Магосса Великой Скиньи

Глава 1 Пролог

Пролог: Своя-чужая родина

Зелёные звёзды над головой. Небо мира непригодного для жизни. Почти непригодного, если бы не фауна, в чём-то почти разумная и от того ещё более опасная.

Сколько мне? Посчитаем: двадцать один цикл: зарождение и существование в форме личинки-паразита за счёт жизненных сил хозяина. Это если удалось освободиться, что тоже случается не всегда. Если же не повезло и хозяин прибрал тебя к рукам, то свободы ты дождёшься не раньше его естественной смерти, а магусы живут очень долго. Отсрочка ещё та. Потом три цикла существование в виде метаморфа первой ступени: туманная слизь в коконе. После вылуплениея ещё сорок девять оборотов – в виде животного с элементарными инстинктами: есть, пить и почковаться, населяя этот, и без того не лучший из миров, хищными, безмозглыми сущностями, редко-редко способными с чужой помощью обрести начатки разума. Ну, если среди туземной фауны не подвернётся кто-то особо восприимчивый, или высшая сущность не поможет… Не важно. Потом высшее перерождение: семь циклов на недоступной аборигенам глубине, в ленивом потоке подземной реки. Чтобы не засохла, собирающаяся вокруг психо-сущности плоть. И наконец третье пробуждение. В том числе и разума. Всего восемьдесят один оборот планеты вокруг звезды. По сути – пустяк, по сравнению с предстоящими всего-навсего пятью сотнями оборотов предстоящей жизни-поиска. Всего-навсего, потому что четвёртая и заключительная метаморфоза мне недоступна. Для неё нужна пара, которой нет. Так что после ста двадцати лет бесплодных поисков мне осталось всего триста восемьдесят лет бессмысленного существования-угасания под зелёными звёздами чужого мира, по насмешке судьбы ставшего мне родным. Если не случится чудо.

Глава 2

Глава 1. Юный маг

Имею честь представиться: Богарус Боган, выпускник Высокой Скиньи, потомственный магус из семьи придворных советников-магусов в тринадцатом поколении. Несчастливое число. Почему? Да потому что и недели после моего выпуска не прошло, а тогдашний ректор Высокой Скиньи Пожванус Даль умудрился на городском кладбище попасть в лапы умертвию. Спрашивается: о чём думал сей старец, отправляясь заниматься столь грязной и опасной работой? Разумеется, не обо мне.

Я тогда в согласии с решением семейного совета готовился к экзамену на должность младшего наставника. А что? Молодой, энергичный, перспективный. «Свежая кровь», так сказать.

Но старого ректора сожрало умертвие и не удивительно: магус в двадцатом поколении. Сущность, если и наличиствует, то наиничтожнейшая. Теоретик.

Я-то вон – в тринадцатом. Да и то семья решила меня ко двору не брать, а в Скинью пристроить. Авось девице-адептке с сильным даром и хорошим приданным приглянусь. Тогда дети наши, с усиленным даром опять ко-двору, под дедушкино крылышко вернутся.

Планировали, мечтали, а профессура Высокой Скиньи все наши мечты и сломала: выбрала в ректоры двухсотлетнего Тировкуса Эбе. Не иначе за возраст. Чтобы долго сладкое место не занимал. Вот он-то меня и завалил, первым делом: «Сделайте то, осударь Богарус, покажите это…» О теории даже не заикался, ублюдок. Ему-то магичить легко: выскочка, всего-то в седьмом поколении маг. Эти где угодно творить волшбу могут. Опозорил меня перед профессурой и выставил вон. Да ещё и с издёвкой: мол что вы осударь Богарус за маг, если свечку зажечь не можете? Будто придворные маги нужны, чтобы свечки зажигать!

Я тогда от позора и обиды не удавился только потому, что не хотел старого болвана радовать. Зубы сцепил, домой в Отчеград вернулся, отцу повинился, все его упрёки смиренно выслушал. Родитель естественно побушевал, побушевал и думать начал.

Пристроил он меня в Добравье магом-целителем на год. С одной стороны – наказание. Добравье – глушь ещё та, с другой – через год я опять буду должен попытаться в Великую Скинью вернуться.

Год – срок немалый. Глядишь, за это время Тировкус тоже с какой-нибудь нежитью повстречается. Хотя, если подумать, семейка придворных советников-магов, ежели захочет, любой нежити фору даст.

Добравье – большое. Слишком уж в дебри мне лезть не хотелось и я выбрал Граевку: речка рядом, лес, от торговых Мостков недалеко, и тишина! Даже на кладбище нежити почитай нет. Дети в лес за грибами-хворостом – как на огород ходят, с болотца кузовками ягоду носят. Дети!

Я, как магусу полагается, при кладбище поселился, в сторожке заброшенной. Печка там в полном порядке была, а остальное мне селяне мигом прибрали, починили, переделали. Не помню сколько всего я там заплатил. Мелочь какую-то.

Бездельничать я не собирался, сразу начал к вступительному испытанию готовиться. Второго провала мне папаня не простит. Строгий. Когда я в Высокой Скиньи учился, он трижды на год меня навещал, проверял. Все тетради пересмотрит, за каждую тройку – на лавку ложись под ремень отеческий. Зато уж если всё в порядке – тридцать золотых – мои. Трать, как хочешь. Ну а если и экзамены годовые на «отлично» сдал – сотня сверху! Это при том, что «чёрный человек» на один золотой год с семьёй прожить умудряется. Так что учиться меня – выучили. И любопытством я не обделён.

Например, Пуща заболотная. От Граевки до неё – рукой подать, всего-то неделя пешего хода. Жаль, не попасть мне туда: нечисть да нежить там – кишмя кишат. А вокруг Граевки – тихо.

Как я сразу на это внимание не обратил? Как не догадался, что если в округе мелкой нежити и следа нет – значит её кто-то крупный извёл. И притаилась эта крупная пакость в самом центре «покойных» мест, в Граевке! Но всё по-порядку.

В Добравье, как магус-целитель я приехал в конце лета. В самую жатву, когда чёрный люд не болеет вообще. Помереть – могут, а вот болеть – нет. Некогда.

Так что покончив с хлопотами, я даже заскучал немного, в мечты ударился, но лишь сытая осень в предзимье перешла – всё на меня и навалилось. Больные замучили просто. То у них ноги не ходят, то спина не разгибается, то сухотка, то водянка. Магией такое лечить – всё равно что на комаров с топором охотиться. Пришлось травничество, знахарство и зельеварение вспомнить. Замечу, что именно эти дисциплины я знал хуже всего. А если учесть, что платить селяне могли лишь натурой: крупой, сыром, салом, дровами и ягодами сушёными, то смысла в самосовершенствовании – не видел. И очередное приглашение к «деду Краму» воспринял безразлично. Я-то приду, но раз ты «дед», то чуда не жди. Пожил и будя. Пора и честь знать.

Пришёл я на Крамов двор и…

Только я её увидел – сразу ноги подкосились: тьмачка! Самая настоящая. С первородной сущностью. Да с какой! Огромной откормленной. Так вот кто всю нечисть в округе извёл!

Короче, на больного я даже смотреть не стал. А чего там смотреть? Первородная сущность, да ещё и неприрученная – та ещё пакость. Всю семью с соседями выморить может, если меры не принять.

Я ближайшую тётку за руку хвать, спрашиваю:

– Кто-то в этой семье умирал недавно?

Оказалось, что да. Бабка, мать Крамова умерла в конце жатвы.

– Так и думал, – говорю, – порча это. И на соседей перекинуться может. Так что я сейчас домой иду, средство готовить. К ночи управлюсь. А придёт за ним пусть вон та, рыжая. Оденется потеплее и сбегает. Там, кстати, для зелья капля девственной крови нужна. Желательно от родственницы.

Кто бы пограмотней – возмутился бы, а деревенщине всё сойдёт.

До дома я бегом бежал, но обдумать дело всё-таки успел. И сразу готовиться начал. Первое дело – защита.

Магус ведь от человека чем отличается? Правильно: у него «сущность» есть. Она же – дневная тень. И через эту сущность маг силу свою черпает. Слабую сущность человеку легко подчинить, только силы от неё мало. Сильная – могущества много даёт, но подчиняется плохо. И кормить её надо.

Сущности жизненной силой питаются, а силы этой больше всего в крови. На первом месте: кровь рыжей девственницы, на втором – детская, ниже – кровь скотины домашней. Некоторые мелкие сущности, вроде канавников, так вообще жизнями червей, жуков и комаров прокормиться могут.

Конечно, ни девственниц, ни детей сейчас маги ради крови не убивают. Зачем, если кровь просто купить можно? Хотя само-собой есть среди магов отступники, кои ради силы и могущества людей не щадят, так ведь и среди простых людей душегубы водятся. И закон есть: для душегуба – петля, для мага-отступника – костёр.

Так что про душегубство я даже не помышлял. Что я? Совсем дурак? Ничего другого придумать не могу?

А поскольку сильные сущности в первую очередь слабыми сущностями питаются, я свою «дневную тень» быстренько в душе замкнул. Она у меня послушная, а там ей никакое тьмачье отродье не страшно. И уже после другими делами занялся.

Честно признаться, боялся я что девка не придёт. Всё-таки ночью, на кладбище, к мужчине не всякую пустят. Зря.

Солнце ещё не село, а она уже у моих дверей топталась. Одета – впору в зимний лес идти. Вот это – кстати. Ночи они и летом прохладные, а уж сейчас, в предзимье, без тёплой одежды в лесу и ночи не проживёшь. Замёрзнешь.

Я тянуть время не стал, усадил тьмачку на завалинке и рассказал ей всё, как есть.

Глава 3

Глава 2 Путь-дорога

– Как твоё имя, дева?

Магус усадил гостью на веранде при входе, сам сел напротив. Крошечная веранда: две скамьи вдоль стен, за спиной – вечерние облака плавятся в лучах заходящего солнца, камни и холмики сельского кладбища. Перед глазами – кромка чёрного леса и дорога.

– Ойда.

– Сколько тебе зим?

– Шестнадцать.

Магус пытливо всматривается то ли ей в глаза, то ли за спину.

– Ты знаешь, зачем пришла сюда?

Магическим зрением Богарус видит за спиной девушки огромную, многолапую тень, чётко прорисовывающуюся на фоне заката. Она то вздымается горбом, то растекается между могилами, увлечённо прощупывая неровности почвы в поисках мелкой нечисти.

– Вам нужна моя кровь. Для лекарства отцу…

Кровь? Юноша с трудом удерживается от презрительной усмешки. Кровь тьмачки с такой тенью?

– Нет.

– Почему? Я же рыжая и… – она краснеет, – я…

– Девственница? Не сомневаюсь, – голос мага смягчается, – но прежде крови мне нужен твой рассказ.

– Я не знаю…

– Я помогу тебе. Вопросами. Твой отец…

– Это поможет ему?

– Несомненно.

– Я расскажу всё.

– Где твоя мать?

– Она умерла…

История разворачивалась типично. По всему, мать Ойды, Сана, будучи беременной попала во время жатвы в объятия высшего инкуба. Этой тварью Богарус займётся позднее. Сана родила Ойду и, как положено, скончалась, сколько-то там проболев, как бы не оправившись от родов. Девочке тогда не исполнилось и года. Сама Ойда – тринадцатый ребёнок и седьмая дочь. Такое тоже влияет на силу Тени. Меньше чем через год после смерти супруги, Крам женился на вдове-односельчанке Лири…

Ни Крам, ни Лири Богаруса не интересовали: просто чёрные люди.

– Ты лес знаешь?

– Ага. Каждую зиму отцу и братьям харч на вырубки ношу. Они мне даже подсанки доверяют. Знаете? Маленькие такие. Их, если бревно длинной, к саням подвязывают, чтобы верхушка по снегу не тащилась…

– А летом?

– И летом. Лири меня чуть не через день в лес посылает: и за хворостом, и за грибами, а то и просто за кислолистом на похлёбку. Если бы Кузу не просватали, я бы сейчас болотную ягоду собирала и мох таскала бы: дом к зиме готовить…

– Погоди, – опять остановил её магус, – то есть в лесу ты бывала часто?

– Ну, да. Я же болючая вся, а похожу по лесу или в речке у омутов искупаюсь и немочь отступает. Работать могу. Не так, как Куза, но только Кузу по-весне…

– Просватали.

– Ага. Ей теперь некогда. Она одежду для приданного шьёт.

– А ты?

– Что? Я?

– Когда замуж собираешься?

Девушка смутилась, притихла, призналась неохотно:

– Кому я нужна, болючая.

– Так что? Приданное не готовила?

– Готовила. И сукно есть, и полотна, и прошвы узорные. Полный сундучок, как полагается, только шить…

– Я понял: шитьё это для просватанной.

Печаль и сострадание отразились на лице магуса:

– Хочешь увидеть то, что мешает тебе, – спросил он неожиданно.

– Хочу.

– Что ж, смотри.

Из лекарской сумки, стоящей рядом, на скамье, магус достаёт стеклянный флакон-непроливайку, закрытый медной крышечкой, открывает, кончиком мизинца мажет себе внешний уголок правого глаза, манит Ойду:

– Подвигайся поближе. Видишь, это не опасно и не больно. Его влажный палец касается девушке одного уголка глаза, другого. Лоскутом магус вытирает палец, прячет зелье:

– Теперь обернись.

В чугунной вышине неба начинают проклёвываться первые зелёные звёздочки. Жар заката, как остывающие угли костра, света почти не даёт, позволяя всё-таки рассмотреть ползающую между могилами бесплотную громаду сущности.

– Это что?

– Твоя болезнь, Ойда. Твоя полуденная тень. Ты – тьмачка.

Восклицание, полное изумления и ужаса. Сущность как раз вздыбилась горой, сомкнувшись с чернотой ночного неба. Богарус и не думал щадить девушку:

– Тьма сосёт твои силы, Ойда, потому-то ты и болеешь, потому-то парни и не смотрят на тебя. Тьма сосёт жизнь из твоих близких. Твоя бабушка умерла осенью, потому что ты не ходила в лес. Твоя сущность проголодалась. Она сосёт жизнь из твоих родичей, гложет твоего отца. Ты поняла, зачем я позвал тебя?

– Нет, я… Вы убьёте её?

Зловещий смех в ответ:

– Убить ЕЁ? Глупенькая. Чтобы убить твою сущность, надо сжечь тебя заживо, на священном огне. Я конечно могу рассказать всё вашим соседям. Они скоро тоже начнут болеть и умирать из-за твоей твари и, может быть, сами догадаются что к чему.

Нет, Ойда. Убивать твою сущность я не буду. Я хочу помочь, но для этого тебе придётся уйти.

– Куда?

– В Маград. В Высокую Скинью. Там тебя научат, как совладать с доставшейся тебе силой.

– Маград – далеко…

– Не близко. И по тракту идти тебе нельзя. Там люди, а твоя сущность зверски голодна. Кроме того, среди попутчиков тебе может встретиться "знающий" и тогда тебя ждёт костёр.

– Как же мне быть? – В глазах девушки слёзы, лицо кривится гримасой отчаяния. Магус качает головой, говорит тихо и твёрдо:

– По тракту идти тебе нельзя. Придётся идти через лес.

– Через лес?

– Да. К лесным дорогам ты привычная, одета тепло, дорожный припас я тебе приготовил, туес, чтобы варить кашу – тоже.

Ойда поворачивает голову вслед за движением руки собеседника, с недоверием и недоумением разглядывает дорожный мешок, притулившийся на её скамейке у стены, в самом углу. Маг же продолжает:

– Я дам тебе путевод. Лесными тропами он проведёт тебя к Маграду. В лесу твоя сущность изведёт встречную нечисть, откормится и на какое-то время станет безопасной для людей. В Великой Скиньи тебя научат видеть её, держать в подчинении, правильно кормить и пользоваться её силой. Согласись, это куда лучше, нежели по невежеству переморить пол села и оказаться на костре?

Девчонка в шоке: стиснулась, сжалась, чтобы не закричать, шепчет едва слышно:

– А как же я? Так далеко! Как же… А отец? А Лири, а Куза?

– Как только ты уйдёшь, твоему отцу сразу станет лучше, – Богарус тоже почти шепчет: утешающе, доверительно. – А если ты останешься – он не жилец. Да и сестра твоя кровная вряд ли замуж выйти успеет…

Девушка давит вскрик, зажимая рот руками, а магус продолжает настойчиво:

– Я даю тебе еду, даю путевод, даю деньги: пол золотого, мелочью. Как раз удобно на первое время. Ты дойдёшь до Маграда, выучишься в Высокой Скиньи, станешь великой Магуссой: дара Ойдуса Крам! Тебе выпала великая удача. Не упусти её. Твои родные будут гордиться тобой…

Девушка трясётся, мелко кивая в такт каждому его слову.

– Ойда, ты слышишь меня?

– Да.

– Ты меня понимаешь?

– Понимаю.

– Хорошо, – маг достаёт из лекарской сумки плетёную коробочку с крышкой и объёмистый кошелёк, – держи. Когда выйдешь на дорогу – щёлкни по крышке. Путевод выкатится и поведёт тебя. Даже если ты отклонишься от верного пути (лес не тракт), он всегда укажет тебе нужное направление. Кстати, в темноте он светится. Захочешь сделать привал – щёлкни по донышку и путевод вернётся. Закроешь крышку и отдыхай. В кошельке – деньги. Бери.

Ойда покорно принимает вещи и тут же кладёт их на лавку, отодвигая к дорожному мешку.

– А теперь… – из лекарской сумки появляется чернильница, кисть и небольшая, гладкая дощечка: бирка, – Ты напишешь расписку на один золотой.

– Но…

– У тебя есть твоё приданное. Оно – твоё. Ты ведь не хочешь, чтобы за тебя платили?

– Нет, но…

– Тогда бери и пиши… Ты писать умеешь?

– Да.

– Отлично. Пиши: «Я, Ойда дочь Крама, взяла у Богаруса Богана один золотой». Написала? Обмакни палец и оставь оттиск. Вот так. В селе твоей судьбы нет. В Маграде, в Скиньи найдёшь ректора. Он всё увидит сам и сразу определит тебя в ученье на полный кошт Царуса. Тебе даже платить ни за что не придётся. Великий Государь заботится о народе и науке. Да, запомни: первом делом в Высокой Скитьи найдёшь ректора, скажешь ему, что ты – тьмачка и он всё устроит. Запомнила? Тогда – в путь.

– А дома? Что они подумают? Может быть я вернусь и с утра…

– А если твой отец не переживёт эту ночь? Из-за тебя? Ступай. Я всё расскажу ему сам. Прощай Ойда.

– Прощайте одарь Богарус Боган. Да сохранят вас Боги Неба от тёмных помыслов.

Кошелёк заматывается в пояс, дорожный мешок – за плечами. Тяжёлый. Это хорошо. Коробочку с путеводом – в руки. Пустую она потом спрячет за пазуху. Краем глаза Ойда видит, как встрепенулась, вздыбилась громада её сущности: её проклятие, её ноша, её судьба. Какая жалость, что страшные сказки детства оказались чистой правдой. Прощайте все: мама, бабушка и другая родня, упокоившаяся на тихом кладбище; отец, Лири, сёстры и братья, живущие со своими семьями, соседи, друзья-подруги по детским играм. Она уходит, чтобы с вами всеми не случилось беды. И спасибо учёному магусу одарю Богарусу Богану за то, что он указал ей верный путь.

Глава 4

Глава 3. Лесной охотник.

Блуждающий, белый огонёк путевода манил за собой, частично освещая лесную тропу. Знакомые места. Ойда почти бежит за ним, торопясь поскорее оторваться от родного Добравья. Всю ночь.

С рассветом путевод пригасает, превращаясь из белого огонька в ярко-синий шарик, хорошо заметный на фоне жёлтой, осыпающейся листвы, бурых, с мшистой прозеленью стволов и вечно-колючей зелени хвойных деревьев. Вот синий маячок сворачивает с тропы и Ойда замедляет шаг. Через лес, без дороги уже не побегаешь: то бурелом, то грязь топких, расползающихся от осенних дождей болот и болотец. И так весь день.

Небольшая полянка возле чистого бочажка показалась выбившейся из сил девушке подарком небес. Синий шарик уже начал белеть. Скоро ночь. А здесь – и вода, и сухой взгорок и несколько усохших ёлочек.

Вместо костра Ойда сладила простенькую земляную печь. На склоне устроить такое – простейшее дело. И готовить удобней, и заночевать потом на ней можно: всё теплее. Что там у неё в заплечнике?

В мешке нашлась крупа: пшеничная и овсяная, немного сухарей, огниво с трутом, котелок из еловой дранки, кухонный нож и маленький, разбитый, едва держащийся на топорище топорик. Плохо. Даже точильного камня нет. Его конечно можно подобрать, но в лесу это не просто. И совсем скверно, что среди припасов нет ни вяленого мяса, ни солёного сала, ни просто соли. Даже трута при огниве всего горсть. И котелок…

Ойда налущила смолы с ближайшей ели, расплавила на щепочке, промазала конус котелка изнутри, уделяя особое внимание швам, зачерпнула воды из бочага.

Вот теперь – порядок. Посуда не течёт. Можно ставить на огонь.

Пока грелась вода – выстругала плоскую ложку. Про неё магус тоже забыл. Всыпала в горячую воду горсть крупы, размешала.

Ничего, она выдержит. Дойдёт до Маграда, станет великой магуссой. И камешек найдёт, и трута насушит, и топорик подправит. Всё это – пустяки. Главное – чтобы никто больше не пострадал от её «Дневной тени».

Эта мысль поддерживала девушку достаточно долго. Первой закончилась овсянка. За ней – сухари. Потом раскололся котелок.

Деревянная посуда не отличалась прочностью, но пользовались ею в сёлах охотно. При наличии инструментов, любой и запросто ладил замену сломанной вещи. У Ойды таких инструментов не было.

На палочке-бирке насчитывалось более полутора десятков рез. Более пятнадцати дней она бродит по лесу и давно не представляет: где находится, куда идёт? Овраги, буреломы, топкие ручьи и расползающиеся болота превращают незнакомый лес в лабиринт. Дожди, заставляющие искать укрытие, тоже отнимают дни. Ночёвки под открытым небом лишают сил, подрывая и без того некрепкое здоровье. Снежная крупа и иней скрывают остатки следов. И ни намёка на человеческое жильё, на дорогу.

Третий день Ойду преследует волчий вой. В любой момент стая может взять её след и тогда… О последствиях думать не хотелось.

