строкам, потом аккуратно сложила этот пустой лист вдвое, как ранее он был сложен.

Сунула в конверт, открыла бардачок, бросила туда и закрыла.

Однако реквизит действовал только тогда, когда находился в руках у клиента.

«Шесть, семь, восемь, девять, десять пунктов завета были упомянуты. Так-с! Четвёртый, третий, первый, пожалуй, тоже», - рассуждал я, - осталось:

«не делай себе кумира» и «почитай отца и матерь».

«Где-то в этих двух - скользкое место. Тем и слабость Сущности, которая в Катюхе сидит, - завершил я.

- Катя, возьми конверт!

- Нет, - она скрестила руки на груди, - нет!

- Я думаю, этот человек, Паша, то есть, - слишком много о себе знал. Он уничижал и мою работу, принижал ее. Думаю: у него есть иной кумир.

- Ха-ха-ха! А мы посмотрим! – Она развязала руки и потянулась назад, к бардачку, но вдруг прекратила движение и лукаво посмотрела на меня.

- Ты случаем ничего не затеваешь?

Я помотал головой.

«Отнюдь».

- А мне-то что?- Ответил. - Тебе писали. Но если хочешь – просто выбрось его в окно! – Рискнул я предложить.

Катя прислонила конверт к животу, думала.

Так мы мчались несколько минут без ее действий.

«Всего два пункта! Обозначь один из них, и я буду знать, кто Ты. И как намерен скрыться? На том и остановимся!»

Катя повернулась к дверце и интенсивно стала вращать ручку стекла. Ветер влетел в салон машины.

Рыжую причёску со стороны окна плотно прибивало забрасываемой струёй воздуха.

Катя думала.

Я ждал и боялся ее резкого поступка.

Ведь если два пункта останутся на весу, то задача значительно усложнится.

Она подняла руку с конвертом и сунула его наружу.

«Все! - Решил я, - но и препятствовать тому не имею право. Возможно, чудовище догадалось о намерениях!»

Катя обернулась ко мне лицом, все так же держа трепещущий конверт за окном крепкой хваткой пальцев, глядела на мой профиль.

Я молчал и держал дорогу.

Она вернула конверт назад, закрыла окно.

- Так! – Снова услышал я от неё обнадёживающее ликование в чтении невидимого письма, - так-с! Что, значит, дальше? А вот, Макс, он пишет тут, что родители его так же скоро явятся и благодарит, не смотря ни на что, за них - нас, что мы ему … Мы ему, видите ли, помогли! Отличненько! Это за счёт меня, Макс! Подлец! – Последнее слово из неё выпало высоко и пискливо.

Я же подводил результат лабораторной свершившейся работы, - оставался пункт: «кумир».

В общем, не стоило, и проводить было данный эксперимент. Можно и так догадаться, что кумир – это я, что учитель ее – я. Ну, и все такое прочее.

Катя сложила «письмо», но продолжала держать в руках.

- Ты можешь вернуть его назад, - предложил я.

Она поглядела в мою сторону и спросила:

- Макс, а у тебя есть идол?

- Что? – Задался я и не верил ушам.

- Идол, божок, кумир, а? - Переспросила она и только после этого открыла бардачок и забросила туда конверт.

Я не мог поверить, не мог понять, - где просчёт?

Перебирал все десять заповедей, и находил их проговорёнными ею.

Чем же Тот питается, чем жить будет?»

- Что ты молчишь, Мак? – Спросила Катерина, глядя вперёд на дорогу.

- Ты уверена, что сделала все? – Спросил я, помедлив.

Она молчала.

- Ты уверена, что сделала все для своего спасения? – Повторил я.

- Макс, останови!

- Зачем?

- Тут останови! Сейчас же останови! – Почти закричала она в истерике.

Я остановил машину, ощущая что-то очень нехорошее.

- Езжай чуть вперёд, Мак! – Требовала она.

Я медленно тронулся, не понимая в чем дело.

Девушке было плохо – я видел, но она терпела изо всех сил и глядела на медленно движущийся одометр – фиксатор километража автопробега. Цифры едва ли перемещались.

Наконец, она повернулась к двери, и резко дёрнув ручку, буквально вывалилась из машины.

Я затормозил. Потянул ручной тормоз, вышел наружу.

Катерина перескочила глубокий кювет и бросилась в пшеницу. Я видел, как она немедленно исчезла там, и услышал, как страшно ее рвало.

Я нашёл тряпку и воду в багажнике, чтобы, когда она выйдет, дать ей умыться. Все это поставил на асфальт и сел на место водителя.

Спустя несколько минут, обессиленная рвотой девушка вышла из сети злаков, раздвигая их руками, вышла на дорогу, подошла к баклаге с водой и тряпкой, зашла за машину и там умывалась.

Сделав все, баклагу, в которой ещё оставалась вода, забросила в поле. Тряпку оставила на обочине.

Я вышел и попытался успокоить ее.

Она не сопротивлялась тому, что я обнял ее и прижал к себе.

Тело ее дрожало.

- Ах, если бы ты знал, Макс, как мне нехорошо, - шептала мне в плечо.

Я провёл ее в машину, но сам не спешил. Прошёлся вокруг «Opel Vectra», оглядывая местность.

В зарослях пшеницы я едва разглядел табличку «10.1». Больше ничего интересного.

Вернулся, сел.

Достал из бардачка конверт с пустым листком, развернул его, нашёл ручку и написал на листке: «10 + 1»

Отдал ей. Катерина вся, съёжившись, приняла данную запись и кивнула мне положительно.

- Да-с, - произнёс я, - так я и думал.

Я завёл «Opel», и мы тронулись дальше.

Молчали. Катерина обратилась за сидения, рылась там, пока не нашла моё старое пальто. Взяла его, укуталась и прикрыла глаза.

Конверт с листком лежал у моего сидения.

- Макс, - спросила Катя, не открывая глаз, - что будет?

- Десять заповедей мы с тобой проехали. В любом случае они активизировались. Я всегда говорил, что дьявол – умный гражданин сего мира. Чрезвычайно разумный. Его просто не объехать.

Забывая заповеди, мы отдаёмся полностью на растерзание Чёрному, и он чувствует себя в подзабытых нами законах очень даже прекрасно. До поры до времени, пока мы не активизируем назад в память эти правила путём вынужденных страданий, молитв, обращений, простых воспоминаний.

Но тут - особый случай. Я встречался с этим. Для меня пока загадка. Десять заповедей прописанных, да. Но остаётся ещё одна. Вот в ней и загвоздок.

Это, Катя, и есть, возможно, твоя особенность.

Все это я сказал бодрым голосом, давая понять моей спутнице, что мы на верном пути, и все должно закончиться хорошо.

Она не открывая глаз, лишь качала головой мне в ответ.

- Ты спи, Катюша, ехать далеко. Там мы тебе поможем, не сомневайся. Попробуем помочь.

Катя уснула.

Я снизил скорость и вспоминал те случаи подобного полного довольствия той крепкой Сущности, с которой не раз мне приходилось сталкиваться на практике. Сущности, не желающей выходить на контакт, замершей, успокоившейся в нежности человеческой души.

Глава 9

Вот так: от селения к селению мы с Катериной продвигались, пока на прибыли

в большую семью Нартовых, в их большой дом.

Ориентируясь на название улицы и высокий каменный забор, я остановил машину и вышел, чтобы нажать огромную красную сигнальную кнопку звонка.

Катя сидела, поджав ноги, смотрела на меня из окна.

В металлической двери открылось отверстие глазка, и оттуда грозный старческий голос спросил, - кто мы и откуда.

Я объяснил.

- Не знаем мы никакого Мака. Идите прочь! – услышал я ответ.

Я обернулся к Кате, поднял руку в знаке – все нормально. Она ничего не слышала и продолжала равнодушно глядеть на меня.

Я повертел чётки с рунами на запястье и выбрал одну из них, считывая с них указание на препятствия.

«Какие ещё могут быть препятствия? - Подумал я, - рано успокоился? И не даром ли я здесь с моей Катериной?»

Я подумал и ещё раз позвонил.

На этот раз дверь открылась, и в ней появился крепкий старичок со злобными глазами и предупредительно раскрытым ртом, в котором уже были приготовлены слова для гостей.

Небритый, лохматый. Нос картошкой, на глазах очки в тонкой элегантной оправе, правый глаз прищурен.

Но главное – в руке его была берданка.

Как только дверь полностью раскрылась, с грохотом ударившись о стенку, ружье в его руках стало подскакивать, а он нервно перебирать по карабину старческими пальцами.

Он глядел на меня в упор, уничтожая меня уже до выстрела.

Позади него бежал молодой человек, сначала быстро, потом, поубавив, перешёл к шагу. Он не упускал нашу пару из виду.

Дед же, продолжая перебирать в руках оружие, не отрывал от меня острого невменяемого взгляда.

Мужчина скакнул два последних шага, подбегая, и представился, тут же предлагая мне войти и вручая в приветствие свою холодную руку.

- Бажен. – представился он. - Вы Мак?

Старик ещё больше вытаращил на меня глаза, будто решив меня пусть не пристрелить , так сглазить.

- Дед! – Обратился Бажен к нему, - иди в дом!

Старик, ничего не отвечая, опустил дуло ружья.

Но, все ещё придерживал на мне проклинающий вид.

И, наконец, сдался, не находя ничего выгодного в ситуации, развернулся и волнообразной походкой направился к крыльцу.

- Не обращайте внимания, - посоветовал Бажен, - он немного не в себе, а вообще добрый человек. Это мой отец.

- Вы Нартовы?

- Да, это мы. Мы с вами и говорили. Так получилось, что наша семья вся в сборе, а просить мы вас хотели за мою дочку. У меня две дочери. Жену звать Ильяна.

- Впрочем…,- он оглянулся.

К нам шла молодая женщина.

Длинные распущенные каштановые волосы, внимательный взгляд, тонкий нос с сангвистически раздутыми ноздрями. Она кивнула мне и улыбнулась только тогда, когда остановилась подле мужа.

- Здравствуйте!

Я приветствовал.

- Это вот Ильяна, - представил он нас обоим. – Это Мак.

- Приятно, ещё раз, - сказала она вполголоса и ещё раз, равнозначно первому кивку, слегка кивнула.

- Проходите, проходите! – Бажен легонько подталкивал меня в спину, выправив для этого ладонь.

Ильяна, выгнулась, поглядела, между прочим, за ворота, - на мою машину и девушку, сидящую в ней.

- Вы не один! – Скороговоркой произвела она, - подожди, Бажик! – Остановила она мужа.

- Ах, вы не один! Я совсем забыл же!

Мы трое вернулись назад. Подошли к машине, я открыл дверцу.

Катерина, отложив мой пиджак, вышла из машины и протянула руку хозяйке, потом хозяину.

Я заметил полуминуту соперничества, когда Ильяна оценила Катерину и отступила от молодой рыжей особы, не смея больше ничего добавить.

И со стороны, и издалека было видно – эти женщины – из противоположных соционов.

Я как это всегда бывает, вогнал в ворота «Opel», и мы, вчетвером, пошли в дом.

- Я совсем не думал вас поселять в какой-то времянке. У вас будет добрая половина дома, - говорил Бажен.

- Да-да, - поддакивала жена.

Но я возражал:

- Нам бы хватило вашей времянки. Теперь тепло. И мы хорошо там расположились бы. Это же вы выслали мне фото ее? – Уточнял я.

- Да, - это там, где я вам приготовил, - отвечал Бажен.

- Да-да, - вторила жена.

- Макс, - сказала Катя, - нам нужно отдельное помещение. Отдельное.

- Нет, как же! – Натянул улыбку Бажен, - это просто невозможно!

На этот раз Ильяна-жена не поддержала его.

А я, да и мы все поняли, что нам с Катей не только довольно будет, но и удобно поселиться именно во времянке.

- Что ж! – Произнёс с показной грустью Бажен, - тогда пойдёмте сразу?

Я обратил внимание на Ильяну, она, как давешнее «да-да», - быстро-согласительное кивнула головой.

Наше отмежевание было им по вкусу.

Мы вышли из дома, не успев и зайти, и направились по отмостке из песчаника– за фасад.

Вскоре мы уже удобно расположились в жилище. И обычное моё предложение, - задержаться не более, чем два дня, с инициативы хозяев увеличилось.

Я видел, как моей спутнице понравилось здесь все, как она, презирая свою болезненную леность, которая сейчас поедала ее, вдруг стала обходить помещение и заглядывать во всякий угол.

Когда она подняла на меня свои глаза, я видел, что они сияли.

- Хорошо, - ответил я нетерпеливо ожидающему Бажену на счёт сроков остановки, - мы сможем немного задержаться.

- Вот и хорошо! – почти воскликнул он. Жена его при этом возгласе, находясь за его спиной в это время, отступила на шаг. И так же радовалась. Она подняла руки для весёлого хлопка, но лишь пальцы ее там смешались.

- Ванесса? Так имя одной из ваших дочерей? – Спросил я, - вы, когда с ней меня познакомите?

- О, она еще спит, не переживайте, - отвечал Бажен, - располагайтесь, мы вас оставим на час. Диля – моя вторая дочь, вам все принесёт.

С тем они удалились.

- Ну, Макс, - спросила Катерина, когда мы остались одни, - что мы тут делаем?

- Ванесса – старшая девочка из Нартовых – инвалид. Они позвали меня ради нее.

- Что с ней?

- Не знаю точно, но, разумеется, какие-то странности. Они решили, что я смогу помочь ей.

- Ты – лекарь душ человеческих. Все сможешь, - отвечала Катерина и удалилась в свою комнату. Нас разделяла квадратура кухни: печь, газовый баллон с горелкой под плиту, большое окно, упирающееся видом прямо в камни забора. На окне - вальяжная шторка.

А в общем здесь во времянке все было достойно, высоко, просторно, удобно.

- Широко живут, - подтвердила мои мысли из комнаты Катя.

- Да, - согласился я, - я тоже заметил. Бажен – внешне светлый человечек, с голубыми глазами и простым лицом. Он, думаю, не сложный. Меня несколько напрягает его жена.

- Чем же, Макс? Что в ней не так?

- Жизнь покажет, Катя, а пока давай-ка поговорим о том, что тебе нужен новый гардероб. Твоё платье совершенно измоталось. Честно сказать, я не представляю, как оно тебя выдерживает.

- А я, Макс, очень аккуратна к вещам, очень.

В дверь постучались, и вошла девушка лет шестнадцати со светлыми волосами, абсолютно ровной чёлкой, которой, она, видимо предавала особое чуткое внимание.

Ресницы ее были густо накрашены и улыбалась она всякий раз как-то одной стороной лица. Впрочем, это не портило ее, а давало какой-то шик.

Она вошла, остановившись на коврике у порога, стеснительно мялась там, мало решаясь на что. В руках - спальное белье.

- Я – Диля.

- Я – Макс, - ответил.

- Это только часть. Я сейчас ещё принесу.

Она бросила подношение на ближайший стул, усмехнулась и исчезла.

- Кто там, Мак? – Спросила Катя, - и что ты говорил насчёт моего гардероба?

Я вспомнил и вышел, пока Диля не удалилась.

- Девочка, - отозвал я ее.

- Да, - она полуобернулась, медленно разворачиваясь ко мне сначала головой, постепенно - и всем телом, вертясь на одной ножке.

Подошла ближе.

Она была намного ниже, чем сначала я представлял.

- Вы, Диля, видели мою спутницу? – Спросил я.

- Да, - она, подняла руку вверх, указывая на одно из огромных окон дома, - оттуда!

- Ну, я так и понял. У вас, кажется ещё, кроме сестры есть кто-то?

- Брат, - ответила она, - вам папа говорил?

- Он говорил только о вас обоих, - о Ванессе и о тебе.

- Да, ещё брат. А что? – она обернулась снова к тому большому окну, и в нем я увидел парня в капюшоне.

- А - вот он! – Она помахала ему рукой. Тот ответил тем же.

- Ничего, ничего, - заверил я Дилю. – Ты девочка и ты видела мою спутницу. Ее имя Катерина. Ты могла бы ей что-нибудь прикупить?

- Что же?

- Одежду какую-нибудь.

- Почему нет? Могу. Я сейчас сбегаю домой, вернусь и погляжу на вашу девушку.

Я хотел ответить, что она, Катя, не моя девушка, но решил, что тема эта будет бессмысленна.

Вернулся во времянку.

- Как долго ты, Макс, отсутствуешь! Так что насчёт гардероба?

- Подожди, Диля вернётся, вы поговорите, - ответил я.

- Диля, ха! – Произвела Катя.

Одежда была куплена в тот же день. Катерина теперь не могла обходиться просто сумочкой, но - новой сумочкой. Ей прикупили. Также появился чемодан для одежды. Катя была довольна.

В это день мы обедали, отдыхали. «Ватсон» мой половину дня отсыпалась, продолжая чувствовать разбитость. Она то и дело сетовала на перемену погоды, утверждая, что ничто до сих пор в жизни так не угнетало ее больше.

И потому, наверное, по ее словам, ожидается не меньше, чем убийственный град. Но я думал, что вряд ли это сбудется.

- Они собаку спрятали от нас, - сказала Катя, когда вечером мы уселись чаёвничать.

- Не удивительно. Почти всегда так.

- Мальчик их выводил ее на улицу. Я видела.

- И что же?

- Так. – Катерина помолчала. Она несколько пришла в себя после полуденной дремоты, удачных покупок, и теперь не спешила вернуться на свою кровать.

- Ванесса, - спросила она, - ты видел ее?

- Они все разукрасились, все. Даже деду, по-моему, бороду вытравили перекисью, я их толком теперь не разгляжу.

- Она инвалид?

- Она может передвигаться только в кресле.

- Что же с ней?

- Я не знаю, Катя. Что-то с ногами. Травма. Прыгала с крыши. Вот с этой времянки, когда была маленькой.

- Она нам ночью не явится? – Улыбнулась девушка.

- С какой радости?

- Ну, Макс, я с тобой уже ко всему готова. И ещё, ответь: что ты будешь делать со мной?

- В смысле?

- Прямом. Лечить как будешь?

- Изгонять беса? – Неумело пошутил я.

- Изгонять, если понадобиться.

Я попытался сменить тему, но Катерину интересовала именно она.

- Как, Макс? Как ты будешь лечить Ванессу и меня одновременно? Ты же не хочешь прибавить к ее страданиям ещё моего беса?

- Какая мысль, Катя! Какая мысль! Это даже если очень захотеть – практически невозможно.

- И все же?

- Ты не видела Ванессу. Это особая личность.

- Ах, личность, личность! Опять! Вспомнили словечко!

- Не брюзжи. Личность и личность, чем плохо это слово?

- Пусть будет личность, ладно. Но если в ней тоже что-то найдётся вроде моего Существа, как ты с нами обеими справишься?

- Существа вылетают «на раз», если найти нужную частоту. Вот мы говорили с тобой о заповедях. А ведь каждая строка, если внимательно читать и осознавать смысл – имеет особые колебания.

- Да, колебания! Что: да, то да!

- Катя. Неровность слога, некоторая умудрённость и понимание, что выполнить заветы полностью никак не удастся, - все десять – это ещё не все.

Одиннадцатый пункт – вот, что меня сейчас волнует.

- Ты говорил, что встречался на практике с этим одиннадцатым.

- Встречался. Десять плюс один. Да. Было. Но все истории – разные. Я не могу пока понять, что в них общее.

Одни люди содержат одиннадцатое в виде какого-то комплекса.

Человеческий комплекс, чисто психологическая увязка не даёт развернуться Божьему слову. Казалось бы, мелочь и даже сам человек не понимает, что этот комплекс не влияет собственно на его жизнь, что расширить диапазон беседы со Спасителем можно было бы легко, но человек упорно строчит черновик. Существует в полдела, в полмысли, в полжизни. А когда подсчитывает года, которые якобы остались ему – и тут ошибается ровно наполовину.

Жить и жить ему судьба, здоровье здоровью быть, только мучает его один вопрос: «Зачем? Зачем столько еще жить?»

- Макс, я тоже поразилась сегодня этой мысли. Да. У меня раньше ее не было. Это во мне Существо?

- Оно затаилось, Кать. Его можно выдавить. Но энергия нужна иного образца.

- Какая?

- Та, что тобою утеряна.

- Интересно!

- Если ты заметила, обычно в эмоциональном всплеске человек ясно пробуждается, просыпается все в нем: забитые обиды, горечь отношений, созревающие мотивы.

В ажитации человек производит высокую частоту вибраций духа, мало какие Нижние Звери выдерживают подобное.

Они могут только подпевать в унисон, чтобы голоса их трудно было различить, чтобы часть тела их же не выскользнула из хозяйского тела, тела арендуемого - человека. Этот унисон нужно улавливать нам, лекарям, как ты говоришь.

- И что? Тогда – хвать за хвост и тяни, да, Макс?

- Почти и так. Никто не хочет задерживаться в том месте, где постоянный сквозняк. Темные не любят беспокойства. Они любят тишину.

Любое Чудовище выпадет по своей доброй воле, если ты станешь вести себя нестандартно.

- Это как? Вынужденно?

- Если бы ты оставалась теперь сама собой, ты бы не задала этот вопрос, как он только что прозвучал.

- Макс, не делай из меня вампира, пожалуйста. Мне итак страшно. С утра в машине, потом здесь снилась такая дрянь!

- Что же?

- Осы.

- Осы?

- Да. Одна за ухо залезла и что-то грызла там. Это было так реально, что я «убила» ее и почувствовала, как скрипнуло ее тельце.

- Она ужалила тебя?

- Она – это сон лишь.

- Во сне ужалила?

- Нет.

- Это хорошо, что ты убила ее.

- Но, Макс, появилась и вторая!

- А она?

- А она! Мак, я больше не могла терпеть. Я размахивала руками, как могла и это, заметь, уже было не во сне. Я полностью пробудилась!

Увидела тебя, сидящим за столом, вот этот столик, - Катя тронула его рукой, - и ничего не противоречило мне, что я встретилась с осой вполне так реально. Я набросила на голову жаркое одеяло и там - трудно дышала.

Потом подняла край, чтобы дышать было легче. Макс! Макс, если бы ты знал, как все это - на самом деле было! Что как?

- И дальше? – Просил я рассказ.

- Дальше я поднялась на ноги и огляделась.

Я была полностью уверена, что осы здесь, рядом. Но окно заперто.

Форточка - в плотной сетке. Ни звука, ни блика. Я ждала, ждала и ничего не дождалась. Их - не было.

- Это кто-то тебе завидует, - перечислял я варианты, - это может быть новая встреча, неприятная встреча, и-и-и, - задумался я, ещё, кажется, - рождение новой яркой идеи. Последнее – особенно хорошо! – Отметил и подбодрил здесь я Катерину.

- Мы, Макс, там, у Павла все время говорили о какой-то второй двери. Кто туда вошёл или вышел оттуда? Ты так и не объяснил.

- Вторая дверь – это дверь, позволяющая нам войти в свою глубину, не нарушая замкОв. И, в частности, не рвя на шее собственного ошейника.

- Он так тяжёл, чтобы освободиться от него? – Спросила Катя.

- Он есть – одиннадцатый пункт, завет, кроме десятисловия. И он оставлен нам, как тайна, которую нам только каждому, каждому отдельно разгадать и следует.

- Значит, за запертой второй дверью наших, так сказать, внутренностей – у каждого совой секретик?

- Да так, Катя. Именно так. Здесь важным является – понять что-то клейкое, стойкое, не вытравливаемое в своей «каждой» индивидуальной душе. Не подчиняющейся типологии.

- Макс, разве не подчиняющееся типическому вообще может быть что-то в жизни, а? Я никогда не поверю, что я – есть только я и все! Никогда.

- Этим и жива твоя половина – подселённая Сущность. Сладко ей на тех идеях.

Здесь уже вопрос даже не в изгнании Ее, а хотя бы в знакомстве и площади занимаемой ею территории.

Там, где следа ее никогда не бывало – там есть ты, подлинная ты, Катюша. Ты - там.

- Макс, где то место, где никто не бывал? Оно, что - есть?

- Мы разберёмся в этом. Не спеши.

Глава 10

«Холст, написанный в полутонах, будет стоить больше, чем он же – в одном ключе»