Очередная заболоченная полоска леса. Белые стволы засохших деревьев торчат из мха, как обглоданные рыбьи кости. Опять обходить или… Вон та кочка вроде бы надёжная. И эти…

Ойда ухнула сразу, по пояс и поняла, что тонет. Дна не было от слова «совсем». Слега, брошенная плашмя, давала какую-то опору, затягивая агонию. Девушка билась, но с каждым её рывком, топь со сладостным чмоканьем только глубже втягивала в себя жертву. Вот она уже в грязи по подмышки, вот – по шею…

Завязки натянувшегося плаща впились в горло. Вслед за плащом, перебирая руками по впечатанной в грязь слеге, Ойда насколько-то там сдвинулась к берегу.

– Держи! – конец слеги ударил её в плечо. Извернувшись, девушка вцепилась в сучковатую палку обеими руками. Ещё рывок. Плащ на голове делал её слепой, а невидимый Некто мощными рывками волок её за плащ и за палку, выдирая из вязкой топи. Вот нога нащупала переплетение скользких, прогибающихся под её весом корней.

Соединившись с очередным рывком спасителя, толчок выбросил её на низкий берег. Перед глазами метался ярко-синий шарик путевода.

Ойда лезет за пазуху за коробочкой, открывает её, щёлкает по днищу и магическая штуковина убирается с глаз долой. На сегодня её путь закончен. Но где же спаситель?

Освободившись от тяжёлого, душащего плаща, она попытался встать и осмотреться. Хруст, выламываемого из болотистой почвы сухостоя, дал направление взгляду: некто лохматый, как зверь выворачивает и ломает засохшие на корню деревца, стаскивая обломки в кучу. Вот он наклонился над ней. Пахнуло гарью, завился сизый дымок и Ойда вспомнила о труте в мешке. Промок конечно. И не только трут.

Качаясь и спотыкаясь на каждом шагу девушка бредёт к разгорающемуся костру, волоча за собой ни на что не похожий, изгвазданный плащ. Пропитанная ледяной грязью одежда, давит её к земле.

– Благодарю вас, дарь…

Пауза так и осталась незаполненной, а спаситель – безымянным.

– Вы спасли меня…

Снисходительный смешок, быстрый взгляд в её сторону. Жёлтый блеск глаз безымянного заставляет Ойду вздрогнуть: по такому отблеску в деревенских сказках узнавали нечисть. Да и вид спасителя привычным не назовёшь.

Длинные, косматые волосы смыкаются с длинной же, округлой бородой. В тёмной шевелюре там и сям проблескивает чистое серебро седины. Коренастое тело закутано в обширный плащ, собранный из целых косульих шкур.

Спаситель замечает дрожь девушки, но толкует её по-своему:

– Замёрзла? Болотная водичка тёплой не бывает, а сейчас-то и подавно. Переодеться бы тебе, просушиться… Ладно.

Он снимает плащ, открывая взгляду девушки безрукавку из двух лисьих шкурок поверх длинной, почти до колен меховой рубахи. Широкий пояс с двузубой, медной пряжкой и уймой дырочек, с подцепленными к нему ножом, точилом, кисетами, кресалом и прочими, нужными в лесной жизни мелочами, натуго затянут поверх безрукавки. Ноги охотника до колен обмотаны заячьими шкурками и обуты в тёплые, меховые унты. И то! Зима на носу.

– Держи. Ты вещички сними да вокруг костра развесь, а я пойду отсюда. Дров наломаю и так… буду возвращаться – голос подам. – И уходит, нарочито шумя.

Ойда раздевается, кутается в тёплый плащ, чутко прислушиваясь к хрусту хвороста в лесу, развешивает над костром две отжатые рубахи: суконную и полотняную, три юбки, короткий женский кафтанчик из валяного сукна, кроенные чулки с поясом. Раскисшему от грязи плащу находится место чуть в стороне – овчину над огнём не сушат.

Плащ охотника обширен. Ойда обернулась им чуть не три раза. Благо, в одеянии имелись прорези для рук, затянулась поясом, да ещё и капюшон на голову накинула. Получилось может быть и дико, но вполне пристойно. У костра она даже начала согреваться.

Треск валежника, громкий голос: лесной житель не собирался ни подкрадываться, ни пугать. Хворосту он принёс немного, зато вывалил из заплечного мешка трёх закоченевших зайцев. «Наверно по петлям пробежался» – решила девушка.

– Сумеешь ободрать и разделать?

Ойда кивнула.

– Нож есть?

– Да.

Вот и весь разговор.

Остротой кухонного ножа мог бы гордиться даже профессиональный точильщик. Сладить земляную печь – дело «на раз». Сколько она их уже выкопала? Не счесть. Да и не надо. Опустить в яму стоймя несколько горящих сучьев, сверху – мелкого хвороста и пусть прогревается.

С хрустом и треском охотник вытянул на поляну мощную сухостоину, вытер пот, огляделся. Заблудшая девка возилась с зайцем. Ободранная и выпотрошенная тушка висела на ближайшем сучке. А где ещё одна? Ноздри шевельнулись, ловя слабый аромат пекущегося на углях мяса. Слюна наполнила рот. Однако он проголодался. Но пока не время. До темноты – всего ничего, а надо принести дров на всю ночь.

Взгляд опять пробежал по девичьей фигурке, максимально плотно упакованной в его плащ. Легковата одежонка, а к утру может и приморозить и на ногах у неё…

– Чего не переобулась?

– Не во что, – отозвалась девушка, стягивая с тушки чулок шкурки.

Шуршание за спиной.

– Иди-ка сюда.

В вещевом мешке охотника всегда есть узелок с сухим мхом.

– Набей обувку. Всё теплей и суше. И шкурки на ноги вместо чулок надень, шерстью внутрь. Всё теплей, – сказал и ушёл. Ойда его даже за заботу поблагодарить не успела.

Когда уже совсем стемнело, они сидели на брёвнышке у костра и неспешно вкушали пропечённое, до «сухой косточки» нежное мясо, наслаждаясь сытостью, теплом и покоем. Ойда робко косилась на своего косматого спасителя, а тот молча, думая о чём-то своём. И при движении глаза его вспыхивали как прозрачные капли хвойной смолы в солнечном луче. Необыкновенные, нечеловеческие глаза.

Но вот заяц съеден. Два оставшихся разрезаны на куски и заняли освободившееся место в земляной жаровне. Утром её только раскрыть – и вот он, завтрак.

– Что? Соль вся в болоте раскисла?

Девушка опять не находит, что ответить. Не рассказывать же, как учёный маг выпроводил её в ночь, не уделив и крупинки соли. Стыдно. К счастью, охотнику нет нужды лезть в чужую душу. Куда больше его интересует настоящее:

– Всё-таки тебе бы к жилью поближе…

– Мне в Маград надо, – отмалчиваться дальше – уже совсем невежливо.

– В Маград, так в Маград. Ты туда шла?

– Ага, – на свет появляется бирка, – два по десять дней иду. Почти.

– Давно.

– Давно, – девушка жмётся и вдруг, неожиданно для себя, винится, – заплутала наверно. Болота обходила.

– Оно так, – краткая пауза, вывод, как черта под вопросом, – тогда тебе точно к людям надо. Со дня на день снег пойдёт.

Что тут возразишь? Снег действительно вот-вот пойдёт. А ещё у неё пропали остатки крупы.

– Откуда идёшь?

– С Граевки. Это в Добравьи.

– Далеко. Ладно, ночлег готовить пора. Стели лапник, а я длинные костры запалю.

На прогоревшие золу с углями Ойда стелит влажный мох. Поверх – упругий лапник. На земле спать – никакого здоровья не хватит. С двух сторон вдоль лёжки – длинные костры. От них всю ночь будет тепло.

– По затёсам ходить умеешь?

– Умею. Я отцу и братьям в лес еду…

Спасителю до её родичей дела нет:

– Хорошо. Тогда будить не буду. Сама проснёшься, сама пойдёшь.

Разбудил Ойду свет и холод. Костры прогорели и последнее тепло от пепла и редких угольков уже не могло пересилить ядрёный «утренник». Охотника давно и след простыл. Только свежий затёс на одном из деревьев – напоминал о нём.

В земляной печи девушку ждали два куска пристывшего мяса. Её доля. Есть почему-то не хотелось и Ойда через силу обглодала заячью спинку. Надо собираться, идти…

Рубахи, юбки, чулки, кафтан за ночь высохли, грязный, овчинный плащ оставался сыроват. Ну и ладно. Другой пока есть. Она набила башмаки подсохшим мхом из-под лапника. Путевод в коробочке шуршал, просясь на волю. Напрасно. Ни сил, ни припасов на самостоятельный путь у Ойды небыло. Дайте силы Пречистые, добрести от стёса к стёсу до какого-нибудь жилья.

Кроме свежих меток намётанный глаз замечал порой и старые охотничьи зарубки. Без сомнения, она шла по «тропе» – охотничьему участку какой-то семьи. Это тоже внушало бодрость. Люди действительно были рядом.

Крамору, склад для охотничьих припасов и добычи на высоких столбах, она заметила сразу, а приглядевшись как следует, высмотрела и «жиль» – низенькую избушку – полуземлянку. Из приоткрытой двери тянуло дымом.

Треть избушки занимала топящаяся по-чёрному печь. Ещё треть, ближе к дверям, – почерневший от времени стол. Широкие лавки у стен, скамьи вдоль стола, колышки для одежды, вбитые между стенных брёвен…

Свежесодраная шкурка нырца – водяной зверушки с вкусным, особенно по-осени мясом, опять перевела мысли девушки на печь. И в самом деле в ней, за плоским камнем заслонки, на малиновых углях прел солидный горшок с ячменной кашей, пополам с мясом и жиром.

К горлу подкатила тошнота. Наверно от усталости. Надо лечь, отдохнуть. В жили тепло, лавки широкие. Она даже раздеваться не будет. Только разуется…

Дальнейшее происходило как в тумане или в бреду: ледяной холод пронизывает тело, пляшущие чёрные тени, огромный волк с ярко-жёлтыми глазами, невероятная сухость во рту и питьё. То ли горькое до отвращения, то ли сладкое до приторности. Воды бы. Но кого попросишь, если вокруг – бесплотные тени.

Очнулась Ойда так же вдруг, как и заболела. Проснулась и обнаружила, что слабость отступила, что одежда её опять промокла, теперь от пота и что даже голова у неё не болит, а в жили пахнет печёным мясом да так вкусно, что впору слюной захлебнуться.

Кружка с водой стояла на скамье рядом на расстоянии вытянутой руки. Во второй кружке – горько-сладкий травяной отвар. Его Ойда тоже выпила. На стене к шкуре нырца прибавилась оленья шкура. Тут же сохнут и заячьи шкурки, заменявшие Ойде чулки, а у лавки стоят мягкие шлёпы (домашняя обувь) – только ноги опусти. Теплятся огоньки двух жировиков, освещая тёмную жиль.

В печи девушка обнаружила глиняную жаровню с вкуснейшими оленьими рёбрышками и кашей. Каши, конечно могло быть и побольше. На крупе кухарь явно сэкономил. Тут же стояли и знакомый горшок. На этот раз с варёной водой. Всё верно: ключевой водичкой жирную оленину лучше не запивать.

Охотник пришёл ближе к вечеру, потопал у двери, постучался так, что только умирающий бы не услышал. Ойда вскочила, бросилась накрывать на стол.

– Полегчало? – спросил он её вместо приветствия, – добре.

Ужин прошёл в безмолвии. Только когда девушка убрала со стола, охотник заговорил:

– Я у Старого был. Алеш, сын его, тебя до Маграда доведёт. Но поторопиться надо. Пока ледяная шуга не пошла, – перехватил её недоуменный взгляд, пояснил, – он тебя по воде доставит. Так быстрее будет. Сперва на телеге до порубов на Нерее, потом на последних плотах до Кижа-городка, а оттуда – на лодьи-плоскине по Малому Морю и Матёре до Маграда. Два по пять дней не пройдёт – на месте будешь. Да, о припасе: я там косулю принёс. Разберёшь, мясо запечёшь в желудке – тебе надолго хватит. А Старому скажешь, что от Головача пришла, потому как к нему одна пойдёшь, по затёсам. Ночлег я на тропе наладил.

– Мне нельзя к людям… – Ойда оторвала взгляд от оттёртой добела столешницы, покосилась на собеседника. Косматый мужик внимательно щурил солнечные глаза и молча ждал пояснения. – Мне нельзя, я… тьмачка…

– Знаю.

– Но … – сбивчивый рассказ девушки Головач выслушал молча, только глаза его порой недобро щурились, становясь уже совсем нечеловеческими. Особенно когда речь зашла о Богарусе Богане.

Но вот сказано всё. Паузу раздумья обрывает охотник:

– Видел я твою тень. Рядом, на мшаннике пасётся. Разъелась, что та гора. Теперь её целую зиму можно не кормить, хотя… можно и подкормить. Пошли, взглянем на неё.

Мшанник начинался сразу за жилью: клиновидная проплешина по низине в лесу. Буграми пучилась пышная, нетронутая перина буро-зелёного, болотного мха, осыпанная золотыми листочками и рубиновыми искорками болотной ягоды. Манящая, покойная красота.

Ладонь охотника ложится девушке на затылок и осеннюю красу перекрывает тень, парящая над ягодником: мрачно фиолетовая тьма клубится подобно грозовой туче, как и она, пронизанная рыжими, похожими на молнии просверками. Могучая и покойная. Несколько клочков грязно-бурой мглы кружат над ней, как мухи над отдыхающей, сытой коровой.

Лёгкий толчок в спину. Ойда делает шаг, другой. Ноги по щиколотку погружаются щекочущую мякоть мха. Нервная волна бежит по тени. Она словно принюхивается и тут же успокаивается: своя.

Шаг, ещё шаг. Грязно-бурая мелюзга прекращает бесплодные атаки на ленивую громадину, нацеливаясь на пришельцев…

И опять по туче бежит дрожь. Тьма вытягивается, свиваясь в хваткие жгуты, в мановение ока оплетает и втягивает в себя мелкую нечисть. Волной раскачивается могучее и бесплотное тело, два жгута тянутся к Ойде, обвивают её то ли ластясь, то ли лаская и опять втягиваются. На миг Ойда ощущает всем телом лениво-сытую дрёму, наполняющую её дневную тень. Чувство кажется знакомым…

И тут охотник убирает руку с затылка, за рукав тянет со мшанника:

– Пошли.

– Почему я то вижу, то – нет? – Вопрос срывается с языка сам по себе. Ойда чуть шею не свернула, будучи не в силах оторвать взгляд от дорожки свежего следа на мшаннике: зелёно-бурый мох, золотые листья, рубиново-красные россыпи ягод, освещённые вечерним солнцем.

– Ты смотрела через мою тень.

– Вашу? А где она?

– Я закрыл её в себе. Для безопасности.

Они уже в дверях жили.

– Ты всё сможешь, когда твоя тень поделится с тобой силой. Но пока она слишком дикая.

– Совсем-совсем дикая? – Ойда понимает охотника, верит ему и всё-таки ей почему-то очень и очень обидно.

– Совсем-совсем, – соглашается тот, меняя ни пороге «лесную» обувь на «домашнюю», распрямляется, – заходи же, сыро.

Да, сыро. Языки редкого тумана тянутся от мшанника к жили. Ойда зябко передёргивает плечами, спешит в тепло, плотно прикрыв за собой дверь.

– Не печалься, девонька, – утешает её охотник, – ты ведь затем и учиться идёшь. Да не так оно всё и плохо. Тень твоя пока конечно сама по себе, но знает тебя и защищает. Не завидую нежити, что на жизнь твою покуситься. А ты, значит, за путеводом шла?

– Да, но я заблудилась. Наверно, когда болото обходила…

– Это понятно. Но теперь-то он тебе не нужен?

– Нет, но…

– Продай его мне, – тяжёлый кошель ложится на столешницу.

– Продать? – От спокойного взгляда собеседника по спине бежит озноб. Страшно расстаться с магической вещью, но… Человек (человек ли?) вытащил её из топи, накормил, обогрел, привёл к жилью, вылечил, договорился о дороге. Не каждый отец так позаботится о родной дочери. Уж это-то Ойда знает. Решение приходит почти сразу:

– Не надо денег. Возьмите так, – коробочка на столе, – чтобы его выпустить – щёлкните по крышке, захотите позвать обратно – щёлкните по донышку.

Охотник берёт коробочку, вертит в руках. Щелчок – ярко-синий шарик ошалело носится по тесной жили, щелчок – возвращается:

– Добре, – жёлтые глаза лучатся удовольствием, – добре. А от денег не отказывайся. Тебе в городе жить, в Высокой Скиньи учиться. С такой тенью, как у тебя совладать не просто.

– А вам?

– Что мне? – Он встаёт, задвигает скамью под стол, чтобы пройти к дверям. – зачем в лесу деньги? Всё, что надо я у соседа за меха выменяю.

Ойда косится на шкуры и не находит ответа: ну да, в дикой чаще свои правила и мягкий металл здесь бесполезен. Ни согреет, ни накормит, ни защитит.

А охотник обувается, накидывает плащ, тянется к вещевому мешку:

– Погоди-ка. Вот, держи, – на стол летит мешочек с сухой травой, – заваривай и пей. Это от простуды. Да, когда уходить будешь – дверь снаружи подопри. Ну и на ночь запрись. Мало ли какой зверь забредёт.

Задерживаться он не намерен. Даже для прощания. Ойда бросается следом, но куда там! Пока она выбралась из-за стола, пока натянула башмаки, выбежала на крыльцо – охотник скрылся вреди деревьев. Только ветки шевелятся, там, где он прошёл, а возле жили, на сучке, вниз головой висит свежая косуля: остекленевшие глаза, стынущая кровь, нитями тянущаяся изо рта и ноздрей, перехваченное звериными зубами горло.

В путь Ойда отправилась с рассветом. Путь не близкий. Ночёвка в лесу у подготовленного охотником длинного костра. Хорошо бы последняя. И больше никаких неожиданностей, если не считать волчьих следов, отпечатавшихся на грязи там, где тропа вплотную подходила к болоту. Следы поражали. Зверюга здесь пробегал нехилый, да похоже и не один.

Стан охотников встретил Ойду тишиной: люди и собаки на охоте. Единственный человек – подросток лет десяти приглядывавший за костром, одарил гостью откровенно-недовольным взглядом:

– Рано ещё. Погодь. Скоро все вернутся.

Ждать пришлось долго так как добытчики собрались по темноте: сам глава семейства Старый и два его сына: Алеш – крепкий мужчина с усами и пробивающейся бородой лет за двадцать и Расме – Ойдин сверстник Младшего, неприветливого паренька звали Нечай.

Никто Ойде не удивился и не обрадовался. Без расспросов девушку усадили к общему котелку, вручили ложку и ломоть хлеба, а после отправили спать на лавку в жиль. Хозяевам ещё предстояло разобраться с дневной добычей.

Глава 5

Глава 4 Волшебная жизнь

Огромный волчара шёл ровной рысью через дикий лес. Вроде и не спешит, а не угонишься. Зубами зверь придерживает закинутую ни спину скатку одежды. Так волк уносит овцу из стада.

Запах пограничной метки останавливает его. Дальше зверю идти нельзя. Дальше дорога для человека. Головач сам установил это правило, как старший и всегда соблюдает его, не забывая спрашивать с молодняка.

Да, с молодняка…

Скатка сброшена. Зверь кубарем катится по склону и поднимается человеком. Коренастый мужчина среднего роста, разве что слишком волосатый для обычного человека. Встаёт, спешно одевается. Зябко. Скоро зима. Одежда тёплая, из заячьих, оленьих и лисьих шкур. Волчий мех и мясо для оборотня запретны, как человечина для человека. «Разумные» тем и отличаются от зверей, что знают законы и чтут их.

Ну, вот он и одет. Плащ на плечи, дорожный мешок за спину. Лёгкий мешок. Сегодня он без добычи. Пусть. Кладовые полнёхоньки, да и дети должны чего-нибудь принести. От плаща до сих пор пахнет человечкой. Занесло же эту недотёпу на его охотничий участок. Впрочем, всё это дело прошлое. Сплавил девчонку с глаз долой и ладно. Пришельцы – они разные. Кого-то в шею гнать надо, а кому-то лишь дорогу укажи, а уйти он и сам рад.

Легко и упруго шагает охотник по лесу. Ни бурелома вокруг, ни болот, ни буераков. Сам место выбирал. А вот и дом: толстые стены из колотых валунов в два человеческих роста высотой, узкие, высокие окна. Такому строению не то что штурм, время не страшно. Не зря шестнадцать лет назад ему эта развалина (тогда развалина) приглянулась. Крышу он правда сам сладил: потолок из тонких брёвнышек поверх стен настелил, поднял скаты с матицей и обрешёткой из еловых жердей, покрыл еловой же дранкой. Повозиться пришлось немало. Надёжно вышло. Пол он уже три раза перестилал – истлевает, а крыша – как новая. Кое-где дранку подправил-заменил и лады. Жаль такое место бросать. Прижился. А придётся. Вот ведь судьбина горькая: сам себе – беда.

Солнечный луч отразился в окне, отразился, рассыпался на разноцветные блики. Тогда, шестнадцать зим назад, ему стены понравились, а Красаве, супруге его, душе ненаглядной – окна приглянулись: из разноцветных стёклышек в свинцовой оплётке.

Красава – душа. Хоть с ней ему повезло. Не каждому в этом мире и за триста годков удаётся половину свою найти, а у них всего-то до пятидесяти дело сладилось.

Отряхнуться у крыльца, переобуться в мягкие шлёпы в сенях. Не затем в доме полы стелены, чтобы сор лесной на них тащить. В горницу через низкую дверь с поклоном войти.

– Вечер добрый, любая.

В горнице – чистота, на стенах – яркие блики от цветных окон. Тепло. Пирогами пахнет. Красава златоглазая, черноволосая, в нарядном платье тонкого сукна хлопочет. Может и побегала с утречка по лесу в волчьей шкуре, поморозила лапочки по свежей пороше, пока та не стаяла – это её дело. Воля и радость в каждой жизни быть должна. Только вот взгляд у любой – тревожный.

– Я с доброй вестью. Ушла тьмачка. Здесь зимуем.

В ответ – вздох, как из глубины души. Будто тяжесть с сердца упала.

– К Старому забегал. Обещал он мне вскорости холста тонкого привезти, ниток цветных, бисеру для вышивки.

Не уходит у Красавы беспокойство из глаз.

– Что случилось, милая?

– Первуха. Пушистика цапнула. И Старшой… – обречённость и тоска в глазах: нелегко это видеть, как дети твои, кровиночки родные превращаются в лютых зверей. Старшому будет девятнадцатая зима. Когда Головач с Красавой пришли на новое место – он только-только говорить начал. Славный такой человечек. В семь зим, на новую луну перекинулся в первый раз. Дальше – больше. И вот теперь… Хотя что ещё от зверя ждать? Люди говорят, что скотина родства знать не знает. Волки – тоже. Когда зверь над человеком верх берёт – его только злая сила остановить может. У Головача сила есть, но… пусть в этот раз оттреплет он обнаглевшую тварь, поставит на место, но время-то идёт и сила у него не прибывает, а у детей – растёт. А это значит…

Топот и голоса в сенях. Дети нагулялись и спешат к ужину. Из «детской» Злата выводит малышей. На столе – горшок с наваристой похлёбкой, два огромных пирога с мясом. Головач с привычной пытливостью вглядывается в лица детворы. Старшая из дочерей, Первуха, виновато прячет глаза. Понятно. Осознала. Можно простить. А вот сыновья-подростки смотрят в ответ прямо-таки по-волчьи. А где Старшой? Запаздывает? И это учтём.

За столом никаких разговоров. Только ложки стучат. Порядок в семье пока крепок: завтрак – желательно, обед – туда-сюда, но ужин – святое. Стук в сенях: вот и опоздавший пожаловал.

Старшой заходит в горницу. Он на голову выше отца: заросший, черноволосый, борода на щеках пробивается и смотрит молча, без привета, исподлобья. Обнаглел, обнаглел. Давно не учён.

– Я там косулю принёс, – не выдержал своего же молчания сынок, голос подал. – Ужинать не буду. Сыт.

– Аж таки косулю? Добытчик.

Издёвки Старшой не стерпел:

– Да! Не так, как ты! Не с пустыми ру…

Договорить он не успел Головач вихрем налетел на наглеца, ударом отшвырнул к двери. Парень завизжал, заметался по горнице, спасаясь от отцовских кулаков, изловчился, выскочил в сени. Головач – за ним.

Рычание, удары, визг, только грохота нет. Лишнего в сенях добрый хозяин не держит. Громко хлопнула входная дверь, волчий вой прорезал ночную тишину.

Головач вернулся в горницу, осмотрел притихших, сжимающихся под его тяжёлым взглядом детишек, прошёл к столу, отодвинул пустую миску, покосился на скромный остаток пирога, вздохнул:

– Нет, ну надо же! Прямо на крыльце перекинулся. Ох, поймаю за чертой – оттреплю так, что надолго запомнит. – Опять вздохнул, пожевал корочку пирога, спросил уже мирно. – Кто харзу принёс?

– Я, – пискнула девочка-отроковица зим четырнадцати с чуть рыжеватыми волосами.

– Ай молоца, Коринка. Мы за её шкурку две четверти лучшей муки возьмём! Хорошие пироги будут.

– А я – куропатку поймал! – похвастался мальчик лет семи.

– А я – нырца.

– А я – двух зайцев. И ещё пять с петель снял.

А я, а я, а я…

Детвора наперебой хвалилась добычей.

– Ну а ты? – обратился отец к самому старшему из подростков.

– Я стадо рогачей высмотрел, – отозвался тот обстоятельно, как взрослый.

– Это добро, – похвалил отец сына, – приглядывай за ними. Как мороз вдарит – возьмём, чтобы крошки мяса не пропало. Будет на зиму запас. И про пушнину не забывать! Обновы многие хотят, а сукно и полотно на болоте не растут. Да! А что я-то принёс!

Выпущенный из коробочки путевод заметался по горнице, спасаясь от рук детворы.

– Видели? – По щелчку ярко-синий шарик прячется под крышку.

– Игрушка, – пытается хорохориться старший из сыновей. Снисходительный взгляд, веский ответ:

– Нет, сынок, не игрушка, а ТАЙНА, да ещё какая! Ну да я не я буду, если её не разгадаю. А теперь… – хлопок ладони по столу и в горнице наступает тишина. – Прежде чем спать да гулять, дичь разделать: шкурки – на правила, мясо – в погреб. А посуду сегодня моет и пол метёт – Первачка. За что? Сама знает. И за малышнёй завтра она смотрит. Пусть мать отдохнёт.

Полный круг луны заглядывает в окно. Мягкий свет дробится в цветных стёклах витража. Малыши сопят по палатям в тёплой горнице. Детишки постарше резвятся в лесу за чертой под зелёными звёздами. Полнолуние – самое волчье время.

– Красава, ты на сердце обиду не держи, – шепчет Головач любимой, – знаю, нелегко тебе одной с ними, но должен я эту тайну разгадать. Верю, не зря магус тьмачку на смерть послал. Что-то он знает, что-то ищет.

– Так и насмерть? – Не верит Красава. – Она же по твоим словам совсем дитя, Первачке ровестница.

– На смерть, на смерть. На словах-то он в Маград её отправил, а путевод на Пущу Заболотную заговорил. Не учёл только, что по нашим лесам прямо не ходят. Нет прямых дорог в лесу. Зато болот, оврагов и буреломов – предостаточно. Вот и забрела девица на нашу тропу. Веришь? Она на шаг от смерти была. Даже если бы в болото не свалилась. Страшно представить, сколько бы нам бед тень её неупокоенная натворила. Что бы с нами и детьми нашими было бы! Нет, Красава, я такое зло прощать не намерен. Я бы и магуса того навестил, если бы время было. Только уж очень его мало.

Тишина в горнице и нарушает её опять хозяин:

– И ещё забота, любая. Сосед наш, Старый, на этот раз младшего сына на тропу взял. Так вот: мальчик этот – тьмак. Опасности от него пока нет. Тень его только-только вылупилась, силой хозяина живёт, ну и мелочь какую, бестеленую, если та к мальчишке привяжется, схарчить может. Но это: пока.

– Значит рядом ОН?

– Рядом.

Глава 6

Глава 5 По рекам

Возок хозяин с сыновьями загрузили тоже по темноте: оленина подсолёная и подсушенная в холодном дыму, несколько кип высушенных шкур.

– Оленину – старшому на порубах да плотогонам сбудешь. Муку и соль, что за неё выручишь – Нечай в стан доставит. Шкуры в Кижеграде продашь за серебро и медь. Девицу – в Маград отвезёшь, письмо Киршу передашь и сразу назад, чтобы до ледяной шуги успеть. Понял?

Ойда слушает наставления отца сыну, сидя в возке на сухих шкурах. По сумеречному времени лиц не видно, глаза слипаются. Она только что выпила порцию лекарства и её неудержимо клонит в сон.

– Понял, отец, – соглашается Алеш не слишком радостно. – Припас с Нечаем отправить, письмо Киршу передать, серебро – тебе.

– Серебро – мне. Да смотри, муку без мякины выбери. Сосед что попало не возьмёт. Понял?

– Понял.

– Тогда в добрый путь. И возвращайтесь поскорее, зверь не ждёт.

Сумерки мешаются с туманом. Узкая тропа, возок то и дело задевает за пеньки. Ойда пристроилась на шкурах под плащом, дремлет, насколько получается. Братья на козлах, старший правит. Низкорослая, лесная лошадка бежит неторопливой рысью, норовя вообще на шаг перейти. Не то чтобы ноша тяжела, а непонятна животине людская спешка.

– Но! – подстёгивает её время от времени вожжами Алеш. Тоже без особого напора.

– И принёс же нечистый девку сейчас, когда самая охота начинается! – Ворчливо начинает Нечай. – Тьмачка она, видите-ли! Алеш, ты дневную тень когда-нибудь видел?

– Нет.

– А может врёт сосед? Кто эту нечисть лесную знает? И чего это отец с ним дружбу водит? Учитель Зуле говорит, что если всю нечисть в святой огонь покласть – сразу вся жизнь наладится. А отец…

– Учитель Зуле в деревне живёт, – обрывает брата Алеш, – а мы в лесу сейчас.

– Так и что? Разве Четв не в лесу, на мшаннике сгинул? Тамошняя нечисть всю жизнь из него высосала!

– А сосед-то здесь причём? – опять пытается остановить брата Алеш, – у него на мшаннике тоже двое сыновей сгинули.

– Мало ли что он говорит, – упёрся Нечай, – он – нечисть лесная. Так учитель Зуле говорит.

– Сосед – нежить лесная и телесная, – уточняет старший, – а на мшаннике бестелесные сущности обитали. Как их в огонь положишь?

Спать Ойде уже не хочется. И не в пеньках дело. Про то, как нечисть на кострах жгут – она слышала. В городах больших такого нет, а по деревням – случается. В Радожье например. Это всего день пути по дороге от Мостков. Там Дом Светлых Богов есть, учитель Каракел живёт. Так вот по его наущению селяне Радонежья пришлого старика зим пять назад сожгли. Глаза де у того неправильные были: один чёрный, а другой – голубой. От воспоминаний Ойда так разволновалась, что чуть нить разговора не упустила:

– Как это «обитали»? – Удивился Нечай. – Где они теперь? Куда делись?

– А ты чем слушал? – В свою очередь возмутился Алеш. – Тьмачья тень тех моховиков сожрала. Считай подчистую. Безопасна теперь жиль старая. Можно опять там ловушки ставить.

– Ну, мало-ли что сосед сказал, – бурчит парнишка, но теперь уже возмущённый Алеш напирает:

– Много ли, мало ли, только не врал он никогда, а вот учитель Зуле… Знаешь, сколько он мехов за свои молитвы взял, когда ты болел? Ты уже еле дышал тогда, а он всё меха клянчил. А как ты травку, что сосед передал, пить начал – сразу на поправку пошёл. И ведь ничего он взамен не попросил. А ты на него наговариваешь. Да, сосед наш непрост. Он только рядом с нами почти пятнадцать зим обитает, а самому ему не меньше сотни будет. Эти, урождённые долго живут и немалую мудрость обретают. А ежели по делу, то болтал бы ты поменьше! О том, в чём ни уха, ни рыла не смыслишь. А про учителя Зуле лучше вообще здесь не вспоминай. Знаешь, сколько завистников в Пушном на наши охотничьи тропы зарятся? Им только намёк дай – всей семьёй на костре окажемся.

– Так если мы сами про соседа…

– Забудь. Никто разбираться не будет. Не в соседе дело, а в богатой добыче, да и сосед… Он ведь ещё зимы три-четыре здесь пробудет и сам уйдёт. Эти всю жизнь на одном месте не сидят. А жаль. Хороший сосед. Он нам с каждого лова столько мехов на обмен приносит, знали бы завистники – утопились бы от зависти. То-то отец меха в деревню не возит, через Кирша сразу в город сплавляет.

– Но учитель Зуле говорит, что нечисть души сосёт…

– Он эту нечисть в глаза не видел. Бестелесные твари душу сосут. Бестелесные! Как их в костёр положишь?

– Светлые боги карают тех, что с тьмой…

– Богов вспомнил? С ними вообще договориться – плёвое дело: связка шкурок и тот же Зуле все грехи тебе отпустит. Оптом. Даже не спрашивая, в чём согрешил.

– Это правда, но…

– А раз правда, ложился бы ты в повозку. Девица вон спит и ты бы поспал. Обратно тебе одному ехать.

– Что там ехать? Коник дорогу знает. Только подгоняй.

– Это так. Я вот думаю, как отцов наказ выполнить. И муку ему, и соль, и серебро… Оленину вон сосед принёс, чтобы с плотогонами расплатиться, шкуры – чтобы за провоз по морю и Матёре заплатить. Не поскупился сосед, а вот папаня всё по-своему пересчитать норовит. Сил уже нет терпеть…

Некоторое время на передке – тишина. Тропа вливается в приличную дорогу: две телеги, если надо, разминутся. Даже коник веселеет, без понукания прибавляет ходу. Нечай, вняв совету, перебирается на шкуры. Ойда тоже засыпает и просыпается от того, что утомившийся Алеш меняется местами с братом. Теперь правит Нечай.

Треск валящихся деревьев, стук топоров, громкие голоса. Порубы. Приехали. Ойда неохотно выбирается из-под плаща, спрыгивает с телеги. Всё тело затекло. Пройтись бы хоть немного, размяться. Братья даже не оглянулись

Алеш окликает ближайшего работника:

– Где старшой?

– Который? – Мужчина оценивающе оглядел собеседника, уточнил, – наш или плотогонов?

– Оба. Я мясо привёз.

– Плотогонов – там, – человек махнул рукой в сторону реки, – а наш – в лесу. Попозжей будет.

– Добре. Благодарствую, дарь.

Вернуться к возу? Ну, нет. Тело застыло, как чужое. И Ойда поплелась к Нерее, не упуская Алеша из виду.

Шумная река, плоты в воде на приколе, плоты на берегу, сплавщики связывают брёвна верёвками из корней. Кажется, они вовремя. Не сегодня, так завтра плотогоны отправятся в путь. И кажется разговор у Алеша не заладился. Ойда подошла поближе, уловила обрывок фразы:

– … двоих утащил. Магуса ждём…

– А когда он будет?

Ойда рядом. Ушки топориком.

– Кто его знает, – раздражённо фыркает плотогон: мощный, бородатый мужик в промасленном плаще поверх добротного, овчинного полушубка. Верхние штаны из проваренной в масле ткани почти полностью скрывают тяжёлые, выше колен вытяжные сапоги. На голове, поверх валяной округлой шапочки – непромокаемый треух с широкими отворотами.

– Что там? – шепчет Ойда Алешу. Тот косится на неё отвечает неохотно:

– Крутень под порогом засел.

– Крутень? – про крутня Ойда слыхала. Змей это водяной. В морях обитает. Даже в малом море встречается. Тело у крутня толстое, вместо лап – плавники, хвост коротенький, шея длинная, голова как у коня, а зубы, что ножи острые. Такими зубами сеть порвать или верёвку перекусить – самое простое дело. Только вот на людей крутень не нападает. Он на птиц водоплавающих охотится, а больше всего рыбе от него достаётся. Ради рыбы он и сети рыболовные рвёт. Но чтобы на людей нападать или под речным порогом прятаться…

– Крутень и в реке?

– Да нежить он! – Взрывается плотогон. – Нечисть в него вселилась и без магуса здесь не совладать. Он же пока лёд не встанет – хищничать будет, а по весне опять вылезет!

– А если я?

– Что?

– Ну, если я… – Ойда готова сквозь землю провалиться от своей смелости, но Алеш неожиданно поддерживает её:

– А что? Крутня в реке поймать дело лёгкое. Главное, петлю ему на шею накинуть…

– Умный? Да? – Ярится старшина, – Ты думаешь, как те двое сгинули? Второй так же храбрился: «…подумаешь, петлю твари на шею накинуть!». Мало тварь в петлю поймать. Надо душу чёрную из неё вынуть. А это только магусу по силам.

– А если я выну?

Презрительный взгляд измеряет и оценивает её с головы до ног: помятую, чумазую:

– Магусса что ли? А патент у тебя есть?

И опять на помощь девушке приходит Алеш:

– А тебе пергамент нужен или тварь из-под порога убрать?

– Нет, но… А что возьмёшь? Золота не проси!

– Муку возьму, соль. Три меры…

– Соли? Пять чашек и две меры муки, – окорачивает девушку старшина.

– И нас до Киж-града доставить, – быстро добавляет Алеш.

– Короткое раздумье, неуверенный кивок:

– Сделаете – доставим. Снасть нести?

– Несите.

Снастью оказался длинный шест с петлёй на конце. Алеш прикинул его к рукам, кивнул, уточнил для Ойды:

– Я такой рогача брал.

– А где он, крутень? – чуть успокоившись спросила Ойда.

– Пошли.

Они спустились по галечному берегу вдоль Нереи, мимо плёса к теснине, где из белой пены дыбились выглаженные водой туши валунов.

– Так где?

– Ты иди, иди…

Преодолевая страх, девушка приблизилась к воде. Вдруг одна из каменных громад шевельнулась. Безухая голова вынырнула из потока, принюхалась, потянулась к Ойде, а когда та попятилась, выбросив шею, тварь метнулась к ней. Мощные плавники взбуровили воду, выбросив на гладкие камни мокрую, блестящую тушу. Зубы клацкнули у лица, галька подвернулась под ногу. Потеряв равновесие, Ойда опрокинулась на песок, забилась, пытаясь отползти. Морда надвигалась на неё, мёртвые глаза смотрели в никуда и всё-таки…

На миг будто чёрная мгла окутала мёртвую голову, потянулась к ней, навстречу же этой тьме вокруг Ойды сгустились, вытянувшись навстречу мертвичине, фиолетово-туманные жгуты.

Миг – и петля захватывает голову крутня, затягиваясь на шее. Тварь вяло и беспорядочно дёргается, наползая на Ойду. Та едва успевает откатиться в сторону, но всё равно её накрывает волна смрада от гниющей плоти. А туша, влекомая петлёй, ползёт и ползёт, пока вся не оказывается на берегу: склизкая, вонючая, без малейших признаков жизни.

Ойда кое-как встаёт, некоторое время разглядывает труп крутня. Тварь мертва невесть сколько времени и всё-таки только что она ныряла, ползала и даже пыталась напасть. Не веря глазам, девушка пихает тушу ногой. Мертва. И совсем не из-за петли, врезавшейся в гниющую плоть чуть не до кости.

Видя, что девица жива и здорова, к туше подходят другие участники охоту. Те самые сплавщики, что вместе с Алешем выволокли дохлятину из реки на берег.

Вот и старшина подошёл, пнул мертвяка по примеру девушки:

– Однако успокоилась. Топоры где? Разрубить бы на всякий случай.

Ну, да. Расчленённые трупы не оживают. Это известно всем.

– Когда в путь? – спросила его Ойда.

– На рассвете. Чего тянуть? Однако ловко ты его. Магусса?

– Тьмачка.

– Сильна. В Маград?

– Ага. В Высокую Скинью.

– Это правильно. Если когда заглянешь – рады будем. Откуда идёшь?

– Из Граевки. Это Добравье.

– Из Добравья? – Недоумение в глазах старшины, пауза, затягивающаяся, как удушливая петля. Спасибо Алешу:

– А как мука?

– Подгоняй телегу и забирай, – плотогон справился с удивлением, – Да, и вещи сразу на плот грузите. Нод покажет: на который…

Оставшееся светлое время было потрачено на неотложные дела: забрать плату, Алеш обменял окорока на муку и соль, шкуры перенесли на плот, мешки – погрузили на телегу.

– Мою муку и соль соседу передай, – Ойда смотрит Нечаю в глаза так строго, как только может. – Отцу скажешь, что ежели схитрить захочет – узнаю, – Девушка сбилась, ища в мыслях что добавить и чем пригрозить. К счастью, угроза не понадобилась. Победа над умертвием, произвела на мальчика нужное впечатление.

Ночёвка у костра, горькое питьё, чтобы снова не одолела болезнь…

С рассветом начался спуск по реке. Закутавшись в кожи, Ойда и Алеш жались друг к другу, чтобы хоть как-то защититься от брызг, пронизывающего ветра и снежной крупы. И так два дня.

Всего два дня и они уже в Кижеграде. Алеш так измучился, что сразу пошёл в трактир, снял комнаты, заказал хороший ужин и горячую баньку. Как впрочем и все плотогоны.

Чистые, прогретые, сытые, они чуть не до полудня отсыпались по коморкам. После обеда Алеш ушёл в город по делам, а Ойда опять провалилась в сон. Дорога вымотала её так, что сил почти не оставалось.

Вернулся парень к вечеру, не один и очень смущённый. Он постучался и долго топтался на пороге, не решаясь войти:

– Дара, тут вот какое дело…

Тут же, рядом с Алешем – старшина плотогонов и незнакомый горожанин. Он-то и предлагает:

– Не спуститься ли нам в трактир? За едой да пивом и говорить проще.

В трактире многолюдно, даже на чистой половине, но свободный столик на четверых накрыт и ждёт их. Тут и пироги, и жареное мясо и хлеб из просеянной муки, и свежий белый сыр, и конечно пиво двух сортов: горькое, ячменное для мужчин и кисло-сладкое, ржаное для Ойды.

– Дара магусса, – обращается горожанин к Ойде, – Я одарь Немон, выборный из городского самоуправства. Дарь Леде, – кивок в сторону старшины плотогонов, – поведал нам о вашей достойной победе над нежитью. Он же сказал, что вы очень торопитесь попасть до ледостава в Высокую Скинью Маграда. Со дня на день по воде пойдёт ледяная шуга. Немногие кормщики готовы рискнуть и отправиться в столь опасное путешествие. Лодий мало – желающих уплыть – много, но я, как представитель самоуправства мог бы поспособствовать вам в вашем благом путешествии. Но небезвозмездно, как вы понимаете.

Ойда растерянно слушала витиеватую речь горожанина, не имея сил оторвать взгляд от его одеяния: кафтан и штаны из зелёного сукна с разрезами, через которые выбивается тончайшее полотно белья. Вместо плаща – длинная, свободная шуба из искрящегося меха харзы, отделанная пурпурным шнуром и белыми, резными пуговицами из нарвальего бивня. Её молчание смущает горожанина. Он замолкает, наклоняется к девушке, вглядываясь в глаза:

– Дара магусса, если вы что-то хотите добавить…

– Что случилось?

– Что случилось? Ах, что случилось! Я же не сказал. Упыри. На старом кладбище завелось гнездо упырей. Такая неприятность, дара. Вы конечно знаете, что Кижеград стоит на старых камнях? Очень уж место удобное, только порой… Этой осенью мы уже поверили, что всё обошлось. В этом году. Понимаете, обычно эта нечисть с холодами засыпает. А они взяли и вылезли в последний момент. Да так много! Городской магус слабоват. Боится. С целым гнездом не всякий сладит. Но вы-то, магусса, урождённая, вы – тьмачка. Для вас такая задача – пустяк.

– И?

– Пять золотых, дара магусса. Пять золотых! И разумеется каюта на лодьи-плоскине до Маграда. Поверьте, дара, это ваш последний шанс уехать.

– Где они?

– Кто, дара?

– Упыри?

– Вы согласны, дара? – от радости горожанин подскочил на табурете. – Я знал, что вы согласитесь! Одарь Эвменус, где же вы? Дара магусса согласна помочь нам.