Х.Д

Вечером шёл дождь. Катерина укуталась в одеяло. Ее, как прежде морозило. Я вышел на крыльцо. Благо – был отличный навес, я стоял и любовался на светлые капли, бьющиеся о землю, заявляющие о себе лёгким блеском при свете дворового фонаря. Из-за угла вышел парень. Он был настолько сосредоточен, что не сразу заметил меня. Остановился и немедленно заскочил под навес. - Добрый вечер, - сказал он. Это был Родион Нартов. Я автоматически подал ему руку и принялся рассматривать его. Мне интересно было знать, как он реагирует на все, и на то, что я не скрывал своего изучения. Говорят, внуки наследуют характер стариков? А тот дед, бросившийся на меня с ружьём - не выходил из моей головы. Родион внешне – копия его. Парень подал руку. Хватка его слаба. Длинная художественная кисть выскользнула из моей руки. Данное приветствие оказалось беспримерно формальным. - Идёшь куда? – Спросил я. - Ванесса шумит, - произнёс он, выдерживая мой острый взгляд сбоку, не глядя на меня. - Как узнала, что вы здесь, не можем держать дома, - добавил он. - Я бы пришёл к ней, в чем проблема, поговорил бы. – Сказал я. - Вам же надо собраться с мыслями, отдохнуть, нельзя с дороги и все такое. Завтра. Папа сказал - завтра свершится волшебство. Только теперь, когда он повернулся ко мне, я заметил нервозность в лице его. Бледное лицо астеника, узкие зрачки. «А не употребляет ли он что-нибудь?» - пришла ко мне догадка. - Ну, а ты как? Учишься? - Учусь, - ответил он. И он снова обратился к тёмному полотну дождя. - Так куда же собрался-то? - Отец попросил занести воды из колодца. У нас старый колодец есть. Так вот - из него. - Почти ночь, - ухмыльнулся я. – И зачем? - Вам же завтра нужна, будет чистая вода? - У вас в доме вода не чистая? - Ванесса не любит воду вообще. Чтобы заставить ее пить – это нужно время, терпение. - А ты? - А я? – Парень хрипло, насколько позволял это голос подростка, посмеялся. – А я – совсем другой. Мы помолчали. Пубертатный период – весьма практичный, торопливый этап в созревании личности, и эта торопливость так индивидуальна. Чудной возраст, - последний альянс перед распределением дальнейших сил на поле души: Темных и Светлых. В остальном, тайной долей – полнейший мрак. И этот мрак стоит перед маленьким человечком, стремящимся влиться в жизнь. Я подумал, что Родион, в связи с затянувшимся безмолвием, сырой погодой, ночью немедленно покинет стоянку и закончит своё дело, но он оставался на месте. Он хотел ещё что-то добавить, я чувствовал. Мы продолжили глядеть на дождь, припустивший новой силой. Молчали и не глядели друг на друга. Будто в игнорировании этом был какой-то смысл, - хотя бы подчиняться этому. Мне было интересно, чем все это кончится. - А вы, правда, маг? – Спросил он, наконец. - Маг. – Ответил я, - каждому своё. Каждый, однажды взявшись за дело и начав его развивать, в дальнейшем не может отказаться от него. И так: из жизни в жизнь. Дух подсказывает: кем ты был и не даёт спуску, потому что… - Почему? - Из жизни в жизнь остерегает его. - Кого? - Нас, людей. Я говорю о каждом из нас. - А Дух ваш – это тоже каждый из нас? - Почему тебя, Родион, это интересует? – Я ожидал, что он, наконец, установит со мной прямой диалог. Но он продолжал глядеть в дождь. - Его нужно слушать? - Что? - Дело, которое ты чувствуешь? - Ну, да, наверное. - А если человек ничего не может, ничего не хочет – это что? - То и есть – ничего? – Пошутил я. - И он принадлежит уже не к человеку? - Что ты хочешь спросить, Родион? Парень молчал. Что-то мешало ему. - Хочется устраивать встречи на другом уровне, ментальном, чтобы не нарушить свою целостность и продолжать своё мирное существование, - произнёс он. - Интернет? Родион был почти на голову ниже меня. Он посмотрел на меня. Глаза его блестели, капля дождя чудным способом отбилась от навеса и влетела прямо ему в лицо. Он тщательно потёр его: забавно, по-детски, сморщиваясь донельзя. - Ты любишь носить капюшон? – Спросил я наугад, заметив его прежний капюшон покойно отлёживающий на спине. Мне казалось, методом штурма я мог чем-то задеть этого маленького человечка, выудить нечто, выяснить для себя, - цену его прятаться от мира. Пунктик. - Она хотела не раз покончить со всеми нами, - сказал Родион вдруг, продолжая глядеть вперёд, в дождь, - мы думали – она шутит, или болезнь какая, но это было на самом деле. Страшно. - Ванесса? - Вася. - Когда это случилось? Ты знаешь причину? - Она ненавидит нас за то, что родилась калекой. И если раньше проговаривала это, то потом стала действовать. - Когда это было последний раз? - Перед вашим прибытием. Она верит вам. Думает о вас. Вот я и спрашиваю: что вы можете сделать для нас, для неё? Вы – настоящий маг? И что значит, если человек ничего не может, он не человек? Снова наши лица встретились. - Всякий человек – человек. Это, в общем. То, что можно сделать – в силах нас самих, - отвечал я. - Надо искать эти силы, использовать – в том и человек заключается. - А если сил нет, а одни претензии, тогда как? - Ты говоришь о сестре. Откуда тебе знать? Это даже ей самой… Но он прервал речь: - Ее никто не любит. А все причины, чтобы загореться начинаются с любви, так отец сказал. - Он любит ее? - Он жалеет, мучается, и все переводит на какое-то страдание. А что это за страдания – Ванесса хочет знать сама. Мы помолчали. Я не находил, что сказать и ожидал дальнейшего раскрытия оппозиции. - На самом деле, он сильный хороший человек, - заговорил парень, - вы видите – он держит все в себе. Я тоже таким хотел бы быть. - Не стоит, - советовал я, – не стоит. Скрывать в себе - чревато различной соматикой. Я, например, пойду методом интенсивного общения с твоей сестрой. Она общительная? Ей стоит хорошо выговориться. Нужна атмосфера полного доверия, понимаешь? - О! – воскликнул Родион, - она супер искренний человек и выдаёт то как раз, что думает. Только вам это, может быть, не понравится. Ей кажется, что она видит людей насквозь. Ведь она, видите ли, художница. - Рисует? - Малюет. Непонятные рисунки. Да. Ничего не понять. - А ты можешь их принести? - Завтра. Папа сказал – завтра. - Так в чем же причина? – Спросил я. Родион поднял на меня глаза. В них состоял испуг. - Откуда вы знаете? – Спросил он. - Причина в рисунках? Что за рисунки? Родион помолчал и сказал: - Она замучила. - Видишь ли, мне приходится работать в экстремальных условиях. Я привык сталкиваться с различными людьми, обстоятельствами. А рисунки – это внутренний экстремал. - Рисунки - это всего-то рисунки. - Ну, Родион, так в чем же причина? Не ты ли хочешь избавиться от своей сестры сам? Парень замер. Он глядел вниз, под ноги, на бьющиеся, и тут же разрывающиеся капли дождя в насыщенной влагой цементной стяжке. Не говоря ничего, он выскреб из-за спины свой капюшон, набросил его на голову, пригнулся и пошёл туда, куда доселе держал путь. Я вернулся во времянку. Катерина из своей комнаты спросила: - Макс, ты, где был? - Ливень на улице - полный. Стоял, дышал. – Я чувствовал, что нервозность парня передалась мне. Рисунки Ванессы, с которыми я обязан, был завтра ознакомиться: что это? «Не ты ли сам хочешь избавиться от своей сестры?» - откуда эта мысль пришла ко мне? - А! – Ответила Катя на прежнее мою прежнюю фразу. Я зашёл в свою комнату, сел на кровать. «В этакое время – спать, спать, и спать! Выкинуть все из головы! Спать!» Сбросил обувь, лёг на подушку. «Родион - парень полный фантазии. Выдумка его - освободить родню от Ванессы. Выдумка». «В таком возрасте - выворачивает наизнанку, а тут - сестра, мешает становлению. Дефицит понимания, нежности – при том». В моё окно постучали. Я поднял голову. Это был Родион. Он просил выйти. Я обулся и поспешил. Подросток стоял под навесом. Рядом – ведро воды. Я выскочил, и первым спросил: - Кто же вам сказал, что мне необходима вода? - Ванессы нет, - произнёс Родион. - Что? – не понял я. - Ее нет, - повторил он, содрогаясь всем телом, оскалившись. Я не верил ушам. Дождь все круче,круче брался молотить повсюду. Сплошной гул. - Ванессы нет, - третий раз повторил парень громко и так, чтобы не было сомнений, что я не расслышал. Его разлапистый капюшон, прикрывающий крохотный, развивающийся череп смотрелся нелепо. «Череп будущего убийцы», - то, что мне тогда пришло в голову. - Ванессы нет? – Переспросил я, - что же тогда есть? Родион готов был бежать. Одна нога его намокала под ливнем. Но он продолжал говорить: - Ванессы нет несколько месяцев. Она умерла. Она покончила собой. Дед спятил. Он до сих пор не верит, что ее нет. Они любили друг друга по-особенному. Я дотронулся до плеча парня, ощущая, как теперь и по моей руке сыпался бисер дождя, взялся за плечи покрепче, подтянул к себе, втаскивая на сухое место. Родион не сопротивлялся. - Что ты говоришь? Как это может быть? Она есть, и ее нет? Отец твой завтра с ней познакомит. - Разве не понятно? Почему они вам не показали ее сразу? Разве вам не понятно? – Он глядел на меня во все глаза. Я не имел понятия, что говорить. А он понимал что-то намного больше, чем я мог бы представить сейчас себе. Зрачки его буравчиками уперлись в мои, замерли. «Если предположить, что он, действительно, что-то принимает, то имеет место здесь быть абстиненция», - заключил я. - Что ты сам-то хочешь? – Спросил я. – Тебе так важно разделаться с Ванессой? - Я – существую, а она - нет. Одна жалоба от нее и осталась. - Так, где она сейчас? – Спросил я, - я хочу видеть. Парень запрокидывая голову, посмеялся. - Ну, где? – Я, не стесняясь, тряс недужее тело парня. Он вырвался из объятий, подхватил взвизгнувшие ручки ведра с водой и бежал. Я остался один. Постоял ещё немного, вдыхая свежий воздух, приходя в себя, и вернулся во времянку. - Макс, мне это совсем не нравится, - услышал я, как только вошёл и принялся снимать мокрую обувь. Катерина стала одеваться и вышла ко мне. - Ты так часто испаряешься. Не думаешь ли ты, что мне это безразлично? Имей совесть, гражданин волшебный! Она стояла в дверном пролёте, опершись о косяк. Я сел за стол и положил руку на столешницу. - Чего ты улыбаешься? – Спросила она и прошла, чтобы присесть напротив. - Да не до смеха. Только вот есть хочется! - Я тоже бы чем-нибудь перекусила! – Сказала она, осматривая периметр пустой скатерти стола. - Чай? – Предложил я. - Нет-нет, Макс. У меня фигура! - Чай – разве это что-то значит? - А вдруг за тебя замуж пойду, а? Тебе же надо красивая? – Сказала она. А я чувствовал, что слова эти ничтожны. В эту минуту эту, какой бы сильной не были ее чувства ко мне - все пустое. И она же, глядя на меня серьёзно давала понять, что вопрос не серьёзен. - Да-с, дела, - произнёс я. – Путаница. - Ну, куда ходил, что видал? - Парень, помнишь, Родион, сын. - Кто? Я его не знаю. - Видел только что, разговаривал. - Что с ним? - Склеивающий. - Склеивающий? Не пойму. Макс, начинается, да? Твои штучки? Катя установила локоть на стол. Изогнувшись, как умеет только она, на распахнутую ладонь положила подбородок. - Так, слушаю. Забавная она, - глядела, медленно проводя вниманием по моим щетинистым щекам, поседевшим волосам, пролистала брови. - Ну, давай свои словечки! - Склеивающий – pegamento. Человек, находящийся на раздолье между соседствующими людьми. Феномен этот наблюдается обычно в близких отношениях, родстве. Катя сменила выровняла осанку, отряхнула что-то внизу себя. Ей было хорошо сидеть здесь, со мной и надоело весь день валяться в постели. - Pegametnto – феномен, который находится в некоем осколочном состоянии. Невротическое положение, где размывается Самость. В таком состоянии, человек подклеивает сложившиеся соотношения сил, неизвестных ему сил. Но мальчик подросток, - Родион, помести его, в соседнюю семью, может испытывать все одно и тоже. Слышала выражение Лорош Фуко: «Один любит, другой позволяет любить»? - Да, Макс, его все знают. Что там не так? - Феномен pegametnto. Сила влюблённого, барахтающегося в неведомой среде, таким образом распределяется векторно так, что он оказывается строго мотивирован. В другом же субъекте концентрируется смесь склеивающего. И если тот, второй, посчитает, что ему это практически выгодно, он примет эту роль. Pegametnto – это условная сила другого в том смысле, что он мотивирован специально. Насильно. Склеивающий. - Я не понимаю, Макс, в чем беда? Да подавляющее большинство предпочитают, чтобы любили их, а не – самим. Если что-то идёт не так… - Вот именно, Катя, - если что-то идёт не так. А ты задумывалась, что это: «что-то идёт не так»? - Сто процентов желают быть специально мотивированными… - бубнила под нос она. - Но только кто в данной расстановке сил имеет прибыль? Не тот, как раз, кто рассчитывает ее получить. А тот, который действует спонтанно, наугад, эмоционально-бедственно, и безответственно. Тыкая свою любовь как на словах, та к и на деле, – говорил я. Но суть любви, - указать настоящее твоё поражение. Налетев на подводные камни соотношения в такой форме любви, дальше теряют все мотивы вообще все. И сил перераспределения идёт заново. Только первый – возрос, а второй – склеивающий. И более - ничего. Суть pegametnto – не кривое зеркало, увы. И лучше это было бы кривым зеркалом, где ты надеешься увидеть хоть какое-то отражение собственных чувств. Но это осколки, представляющие даже физическую опасность. Рано или поздно грядёт разоблачение, Катя, да. Это понятно? Pegametnto склеивающего останется либо слишком мало, либо в самой уродливой форме, либо иссякнет вовсе. Что в таком случае говорить о чувствах вообще? О чьём чувстве вообще придётся говорить? Один мотивирован был, другой – сыграл роль. Склеивание склеило, скрепило и место иссохло. Первый продолжает искать чувства, подъёма, второй – ничего. - Ты, то есть, хочешь сказать о нашем так называемом современном времени? Ну, да, твой возраст критичен во всем. Это возраст, Макс, просто возраст. Катерина поднялась. Косточки таза обозначались через вискозу лёгкого ее платья. - Любовь! «Пегаменто»! Что ты понимаешь? – Сказала она, - знаешь ли, Макс, когда нет у тебя работы – ты такой занудный! Она развернулась и ушла в комнату. Я остался один. «Завтра стоит разобраться во всем. Всех собрать, всем поглядеть в глаза. Очная ставка. Я думаю – созреют к тому времени конкретные вопросы», - рассуждал я. Поднялся, налил воды в чайник и поставил на плиту. Через час мы с Катериной снова объединились, говорили на отвлечённые темы, пили чай. Дождь к тому времени закончился. Ночь свежая, ароматная лилась в форточки. Я открыл окно настежь и сладко уснул, отбрасывая все мысли. Мне, наверное, предстоял сложный день завтра, с самого утра. Но это было уже завтра.

Глава 11

«Склеивающий» (pegametnto). Эту роль, пожалуй, каждый примеривал. Но не всякий брал обязанность взвалить это приятное бремя. Если есть то, что к тебе тянется – не грех ли отталкивать, на самом деле? «Там, где есть любовь, нет греха», - говорит поговорка. Однако, pegametnto, не проста своими последствиями. Всякий, принявший на себя «приятное бремя» может наслаждаться лишь определённый промежуток. И статья: «платить за все» как раз на этот случай. Если разве вы только не приспособитесь к неприемлемой, скучной, но влюблённой вас натуре. Если разве вы не осилите радость, которая да пребудет в компании нежелательного и почти противного вам человека. Поздно или рано от pegametnto прозвучит звонок. Что стоит за вниманием особи, которая слаба на вас, поддаётся лоску вашей непревзойдённости? Что, смягчаясь, принимая «приятное бремя», получаете вы, разумно берясь наслаждаться отнюдь не бесконечным вообще временем бытия? Что и кто приобретает в конце? Бесконечность бытия души? Или меркантильный подход? - Два вопроса из серии "быть или не быть". Бесконечность бытия души требует распахнуть крылья, требует запах пота кулаков мышц, поднимающих вас до небес, до сих пор, до вашей противной, но верноподданной пассии. Дважды одиноким остаться? И кто там ещё вас ждёт? И не слишком ли долгое ожидание? Ведь жить надо теперь, сегодня, сейчас... И вот, отказавшись от любви ради не любви, чтобы наслаждаться сейчас, чем приходится "приятным", вы попадаете в капкан "однажды и надолго", автоматически отказываясь от себя – однажды и навсегда. Тонкий Мир не знает времени. И будет тяжело, ох, тяжело или невозможно наверстать упущенное Там, - понимания подлинного притязания Любви, а не лишь ее ощущения. Осознание и предел чувств в Любви или развращение и всего проклятье? Кто-то всегда есть конкретный, кто поставит крест на вашу могилу. Не вы ли сами? Передо мной стояла задача, - понять роль моей Катерины в обстоятельствах, которые занесла нас дорога, - семью Нартовых. Второе - сконструировать теорию вокруг особенности Ванессы, дать оценку происходящему в нынешнем положении дел. Кто кого обманывает? Кто кого ведёт?

***

Итак, утром нас пришёл встречать хозяин, - Бажен Нартов. Он застал нас с Катериной, когда мы, умывшись уже, вышли во двор и любовались яркими лужами на неровностях каменной брусчатки, уложенной по всему двору. Сотообразными полотнами вода покоилась в ее извилинах, постепенно подсыхая и испаряясь. Бажен, обогнув дом, вышел к нам из-за угла. Катя подняла руку, защищая глаза от солнца, чтобы лучше рассмотреть его. - О! – Воскликнул Бажен, останавливаясь и подаваясь чуть назад телом. Здесь не хватало всплеска рук, но он по-прежнему сдерживал всякое своё действие. Осторожность и предусмотрительность. Я же был уверен в рассеянности его характера, некой склеротичности и лености. Так утверждала физиогномика. Я не мог пока дать определения тому, какая именно энергия содержала этого человека: жизненная, обстоятельная, зависимая, смешанная или pegametnto. Но она не шла изнутри. Стойкий взгляд его, ровно посаженные брови, серый цвет лица и прочие знаки давали разъяснение, что человек этот по натуре робок, не готов к плотным изменениям своей жизни. Что происшедшее в семье его, он терпит, довольствуясь выработанному характеру, воспитанию и не более. И все эмоции сверх воспитанности и обычности существования – держались на нитке и выглядели большей мерой искусственно, наигранно и даже где-то комично. Катерина, кажется, тоже это отметила. Ее острый носик, как только она дала себе некое заключение о приветствующем нас человеке, тут же повернулся ко мне. Мы переглянулись. - Ну, как спалось? – Спросил Бажен, подходя близко и чуть поклонившись. Мой подъем ему не удалось предупредить. Я встал. Он обнял мою руку – обоими своими, - одной сверху, другой снизу. Дипломатическое приветствие. Ладони сегодня его были мягкими, тёплыми. Можно было бы дать оценку степени его спокойствия. Я, как человек мнительный, переживал, - мне не хотелось подводить его надежды. Катерина в это время также поднялась и подала руку. Бажен так же, чуть кланяясь, несообразно складу своей фигуры, оттягивая острый зад дальше – углом, принял и ее руку, наполовину обнимая «пирожком». Но лишь одарив кратко красивую девушку, он срочно обратился ко мне. - Позавтракаете с нами? - Не будем возражать, - согласился я и кивнул Катерине. Вслед за Баженом мы пошли в дом. Хозяин не оглядывался. Мы же с Катей вертели шеями. Рассматривали то, что мы вчера могли упустить. После дождя дворовый вид преобразился. Вдоль забора, с внутренней стороны, стояли пустые клетки для разведения кролей, собачья будка - пуста. Железная дверь входа плотно заперта. И ясной точкой свет из огромного глазка лился во двор. Мы вошли в дом, стучали гулкими сосновыми лестницами. Поднялись на второй этаж, вошли в столовую. Как обычно: посредине стол, за ним - вся семья Нартовых. Деда не было. Ильяна – жена Бажена, дочь, принёсшая нам вчера ужин – Диля, Родион и Ванесса. Ванесса находилась к нам боком на инвалидном кресле. И встречала нас, повернув голову. В кресле ее было что-то не так. И я с удивлением заметил, что оно в некоторых местах было украшено разноцветными стразами какого-то одного холодного тона. Ванесса – одна она – была одета необычно. Сиреневое плотное платье, сдерживающее ее широкие колени, старого образца моды кепка. Выкрашенные белые волосы, раздвоенные распушённые косы, собранные простой резинкой в начале. Она одна глядела на нашу пару особенно, - во все глаза. Невидимая зависть то ли радовалась вместе с ней, сутью ее, которая устала уже и завидовать всему. Такое она создала о себе первое впечатление. - Доброе утро! – Приветствовал я. Катя за мной тихо повторила. Кулачок Радиона, сидящего в противоположном конце от Ванессы, поднялся, и скрыл усмешку. Бажен же, - отец семейства, стал водить по ряду своих родственников и представлять каждого по отдельности. Катя умудрилась шепнуть мне на ухо: - Вот за что люблю тебя, Мак - всегда можно хорошо поесть! Но в те же секунды секретного обращения ко мне моей спутницы, все семейство замерло вдруг, и в каждом из них блеснуло что-то мыслью индивидуальное по поводу наших отношений с Катериной. Наконец, мы сели за стол. Бажен не спешил, он прошёл и прикоснулся к спинке наших стульев поочерёдно, будто мог изменить их уже установившееся положение. И только потом пошёл сесть на своё место, - возле Родиона. Яства просты: гарнир – пюре, яичница, салаты из свежих овощей. - Ну, вот, - сказал Бажен, - вот вам наш Мак Маг. Дождались. - Вы трудно было к нам добраться? – Спросила Ильяна, задержав на лету вилку, подразумевая, что ее вопрос будет служить началу хорошей беседы. - Мы проездом, - ответил я. - Вот-вот, всегда так думаешь - лекарь едет только к тебе, а лекарь – проездом.- Бажен посмеялся, - Ванесса вот, ожидая вас, почти не спала всю ночь. Да, Ваня? Я перевёл взгляд на неё. Ванесса – довольно тучная девушка лет двадцати пяти. С широким лицом, обильным взглядом, мокрыми губами, в данное время измазанными бесцветной помадой. Она ничего не произвела сейчас, она неотрывно глядела на меня, кажется, не упуская ни тени мимики. Я не скажу, что это было приятным. - Как я говорил – мы задержимся два-три дня. Поэтому, если не будете возражать, пожалуй, можно будет начать прямо сегодня, - предложил я. - Разумеется, - ответила Ильяна, - разумеется, да, Бажик? Она обратилась к мужу, потом бросила на меня цветом изумительным своих карих глаз. - Какое-то время вы даже мне снились, - услышали вдруг все чей-то женский альт. Катя посмотрела в сторону Бажена, я – в противоположную. И увидел, как Ванесса, приспуская раскрашенные глаза, прикрывала рот. - Интересно, - отреагировал я. Катя развернулась к Ванессе, понимая, откуда звучал бас. - А он мне каждую ночь снится, - сказала она, заталкивая яичницу и, повернувшись ко мне, улыбнулась индивидуально. Снова установилась тишина. Родион открыл рот в каком-то поражении мыслей своих и чувств. «Он, вероятно, не рассчитывал заранее, - решил я, - что у меня имеется такая бодрая защитница. И прошлой ночью взял на себя слишком много, чтобы теперь держать ответ» Родион подтвердил мою догадку, покраснев и уткнувшись в еду. - Ванесса, - задал я вопрос, - что вас, собственно не устраивает в вашей жизни? - Меня не устраивает? – Ответила она медленно. И, как ни странно взялась чётко и поочерёдно излагать своим удивительным альтом, уделяя своей персоне чрезвычайное внимание. Временами она, прекращая речь, тщательно проводила языком по губам - увлажнить их. Когда же начинала говорить, щеки ее в такт каждому слогу чеканили, словно кремлёвский солдат отстукивал выверенными сапогами в миллиметр шаги смены караула. - Меня, - говорила она, - не устраивает общие дела: то, что у меня нет настроения, то, что я плохо засыпаю и просыпаюсь с каким-то неудовольствием. А иногда просто болит живот и в шею крутит. Особенно неприятно мне по субботам, - в соседней комнате Родя не спит и всю ночь крутит музыку. Родион, - обратилась она к нему. Все повернули внимание к парню, шурша, гремя одеждами и вилками. Я и Катя – в том числе. Со стороны Ванессы же лилась речь. - Родион, - произнесла она имя его как-то кругло, через две «о», - почему ты не даёшь мне спать? - Ма! – парень обратился к Ильяне, спокойно переведя глаза на неё, которая в свою очередь смутилась, едва не подпрыгнув на месте. И в другой бы раз провела сына по голове рукой, но не в этот. Она боялась нарушить некое семейное соглашение с Ванессой? - Да-да, Родион, - продолжала Ванесса, отдышавшись, - вот пусть объяснит. И нечего на маму пенять. Ильяна часто поморгала, отложила вилку. - Теперь Диля, продолжала Ванесса. Все нашли девочку. По ней не было видно вообще ничего. Как только назвали ее имя, и все обратились на неё, она точно так же отзеркалила это внимание. Как упоминалось мною, одна часть лица ее была несимметрична другой. Усмешка выгодно сидела на ней отличным защитным щитком. Казалось, ей всегда все-равно. - Тоже самое, - заключила Ванесса на счёт Дили. - Дальше, - продолжала инвалид, не задерживаясь, - мама Иля. Мы вперебой перевели взгляды на смирно застывшую Ильяну. Она кратко кашлянула в поднятую ею салфетку, приготовилась подровняв осанку. - Ма! - Почему, если все знают мои страдания – никто как положено не относится ко мне? Молчание прервал слабый голос Бажена: - Но Ванечка, - по-домашнему обратился он, - не все же думают постоянно о тебе. Не так жизнь устроена, дорогая. - Она думает, что в ней что-то особенное есть! - Неожиданно для всех выпалил Родион, да так, что все от него раздались в стороны. - Вот-вот-вот! Давай-давай-давай! – Говорила Ванесса и что-то продолжал бурчать Родион одновременно. Ильяна взялась за голову сына и потянула к себе, чтобы успокоить его, защитить. Катя, сидящая рядом со мной не успевала понять, куда и как скоро переносятся важные действия. Увидев вдруг, что я обратился к Родиону, она поворачивала голову на него, увидев, что я обратился к Ванессе, она - за мной. - Вот по-настоящему обидно! – Подвела итог Ванесса. – Особенное? Ха-ха-ха! Особенное есть в каждом человеке. Это понимается. А я хочу понять. Что тут не понятного? Родион прыснул от смеха. - Родя, будь вежлив, и, пожалуйста, - просила Ильяна, - пожалуйста, если ты поел, иди к себе. - Ма! Я в лицей! - Да, давай, сынок, - ответила она, посмотрела на меня, сверивши своё решение, а дальше я увидел тот жест. Она подняла руку и ласково провела белой развёрнутой ладонью по челу сына. Не глядя на Ванессу, я уже представлял, как ее это должно быть раздражало. Ванесса сидела, поджав губы уточкой, сдерживая чувства. Родион поднялся, выскочил из-за стола, ретировался. Только его и видели. - Он вам, надеюсь, не нужен будет? – Спросила Ильяна на всякий случай. - Нет. Я с ним говорил вчера, когда вы его послали за водой. Бажен рассмеялся. - Глупости. Это как-то нам в голову всем пришло. - Можно было и с утра набрать, - заметила Ильяна. - Я тоже говорил тебе, милая, - обратился Бажен к жене и одновременно придвинулся ближе к ней стулом, заглядывая и на пустующее место от Родиона, чтобы вовсе переместиться туда. - Воды никакой и не надо было, - сказал я. - Это вообще-то Ванесса попросила! – ответила Ильяна. - А! – Торжественно поддакнул, будто вспоминая Бажен. – Да! Я посмотрел на Ванессу и спросил: - Вы, кажется, слишком много уделяете вниманию себе. Нужно уметь отвлечься от самой себя и заниматься чем-то интересным, учиться. Мне кажется ваше психическое состояние вполне нормальное. - Я занимаюсь. Я художница. Я, как вы. Я не понимал. - Она рисует то, - пояснил Бажен, - что сбывается. Катя поглядела на меня вопросительно. «Классный поворот!» Я ясно ощущал необычное сияние Ванессы, которая видимо, ловила свой звёздный час. - Да, - повторила мысль Ильяна, - она рисует то, что в скором времени сбывается в жизни. - И как это выглядит? – Мой вопрос. - Вам рисунки принести? – Бажен сорвался с места. «Началось!» - Ясным терминатором пронеслась во мне идея, как границей в аморфной среде, начавшей приобретать краски. Для начала я решил успокоить мужчину. - Вы расскажите сами. Иной раз и глядеть не нужно, чтобы понять многое. Бажен и жена переглянулись, усмехнулись. Ванесса – с другого конца. У Катерины впервые наверное в жизни шевельнулись уши, когда она услышала некие храп со стороны Ванессы. Диля сидела, как ни в чем не бывало посредине, и только внимание свое переводила с одних на других, задерживаясь где-то запятой на моей персоне. - Ну, вот, например, - радуясь способностям своей дочери, то ли еще чему, говорил Бажен, - она нарисовала вас, троих. Как вы приедете, и даже дату обозначила. Так, же, Ванессочка? Так, что нам переживать особенно нечего было. Только разве что-то могло быть в дороге с вами. Да мы и то знали бы. - Что, например, могло быть с нами в дороге? – Вставила Катерина. Я заметил ее волнение. - Ну, например, - продолжал Бажен, - где ваш третий спутник? Здесь я понял волнение Кати. Она опустила прибор в тарелку, уперлась остекленевшим взглядом в стол, думала. - Третий? – Переспросил я, начиная понимать, что есть что. «Существо, Второе - в Катерине. И теперь Оно было подтверждено со стороны семьи Нартовых свое присутствие. - Вы можете предоставить эти рисунки? Ванесса рьяно дернулась с места, ударив по колесам коляски, в азарте прикусывая губы. Бежен остановил ее. - Я принесу, дочь. - Ты не переживай, Катя, - прошептал я тет-а-тет моей спутнице. - Мне нечего переживать. Со мной надо что-то делать, Мак! – Объяснила она. И вот рисунки лежали перед нами. Катя глядела на них, находясь в полуобморочном состоянии. Если бы у неё были силы подняться и уйти, она бы ушла. Три фигуры. Я, Катерина, и третий. Это был в две головы больше нас обоих черный человек: две руки, две ноги, широкий пиджак. Темные длинные волосы. Лицо обозначено скупо. Рот клубком, а в нем – решето. - И как к вам это пришло? – Спросил я Ванессу. Она вздёрнула толстый носик. - Мне приснилось, все трое. - Вот только странно, что вы вдвоём, - напомнил Бажен. - Нет, папа, - заявляла в свою очередь Ванесса, - нет! - Макс, я, наверное, выйду, - спросила мне в ухо Катя. - Если, дочь, ты хочешь рассказать ту негодную историю, то не нужно, - просил Бажен и удивлялся тому, что моя спутница решила вдруг уйти на самом интересном месте. Он даже указал на неё пальцем, переводя взгляд на меня: что, мол, как? Она уходит, что ли? Я кивнул между тем. Но Бажен имел в виду иное. - Это касается именно вашей жены, - заявил он. Катерина в это время достигла порога столовой, она остановилась и сказала: - Он не муж мне, а я – не жена. - Ну, тогда я ничего не понимаю, - объявил Бажен. Ильяна обняла его под руку. Диля поднялась из-за стола, спросила: - Ма, можно я пойду тоже? - Да, дочь иди. Мне было странно, почему девочка поторопилась покинуть наше общество. Я и Ванесса проводили ее долгим взглядом. Ванесса для этого не поленилась развернуть коляску, пока сестра полностью не скрылась, удаляясь коридорами куда-то. Остались мы пятеро. Супружеская пара Нартовых, мы с Катериной, которая решила вернуться и Ванесса. Ванесса сказала: - Я знаю, что вы, Мак, прибыли с важной миссией. Вы видите, как я для этого оделась. А родители не верили мне. Вы верите мне? - Миссия. Это интересно, - произвела Катерина. - Что-то с чем-то при вашем появлении должно смешаться, правда? – Продолжала Ванесса. - Что-то с чем-то, - шептала Катя. - Смешаться? – Спросил я, - что и где? - Что и как! – Воскликнула Ванесса. - На рисунки, на рисунки смотрите. - На рисунки, на рисунки смотрите! – Выкрикнул Бажен. Он все больше начинал удивлять меня нетривиальным поведением. Чем-то сейчас необычным от него повеяло, раскрывалось. Это было бы похоже на хмель, медленно впивающийся в мозг, но за столом не было ничего такого. Я поднял рисунки, чтобы ещё раз рассмотреть их. - На рисунки, на рисунки смотрите, - прошептала Катя. - На рисунки, на рисунки смотрите! – Вторила Инесса. По спине моей, как это бывает в исключительных, но ключевых случаях, кубарем прокатило холодом. - На рисунки, на рисунки смотрите, - независимо от своего языка, проговорил я сам.