Почему-то пряча глаза, Немон освобождает место для городского мага. Эвменус сразу и плотно усаживается на освобождённый табурет: низкорослый, седой старец с удивительно гладкой кожей лица там, где её не скрывает пышная борода:

– Появляются упыри у старого кладбища, как только стемнеет. Как известно, прежде, до зелёных звёзд, покойников не сжигали, поскольку нечисти в те благословенные времена, в мире не водилось. Более того, Древние старались сохранить покойников в целости, оплакивая их по году и более. А чтобы предотвратить гниение, тела засаливали, обматывали просмолёнными бинтами, высушивали и после соответствующих прощальных молитв помещали в семейные склепы. Думаю, кто-то нашёл такой склеп и от жадности (легенды гласят, что древние погребения набиты золотом) взломал его, выпустив умертвий на волю. Теперь, чтобы избавить город от напасти, следует вынуть из тел вселившуюся в них нечисть, что конечно не составит никакого труда для столь могучей магуссы как вы, дара.

– Я пойду с ней!

– Что?

Удивлённые восклицания не сбили Алеша:

– Я не отпущу дару одну, в ночь, на кладбище.

– Очень хорошо, юноша, – на губах магуса змеится тонкая улыбка, – ваша защите не будет лишней. Думаю, у моего друга найдётся оружие, подходящее для такого случая?

– Безусловно, одарь Эвменус, – тут же отозвался горожанин, – стражники дадут отважному юноше на время посеребренные меч и шлем, укажут дорогу к старому кладбищу. Я сам отдам распоряжения. Идёмте.

Чем дальше от воды, тем грязнее и темнее улицы. Даже во встречном кабаке двери заперты, а окна закрыты ставнями. Жилые же дома все прячутся за заборами и черны, как окружившая город ночь. Улица, по словам стражников «Старая» – мощёная, широкая, прямая, как стрела, выводит Алеша и Ойду к полуразобранной ограде. Ну не может люд мимо ничейного пройти. Даже если это просто камни из стены вокруг заброшенного кладбища. Зелёная, щербатая луна выглядывает из-за кромки далёкого леса. Собачий вой прорезает тишину.

Белая фигура из-за стены молниеносно бросается на пришельцев. Взмах меча и отрубленная рука катится под ноги, путаясь в разматывающихся бинтах. Алеш давно держит меч наготове. По серебру его шлема пляшут зеленоватые лунные блики. Разворот на месте, удар – обезглавленное туловище безмолвно крутится, хаотично размахивая руками.

– Алеш, сзади!

Юноше даже защищаться не требуется. Только руби. И он рубит, разваливая умертвие чуть не на пополам.

Сколько же нечисти вылезло из того склепа? Белые тела кружат за пределами досягаемости. Среди иссохших мумий мелькают и свеженькие зомби: то ли невезучие горожане, то ли незадачливые расхитители гробниц. Ритмичное щёлканье и клацанье костей дополняется негромким шипением с присвистом. От такой музыки мороз бежит по коже.

Парень с девушкой пятятся, пока не упираются в стену. Слава пресветлым богам, здесь она уцелела. Стена – это хорошо. Стена прикрывает спину.

Умертвия приближаются, сжимая полукольцо. Выпад Алеша отбрасывает их, не сбивая движение с ритма.

Луна ущёрбна, но на небе ни облачка. Даже Дочка: крошечный, как золотая монета кружок, плывущий рядом с ней – виден сегодня особенно хорошо. Да что там Дочка. Каждую травинку под ногами видно.

Кружится нежить: щёлканье, шипенье. И от этого словно туманом тянет. Ойда трясёт головой, Алеш размахивает мечом, в надежде, что честный металл поможет отогнать наваждение. А щёлканье и шипение лезут в уши, а белые фигуры двоятся в глазах.

– Убирайтесь! – Кричит Ойда. – Прочь, нечисть! А то хуже будет…

Хуже? Конечно будет. Но кому?

Уши заложило, будто их шерстью набили. Размытые фигуры совсем близко. Ноги подгибаются. Тело – как не своё. Алеш пытается опереться на меч, но бессильно съезжает наземь.

В тот же миг сознание Ойды обретает ясность, а нечисть бросается на них со всех сторон. Зажмурившись от ужаса, девушка падает, накрывая спутника телом и плащом и последнее, что она чувствует: зубы нежити со всех сторон впившиеся и треплющие свалявшуюся шерсть, кажется уже всё испытавшей овчины. В глазах темнеет: фиолетовая туча, словно ловчая сеть накрывает шевелящиеся тела у кладбищенской стены и лишь рыжие всполохи, как разряды молний пронизывают, вздымающуюся выше стен, фиолетовую хищную мглу «дневной тени».

Сознание возвращается медленно и неохотно, словно сомневается: «Стоит ли?» С сознанием приходит боль в почти раздавленном теле. Дышать кажется нечем. Сладковатый смрад тленом наполняет лёгкие.

Шевеление снизу. Значит Алеш жив. Шевеление сверху. Похоже их пытаются откопать. А извне проникает какой-то звук: будто мясную тушу рубят на колоде. Опять шевеление сверху. Дышать становится легче. Голоса:

– Ну и куча!

– А где же те?

– Сколько нечисти за раз!

– Помогите, – шепчет Ойда, – прошу вас…

Кажется, её услышали, даже отпрянули. В отчаянном желании освободиться, Ойда выползает из-под мёртвых тел. Голова кружится, желудок подкатывается к горлу. Глоток свежего воздуха проясняет сознание, даёт голосу силу:

– Одари, дари, помогите, прошу…

Стражники, (Ойда различает их как сквозь туман), приближаются с опаской. Мечи и копья наготове:

– Ты кто?

– Я тьмачка из Добравья. Я вчера… Нас попросили… Упыри…

Воины переглядываются в смятении:

– Говорит…

– Живая…

– Ну, да. Вроде она…

– С ней ещё парень был.

– Был. Я ему шлем одолжил и меч…

– Помогите!

Всё ещё сторожась, воины приближаются, держа дистанцию, крюками алебард оттаскивают трупы к колодам, на которых их товарищи топорами расчленяют мертвяков. Ойде не до покойников. Её беспокоит Алеш. Из последних сил она сдвигает очередного мертвяка, кстати достаточно свежего, освобождая лицо и грудную клетку спутника, трясёт бесчувственного парня:

– Алеш, Алеш, очнись. Ну пожалуйста. Ну, оживи…

Шевеление и невнятное бормотание в ответ. Поистине, свежий воздух творит чудеса.

– Алеш, Алеш…

– Что? Где? День? Дара Ойда, где… почему?

Воины смелеют. Всем известно, нежить конечно может двигаться куда ловчее живых, но дышать и соответственно говорить – не способна. Оставшихся мертвяков тянут к колодам, один из ходил (рядовой стражник) подбирает меч, и с остаточной опаской снимает с Алеша свой шлем, а в качестве компенсации протягивает флягу:

– На, глотни.

Алеш принимает сосуд, прикладывается. У Ойды перехватывает горло: тошнота пополам с жаждой:

– Пить, прошу…

Алеш с усилием отрывается от фляге, протягивает девушке:

– Пейте, дара.

Краем глаза девушка замечает насмешку на лице ближайшего воина, но… До того ли ей? Она так жадно приникает к горлышку и лишь после пятого глотка понимает, что что-то пошло не так. Горло перехватывает, кровь приливает к щёкам. Ещё бы! В баклажке не вода и даже не горькое пиво. Понимание перерастает в ужас, мир поворачивается вокруг неё, как вокруг оси и Алеш едва успевает подхватить фляжку из вдруг ослабевших пальцев, но… пара глубоких вздохов и тошнота отступила, мир утвердился где положено и даже жажда, хоть и не уменьшилась, но не ощущается теперь как что-то ужасное. Ну, пить хочется, ну, бывает.

Перехвативший флягу Алеш делает ещё три глотка, возвращает хозяину:

– Крепкая. Благодарствую, одарь. Как вы, дара?

– Хорошо, – Ойда сама удивлена. Даже мысли прояснились. – Мы же справились?

– Ещё бы! – Хмыкает ближайший страж. – Больше двух десятков на месте положили.

– А где магус? – В свою очередь интересуется Алеш.

– За стеной, у склепа.

– Тогда мы пойдём?

– Как хотите.

Льдинки хрустят под ногами. Трава в тени пушистая от инея. За стеной Ойду всё-таки выворачивает и она стоит некоторое время, прижимаясь лбом к холодным камням:

– Прости, Алеш, если бы я знала, что их так много…

– Как вы справились, дара?

– Не знаю. Они навалились и всё кончилось, а я потеряла сознание. Ваш сосед говорил, что моя тень очень сильная, и что она не даст меня в обиду. Я поверила ему и… прости.

– За то, что я привёл их и позволил уговорить вас? – Бороться с тошнотой у Алеша получалось лучше. – Да если бы я знал… Хотя они-то наверняка знали!

– Где их теперь искать…

– У склепа, дара. Думается, это они вскрыли старый склеп, надеясь, что нечисть уже уснула, и выпустили упырей, а справиться с ними не смогли. Ну, а потом им мы подвернулись.

– Что же теперь делать?

– Забрать деньги. Кажется, вон они…

Алеш ошибся. Эти люди копали яму для расчленённых тел упырей, а вот дальше…

Немона Алеш и Ойда узнали сразу. Он стоял в окружении не столь богато одетых горожан перед двумя раскрытыми сундуками. В один из них работяги укладывали медные вещи, выносимые из глубин склепа, во второй – серебряные, на носилки сваливался железный лом. Подойдя почти вплотную, Алеш увидел и третий сундучок, самый маленький и абсолютно пустой.

Действительно ли Немон не заметил парня с девушкой или сделал вид – Алеша не заботило. Слишком уж он был зол.

– Привет вам, одарь Немон. Дело сделано. Мы пришли за платой.

– Чего? – Ойду даже сомнение взяло: действительно ли этот горожанин уговаривал её вчера спасти город от упырей? Слишком искренним выглядело его удивление. Слишком. А вот Алеш сомнений не испытывал:

– Упыри упокоены, а ваши люди грабят склеп.

– Слыш, деревенщина, ты кто такой?

– Я? Алеш. А со мной дара Ойда, тьмачка из Добравья.

– Тьмачка? – от брезгливого взгляда горожанина у Ойды всё сжалось внутри, – а патент у твоей «тьмачки» есть?

– Нет, – спокойствие Алеша пугает Ойду больше, нежели толпа упырей, – я вам сразу об этом сказал.

– Ах «сразу»! – тянет горожанин с уже откровенной издёвкой. – Только я тебя не помню и не моя вина, что вы, дурни сельские, ночью на старое кладбище забрели. Слава пресветлым богам, что сами живы остались.

– Даже так?

Ойде непонятна весёлая уверенность спутника. Чему он радуется? Их же обманули! Горожанин лжёт и свидетелей, чтобы обличить его ложь у Алеша и Ойды нет. Парень замечает её растерянность, чувствительно стискивает плечо: «Молчи» – читает она по губам юноши.

– Вали отсюда, село, пока я ходил не позвал.

– Значит дара зря пленила те тёмные души? Без патента.

– Я уже сказал: вали.

Алеш улыбается, будто лучших слов в жизни не слышал,

– Да не беспокойтесь. Сейчас всё исправим. Дара, отпустите их. Ну, те тёмные души что вы пленили. У вас нет патента и вы не должны были захватывать их.

– Души? Я … – рука опять сжимает ей плечо и Ойда осекается. В том числе и из-за меняющихся лиц горожан-свидетелей.

– У вас ведь нет патента, дара?

– Нет. Я…

– Там же люди!!! Одарь Немон, – медяшки из узла сыплются на истоптанную траву. Работяга как раз собирался бросить их в сундук, но замешкался, вслушиваясь в чужой спор, – одарь Немон, в склепе люди! Погодите! – Он бросается в провалу, вопя находу, – Все прочь! Спасайтесь! Магусса отпускает чёрные души…

– Одарь Немон, я пойду…

– Я тоже… – На лицах обоих помощников Немона безграничный ужас, и лишь осознаний собственной значимости не позволяет горожанам просто сбежать от вскрытого склепа, с кладбища, а возможно из города. Да и прочие свидетели бесстрашной бравадой не блещут.

– Да отпустите же их, дара, – продолжает подзуживать ошалевшую от нарастающей вокруг истерики Ойду, Алеш, – всё равно патента у вас нет и платить за работу вам никто…

– Не сметь!

– С какой стати, одарь Немон? Вы обещали нам пять золотых и…

– Стоять! – это отступающим помощникам. – Я плачу.

– Пять золотых и проезд.

– Держи! – под ноги Алешу летит маленький кошелёк. – Чтоб вас…

Алеш поднимает подачку, развязывает смотрит. На щеках парня гуляют желваки:

– Здесь только три. Мало.

– Подавись! – на землю летит ещё один кошель, побольше и потяжелее. Алеш поднимает его, вытряхивает на ладонь содержимое, взвешивает серебро и медь в руке, ссыпает обратно:

– Маловато.

Немон гневно сопит, взгляд его перепрыгивает с человека на человека, с предмета на предмет, останавливается на почти пустом сундучке, рука тычет в содержимое:

– Бери что хочешь.

По дну разбросаны два сизых от времени браслета с неясной чеканкой, куски то ли мониста, то ли налобной повязки, покорёженная цепь, перстни с щербатыми жемчужинами и без. Незавидный результат грабежа. Ойда только наклонилась, чтобы рассмотреть всё это и тут же отшатнулась: сладковатый смрад мертвечины дополняло почти осязаемое ощущение чего-то омерзительно липкого:

– Алеш, не надо, прошу…

Парень бросил на спутницу быстрый, резкий взгляд, кивнул:

– Пусть так: что есть – то есть. Теперь о проезде в Маград…

– Ещё и проезд? – скривился старшина.

– Хочешь, чтобы мы здесь зазимовали?

И опять Ойда не без удивления наблюдает за метаморфозой на лице знатного горожанина:

– Разумное замечание, дарь Алеш, тебя не проведёшь. Норан!

– Да одарь Неймон, – откликается один из горожан.

– Сбегай на пристань. Там кормчий Шкарь ждёт моих распоряжений. Скажи: пусть приготовит каюты для двух пассажиров. Потом пойдёшь в «Сердитую кошку» и проводишь наших гостей на «Кижуч». Теперь всё по договору, дарь Алеш?

– Всё, одарь Неймон. Счастливо оставаться. Надеюсь, больше не свидимся.

– Я тоже надеюсь, что больше в моём городе подобной беды не случиться. Дара Ойда, вы всё-таки выправьте патент в Маграде. И не стесняйтесь требовать подписания договора каждый раз, хотя… и это не всегда помогает. Нечестных людей намного больше, чем нам всем хотелось бы.

Глава 7

Глава 6. Высокая Скинья.

– Дарь Алеш, я… Я не могла отпустить ту нечисть.

– Почему магусса, раз вы пленили тварей.

– Я не пленяла. Их сожрала моя тень. Конечно это хорошо. Сытая тень неопасна для окружающих, но освободить…

– Пресветлые боги, – Алеш озадаченно чешет в затылке, – а я и не знал… Они… хорошо, что не знали. Магусы нечисть обычно ловят. И здешний тоже… Ну и ладно. Главное, что вы промолчали… – он качает головой, всё ещё удивляясь, как всё ладно у него сошлось.

День – солнечный, город – симпатичный, а на душе – препаршиво. От одежды несёт мертвичиной да так, что не только собаки – люди шарахаются. Где «Сердитая кошка» – ни Алеш, ни Ойда точно не помнят: ночь же была. Кое-как расспросили, кое-как дошли. Снежок посередине улицы стаял, а у стен – лежит. Алеш, как взглянет на снег – хмурится и только в трактире, в комнате признался, что его гнетёт:

– Дара Ойда, похоже снег крепко лёг.

– И что?

– Дара Ойда, самая охота по малоснежью. Может вы сами до Маграда? Лодья довезёт? А я – через лес на тропу? Тут дней пять-шесть пешего хода, если напрямик да налегке…

– Ваш отец гневается?

Робость в голосе девушки ободрила Алеша:

– На что ему гневаться? Муку он уже получил и серебро я принесу. Только вот если я с вами с Маград поплыву, то вернуться только по льду смогу. Это в самые морозы. Так может вы сами?

– Сама?

– Ага. Сама, – с напором зачастил Алеш. – Вот я деньги за ведовство отдаю, корабль вас до Маграда довезёт, а вы письмо Киршу передадите. Это мой брат. Он в Маграде всегда в «Утешной чаше» останавливается. У даря Щебаря. Запомните?

– Запомню. А что за «Утешная чаша»?

– Трактир, вроде этого. Возьмите, Дара Ойда, – он протягивает ей оба кошелька, – в городе точно сгодится.

Деньги действительно пригодятся, но Ойде становится ещё неуютней: слишком много хлопот от неё посторонним людям. И с Алешем жаль расставаться, хотя… Не пропала в лесу – не пропадёт и в Маграде. Не прихоти ради парень назад торопится.

Скарба немного, сборы не долгие. Норан ждёт их в общей зале трактира. Кривые улочки, солнце, редкие снежинки в воздухе.

Кижуч кажется Ойде невероятно огромным: двенадцать пар вёсел, Мачта в пол обхвата, Прямой, белый парус, высокая корма и рыбья голова на носу: кижуч. Всё готово к отплытию, только кормчий встречает гостей не слишком приветливо:

– Норан, я же говорил: нет двух кают. Одну разве что…

– Ты это не мне. Ты это хозяину скажи.

– Так нет же его, – продолжает упираться рослый корабел, – а был бы, так и ему сказал бы.

– Дара магусса плывёт в Маград одна, – спешит восстановить мир Алеш и уточнят. – Не держите зла, что сразу не сказал, дарь Норан, у меня свой путь.

Кормщик измеряет взглядом парня и потенциальную пассажирку: и вид у обоих затёртый, и мертвечиной от них несёт, так что тошнота к горлу подкатывается, но если девица действительно тьмачка… Да и часто перевозчик выбирает кого везти?

– Поднимайся, – приглашающий жест в сторону сходен, – Щусь, покажи дари магуссе каюту.

– Доброго пути вам, дара Ойда, – машет ей охотник

– Доброго пути вам, дарь Алеш, – отзывается девушка и добавляет шёпотом для себя, – до встречи…

Корабль кренится в развороте, отваливается от причала и Ойда, чтобы не упасть, хватается за натянутую верёвку неизвестного ей назначения:

– До встречи, дарь Алеш…

Щусь завладел жалким багажом и терпеливо ждёт, не вмешиваясь и только когда юноша скрывается в проулке напоминает о себе:

– Дара магусса, позвольте я покажу вам каюту.

Всего кают на судне три: две крайние (та, что по левому борту предназначена Ойде) и одна между ними. Из неё-то, на голоса и выглянул этот мужчина: зим сорока отроду, мелкий, вертлявый, с тонкими, язвительно поджатыми губами. Даже добротная одежда из крашеного сукна с рыжей, меховой опушкой не добавляла ему солидности.

– Где жаровня, наволочь смолёная? – сходу накинулся он на Щуся. Тот же, в отместку не замечая нахала, отомкнул замок на свободной каюте, поясняя находу:

– Ваша каюта, дара. А это – ключ. Берите, только не теряйте.

– Каюта? Дара?! – Истерично заверещал тонкогубый скандалист. – Так вот из-за кого я на полу спать должен! Так вот, кому моя каюта понадобилась! Кормчий надумал шалаву для команды прихватить? Слышь, лахудра помойная, – накинулся он на девушку. От такого внимания, Ойда спешно скрылась в каюте, столь же спешно опустила щеколду. Обозлённый мужчина дважды с размаху приложился кулаком по тёсаным доскам:

– Если ты надеешься, что тебе это с рук сойдёт…

Ойда в страхе попятилась вглубь жилья, совсем крошечного кстати: место для вещей перед дверью, прикрученная к борту дощатая полка-кровать с соломенным матрасом, табурет, полка для лампы и откидная столешница на перегородке. Тут же в щели между досками, рядом с дверью вбиты колышки для одежды. Темно, тесно, зябко, промозгло. Хорошо – дверь с запором.

Ойда толком оглядеться не успела. Разве что дорожный мешок на помост для вещей бросила, а сосед опять молотит в дверь:

– Э-ге-гей! Село! Что прячешься! Тебя кормчий кличет. Не иначе работёнка подвалила.

Кормчий – это не сосед-пассажир. Ойда жмётся, ёжится, неохотно отпирает дверь. Тёмный, тесный чулан кажется ей теперь на редкость уютным и желанным. Сосредоточие безопасности.

– Эй, корова неогуляная, заснула что ли?

Ойда приоткрывает дверь, выглядывает, чувствуя, как внутри у неё всё сжимается от страха

– Иди, иди, – потешается ругатель. – Не боись, девка, не бить зовут.

Страх жертвы откровенно забавляет его. Он даже позволяет ей прошмыгнуть мимо него к лестнице, ведущее с гребной палубы на кормовую, расположенную как раз над каютами. Пусть бежит, тем более, что дверь она запереть забыла…

С трусливой поспешностью Ойда почти бежит по лестнице вверх. Холодные порывы ветра обжигают руки и лицо, ворошат шерсть овчины, стремясь добраться до тела. Серая, неспокойная вода, серое небо в бурых и рванных, как очёски пакли облаках.

Длинный, худой корабел и его плотные и низенький собеседник смотрятся на редкость колоритно. У обоих поверх добротной одежды наброшены промасленки: плащи с рукавами и капюшонами, пошитыми из плотного, грубого холста, вываренного в масле. Такие же балахоны защищают от брызг и ледяного ветра двух рулевых, ворочающих тяжёлое кормовое весло.

– Одарь Шкарь, – пытается вклиниться в мужскую беседу девушка, – вы звали меня? Я пришла…

Недоумённые взгляды мужчин чуть не вдавливают её в палубу:

– Одарь, – спешит она оправдаться, – пассажир из средней каюты… – От удивлённых взглядов мужчин, их молчания, девушку морозит больше, нежели от пронизывающего ветра, но отступить – ещё страшнее, – Пассажир сказал, что одарь кормчий… меня…

– Ты чё, девка, в своём уме? – недоумение во взгляде низенького перерастает в раздражение. – Какой…

– Погодьте, одарь Журва, – рука корабела стискивает плечо собеседника. – На пару слов…

Они отступают, кормчий что-то быстро шепчет спутнику на ухо. Ойда с трудом выделяет лишь «одарь». Низенькиёй притихает, вдумываясь в услышанное, кормчий же переносит внимание на пассажирку:

– Так что, дара магусса, сказал пассажир из средней каюты?

– Что вы, одарь кормчий зовёте меня…

– Я не звал вас, дара магусса. Щусь!

– Здесь, дарь Шкарь. – на палубе видна лишь голова.

– Сбегай вниз и приведи «пассажира из средней каюты».

Опять мгновенная растерянность. На этот раз в глазах у посыльного:

– Какого пассажира, дарь Шкарь? Он же…

– Дара магусса, – перебивает Щуся Шкарь, – как был одет тот пассажир?

– Чёрный плащ с рыжей опушкой, кафтан…

– Довольно. Ты понял?

– Понял, дарь Шкарь.

Исчезновение головы сопровождается стуком подошв по ступеням. Хлопнувшая дверь, брань, возня…

Никто из присутствующих даже заскучать не успел, а Щусь уже выволок на верхнюю палубу давешнего ругателя.

– Так вот кто у нас, на «Кижуче» за кормчего? – осклабился корабел.

– Врёт эта шалава! Всё врёт!

– Пять линьков.

– Хозяин, да что же это, – мужичонка рванулся к низенькому, – да по какому праву…

– От меня пять добавь, – скривился Журва отстраняясь, – чтобы знал, челядин, как хозяина позорить.

– Он в каюте дары магуссы был, – злорадно пожаловался Щусь, не иначе мстя слуге за брань в свой адрес, – так ежели дара чего не досчитается, – вор вот он!

С провинившегося сорвали плащ, швырнули на дощатую палубу. Хлёсткие удары верёвки, визг…

Ойда растерянно топталась на палубе, с каждым шагом сдвигаясь к лестнице, прекрасно осознавая свою ненужность здесь и одновременно восхищаясь тем, как быстро её обидчик получил отпор. За имущество она не беспокоилась: деньги при ней, а остальное добро не стоит даже душевных терзаний. Хотя… может всё-таки глянуть?

За недолгое время её отсутствия, в каюте заметно потеплело. Жаровня! Железная, накрепко закрытая ёмкость с углями на ножках, надёжно установленная в широком глиняном тазу. Девушка освободилась от тяжёлого плаща, растянув его на колышках, разулась и прямо в одежде легла. Бессонная ночь давала о себе знать, но сон не шёл, а мысли крутились вокруг ушедшего Алеша: где он сейчас? Один. В малознакомом лесу, в такую погоду. Конечно, парень – охотник, бывалый и всё-таки… Словно в ободрение, в памяти всплыли золотые глаза оборотня: «Учиться тебе надо, девонька… А тварь твоя – сыта: год можно не кормить… А можно и подкормить…» Подкормила, что и говорить: из тьмы вытягивается гниющая морда крутня и тут же расплывается чёрным облачком. «Ты должна уйти, – шепчет приезжий магус. – Путевод покажет…»

– За что? – Ойда не успевает выкрикнуть обвинение, а горожанина уже нет. На его месте дарь Шкарь жестом указывает ей на сходни: «Поднимайся».

– За что? – давясь слезами шепчет Ойда. Осознание, что приезжий магус отправил её на смерть, рвёт душу. Она ведь ничего ему плохого не сделала, а он…

Стук в дверь обрывает кошмар:

– Дара магусса, дара магусса, откройте. Кормчий зовёт вас к столу…

К столу – это хорошо

– Иду. Уже иду, – Ойда вскакивает, топчется перед плащом: надевать или нет? Ладно, обойдётся, пусть повисит, не замерзну, а то от вони – никому кусок в глотку не полезет.

Четыре дня и четыре ночи по морю и пол дня по реке-Матёре. Погода не баловала: режущий, как нож ветер с ледяными брызгами, (благо, на море, пусть и Малом ему есть где разгуляться), мокрый снег. Пока дойдёшь по палубе от кормы до бака – овчина плаща покрывается ледяными иглами сосулек. Но что значит такая мелочь по сравнению с комфортом души? С приветливостью окружающих?

В кают-компании тепло, светло и по-своему многолюдно. Дарь Шкарь всегда восседает во главе стола. По левую руку – место одаря Журвы: богатого купца из Отчеграда, путешествующего с двумя слугами (их каюта досталась Ойде), по правую – содаря Ловлера: немолодого знатного воина с властными манерами. Место Ойды на другом конце стола, напротив кормчего. Прислуживает за столом Щусь.

Ойда в мужские беседы не лезет, но ведь даже молчание может быть доброжелательным. Иногда ушей её достигает шепоток за спиной, почтительный с долей страха: «Тьмачка! Шестнадцать упырей за раз. Сила!» Это тоже приятно потому что превращает самонадеянную глупость в героическое деяние, позволяет забыть собственную неспособность хоть как-то контролировать опасную силу тёмной сущности.

В последний день ветер притих. Нет на реке того простора. Даже солнце выглянуло. Ночь перед входом в реку корабль простоял в бухточке на якорях. Щусь объяснил, что ночью по реке никто не спускается, потому что вода идёт вспять. Непростая река Матёра. С восходом луны её воды устремляются из солёного моря в пресное, с закатом же всё меняется. По попутной воде корабли стрелой летят. Особливо если на веслах поднажать, а если ещё и ветер, как сейчас попутный, так вообще не дорога получается, а полотно гладкое. Гребцы поднажали, ветер не подвёл и в маградскую заводь «Кижуч» вошёл пусть и во-второй половине дня, но засветло.

Дарь Шкарь самолично помог ей спуститься по сходням на дощатую набережную, указал на вздымающиеся над домами четыре башни, соединённые зубчатой стеной: «Высокая Скинья, дара магусса. Её ото всюду видно…»

Маград встретил пришелицу, можно сказать, тепло: городские стены и дома не давали разгуляться ветру. Чёрные, мокрые доски мостовой парили под лучами выглянувшего солнца. Пар мешался с речным туманом и тёплым дымом очагов, наполнял улицы горьковатой дымкой.

Поплутав совсем немного, Ойда вышла к стене, отделяющей цитадель магии от жилых кварталов. Высокая арка, распахнутые ворота. Страж при входе мазнул по пришелице незаинтересованным взглядом. И тут всё накрыл звон колоколов. Глубокий требовательный, он шёл от островерхой башни.

За стеной девушке открылась сама Высокая Скинья: трёхэтажное, прямоугольное строение с пятиэтажными башнями по углам (островерхая, кажется за небо цепляется, ну или за облака) и аркой входа посередине. В этой арке, на глазах у девушки спешно скрылись несколько человек. Облетевшие деревья по правую руку от скиньи: то ли сад, то ли парк; двухэтажные домики, кусты, дорожки, скамейки – по левую, мощёная камнем площадка прямо за воротами и никого вокруг.

Не слишком уверено Ойда прошла под аркой, обнаружив ещё один внутренний мощёный двор, с кривой колонной в центре и также абсолютно пустой. Через двор, напротив в стене находилась такая же арка, как и у неё над головой, и через неё можно было рассмотреть такие же или почти распахнутые ворота, за которыми продолжался город. Два крыльца с высокими резными дверями по правую и левую руку зеркально повторяли друг друга. Их величественная масштабность и абсолютно пустой двор, через который пришлось бы идти к любой из них – доводили робость пришелицы до благоговейного ужаса. Иное дело небольшое крыльцо у стены справа, всего-то в пяти-шести шагах. И само оно не столь помпезное и дверь при нём не слишком громадная. Такая же дверь, как зеркальное отражение имелась и рядом в аркой напротив, но идти до него тоже далеко.

Потоптавшись у крыльца, Ойда нерешительно поднялась по ступенькам, потянулась к дверной ручке. И тут дверь распахнулась, крепко приложив её по лбу, а вылетевшая на крыльцо девица сшибла пришелицу с ног. Атаке сопутствовала визгливая брань: «Дура! Лезет под ноги! Чуть не сбила. И откуда такие…» – перепрыгнув через жертву, девица понеслась к левой, огромной двери, продолжая браниться находу. Ошеломлённая Ойда смогла лишь проводить взглядом её стройную фигурку, окутанную развевающимся зелёным плащом и…

Перед глазами словно мгновенное завихрение мути. С непривычной неуклюжестью девушка попыталась встать. Получилось не слишком ловко. Но получилось. Правда кружится голова, но приоткрытая дверь дала зацепку растёкшимся было мыслям. Кое как собрав руки, ноги и крохи отваги, Ойда заглянула в дверной проём: огромная прихожая, столик, кресло и очень немолодая женщина со спицами в руках, с удивлением воззрившаяся на пришелицу.

– Здравствуйте…

– Здравствуй, милочка. Ты что-то хотела?

Особой приветливости в голосе старушки не замечалось, но и раздражения или злобы там не было тоже. Ойду это приободрило:

– Простите, дара, я хотела…

– Одара, милочка, – поправила её старушка со спицами. – Одара Имерия. Так что ты хотела?

– Простите, одара Имерия, – Ойде казалось, что с её плеч ни стого ни с сего исчезла давящая, но давно привычная за давностью ноша, – я должна учиться в Высокой Скиньи.

– Должна? – Вскинутая бровь, лёгкое недоумение в голосе.

– Да, одара Имерия, наш магус сказал, что я – тьмачка и должна… – она не договорила. Бровь поднялась ещё выше:

– Тьмачка? Откуда вы, милочка?

– Из Граевки.

– Что это? Село? Деревня?

– Это весь недалеко от села Мостки в Добравьи…

– Ах, Добравье….

– Там Заболотная пуща недалеко….

– Тогда понятно. – Короткая пауза: старушка аккуратно укладывает вязание в округлую корзинку, встаёт. – Пойдёмте, милочка. Я отведу вас к ректору и он решит: должны вы учиться или нет.

Ошарашенная собственной удачливостью, Ойда молча следует за ней.

– Здесь, милочка, – словоохотливо поясняет старушка, ведя Ойду по коридору мимо дверей, – у нас девичьи опочивальни.

Коридор упирается в стену.

– Там, – указывает на стену, – трапезная. – Она сворачивает в небольшой коридор, приводящий к двери в трапезную и к винтовой лестнице внутри угловой башни:

– Нам наверх. В другом крыле за трапезной – продолжается рассказ, – мужские опочивальни. Над трапезной – библиотека и два читальных зала. Там ученики готовятся к занятиям. А здесь, – они достигли второго этажа и возвращаются по коридору, – классы. Большие, малые, для лекций, для волшбы…

Длиннющий коридор, освещённый магическими огнями-радиями. С двух сторон двери, двери, двери и никого.

– А где все? – наконец одолев робость интересуется Ойда.

– Милочка, – добродушно и снисходительно тянет слова провожатая, – так ведь урок же!

Кажется, милая старушка запыхалась. Уж очень длинный коридор:

– Знаете, милочка, я, пожалуй вернусь, – решает она. – А вы идите прямо и прямо до звонарной башни, там повернёте. Третья или четвёртая дверь по коридору – кабинет ректора. Там табличка. Вы читать умеете?

– Да, одари Имерия.

– Прекрасно, милочка. Если ректор на месте – он вас примет. Если нет – подождите или обратитесь к секретарю. Только не пугайтесь. У осподаря Илорикуса Нисладори Царуса секретарь – настоящая персона. Жах. Особой сообразительностью эти творения не отличаются, но исполнительность и неутомимость искупают все их недостатки. Ваш вопрос Жах конечно не решит, но дельный совет дать может… Что с вами, милочка? Такая молодая, а запыхались…

Ойда не запыхалась. Просто у неё остановилось дыхание:

– Осподарь Илорикус Нисладори Царус?

– Ах, вот вы чего испугались, милочка. Напрасно, – лёгкое ехидство проскользнуло в голосе старушки. – Я помню осподаря Илорикуса с тех пор, как он учился в Высокой Скиньи. Поверьте, с тех пор этот милый молодой человек не стал ничуть хуже.

«Милый», «молодой», «не стал хуже» (а какой был?) и это в придачу к «осподарь» и «Царус». Дари Ойде из «Граевки» впору о стену опереться.

– Ну, что вы, милочка, – вздыхает спутница. – вы ведь уверены, что должны учиться?

– Да. Должна.

– Так идите. До башни, а там… Далековато для меня.

– Благодарю вас, одари Имерия. Ваша помощь драгоценна.

Насмешка на лице одари ничего не значит: она – тьмачка и потому должна учиться здесь, а значит – вперёд. И не важно, не должно быть важно то, что скорее всего сейчас ректор Высокой Скиньи – господарских кровей и скорее всего внук Великого господаря АнрихенаVI.

Ойда решительно идёт по коридору. Одна. Пока. Звон над головой подобен магическому грому: враз распахиваются все двери. Чтобы её не снесло человеческой волной Ойда вжимается в стену. Школяры всех возрастов от детворы до бородатых мужей, по одиночке и группами, снуют по коридору, создавая перед глазами деревенской девчонки пугающий хаос. Кое где среди мужских фигур мелькают девицы. Их явное меньшинство, но отнюдь не единицы. Ойде даже показалось, что среди прочих она заметила свою обидчицу. Плащ по крайней мере похож. И вдруг, по звону колокола эта толпа исчезла, разом всосавшись в множество дверей и коридор, освещённые магическими родиями опять пугающе и гулко пуст. Чудо, не иначе.

Ойда доходит до угловой башни. Совсем немного осталось. Поворачивает и коридор перед глазами опять уходит в даль, но это уже не важно. Вон она дверь с табличой «Ректор». Потоптаться на пороге, собирая смелость в кулак, тихонько постучаться, почти поскребстись. Тишина. Ладно. Не идти же назад. Ойда решительно толкает дверь:

– Разрешите войти?

Глава 8

Глава 7. Секретарь

– Будьте любезны, милочка, заходите, не стесняйтесь. – Бархатно рокочущий голос пробирает до самых пяточек. Ойда почти просачивается между дверью и косяком, да и то не полностью, потому что…

Мужчина сидит почти напротив двери за огромным столом в окружении бумаг, перьев и чернильниц. Длинное лицо его кажется очень узким из-за длинных же, белокурых локонов его обрамляющих. Короткая заострённая бородка, аккуратно подвитые усики и небесно-голубые глаза. Но не кукольная внешность, не шитый золотом камзол заставил Ойду остолбенеть, а длинные жгуты едва заметной мути, тянущиеся от красавца к раскиданным по столу перьям.

– Одарь Жах?

Красавчик мрачнеет, блекнет. И волосы у него не такие уж белокурые, и глаза… Да и шитьё камзола не так уж и сияет:

– Кто вы, милочка?

– Тьмачка из Добравья, одарь Жах. Я должна учиться…

– Да, магусса. К сожалению, я только секретарь. Магус Илорик придёт, как только закончится урок. Присядьте пожалуйста. – Зыбкое щупальце подвигает один из стульев у стены, остальные жгуты поднимают перья со стола и скрипят ими по бумаге. Ойда идёт к стулу, уловив краем глаза, как табличка с надписью «Ректор», сама по себе удерживающаяся в воздухе над головой секретаря, возвращается на прежде не замеченную ею дверь между стеллажами со свитками и фолиантами.

Зашуршал сворачиваемый лист, оторвался от стола, поплыл к стеллажу, а навстречу ему поплыл другой:

– Не будет ли дерзостью с моей стороны, магусса, спросить: как вы добрались до Маграда?

– По Малому Морю и Матёре.

– По Малому Морю ещё ходят суда?

– Наверно, нет. В Кижграде сказали, что «Кижучь» – последний в эту осень. Если бы не сильный ветер… Перед Матёрой мы ночь простояли в ледяной каше.

– Очень интересно, одара магусса…

– Дара.

– Как прикажете.

И снова тишина. Только перья скрипят по бумаге. Ойда осторожно косится на собеседника: низенький, с округло-лысой головой и глаза у него… кажется четыре или восемь…

– Давно вы ВИДИТЕ, магусса?

– Недавно.

– А как узнали про… По болезням?

– Да. Отец заболел. А наш магус сказал, что… в общем, если я не уйду – отец умрёт. И дорогу показал…

Снова тишина.

– Вы где-то остановились, дара магусса?

– Нет. Я же учиться буду.

– Конечно…

На этот раз затянувшуюся тишину прерывает звон колокола и топот множества ног в коридоре.

– Большая перемена, дара магусса, – поясняет шестнадцатиглазое нечто с округло-лысой, курносой головой, неотделимой от плотно-округлого туловища в бесформенной хламиде. Ойде не видно: есть ли у секретаря ноги, но рук у него по меньшей мере четыре. Это не считая призрачных, но отнюдь не слабосильных щупалец. – Дневная смена закончена. После начнутся вечерние занятия.

– Вечерние?

– Да, дара. Есть и ночные. Многие обряды проводятся только ночью.

Ручка на входной двери шевельнулась. Ойда вскочила.

Первой в кабинет вошла девушка: синеглазая брюнетка с господски бледным лицом, одетая в зелёный женский камзол с кипенно белым воротничком и медными, финифтяного плетения пуговицами и тёплую, клетчатую юбку в пол рыже-коричневых цветов. С руки пришелицы свисал зелёный плащ-мантия. Она окинула Ойду и Жаха высокомерно-брезгливым взглядом, но сказать ничего не успела.

– Кто вы, дара?

Магуса Илорика, внука великого господаря АнрихенаVI и ректора Высокой Скиньи Ойда узнала сразу. Именно в его обличии её встретил проказливый Жах.

– Дара Ойда, осподарь, – ответила она с поклоном. – Тьмачка из Добравья.

– Тьмачка? – Удивление в голосе ректора для Ойды, как ушат холодной воды на голову, но она даже не дрогнула. – кто сказал вам это, дара?

– Маг из Граевки Богарус Боган.

– Слышал о таком. Он кажется…

– Закончил в прошлом году обучение, после чего провалил экзамен на право преподавать, – спешит уточнит Брюнетка с зелёным плащом в руках. Лёгкий поклон, лукавый взгляд. – Извините за прямоту, магус.

– Да, да, да, – мужчина снимает очки, трёт их, возвращает на нос, приглядывается. – Нет, не вижу.

– Я тоже не увидел её, хозяин, – спешит вставить реплику секретарь.

– Но я должна учиться!

– Ваше желание похвально, дара, но… учебный год уже начался. Вам следовало бы прийти в конце лета.

– В конце лета я не могла. Сестра шила приданное, всё хозяйств на мне…

– Это печально, дара. Кстати, обучение в Высокой Скиньи платное: десять золотых в год. Магус Богарус говорил вам об этом?

– Нет. Он сказал, что я – тьмачка…

– Он ошибся, дара. И будет лучше, если вы покинете Великую Скинью до наступления темноты. Может вам вернуться домой?

– Невозможно. Пока не встанет лёд…

– Это печально, – он берёт её за руку, выводит из кабинета. – Простите, дара, ничем не могу помочь.

Дверь захлопывается и последнее, что слышит Ойда: «Хозяин, не могли бы вы…»

Глава 9

Глава 8. Магосса Высокой Скиньи

Только и слышишь: «Доброе утро, доброе утро» – а для меня давно любое

утро перестало быть добрым. Зверски хочется спать. Это после почти целой ночи на ногах. Даже заметно потяжелевший кошелёк «не греет измученное сердце». Да и чему радоваться? Кошель велик и тяжёл потому, что набит медяками. Чаевые подавальщице в трактире золотом не платят.

Пасмурная морось накладывается на дрожь и без того пронизывающую всё тело. Да тут ещё и Кот. Настоящее имя этого типа кажется не знает даже его хозяйка. Хозяйка Зе. Кстати, личность в Маграде ну очень известная. Явился Кот у «Утешную чашу» за деньгами. Этот коренастый, зверообразный головорез перед каждым рассветом обходит все трактиры-таверны-кабаки, в кои по просьбе владельцев Хозяйка Зе посылает на работу своих «крошек». Пригласить девку на ночь для хозяина стоит двойное серебряный. Мне такие деньги и за три месяца не заработать. Даже если очень повезёт. Но я-то порядочная девушка, учусь в Высокой Скиньи, подрабатываю подавальщицей. Зачем мне вообще платить? Кормит хозяин и ладно. А обслуживание пусть гости оплачивают.

Хлюпает под ногами раскисший снежок, порывы ветра хлещут мокрой крупой, а в желудке – теплынь и благодать. Кормёжка в «Утешной чаше» не чета снеди в трапезной при Скиньи. Помоему, Щебарь, хозяин трактира любит только две вещи: деньги и «пожрать». Даже наоборот: «пожрать» у него на первом месте, потому что стоит ему повязать фартук и даже скупость уходит на второй план. Банальная похлёбка из костей и мясных обрезков с овощами под его руками превращается в блюдо, достойное богов, если же дело доходит до дичи или благородной рыбы – держите меня семеро!

Стряпня Щебаря здорово меня выручила в прошлом году и самое приятное – он об этом даже не догадывается. А что? У воды да не напиться? Дура я что ли за так вкалывать?

В главные ворота не войти. Сенные – тоже на запоре. И то! В такую рань даже воры спать ложатся. Не то, что сторожа. Эти-то уже десятый сон досматривают.

Я иду к садовой калитке. Она заговорённая и потому открывается от одного касания. Как-никак я в Высокой Скиньи не только учусь, но и живу в одной из девичьих опочивален с четырьмя соседками. Ужас что за дуры. Все они из богатых семей, все – потомственные магуссы и все, как одна рвутся замуж. Дуры – ещё мягко сказано. Крошки Хозяйки Зе тоже вон интеллектом не испорчены, зато без претензий и место своё знают.

Бегу через сад, сворачиваю налево к площади. Главная площадь, арка. Теперь направо и вот оно крыльцо девичьих опочивален. В крыле напротив – мужские покои. Так что с парями мы пересекаемся только в классах и трапезной. Двери здесь тоже заговоренные на жильцов. Так что я могу входить и выходить в любое время дня и ночи.

Тихонько прохожу к себе. Мои соседки не иначе последний сон досматриваят. Им вставать скоро, а я только ложусь. И где эта справедливость? Ну, ничего, утром у меня всего две лекции: руносоставление и история волшбы. Их можно проспать без опаски. А вот дневной практикум по прикладной магии лучше не пропускать: Тировкус и раньше-то не медовый был, а сейчас, как его из ректоров выперли, окончательно сбрендил, на всех бросается. А новый ректор – ничего себе! Красавец, настоящий принц: Илорик Насладори Царас, двадцати восьми лет отроду, внук Великого Господаря Анрихена шестого, храбрый воин, герой пограничных схваток и НЕ-ЖЕ-НАТ!!! Во как.