Глава 12

Имеет ли Сущность, подселённая человеку право на простодушие?

Насколько ментальна Сущность, чтобы способной быть простодушной?

Мы пытаемся найти Сшибки Сущности, в которых для нас нет пользы.

Так ли необходимо избавляться от Сущности, если она не наносит смертельных травм?

Тёмный надеется - питание останется незаметным.

Пустой мешок пространства, оставленный на переписку эфемерного роста заполняется инородным телом, соответствующей вибрации. Не сразу.

Не сразу образуется клетка, выбившаяся из симфонии метаболизма.

Тысячи искажённых ежедневно рождается, и столькими же – погибают, не находя покоя.

Все пытается скрыться под непринуждённой наивностью, неумелостью, прощением.

Сущность и в суете умеет ждать.

Стоит свыкнуться, что вы есть то, что вы есть, как Сущность даст росток.

Стоит затихнуть ежеминутной борьбе живого вдоха, как у Сущности вам - готовый циркуляр.

Вас интересует внешняя природа внутренних сомнений? Межуетесь, теряетесь в вере, соглашаетесь хоть с чем, и хочется все во всем усмирить.

Сущность поднимает холку.

Где-то, теряя себя на пути, надеемся на столб срединности.

Срединность, энтропия сознания, становится склеивающим обломков настоящего и будущего пребывания в мире.

Срединность и допуск для существования трудолюбивой Сущности.

Механическое стократное чтения молитв - беспомощны.

Слезы, потери, эмоциональная встряска, болезнь - беспомощны.

Ранние слезы иссохли на жарких камнях солёного Солнца давно.

«Страдания мира не стоят слезы ребёнка», - говорил классик.

Не пускать идею о чуде, как петом дурачке – это наивность уже иного качества.

Наивность по поводу наивности - лицо Сущности, приучающая доверять только ей.

Простодушие либо изначальное, либо вторичное.

Первичное должно защищать, опираясь на Законы.

Вторичной сгодятся законы вторичные.

«На рисунки, рисунки смотрите» - вчетверо повторенная фраза указывала на процесс формальности, на сетку стереотипного поведения, взаимодействия.

Наивность запиралась поводом иной наивности и разрасталась новой правдой.

Pegametnto.

Можно лишь однажды заметить странность в словах, странность мнений, мельком. И пропустив этот факт, прощая все, забывая ради «просто жить», мы ныряем в иную плоскость бытия – вторичную.

Смещение – акт. Смещение - яд.

Сущность, схватившая за жабры, ни за что не послабит стальной крюк.

По аналогии первичной наивности, наивность вторичная будет копией, но форма жизни изменена. И так дальше, дальше, дальше удаляетесь от себя.

«Наивность по поводу наивности» призовёт самым независимым простодушным образом верить во что угодно, - избранно святое, кумиры, золото, аккуратно отмеряя и отрезок таинства вам в пространстве ранее пустующего мешка, запылённого пренебрежительным опытом лет, чтобы вы не теряли сыр свободы. «Да-да вроде бы все в порядке!»

«Наивность по поводу наивности» - нанятый палач вами же.

Опускающий лезвие топора на всякий член тела всякий раз в ваших просьбах. Но просьбы, заметьте, звучат давно не с ваших уст.

Нет, Сущность не расправится сразу. До сердца ей не добраться. В этом наивность ее. Ей вас тоже беречь нужно.

Все устроено так, чтобы простодушие, карабкающееся на вершины, не споткнулось зря, не сорвалось со статического шнура в пропасть небытия даром.

Кто-то пусть не вы, должен продолжать нести бремя вашего тела.

Данное воплощение в любом Спасении без ключа любого простодушия - не существует.

Однако, Подлинность струится от первоначального носителя.

Впервые собранной страховочной системы, первого статического шнура, первого спального мешка, кошек, ледоруба, обвязки, двух-трех карабинов.

Преступление новой наивности не может преследоваться законом, так как закон уже не существует. Он – формален, а значит, есть пункты сугубо ваши.

Закон всегда в самом носителе. И ты имеешь право судить себя сам или не судить вовсе законом вторичным перерождённым, pegametnto.

Ни вера, ни выморализованные тексты, вдохновения гениальных побед поэтов – все ничтожно.

Рукописи горят, горят, ещё как горят - медленным огнём и воняют мешковиной.

«Наивность по поводу наивности», - вторичная наивность. Где она и где ты?

Придётся привыкать к обложившей тебя лжи.

И не лги себе – ты всегда прав.

Вопрос в другом: право имеет ли то, что сегодня повторило тебе об этом?

***

Возвращаясь к действиям повести, хочу отметить, что тех повторяющихся фраз «на рисунки, рисунки, смотрите» - бинарных фраз было довольно, чтобы понять - Сущность, пребывающая в одной Катерине, смешавшись с Сущностью Нартовых, толкнула ворота и вышла наружу.

Да, я видел ошибку Сущности, - наивность по поводу наивности. Но она была уже узаконена в нашем кругу. Ей спешить было уже некуда.

Нас в столовой оставалось пятеро: супружеская пара Нартовых, я, Катя, Ванесса.

Вне ведения: старик, Родион, Диля.

В последних можно было еще найти исток какой-то самобытности, противостояния, не раскалькулированного простодушия, искать что-то первичное.

Легкими признаками вторичной наивности является способ гонки удобных мыслеформ алкоголем, наркотиками, навязчивыми идеями секса, любви-хамелеона, беседами о политике.

Сущность, заслужив форму собственной наивности, имеет право на полноценное существование, не так ли?

Ее останавливает только страх, только страх перед ее же Сущностным законом.

Я обнаруживал факты Ее ленивой, незатейливой деятельности, один за другим.

Бажен Нартов, бросив взгляд мимо меня, на дверь, за которой недавнем временем исчезли Родион, Диля спросил:

- А как вы, Макс, насчет коньячка?

Катерине сразу понравилось предложение. Ильяна не возражала.

Ванесса смутилась, раздумывала.

- Она взрослая девочка, - пояснил Бажен, - ей можно тоже, немножко.

Он поднялся и вышел за спиртным.

- Ну, - спросил я Катерину, стараясь держать настроение, и не выдавать свое знание, чтобы Сущность могла верить в наивность по поводу наивности, ею воссозданной.

- Классно! Мне так тут нравится! – Передала она мне. Глаза ее блестели в преддверии празднества.

- Ну, а я, - поднялась Ильяна, - я за закусками пойду!

В комнате - трое.

Ванесса не спускала с меня глаз. Я не знал, понимает ли она суть происходящего.

Ведь давеча она хвалилась интуитивными рисунками.

- Вам Ванесса, что-нибудь новое, наверное, придёт нарисовать? – Обратился я к ней.

- Наверное, - ответила она, - каждый день что-то новое.

- А ваши жалобы на обидное к вам отношение каждого члена семьи – это зачем?

- Вы не понимаете? Игра.

- Игра, - посмеялась Катерина. – Всего-то игра!

- Игра, а что? – Ванесса подскочила на кресле, - что?

- Не обращайте внимания, - вступил я. - Катюша, успокойся!

- Ты говорил - спасёшь меня. Вынешь из меня эту штуку. Ты как-будто оказываешься теперь? – возмутилась Катя.

- О чем ваши секреты, интересно, – спросила Ванесса.

«Не сложно прекратить тему, не сложно отшутиться, чтобы Сущность не приняла в дар следующий шаг. Сложно вернуться назад к идее. Сущность не любит повторяющиеся атаки. Ее девиз: оголтело вперед!»

Протрезвев после буйного пития, оказываешься на некоем трамплине, с которого клятвенно клянёшься: «никогда, никогда больше не буду доходить до невменяемого состояния!»

Но первичная клятва забывается, вторичной обрастает. Pegametnto.

- Вот! – Бажен стукнул дном фигурной бутылки о стол. – Отметим прибытие гостя - волшебника!

- И меня тоже! – воскликнула Катя.

Скоро пришла Ильяна, которая просила помочь занести блюда.

С Катей удалились.

Втроем: я, Ванесса, Бажен молча переглядывались друг с другом, не имея, что сказать.

- Ваня, ты спать не хочешь? – Спросил Бажен.

- Нет, папа, нет, - был ответ.

Скоро празднество наше началось и затянулось до вечера.

Одна, вторая, третья бутылка.

Бажен, уморившись, присел со мной рядом, и все пытался обнять по-братски за плечи, прижать, прослезиться.

Я чётко видел в стороне от него облако Сущности, удовлетворённой вполне.

Катерина, Ильяна, Ванесса - в своем маленьком объединении вели беседу.

Бажен давно перешёл со мной на «ты», и пытался что-либо занимательное из меня вынуть.

- Вот, Макс, твоя профессия имеется в перечне вообще профессий?

- Специфика моей профессии заключена в самих людях, - говорил я, изрядно охмелев, - ничего не нужно производить, носить, выпиливать. Всего можно добиться, находясь даже на большом расстоянии, не касаясь предметов и средств труда.

- Если посадить в одиночную камеру, человек ведь спятит, правда? И почему тогда, ваш брат - экстрасенс, к нам, обычному люду обращается с требованием прислушаться к себе, обратиться в себя, утопиться в себе? Зачем входить в душу собственную, если там такая безысходность?

- Во-первых, узнать – одиноки ли вы вполне или нет?

- И если да?

- Если вам страшно в себе самом, значит, - вы не одиноки.

Бажен поднял брови, собрал губы. Потянулся к рюмке, запрокинул. Губы его держали влагу.

- Вообще интересно! – Сказал он, шумя носом, нанизывая скользкий малосольный грибочек на вилку. – Это как же?

Я помолчал. Он помотал головой, ещё раз шумно вздохнул через нос, в прозрачном удовольствии прикрыл глаза, прожёвывая масляный грибочек.

- Интересно. Если мы внутри себя не одни, - значит, нам страшно! Если одни, - значит весело? Так, что ли?

- Безразлично.

- Что безразлично?

- Если мы внутри одни, нам – безразлично. Ни холодно, ни тепло, ни страшно, ни горько, ни весело. Мы просто на исходной точке, как маяк. Ему безразлично, а кораблям, чувствам есть верное направление, вектор развития, понятно?

- Это значит, Макс, хочешь сказать: суть человека без страха в одиночестве чистом? А если оно нечисто – нам того и страшно?

- Ага.

Мне не хотелось теперь привлекать Сущность к нашему разговору. Она итак внимательно прислушивалась к каждому моему слову.

- Значит, точно, - заключил пьяно соображающий Бажен, - я – не одинок. А это – достижение ведь, что ни говори! - Он поднял указательный палец кверху. Зрачки его пошатывались в глазницах, как в аквариуме.

Наша дальнейшая беседы была пуста. Я не стану ее передавать.

Мне было выгодно поддержать компанию, не дать разочароваться Сущности, вышедшей наружу в ее же наивности.

Диля и Родион несколько раз заглядывали к нам и что-то спрашивали.

Ильяна на минуту выходила и разрешала их претензии. Я слышал фразы о том, что сабантуй наш скоро пройдёт, что скоро все разойдутся, и все будет тихо.

Я видел Родиона, соизмерявшего моё состояние. В нем уже не было ни иронии, ни издёвки – одна жалость.

Родион был огорчён, наверное. Он не предполагал, что маги могут так злоупотреблять. Но и объяснить ему мне нечего было. Это было полезно для дела – пойди, разъясни.

На улице уже было темно, когда мы разошлись по местам отдыха. Катерину я буквально тащил на себе, настолько пьяна она была.

Я уложил ее в кровать, стащил обувь, укрыл, а сам пошёл принять отрезвляющее.

К месту сказать - пил я в меру. И больше импровизировал. Это стоило трудов, дабы не обидеть хозяина угощений.

- Макс! – Кричала Катерина из спальни, - я ТЯ люблю!

Я, не надеясь, что кто-то принесёт воды, поэтому вышел из времянки и направился в дом, на кухню – раздобыть чайник, пару кружек и чуть, пожалуй, еды. Раздражённый желудок ещё требовал подпитки.

Сущности не было. Она растворилась. Она не нуждалась в концентрации формы, отдыхала ломтями облачков, бродивших в хмельных умах наших.

Я перешагнул порог дома. Дом был освещён.

Я вошёл в холл и задержался, пытаясь сориентироваться на кухню.

Очевидно, что она была где-то снизу, и я направился наугад в первую боковую дверь.

Открыл без стука.

На тахте перед низким окном лежал старик спиной ко мне. Комната скромно обставлена. В углу – пресловутое ружье.

Старик пошевелился, обернулся. Тахта под ним затрещала. Он взглядом махнул только по моей макушке и вновь отвернулся, но, сообразив, оживился и стал немедленно подниматься.

- Так, - сказал он, усевшись и спустив ноги, - это ещё что за чудо?

- Ничего страшного, я уйду, - поторопился уверить, - я ищу кухню. Мне нужно набрать воды.

- А Родя тебе не затащил разве ведро?

- Так это вы просили?

- А ты, факир, не понимаешь как от тебя уберечься. Я встречал манипулистов-обманщиков. Я знаю толк. От вас водой только и отплещешься.

Просто так, если пришёл гнуть душу – иди к черту! – И дед не спеша, соскочил с кровати и тронулся в сторону ружья.

«Да-с, - подумал я, - сейчас начнётся шарада!»

Путаясь в нитках вязанных шерстяных носков, кривыми ногами он перебирался в угол. Но вдруг остановился.

Шамкающий язык в яме улыбающегося рта перестал болтаться. Он посмотрел на меня с каким-то вопросом.

- Как тебя зовут, дед? – Спросил я.

- Модест. А ты?

- Мак.

Он посмеялся.

- Бывал у нас на стройке Мак. Шалопай. Чудил. Вы все такие, что ли?

Я пожал плечами. Мне необходимо было наладить контакт с человеком, находящимся вне Сущности или с Сущностью иного рода, но не той, которая касается Катерины и Ванессы. Без смешения, без склеивания.

- А я вот, - Модест решил вернуться к своей тахте, - а я вот, решил уйти завтра-послезавтра. Что скажешь?

Жизнь жизнью, а свобода – первое дело!

- Зачем уходить? Вас никто не обижает.

- А ты, знаешь ли? – Он уселся на кровать. – Ты знаешь? Ванесса ум не выела?

- Я пришёл помочь.

- Помочь чем, уважаемый, о! – Дед поднял кулак и хрипло откашлялся. – Чем? Чем!? Она всех давно уже приговорила. Твоё появление – последний шаг перед казнью.

- И поэтому вы не хотели впускать меня?

- Поэтому, парень, поэтому, соображаешь. – Старик криво посмеялся.

- Тогда мне уже потребуется помощь от вас.

- Вот это разговор! – Старик сморщил лицо так, как должно было быть перед добрым рывком агрессии, но кажется, у него просто что-то очень болело.

- Ты, дорогой друг, - продолжил дед, справившись с болью и выровняв лицо, - не там ночуй, в сарае, а тут – в доме. Я погляжу на твои пятки, как ты будешь улепётывать. Помочь он хочет!

- Да что же такого происходит, не пойму? – Задался я.

Деду понравился мой вопрос, он прошёл и сел на кровать. Расправил физиономию, запер дырку рта, подумал, поболтал ногами.

- Я там, за вами подслушал немного, - начал он, - Ванесса жаловалась. Это ничего. Во всем, мол, все виноваты. Это ничего. Я прячусь вот и пока свободен, но стоит мне выйти на часок – боюсь уже не вернуться.

- Почему парень говорил, что она мертва?

Деду потребовалось время, чтобы понять о ком речь.

- А! Родя? А ты не тронешься умом? – Предупредил Модест, внимательно вглядываясь в меня.

Я сделал ресничками.

- То-то же. У нас, милок, две Ванессы. Одна – которая умерла, вторая – ее заместила.

А ты, присядь-ка, я тебе и расскажу.

Я прошёл в комнату, нашёл стул, сел.

Модест продолжил:

- Одна Ванесска – та, которую я знал с детства. Дорогой друг, я ведь служил в Японии в своё время, а там существует легенда, что мы живём с лицом человека, которого мы любили в прошлой жизни.

Так и Ваня, - осталась в неразделённой любви к самой себе.

Она с детства жаловалась на ограниченность в среде своих подростков. Училась она хорошо. Возили ее на занятия.

Часто она получала отличные результаты и мечтала быть хорошим, полезным человеком. Но пришла любовь, разочарование, крах.

А вы, любезный, знаете, как приходит разочарование?

Как толкают серого человека в шкирку?

И что он переживает во время падения?

Да, вы скажите - нужно держаться, нужно иметь силу там духа и все такое.

Но вы своими глазами-то хоть раз видели падение серого человека?

Минуту падения? Когда весь мир в самом нем барахтается вверх дном?

Вы прийти помогать нам тут не без палки, уговаривать нас, поддерживать, силком тащить.

А если у серого человека, кроме воротника ничего нет? А воротник весь истрёпан? За что вы его станете тянуть? Вот-вот, и серый человек боится, что если воротник оторвут, то и жизнь разрушится полностью. И тогда – жди заплатки.

Модест помолчал. Глаза его округлились. В мраморе старины лица они светились весёлыми задорными огоньками.

- Когда мне позвонили из школы, - продолжил он, - я бежал со всех ног к моей Ванессе. Меня предупредили, и я знал - она в большой беде.

Ее, как всегда после занятий выкатили на улицу, и так обычно она возвращалась одна. Но в тот день возвращаться ей не хотелось. Она долго сидела в классе. И учитель сделал звонок домой.

А история проста: у неё был парень, к которому она привыкла, который ее любил якобы, или как там все это называется? Никто, да, ни на что не претендовал, разумеется. И любовь та - штука переменчива, - была одна, сменила другая и так далее. Обычное дельце.

Но Ванесса не желала понимать этого.

Она свернула с дороги домой и направилась к реке, чтобы покончить со всем разом.

Я нашёл ее, ползущей к воде. Ее ногти, лицо были в грязи. Но даже услышав мой шаг, крик, она лишь заторопилась, - опустила голову в ил и стала пускать пузыри. Я вытянул ее за ноги. Смешно, правда?

Старик посмеялся, покашлял, потрясся всем телом, махнул головой и продолжил.

- С тех пор она и умерла. Что-то в ней растерялось. Подумаешь – любовь!

Несколько раз она пыталась покончить с собой, как маньяк какой-то, но потом успокоилась, передумала, и ожила - другим человеком. Что вы знаете о состояниях душ, изначально живущих в здоровом теле и теле больном? Что? – Вдруг почти закричал старик на меня. Он не ждал ответ.

- Приходится искать середину себя? Да? Я вас спрашиваю! Но на само выявление того – большая работа, а!

И почему, объясните мне, моя девочка должна принимать всю эту работу? Она, что вол? Почему она не должна бегать счастливой, как все? За что ей все это? Вы скажите, какой верой это дано?

Почему, милый человек? Почему я не смог в свои года объяснить всю вашу болтовню? Зачем сворачивать шею душе? Кому и чему это нужно, а?

А вы спасать нас пришли! Вот радость! Себя спасайте!

Я молчал, не зная пока, что ответить.

- Он спасать нас пришёл! Удилище нашлось! - продолжал Модест хлопая беззубым ртом, - а это нас от вас спасать надо, от вашей демагогии. Мы, как в старину жили, так не тужили! Идея одна, а правда - другая. Подошёл, морду набил и все. И вся правда, и вся идея. А вы сейчас как? Пиши, свисти хоть в зад – толку никакого. Ложь, обман и смех. Сами с себя и смеётесь! Тьфу! – Модест отплюнул, как мог и рукавом отёр губы.

- А я взял ружье и пристрелил, вас! Войну хотите? Пойдём и на войну. А как? Только ваша философия, да объяснения не нужны там. Либерализм чёртов ваш! Мол, свежее, тьфу, перспективнее будет! – Старик чем дальше, тем больше не затруднялся излагать раздельными фразами.

- Да, она приняла крест. Она умерла, как Спаситель ради того, чтобы существовать хоть как-то дальше в этом мёртвом мире. А вы так умеете ли? И сколько раз вы падали и перерождались, чтобы вещать тут вашу истину? Сколько?

- Много раз, - ответил я наугад.

- Во! – Деда удивил мой ответ, Он вскинул рукой вверх так высоко и неожиданно, что сам чуть не повалился назад, но усидел и кричал дальше, - а надо – ни разу!

Надо гнуть свою линию, твер-р-рдую! А вы – изменяетесь туда-сюда.

Если я вас тут сейчас щёлкну из стволочки, знаете ли, милый человек, мне ничего не будет. Я сделаю то, что я хочу. И мне ничего не будет. От моей совести – ничего не будет. Я отсижу так, как положено, не волнуйся! Но я буду точно знать, что не изменил себе, а только приблизился к своей индивидуальной истине! Вот каково оно! И что вы на это, факир-пакир, скажете?

- Вам придётся перестрелять тут всех. – Решил пошутить я. – Я-то быстро бегаю. Пока догоните…

Дед оценил мой юмор, хрипло посмеялся, глубоко уткнув руки в матрац, потом принялся укладывать бороду.

- Знаешь толк! Ноги на то и молодые, чтобы драпать! Знаешь! Ну, а Ванесса моя, не имеет того.

Он помолчал, продолжил:

- Да. Я вот лежу тут в тишине и мне хорошо. Наедине с собой сижу, а ты – улицы метёшь чужие. Кто ты, человек ли ты после этого? Почему берёшь на себя чужой груз спасать? Не довольно ли было одного Спасителя, Того, что был? От чьего имени ты-то работаешь?

- Если Ванесса мертва, я хочу помочь вернуться ей в живое состояние.

Старик подумал.

- И как ты собираешься из брюзжащей Ванесски сделать что-то толковое? Она же сгрызёт тебе горло.

- Преувеличение, - возразил я.

- Картинки видел? – Спросил Модест.

- Видел.

- Что сказали?

- Что де чувствует заранее, что снится ей, то она рисует.

- Чувствует заранее? – Дед снова посмеялся, опуская голову, – планирует она, сынок, планирует, а не чувствует. Она согласует факты так, что выбраться из ее планов уже будет невозможно. Родик сталкивался однажды с этим.

- Какие между ними отношения?

Серый шерстяной носок деда болтался в воздухе, вялым уголком цепляя пол.

Он, кажется, уже выговорился уже довольно и терял интерес к переговорам.

- А какие отношения могут быть, когда тебя обманывают, - отвечал он, - какие отношения могут быть, когда у тебя истина в глазах, а у соседа ее нет? Не переспорить, не утвердить ничего своего. Когда ты сочувствуешь кому-то, ты прежде всего ищешь отклик для себя, иначе… Иначе: против Совести пойдёшь, против любви к ближнему пойдёшь – дулю найдёшь! А - как?

- Вы мыслитель ещё тот! – похвалил я деда.

- То-то же! – Ответил он, принимая мои слова всерьёз.

Он спрыгнул с тахты и направился ко мне. Остановился в двух шагах, рассматривая меня поближе.

- Ты, если хочешь, я тебе покажу кухню, но только надо, чтобы Ванесса нас не видела, добро?

Я согласился. Дед вернулся. Заправил кровать, подтянул штаны и оба мы пошли к выходу.

Глава 13

"13"

- У меня тут свой расклад, - остановился дед, пройдя всего ничего за пределы своей комнаты. - Понятно, - согласился я. - Что понятно? – Дед выпучил глаза, – что понятно? Мне эти ваши штучки! Вы знаете, вы не шутите со мной! Я остановился и сделал вид, что задумался, что был удручён неловким своим высказыванием, что этот старый человек для меня пока полнейшая загадка и его дальнейшие планы ценны и являются чудом. Модест ничего такого, пожалуй, не прочёл во мне. Скорее его мучило что-то изнутри. Он поморгал, подумал. - Здесь, молодой человек, вам не какая-то магия в помощь. Здесь думать надо! Дипломатия! Вы, знаете ли, - начал, было, он, но махнул рукой и продолжил путь. Мы остановились в центре прихожей. - Как будем действовать дальше? – Спросил я. Дед стоял, как вкопанный. Явно – он сейчас сожалел, что покинул привычный свой крохотный панцирь. И если бы не я, то с удовольствием, как прежде так бы и лежал на своей тахте. - Я ради Ванессы это делаю, - произвёл он. - А, собственно, что мы сделаем? Мы просто увидим ее, пообщаемся с ней. И все тут. - Ох, и все тут! – Воскликнул дед. - Тут не все! Тут главное дипломатия и тишина требуется! – Дед обернулся ко мне прямо, сморщился, подтягивая нос кверху, продолжил: – Даже самую маленькую надежду можно развернуть этаким образом, что вытащить из нее все самое хорошее и сравнить с тем, что имеется. Приложить нос к уху, так сказать. Я ведь в Японии служил. Я ничего не понял с этого высказывания. - Макс! – Услышали мы оба голос Катерины. Вслед за сим под наши ноги что-то упало звенящим. Модест уронил ключ. - Макс! – Катерина спускалась сверху к нам. – Что вы тут делаете? - Ты не видела Ванессу? – Спросил я ее. Она зевнула, поздно прикрывая тыльной стороной ладони рот, ответила: - Она тут, внизу. - Как внизу! – Кажется возмутился дед. – Нет, так не пойдёт! Так не пойдёт! Давай-ка, милый человек, позже все, позже… И он, подобрав ключ, поплёлся назад с самым независимым видом. - Вы хотели же помочь мне, помочь внучке, а теперь отказываетесь? – Задался я. Но и тут же мысленно я перекладывал свою дальнейшую работу на оставшихся: Родиона и Дилю. «Старый человек! – Думал я, - склероз, шаткая нервная система, все такое, естественная неуверенность, страх, что можно было ожидать? Но он сам вызвался. Зачем? Дед притормозил, обернулся легко и бесшумно на шерстяных носках. - Здесь главное дипломатия! – повторил он. - А дипломатии требуется время, некоторое расположение, настроеньице! А если сразу – в лоб, то может ничего и не выйти. Вы, может, думаете, я стесняюсь? Боюсь? Нет. – Он уверенно помотал мохнатой белой головой. - Если хотите знать – впервые несколько месяцев я не запер дверь в своей ночлежке и даже отвернулся лицом к стене зачем, А? А это чтобы также подготовиться, расположиться, получить настроеньице. Когда бы Ванесска вкатилась своей колясочкой ко мне в берлогу, я бы имел время на то, на се, а теперь как-то не то. Совсем не то! – И дед Модест снова уверенно помотал головой. - Время для дипломатии, увы, не хватает. - Но! – Попробовал возразить я. - Вы, знаете ли, я ведь могу не того. – Непременно возражал дед, - что-то не так выкинуть. Я и сам могу того, - дед величественно шаркнул носком по полу, пошатнувшись и чуть не теряя равновесие. Да так, что Катерина поспешила к нему, дабы поддержать. Но Модест оставался на ногах и продолжал: - Я этак могу и сам справиться со своей задачей. Она мне ничего не может сделать плохого. Но мне нужно подготовиться! Да-с! Вот так-с! - Чего же вам бояться, я не пойму, - не отставал я. - Ванесска умерла. Одна умерла, другая – осталась. Как тебе это обмямлить ещё? Но вдруг взгляд Модеста остановился. Рот медленно приоткрывался, глаза расширялись. Я обернулся и увидел выкатившую из-за угла коляску Ванессы. Ванесса всех постепенно одарила благодатным взглядом, кивая при том, останавливаясь на каждой из персон. Дедом начала, и им закончила. - Деда, наконец-то я тебя увидела! – Сказала она и ударила со всех сил по колёсам, чтобы подъехать к родственнику. Мохнатая седая борода деда тряхнулась. В глазах то ли ужас, то ли слезы. Я не разобрал. Ванесса подкатила вплотную к нему, оставаясь ниже деда ровно на голову. Он глядел на нее сверху. Глаза помутнели, потом осветлились, покраснели, и на них выступила желанная влага. - Ну, дедушка, что с тобой, почему ты заперся от меня, а? – Говорила Ванесса. - Я временно отбыл, так сказать. Временно, внучка. Я не хотел так в общем-то, - он попытался ее обнять, но все то как-то неестественно выглядело. - Что-то мне подсказало закрыться, - продолжил он, не поймав ни ее рук, ни ее губ, - ведь ты такой не своей самой была. - Ах, - Ванесса оглянулась на нас с Катериной, - это когда я бесила, что ли? У! Ну, редкий случай! - Что-то неприятное случилось? – Спросил я. Дед в ответ поморгал. - Между вами, - уточнил я вопрос. Ванесса объехала родственника, подъехала к нему с боку так, чтобы взять за руку. И на эту вытянутую им произвольно руку она постаралась прислонить голову, чуть подав ее в свою сторону. Дед стоял как на плахе. Он бессмысленно глядел на нас с Катей, не надеясь уже вообще вернуться к той идее, что его заставила попрощаться с покоем. - Он любит меня больше всех, - сказала Ванесса, приближая сморщенную руку к своими губами и условно целуя ее, любуясь ею, разглаживая пальцами обеих рук. Дед только глядел вперёд, на нас с Катериной и бессмысленно моргал. - Тут главное – дипломатия, - произнёс он хрипло, шамкающими губами, плотно после этих слов перекрыв их, учитывая полное отсутствие зубов. - Дед! – Ванесса с силой дёрнула его за руку. Мне казалось, этого было достаточно, чтобы ее вывихнуть. Но дед только пошатнулся, как неваляшка и, лязгнув челюстями, и оставался на месте. - Дед! Ты расскажи, с чего все началось? - Что началось? – Поинтересовался я. - Ну, нет. Пусть он расскажет: как все началось. Почему я перестала верить в себя, почему я стала такой вредной. Дед, расскажи, как все началось? - Как все началось? – Отозвался Модест, - а так, что дипломатия в нашем царстве – государстве была нарушена. - Ой, - вскрикнула Ванесса, обращаясь ко мне, - дедушкино любимое слово – дипломатия, а ещё он ругается. Ох, страшно ругается! А, дедушка? - Но позвольте! – Модест вынул руку из объятий внучки. – Если ко мне в час ночи заезжает техника и пусть это хоть враг, хоть друг. Я же сплю! Имею я право спать? - Какая техника? – Спросил я. - Ой, Макс! Это я как-то полгода назад решила наведать дедушку. Вот только со временем не угадала. Была полночь, а он спал. Будто вам людям, - обратилась она теперь к деду, - пожилым спать ночью положено? А где бессонница? - Я, конечно, ради тебя, Ванессочка, все, что угодно. Только ты же меня придушить хотела? - Я?! – Ванесса сначала ткнула себя в грудь, потом взялась за колеса и откатилась назад. – Я?! - Ага, - нашёлся сказать рад-радешенек дед тем, что она оставила его руку. - Я хотела подушку поправить и все, дед! Ты что! - Да я еле вдохнул после твоей подушки! Ванесса, зачем ты это делала? - Это правда? – Спросил я ее. - Я же говорила, что со мной что-то не так. Но когда дед ответил на мой вопрос, я же его отпустила. Это небольшое помешательство и все. - Что она у вас спросила, что вы ей ответили? – Обратился я к Модесту. - Внучка у меня спросила только о том, что буду ли я на ее стороне. Я не понял этого вопроса. Мы все тут… дипломатия… Тьфу! - Но ты же не согласился с первого раза. А твоя дипломатия – это что? Бзик! - Нет, - дед обратился к внучке, боднув в ее сторону мохнатой головой, - нет, на дипломатии свет держится. Если не она, мать родная, я бы из Японии трупом приехал. - Да, дед, что ты все с этой Японией! Когда твоя Япония была? Кто поверит, что ты вообще был в той Японии? – Воскликнула Ванесса, смеясь. - Ан, нет! – Чуть не подпрыгнул Модест, - у меня все документы имеются! Я сейчас принесу! Он постоял. Смотрел на нас с Катериной, будто спрашивая разрешения, не глядя ни мигом на внучку, развернулся и направился со всего шага назад, в свою комнату. Ванесса долго не думала, сорвалась и перекрыла ему дорогу. - Ты же сейчас запрешься опять на полгода, дед, а? – Спросила она у него. - Нет, Ванесса, нет! - Ты же хотел, чтобы я дотронулась до тебя рукой. Хотел попробовать на ощупь тепла ли я еще? Это ты развёз по всему дому первым, что я де умерла, да? Дед навис над ней, не смея дальше продвигаться. - Это он распространил слух, что я умерла, что я не та, что была и не была, и все такое прочее! – Ванесса говорила нам. – Его надо держать, Макс, он может уйти. И все! Вы его больше не увидите! - Пусти! – Сказал дед. - Нет, дедушка, не пущу! - Пусти. Я знаю, ты говоришь не то, что хочешь. - Вот это новость! – Ванесса воскликнула. – Через мой труп спрячешься в свою раковину. А сейчас объяснишься, дедушка, как мы до такой жизни докатились, что даже мага вызвали! Как? Покатая спина Модеста вздохнула. Он поднял голову кверху, пошамкал губами, будто молясь. И обращался дальше к внучке. - Когда-то я рассказывал тебе, дорогая моя, о своей славе. Ты понимала, любила мои рассказы, удивлялась, и хотела быть такой же сильной, крепкой, принципиальной. Но! Дед повернулся к нам с Катей лицом. Ванесса снова искала его руку, а поймав, схватилась за неё. Придерживала. - Когда-то я учил ее быть сильной, смелой, невзирая на все препятствия, несчастья. Я говорил ей, что только силой воли можно одолеть все. Что сила воли есть самое важное в человеке. И он без неё – никто. - А потом твоя дипломатия вмешалась! – Вставила Ванесса. – Зачем она тебе понадобилась? - Я стал, слаб, Ваня! – Обратился дед в глаза ей, - слаб! Я стал немощен. Так день изо дня я терял грамм силы, уверенности в том, чем раньше жил. Грамм каждый день. Это мало, но нещадно ощутимо, Ваня! Я просто не хотел, чтобы ты знала мою немощность, и не хотел питаться силой твоей молодости. - Ведь ты уже тогда меня ненавидел, а? – Продолжался диалог между ними. - Я? Ненавидел? - Да, ненавидел! Под прикрытием славных военных дел своих, ты дипломатично решил все спустить на парах. - Но, Ваня! - Нет. Никаких возражений не приму. Разве так из жизни, дед, уходят? Я хотела помочь тебе уйти в зените твоего характера! - Подождите, - вмешался я, - я что-то не пойму. Вы, Ванесса, его убить, что ли собирались? - Ложь. – Услышал я от неё ответ. – Ложь зарождается между принципами, силой и серостью, бессилием, которую человек себе придумывает. В один и тот же день он – на коне, и он – под конём. Разве это справедливо? Ложь имеет истоки именно от этого. Крутиться перед зеркалом, самолюбуется и спустя час - плевать на самого себя. Как это удержать? Я изначально не имела этого чувства – самолюбования. Самоутешение воспитывала в себе. И знаете, что я поняла – разница потенциалов между силой и бессилием, между славой и бесславием, победой и поражением – это есть мораль. - Она, - продолжал говорить Модест, - она повернула мою голову до хруста в шее. А когда я выгнулся, чтобы она мне ее не свернула окончательно… Ваня, что ты говорила мне? – Дел посмотрел на внучку. - Я не помню, - Ванесса улыбалась. Она снова оставила его руку. - Она, - объяснял мне Модест, - сказала, чтобы я держал голову на уровне, чтобы не расплескалась вода в моих глазах. Вы слышали когда-нибудь такое? Ваня, что это было? - Я не знаю, - Ванесса на пол колеса удалилась от деда. - Какой в твоих глазах океан, говорила она мне. И палец ее ползал по моим векам. Это, черт дери, было страшно! - А то, как ты обещал мне быть сильной до конца – это не страшно? - Ванесса, времена меняются. Все меняется. И я изменился. Я не знал, что когда-нибудь я стану старым, беспомощным, угрюмым. Это идёт откуда-то со стороны. Что-то убеждает нас, всякого, что мы уже не способны. - Вот! Я же хотела только это от тебя слышать! - Зачем? - Зачем? – Повторил и я вопрос. - Зачем? – Ванесса отвечала. – Затем, что человек не имеет права терять никаких сил. И если он сдаётся, он должен платить ежедневно, ежесекундно. А ты просто спрятался. Ваша дедовская мораль, которую вы на наши мозги нанизываете – ничего не стоит. Так теперь получается? Вся мораль – ложь. Примирение между силой и бессилием. Я хотела видеть океан надежды в тебе. Тот, прежний океан, которому ты меня учил. - Дорогая моя. Я растерял ту силу ещё на войне. Но ещё, ещё несколько лет мне нужно было, чтобы понять все есть в мире - дипломатичность. Я лишь с помощью тебя старался подбодрить самого себя, вспомнить молодость. Я дарил тебе чувство силы, а ты им воспользовалась донельзя. - Как же, дед, все это напускное – ты хочешь сказать? Значит, все силы, что ты в меня вложил – все неправда? И ты хотел, чтобы я оставалась тем ребёночком, которым была, - светлым, беззаботным, чистым, уверенным в будущем? Как же я могла предать саму себя, если я все сама поняла? Как, дед? - Что вы хотели делать дальше? – Спросил я у Ванессы, - после того, как вызвали Модеста на ваше откровение. Ванесса поднесла ладонь ко лбу, закрыла глаза. - Не знаю. Все как во сне. Не знаю. Я сама за себя не отвечала. Только принципы, только бы что-то делать позитивное. А смерть… Смерть тут не при чем. Она сама знает свои сроки. Я лишь хотела сохранить океан. Океан Надежды. Он у меня был один – в нем! – Она указала на Модеста. - Я вроде как вам уже и не нужен? – Спросил дед, криво улыбаясь. Самое большое желание его было – покинуть нас всех. - Ванесса, - предложил я, - мы можем вашего дедушку отпустить. Вы же не против? - Я не против, но я буду стеречь его у двери. Мне надо знать, чем теперь мне жить? - Да живи ты просто, как все. Без всяких этих мыслей. Живи - и все! – Предложил вариант Модест, перемещая внимание с внучки, на нас с Катей, и поглядывая в сторону двери. - Вы можете идти, - сказал я ему. Он помялся. Развернулся и пошёл. Мы видели, как плотно за ним заперлась дверь, слышали, как за ней щелкнул несколько раз замок. - Боится, - сказала Ванесса разочарованно, - он боится, мама боится, папа, Родион, сестра. И что дальше? Я промолчал. - А дальше то, - продолжила она, - что нас обобщает. Мораль, которая пронизывает со дна подвала, до крыши этот дом. И вы со своей супругой не посмеете уйти отсюда, пока мораль не разрушится. Я требую вашего присутствия. - Да каких же пор? – Поинтересовался я. - Пока мораль не будет сброшена. Пока я не найду способ жить без идеи уничтожить все. - Ей в психиатрию бы, - шепнула мне на ухо Катерина. - Что? Что она вам сказала? – Ванесса резко тронулась с места, стремительно передвигая коляску в нашу сторону. Мы с Катериной остолбенели. - Ну, что ты там сказала своему шефу? – Ванесса глядела во все свои непропорционально огромные круглые глаза на мою помощницу. Та невольно попятилась за мою спину. - Я знаю, ты мне ровня! Но тебе спрятаться не удастся. Я могу двигаться по перилам. Мне коляска - не приговор. Пока я сильна, крепка, а вы в сомнениях – мораль будет жить. Между мною – силой, и вами – бессилием, ещё одна сила! Помните! А если вы покинете мой дом – придёт возмездие. Морали никакой не будет. Будет хаос. Вы хотите этого? И, знаете, Макс, почему я вас так долго ждала? Потому что все спихнут на вашу деятельность, на вашу непрофессиональную деятельность. Попробуйте хоть шаг из дома! Увидите! Я чувствовал, как рука Катерины с силой сжимала мою рубашку сзади. Я не имел сейчас слов, чтобы ответить что-то Ванессе. А ее упрямый взгляд, развёрнутые ноздри говорили о неимоверной убеждённости в чем-то. Мне нужно было время, чтобы разобраться. Ванесса развернула инвалидную коляску и поехала восвояси. Мы с Катериной некоторое время стояли молча. - Что это было, Макс? – Наконец спросила Катя меня. - Осложнения. Амортизация. - Какая ещё амортизация? - Излишки в производстве. - Ну, объясняйся теперь! Мы стояли напротив друг друга. Я предложил подняться наверх, сесть за стол. Когда мы поднялись и устроились, я начал: - Катюша, боюсь, грядут некоторые неудобства. Существо, которое поселилось в этой Ванессе слишком принципиально. Оно, я так понял, всеядно. Если твоё EPISTROFI – губы смочить, то PEGAMETNTO, - склеивающим, здесь все пропитано. - Это значит что? - Это значит то, что в данном помещении, в аккурат, устроено небольшое государство со своим правителем, войском, подчинёнными. И по закону необходимости никто и ничто не имеет прав изменить ничто. - Это мы, как в засаде, получается, да, Макс? - В полной, - подтвердил я. - Я думаю, ты все понимаешь. Если твоя EPISTROFI действует избирательно и зависит от какого-то самосознания мужчин – утонуть или нет в твоих чарах, то PEGAMETNTO – на самом деле будто ни на что не претендует, но владеет всем. Это закон, написанный отдельным Хозяином сообразно отдельному хозяйству. И как ты сама теперь, Катя, рассудишь, Ванесса способна была бы на такое одноличною? - Откуда же взялось это чудовище, которое диктует ей все это? Значит, оно уже было здесь до нас, до всех их разборок. Где же оно пряталось? Не родилось же оно из ничего? - Именно: из ничего. Разность потенциалов правды и не правды до такой степени нельзя допускать! В любом Вселенском событии со времён ещё того Первого Взрыва – Рождения Всего, установилась та самая доверчивость одного к другому. Дипломатия, - со слов Модеста. Только желательно было знать все это заранее. Но Ванесса знает тот Первый Взрыв, разность потенциалов. В ней это чувство живёт и живёт благодаря жизни в ней Чужого Существа. - Но это, Макс, вроде, как и не плохо же? - Что? - Что человек не знает, но так хоть чувствует, как все на самом деле зарождалось... Истину чувствует. Разве это не похвально? - Никто не должен иметь право на такую разность потенциалов, кроме Самого Хозяина. В этом запертом пространстве в среде вымученности, иллюзий счастливой жизни Ванессы, которую ей навязал дед, в среде вдруг обострившейся реальности образовалась пропасть. Пропасть. Ниже ее – магма и Ад. - Ад и Рай…,- начала говорить Катерина и замолчала, ожидая от меня развитие данной дилеммы. - Ад – это точное знание всего. Рай – это наслаждение этим знанием в угоду Аду. Дипломатия. Этим мы ограничены на Земле. Что там, - я указал наверх, - вообще неясно. Точнее, не ясны события. Только Лица. - Чему там тогда радуются, Макс? Ведь всегда ангелы с улыбками? - С улыбками, - помедлил я, - да, только это не совсем так. Двойственность везде в мире, Вселенной, Везде. В Нем Самом – Великая Двойственность! Если исчезнет одна сторона, исчезнет и вторая. Кто тебе сказал, что ангелы улыбаются? Это здесь нам рисуют так. Все везде трудится. А улыбка – эпизод. Люцифер – это «светоносный», персонификация утренней звезды. Что ещё ты хочешь, чтобы я пояснил? – Спросил я. Катерина молчала. - В этом замкнутом пространстве дома Нартовых, - продолжал я, - мы не можем ни к чему полному прийти, потому что не можем пользоваться внешними данными. Здесь столкнулись две основных силы. Эти силы, повторюсь, зиждутся на великой разнице потенциалов, - так называемом добре и так называемом зле. Теперь ты понимаешь, как все это очень, очень условно? - Я понимаю, Макс. Но мне почему-то не страшно. - А что же? - Мне безразлично. Я знаю, что мы выпутаемся из этого дерьма, Макс. Я знаю, что победим в этом борьбе между так называемым злом и добром. - Но суть, Катюша, интересна борьбы этой в том, что мы не знаем, каким образом, какой волшебной палочкой будем сражаться, то есть на стороне ли, так называемого добра, или на стороне, так называемого зла. Ты это тоже понимаешь? - Да, Макс. - Твоё безразличие значит только то, что ты готова сражаться. Что ты находишься, впрочем, как и я, в статическом равновесии. Откуда у нас есть преимущество, – видеть все, наблюдать все ходы. Иметь крупномасштабные карты. И вот тут, Катюша, как раз сил-то и не нужно. Проблема существования добра и зла в их силах, потенциалах. Но мы владеем векторной графикой. Помнишь, я говорил о квантовой магии? Это и есть она. Вот ею мы и воспользуемся. А сейчас главное для нас – зафиксировать степень свободного дыхания, художественного безразличия, чтоб свою картину нынешнего, событийного мира написать наиболее мастерски. - Я поняла, Макс. Я много стала понимать с тобой, Мак Маг, - ответила мне Катя. Мы услышали шаги кого-то из семьи Нартовых. Умолкли и ждали.

Глава 14

«Отличие вдохновения от воодушевления в том, что первое является одной из форм духовного извращения».

Х.Д

Что есть ложь? Ложь – нарушение морали между Силой, готовой договориться и Бессилием, обоих сил, готовых смириться. Революция всегда есть ложь. Перманентная – договорённость. В этом случае ложь и мораль едва попираются, и не выворачиваются нутром наружу. Аморальность вообще - вмешиваться в прижитую дислокацию Силы и Бессилия. Аморальность легко может перескочить в моральность, если сила и силы бессилия договорятся между собой. Если кто-то из кумиров современности (или тысячной давности, например) примет на себя роль третейского судьи, чтобы уметь расслаивать силы бессилия, сил, дать понимание этих процессов, - деформаций, метаморфоз. И дальше, по воле действующих, уже современных сил предоставить право выбора дальнейшего сочетания тех же: Силы и Бессилия.

*** Нартовы пробудились от нашего прошлого празднества. Бажен и Ильяна вышли в столовую. - Приветствую, - глухо поздоровался хозяин дома. Сил Ильяны хватило на кивок. - Как вы? - Как вы? – Переадресовал я вопрос. - Вроде ничего. – Поморщился Бажен, - вот голова побаливает. - Да и мы так. Катерина молчала. Ильяна молчала. - Ну, во времянке уютно? А то, может, переедете? - Пойдёт. Только в этом раз вы нас проводите. - Спать уже? – Спросила Ильяна. - А случилось-то что? – Спросил Бажен. - В целях безопасности проводите, - отвечал я, - вот, Катенька себя нехорошо чувствует. - Я могу помочь? – Ильяна спросила ее. - Если только…, - отозвалась Катя, взглянув на меня. - Конечно, - согласился я. - Я думаю, что-то вроде порошка, – рассчитывала Катя и поднялась уйти с Ильяной. - Ну, Макс, как вам теперь? Ясна обстановочка? - Почти. - Вот вижу я, - Бажен покрутил указательным пальцем, - что вы что-то задумали, а не пойму! Интересно в вашей шотландской партии шахматного дебюта: я и Иля каких фигур? - Никаких. Вряд ли это дебют. Здесь одни пешки и короли, - признался я, остались. Кто скорее доберётся до ферзя. - Ух, ты! Интересно! И как вы это объясните? - Я должен объяснить? Бажен присел рядом со мной, лоб и глаза его просветлели. - Да, - сказал он. Помолчал, зачарованно глядя на меня, и продолжил: - Все дело в Ванессе, правда? Правильно я понял? Мы – все пешки, а она королева, да? – Он аккуратно выложил руки перед собой на стол. - Это, - заметил я, как посмотреть. Критически - да. Но собака зарыта не здесь. Спросите: где? Я не могу ответить на этот вопрос пока по причине, что точно не знаю. - Вот как! – Бажен задумался. – Только начнёшь что-то, Мак, понимать, а вы раз и - нет! - Ничто не должно никому навредить, Бажен. Это правило. Все ради безопасности. Все ради безопасности, - повторился я. – Вашей же безопасности. - Ванесса вас прилично напугала. Она иногда так наморозит. Мы уже привыкли. И вы бы, Макс, не обращали внимания. - А ей деваться некуда. Она – в коляске. Коляска – колыбель, коляска – ров. Это больше, чем несвобода. Потому что… - Потому что она так решила? - Да. Поэтому. Но она решила и ещё кое-что. - Макс, вы все же подумайте, - не преувеличиваете ли ее значение? Ведь ничего до вас экстраординарного не случалось. - Пока нет, согласен. - Мальчики! – Катерина с Ильяной вернулись. Катерина говорила: - Макс, Бажен, мальчики, не ссорьтесь! - Не ссорьтесь! – Точно в тон повторила Ильяна и, взглянув на Катю, скопировала ее мимику. Мне было давно все ясным в этом плане, - нужно было освободиться от супружеской пары Нартовых, их состояния зомби и искать детей. С деда Модеста тоже взятки гладки. Он заперся в своей каморке надолго. - Вы кормите старшее поколение? – Задал я вопрос кстати. - Кто ему еду носит? - Кому? – Не понял Бажен. - Диля, - ответила Ильяна. - А! Она всех нас кормит. - Хорошо готовит? – Интересовался я. - Кулинар, что вы! - Да, она теперь доучивается в техникуме. - Хорошая девочка, хорошая, - данный триптих прозвучал с уст пары Нартовых. - Ясно. – Отвечал я, - А Родион? - Родио-он! У-у! – протянул отец семейства, - Родио-он - чуток чудаковат у нас. Чуток. - Ну, это ты зря, - Ильяна вмешалась. - Ничего не зря. Есть чуть. Ильяна не могла согласиться. - Шучу, шучу, - сдался Бажен и обнял жену за плечи. - Чудаковатость может говорить о многом, о скрытых способностях, например, - заметил я. - О, да! Макс, именно так! Хоть и парень он простой, но что-то в нем есть! Я вот неделю назад его из дурной компании вытягивал. - Это сейчас такой возраст, - поспешила успокоить меня Ильяна. Компанию я решил пропустить, а вот насчёт сестры поинтересовался. - Какие у него отношения с Ванессой? - Какие? Хм. Да никаких. Обычные. – Ответил Бажен, а подумав повторил, поджимая подбородок, - да никаких, обычные отношения: брат, сестра. - Он избегает ее, мне кажется? – Спросил я. - Ну! – Бажен широко улыбнулся и обратился к жене. Она всего лишь натянуто улыбнулась, вздохнула глубоко, готовая подтвердить что угодно. Глаза ее беспокойно бегали. - Он, собственно, всех нас избегает. Возраст, я же говорил. - Возраст… - вдруг за моей спиной произвела сомнительно Катерина. Все помолчали. - Да-с, - пробубнил Бажен, - ну, что ещё? - Мне нужно повидаться с кем-нибудь из детей, кроме Ванессы, пока. – Просил я. - Родиона вообще может не быть дома, а Диля… Диля... - Она дома, - помогла Ильяна, - я могу позвать. Ах, отвлечённая девочка: все что-то изучает, изучает. Ильяна поднялась позвать дочку. - Да-с, голова трещит, - пожаловался Бажен, - вроде ничего не пили, а трещит и кружится. - Пойдём-ка спать, милый, а? – Предложила Ильяна мужу, пока сама не удалилась за Дилей. - Вы, конечно-конечно идите, - сопутствовал я. - А вы? - А мы вот, - я оглянулся на Катерину. У неё раскраснелись глаза. – Мы – чуть позже. - Дильназ наша, сейчас придёт. Сейчас. – Уверил Бажен и пошатывающейся походкой, под руку с женой удалился. - Странные ребята, - сказала Катя. - Это мы ещё легко обходимся. - И где же тут Сущность твоя хозяйничает? Все странные – одна она, видимо, нормальная. - А, ты знаешь, в этом есть доля правды. – Отвечал я. - Здесь хозяйничает Ванесса. А Сущности намешаны. Нам с ней теперь предстоит разобраться. - Но ты же разберёшься, Макс, разберёшься? - Разберёмся, не переживай. - И со мной разберись. - Сущность на взводе. – Продолжал я рассуждать. - Она требует покоя и мы должны создать ей некие оранжерейные условия. Иначе… - Здрасьте! – Услышали мы с Катериной, и оба вздрогнули от неожиданности. – Меня просили зайти. Вам что-то надо? – Спросила тихо подошедшая Диля. - Да, есть небольшой разговор, - я поднялся, подошёл к свободному стулу и подвинул его в знак приглашения. Диля глядела на стул, не решаясь ни на что. Ей, видимо, не хотелось вести какие-либо переговоры. «Неудобно или страшно? Ей было, что таить?»- Думал я. Лицо девушки несимметричное, как описывал я раньше, вдруг выровнялось, словно маска спала, и она сделала быстрые шаги, чтобы присесть. Я угодливо подставил стул. От Кати произошёл какой-то звук возмущения ли, восклицания ли – не понятно. Лицо ее ничего не выражало. - Итак, - начал я, когда все мы сидели по кругу. Диля спокойно подняла на меня взгляд. - Итак, девушка, - обратился я к ней. – Хотелось бы прояснить для себя несколько вопросов. - Ага, - лицо ее вновь теряло симметричность. - Например, как к вам относится ваша сестра? - Хм, - сделала плечами Диля, - как сестра. Со стороны Катерины снова послышалось сильное шевеление. - Как сестра, - продолжал я, - понятно. Ну, а как ты, вы относитесь к Ванессе? - Как сестра, - повторилась Диля. И снова со стороны Катерины послышался шум. - Катя, что? – Спросил я. Катерина подняла руку на девушку. - Ты же так ничего не добьёшься, Макс. Диля спокойно перевела внимание на Катю. - Диля, - обратился я, - то, что сейчас происходит, - это происходит, как в некотором облачке, некоторой заразы. Понимаете? - Если бы ты мне все так изъяснял, Макс, - не унималась Катя, - я бы ушла от тебя давно. Она внимательно глядела на девочку, потом перевела взгляд на меня и уточнила: - Мы бы с тобой ещё там, на трассе, застряли. - Мне скрывать нечего, - тем временем, сказала подросток, - спрашивайте. Я все-равно ничего не знаю, не ведаю. Что тут между вами делается, не знаю… - Живёшь в самом эпицентре и не знаешь? – Спросила Катя. – Ха-ха! - Каком эпицентре? – Оживилась Диля. – Жизнь, как жизнь. Обычная. И я, и Катя отметили нарочитость ее эмоций. - Как же звучит полное твоё имя? – Спросила Катя. - Имя? Дилия, Дильнара, Дильназ, - ответила девочка, и ещё более в лице ее чем-то перекосилось. - А как тебе нравится, чтобы тебя звали? - Я? - Диля задумалась. – Как звали, так и называйте. - Диля? – Помогла Катя. Девочка кивнула. - Хорошо. Так, что ты вообще можешь нам сказать? – Не отставал я. - О чем? Который раз послышался шум со стороны Катерины. - Меня спектакли не интересуют. Если вам это интересно. Я на все гляжу со стороны. Всегда со стороны. - Другими словами, ты … - Нет, - прервала Диля моё предположение. Но я продолжил: - Другими словами, ты смотришь на все, как посторонний? - Или сама считаешься автором этого спектакля? – Задала Катя. - Нет! – Ответила девушка и заметно засуетилась. – Я же сказала – нет! Просто я ничего не знаю. Я готовлю и разношу еду. Все. - Ах, вот! – Мы услышали Ильянин голос, вошедшей в комнату. С ней был Родион. - Вот вам мой мальчик! Он гулял. Да, Родя? – мать подростка, подняла руку и погладила его по голове. Родиону нежность была излишней, он мотнул головой так, чтобы рука матери сползла, но и так, чтобы это никому не было обидно. Ильяна убрала руку, улыбнулась. - Ну, что ж! – Диля поднялась, - вы тут и без меня разберётесь. Не добавляя ничего, она поднялась и пошла. Из нас никто не стал ее останавливать. - Ну, а вы, джентльмен? – Обратился я к Родиону. – Поговорим? Он не отвечая, прошёл вперёд, уселся на место убывшей сестры. От него веяло решительностью, нервозностью. - Ма, ты можешь идти! – Посоветовал он. - Хорошо, хорошо, - ответила она, - я удаляюсь. Она ушла, а Родион упрямый уставил на меня взгляд. - Мы же тут не в игры играем, - начал я, - вы вызвали меня. Я стараюсь разобраться во всем. - А что вам не понятно? – Спросил Родион. - Например, химия твоего прошлого поведения, нашей последней встречи. - Что же непонятного, когда я все сказал? - Никакого ведра колодезной воды тебя никто не просил несть. И даже твой дед… - Мой дед – не при чем. Он запирается. Диля носит еду. Дед - не при чем. - И кто тогда «при чем»? Вы все, я понимаю, хотите все сбросить на Ванессу. Что она де такая сякая – психическая, но вот, по-моему, дело не в ней. - Зачем я вышел тогда в дождь, спрашиваете вы? - Да, Ответь, пожалуйста. Родион подумал. - Морзе дождя слушать, - заявил он. - Что? – Катя не выдержала. - Что значит Морзе дождя? - Спросил я, - можешь пояснить? - Однажды на своём столе, возле плеера, я увидел книгу самоучителя по азбуке Морзе. Ванесса подложила мне его. - Она? - Она. Ванесса. Никто иной. Она знала, что когда я вырасту, я уеду поступать в мореходку. - Она решила сделать тебе подарок? - Подарок. Подарок со смыслом. На первой же странице я увидел слово «дождь». - И? - И дальше, сами понимаете. Я стал изучать, тренироваться. Диля мне помогала иногда, выстукивая по стене контрольные задания. Прошло время, и я освоил эту речь. Это была именно речь, потому что всякий раз, когда начинался дождь, я слышал целые рассказы из окна, от падающих и стучащих о подоконник капель, да, целые рассказы… Катя тронула мою руку, не глядя на меня. Видимо, давая знать о ненормальности происходящего. Я убрал ее. Мне казалось, напротив - все только раскрывается, развивается самым успешным манером. - Эти капли били о подоконник, так…, - начал я. - Да, - перебил Родион, - да, дядя Макс, эти капли именно на моем подоконнике выстукивали истории. А я … - И ты вышел, чтобы узнать, расскажет дождь тебе что-то новое, когда приехали мы с Катериной? – предположил я. Родион кивнул. - Да. - Ничего себе! – Произвела Катя. - И что же тебе удалось расслышать? – Спрашивал я. - Когда ходил за водой – ничего. Белый шум. Когда возвращался назад – ничего. Белый шум. И только, когда стоял рядом с вами я слышал передачу. Катерина откашлялась. Я понимал неординарность происходящего, но в таких случаях привык ничему не удивляться. Психика человека рассчитана далеко не только на самого него так же, как и не может принадлежать только ему самому. Настоящая производительность мозга рассчитана на большие нагрузки, чем даётся ежедневным лимит. Когда подключается Сущность, он работает намного эффективнее. Говорить о пограничном состоянии, разумеется, здесь не будет лишним, однако, Сама Сущность, живущая здесь и теперь, среди нас, в частности, Ванессе и Кате, должна была старательно, скрупулёзно беречь своё тело, свою производительность. И тела, в которых она индуцировала, были святостью для Неё. Я не спешил с вопросом - что именно мальчик слышал. Не стоило торопить. - Ты хочешь сказать, - спросил я, - что Ванесса подсказала тебе способ общения с Приведением? - Да, но это не было приведением. Это было руководством. Катерина шумно вздохнула. Честно говоря, она слишком развлекала меня своим присутствием, но деваться было некуда. - Руководством к чему? – Интересовался я. – И что это были за рассказы? - Рассказы упокоения, - ответил Родион. - Это как? – Возник голос Катерины. - Это, как мелодия, сага о чьих-то воинских победах. Я не понимал. - Имена звучали? – Пытал я. - Да. – Сказал мальчик, - много. - Какие? – Я вынул блокнот, чтобы записать. - Вы думаете, я помню? Ничего не помню. - Одна - ничего не знает, другой – ничего не помнит. – Возмутилась Катя. - Не спеши, - остановил я ее. - Но, Макс! – Ее зрачки расширились. Мне нужно было не более полуслова, чтобы ее снова успокоить. - Да-да, Макс, - произвела она и смолкла. - Саги, - повторил Родион. - Почему ты решил, что это были саги? Язык иностранный, исландский? - Нет. Я не знаю, что такое исландский. Но интересовался о жанре подобного повествования. Это были семейные истории нескольких поколений и тот, кто рассказывал их, рассказывал с особой гордостью, эпичностью. - Ну, ясно, - откинулся я на спинку стула. - Мне ясно, Макс, только одно, - подключилась Катя, - я раньше не знала, как начинают сходить с ума. Кажется, именно так. Родион поднял на нее усталый вид. - Я с вами делюсь не ради того, чтобы… - Он не знал, что дальше говорить, замолчал, думал. - Мы понимаем, - успокоил я его, - ты правильно сделал. И я хотел бы тебя просить… Я поднялся и подошёл к окошку, поглядел на небо. - Сегодня наверняка снова будет дождь, видите? Ты, - я обратился к подростку, - не мог бы прочесть Морзе дождя? Я постараюсь записать. - Могу, - согласился парень, - почему нет? Но для чёткой речи нужен хороший ливень. Невозможно услышать того, кто ленится говорить. - Договорились, - сказал я, - я тут подумаю ещё кое над чем… И все же, мне хотелось задать аналогичный вопрос, который звучал сестре твоей, Дильнире, - ваши взаимоотношения с Ванессой? - Взаимоотношения? Взаимоотношений нет. Дилиных нет тоже. Я же вам говорил – Ванесса мертва. А тот, кто живёт вместо неё, строчит мне письма в хмурые дни и ночи. - Ну, а ты хоть содержание этих писем помнишь? – Поспешила Катя, – или нет? Она перевела на меня опасливый, просящий простить своё чрезмерное не ровное любопытство взгляд. Я не ожидал, что Родион ответит положительно. - Да, - ответил он, - это я помню.