Я разделась, лезу под одеяло, а мысли упрямо крутятся вокруг красавца – царевича: вот он представляется школярам Скиньи, вот идёт через главную площадь в окружении наших старичков-наставников. Рослый, полный сил… Вот он… Эх! Наверно я слишком влюбчивая…

Звон колокола – как кувалдой по голове. И всё равно я еле-еле проснулась: ничего не поделаешь: старый козёл Туровкус поклялся вышвырнуть меня из Скиньи, если я опять пропущу хотя бы одно его занятие! С него станется.

С трудом отдираю себя от кровати, спешно привожу в пристойный вид. Благо, заклинания для этого имеются. Соседки по опочивальне давно на занятиях, меня естественно бросили. Ну, да: они же «голубая кровь», папенькины дочки!

Одеваюсь и бегом. Через двор к парадной двери, напрямик, потому как по внутренним коридорам до ночной смены блуждать можно. На крыльце какая-то коза сельская меня чуть с ног не сбила. Ненавижу! Откуда только эти дуры берутся? И главное: все они почему-то прутся не в главную дверь, а в девичьи опочивальни. Мёдом им что ли эта дверь намазана?

Я так спешила, так бежала, что в глазах потемнело и гул в голове пошёл. Или это раньше началось? Когда я через ту корову перепрыгнула? Вобщем, подбегаю я к двери, останавливаюсь, прислушиваюсь: урок во всю идёт. У меня руки-ноги затряслись: войдёшь – скандал, не войдёшь – вообще из Скиньи выкинут. Выбор, как видите, невелик. Приоткрываю дверь. Тихонечко, тихонечко, чтоб ни скрипнула…

Ага! Размечталась: конечно все на меня вылупились, а Тировкус чуть не поперхнулся. Не иначе от радости:

– А вот и одара Анели Жемга, драгоценная наша. Вы то нам и ответите. Проходите магосса, проходите. К столу. Свеча перед вами. Говорите заклинание…

Заклинание? После такой пробежки? Да он издевается надо мной. Но делать нечего. Подхожу, протягиваю руку к свече. Вспомнить бы, с чего начинать:

– Крамбарар-ого… – хотя бы задымилась, хотя бы… – раскатус (или сорватус?) гро… – Ощущение, как кипяток по руке. Всего пол мига. Я даже испугаться не успела.

Свеча оседает на стол, расползаясь восковой лужицей, вспыхивает фитиль и вот уже весь стол в огне.

– Рагара! – Снежная шапка накрывает горящий стол. Это Тировкус противопожарную, магическую защиту призвал. Я ошалело хлопаю глазами: неужели у меня получилось? Да так мощно! Школяры за партами даже перешептываться позабыли.

– Неплохо, неплохо, – бубнит старый пень. – Волнение пошло вам на пользу. Подарь Смелонос!

Красавчик Смелон подскакивает с места. Расслабился, а зря.

– Не подскажете нам подарь Смелон, – начинает привычное вытягивание нервов и жил старый садист, – что сделала неверно одара Анела и почему её упущение не сказалось на результате?

– Она… это ошиблась, но результат… он…

– Садитесь, подарь Смелонос. Плохо. Очень плохо. Сподара Люсиниоса!

Зубрилка Люсиния счастлива: на неё обратили внимание:

– Одара Анела, – частит она, – недоговорила заклинание и ещё она допустила ошибку в произношении.

Ага! Будем знать: всё-таки не «раскатус», а «сорватус».

– На результате же это не сказалось потому что заклинание по сути не является инструментом колдовства. Назначение заклинания – обеспечить необходимую душевную сосредоточенность заклинателя и создать энергетический мост между ним и его сущностью. Именно сущность является источником любой магии. Именно она творит чудо, исполняя волю хозяина – человека!

Во как завернула, зубрилка. Получается моя оговорка и не оговорка вовсе, потому как в ворожбе главное – результат, а его я предоставила.

– Прекрасно, сподара Люсиниоса. Именно так всё и обстоит. И вы, одара Анелиоса можете пройти на своё место. Рад, что вы не безнадёжны.

Ну, не козёл он после этого? Я ему стол подожгла, а он: «небезнадёжна». Впрочем, отпустил подобру-поздорову – уже хорошо. Нахожу свободное место, разворачиваю свиток: типа пишу. Вобщем делаю всё, чтобы взгляд магуса на мне не останавливался.

Звон колокола как всегда застал нашего наставника на середине очередной сентенции. И как всегда все недослушав, разом рванули в коридор. Перемена крошечная, следующее занятие на первом этаже, так что хочешь, не хочешь – надо поспешить.

Зельеварение – одно из немногих предметов, с которым у меняв всё ладом. Это из-за тётки Юлии. Она травница и зелейщица, всё что растёт – знает лучше многих магусов из Скиньи. Опыт. А вот как магусса мало что из себя представляет.

К тётке я попала не по своей воле. Папаня мне удружил: отправил дорогую дочку в лесную глушь для всех: «…в помощь престарелой родственнице», а на деле, как он сам матери сказал: «…голову подлечить».

Тётка Юлия, мамина сестра, собирает травы с корешками в лесу, что-то выращивает на огороде, сушит, крошит, смешивает и уже готовые зелья отправляет через деревенского лавочника в Яроград.

Попала я к тётке осенью, потому как в конце лета в имение приехал на охоту сын хозяина: сподарь Самбитий с друзьями. Я как увидела его (мне тогда только-только шестнадцать лет исполнилось), так и пропала. И не удивительно. Самбитий – красавец редкостный: крепкий, рослый – настоящий воин, лицо благородное, кожа белая, волосы длинные, чёрные, как уголь. Бородка правда только-только пробивается, но усы подкрученные: как на картинке. А глаза – два чёрных омута. В них я и утонула. А как он в седле сидит, как копьё мечет! Только вот папаня мой ничего понимать не захотел: лишь заметил, что молодой сподарь начал в мою сторону поглядывать, сгрёб меня в охапку и сплавил в лесную глушь.

Я возмутилась, бунтовать пыталась, от еды отказывалась, бежать пробовала, только куда ты убежишь, если леса не знаешь? И припасов никаких. Но я – упрямая! Только после того, как пять дней по лесу проблуждала, пять ночей под кустами помёрзла, понимать стала что к чему. И когда тётка меня в лесу нашла и в избёнку свою убогую вернула – думать начала. А что мне ещё оставалось, если в лесу на меня такая лихоманка навалилась, что я потом, в избе с кровати поднималась лишь для того, чтобы отхожее место посетить?

Я конечно потом в себя пришла, но тогда уже заморозки начались, а когда зима на носу – по лесу не побегаешь. После выздоровления тётка меня конечно попыталась к делу пристроить: печку топить, пол мыть, скотину обихаживать. В хлеву у неё: три коровы, телята, овцы, так что рабочая сила ей ох как нужна, только со мной она промахнулась. И то! Зря что ли мой папаня старой ведьме пять золотых за моё содержание отвалил? Так что я только травками заниматься согласилась. Потому как наука нужная. Да и тётка между делом обмолвилась, что есть у меня наследственная сущность и если меня подучить…

Магус Труканус по сравнению с другими наставниками – почти юнец: чуть-чуть за сорок и ко мне неравнодушен. Вот и сегодня: варим мы конечно на уроках самые простые зелья и судьба у этих зелий тоже несложная – в ведро. Ила в бурый флакон. Как всем известно в прозрачных склянках лекарства не держат: портятся они.

Бурые флаконы предназначены для самых слабых лекарств, зелёные – для более качественных микстур, в кобальтово-синих бутылочках хранятся особо действенные отвары, а уж…

Варили мы сегодня микстуру от кашля. Контрольная работа, так сказать. А я-то знаю, что кашель бывает разный и не в пример прочим добавила к обычным зельям: мяте, ромашке, солодке пару листиков болотной резки. Пару – потому что травка эта небезопасная, а добавила – потому что в крошечных дозах она действует как противоядие. Спросите: при чём тут яд? Так кашель-то – разный. Чаще всего он от холода бывает, но есть и сенная лихорадка, и шерстяная. И листик болотной резки та самая капелька яда, что в микстуре становится противоядием.

Я уже почти закончила. Осталось остудить и снять с осадка, когда Трукарус подошёл, как всегда швыркая носом: для зелейных магов, постоянно возящихся с разными травками-корешками – дело обычное. Зачерпывает пробной ложечкой чуть-чуть отвара, подносит к лицу, приглядывается, принюхивается, не иначе оценивая магически. Проверка моим варевом пройдена и он пробует…

Я-то примерно знаю, что должно случиться. Тётка Юлия так лечилась. Но вот остальные…

Наставник замирает, забывая даже дышать, лицо резко бледнеет, горло перехватывает мгновенный спазм, два рефлекторных глотка и… Трукарус глотает воздух, как рыба – воду, щёки нежно розовеют, в глазах – блеск.

– Одара Анелиоса, возьмите с полки рубиновый флакон.

– Да, магус, – отвечаю изо всех сил изображая смирение. Рубиновый флакон – это больше, чем «отлично»! Да у нас в группе никто выше «зелёного» не поднимался. Похоже у меня сегодня на редкость удачный день.

Звонок да ещё и на большую перемены почему-то всегда звучит намного приятнее такого же звонка на урок. И народ из класса выходит неспеша, без толкотни. Вот тут-то, в коридоре на меня и нападает ступор: я вижу ЕГО!

Илорикус. Не один, конечно. При нём Кремерус, наставник-бестиарий, слуга всех господ. Он к Пожванусу лип, перед Тировкусом лебезил, а теперь к Илорикусу решил примазаться. Одним словом: пройдоха ещё тот. Выходят они из кабинета прикладной магии с Тировкусом. Вид у отставного ректора не блестящий, а у ректора настоящего – ну очень раздражённый.

– … успеваемость была бы выше? А может простое изложение материала вам недоступно? Или… – обрывает себя Илорик на полуслове, очевидно вспомнив о школярах вокруг, но Тировкус воспринимает его молчание, как слабость:

– Не слишком ли вы молоды, господарь магус, чтобы делать мне замечания? Я ведь помню вас школяром и отнюдь не самым успешным…

Глаза Илорика буквально полыхнули от гнева, а я придвинулась поближе.

– Подарь Тировкус! Напрасно вы напомнили мне то, что я старался забыть, а именно ваши оскорбления в мою школярскую бытность. Да, я учился у вас, но не только. У всех наставников были лучшие ученики и были худшие и не всегда ими оказывались одни и те же школяры, но только у вас все были плохи. Может дело не в учениках, а в учителе? Может быть это вы…

,Мои глаза встретились с глазами Илорика. Несколько мгновений он смотрел на меня сквозь стёкла ректорских очков, кажется потеряв дар речи.

– Господарь Илорикус! – Возвысил голос Тировкус, пользуясь неожиданной паузой. Ректор с усилием оторвал взгляд от моего лица:

– Подарь Тировкус, предлагаю закончить спор. В противном случае я обязан буду применить власть. Вы поняли меня?

– Ты угрожаешь мне? – взвился Тировкус, но тут голос подал молчавший до этого Кремерус:

– Умоляю вас, коллега, господарь абсолютно прав: не годится вести столь серьёзный разговор в толпе любопытствующих школяров. Будьте же благоразумны.

Мне было не до них. Илорик Насладори Царас, старший сын наследного принца и ректор Высокой Скиньи смотрел на меня не отрываясь сквозь золотые ректорские очки и шёл ко мне:

– Как ваше имя, магоса?

– Одара Анелия Жемга, – я присела в почтительном полупоклоне, добавила с лёгкой улыбкой и в согласии с правилами светского этикета, – ваше высочество.

– Просто «магус».

– Простите, магус Илорик.

– Так кто вы, одари?

Он что? Мою родословную услышать хочет. Вот не к стати. Я ведь из дома сбежала, или…

– Магоса второй зимы, с вашего позволения… – пресветлые боги! Я вся в жару.

– А я могу не позволить? – он берёт меня за руку, смотрит. Не в глаза, нет, а как бы сквозь меня. Легкая улыбка играет у него на губах – признак шутки – но глаза смотрят на редкость серьёзно. Я склоняю голову, придаю лицу печальное выражение:

– Увы, магус. Именно вы и можете. Я учусь по милости нашего великого государя Анрихена шестого.

– Каза? Кошт?

– Только каза, господарь. На пропитание и одежду я зарабатываю сама и если наставник Тировкус жаловался на меня за прогулы…

– За прогулы?

– Да, магус. Ночами я вынуждена подрабатывать подавальщицей в трактире и иногда…

– Просыпаете уроки. Это скверно, одара Анелия и это следует исправить. Пройдите ко мне в кабинет.

Илорик ведёт меня не выпуская руки. Принц он всегда принц. Но даже такая честь не несёт в себе покоя. Кремерус – вот кто беспокоит меня. Слуга всех господ, первый помощник и товарищ третьего на моей памяти ректора. Кто-кто, а он-то точно знает почему Пожванус Дало выделил казу Царуса скромной провинциалки Анели Жемга. Я не смогу заткнуть рот профессору, по могу опередить его:

– Пожванус Дало не успел внести меня в список…

– Пожванус Дало был мудр. Короне его очень недостаёт.

– Да, наставник Илорикус, очень мудр и проницателен. Все бумаги были готовы, но вмешался несчастный случай, а маг Тировкус не дал им хода. На моё счастье он не успел отозвать казу, хотя и жестоко преследовал тех, кто пользовался покровительством покойного Пожвануса.

Во взгляде Илорика столько восхищения, что я готова растаять от счастья.

– Я немного запустила учёбу, но это не моя вина…

– Согласен с вами, одара. Это не вина. Это последствие ошибки и мы сейчас её исправим. Хотя бы ради безопасности окружающих. Обладать такой силой и работать в кабаке – это никуда не годится.

Я стеснительно улыбаюсь, скромно опускаю глазки. Всё-таки я из приличной семьи и знаю, как положено вести себя благородной девице.

– Так же считал и магус Пожван дало. Он лично занимался со мной.

Говорить можно всё. Главное выбрать правильно время и место. Илорик конечно меня слышит, но он уже взялся за ручку двери в кабинет:

– Проходите, одара Анелия.

Опять эта девка, что чуть не сбила меня на крыльце! Такого грязного, клочкастого овчинного плаща наверно во всём Маграде не сыщешь. Выглядит – будто месяц в лесу под кустами валялась. Ей-то что здесь надо? Вскочила, глазами хлопает, роже веснушчатая. И Жах, мерзость ещё та, рот разевает:

– Хозяин, тут, это…

Жах, если кто не знает: секретарь Илорика и персона. Чтобы его создать, маг привязал бестелесную сущность к гомункулу – живому телу, изначально не имеющему души. Работящая тварь получается, покорная, исполнительная, не чета человеку, и потому стоит ну очень дорого. Только очень богатые господа могут приобрести такого помощника. Или члены фамилии Царус.

– Кто вы, дара?

Дара? К этой девке мой Илорик обращается «дара»? Меня аж передёрнуло, а эта шалашовка, вместо того чтобы испариться, рот раскрывает:

– Дара Ойда, господарь. Тьмачка из Добравья.

Вы видели когда-нибудь такую хамку? Она и тьмачка?!

– Тьмачка? Кто сказал вам это, дара?

– Маг из Граевки Богарус Боган.

Какой-то деревенский маг, что-то там сказал. Богарус… Не может быть или… Нет, здесь никак нельзя промолчать:

– Богарус Боган? Не тот ли, что прошлой весной закончил Высокую Скинью, держал экзамен на право преподавать и позорно провалился? Извините за прямоту, магус, – бросаю на Илорика лукавый взгляд и перехватываю взгляд Жаха. Чего этот болван так пялится? Что он там мог узреть? А Илорик снимает очки, трёт стёкла возвращает на нос:

– Нет, не вижу.

Что он рассматривает эту деревенщину? Что надеется увидеть? Заколдованную принцессу что ли?

– Я тоже не видел её, хозяин, – влезает секретарь, причём глазёнки его подозрительно косят. С чего бы? Персона в принципе не может лгать.

– Я должна учиться, – скулит пришлая дура. Ага! Как же. Много вас тут желающих на дармовщинку. Илорик, да гони ты её в шею. Так нет же. Начинаются рассуждения типа: «раньше надо было приходить», «обучение денег стоит», «не лучше ли вам вернуться?». Девка что-то жалобно блеет в ответ. Слава Всевышним, принц наконец-то понял, с кем говорит: берёт приблуду за руку, выводит из кабинета:

– Простите великодушно, дара, ничем не могу вам помочь.

Вот это правильно! Вот это по сути. А то лезут тут всякие.

– Хозяин, не могли бы вы…

– Чего? – это уже я не сдержалась. Прислугу следует держать крепко, а персон похоже совсем страх потерял.

– Хозяин, всего на один урок в город…

– Наставник Илорикус, вы пригласили меня…

– Да, одари Анелия. Жах, впиши одари Анелию Жемга в список получателей пенязи Царуса и про кошт не забудь.

– Простите, хозяин, – ноет тварюшка, – но все списки заполнены. Прежде чем вписывать одари, следует кого-то исключить…

Ах ты, тёмная тварь! Меня и невозможно? Но Илорик слов на ветер не бросает:

– Оформи дополнительно из моих средств.

– Ваша воля, хозяин, – чистые листы бумаги летят со стеллажа на стол. Перья начинают работать до того, как бумага касается стола, двойной стук печатей. – Всё готово, хозяин. Ваша подпись… так можно? Всего на один урок?

Жах выполз из-за стола, короткий, неуклюжий, донельзя жалкий: четыре ноги, четыре руки, восемь глаз. Кажется, был бы у персона хвост – хвостиком бы завилял. Вот ведь дрянь. Но Илорик задумался.

– Опять будешь хозяина позорить? – наступаю я на тварь, – Весь Маград о твоих непотребствах судачит.

– Что за выходки, одара Жемга?

Что за выходки? О, да! Откуда принцу знать, что в городе творится? Он ещё в делах Скиньи не разобрался. Другое дело – я. Трактир на то и трактир. Все сплетни там собираются:

– Он в «Голодной крысе» пиво в три горла хлебал, а потом через весь город на бровях в Скинью полз. Или не было?

– Было, – жалобно блеет Жах. Врать-то хозяину он не может. – Но я ведь за всё честно заплатил и потом: почему людям можно, а мне – нет?

– Что можно? – наступаю я на секретаря.

– Ну, пиво в три горла хлебать, а потом на бровях домой возвращаться?

– А кто в «Чёрной дыре» голову посетителю кружкой разбил?

– Я. Но он же во мне аж три дыры ножом пробил, а я ему – всего одну.

– Всего одну? Кружкой. В черепе. Насмерть.

– Так это, там даже стража не возражала. Ну, когда пришла по хозяйскому призыву.

– А третьего дня?

– А что было третьего дня? – поинтересовался Илорик как бы наново разглядывая своего сверх естественного подручного.

– Третьего дня, маг Илорикус, ваш секретарь в «Тёплой норке» мерился с посетителями… ну, сами понимаете чем.

– Это правда?

– Господин, – опять заныл уродец, – ну не мог я иначе поступить. Тот пьяница первый начал, сами знаете чем, перед крошками размахивать, а когда я свой, средний вынул – враз ширинку застегнул и сидел весь вечер тихо, никого не беспокоя. Крошки чуть со смеху не лопнули, и хозяйка очень даже довольна была. Мне целую кружку пива в благодарность нацедила. Пены там правда наполовину было, но ведь не ради выгоды… Отпустите, хозяин, клянусь, нынче тиши мыши буду…

Нет, вы видели восьмиглазого героя с четырьмя руками и четырьмя ногами? За крошек-потаскушек от видите ли заступился? И хозяйка притона довольна была. Илорик наверно тоже так подумал, потому одним словом оборвал нытьё своей собственности:

– Нет.

Жах притих и смиренно пополз за стол, оглядываясь и корча жалобные рожи.

– Работай.

Секретарь вздохнул горько. Перья поднялись над столом, клюнули чернила в чернильницах и по листам бумаги побежали строки букв, знаков и цифр. Лёгкий стук в дверь прервал мои размышления:

– Магус Илорик, вы позволите войти?

– Входите.

Кремерус спровадил Тировкуса и вернулся под начальственные очи:

– Я по поводу финансирования моих исследований. Вы, ваше высочество, обещали…

– Да, да, обещал. Жах, где документы на лабораторию мага Кремеруса? Кстати, магус Кремер, – Илорик кивком указал на меня, – перед вами Анелия Жемга, урождённая тьмачка.

Я? Тьмачка? Вот это поворот! В глазах магуса тоже отражается недоверчивое недоумение:

– Тьмичка? Да? Ваше высочество, позвольте ректорские очки, если позволите.

– Убедитесь.

Кремерус разглядывает меня сквозь очки Илорика:

– Так, так, так… – возвращает очки, – жаль, не имел возможности заметить раньше.

– С сегодняшнего дня одара Анелия не только учится по казе Царуса, но получает зачисляется на кошт и получает пенязь. Из моего фонда.

– Это разумно.

– Ещё бы не разумно! Нельзя чтобы тьмачка работала в таверне. Это опасно, в конце концов!

– Опасно? Да, да, это опасно. Я хотел поговорить об одари, но слава вашей прозорливой мудрости, вы решили эту проблему наилучшим образом.

– Какую проблему?

– Проблему неуспеваемости магоссы. Одара Анелия, вы ведь проживаете на девичьей половине?

– Да, а…

– И в комнате, как я догадываюсь, вы не одна?

– Не одна, – я не понимаю, куда клонит профессор бестиариовед и начинаю злиться. Зря. Маг расцветает счастливой улыбкой:

– Видите ли, магус Илорик, на девичьей половине кроме общих, есть и индивидуальные опочивальни. Их придерживают для особых случаев и я полагаю, что именно такой «особый случай» у нас наличествует.

Вот он какой, оказывается: «слуга всех господ» и «товарищ всех ректоров». Меня уже не удивляет непотопляемость профессора по чудовищам. Илорику его предложение кстати тоже нравится:

– Я должен отдать распоряжение?

– Считайте, что вы его уже отдали, магус. Надеюсь, мои научные изыскания не будут лишены вашей бесценной поддержки, маг Илорикус?

Вот ведь пройдоха!

– Одара Анелия, вы дозволите сопровождать вас и оказать помощь в переезде?

– Дозволяю.