Глава 15

- Я помню, - говорил Родион, - рассказы о какой-то семье, где из поколения в поколение передавались одни и те же грехи.

- Что же это за грехи?

- Макс, - Катя вмешалась, - а он знает, что такое грехи? Как ты мне объяснял, ему поясни.

- Да, Катя, да, - соглашался я.

- А что такое грехи? – Родион удивился, - ясное дело – напортачил и отвечай.

- Пусть будет так, - я ответил, - и кто, что в твоих рассказах напортачил?

- Вся жизнь всегда в одно упиралась в историях этого семейства. Я слышал рассказы о длительных часах мольбы, об исправности службы всему Святому. Слышал, что души их были чисты, но все старания этой семьи - бесполезны.

- Это ты слышал? Как ты это слышал?

- Да вот, через дождь. Само собой.

- Но, насколько я знаю, Родион, ты любишь свой плеер. Насколько я знаю, молодые люди с плеером так и спят. И когда следующая непогода грядет, не всегда поймаешь. Особенно в наше уникальное климатическое время.

- Да. Это так, - отвечал Родион, - это правда. Однако, мне помогали снять наушники.

- Кто?

- Ванесса.

- Так, отлично!

- Вообще-то ничего хорошего. Это страшно, когда в комнату ночью к тебе кто-то лезет. Одно время я совсем и сон растерял.

- А Ванессе того и надо было, так? – Спросил я.

- Да, дядя Макс, да. Кроме того, она встречалась со мной на следующий день после ливня и говорила со мной. И я не мог от неё избавиться, от ее разговора.

- О чем говорила?

- Пустые слова. И так, и эдак. Словно привораживала. Ничего дурного, но все пустое. Она умеет выворачивать, чтобы говорить ни о чем.

- Но, как это, Макс? – Задалась Катя.

- Погоди, - просил я ее.

- Какое содержание тех бесед с Ванессой? – продолжал я беседу с парнем.

- Никакого. Я же сказал. В том то и дело – никакого.

«Привет, как дела! Что сегодня делаешь?» В сотый раз она переспрашивала меня о будущих моих планах.

Ее почему-то интересовал быт моих приятелей, друзей. И я не мог оторваться, выгнать ее. Она же мне сестра!

А потом я чувствовал себя обессиленным, обескровленным.

Мне хотелось прилечь, спать, отдыхать. А мама спрашивала: не заболел ли я?

А я не заболел. И, знаете, я потом только понял, позже, зачем она со мной так вела, зачем люди вообще разговаривают друг с другом о пустом. Это беседуют те, что в них сидит.

- То есть? – Предложил я развернуть ответ.

- То, Чужое, в Ванессе, Оно пытало меня. Пустые переговоры, как острым ногтем по душе. Если от разговоров нет толку – это говорим не мы, а Чужие в нас. – Закончил Родион.

- Ну, Макс, - возникла Катя, - теперь ты поясни: как в каждом разговоре между людьми, друзьями толку какого-то добиться и не разговаривать Чужими?

- Здесь шутки, Катя, не уместны. Мальчик не все знает. Он дал фрагмент, образчик общей теории квантовых приведений, их общения.

Вы знаете биологическую теорию господства бактерий, которая гипотетически утверждает, что не люди – хозяева жизни, а бактерии, которые делают все, чтобы жить в природе человека и природу эту именно они воспитывают. Человек, как дойная корова.

- Я слышал, - признался Родион.

- Вот тоже и о Сущностях. – Говорил я. - Они арендуют тело, мозг, мысли и спокойно ведут переговоры между собой «между слов», проговариваемых нами, людьми, но их речь для нас не слышна. Она не измерима никакими звуковыми приборами. Она – квантовая, предположительная, векторная. Это как язык эсперанто.

- Прекрасно! – Воскликнула Катя, - и как это прекратить? И как с этим вообще бороться? И где, черт дери, Макс, есть я, и где, черт дери, остальное, кроме меня?

- Ты? – Ответил я, - Вначале и в конце. А середина никак не может принадлежать одному человеку вполне. Надо быть исключительным аналитиком, чтобы оставаться собой, хотя бы несколько минут. Большинство делают открытие и вдохновляются минутами бытия самим собой и то не каждый день.

- Ну, замечательно! – Продолжала Катя, обращаясь к Родиону мимоходом.

- Значит, мало того, что ты сам признал во мне какую-то EPISTROFI, кроме неё есть ещё что-то?

- Полно! – Посмеялся я.

Мы с Катей закончили данный диалог и снова обратились к подростку.

- О чьей же семье все же были эти саги? – Интересовало меня. – Или ты все-таки узнал в их песне своих родственников, а?

- Нудные они для моих родственников. И эти грехи…

- Да-да, насчёт грехов, - вспомнил я, - ты расскажи.

- Грехи? Напортачил и убежал, что еще?

- Как?

- Как? Книгу Морзе украл. Вот как.

Мы с Катериной переглянулись.

Родион рассказал.

- Этой весной я посещал клуб яхтсменов. С трудом приняли и то благодаря одному знакомому отца. Я с гордостью сказал, что владею знаковым кодированием, - морзянкой. И трижды беспрепятственно посещал клуб, но потом они предложили мне текст для чтения и…

- И?

- Это было ужасно стыдно. Я не смог прочесть решительно ничего. Я учил ложный код, понимаете, дядя Макс?

Катя поправила сбившийся локон причёски и поглядела на меня возбуждённо.

- И что же? Как же? – Бросила она вопрос парню, утопающего сейчас в горьких воспоминаниях. Кончики бледных доселе ушей его медленно разгорались.

- Эта книга была ложной книгой. Морзянка, заученная мною была годной только для чтения проклятого дождя.

- Да, интересно, ну, - позволил я себе подбодрить молодого человека, - ведь это неплохо. Ты теперь многое будешь знать из того, что другим недоступно. Только куда же делась книга та, самоучитель?

- Исчезла. Ее украли. Она всегда была в моем письменном столе. Ее украли. Нагло.

- И это, конечно, сделала Ванесска! – Вставила Катя, не обращая внимания на мои претензии - слишком частого вмешательства в расспрос. Вместо того она, шипя, добавила мне в ухо:

- Вот, с-сука!

Я откашлялся.

- Так-с. Автора книги ты помнишь?

- Самиздат.

- Ну, парень, ты же не настолько доверчив, чтобы… - Мог допустить я.

- Нет, не настолько. Но, видимо, достаточно для того, чтобы лохануться.

- Так-с, - думал я. – Так-с.

- Так-с, так-с! Макс! Что тут думать? Все-равно он что-то мог заметить в той пропаже. Подумай, мальчик, – предложила Катя парню.

И в нем что-то просияло вдруг, озарилось, будто особенность моей спутницы, может быть, энергия EPISTROFI ему помогла.

- Да-да, конечно… Самиздат. Но там был год издания и в конце фабрика.

- Отлично! – Ликовал я. – Но это уже не самиздат.

Родион соскочил с места и бросился бежать. Мы с Катериной были шокированы.

Он кинулся в сторону двери, в которую полчаса тому назад они вошли с Ильяной.

- Это чего? – Изумлённо выгнув брови, спросила Катя.

- Не знаю, - ответил я и пошутил, - сейчас автомат принесёт.

- Серьёзно? – Румянец вспыхнул на ее щеках.

- Шучу.

- Макс, прекращай! В этой твоей работе… Я уже ко всему готова, но… Не пугай меня больше так, понял?

- Понял, понял, - ответил я, но Катерина не приняла моё уверение. Она взялась за ворот моей рубашки, не сильно, и повторила вопрос:

- Макс, ты понял, а?

Запах подснежников, которого не существует нигде, запах зноя травы весеннего равноденствия чуял я в ее локонах, лице, изящной шее… И эта хватка – так нехарактерна ей.

- Да, Катя, я понял.

Катерина опустила руку.

- Прости, Макс, прости. Что-то со мной не так.

Родион вернулся с каким-то листком. Лицо его сияло. Он протянул его нам и сообщил:

- Я вырвал его случайно!

Это была последняя страница, - концевая, с информацией об издателе, типографии, тираже. Выходные данные предвыпускные, выпускные.

Автором звучала фамилия Л. Кукла.

- Кто такой Л. Кукла? – Спросила Катя, ознакомившись с листком.

- Не имею понятия, - ответил я.

- Но, Макс, это же местное издательство!

- Да, здесь нам повезло.

- И тираж, какой!

- А тиража никакого! Это индивидуальный заказ, штучный. Нам остаётся только пойти в контору и выяснить заказчика.

- Кукла! Ого! Макс, кажется, мы скоро встретимся реально с настоящим приведением, а?

- С тобой, - с сарказмом ответствовал я, - я готов на все встречи со всеми приведениями мира!

- Я тоже, - искренне вторила Катя.

Родион не переставал радоваться своей находке.

Настроение его изменилось на позитивное. Он сидел на стуле, глубоко упрятав кисти рук, подложив их под себя, и чуть покачивался. Сдержанная улыбка держалась в его губах.

«Он славный малый таки, - думал я, заражаясь его настроением, - но в этом деле много напутано. И все же за кончик нити мы с Катюшей ухватились».

С моим Ватсоном мы выехали в близлежащий город.

До того, как покинуть дом, Бажен и Ильяна долго уговаривали нас не ехать, остаться, они не верили, что мы не покидаем их навсегда. Ванесса выкатила во двор на коляске и глядела с каким-то страданием в лице, молчала.

Я подошёл к ней и сказал, что мы скоро вернёмся.

Она желала ответить чем-то, но только крепче поджала губы. Желваки прокатились по ее скулам.

- Что ты думаешь по поводу всего? – Спрашивала Катя, когда

«Opel Vectra» выстроилась в ряд бегущего транспорта по региональному шоссе.

- Думаю, что птичку за хвост мы поймали. Теперь важно знать, насколько перо ее крепкое.

- Что ты хочешь сказать?

- То, что она может сорваться в любой момент. У меня есть подозрение на одну особу.

- Кто? Я не знаю?

- Ты знаешь, но пока рано об этом. Подождём.

- А! – воскликнула Катя и хлопнула меня по плечу, - я поняла!

- А поняла, так молчи!

- Сказать? – Не унималась.

- Катерина. Мы не перед камином сидим. Это не те детективные истории, о которых ты читала в книжках. Это несколько иначе. Гибридное расследование. Каждое слово может стать в убыток. Помни, в тебе ещё находится нечто, что может испортить нам правильное движение.

Катя прислонила длинный указательный палец к губам.

- Молчу!

В ее девичьих глазах – грусть. Тонкая фигура ее могла расположиться в кресле авто любым образом. Сейчас она сидела, чуть устранив в сторону ноги, глядела на дорогу. Пышная огненная шевелюра иногда подскакивала под неровностями, перестройками по шоссе.

- Макс, а когда наше расследование подойдёт к концу, ты бросишь меня, да? – Спросила она, все так же глядя вперёд.

Я усмехнулся. Катя заметила. Она, сомневаясь в чем-то, тронула кончик носа, но подбородок ее вот – подскочил, гордостью оскорблённой всплеснуло в зрачках.

«Ничего, ничего, - читал я ее мысли, - и это я переживу!»

- Почему ты так думаешь? – Спросил я, - что мы расстанемся? Может быть, я тебя на работу приму.

- Да? Правда? – Она умело внешне скрывала ликование, но эмоции - через край.

- Да, Катя, да, - усмирял я ее. – Наши дорожки, Катюша, серьёзно переплелись.

Сказав это, я стал думать, зачем я это сказал. Вслед полезли другие вопросы.

Но Катя, Катюша глядела вперёд на дорогу с восхищением, думая обо мне, я это чувствовал.

А я думал: «Ох, не к добру все это, не к добру!»

Недалеко возле автовокзала, прибыв в город, мы нашли издательский дом с потрёпанными стенами и громким неуместным названием «Вселенная. Бум».

Вошли, оставив машину на стоянке.

Как только дверь за нами прикрылась, Катя тут же произвела на всех, кто находился внутри исключительное впечатление.

Двое рабочих, тянущих железную телегу, набитую холостыми листами, видимо, новоиспечённого издания, остановились перекурить. Хотя красным по белому ровно над ними огромными буквами стоял знак «No Smoking!»

Продавец за лавкой раскрыл рот, теряясь в собственных ощущениях.

- Здравствуйте, - приветствовал я присутствующих.

- Добрый день, - отвечал продавец. Он вскинул ладонь ко лбу, условно отдавая честь.

Я продолжал.

- Я вам сейчас покажу один документ, а вы должны узнать, кто был заказчиком книги, часть которой находится теперь в наших руках.

Продавец внимательно слушал, аккуратно сложив руки перед собой на столешнице, разделяющей нас.

Катя, тем временем, оглядывала помещение. Помещение было перегружено картонными коробками, бумагами разного формата. Здесь продавались и книги, и канцелярия, и бумага в толстых фасовочных обёртках. Все это смахивало больше на склад, а не магазин.

Продавец представился Константином Вагановичем. Да, в нем было что-то южное.

Округлое тёмное лицо, чёрная бахрома по скулам, карие глаза, короткие ворсистые брови, волнистая длинная спинка носа. Он испытывал нас готовым для него вопросом, но пока отмалчивался.

Я вынул листок из книги и положил перед ним.

Он опустил глаза, не дотрагиваясь до листка, изучал его долго до тех пор, пока все не учуяли запах дыма табака.

Моментально взгляд Вагановича метнулся в сторону разнорабочих, раззявивших рты на мою спутницу, и крикнул:

- А-ну, гадье, пошли вон!

Рабочие торопливо затушили сигареты, не понимая, видимо, и сами, как это у них вышло. Поднялись с тележки, ранее устроившись с доступных краёв ее, свои задницы, и принялись толкать телегу по назначению.

- Ты гляди ж! – Ваганович вернулся к нам. Взгляд его был чуток, но пуст, пуст, скуп.

- Я, - ответил он, все так же, не касаясь листка, - не понимаю, что это?

- Но! – Я усмехнулся неопровержимому доказательству, который налицо теперь имелся, – что тут не ясного? Это ваше издательство? Вот!

Я провёл пальцем по строкам, указывающим точный адрес.

- Это ещё ни о чем не говорит, - спокойно заявил Ваганович, и отвёл внимание, и почти отвлёкся, чтобы заняться своим делом.

- Но, позвольте! – Возражал я.

- А вы кто собственно? – Спросил продавец.

- А мы – детективы, - заявила Катя, - частичные!

- То есть, как? – Удивился Ваганович. В его уме не сразу поместилось женское «частичные» вместо «частные». Но это сыграло определённую роль, например, в разоблачении его явного волнения.

- Это же ваша фабрика выпустила этот экземпляр! – Допытывался я.

- Я понимаю, что вам интересно. Но это заказ индивидуальный. Мы такого формата производством не занимаемся. Как вы вообще представляете себе выпустить книгу одним тиражом?

- Но, может быть…, - пробовал возразить я.

- Не может быть! Поглядите сами! Тираж – один экземпляр! Мне тысячу дешевле выпустить, чем заниматься набором одной!

- Вы хотите сказать, что этот листок…

- Этот листок неизвестного происхождения. Да и, уважаемые господа, вы сами убедитесь – у нас таких шрифтов нет! И кто вы вообще будете?

Утверждение об отсутствии шрифтов временно меня сбило с ног. Я не знал о чем дальше о чем говорить.

Катя присовокупила своё знаменитое:

- Ничесе, правда, Макс?!

- Хорошо, - сдался я, - вы хотя бы можете подсказать, где мне искать того, кто подделал ваше издательство?

Ваганович замер, раздумывая.

Наконец, он протянул руку к листку.

Внимательно изучал.

- Вы если не заметили – это печать лазерного принтера. Это ведь не трудно увидеть, - он толкнул листок и закончил кратко, - не знаю.

Мы вышли из магазина.

- Что ж ты, Макс, так оплошал? Не заметил печати принтера?

- Если бы это был принтер, я бы увидел. Это не принтер. Это печать этого издательства. И шрифт у них есть. Просто продавцу есть, что скрывать. Что ж, Катя, мы потеряли свидетелей.

Понурив головы, мы возвращались к машине.

- Макс! – взяла меня за руку Катя, - смотри!

Я обернулся и увидел - продавец бумажной лавки, стоял на пороге и звал нас.

Мы поторопились.

- Я только сейчас узнал вас. Вы Мак Маг? – Спросил он.

- Да, - немедленно признался я.

- Я не знаю, зачем вам это нужно, но… Мне это неинтересно, тем более, что парень заплатил хорошие деньги.

- Парень? И за что заплатил?

- За эту книжицу. Мы ее выполнили внепланово. Халтурка, понимаете ли. Но, Мак, нам не интересно, если…

- Разумеется, это останется тайной. Так кто этот парень был? Он представился?

- Нет, - Ваганович обвёл взглядом Катерину, - а эта девушка?

- Я – с ним, - ответила Катя за себя.

- Хорошо, - продолжал бумажный продавец, - он не назвал своего имени, хотя по протоколу мы должны были заключить с ним договор. Но все так пошло как-то, что … Мак, это были хорошие деньги. Я не устоял.

- Так. Вспомните, как он выглядел?

- Выглядел? Да парень и парень. Худенький.

- Волосы?

- Он был в капюшоне.

- Родион, - догадалась Катя.

- Но что-то странное в нем, было, да, - говорил Ваганович.

- Что?

- Он молчал. Что-то с голосом.

- Ну, конечно, Макс! – спешила с заключениями Катя, - это чтобы не был опознан голос.

- Да, может быть. – вторил Ваганович, - он прятал лицо. Болезненное лицо.

- А именно?

- Оно будто перекошено было.

- Стоп! – Вырвалось у меня. – Перекошено? Одной стороной?

- Да. Будто парень все время усмехался.

- Не может быть, Макс! – Заявила Катя.

- Диля, - сказал я.

- Да, девочка, - поняла и она.

- Может быть, это была девочка? – Контрольный вопрос Вагановичу.

Он подумал.

- Вы знаете, нам на улице нельзя долго находиться. Если хозяин обнаружит длительное отсутствие, лишит премии.

- Так это была девушка? – Повторил я.

- Не знаю. Он был одет, как парень. Хотя… - ещё раз обратился к памяти продавец, - нет, я не стану утверждать.

И он собирался уйти.

- Скажите, какая обувь была на нем? – Спросил я.

- Обувь? Да, обувь! Я хорошо запомнил. Это, э-э, красные кроссовки!

И Ваганович скрылся за дверьми.

- Ну, зайдём, уточним? – Спросила Катя.

- Нет. Излишне. Он больше ничего не скажет.

- Кроссовки. Тебе это поможет?

- Я их видел, вот что. Сомнений не может быть. Именно Дилия заказала книгу ложного знакового кодирования Морзе.

- Зачем же, Макс?

- Вот это нам стоит выяснить ещё. И ещё – откуда она взяла деньги.

Побродив немного по центральным улицам города, мы с моей помощницей сели в машину и отправились в обратный путь.

Около восьми вечера мы были на месте. У Нартовых.

Глава 16

« Зачем мы чувствуем? Чтобы чувствовать то, что можем не чувствовать».

Х.Д

Стоило нашей «Opel Vectra» заглушить мотор, как из ворот выскочил Бажен нас встречать. Жена Ильяна появилась также, но осталась позади него, в дверях. - Ну, Макс! Мы уже не надеялись вас увидеть! – Восклицал отец семейства, направляясь к нам быстрым шагом, и оглядывая наши руки, не нужно ли что помочь занести. - Судя по тому, что вы забрали свой чемоданчик с волшебными инструментами, мы испугались – вы полностью покинули нас! - Я же обещал вернуться, - отвечал я. - А вы, красавица, Катерина, Катеринушка! Вы хоть воздействуйте на вашего супруга, чтобы он остался, помог нам. Бажен крутился возле Кати. Она устала объяснять, что мы не женаты, а, глядя на разлад настроения хозяина, в этот раз даже и не затруднилась и рот открыть. Мы прошли в дом. Бажен просил Ильяну, завершающую нашу колонну, закрыть за собой дверь. Мы с Катериной услышали несколько жёстких щелчков замка и - спиной то, что один из ключей был, вынут и спрятан в карман. «Тут, елки-палки, что-то опять серьёзное затевается!» Но делать нечего. - Ванесса просто убивается! – воскликнул Бажен, - она нарисовала нам картинку, как вы едете в сторону какого-то города. Эта картинка, что вы не вернётесь уже, ее просто свалила с ног, да мы-то как расстроились! - Где она? - Ваня? У себя. - Бажик, - обратилась к мужу Ильяна, - пусть она лежит, оставьте ее. Я просто схожу и передам ей приятную новость, что Мак Маг вернулся. - Да-да, Иля, это стоит сделать, - торопливо отвечал Бажен ей. Ильяна прошла мимо нас, как статуя выровняв осанку. Прошла, чётко отбивая такт каблучками, сменив свои туфли, которых шаг был мягче, невесомее. Бажен заметил то, что отметил я. - Скрытая идея соблазна разрушать – это ведь все-равно, что смеяться над самим собою, да? – Сказал он. Я решил пропустить его слова мимо. Бажен смутился. - Как же слабы были ваши прежние клиенты, что позволили вам уйти. Мы услышали, как кто-то закрывал ставни окон снаружи. Я услышал лай выпущенного во двор пса, которого до сих пор от нас прятали. «Что-то серьёзное наметили!» - Макс, - вторила моим мыслям Катя, - а не напоминает тебе все это Павла Аристарховича? - А вы знакомы с ним, да? – Немедленно отреагировал Бажен. - Я думаю, э-э, - попытался я развести стремительно развивающуюся тему, - стоит нам знать, где мы сегодня будем ночевать. - Да-да, конечно, проходите, - мягко произнёс хозяин дома и, бросая жест куда-то наверх, пропуская меня вперёд, мягко сопроводил и Катю, шагающую за мной, тем лёгким прикосновением своей руки, которую чувствуешь на расстоянии. - Наверх-наверх, - рекомендовал он, когда я оглянулся на полпути по лестнице. - Вам там будет намного удобнее. Времянка занята. Да и вы не те люди, чтобы так жить. - Времянка занята? Кем же она занята? – Спросил я. - Да-да, наверх-наверх!- Указывал Бажен, не отвечая на вопрос, - а теперь направо и первая дверь за цветком – ваша. Мы прошли по коридору мимо садовой кадки с огромным фикусом. Катя так заинтересовалась им, подняла руку, чтобы притронутся к его удивительному будто нарисованному листу. - Да-да, вот сюда, - советовал Бажен, когда я остановился перед назначенной дверью. Мы вошли. Новое жилище нам понравилось. Катя обошла все вокруг, заглядывая повсюду. - Здесь только одна кровать! – возмутилась она. - А как же? – Поинтересовался Бажен, - ах, да! - Он вспомнил, что мы ему не раз повторяли – мы не супруги. - Ошибочка-то вышла! – Почти проскулил он, - сейчас! Он поторопился выйти, видимо, за советом к жене. - Что, Макс, скажешь? – Спросила Катя, когда мы остались наедине. - Я бы мог и на полу перекочевать, это не проблема, - сказал я. - Нет, я спрашиваю вообще, обо всем, об этих людях, ты понимаешь что-нибудь? И повторение нашего прежнего гостевания. Что они все хотят? Все куда-то во что-то нас с тобой запереть желают. Это как? Да и Пашу, он знает, ты понял это? - Я подозревал - вся их компания связана, - ответил я. - Вот как! И давно? А до меня, как всегда доходит в последнюю очередь! Классно, Макс! - Не обижайся. Помнишь Павлово: «сто девятнадцать валютой»? И как мы лезли, то есть я, за сейфом в подвал? - Ну! Забыла бы я! - Так вот, - сказал я и сделал несколько шагов к маленькому круглому, высокому кофейному столику, поднял горшок, в котором росли красные цветы амариллиса. Я поднял горшок с белой чашкой под ним и ничего не обнаружил. Катя ждала. Я поставил назад и поднял теперь отдельно горшок, освобождая чашку, и тут обнаружил клочок бумаги. Вынув его, я показал его Катерине. Она разглядела надпись на нем и побелела. - Газетный листок и «сто девятнадцать», Макс! – Сбивчивым тоном, совершенно изумляясь, произнесла она. - Да. Сто девятнадцать. - Но как, Макс? Как это сюда попало? - Будем ждать, как скоро это выяснится. - Но откуда ты знал, что найдёшь это под этим цветком? - А его тут раньше и не было. Закладка. Я интересовался помещением раньше. И фикуса не было перед самим входом. А фикус, если ты знаешь, не только очищает воздух, и воздействует бодряще на организм, но может навести вред человеку. - Зачем и кому это надо? – Успела задать вопрос Катя, и ровно за ним вернулся Бажен. На лице - изменчивое настроение, ломанные тонкие губы, теряющие благодушную улыбку. - Ну, господа! Не даром мы вас обоих в тот день поселили во времянке. У нас раздельного-то, оказывается больше ничего и нет. И кроватей ассортимент, увы, исчерпан. - Я вполне могу расположиться тут, - повторил я то, что говорил Кате, и указал прямо себе под ноги. - Мне разве что потребуется какой-нибудь матрац, - добавил я. Бажен прошёл вперёд, ко мне, не отрывая взгляд с заметно отставленным в сторону цветочным горшком. Подошёл, поднял его и увидел отсутствие записки. - Ну, так как, Нартов, будем объясняться? – Предложил я вслед за этим. Катерина забилась и замерла в углу комнаты. Из рук ее выпал тот самый клочок, прошелестел и прижался к паркету. «Сто девятнадцать». - Я ведь думал, Макс, что вы раньше, значительно раньше обо всем догадаетесь. Пока помогла моя подсказка. – При этих словах с повышением тона у мужчины торжественно что-то сверкнуло в лице. - Я подозревал, - поспешил я разочаровать Бажена, - Меня часто подводят догадки, однако не настолько, чтобы обратить мою привычку во вредную. И вам теперь стоит объясниться. - Хм, - усмехнулся Бажен. - Итак, уважаемый Бажен, вы решили пройтись путём Павла Аристарховича, нашего общего знакомого, не так ли? Запереть все двери, ставнями - окна, оставить нас в полной темноте? Но вы же должны понимать, знать, чем там и здесь все может окончиться? - Вы сбежали, - спокойно ответил Бажен, - вы просто сбежали. - Мы сбежали, потому что дело бесперспективное. - Но как вы могли бросить человека, который в вас нуждался? То приведение, которое там в подвале… - Оно служит верою и правдою, прежде всего, спешу вас уверить. И ещё неизвестно, что деется по всем вашим подвалам. Да и сам Павел вряд ли желал, чтобы мы ему чем-то помогли в этом плане. - Но он же сделал заказ, Макс, а то Приведение ему мешало жить. - Нет, ему нужно было только то, что нужно сейчас вам. А вот, что вам нужно, сейчас вы и объясните. Бажен посмеялся Мы ждали. - А вам не покажется это странным? – Спросил он. - Мне нет. Это может быть грустным. В пролёте двери появилась Ильяна, она тут же вступила в разговор: - Бажик, - обратилась она к мужу, - не морочь людям мозги! Скажи, как все на самом деле. Если он, то есть, - она заметила забившуюся в угол Катерину и уточнила, - если они захотят уйти, их ничего не удержит. Ровно, как и у Павла, это не получилось. - Это точно, - согласился я. - У Павла это не получилось, потому что Макс обещал и ему вернуться. Да, Макс? - И вам я обещал, и мы вернулись, - защищался я. - Да, это пока верно. – Бажен посмотрел на жену, будто выпрашивая: что делать? - Так где и что с Ванессой? – Спросил я. - Ах, Ванесса! Ванесса! – Просканировал Бажен, - Ах, Ванесса! Если бы вы знали, какую мелкую, мельчайшую роль она играет в этом деле. - А не рано ли? – Остановила Ильяна мужа. - Нет, не рано! – Вернул он реплику обратно. – Не рано! Пусть все откроется, наконец! - Ну, Бажен, давайте, не томите. Нам все равно не уйти от этого разговора. Вы и сами знаете. - А Диля? – Вызвалась из угла Катерина. - А, Диля!? – Засмеялся Бажен, - так с неё все и началось! - Что ж, пожалуй, - предложил я, - нам стоит снова сесть за стол переговоров. - Да, наверное. Вот сюда, пожалуйста, - Бажен указал на круглый стол. И мы снова вчетвером окружили стол своим присутствием. Наши руки, - Бажена, мои, - лежали на поверхности орехового шпона. Женщины же, выпрямив осанки, будучи начеку, воспринимая наши переговоры как бы со стороны, практически не вмешиваясь и находились чуть дальше от столешницы, каждая готова немедленно ретироваться. - Итак, Ванесса – малая роль. Что еще новенького? Диля, я так понимаю – тёмная лошадка, - говорил я, не теряя времени. - Да, Макс, с Дильнары все началось. Мы бы и рядом не прошли вашей магии, если бы с нашей дочерью не было этих злополучных приключений. - А Ванесса – малая роль, это как? - Ванесса – художница, малюет, конечно, не важно, однако рисунки предсказательные. - Ну, понятно. Двояко интерпретируемые, так ли? – Поинтересовался я. - Да-а, - не сразу согласился Бажен, разглаживая пальцы, - да, это так. Вам лучше знать – двояко не двояко. Нам-то что? Разумеется, когда по дому летает черте что, и кошка вырывается из дома – это что-то значит! А собака! Если бы вы знали, что делалось с псом! Она ночи напролёт выла. И с девочкой моей, Дилей, тоже - странные вещи. Однозначного - точно ничего. - Ванесса? – Вернулся я. – Ведь с неё началась магия? - Магия, магия! Магия – с неё. Только кто знал, что ваша магия с такими осложнениями! Все, что угодно можно назвать магией! - Ну, вы понимаете, Бажен, что я не романтик. Магия для меня – это работа, в как бы она не воспринималась вами, - она имеет практическое значение. Люди бы, поверьте мне, давно разоблачили мои бесцельные старания, если бы они таковыми оказались. Хлеб за обман не долог. Но то, что временно скрыто и тайно или кажется таковым поздно или рано становится явью. Прописная истина. А дальше от распахнутой реальности поздно или рано повеет двоякостями, чудесами, ещё большими странностями, то есть магией второго дыхания. И вы находитесь сейчас именно под ним, правильно я понимаю? - Но, Макс, сколько этих дыханий ещё будет? Почему ваша двоякость не спрашивает разрешения: быть или не быть ей с кем-то? - Новый мир, Бажен, грядёт, новый. И не вам, и не мне знать точно, откуда тот исток. Так запланировано. Я также во многом работаю наугад, наощупь. Такова специфика. В том, кстати, и не доверие со стороны, с первого взгляда на род нашей деятельности. Но вернёмся к Ванессе. – Предложил я. - Да-да, Ванесса. Что ж, может быть вы и правы, когда говорите, что с нее начались чудеса-юдеса в нашем преспокойном мирном жилище. Да, она стала предсказывать рисунками будущее, да она стала чудить, а Диля, Диля - все это реализовать. Вы встречались с этаким феноменом когда-нибудь? – Спросил Бажен и замолк. В его лице - излишня серьёзность и уверенность исключительной значимости своего положения. - Дорогой, Бажен, если бы! Повально, уверяю вас, повально – одно и тоже везде. Новая эра, как вы слышали о ее приходе, начинается именно с этих фактиков чудес, неясностей и отражения их в обычном быте обычной семьи. Здесь клише: один кто-то в семье «ненормальный» и выдающийся, несколько отличный от всех. На этом заостряют внимание, насколько хватает умения рассуждают, поощряют либо осуждают, стараются смириться. Ведь человек-то родной! Но со временем получают ещё более неприятный факт - прямое подтверждение необычности вообще всей семьи. - То есть, нужно было просто не обращать внимание, и все бы обошлось? И, например, не относится с таким усердием к предсказательным рисункам Ванессы, а? - Ах, уважаемый, все до сих пор так и делали, делают. Но время не так умно, как это можно даже представить. Оно играет только на себя самое и только. Все самое важное с человеческой точки зрения делается либо слишком быстро и незаметно, либо бедно медленно. А чтобы все совпало, синхронизировалось, нужно уметь понять, либо объяснить, научить со стороны. Этим как раз я и занимаюсь. Бешеным потоком, неуправляемым потоком, штурмующим потоком, люди научаются отбирать нужную казалось бы информацию, но нужно избирать практически востребованные нюансы из массы этого потока. Заметьте физику: сначала объявляется мода на что-либо, потом уточняются детали и положения этой моды, узакониваются, далее – дело дилетантов, - как под микроскопом прослеживается, нет ли подобного, взращённого у себя же дома. Дело дилетанта лежать на диване и рассуждать о ближайшем окружении, не так ли? И вот, что я скажу вам, Бажен и Ильяна, чаще всего то бедственное финансовое положение в семье, которого все остерегаются, вдруг именно оно заостряет внимание на том домашнем, кровном, дабы выудить нечто полезное, практическое из бешеного потока информации, но уже вне моды, вне оглушающего водопада мнений. В тишине. А это КАРАНТИН. Вы заметили, сколько сейчас экстрасенсов, ясновидящих и прочих мастеров? - Пожалуй, - не противоречил Бажен. - Так вот. Не из секций и курсов они вылупились - из собственных домов, доморощенные. И в этом ничего противоестественного. Стоило раз какой-нибудь бумажке, лоскутку ненамеренно сдвинуться не на тот градус, как всегда это было перед вашими глазами, или вдруг слететь со стола кружке, или, вот скажем ваша записка с числом сто девятнадцать? Это же из той же серии, Бажен, понимаете? - Пашка дал эту цифру, - признался Бажен, - и сказал – она сыграет определённую роль в нашем с вами, Мак Маг, так скажем, взаимодействии. - И? – Спросил я. - Оказался прав? - Да. Вы нашли. А мне нужно было прятать лучше? - А не стоило. Объяснимся и все. Мы для этого и вернулись с Катюшей, чтобы объясниться. - И то верно, - с радостью согласился в свою очередь Бажен. Помолчали. Женщины, , плечо о плечо, сидящие рядом с нами и напротив друг друга, до того почти не переглядываясь, теперь смотрели каждая на свою оппонентку тоже с некоторым потеплением. Я понимал, что двигаться дальше нужно немедленно и продолжал беседу. - Ванесса, значит, номер один. - Ну, пусть будет так, - подтвердил Бажен, - номер один. - Хорошо. Ванесса рисовала картинки, вы заподозрили, что в них что-то не так. - Конечно, с какого бы ей вдруг начать рисовать? - Погодите, не думали ли вы, что ей просто хотелось отличиться в среде вас чем-то своим особенным? - Бесконечными жалобами она хотела отличиться – особенным. Надоело. А тут ее способность к художественным предсказаниям в помощь пришлась. И, знаете ли, что, Макс, Диля призналась нам ещё больше. Чем дальше, тем больше. Я думал, что на Ванессе мы остановимся, но Диля выдавала свою правду. - Как вы узнали о ее способностях? И почему она подбросила лже – Морзе Родиону? - Родион и Ваня, - сомневался Бажен. - Ваня? – Переспросил я, - Ваня тут при чем? - Вот-вот, Макс, сейчас, как пойдёт одно за другим, удивитесь. - Извините, - вмешалась Катерина, так чудно долго молчавшая, - Макс, Ваня – это тот, из той семьи, где эта… - Да, - спешил подтвердить Бажен, - это тот Ваня, мать которого Тамара Яковлевна и они из того селения, в котором вы уже были, у которых вы якобы случайно остановились. - Да, черт возьми! – За многие месяцы вырвалось из меня, - как же это может быть? - Ого! Макс! Магия ваша вас тут и перескочила! – Засмеялся Бажен, - Ну, вот, а вы спрашиваете о способностях Дили? Вы - в шоке, а мы, представляете? Ванесса нарисовала весь ваш путь подробно в нашу сторону, все ваши приключения и все такое, а Диля - объяснила. Вот только одно, я повторюсь, Макс, вы всегда почему-то были один. С вами не было вашего помощника, - Бажен указал на Катерину, - ее не было. - Мы здесь по делу, - поторопился я, - Катерина в данное время является моим клиентом. У меня к вам, а не только у вас ко мне тоже кучка вопросов и даже более того - просьба. - Макс, а не стоит ли господину-товарищу, - подсказала Катя, имея в виду Бажена, - получше с нами для начала объясниться? - Да, конечно, задавайте вопросы. - Диля и Ванесса были в сговоре? - Ну, - подумал Бажен, - можно сказать и так. - Лже-Морзе зачем было Диле? - Она хотела привлечь в нашу семью Родиона, чтобы он поверил. И он поверил, считав что-то тайное от капель дождя, но я не знал… - Что это будет свыше его сил? - Да, эта магия не для него. Он отказался принять участие в нашем деле социализации магии. - Магии социализации? – Переспросил я. – Замечательное определение. - Да. Или магической социализации. Или как-то по-другому. Я так выхарактеризовал этап нашего семейного перехода в новую форму, новейшую форму. - Интересно-интересно. Никто, пожалуй, не давал ещё такой номинации этому переходу. Магия социализации… - Никто? Хотя повсеместно, по вашим словам, теперь это происходит. - А дело в том, Бажен, что время новое наполняется исключительными людьми новой расы – Индиго. А мы, старики стараемся подтянуться к их мировоззрению. Об Эре Водолея слышали? Для Индиго само понятие магия не такое уж таинственное. Магия, как говорил Бэкон, будет использоваться в промышленных масштабах. - Но, Макс, нам бы сейчас устоять, не утонуть, а что дальше… Нас магия в семейном масштабе интересует, раз такие дела. - Итак, - продолжал я, - вы решили адаптироваться к изменившимся круто социальным процессам и влиться в «магию социализации». - Да. Нам требуется уют, мы нуждаемся в простом человеческом спокойствии. - Хорошо. Родион готовится в мореходку и его друг Ваня так же? Я не ошибаюсь? - Угадали. И ваша знакомая, Тамара Яковлевна, и моя Ильяна, спешу порадовать – так же большие друзья. - Значит, мы не случайно попали к ним ещё тогда, так? - Да, Мак, да. Ванесса разрисовала путь досконально, а Дильнара уточнила, выяснила адрес приблизительно того места, где вы можете застрять. Вот мы и созвонились с окружением того района… - То есть, о нас там, по сути, знала не одна Тамара Яковлевна? - Да. Так. - Отличненко! И как вы надеялись это содержать в тайне? - А была ночь, Макс. Тамара вышла вас встречать нарочно. По признакам, которые мы дали ей. И Иван… - И Иван ее был в курсе? - Почти. Мы не рассчитали на энергию вашей пассии, то есть, - Бажен исправлялся, - То есть, вашей спутницы. Это что-то бешеное. Иван не выдержал. - EPISTROFI, - произнёс я. - Что? Я повторил. - Ха! А мы тогда кто? - Pegametnto, - произнёс я. - Пергаменто? Это еще как? - Склеивающие, - пояснил я, - и как я теперь убеждаюсь - не ошибся. Вы и есть «склеивающие» - pegametnto. Вот у Катерины нечто возбуждающее, возрождающее – EPISTROFI, а у вас – нечто примеряющее. Мне в этом качестве, собственно вы и нужны, дабы вот, - указал я на Катю,- помочь моей ассистентке. - Что ж, ладно. И как мы будем действовать дальше, сотрудничать? – Интересовался Бажен. Он пододвинул свой стул ближе к жене, чтобы коснуться ее плеча, обнять ее. - Двигаться, наверное, согласованно и в одном направлении после карантина? – Подключилась Ильяна. - Верно, - отвечал я, - после карантина. Магия социализации против магии возвращения. Катя опустила глаза, под стол, она думала о чем-то своём. На коленках связала руки, плотно переплетя пальцами. «Ни жена, ни проводник, а так…, - горько отозвались ее мысли в моих чувствах, и продолжением, - а я кто - болячка». Мне было жаль глядеть на неё. Требовалось действовать на опережение того, как все начнут осознавать, что некоторые моменты моей работы весьма небезопасны, и все рядом, что находится и соприкасается с ней хоть как, подвержено довольно большому риску. Риску, например, заражению вновь и вновь прибывающих Сущностей.

Глава 17

Лимба - граница между согласованием всех сущностей, уже проникших и тех, кто только подготавливается к вторжению. Лимба, как граница имеет свои особенности подстройки к своим служащим, пограничникам. Сущность всегда апеллирует к чувствам: привязанность любого рода, предпочтения, любовь в разных формах, ревность, жадность, прочее. Довольствоваться можно малым, избегая сложных весов уравновешенности. Да - вы не получите ни радости, ни значимого молчания, ни обильной сути существования, но вы сочтёте дни своей судьбы спокойно того минимума, который в любом случае вам засчитается. Переход границы, риск перехода границы Лимбы можно заметить по факту окончания беседы с Сущностью №1. Сущность №1 всегда определённая, ей не сложно найти защиту. Но при приближении к границе возникает другая проблема – беспокойство. Сущность №2 просит разрешения перейти рубеж вместе с первой. Безобразное, неприятное ощущение, противное лицо, незнакомое Эго. Мало хорошего. Примерка Сущности №2 с вашим Эго, договор времени во многом зависит от вас. Это тоже малоприятно. Чувство больших и глубоких перемен в жизни, пока никак не обозначенная в реальности, заставляет пробудиться внутренним потенциалам. И теперь, например, я видел боль Катерины, с которой она безуспешно боролась, не понимая риск борьбы и скрывая от меня свои мучения. Она надеялась на скоротечность происходящего, перерождения качеств душевной боли, переход границ каких-то. И не решалась ни на что. Всякая манипуляция душевного свойства ее нешуточно пугала. Ей казалось – и того довольно, что определено уже в ней EPISTROFI и отказывалась запускать что-то дополнительное. В моей же работе стояла задача не только помочь Кате, но и не допустить войти с Посторонним Новым - Параллельного. Отметьте, вспомните то чувство, когда при самой благой помощи со стороны постороннего вам человека вдруг, откуда ни возьмись, рождается какое-то чудное жёсткое сопротивление, отказ, пренебрежение и даже ненависть к несущему добро. Это и есть та толкучка на пороге вашего преобразования, перехода через Лимбу, где стоят, как минимум двое, - Посторонний Новый, принёсший вам благую весть и Параллельный, несущий яд и противоядие одновременно, в зависимости, как настроена ваша психика – расти или содержать. Разумеется, Посторонний воспользуется пригласить с собой Параллельного из потребности – иметь поддержку в пути путешествия очередной души. Ведь тело Постороннего Нового развилась от модной идеи. Разница между Посторонним и Параллельным в том, что первый, действительно, приз. Будучи отличным артистом, демонстрирует вам все блага, которыми вы сможете овладеть, второй – Параллельный будучи бесталанным, приспосабливается, довольствуясь статусом бездарного сожителя. Сущность Постороннего Нового предупреждает и даёт знать о пуске честной своей работы, приручает вас к мысли, что вы уже никогда не вернётесь к прежнему состоянию, примитивному. Но Параллельный вполне может обратить старательный весь ваш ход вспять. Методы: разочарование, обиды, забытьё в наркотиках, зависть, прочее. Сходка Постороннего Нового и Параллельного повторяется время от времени. Сходка, как совокупление - чрезвычайно плотна, как полнолуние в полном хождении фаз Луны. Вы ощущаете беспричинное беспокойство, желание избавиться, сбросить с себя нечто, некий душевный рвотный рефлекс чувствуете. Сойти с планового пути в несколько часов можно легко, если не принять на веру одно важное, - что эти фазы не постоянны. Их стоит всего-то - пережить. После кризисного положения фаз Посторонний Новый предлагает вам следующие шаги: глубже познавать самого себя, окунуться в прежние нажитые переживания, порывы, рефлексировать вновь пришедшие чувства. Шторм и штиль нужно уметь отличать. В последних яхта может идти на полных парусах. Здесь, до того Вселенная, оградившись от вас, как от чумного, проходящего карантин, на ограниченном пространстве земной жизни, чуть приоткроет завесу своего сладкого безумного экстракта. Вы можете совершить отличный прыжок,- да. Осваивая новые грани собственного таланта, ощутить вкус программы - максимум. Карма утверждается как в часовом механизме через анкерную вилку, анкерное колесо, имеющего связь с балансом, регулирующего ход колебательной всей системы, - утверждается в ваших стойких намерениях. То есть, если Посторонний Новый знакомит вас с новыми для вас вибрациями, то Параллельный – излишне расходует энергию вообще, не имея понятия о цене ее приобретения вами, и не дарит, увы, возможность, сосредоточится на назначенной задаче вполне, вашей задаче, отвлекает, соблазняет, уводит в сторону. Но именно так проверяется стойкость, стойкость, стойкость ваших намерений, и заслуженный артистизм вашего маршала-Лукавого.

*** - Итак, - продолжали мы беседу: я, Катя, Ильяна, Бажен, - мы остановились на том, что выяснили очерёдность ознакомления вашей семьи с магией. Магия возвращения вам уже недоступна в известном смысле. И вы решили двигаться дальше, так? - Пусть будет так, - согласился Бажен. Ильяна кивнула. - Теперь займёмся проблемой магии социализации. Суть ее в том, чтобы понять ее (это мы сделали), принять ее и жить в обычном ритме спокойствия и благополучия, так? - Макс, точно так. – Не противоречил Бажен. Ильяна кивнула. - А у нас к вам встречное предложение, - продолжал я, - вот моя Катюша, и ее особенность EPISTROFI, соединяя с вашей pegametnto, мы обоюдно решаем наши проблемы. - Я не очень понимаю, о чем речь, но мы, - Бажен обратился к супруге, - мы вам доверяем. - Дальше проще, - говорил я, - с помощью некоторых манипуляций я закажу этот союз, и тогда мы двигаемся в нужном направлении. - Надеюсь, это безболезненно? - Абсолютно, - уверил я. – Ваню, Родиона, Тамару Яковлевну и вас, Ильяна мы исключаем из нашей операции. Я, Катя, Диля и Ванесса собственно в ней участвуют. - А я, - задался Бажен. - А вы не можете в ней не участвовать. Вы слишком активны, чтобы не участвовать. Но более, чем я позволю вам, пожалуйста, не вмешивайтесь. - Что же это будет, Господи? – Взволнованно прошептала Ильяна. Я успокоил ее лишь взглядом, хотя правду сказать – не мог ничего гарантировать. Однако спокойствие в таких делах – первое условие. - Оперировать начнёт прямо тут? – Пробовал пошутить Бажен. - Сейчас поздно. Мы разойдёмся по своим спальным местам, вы, не забудьте, кстати, забросить мне какой-нибудь матрац, а завтра само о себе позаботиться. Кстати, вы говорили, что кто-то занял нашу времянку. Кто это? - Да, так, знакомая. – Ответил Бажен. - Очень хорошо! – предупредительно выразил я. – Нам ещё одного участника не доставало. И кто же это, ваша знакомая? - Нет-нет, Макс, вы не подумайте. Она никак не связана ни с чем. Ни с какой семьёй вами встречаемой. Она просто – соседка. - Началось, - вздохнул я. - Ну, Бажик, давай рассказывай. Кто она, что она? – Вмешалась Ильяна. Бажен обнял ее за плечи, длительно улыбнулся. - Видите, Макс, видите, что здесь сказать? – Ильяна спросила меня серьёзно. - Не отлынивайте, Бажен, не отлынивайте. Кто она, что она? Ещё раз спрашиваю, - требовал я. - Старая знакомая, - начал хозяин. - Ничего себе старая! – воскликнула Ильяна, отодвигаясь от мужа – Да ей тридцатник! - Ох, эти женщины! – Посмеялся Бажен, но все видели его чем-то озабоченность. - Ну, говорите нам ваши рассказы на ночь. А мы вот с Катюшей обдумаем. - Старая приятельница, школьная, - говорил Бажен, опуская глаза, - разведёнка. Попросилась переждать скандалы бывшего мужа - у меня. Все. - Суть скандалов? – Пытал я. – Муж – это тот, с которым она развелась? - Да. Да, Иля, - Бажен развернулся к жене, - и что тут такого? Почему ты считаешь, например, что я не могу помочь хорошему человеку? - Тут, понимаете ли, - говорил я, - когда дела мистические, так назовём, сгущаются, то лишнего ничего не может быть. Лишнее, случайное – не случайно и не лишнее. Вот в этой «нелишности» я хочу разобраться. - Давайте уж просто всю улицу соберём, да энергии накопим, да всех вылечим, - предложила Катя. - Давайте, а что? – Невозмутимо согласился Бажен. - Так-с, - произвёл я, - давайте вашу знакомую сюда. Или Диля ее, как и нас, кормит? - Кормит. Кормит да. Я ее, что голодом морить буду? - Бажик, если тебя просят, то так и делай! – Возмутилась Ильяна. - Ждем! – Сказал я и сложил руки перед собой. - Ну, - Бажен откинулся на спинку стула, - ну, а если она спит, например, сейчас. - А не рано ли? – Ильяна уставилась на мужа. – Я сама за ней пойду. - Хм, иди, - не возражал Бажен и подобно мне – сложил руки перед собой. Ильяна взглядом спросила моего разрешения. Я кивнул. Она поднялась и вышла. - Бу-бу-бу-б, - взялся напевать что-то себе под нос хозяин дома. Катерина глубоко вымученно вздохнула, посмотрела на меня. Я оценил ее состояние. - Я пойду на кухню, выпью воды, - сказала она и также поднялась и вышла. Мы с Баженом остались одни. - Макс, я должен был вам сказать кое-что, но не успел. - Я догадываюсь? – Опередил я. - Можете. - Измена? - Измены никакой. Но я с ней когда-то был близок. - Ее имя? - Валентина. Мы помолчали. Бажен прервал тишину. - Тридцать шесть лет. Добрый, хороший человечек. Ничего лишнего. - Ничего лишнего в чем? - В ней – ничего лишнего. - Вы не заблуждаетесь? - Что это значит – я заблуждаюсь? - Это значит то, о чем я говорил: ничего лишнего в данное время, случайного – не может быть. Подумайте – зачем ваша Валентина теперь с нами? - Она даже о вас не слыхивала. Если вы, Макс, думаете, что ей что-то нужно. У неё все нормально, вот только… Это временно. Мы услышали, как Ильяна вернулась, хлопнув входной дверью. Встретившись внизу с Катериной, они вместе поднимались в нам. - Ну? – Спросил Бажен. Втроём мы ждали новостей от Ильяны, возвратившейся без гостьи. - А что – ну? Нет никого во времянке. И вещей ее – нет! Я перевел внимание на Бажена. - Вот нам тут сложностей и не доставало! – Выразил я. Бажен виновато пожал плечами. - Макс, пойдём вместе, мы разберёмся! – Предложила Катя. - Да, пойдём вместе. - Почему не слышно было вашу собаку, когда Валентина уходила? – Задал я вопрос. Это был вопрос, на который все многозначительно переглянулись, словно переспрашивая, его друг у друга. - Правда, удивительно? - Ниче себе, Мак! – Прозвучало знаменитое Катино. - Вот-вот, - закончил я, - а теперь, Ильяна, благодарите Высшие Силы, что вы вообще остались живой. Ведь там невесть что сейчас, в вашей времянке, находится. Ильяна изменилась в лице. - Вы думаете, Макс, что что-то необычное? – И Бажен сардонически рассмеялся. - Меня, что убить могли? – Спросила Ильяна. - Не знаю, но еще раз: вы до нашего приезда слышали лай собаки, которая у вас гуляет по двору без привязи? – Спросил я, - и кто запирал окна на ставни? - Окна на ставни? – Бажен сделал плечами и замер, - а кто? - Кто? - Никто не запирал, - Ильяна немедленно поднялась и опустилась на первый этаж. Оттуда мы услышали: - Мак Маг, это всего лишь ветер. - Ветер, Мак, - поддакнул Бажен. - Ветер, ага! – Усмехнулась Катя, - да я сама видела! - Нет, решительно нужно спуститься во времянку, идемте! Я поднялся и остановил вскочившего Нартова. - Я же вам сказал, что это опасно! Он подумал и сел на место. Ильяна снова поднялась к нам наверх. - Дети где? – Спросил я,- Ванесса, Родион, Диля. - Я сейчас все уточню! – Ильяна согласилась проверить нахождение всех в доме. И снова ушла. - Хорошая у вас жена, - сказала Катерина, после некоторой паузы, повисшей в нашей среде. - Да. Я ее люблю. И ради неё все сделаю. Пусть хоть какое чудовище мне на пути встретиться, я ее в обиду не дам. - Это похвально, Бажен, но если сейчас все окажутся в доме, нам лучше переждать темное время суток. В тёмное время Сущность чаще всего проявляется в самом человеке, и то, что вы видите в кино – это не правда. Сущность любит затишье и только. Оно действенно в любое время суток, но в тёмное – вы сам ей помощник. Так что… Я вздрогнул, когда услышал голос Ильяны со стороны комнат детей. Бажен задержал на мне замёрзшее внимание. - Что? Что она сказала? – Уши Бажена шевельнулись. - Она сказала, что все на месте, если я не ошибаюсь, - Обнародовала Катя. Она была спокойна. Однако я, честно сказать, слышал именно какой-то истерический крик. Мы замерли и ждали шагов Ильяны.