Я даже не заметила, как оказалась в коридоре. Ничего, мой принц, мы ещё встретимся. Кремерус разыгрывает из себя галантного кавалера: и манеры его какие-то не такие, покровительственные. Да за кого он меня принимает!

– Маг Кремерус, что за странные наставники учат нас? До сих пор никто из них не заметил, что я – тьмачка. Даже вы.

– Увы, одара, – ни малейшего смущения! – Таковы особенности Великой Скиньи. Заклятья на её камнях препятствуют некоторым проявлениям силы магических сущностей, магического зрения, например как у школяров, так и у профессуры. Исключением является такой артефакт как «очки ректора». На них, как вы уже видели, общее запретное заклинание не действует.

Да чтоб вас упыри всех высосали! Слов нет. Что же это получается? Старый пердун Пожванус всё знал? Знал и вытягивал из меня все жилы за мелкие льготы и послабления, кои был просто обязан мне предоставить? Благословите светлые боги упыря, сожравшего старого похабника! А я ещё жалела о нём. Правда только при сравнении с Тировкусов, выбранным на смену безвременно помершему магу. Этот до сих пор готов меня с грязью смешать. Не иначе из зависти. Слава нашему государю Анрихену, своей властью сместившего зарвавшегося воючку. По крайней мере Илорик сразу сделал то, что просто обязан был сделать любой нормальный ректор. Впрочем, он принц наследного дома и все интриги наших преподов для него – плюнуть и растереть. А вот государственный интерес… Я ведь тьмачка, а все тьмаки объявлены государственным достоянием. Не так уж часто они рождаются, да и наследование силы…

– Прошу, дара.

Это мы до лестницы дошли. Величественно киваю, спускаюсь первой. Всё-таки Кремерус в здешнем гадюшнике – далеко не самый скверный. Звёзд с неба конечно не хватает, но исполнителен и даже инициативен, когда это требуется. При двух ректорах трудился и ни разу не попытался хозяина подсидеть. А мы пришли.

Кремерус сразу направился к костелянше:

– Одара Имерия, дайте ключ от господарской спальни. Одара Анелия будет жить там.

Старушенция вскидывается, сверлит профессора глазами:

– Вы уверены в правильности ваших слов, магус?

– Маг Кремерус, одара Имерия. Да, я уверен. И пошлите прислугу снять чехлы и застелить постель. Не медля. А одара Анелия пока соберёт вещи.

Глаза нашей гранд-дамы бегают, как мыши, но надо отдать должное бестиариоведу: поставить задачу он умеет.

– Как вам будет угодно, магус. Аста! Дая! За работу.

Я иду в свою «бывшую» теперь комнату. Кремерусу на женскую половину заходить нельзя и он ждёт меня у столика хранительницы нашего целомудрия.

В опочивальне столпотворение: Астания обзавелась новым платьем. Тёмно синим, из гартской шерсти с жемчужными пуговицами и естественно все клуши с этажа толкутся у нас, обсуждая обнову. Особый восторг у этих куриц вызывает жемчуг с Костяных островов и морской шёлк Тысячи Проливов. Стараясь не смотреть в сторону этих дур, собираю вещи. Хоть бы кто-нибудь на меня внимание обратил! Заняты? Прекрасно. Значит прощаться необязательно.

Профессор и кастелянша мирно беседуют у лестницы. Более того, при виде меня старушенция расплывается в милейшей из своих улыбок:

– А вот и вы, одара Анелина. Позвольте, я вам помогу, а то девочки заняты уборкой. О обещаю, горница вам понравится.

Понравится? Посмотрим, посмотрим. Мы поднимаемся на второй этаж. Одна из вечно запертых дверей распахнута настеж. Первое, что бросается мне в глаза: кровать на ножках под бархатным балдахином и служанки, вешающий штору на окно. Второе окно ещё голое и я вижу сквозь мутные квадратики переплетённых свинцом стёкол расплывчатые, как тени, верхушки заснеженных деревьев сада на фоне крепостной стены. Вид даже очень ничего. У окна – бюро: что-то вроде одноместной парты, но куда шикарней. Тут же – литой подсвечник со свечами и два мягких кресла с гнутыми подлокотниками.

– Что мне передать его высочеству ректору-магу Илорикусу?

Кремерус серьёзен, взгляд его кажется способен проникнуть в самое сердце. Но только не в моё. Моя рука скользит по изразцам только-только растопленной печурки. В комнате, надо заметить, прохладно.

– Что это? Пыль? – Я показываю грязную руку.

– Комнатой давно не пользовались, одара. Дайте прислуге время…

Ах, время?

– Я лично поблагодарю его высочество. Да, маг Кремерус, когда я получу пенязь и право на кошт?

На губах профессора проступает подозрительно двусмысленная улюбочка:

– Думаю, правом на кошт вы сможете воспользоваться уже сегодня за ужином. Что касается пенязи – обратитесь к секретарю или казначею.

Вот гад! Казначея вечером не найдёшь, а секретарь… Жах конечно спорить не умеет, только вот денег у него нет. Размышляю, осматриваюсь: Кремерус невозмутим, Имерия фальшиво мила, Аста и Дая ползают по комнате, вымывая пыль из углов. Покоя здесь долго не будет. А если сходить в «Утешную чашу»? Порадую Шебаря. Почти полгода у него работала за чаевые и чашку похлёбки. Пусть платит. Тьмачке отказать мало кто рискнёт:

– Хорошо. Так я и сделаю.

……………………………….

Если бы Анелия оглянулась. Но зачем? Вся во власти мыслей о том, как выбить с трактирщика плату, она летит через двор, мимо прогуливающихся школяров, через ворота, почти бежит по вечерним улицам, бесцеремонно расталкивая прохожих, да ещё и ругается: ходят тут, сиволапые, неуклюжие, дорогу загораживают.

Кремерус не боится отстать. Не зря он прицепил к плащу девицы «светлячок». Эта штука не только не даст потерять девицу, куда бы та не свернула в толпе, но и позволяет слышать все на пять локтей вокруг неё. И попасться ей на глаза не боится. Для этого есть заклинание незаметности. Окружающие его конечно видят. В толпе невидимость большое неудобство. Только предстаёт он каждому встречному-поперечному в другом облике.

Не так уж наивен наставник по чудовищам. Это принц увидел девицу в первый раз. А он-то эту нахалку знает, как облупленную. Никакая она не тьмачка. Это даже по ауре понять можно. У девки она жёлто-зелёная, а сущность видится, как аметистовое облако, пронизанное золотыми нитями.

Но «видеть» – это одно, а кричать на каждом углу – совсем другое. Знание – сила. Кстати, одара Имерия упомянула неизвестную девицу из Добравья, назвавшуюся тьмачкой. Девица пришла и ушла, а у Анелии появилась сущность. Случайность? А школярка несётся, будто её смерч несёт. А может в самом деле смерч? Первородные сущности могут временно отрываться от хозяев. Особенно такие мощные, такие откормленные, как эта тварь, только горе тому, к кому они присосутся.

Глава 10

Глава 9. Утешная чаша.

Ощущения словно… У Ойды даже слов таких нет. Она бредёт по коридору к лестнице. Толкотня не заботит её, роскошь – не подавляет. Ректор сказал, что ей лучше вернуться домой. Вернуться? Она, пожалуй, вернулась бы, только это невозможно. За городской стеной мир во власти беспутицы и… А как же оборотень? Он что? Лгал? А мёртвый крутень? А упыри в Кижеграде? Привиделись? Так ведь деньги, каких она прежде даже в чужих руках не видела, её кошель оттягивают. Значит правда? Значит тьмачка? Значит должна учиться, пусть за деньги, пусть со следующего года, но должна? Рука касается кошелька. Ойде не надо пересчитывать наличность. Она знает каждую монетку: девять золотых плюс медная мелочь и серебро почти на пол золотого. Шелест письма под рукой. Как же она забыла! А ведь обещания следует выполнять. Дарь Щебарь, «Утешная чаша», для даря Кирша. А ведь она кажется видела этот трактир.

Насчёт «видела» это действительно показалось, но первый горожанин, которого девушка спросила, указал ей дорогу.

Вывеску трактира подсвечивали два магических светильника в виде чаш. Недешёвое удовольствие. Опрятный фасад, застеклённые окна. Если бы не письмо, Ойда вряд ли осмелилась зайти в столь богатое заведение. Накладные картинки из полированной меди на двери изображали горожан, весело проводящих время. Ойда толкнула дверь и она легко, без скрипа распахнулась перед ней. Масла для петель хозяева не жалели.

Сам трактир традиционно делился на общую залу с общим же, длинным столом, с длинными же скамьями вдоль него и чистую половину – помост с лестницей, перилами и отдельными столиками на нём. Печь из глазированного кирпича для тепла у стены, открытый, длинный очаг для освещения прямо посреди зала. В очаге на вертеле жарился целый барашек, на крючьях, на разной высоте пеклись и коптились куски свинины, ну и котёл с похлёбкой тут же грел свой чёрный от сажи бок. Лестница в глубине помещения вела на второй этаж. Тут же хозяин из-за стойки оглядывал свои владения, в то время как здоровенный вышибала дырявил дно, поставленной «на попа» сорокавёдерной бочки, с тем, чтобы вкрутить в отверстие кран.

Вот пробка с краном вбита, громила аккуратно кладёт бочку на бок, по наклонной доске закатывает на козлы и тут же служанка в цветастой кофте и полосатой, пышной юбке с передником поворачивает вентиль, предварительно подставив под пенистую струю высокий, оловянный пивной кувшин.

По привычке косясь по сторонам (народу в трактире пока не много), Ойда идёт к человеку за стойкой, спрашивает:

– Дарь Щебарь?

– Да, дара.

Мужчина поворачивается к ней: немолод, с сединой, крупный, обрюзгший, только глаза всё ещё не потеряли живого блеска. Одет в свободную рубаху цветного сукна с серым фартуком поверх.

– У меня письмо для даря Кирша от его родных. Я могу его передать?

– Кого его?

– Письмо дарю Киршу.

– Дарю Киршу? Его сейчас нет. Оставьте письмо, дара, я передам.

Ойда жмётся: отдать письмо? Но что она будет делать дальше?

– Простите, дарь Щебарь, а когда приедет дарь Кирш?

– Откуда мне знать, дара? Может скоро, может и не скоро. Но вряд-ли раньше, чем ляжет санный путь или встанет лёд на Матёре.

– Это не скоро, – вздыхает девушка.

– Не скоро, – равнодушно соглашается трактирщик.

«Что же мне делать» – вертится на языке у девушки, но какое дело чужому человеку до её забот?

– Скажите, дарь Щебарь, вы не знаете… есть ли у вас работа для меня? Я могу прясть, ткать, ходить за скотиной, мести двор…

– Нет. – Сухо прерывает её перечисление трактирщик.

– Простите, – Ойда пятится, отступая, продолжая при этом коситься по сторонам: куда бы присесть? Идти-то ей некуда.

Мест за общим столом достаточно, но стоит девушке примоститься – рядом с ней объявляется одна из подавальщиц: наипростейшая на вид деваха с лицом, отмеченным рябинками:

– Что закажете, дара?

Вопрос отзывается посасыванием в желудке:

– Что-нибудь подешевле…

– И посытнее? – девушка лучится благодушием. – Возьмите похлёбку, дара. Полная миска с хлебом на четвертушку.

– Давайте.

Еда появляется мгновенно, ну или почти. Посетителей-то немного. Миска чуть не до краёв полна тушёными овощами пополам с мясными косточками. Само собой, мяса на костях не слишком много, но ведь и четвертушка – невесть какая монета. Ломоть хлеба тоже вполне приличный, а что чёрствый – не беда, дольше жевать можно.

Первая же ложка заставляет Ойду забыть о неустроенности. Надо же. Как вкусно! Вроде и варево простецкое, но вкус! Во-первых – мясо. Оно самое разное: душистая баранина, подкопчённая свинина, острая дичь. Ломтики же репы в таком наваре…

– Вкусно?

Говорить Ойда не может, потому лишь кивает.

– Это дядюшка. Он говорит, что дорогое блюдо каждый дурак сготовит, о вот с простым варевом это постараться надо. Мы по три котла похлёбки каждый день варим. Просто людей пока ещё нет.

Разносчица откровенно скучает и рада «свободным ушам». Ойда проглатывает первую порцию и едва удерживается, чтобы не нагрести ещё ложку, побольше:

– Скажите, дара, работу в городе найти можно?

– Работу? – Девушка присаживается рядом. – Наверно. Прислугой конечно устроиться не просто: каждый за место держится, да и чужого в дом не всякий пустит, а прачки-портомойки обычно нужны или… Вот сейчас все паклю прядут. Если прялка и веретено есть…

– Паклю? – ойда вспоминает, почти ощущает жесткие очёски. – А кудель?

– С куделью мастерские сами справляются, – отзывается словоохотливая девица. – Разве что тонкопряхи требуются. Те, что нитку на кружево сучить могут. Такая работа в цене.

Короткая пауза. Ойда тоже молчит. Кружевную нить ей прясть не доводилось.

– А с паклей – просто, – возвращается к прежней теме подавальщица. – У любого мастера на «Канатной» её можно под залог взять. Он же и работу примет. Жить правда где-то надо. И работать… У нас коморка дешёвая свободна. Спать там тепло, а прясть… и здесь можно, у очага. Дядя не возражает.

– Дёшево это сколько?

– Пять малых медяков за ночь. И похлёбка с хлебом дважды в день. Не думайте, дара, у других не дешевле.

Дешевле у других или дороже – Ойда не знает и потому запускает ложку в варево, понимая, что с ответом лучше не спешить. Служанка тоже вроде не настаивает, уходит, но Ойда не видит, как дядя манит племянницу, спрашивает тихо:

– Ну?

– Я ей про каморку за пять медяков сказали и про паклю, – отчитывается та.

– А она?

– Промолчала. Только куда она пойдёт? Останется.

– Ой ли? Мало ли трактиров в городе? И время не позднее. Погоди, она торопится?

– Да нет…

– Вот и не торопи. А поест – принеси кружку мятного пива: мол «за так», от доброго сердца. И опять не торопи. А как стемнеет – она сама остаться захочет. Всё-таки три каморы пустые и постояльцев до крепких дорог не предвидится.

Разумеется, ничего такого Ойда не слышала. Сидела себе за столом, насыщалась неспеша, наслаждаясь каждым кусочком вкусной еды, каждой минутой тепла и покоя. Трактир наполнялся: приходили мужчины в простой одежде с обветренными лицами и мощными руками, ели похлёбку, хлеб, пили горькое, мужское пиво. Некоторые заказывали мясо: кусок печёного барашка или пару ломтей подкопчёной, горячей свинины. Наполнялась и верхняя, чистая половина. Её посетители похлёбкой не интересовались, заказывали пироги, сыры, колбасы с кухни. Пили они или тоже пиво или вино из глиняных, запечатанных амфор. Между чистыми посетителями сновали весёлые девицы в открытых платьях с пышно взбитыми волосами и одинаковыми (или Ойде так показалось издалека?) кукольными личиками.

На девушку опять навалилась неопределённость: куда идти? Что делать? Удивление вызвала кружка с пивом. Подавальщица поставила её перед тем как убрать выскобленную миску и смести в передник кости со стола.

– Я не…

– Это не за деньги. Дядя просит не держать на него зла. Он бы и рад помочь, но…

Ойда растеряно косится на трактирщика. Он как раз принимает деньги от парочки, направляющейся к лестнице на второй этаж, взамен выдавая мужчине ключ, а девице – маленькую, масляную лампу. Никаких терзаний на его челе не читается, но… вот оно, пиво, да ещё и с извинениями, хотя ни в чём он не виноват. Может действительно остановиться здесь на ночь, а с утра заняться поисками работы?

……………………………………

Вот и трактир. Анелина врывается в «Утешную чашу» и сразу бросается к хозяину:

– Больше я здесь не работаю!

Трактирщик перевёл взгляд на нахалку:

– Вот и добре.

– Как это «добре»?

– Так глухое время. Своим вон заработка нет…

……………………………………….

Кремерусу не до школярки. Он ВИДИТ. В первый момент ему даже кажется, что в трактире две сущности разом – так велико сходство между реющей над Анелью тварью и аурой одной из посетителей за общим столом. Тот же густо-аметистовый цвет, те же рыжие нити, точь-в-точь, как волосы девицы. Да это девица, если судить по одежде. Видит маг, как тянется сущность щупальце к ауре хозяйки, как та отмахивается, возможно не понимая, от кого, как сжимается обиженно «ведьмина тень». Ну, да тьмачка свою сущность уже чувствует, но обращаться с ней не умеет.

Вопли и брань наконец отвлекают его от созерцания редкого явления.

Анель в истерике, хватает одну из монет со стойки перед трактирщиком. Тот только что выдал очередной «влюблённой парочке» стандартный набор для утех: ключ от комнаты и светильник – чтобы кровать от пола отличить. Завладев монетой, Анелия вихрем несётся к дверям. Благо, никаких препятствий на её пути нет, а остолбеневший от наглости трактирщик, даже голоса подать не успевает, потому что…

– Дарь Щебарь, – Кремерус стоит перед разгневанным хозяином, – дарь Щебарь, вы знаете меня?

Трактирщик окидывает разгневанным взглядом как из воздуха возникшего мага, а пришелец продолжает напирать:

– Дарь Щебарь, я видел всё. Я возмущён не меньше вашего, но сам принц проявил участие в этой девушке. Вы понимаете меня?

В ответ ни звука. Только выпученные глаза и раскрытый рот – как отражение чувств.

– Дарь Щебарь, – на стойку ложится малая серебряная монета, – не стоит поднимать шум. Вы ведь не потерпели никакого убытка.

Глубокий вздох, ладонь спешно сгребает деньгу.

– Дарь Щебарь, мы могли бы поговорить по одному, интересующему меня делу? – На стойке ложится большой медяк. В глазах хозяина трактира лёгкая заинтересованность.

– Что за девушка? – Кивок в сторону зависшей над полупустой кружкой посетительницы. – В первый раз её вижу.

– Так она здесь в первый раз и есть.

– И вы ничего про неё не знаете? Совсем ничего? Даже на медяк?

– Разве что на медяк… – взгляд трактирщика обшаривает посетительницу оценивая, прикидывая: одежда, внешность, манеры. – Она письмо принесла для одного из моих постоянных гостей.

– Письмо отдала?

– Так гость сейчас по делам путешествует. Вот и сидит в печали.

– Понятно. А откуда она?

– Деревенская. Работу спрашивала.

– Работу? – Теперь уже маг измеряет девушку оценивающим взглядом. – И что вы ей ответили?

– Так нет ведь у меня работы. Не сезон.

– Это вы ей тогда сказали. До Анели?

– А что Анель?

– Анель больше у вас не работает.

– И что?

– Теперь работа у вас есть, – две серебрушки ложатся рядом с медяком. – Я правильно рассуждаю?

– Да нет у меня работы! – упирается трактирщик.

– Деревенская девушка, в городе, совсем одна. Неужели у вас нет сердца, дарь Щебарь? – малые серебряные заменяет полновесная «Длань Царуса».

– А девица-то – рыжая? – Начинает соображать трактирщик.

– Именно так, – поощряет догадку маг.

– И, наверно, девственница?

– Думаю так. Надеюсь под вашим надзором…

– Она останется такой же? Договорились. – Трактирщик берёт монету, пробует на зуб. – Хорошее серебро у нашего государя. Не чета привозному.

– Жить она будет…

– Здесь. Не беспокойтесь, магус. Здесь вы её завсегда найдёте.

– Да минует вас тьма.

– Да минует… – Щебарь провожает магуса взглядом, взвешивает в пальцах тяжёлую монету. Серебрушка и медяк уже перекочевали в кассу. Он их честно заработал, а вот «длань»… А что такого трудного от него требуется? Монета ложится в отдельную ячейку ящика-кассы, а Щебарь манит ближайшую разносчицу:

– Дочка, дочка, позови рыжую, – палец для ясности направляется в сторону посетительницы, – вон ту.

………………………………….

Ойда почти решилась остаться и ждёт лишь «свою» подавальщицу.

– Отец зовёт вас, дара, – девица совсем другая, пусть и одетая так же, но без веснушек и с кокетливыми ленточками в кудрявых волосах.

– Зачем?

– Он скажет, дара.

Ойда в недоумении ещё и потому, что в каждом жесте хозяина трактира явно читает смущение.

– Я вот что подумал, девонька, только пойми верно, – в её сторону он не столько смотрит, сколько косится, – не гоже тебе по чужому городу без приюта скитаться. Не по-людски. Тем более, что письмо у тебя к уважаемому человеку. Так что оставайся. Угол найдём, миску похлёбки налить – тоже мне не в убыток, а ты за скотиной присмотришь, двор подметёшь, полы помоешь, дрова принесёшь. Работа для тебя привычная, нетяжёлая. Вода – в колодце на дворе, дрова в поленнице. И одежду для работы я тебе дам.

– Так это… – мямлит Ойда растерянно, вспоминая про плату за обучение, – Мне заработок…

– Какой заработок?! – неожиданно зло рычит трактирщик и тут же смиряет себя. – сама посуди: работа-то никакая. А ты… ты ведь паклю прясть собиралась? Вот и пряди. Поутру дела переделаешь и садись у очага, – он указывает на лавку вдоль стены, добавляет примиряюще. – Прялку уж найдем как-нибудь. Согласна?

– Да, – растроганно шепчет Ойда, – согласна.

– Вот и ладно. Дочка!

Девушка с ленточками навострив ушки, вертится рядом: любопытно же.

– Отведи девоньку на кухню. Ей с дороги отдохнуть надо. Вот пусть в чуланчике там и приляжет. А о делах – завтра поговорим.

Глава 11

Глава 10 Слуга всех господ.

Кремерус торопливо шагает через вечерний город. Дела скиньи требуют времени, а его-то помощнику третьего за год ректора как всегда не хватает. Пока ему удаётся успевать в главном. Пока.

– Вы опять опоздали, коллега, – Травикус раздражён и ехиден, как всегда. – Чем занимались на этот раз?

Огромный, тёмный класс. Закутавшиеся в плащи и спрятавшиеся под капюшонами коллеги. Меньше сорока никому из них нет, а ведут себя как глупые дети. От кого они прячутся, если главная опасность для них – они же сами?

– Заботился о добром имени скиньи, коллега. Представьте, – Кремерус не прячется под капюшоном. Пусть все видят его открытое лицо, честный взгляд, – эта девица украла серебряную «звезду». Хорошо, я вовремя увидел это и компенсировал ущерб пострадавшему.