Глава 18

"Поиск правды или истины - это теорема тенденций, теорема неизвестного треугольника, где прежде всего нужно определить высоту стороны и синус двух "разнополых" углов".

Х.Д

Ночевать в другой, более просторной, предложенной нам Нартовыми комнате, мы с Катериной отказались. Мне принесли матрац топпер и расстелили постель. Катерина легла на кровати. Предварительно мы легко перекусили. Дина перед сном принесла нам два стакана молока и воды. С тем мы и заперлись. - Мне показалось, что ты чего-то испугался, - спросила Катя, когда мы улеглись каждый на своём месте. - Я переживал за Ильяну. - Ничего ведь не случилось. И дети все в доме. - Да, Катя, это так. - Вот завтра все выясним, и…, - Катерина сделала паузу, - Макс, мы завтра же все выясним? - Да, Катя, думаю, завтра все разрешится, - отвечал я, будучи в этом почти уверен. - Что-то новенькое задумал, да? - Катя, давай спать. Обменявшись ещё несколькими пустыми фразами, Катерина нашла какую-то книжку на тумбочке, и под торшером взялась ее листать, объясняя своё занятие не пользой получить информацию или эстетическое удовольствие, а чтобы скорее уснуть. С момента интереса к книжке до ее сна прошло не более пяти минут, когда она уже мирно посапывала на подушке. Я поднялся и выключил свет. По двору флегматично гремела собачья цепь, которую животное изредка таскала за собой. Вскоре уснул и я. Около двух часов ночи я уже был одет и тряс своего Ватсона. Катерина открыла глаза и не могла понять, в чем дело. Долго глядела на меня, потом принялась потирать глаза. - Макс, ты что? – Подняла она голову. - Катюша, поднимайся, нам нужно идти, - говорил я. - Куда, Макс? Ты с ума сошёл? - Пожалуйста, тише! – Предупредил я. - Нет, я никуда не пойду! – Она развернулась лицом к стенке. Я знал, что не стоит прилагать особенных усилий, чтобы Катя вполне пробудилась. Ей нужно было самой прийти в себя. Я мирно, тихонько устроился на стуле у окошка так, чтобы меня не было из него видно снаружи. Катя некоторое время поворочалась в постели. - И куда в такую ночь идти, ты мне скажи? – Глухо проворчала она, не оборачиваясь. - Ты, что страха не боишься? Я молчал, ожидая прилив бодрящих ее сил. - Куда, Макс? Нет, я не хочу. Мне надоели эти бега! Я хочу спать! Все! – Она легла лицом вниз, закрыла глаза, с удовольствием причмокивая, и глубоко обречённо, к сожалению уже таявшего безысходно сна, вздохнула. - Сколько можно бегать? Из ночи в ночь мы куда-то срываемся, - бубнила она себе под нос. - Разве это! Она отрыла глаза и развернула в мою сторону лицо. Не найдя меня сразу, подняла брови, чтобы разглядеть, наконец, сидящим у окна. - Вот разве это необходимо? Она снова резко отвернулась к стене и замерла. Я ждал. Не прошло и минуты, как она поднялась и села, спустив голые ноги к полу. Продолжала растирать глаза и зевать. - Нет, ты объясни мне. По-честному, объясни, в чем дело? И когда это закончится?! - Катя, пожалуйста, тише, - просил я ещё раз. - Тише! – Прошипела она, - ты чего в темноте? - Так надо. - Вот, Макс, умеешь на нервы действовать. Умеешь! – Она поднялась, переминая ступнями по полу, ища свою обувь, - отвернись! Я глядел в окно. Силуэт ее фигуры, веера ночной рубашки мне был различим. - Я, Макс, ещё подумаю, - говорила она, заряжаясь настроением, шутливо, - выходить ли мне за тебя замуж. Ты же такая зануда! Занудище! Сколько раз я себе говорила: «Не люби его! Не люби!» А ты! Ее рука взвинтила вверх, тут же опускаясь, подтягивая ремешок джинсов. - А теперь вижу я тебя насквозь! Вижу! – Бормотала она, обижаясь, что сон был прерван и, наверное, сладкий сон. Все смолкло. Катя одевалась. За окном, на улице раздался отдалённый лай чужой собаки. - Макс! А куда идти, если во дворе собака? Она же отвязана! – Спросила Катя и села на кровать. Футболка на ней. Кофта лежала рядом. - Куда ты пойдёшь? – справедливо замечала она, - Пёс же всех разбудит. Он нам и выйти из дома не даст. И к двери подойти. Знаешь, какой у них нюх? - Какой? – Спросил я послушал пустое множество ответа от девушки. Она не знала, как реагировать на нарочное ночное пробуждение. - Я ее усыпил, не переживай! – Закончил я. - Что случилось, ты можешь объяснить, наконец? – Катя взялась надевать кофточку, просовывая в узкое воротное отверстие голову. Когда она справилась, положила руки перед собой на колени, ждала моего ответа. - Я тебе все потом объясню, - говорил я, - ты просто старайся не отставать за мной и идти следом. - Но хоть пол слова! – просила она, как увидела, что я решительно поднялся. - Наша задача: бесшумно выйти из дома, пройти мимо спящей собаки, завернуть за угол и пройти во времянку. - Куда? Во время… Да ведь там же кто-то живёт! - Там никого нет, - уверил я, - по моим расчётам. - Макс! Какие расчёты? Утром со всей толпой этого нельзя было обсудить? - Нет, Катюша. Теперь надо. - Не-не-не, Макс, это сумасшествие! Катерина сопротивлялась ещё почти четверть часа, но на это я у меня был допуск. Уже у двери она меня взяла за руку и жарким шёпотом продолжала убеждать: - Макс, давай так, - не горячись. Я могу не спать всю ночь, если тебе уж так скучно и неймётся, но во времянку идти, правда, это ведь того - страшно. - Да почему тебе все страшно, Катя? - Да потому! – Упиралась она, взявшись прежним своим настроем, и не отпускала мою руку. – Ты все же подумай, рассуди. Боюсь – да. И что? Разве это неестественно, не нормально? - Катя, ты хотела, чтобы сегодня все окончилось, а? Я знаю, что именно сегодня может так получиться. - Так, дорогой, ты ещё не уверен в том? Ну, нет, тогда точно я - пас! – Кисть ее соскользнула с моего плеча, и она демонстративно вернулась к своей кровати, села, хлёстко скрестив руки перед собой. – Не пойду! - Тьфу, женщины, тьфу! – Не удержался я, - но пойми, Катюша… - пытался я достучаться к ее доверию. Начал и смолк. Подумал: «что если я и сам справлюсь?» Но ее присутствие не было моей прихотью, но необходимостью. Необходимостью. Я остался стоять у дверей, не зная, как поступить. Катерина молчала. Так прошла ещё минута. - Макс, там Валентина! – Наконец обронила она в темноту. Свет из окна, полнолунный, падал в комнату, не касаясь лиц, расстилался нетканым ватиным полотном, рваными краями по полу. - Валентины никакой нет, - сказал я. - Она есть, Макс, я видела ее во сне. Я могу тебе ее описать. Да, Макс. Это необыкновенная женщина. - Тебе же сказали. Ильяна сказала, Бажен сказал, что никого там нет. Валентина ушла и забрала вещи. Я вообще сильно сомневаюсь, что она вообще там была, а тем паче – есть. - Но, Макс, если она там вдруг есть, тогда – че? Я же тоже многое предчувствую. Ты, э-э, не только ты. Она там только и ждёт кого-то, нас… Может быть, нас ждёт! Ты хочешь неприятностей. Мало тебе, да? То ты говоришь о разных Сущностях каких-то, я вот де заразная, а то желаешь, чтобы вообще… - Послушай, Катя, мне одному идти не резонно. Нам вместе там надо быть. - Хорошо. Откуда пришла тебе эта идея? Откуда? – она уставила свой сверкающий взгляд на меня. - Какая? - Пойти, Макс, в два часа ночи, пойти черте куда! - Перестань. - Макс, ещё раз повторю: она мне снилась - лицо в лицо, я видела ее вот, как тебя сейчас. - Не выдумывай, Катя, я прошу. Катя замолкла. Она понимала, что ей уже не уснуть, что вот-вот закричат петухи во дворах, и что если я затеял что-то, то не отстану просто так. И ее вера в меня, авторитет мой, наконец, сыграл роль. Она поднялась и направилась ко мне. - Идём! – шепнула, - но если меня кто-то пришибёт, знай: я тебя любила! С этими словами она отстранила меня от двери, сама толкнула вперёд. Мы покидали наши апартаменты чуть слышно, аккуратно, не открывая рта, лишь отправляя, друг другу определённые жесты опасности. Нам удалось тихо покинуть дом. Закрывая за нами дверь, я наткнулся на Катю, стоявшую вкопанной, не решающейся идти дальше. Она боялась пса, которого ещё ни разу не видела, но слышала его вчерашний лай. - Идём! – Подбодрил я. Мы прошли за угол. Под ярким уличным фонарём забежали под козырёк времянки. Там я дёрнул ручку и дверь свободно поддалась. - Макс! – Шепнула Катя мне, когда я переступил через порог, - если что, я буду кричать! - Даже не думай! – кратко ответил я ей, - у меня куча методов защиты, поверь мне, от кого угодно! Катя не двигалась. Я схватил ее за руку и затянул в темноту. Мы оказались во мраке. - Придётся так, - передал я, - в темноте! Стояли некоторое время, пока глаза привыкли, и что-то можно было разобрать. - А если тут труп? – Вдруг спросила мой Ватсон. - Три трупа! – Дал я реплику, не думая, что это можно было принять всерьёз вообще, и тем ошибся. Катю повело назад, она о что-то зацепилась и это что-то с грохотом повалилось на пол. Три минуты мы почти бездыханно хлопали друг на друга глазами, едва различая свои фигуры. Благодаря тому, что ничего исключительного не произошло спустя это время, Катя выдавила: - Вот, что значит, у сыщика нет элементарного фонарика. А ты не знаешь, что это упало? - Не знаю, - ответил я, наклонился и стал шарить под ногами. - Это ковёр, - наконец, утвердился я. - Какой ещё ковёр? - Туго свёрнутый ковёр, Катя! Не смей так пугаться! - Хорошо, Макс, ладно, хорошо, ладно. А что это за ковёр? Может быть, там труп? - Да, перестань! Что тебе все труп, труп! – Возмутился я, и мы услышали чёткое шевеление со стороны двери, где раньше спала Катя. Глаза уже привыкли к темноте, и я видел, как Катерина прижала свой рот ладонью, глаза ее выражали ужас. Я огляделся и ещё раз убедился, что бояться нечего. - Идём! – предложил я. - Да, - согласилась она, отняла руку от лица, и на цыпочках двигалась за мной. - Впрочем, - обернулся я к ней, - ты можешь пока оставаться тут, если хочешь. - Да нет уж, Макс, спасибки, я уж – с тобой! – Заявила она, не думая от меня отставать ни на сантиметр. Мы вошли в комнату, из которой нам пришёл звук. Здесь все оставалось на своих местах так, как мы помнили. Из окна лил тот же спасительный пастельный тон лика Луны и я оглядел помещение, пробираясь к каждому углу, прикасаясь ко всякой интересующей вещи. Катерина, как хвост толпилась позади меня. Это раздражало - то и дело мы наступали друг другу на ноги, но я все это терпел. - Что ты хочешь тут найти? – Спросила она. - Где тебе, что приснилось? – В свою очередь спросил я. - Что именно, Макс? - Валентина. Ты же говорила. - А! – шепнула Катя в ответ и замолкла. Я обернулся. Она стояла в растерянности, подняла руку и указала в сторону. - Там, Макс, я видела ее, на твоей кровати. Она лежала с закрытым лицом, а когда я открыла его… - Закрытым лицом чем? - Что? - Что закрывало ее лицо? - Ее лицо закрывало одеяло,- отсканировала Катя. - Одеяло. Отлично. В столь жаркий день – одеяло! - Макс, но когда я отдёрнула одеяло, там лица не было. - Ну? - Что? - Что, тьфу, ну! Катя, ёлки-палки, что там было вместо лица? - Волосы. - Да-с. Я, минуя девушку, прошёл в другую комнату, где сутки назад спал я. Катя стояла, широко раскрыв глаза, глядела на меня с большой надеждой благоразумия во мне и того, что я делаю. На своей бывшей кровати, я увидел нечто, на что нужно было обратить особое внимание сразу. Это был комок какого-то ворса. Я приблизился и поднял эту вещь. Это был женский парик. Катя стояла на пороге. За ее спиной я увидел едва заметную, эфирно размытую Сущность. Это доказывало верно то, что мы - на верном пути. О появлении Сущности я, разумеется, даже не заикнулся, дабы не пугать девушку. И вернуться к ней с париком в руке под ужас, следящих за каждым моим движением глаз Катерины. Мне нужно было заметить шлейф движения Сущности, - куда она держит путь. - Все понятно, - сообщил я моему Ватсону, который едва был при сознании. - Макс! – она указала на парик, - это что? - Это что? Вот это что? – Я обернулся и указал на обмылок, лежащий на хорошо освещённом подоконнике. - Катя, - говорил я ей, блестящей всеми духовн0-небесными цветами ауры, - доверься мне. Я знаю, что дальше делать. Нам нужно идти и все. И направился к выходу. Девушка беспрекословно повиновалась. Но мне стоило несколько раз оглядываться, чтобы не упускать ее из виду, так как шаг ее становился все дальше просто воздушнее. Мы покинули времянку и устремились к воротам. Ворота так же были не заперты. Это хороший знак. Мы вышли за пределы двора дома Нартовых, и ощутили сладковато-вислый запах ветра, свободолюбиво обдавшего наши взмокшие тела. Катя сказала: - Макс, нам это классно. Нам удалось! А дальше что? - Нам придётся пройти всей улицей и выйти к лесной посадке. - Зачем, Макс? - Узнаешь. - Нет, Макс, я ничего не понимаю. Брось эти волосы, наконец! Мне страшно! Я избавился от парика, так и не разглядев его хорошенько. И мы тронулись в ту сторону, куда я наметил. - Не только тебе сны снятся, Катя, - объяснял я по ходу. – Не только тебе. У меня свои знаки есть. Именно сейчас что-то должно произойти. - Но идти в лес, зачем, так поздно, то есть, так рано? - Нам нужно найти деревья. Это недалеко. - Зачем, Макс? - Да - зачем! Ты помнишь, с каким видом к нам последний раз заходила Дина, когда приносила воду? - Помню. Она была чем-то расстроена. - Да, Катя, да. На лице у неё был знак…, - я прервался, чтобы и этим не пугать мою помощницу, - но этот знак состоял и на лицах других членах семьи. - Ты меня вводишь просто в шок, Макс. Какой ещё знак? Это твоё pegametnto? - Точно. Догадалась. - Да, я могу теперь догада! А догадываться нечего , все в двух словах: pegametnto и EPISTROFI! Большему ты меня ничему не научил. - Катюша, я бы сам смог идти, но сейчас должно произойти то самое соитие тобою перечисленных феноменов. Мы ещё о чем-то рассуждали, спорили. И так дошли до конца улицы, вышли в открытое пространство. Видимость была в несколько километров. Впереди - посадка из одиноко стоящих деревьев и кустарников. - Кажется, здесь ещё есть водоём где-то. Мы проезжали, помнишь? – Обратился я к Кате. - Это было где? Это совсем не здесь! Ты забыл? Это в том, другом селе. - Катя, та семья, эта семья являются строго смежными. Идёт полная аналогия. Ты слышала объяснения Бажена, как они всю дорогу нам предсказывали. Это момент истины, пойми. Все теперь скрестилось. - Но Ванесса, разве она не знает, разве она не догадается, где мы можем быть? Ты не предусмотрел, что она и теперь знает через свои рисунки о нашем этом ночном путешествии. - Ещё никто ничего не знает. Ванесса не успеет предупредить, даже если сейчас проснулась и пишет свои картинки. - Ты так уверен? - Я уверен в том, что мы скоро увидим. – С этими словами я поднял руку и указал на светлую тень, которая нырнула в заросли леска. Катерина ничего не успела заметить и не переспрашивала. Ей нечего было, как снова полностью доверяться мне, и не возражала, что мы добавили скорость нашему шагу. - Я, Макс, клянусь, - слышал я за спиной сбивчивый голос моей спутницы, - клянусь – это последнее преступление, которое я с тобой провожу. Мы забежали в посадку, я поднял голову, чтобы лучше рассмотреть верхушки деревьев. Катя в это время отдышалась. Редкая птица пронеслась из одного края посадки, в другой, села на верхушке, замеченного мною дерева. - Бежим! – Крикнул я, и мы ринулись со всех ног. - О, Боже! – Закричала Катерина в спину мне, - что это? Я остановился, вернулся к ней и к тому, что она видела на земле. Это была верёвка. - Да, я так и знал! – Крикнул и бросился вперёд, поднимая голову, сверяясь, желая разглядеть ещё какие-нибудь знаки. Снова - белая фигура мелькнула впереди нас. На это раз и Катерина увидела ее. - Это Сущность, Макс?! - Увы, Катюша, это не Сущность! Если бы так… Мы бежали в сторону фигуры. Малорослые кустарники мешали на пути, но знаков присутствия нашего преследуемого ними было все больше и больше. Я был поглощён определением точной дороги, потому что каждая секунда была дорога. Но, увы, значение увеличенной секунды, я, пожалуй, чуть преувеличил. Перецепивши через корягу, возникшую перед ногами, мы оба полетели куда-то вниз, в огромную яму, выбившегося куска земли. Все, что я слышал – лязганье собственных зубов, челюсти, тарахтение кроссовок по кругу моей спутницы. Все, что я видел – бешено скачущая Луна в фарфоровом небе и те же Катины кроссовки, которым она не раз ударяла меня в бок и носком в миллиметр пронеслась одним из них возле моего носа. Когда все это прекратилось, мы осели, опустившись на самое дно рва, и Катерина, плюнув в сторону и поправив возбуждённую чёлку над горячими своими раскрасневшимися глазами наших общих страданий, произвела: - Вот и все, приехали! Я поднялся, отряхивая грязь. Катя сидела, опершись руками в почву, и улыбалась: - Ну, теперь, Макс, кажется, все соединилось. Все успешно и ладненько произошло. В таких условиях никакой Сущности не выжить! Это только нам людЯм можно! Так барахтаться сверху вниз головами! Ещё такого со мной не бывало! Это ты здорово придумал! У меня из башки все к чертям повылетало! Она поднялась и в подобие мне стала осматривать себя, короткими бросками кистями рук отряхиваться. - И, знаешь, - говорила она звонким голосом, - у меня даже как-то настроение эдак повысилось! Отличная утренняя пробежка! Я же, смахнув с себя налипшую влагой прошлогоднюю листву, огляделся. - Ну, - спросила Катя, - чего дальше-то? Операция произошла успешно? Теперь можно садиться в машину и дёргать куда подальше отсюда. Как мы это делаем всегда, да, Макс? Мак совершил магию, ура! - Тише! – Сказал я. Передо мной, шагах в десяти, что-то барахталось. Оно пыталось не давать о себе знать и замирало на секунды, но что-то изнутри его, этого создания, противлялось насилию над собой и выдавало лёгкими движениями. Я направился. Когда до объекта оставалось три шага, дал знак рукой Кате остановиться. Существо замерло, едва дышало. Я слышал его расправленные лёгкие и позыв к чему-то решительному. - Что там, Макс? – тонко прозвучал голос Кати. Я сделал последние шаги и увидел фигуру человека. Наклонился. Лицо было закрыто ветровкой, но, ещё не прикасаясь к ней, чтобы разоблачить объект, я уже знал, кто это был. Красные кроссовки. Это была Диля. Я отдёрнул рукав ветровки, которым она прикрывалась, и увидел горящие ее глаза. - Это вы, Мак! – Губами обветренными, в трещинах, сухими она узнала меня. - Зачем ты бежала? – Спросил я. К нам приблизилась Катя. - Это же она! – воскликнула она. - Кто она? – Спросил я. - Валентина! И Катя отступила. - Какая Валентина? Я принялся поднимать Дилю. Ее лёгкое тело подростка тут же восстало передо мной. Она стояла, безжизненно опустив руки, глядя на меня уставшим, глубоко растерянным взглядом. - Что с тобой, Диля? Зачем ты бежала? – Повторил я. За моей спиной снова крик Катерины: - Макс, это она, Валентина! Отойди от неё! Слышишь?! Краем глаза я увидел - нервы моего дорогого Ватсона абсолютно сдали, девушка только пятилась назад. - Ты знаешь, Макс, Мак Маг,- говорила, между тем, Диля, крадя моё внимание, - ты знаешь все…

Глава 19

Мы вернулись назад, - в дом Нартовых.

Удивительно, но, сколько бы мы не шумели втроём: я, Катя, Диля, никто не проснулся.

Было уже около семи утра, когда нам всем пришлось расположиться в одной комнате.

Катерина тут же прилегла на кровать. Она чувствовала себя разбитой от перенесённого психологического шока, когда спутала Дилю с несуществующей Валентиной, которая ей ещё вдобавок приснилась.

Диля же переоделась, сходила вскипятить чайник, принесла нам завтрак.

Катя взяла чай в кровать и в полусидящем положении принимала горячий напиток. Рядом стояла чашка с пряниками.

- Значит, - обращался я к Дильнаре, - значит, никакой Валентины не существует, и ты сама выдумала ее, и, мало того, дала ей жизнь, так?

- Да, Мак, так. Моя нервная система не выдерживает такой бешеной, бурной энергии, которая привилась мне, - этой энергией магии. Я - сейчас не готова принять ее.

- Отчего же? – Спросил я, - до сих пор мне было известно, что она никак не наносит вреда обладателю, так сказать, посвящённому, а даже напротив.

- Значит, вы, наверное, плохо знакомы с ее насильственным прививанием.

- Но Диля, кто тебе ее мог привить? Кто? Это же ваш род. И, очевидно, что одному из вас пришлось по вкусу данные возможности. Этот выбор определённо был твой. Именно твой.

- Какому вкусу?

- Интерес к магии вообще, Диля. Да, и на руке у вас, Диля, интерес этот начертан. Хотите, покажу? – Предложил я.

- Ой, нет! – Диля убрала руку подальше от меня. – Нет-нет! Я хочу теперь только одного, чтобы все вернулось на свои места, Макс.

Только на это я дам добро. Все! Я готова забыть все, все простить, кому что нужно и все такое… не знаю…

- Механизм запущен, - отвечал я, - с этим трудно расстаться, если однажды с этим познакомилась. И с этим не стоит расставаться, дорогая наша, Диля.

- Вы знаете, зачем я шла в лес?

- Знаю.

- Ну, и что же ещё? Этого не достаточно?

- Но я и знал то, что вы этого не сможете сделать.

- Но, Макс, если бы вас тут не было, то я бы это сделала, не так ли?

- Нет, Диля, думаю, нет.

- О чем вы говорите? – Слышался голос Кати.

Мы с Дилей переглянулись в целях: дать ли знать все Катерине, что произошло и могло произойти.

- Ну? – продолжала Катя, не теряя времени, - у тебя, Мак Маг, от меня, что ли, секреты появились?

Диля положительно кивнула мне, разрешая раскрытие темы.

- Девочка хотела покончить собой, - объяснил я Катерине внятно (она же глядела на меня изумлённо), - потому там мы с тобой увидели на тропе ту верёвку.

- Повеситься, что ли? Это же больно!

Диля за все это время, как я ее знал, вдруг тихонько, странно трясясь всем телом, засмеялась.

Лицо ее, как я уже упоминал – несколько несимметричное – приобретало вид то одного, - нормального, то вновь теряло симметричность. И, пожалуй, это сейчас ее мало портило или вовсе не портило. Эта асимметричность была фишкой внешности этой девушки, и - не что-то симптоматичное. Так решил я.

Диля прикрыла рот рукой, сдерживая смех.

Катерина продолжала свои вопросы:

- А волосы, что ты нашёл во времянке?

- Парик?

- Парик, да. И какого ты его, этот парик, тянул до самой посадки?

- Когда я поняла, что в своей семье, - вступила в нашу перепалку Диля, справившись со своим смехом, - я стала исполнять роль не только кухарки, кулинара, но и чего-то большего, мне просто захотелось проверить это на практике. Я хотела произвести это позже, но приехали вы, а ждать было невмочь.

- В чем состояли твои переживания, Диля? – Спросил я.

- Макс, я не поняла первой части, а ты уже перескочил на другую. При чем тут парик, объясни же, наконец!

- Парик я одевала для того, - говорила Диля, - чтобы получить образ некоей, придуманной мной Валентины. И одежду так же.

- Ты не боялась перепугать насмерть своих близких? – Спросил я.

- Нет. Вы же здесь. Вы бы спасли. Спасли бы, а?

- Но я всех вас хочу вытащить.

- Макс, - справедливо замечала девушка, - ведь от Сущностей так легко не избавиться, разве не так? Вы этого раньше не говорили? Кого от кого вы собирали силы? Подумайте. Здесь все полумёртвы, - вся моя семья. Ванесска – лишь трамплин, всего-то трамплин, доска для моего магического окончательного воплощения. А я вот не хочу ничего. Я хочу быть такими, как все. Вернуться к самой себе, без волшебства.

- Что если я научу тебя владеть тем, что в тебе уже есть? – Докапывался я.

- О, Макс, нет! Я не имею больше сил видеть эти знаки повсюду, эти намёки, этих духов, окружающих везде все, везде всех. Нет! Я не хочу так полно ощущать то, что поселилось во мне. Что бы то ни было! Оно начинает со мной говорить, а мне страшно. Знаете ли, как Оно благосклонно отсчитав минуты, пока я закрою рот, снова начинает со мной разговаривать? Это страшно.

- У меня та же проблема, - вставила Катя.

- Ну, вот, э-э, - Диля забыла имя моей спутницы.

- Катя, - направила та.

- Катя, разве это приятно, - быть магом?

- Нет, девушки, я не понимаю, - воспрепятствовал я развитию данного тезиса, - вы же по природе своей, женщины, есть таковыми – магическими существами.

- Пусть так, но зачем знать нам это наверняка? – Дала реплику Диля и уставилась на меня.

- Да, Макс, может в этом штука? Нам, врождённо имеющим доступ к магическим делам, зачем знать это наверняка? Точно! Когда нужно, мы, женщины, этим воспользуемся. А когда нет – замаскируемся, вот! Но находится из минуты в минуту в этаком состоянии – зачем, Макс, правда?

- Зачем, Макс! – Передразнил я Катю, - я выдумал, что ли, твою EPISTROFI, я выдумал pegametnto?

- Вот последнее точно выдумал ты! – Заявила Катя. Она поднялась, отставила чашку, села, подложив руки под себя, - ты, Макс, ты. Своё «пегаменто» выдумал ты. И не спорь! – Катя, при сказанном, цокнула язычком. – Вот так!

- Катя, я же ради тебя! – Говорил я, но перевёл тут же внимание к моей второй подопечной.

- Диля, вы, кажется, были влюблены? – обратился я к девушке.

Она помолчала. Одна щека ее привычно, своеобразно приподнялась. Ирония - в глазах. И вопрос ко мне: «Это ещё зачем?»

- Это важно, - прочёл я вопрос и ответил на него.

Диля ещё немного подумала.

- Ах, как ты умеешь, Макс, мучить людей! Как умеешь! – Успела вставить Катерина.

- Да, наверное, - начала Диля, - я говорила, что вы все знаете.

- Ну, так с чего начало-то берётся?

- Может быть…, - уклончиво отвечала Диля.

- Что ты делала для того, чтобы завоевать сердце парня, и кто это был?

- О! Был! – воскликнула Дильнара и переместилась на стуле, - был? Он есть и прекрасно себя чувствует. А кто он – это точно не существенно. Когда я овладела тайнами магии, мне уже было не до него.

- Я вот не пойму, Макс, - вмешивалась Катя, - неужели это так страшно – быть магом хоть на столечко! – Она вынула руку из-под себя, длинными изящными пальцами изобразила щепотку.

- Подожди, Катя, дай разобраться! – Требовал я.

- Ладно, ладно, - Катя провела "замочком" по губам.

- Ну, Диля, рассказывайте: что такого делала, чтобы влюбить в себя того незнакомого нам парня.

- А прибегла помощи сестры, - выпалила она на одном дыхании.

- Ванессы?

- Да.

- И как?

- Я просила ее рисовать нашу пару каждый день. Как мы рука об руку идем вместе. Дом, в котором мы должны будем жить, детей. И все такое.

- И? – просил я.

- И? Что «и»? – Задалась Диля.

- Валентина откуда? – Уточнил я вопрос.

- Не знаю, - щётки-брови Дили сгустились.

Катя хотела что-то вставить, но сдержалась.

- Валентина получилась из ничего. Просто мне однажды пришла в голову проверить, насколько ещё я ценна для своей семьи. Надела парик, тряпки и пришла на ночлег сама к себе домой. Папа не узнал меня и выдумал, что Валентина, то есть я которая - переодетая – его бывшая однокашница.

- Так.

- Тогда я поняла, что могу потерять не только свою любовь, которая никак не исполнялась с чужим человечком, но и любовь своей семьи. А зачем мне это, скажите, пожалуйста?

- В любом деле нужно пройти определённые пороги, преодолеть их, чтобы выйти на нужный уровень нового воспитания и закрепление материала…, - пояснял я.

- Нет, Мак Маг, я просто - не хочу. Не хо-чу! Я хочу остаться той девочкой, свободной и лёгкой, не обременной никакими сложностями, как все.

- Но ты, Диля, должна понять, каждый из нас – не как все. Мы все из разных мест на этой планете.

- Вот ещё! Вы ещё это мне внушите. Мак Маг – вы мастер своего дела, это понятно, и я прошу одного – избавить меня от вашего дела. Я хочу быть, как все.

Как все! Я хочу справедливо страдать от любви, пускай она будет не очень удачлива, болезненна. Я молода и думаю, что шансы мои впереди. Только эти шансы на уровне человека, человеческого, а не какого-то иступленного магического. Я – не хочу! – Заключила девушка.

- И я – не хочу! – Добавила со своего места Катя.

- Девочки, вы меня таки окружили своими требованиями. Натворите невесть что, а потом - расхлёбывай.

- Да, что вы, Макс! Я, например, что такого натворила? – Задалась Диля, - что?

Я обернулся к Кате. У неё стоял аналогичный вопрос.

Мне нужно было отвечать.

- Ничто не возникает из ничего. Второе начало термодинамики задаёт ограничения на направление процессов, которые могут происходить в системах, и исключает возможность создания двигателя второго рода, вечного двигателя.

Вы обе перешли определённые ограничения. Вы, Диля, в смысле совей юности и огромного чувства к парню. Вы не ограничились «обычным» представлением о любви и потому попали в такую ситуацию, когда вас заметили Силы и решили вам помочь, а точнее поделиться знаниями. Теперь же вы отказываетесь.

- Я не отказываюсь ни от каких сил. Пускай силы со мной, и останутся, но не более того. Не более! – Она подняла указательный пальчик и потрясла им. - Я не хочу видеть то, что видите и замечаете вы, - знаки эти, шаги разных приведений и прочее.

- А как они выглядят, кстати? – Поинтересовалась, между прочим, Катя.

- Катя, тебе зачем? – Спросил я.

- Ну, ты же мне показывал их.

- Ну? Видела?

- Это, что, значит и во мне много излишеств? – Задала она вопрос.

- Катюша, мне нужно сейчас поработать с этой девочкой. А потом мы – с тобой. Договорились?

- Да-да-да. Я молчу! – Катерина вынула ту же руку из-под себя и приставила указательный палец к губам. – Молчу!

И я снова обратился к Дильнаре.

- Диля, - сказал я, - то, что ты говоришь – не убедительно. Разумеется, ты можешь забить свои возможности, к которым подошла вплотную. Разумеется, ты можешь вернуться к так называемой нормальности, но ничего нормального уже не будет, так как мы все в этом смысле ненормальные. Ты просто открыла для себя некоторые грани самой себя. Нужно разбирать то или того, кто запрещал тебе раньше познакомиться с самой собой.

- Это сложно, Макс. Все это сложно.

- Это не сложно. Я знаю, кто тебе запрещал.

- Если знаете, то - кто?

- Это Ванесса, - определил я. – Правда?

Диля кивнула. В ее глазах обречённость и мука.

- Зачем ей это нужно было?

- Ей и сейчас это нужно. Она хотела не только быть предсказательницей рисунками, но и сама это трактовать.

- Лже Морзе, зачем? Родиона привлечь или спихнуть на него свои способности?

- Лже Морзе – это лишь проверка на мой же успех. Я наобум пробовала все.

- У кого первого возникла идея объединить все семьи, где мы с Катериной были до вас?

Диля не спешила. Лицо ее вновь исказилось, приобрело уродливый вид.

«Это точно что-то нервное», - подумал я.

- Она это, Макс, она. Разве ты не видишь? – Допустила Катя.

- Да, это я. – Ответила Диля. - Я такой человек: если за что-то возьмусь, то делаю до конца.

- И это прекрасно! – поддержала Катя, - а ты, Макс, - обратилась она ко мне, но уже с претензией, - хотел меня связать со всей этой компанией?

Я пропустил вопрос мимо и спрашивал Дилю.

- Скажи, что ты хотела этим добиться?

- Чем?

- Дойти до конца.

- Это важно?

- Это важно.

- Ванесса рисовала ваш путь. Мы, все мы, конечно, ждали вас. Вас же позвал отец. А Ванесса рисовала путь. Предсказывала. Но там были только вы, Мак Маг, и никакой попутчицы. Да. Мы с Ванессой определились даже с маркой машины, на которой вы к нам едите. А вот ее, - она указала на Катерину, - ее с вами не было.

- И что сие значит? – Катя буквально взбудоражилась. Она соскочила с кровати, подошла к нам ближе, огляделась и не найдя на что присесть рядом, стояла подбоченясь.

- Так-с, - сказал я.

- С этих слов, - говорила Катя Диле, глядящей на неё снизу вверх, - с этих слов всегда что-то главное и начинается. У него. Так, что держи ухо востро.

- И ты, Диля, всех заранее предупредила? – Продолжал я.

- Да, я уже не раз видела вас. И когда вы с Ваней под дождём стояли вместе, то я была рядом там.

- Вот ужас, да? – Обратилась ко мне Катя.

- Катюша, прошу тебя, пожалуйста, сядь на своё место. Не стой здесь над нами.

- Ладно, пожалуйста, - Катерина, манерно бросив рукой в сторону, отправилась на свою кровать. Села, засунула руки под штанины.

- Ну, а когда ты нас вместе с моей прелестной спутницей увидела, что-то ведь изменилось? – Спросил я, поглядывая на Катерину, уши которой прекрасно переварили качественное прилагательное. Она только и хмыкнула удовлетворительно и несколько нахально, кинув мимо моих ног острыми зрачками.

- Да, изменилось, - говорила Диля, так же поглядывая на Катю, изменилось то, что ничего не изменилось.- Ванесса вас обоих так и не увидела.

- Изменилось, не изменилось. Вот я! – Катя выпрямилась в струнку, подпрыгнул ее подбородок, - вот я есть! И что? Я на самом деле - есть! Можете меня пощупать!

- Что же это могло значить, Макс? – Спросила меня Диля, не обращая внимания на Катерину.

- Пока не знаю, - нашёлся я. – Но исключение кого-то из игры, может чреватым быть, либо для исключённого, либо для остальных.

- Точно так и я подумала, - добавила Диля.

- Это значит, - произнесла Катя, - я тут лишняя? И даже если я существую, я не существую? Но Макс, что тогда моя EPISTROFI, моя особенность?

Обе девушки вопросительно глядели на меня.

Я догадывался, в чем дело, но не мог воспроизвести, считая, что время для этого ещё не наступило. Мне чудилось, что можно было ещё исправить, и…

«Ах, если бы, Катя, ты знала, как это грустно, как это все грустно... То, что нам грозит», - металась мысль во мне.

Девушки не сводили с меня внимания.

Я понимал, что они уже видят некое таинство в моих устах, которое сбывается. И обратной дороги, с которого не может быть. Это и была связка, сцепление, склеивание – «pegametnto».

Только оно. Только оно пошло не по воле Мак Мага, меня, а по воле Высших. Того, тех, кто желал путь ВЫРАВНИВАНИЯ. Настаивал именно на нем.

И мне нужно было искать один путь из перекрёстка. На нем оставаться безоружным, как сейчас, было никак нельзя.

Я думал.

Магия социализации Нартовых теряла силу и актуальность. Магия возвращения накрывала - волной.

- Ну, - спросила Катя, - что ты решил?

- Я ещё не решил. Нужно поглядеть, обдумать. Три, семь, двенадцать суток. Я думаю, до двадцати восьми не дойдёт. Но это те критические дни, когда Сущность проломлена числами.

- Проломлена? – Диля засмеялась. Искажение в лице ее исчезло. Она смеялась, переводя глаза с меня на Катю, и не могла остановиться.

- Чего это с ней?

- Истерика!

Диля едва могла удержаться на стуле. Ее начало трясти. Она схватилась за края седалища и держалась изо всех сил, кашляя и выдавая харкающие звуки ужасного хохота.

- Макс, что делать-то?

- Я не справлюсь сам! – Закричал я, - Беги за всеми!

Катя выбежала, но я уже слышал итак грохот шагов, поднимающихся к нам, бегущих с соседних комнат всей толпы Нартовых. Пожалуй, и дед проснулся.

Диля упала на пол и изо рта шла пена.

Она замолкала, давясь выделениями, и глаза ее совершенно раскрылись, и в них стояла мольба.

В дверь тарабанили кулаками. Она сама загадочным образом заперлась, - сама собой. Я видел, как у полотна ее стояла Сущность, не пуская людей.

Сущность хотела знать, что здесь дальше будет происходить. Что могу я ей обещать…

Диля глядела на меня, страдальчески сморщив лицо. Она стала что-то говорить, но я не мог разобрать.

- Давай, за топором беги! – Кричал за дверью Бажен, очевидно, Родиону.

Снизу я слышал бас Ванессы и представлял, как она сейчас бросается с коляски и ползёт по лестнице вверх, но я не мог даже подняться, чтобы впустить всех.

Мои мышцы сковались, и Сущность не сводила с меня лик.

- Чего ты добиваешься? Ты знаешь, как нелегко обойти Судьбу, ты итак обманул. Но дальше с помощью неё, - Сущность кивнула на корчащуюся, на полу девочку, - но дальше так не может продолжаться. Тебе нужно сделать выбор, иначе…

Диля стала задыхаться. Я приподнял ее голову, пытаясь усадить.

- Мак Маг, - слышал я от неё, - Мак Маг, ты знаешь все…

И тут в глазах ее я увидел очи Ангела, фиолетовый свет, сопровождающего всю жизнь это крошки. Он рвался сквозь потускневшие зрачки ко мне с требованием.

- Мак, - услышал вслед за этим я облегчённый голос из гортани Дили, - пожалуйста, опусти меня. Я хочу умереть.

Дверь распахнулась, и в неё влетели все Нартовы, кто поместился в проем.

Бажен с Ильяной бросились к дочери. Родион прямо перед носом у меня пронесся и плотно запер окно, наверное, для того, чтобы кто-нибудь ненароком не вывалился. Не знаю.

Ванесса кричала снизу. Пришёл и дед.

Тяжело перетаскивая ноги по паркету, он приостановился возле меня, взглянув злобно и одновременно с какой-то понятной ему же мыслью, и не понятной, соответственно мне, и отправился к внучке.

Катя смотрела в ужасе на все происходящее, не двигаясь с места. Всякий рыжий волосок на ее причёске тоже, казалось, замер.

Я тронулся к выходу, Катя следовала за мной. Когда я оглянулся на Дильяну, она даже под сильными манипуляциями с ее телом ее родственников, глядела в мою сторону остекленевшими глазами, глазами последней просьбы.

Мы вышли.

Внизу, карабкаясь назад, на кресло, с которого выпала, ворочалась Ванесса. Коляска от неё ускользала то и дело, и она пыталась ее задержать, зафиксировать хоть как.

Поглядывая на противоположную стенку, к ней пришло, видимо, решение прокатить свою машинку туда и там успешно влезть в неё.

Мы с Катей поспешили ей помочь.

Мы с Катериной взялись за подмышки Ванессы и пытались поднять ее, чтобы усадить в кресло. Катя одной рукой придерживала коляску. По потным подмышкам Ванессы скользили руки, и пахло от неё дурно.

Наконец, мы взгромоздили Нартову в инвалидное ее место и она, отдышавшись, спросила:

- Что, что там случилось с моей девочкой?

- Все в порядке, - спешил успокоить я.

Катя повторила тоже, брезгливо потирая ладони свои, друг о дружку и морщась не в силах скрыть это.

- Все в порядке.

- Я знала ведь, я знала, что что-то нехорошее должно случиться! – Чуть не взвопила Ванесса, трогаясь в обратный путь, снова выпасть из коляски.

- Держи ее, чо-орт! – Кричала Катя, обскакивая Нартову со всех сторон и не касаясь ее, но беспомощно шевеля длинными растопыренными пальцами.

- Послушайте, Ванесса! – Обращался я к обезумевшей инвалидке, - послушайте, не волнуйтесь. Все самое плохое уже свершилось. Более ничего не будет. Вы можете не волноваться!

- Она лезет, Макс, лезет, сука! Если ещё она убьётся, нас посадят, Макс! – Кричала Катя даже тогда, когда Ванесса стала приходить в норму, в себя.

Я, глядя в самые глаза Ванессы, уже сам, не помня себя, просил:

- Где ваши последние рисунки. Откуда вы взяли историю Дили? Где они?!

Ванесса глядела теперь на нас спокойными глазами, на наше индуцированное ею же сумасшествие.

Ответила:

- Я их все порвала.

- Как порвала? Зачем? – Воскликнул я, - ведь по ним можно было многое узнать!

- Там были вы оба, - невозмутимо говорила девушка-рисовальщица, шевеля губами-варениками, да так неловко, что казалось, ещё один был за ее щеками, - я видела вас обоих с этой, - она кивнула на Катерину, - а Дили уже там не было!

Я поднялся, размышлял.

В отражении Катерины я видел самого себя, - она поражалась посеревшим цветом моего лица.

Ротик ее слегка приоткрылся, пальцы распались и сложились, и кисти упали вниз, к бёдрам.

- Что, Макс?

- Ничего, - ответил я, - теперь мне более, чем все понятно.

- Что, Макс? – Пытала Катя.

- Я все объясню, Катюша. Мои подозрения подтвердились, увы.

Ванесса и моя Ватсон глядели на меня, ожидая разрешения. И это разрешение было готово. Мне стоило лишь озвучить. Но без присутствия Ванессы или кого-то из Нартовых. Без них.

- Пойдём, - сказал я Кате, - в сторонку отойдём!

Сверху, там, где приводили в чувство Дилю, затихло.

Ильяна, выскочив из комнаты, торопливо, стуча каблучками, спустилась вниз, на кухню, набрать холодной воды. Мельком бросила на меня ненавидящий взгляд. Я ничего не мог отвечать.

- Ну? – Спросила Катерина, когда мы стояли в трёх шагах от Ванессы, следящей за каждым движением нашей пары.

- Магия возвращения, - передал я Катерине, - магия возвращения и больше нам с тобой ничего, Катюша, не светит.

- Что это значит, Макс?

- Ничего особенного. Просто нам следует вернуться на то место, где впервые мы с тобой встретились.

- Макс, послушай! – Пыталась крепко ухватиться за рукав моей рубашки мой дорогой Ватсон, - послушай, Макс, если ты хочешь избавиться от меня… Так ты не думай…

В ее глазах звенели алые ювенальные слезы.

- Макс, - торопилась она, - если ты хочешь проститься со мной. Я тебя не отпущу. Не отпущу, чтобы ни было. Я люблю тебя, Макс! Я сильно-сильно, Макс, Мак Маг, люблю тебя!

Она прижалась ко мне всем телом, дрожа. Я чувствовал, как по моей груди текли, обжигая, горячие слезы её.

- Все будет хорошо, - твердил я, - все, Катюша, будет хорошо.

Глава 20

«И струится время, как песок сквозь пальцы»

Х.Д

С каждым километром, как мы отдалялись от дома Нартовых, Катя менялась. Я различал, глядя на неё, как ранее развивалось ее отношение ко мне, как мысли ее пытливо переплетались с моим существом, человека, в котором она видела лишь простого человека, а не мастера, не профессионала, не известной личности Мак Мага, и как теперь отношение это иссякало. Она просто любила, пересекая поля недоверия, бесчестия, вымышленных чувств, потягов самомнения и амбиций. Любила по-честному. Долгое время она молчала, забившись в салоне машины к двери, размышляя, утирая бесцельные слезы, понимая, что я что-то неизвестное, болезненное, но необходимое делаю. Она чувствовала не менее моего изумительного экстрасенсорного аппарата то, что необратимое что-то вот-вот должно произойти. Мы держали путь сутки, выехав с утра от дома Нартовых, проезжая все те места, которые ранее попадались нам. Мне было совершенно не по пути. Да. У «Opel Vectra» ревел мотор, и в который раз я вспомнил, что требуется срочная замена масла, но я думал и о том, что если бы моя разлюбезная авто вдруг остановилась бы, замерла бы, не желая двигаться дальше… И никакие ухищрения способности механика, - все, коими я владел до сих пор, не спасли ситуацию, то… …И мы бы с моей попутчицей остановились где-нибудь на обочине, и сидели бы остатки дня, вечер, ночь, я бы говорил ей… Но авто мчало, стуча клапанами, перебирая пальцами, на всех ходах четырёх такта. У машины не было стойких причин тормозить. Как должно быть грустно, когда никто, кроме двух не понимает чествование парада разоблачения любви, как грустно должно быть, когда на кого-то одного из пары возлагается ответственность за глубокие прошлые чувства, свидания, наслаждением дыхания друг друга. На одного. - Макс, почему ты не спрашиваешь, что у меня с настроением? Тебе не интересно? – Заговорила Катя. За окном бордовый закат нежился в пелене голубого горизонта, торопливо бегающих деревьев и шапки-невидимки зарева Солнца-Бога, лоснящегося тряпочными обрывками конфетного цвета проходящего дня. - Я хотел тебя спросить, - говорил я, - но ты и, правда, в каком-то непонятном настроении. Изобразил на губах улыбку. Катя испуганно глядела на меня, чуть приподняв руку, прислонив палец к губе, не ведая, что сказать. - Мы возвращаемся домой? – говорила она. - Домой, Катя, домой, - утверждал я, - я говорил тебе, что у меня есть дом в селе, как раз там, где я тебя встретил. - Но почему ты раньше об этом не говорил? И зачем мы теперь возвращаемся, когда тебе нужно в другую сторону? Нам, в другую сторону. - Я забыл кое – что в доме. Приедем, переночуем, заберём и дальше - в путь. - А! – поёрзала Катерина в кресле, - и хорошо! Она задремала. А я пустым обещанием этим выиграл время. Дилю Нартову можно было спасти от сумасшествия суицида только подобным образом – разорвать цепь EPISTROFI и pegametnto. Особенность Катерины И., ее EPISTROFI состояла в том обычном, что свойственно всякой красивой девушке – быть исключительно привлекательной противоположному полу, возлагать надежды, возбуждать мечты, лелеять будущее в колыбели ненастных, печальных дней, покрытых вуалью неизвестной Судьбы, где ты себя всегда пытаешься разыскать. Pegametnto – склеивающее невозможно было восстановить. Нет. Оно было разложено естественным образом, от него несло трупным запахом, - нежеланием одного человека помочь другому. Pegametnto имело прямые последствия для обоих: Катя должна и могла быть остаться при своих интересах, Диля – при своих. Последняя не захотела взваливать на себя идею магнетизма и выходить за рамки «нормального социума». Она апеллировала к семье, собственным, ближайшим чувствам, склонностям, привычного жизнеощущения. Она не желала углубляться в то, что ненароком было ей подарено сюрпризом за какие-то неизвестные и мне самому заслуги перед Кармой, но чтобы подняться на ступеньку выше, выше самой себя. Нет. И моя просьба совершить pegametnto Диля полностью игнорировала, предпочитая спрятаться за лицами добросердечной сестры Ванессы, родителей, безразличного Родиона и так далее. Ей было забавно ощущать равновесие равнодушия, которое постепенно воцарялось, как у множества, множества людей, своим спокойствием, трансформацией духа. Дух. Дух всегда находит способ подкачки энергии, преобразования низких частот, но душа… Душа, данная индивидуально каждому из нас… Она – ещё сопротивлялась. «Это временно, - думал я, - это можно пережить!» Катерина не открывая глаз, спросила: - Что ты там все бормочешь, бормочешь? - Ничего, Катя, отдыхай, - ответил я и поглядел на неё, как она ещё больше уткнула нос в широкий пёстрый воротник свитера, как ветер из окна обдавал ее волосы цвета Тициан. По мере нашего отдаления от исходной точки магической социализации, по мере продвижения магии выравнивания – энтропии душ человеческих, Катерина становилась все забавное, веселее. Определённое ею же чувство ее ко мне растворялось, как золото в царской водке, она становилась беззаботнее, неприхотливей в общении. Мы остановились сначала у Павла. Он был рад нам. И никаких объяснений не требовал по поводу нашего чудного исчезновения. Нас хорошо накормили, мы беседовали на разные темы, которыми нужно было заполнить время бытия, мы улеглись в мягкие постели и утром отправились дальше. Катерина не задавала мне вопросов, тревожащих мою душу. И я. И я с удовлетворением располагал той тщетной стадией любви, которая только раскручивала свой волчок, попеременно падая, и снова отдаваясь в неловкие руки, не ведающие ещё тех ценностей подлинных отношений. Следующим, мы добрались до Тамары Яковлевны с ее сыном Иваном. Я наблюдал тот же хмурый взгляд Вани, который по-прежнему был без ума от Катерины. И ее почти подростковую развязность в мышлении, образчиком девичьей манипуляции со всяким родом мужской особи. Я знал, что она очень скоро там, на дороге, когда я оставлю ее, встретит отличного парня, так же, как и я спешащего по делам своим, но не имеющим ни в йоту магических склонностей, интереса к тому. Обычным парнем. Она просто ему понравится, а он – ей. И мораль, и отчёты перед Совестью там будут излишни. Там будет уже все не важно. EPISTROFI Катерины, ее особенность, верно, будет служить возлюбленному, который будет беречь ее, как зеницу ока, как собственную жизнь и где-то даже больше, потому что он будет просто, по-человечески любить ее, ревновать ее. И она… Я просил выйти Катюшу на несколько минут на том месте, где впервые мы с ней познакомились, объясняя это тем, что мне нужно было поменять масло и прокатить машину в безопасном режиме. Она, не понимая ничего в механике, покорно вышла и осталась на обочине. Я сел в «Opel Vectra» и скрылся из виду. Долго стоял на месте, потом вышел и прошёл в поле, глядел на распушённые золотистые пряные колоски пшеницы, долго бродил, спотыкаясь об огромные земляные комья. Ждал. Пожалуй, я ждал того, что вот-вот пронесётся машина с тем избранником, который так же, как я тогда остановится на обочине и посадит голосующую девушку себе в салон. Так же, как мне Катя будет устраивать непонятные сцены, а, успокоившись и доверившись человеку, сядет и уедет с ним, своей Новой Судьбой, Настоящей Судьбой. Мне нужно был час, не менее, чтобы она окончательно забыла меня. Магическое действие разложения Pegametnto прогрессировало. Особенность EPISTROFI теряло власть надо мной. И это хоть как-то успокаивало. Я щёлкнул ручкой замка «Opel Vectra» и возвращался назад. Катя ещё стояла на дороге и голосовала. Я – не тормозил и старался не глядеть в ее сторону. В зеркало заднего вида я различил в мимике ее, что она совершенно уже не помнила событий прежних дней. Равнодушно проведя меня поворотом головы, ждала появления новой легковушки. В груди моей сомкнуло невыразимой болью, но я терпел, терпел изо всех сил. «И струится время, и любовь струится, как песок сквозь пальцы» Как не кстати «Opel Vectra» заглох, будто вспомнивший о чем-то. Я вышел, открыл капот и бессмысленно глядел на пар, валивший оттуда. Потом, придя в себя, открыл багажник, вынул канистру с антифризом, вернулся, выкрутил пробку заливки и принялся за дело. Скоро мимо меня прошелестели шины «Hyundai Santa», я оглянулся и различил в салоне двух молодых людей, - парня, активно обращающегося к пассажиру, который сидела, прижавшись к стеклу. Это была Катя. - Ну, и хорошо, - пробубнил я, - и овцы целы, и волки сыты. Произведя элементарное обслуживание автомобиля, я уселся «Opel Vectra» и провернул зажигание. Тронулся. И вдруг, как дуновением на меня понесло: - Макс, послушай! Послушай, Макс, если ты хочешь избавиться от меня. Так ты не думай… Макс, если ты хочешь проститься со мной... Я тебя не отпущу. Не отпущу, чтобы ни было. Я люблю тебя, Макс! Я сильно-сильно, Макс, Мак Маг, люблю тебя! Я затормозил, выключил зажигание, склонил голову на колесо руля и так сидел несколько часов, до самого вечера, не двигаясь, кажется, ни единой мышцей усталого, разбитого тела, надломленной души.

*** Благодарю Вышегродского Василия Григорьевича и его супругу Наталью Игнатьевну за фин. поддержку и полную публикацию данной работы.