– Какая девица, коллега?!

– Новоявленная тьмачка.

– Да какая она тьмачка!

– Самая настоящая. По крайней мере через ректорские очки её сущность прекрасно видна.

– Какая сущность! Вы что, с этой девкой все с ума посходили?

– И тем не менее, коллега, – Кремерус невозмутим, – сущность есть и с этим придётся считаться нам всем. Странно, что вы, будучи ректором, не видели её. Мне придётся изрядно потрудиться, чтобы эта мысль не отяготила разум юного ректора.

– Что? Вы обвиняете меня?! Да как вы…

– Я забочусь о добром имени скиньи, коллега и всегда буду заботиться о нём. Можете положиться на меня.

Тировкус притихает, наново осмысливая ситуацию, но его место – место обличителя, ту же занимает Кикулиус – Восьмидесяти трёхлетний профессор «Теории силы»:

– Ваше старание, коллега, у многих вызывает нехорошие подозрения. Не кроется ли его причина в деньгах, выделенных вам юным ректором?

– Не буду отрицать этого мотива, коллега, так как не вижу ничего предосудительного чтобы пожертвовать пару монет, полученных у принца, на исправление ошибки его новой пассии.

– Новой пассии?!

– Уже?!

– Пока нет, господа, но… – пауза минимальна.

– Интересно, а господарь…

Кому принадлежат эти слова и кто бросает прочие – Кремерусу не разобрать. Реплика накладывается на реплику. Собрание гудит, как пчелиный улей. Что бы и кто не говорил, но в страсти к сплетням, стареющие мужчины легко переплюнут толпу сварливых баб.

– Коллега, вы говорили о добром имени Скиньи?

– Да, коллега, – Кремерус настораживается, признав в вопрошающем молодого (магу едва минуло пол сотни зим) профессора по чарам Стахируса.

– Есть основания беспокоиться?

– В городе пока не забыли случай с ребёнком.

– Печальная история, – соглашается молодой наставник, – Но в чём вина магов? Разве родители не знали, что нельзя продавать детскую кровь для волшбы каждые три дня? А два ритуала на крови за день не каждый взрослый выдержит.

– Такова человеческая природа, коллега: виновен всегда кто-то другой. Думаю, что торговавшие кровью в душе возмущены не смертью ребёнка, а потерей источника доходов. У мальчика была очень сильная кровь и соответственно платили за неё очень хорошо.

– Но остальные горожане?

– Люди любят пошуметь. Однако коллеги, прошу простить, но мне пора кормить мой зверинец. Если у вас, коллега есть что-то важное… – на последней фразе голос магуса понижается. Стахирус колеблется, но видно сомнения у него не шуточные:

– Есть. Я даже не знаю: как начать.

– В виварии можно говорить обо всём.

– Эта молодёжь! – Тировкус предсказуем и неоригинален. – Чему они могут научить школяров, если сами…

…………………………………….

Осиновые долблёнки с крышками, залитыми воском выстроившиеся на длинных полках вдоль стен делают виварий похожим на обычную кладовую. Кремерус высекает искру, зажигает от фитиля масляные светильники. Конечно, сама по себе осина неплохо сдерживает сущности, а магические руны, выжженные на сосудах усиливают это, изначальное свойство, но безопасность превыше всего. Никакая магия, кроме необходимой в виварии недопустима. В отдельном помещении вивария содержится живой корм: крысы в клетках. Одну из клеток Кремерус переносит в хранилище:

– Мёртвый сезон, коллега, – жалуется он мимоходом, натягивая одновременно перчатки из толстой кожи и ловко выхватывая серую зверушку. Крыса пищит, извивается, стараясь дотянуться зубами до стиснувших её пальцев. – Дикие крысы уже подорожали. Придётся переходить на доморощенных.

Удар шилом и первая жертва пришпилена к крышке одной из долблёнок. Зверёк скрежещет зубами, извивается от невыносимой боли. Кровь стекает тяжелыми каплями без следа впитываясь в исчерченное рунами дерево. Следующая крыса, следующая долблёнка, следующее шило, ещё, ещё. Стахирус молча наблюдает за процессом кормления. Легкая усмешка трогает губы хозяина и, оборвав паузу он продолжает:

– Ещё неделю назад крысоловы давали на «длань» полторы сотни отборных дикарей, а сегодня предложили только десять дюжин с половиной. И это при том, что ежедневно мне нужно двадцать или двадцать пять зверушек. Детской кровью я не пользуюсь. Ни к чему поощрять дурные наклонности родителей. Вот так, коллега. Могу ли я при таких расходах даже заикнуться против царевича?

– Это не просто, – соглашается гость.

– Но и молчать я тоже не могу. Деньги из казны – деньги Великого государя.

– Интересная дилемма. Можно сказать, почти нерешаемая.

Острый, как стрела взгляд, лёгкая усмешка опять скользнула по губам профессора по нечисти:

– Очень даже решаемая, коллега. Очень. Анрихен не враг своему внуку. Просто прежде чем бросаться обвинениями, как это почему-то принято среди здешней профессуры, мне следует на совесть позаботиться о подборе фактов.

– Очень разумно, очень… – борьба чувств на лице гостя, – я хотел…

– Да, коллега?

– Чётких доказательств нет, но следы на воде указывают…

– Что?

– Что с выборами Тировкуса было не всё гладко.

Рука Кремеруса дрогнула. Извернувшаяся крыса таки дотянулась до пальцев своего мучителя, вцепилась мёртвой хваткой.

– Тьма и мрак! Прокусила таки!

Кремерус яростно пронзает жертву шилом, выдирает палец из крысиных зубов, снимает перчатку:

– Нет, не достала. Так что вы хотите, коллега?

– Не знаю, – жмёт плечами собеседник. – с одной стороны признаки нехорошие, а с другой – прямых фактов против кого-то конкретного нет.

– Факты – вещь неподатливая, – соглашается Кремерус, – именно поэтому только на них и можно опереться по-настоящему. Вы ведь знаете ту девицу, о которой говорит вся скинья?

– Не имею чести, коллега, чарование…

– Ах, да! Извините, коллега, забыл, что ваш предмет изучают с пятого года.

– А ваш, как я помню доступен лишь с седьмого?

– Верно коллега, но помогая предыдущим ректорам, я имел возможность и прежде знать новоявленную тьмачку. Так вот, коллега, сущность у неё конечно была, но не слишком мощная, наследственная, а сейчас вдруг объявилась первородна.

– Такое разве возможно?

Кривая усмешка предваряет ответ:

– Это есть, коллега и это факт. Поэтому я хочу понять: что произошло на самом деле и как? Понимаете, коллега, я действительно намерен выяснить это, прежде чем предприму какие-либо шаги. Знаю, что некоторых из наших знакомых это не устраивает, но мне нечем утешить их.

– Не зря говорят, будто кроме магии для вас ничего не существует…

– Кроме истины, – поправляет собеседника Кремерус и тут же уточняет. – А вы бы, коллега, не хотели бы получать прибавку на научную работу?

– Кто бы этого не хотел.

– Верно. Любой. Вы, я, да кто угодно. Для вас, кстати, я мог бы похлопотать.

– Просто взять и похлопотать? – Сардоническая усмешка кривит губы «молодого» мага-чарователя.

– Ради истины, коллега, – вздыхает Кремерус, – я действительно готов на многое. Думаю, принц мне не откажет.

– Разве что ради истины. Мне право нечем…

– Договорились, коллега. Вы получите прибавку и будете держать меня в курсе вашего расследования. Не страшно, если подозрения окажутся ошибочными. О них просто никто не узнает. Но если кто-то действительно творил ворожбу на выборах… Согласитесь, коллега, такое нельзя оставлять безнаказанным.

Бестариовед прошёлся вдоль стеллажа с долблёнками и издыхающими крысами, как лектор в аудитории, тон его – менторский, поучающий не слишком уместный для тесного хранилища и единственного слушателя. Стахирус с трудом прячет улыбку:

– Согласен, коллега. Я право не рассчитывал на такое понимание. Благодарю и удаляюсь.

– Удачи вам, мой друг.

Дверь за гостем не успевает закрыться, а приветливость слетает с лица хозяина хранилища монстров, словно лёгкое движение воздуха, потревожившее огоньки светильников и заставившее шевельнуться тени вокруг долблёнок, смахнуло и её тоже:

– Истина, – шепчет Кремерус нервно сжимая и разжимая пальцы, – штука дорогая. За неё никаких денег не жалко. Особенно чужих. Только каждому ли она откроется? Зачем вы приходили, коллега? Что хотели сказать? Пригрозить: мол всё знаю о тебе? Предложить союз на скорые, следующие выборы? Или вы, коллега, сами испугались того, что узрели в тёмной воде, налитой в древнюю чару? Признаки ворожбы всплывают после каждых выборов, только где они, те обличители?

Последняя мысль успокаивает Кремеруса. Что бы не задумал Стахирус, главное – сделано. Первым о результатах чарования узнает он, Кремерус, а через слова или через молчание – не так уж и важно. А может коллега решится на союз? Тогда вообще всё прекрасно: в такой игре, умный союзник – ценное приобретение. А вот история с заблудившейся сущностью – интригует. Тварь явно зависла на распутьи. К Анели её влечёт сладкие зависть, злоба и себялюбие школярки. Как бы ни была откормлена дневная тень, от таких лакомств она не откажется. Да и сама ненасытность – суть натуры этих порождений тьмы. Но и от тьмачки твари никуда не деться. Молодая она ещё вот родная кровь и тянет. Да, родная кровь…

Крыса, приколотая к самой крупной долблёнке, высосана так, что крошится. Замкнутая в магическом сосуде тварь невероятно голодна. Не просто «тварь», а специально откормленная, особо мощная, бестелесная.

Объедки летят в мусорную корзину, а на их место маг пришпиливает ещё одну зверушку. «Свежая» жертва не долго остаётся свежей и будучи высушена, как предыдущая, так же заменяется следующей. Прикормленная тварь, даже дикая, лучше откликается на зов. И всё-таки подчинить чужую, да ещё и первородную сущность не получалось ни у кого. Или книги молчат об этом? Род Царусов должен давно исчерпать свою магическую силу, а между тем из истории следует, что с появлением новой тьмачки или тьмака, сила эта возрастает. Как? Почему? Вот она истина, за которую ничего не жаль. Особенно чужого.

Убрать с долблёнок сухие скелетики, выставить корзину с мусором в коридор. Чужим в его владениях делать нечего. Да и небезопасно это. И к себе.

Учительские домики притулились к северной крепостной стене скиньи. Один дом на два жильца. Впрочем, общее здесь разве что крыльцо. Ректор конечно занимает отдельный дом, но это скорее вопрос престижа.

Захватить корзинку с крыльца. Бутылочное горлышко соблазнительно выглядывает из-под плетёной же крышки. Отпереть входную дверь. Свеча в прихожей загорается по щелчку пальцев. Не раздеваясь, Кремерус по лестнице поднимается на второй этаж. Большая комната и кухня внизу давно и крепко заперты за ненадобностью. Наверху чуть теплее. Соседская печь похоже давно вытоплена.

Кремерус идёт в кабинет, снимает верхнюю одежду, подпаливает дрова в печурке, переодевается в домашний халат. Огромная, седая крыса следит за человеком угольно-чёрными глазами, принюхивается и нервно подёргивает длинным, серым хвостом.

– Замёрз, Пуш?

Крыс не столько замёрз, сколько соскучился и лишь человек приближается к столу – лезет ему на руки, забирается за пазуху, попискивает, словно рассказывая о событиях дня. Две мыши с прокушенными затылками на столе – иллюстрация к рассказу.

– Лезут и лезут? – Сочувствует хвостатому сторожу человек, почесывая зверьку голову между ушами. Пуш согласно попискивает: мол так и есть, никак не уймутся, мелкие пакостники. Пальцы нащупывают под шерстью старые рубцы. Крыс в городе мало, но они есть. И порой дикари тоже наведываются в жилище профессора. Только вот не ладится у седого с серой роднёй. Нет, Пуш гостям рад: привечает, делится едой, но серые неверно понимают его гостеприимство: поначалу трусят и лебезят, а чуть освоившись – начинают задираться. Ну и получают. Хозяин как-никак вдвое больше любого из гостей.

Но вот новости пересказаны, ритуал приветствия выполнен. Кремерус возвращает питомца на стол, смахивает «добычу» в мусор и приступает к опустошению корзины. На столе появляются дюжина сырых яиц, четверть каравая белого хлеба, комок свежего масла, завёрнутый в капустный лист, такой же лист с клубком тонких ломтиков-лент сырокопчёного окорока и большая бутылка ежевичной наливки.

Одно яйцо Кремерус кладёт в кормушку Пуша, одно – выпивает, остальные пристраивает на книжной полке рядом с тремя недопитыми бутылками. Пуш терпеливо ждёт на столе. Только усы подрагивают в предвкушении. Масло кладётся в маслёнку, обёртка – в кормушку. Наполнив наливкой большую кружку и крохотный стаканчик, человек вручает крысу кусочек хлебного мякиша с маслом и вооружившись огромным бутербродом с комфортом устраивается в старинном кресле-качалке.

Пуш на столе деликатно вкушает хлеб с маслом, периодически прикладываясь к наливке, человек с кружкой в одной руке и бутербродом в другой – раскачивается в кресле. В комнате заметно потеплело и пляшущий в приоткрытой топке как в камине огонь, освещает идиллическую сцену уютных посиделок.

– Знаешь, дружище, – вещает хозяин, – разумеется, тебя пока нельзя назвать ни мудрым, ни даже разумным существом, но тем не менее откровенных глупостей ты не творишь. Сейчас вот славно сидишь со мной у камелька и даже делаешь вид, будто понимаешь, о чём я говорю. Часто от людей дождёшься такой деликатности? Ты не гадишь там, где ешь или спишь, и не спишь и ешь, там, где гадишь. Ты столь щедро платишь любовью за заботу о тебе, что я чувствую себя в долгу. На мой взгляд, ты намного лучше, честнее и порядочнее почти любого из моих многообученных знакомых-коллег, по недоразумению считающих себя разумными. Да! – Кремерус откусывает от бутерброда, жуёт, запивает наливкой, – Да, да, дружище, по недоразумению. Знаешь, по-моему, они решили прокрутить кой-какие делишки у меня за спиной. Видите-ли, они мне не доверяют! Будто эти прожжённые интриганы способны кому-то доверять! Эй! Погоди!

Покончивший с хлебом крыс тянется к капустному листу с мясом. Человек перехватывает лакомство, рвёт лист пополам, вручает кусок зверьку, а остальное, вместе с мясом, отправляет в рот, вкусно, с хрустом жуёт, запивает наливкой:

– Хорошо!

Пуш с сотрапезником согласен. Сочная капуста наполняет рот сладостным соком, Солёное же мясо крыса не привлекает. На вкус зверька свежая мышатина намного приятней. Жаль, человек не ценит дружеские подарки, но тут уж ничего не поделаешь: представления о вкусном и невкусном могут не совпадать даже у лучших друзей. И пусть с точки зрения человека, Пуша нельзя назвать мудрым, но и просто крысой считать тоже не стоит. А то, что человек говорит про долг – так это не иначе от доброты душевной. Он Пуша тоже любит: и хлеб опять маслом мажет, и сладкую наливку не жалеет.

С благодарностью приняв кусочек мякиша, Пуш устраивается на задних лапках, готовый и дальше слушать своего большого друга, раз уж ничем больше сейчас помочь ему не в силах.

– Знаешь, дружище, – продолжает развивать мысль Кремерус, – а меня это устраивает. Их недоверие. Понимаешь? – Добрый глоток из кружки. Разум произвольно играет с мыслями, отыскивая верное решение. – Раз они мне не верят, то и в делишки свои не втянут. В мерзкие делишки, дружище. На другие они не способны. Я даже догадываюсь: в какие. Мой молодой коллега… Впрочем, это не важно. Важно, что за их делами, мои шалости благополучно канут в забвение. Даже самая первая. Совсем не шалость. Но разве кто-нибудь о ей догадывается? Нет. Значит и не было ничего. А вот они….

Ёмкость в руке профессора опять полна. Язык начинает заплетаться. Только невероятное возбуждение удерживает сознание человека в рамках реальности.

– Их слишком много, Пуш, и они крайне самоуверены, потому обязательно попадутся. И вот тогда… Знаешь, дружище, – он допивает наливку и аккуратно, в последнем усилии, ставит кружку на стол, – со скотного двора козёл пропал. Тоже мне интриганы-тихушники! Три серебрушки-«звёздочки» пожалели! А ещё мнят себя мудрецами!

Усталость, тепло, сытная еда, удобное кресло. Тут и хмельного-то не надо. Крыс настороженно поводит головой, нервно подёргивает хвостом, шевелит усами: «Непорядок». Отложив хлеб, зверёк бежит к краю стола, спрыгивает на колени к человеку, лезет по одежде наверх, к самому лицу.

– Пуш, не надо, Пуш… – вяло отмахивается Кремерус, но крыс настойчив: тычется мокрым носом, щекочет усами.

– Ну, ладно, что там у тебя?

Веки так тяжелы, что едва поднимешь. Мутный взгляд скользит по обстановке. Понятно. Зверушка абсолютно права. Придётся вставать.

Плотно закрыть дверцу печи, задвинуть вьюшку, приоткрыть дверь на лестницу. Тепло следует беречь, если же дрова не прогорели как следует – угар всё равно не скопится в комнате, а скатится на первый этаж. Перейти в спальню? Там теперь тоже тепло. Да ну её. Идти, раскрывать постель, раздеваться… А кресло так и манит.

Усталость и лень опять берут верх, но Пуш ничего не имеет против и устраивается на груди спящего. Всё-таки здорово, когда у тебя есть тот, кто любит тебя и о ком ты сам можешь позаботиться.

……………………………………..

Предрассветная тьма ещё густа, а колокол скиньи уже отбивает первую побудку. Пока в четверть силы. Но Пушу довольно и этого. Завозился, засуетился, пищит в ухо: мол вставай человек. Животина, а порядок знает. Кремерус просыпается, трёт глаза, потягивается:

– Опять мы с тобой в кресле заснули. Недосмотрел ты, дружище. Ладно, ладно, не возражай, знаю: ты сделал всё, что смог. Давай лучше завтракать.

Умывальник, и не только, давно прижились в кабинете профессора. И к чему одинокому человеку столько комнат? Лишняя уборка для приходящей прислуги. Разве что потом, если он женится… О последнем Кремерус не задумывается от слова «совсем». Дела, дела…

Бутылка на столе опустошена на половину.

– Слабенькие мы выпивохи, Пуш.

А вот одна из бутылок на полке даже не булькает. Долить воды, взболтать и высохшие, выдохшиеся до состояния сиропа остатки наливки превращаются в приятный, кисло-сладкий малиновый морс. Как раз полная кружка получилась. Выпить яйцо, доесть хлеб, запить морсом – вот и весь завтрак. Пуш ест зерно из кормушки, закусывая капустным листом. Переодеться и вперёд. Пуш провожает человека до самой двери, что-то попискивает: не иначе просит долго не задерживаться. Оставить корзинку с пустой бутылкой на крыльце и можно считать, что рабочий день начался. Интересно, что на этот раз выделят ему на кухне вечером?

Первого урока у него сегодня нет. Значит заглянем в приёмную ректора, побеседуем с принцем или его секретарём, а потом разумно будет навестить новоявленную тьмачку, оставшееся же время можно провести в библиотеке. Там у него отложена пара интересных фолиантов. Заодно можно будет обдумать кой-какие планы на будущее.

Глава 12

Глава 11 Ойда. В чужом доме.

Ночь выдалась беспокойная, хотя казалось бы ничего не обещало приключений. Каморка, выделенная хозяином, оказалась пустой кладовой и лишь Ойда распахнула дверь – дохнУла ей в лицо настоявшимся холодом. Мокрым, полынным веником Ойда вычистила углы стены и потолок от пыли с паутиной. Трактирный вышибала (звали его Пек) – принёс набитый свежей соломой матрас, прекрасно поместившийся на широком, тяжеленном, кажется вросшем в пол сундуке. Дарь Щебарь прислал от хозяйских щедрот лампу-каганец (даже с маслом) и коротенькие домашние чуньки: валяные, ношеные, латаные, но от того невероятно мягкие и тёплые. Ойда тут же переобулась, пристроив промокшие, разбитые башмаки в пещурке кухонной печи. (Пещурка – ниша для сушки обуви).

Хозяйка, достойная дара Рота, принесла чистое и чиненое постельное бельё, перьевую подушку и стёганное лоскутное одеяло из шерстяных очёсков, почти такое же, как у Ойды дома. Кроме постельного белья, девушка получила обещанную одежду: рубаху, толстую полосатую юбку, овчинную шубейку, тёплый платок и огромные, кожаные поршни, для тепла и уменьшения размера, набитые сеном. Все вещи пестрели заплатами, но вполне годились для чёрной работы.

Пока Ойда обустраивалась, тепло от кухонной печи через приоткрытую дверь вытеснило сырость из чулана, заодно наполнив его вкусными ароматами от всяческой снеди. Это ли не счастье? И всего-то осталось – головой до подушки коснуться, но не сладилось. Вроде только-только легла, только-только задремала, а по тебе уже кто-то топчется. Да так настойчиво, что аж когти чувствуешь.

С усилием Ойда расцепила склеенные усталостью ресницы и тут же торопливо зажмурилась. От страха.

Через щель приоткрытой для тепла двери, свет в каморку не проникал вообще, но именно поэтому она увидела, как по ней расхаживает туманное чудовище о трёх головах и с длинным хвостом. Прямо как по полу. Ба! Да это же кот! Пусть и призрачный на вид, но вполне себе материальный по весу. Ну да, кот: лапы, хвост, усы. Только почему у него три головы? Одна – кошачья, там где положено, а ещё две вырастают из спины.

Перебарывая страх, девушка тянется за огнивом. За время лесной эпопеи она наловчилась высекать огонь с одного удара. Искра на кусочке трута разрастается в красную точку и, переместившись на пропитанный маслом фитиль, расцветает огненным цветком, чуть раздвигая глубокую тьму. Призрачный морок оформляется в матёрого, серого котищу, мостящегося залечь а ней, как на матрасе. И никаких трёх голов, хотя…

Ойда опять жмурится, опасливо приоткрывает глаз, второй. Увы, ошибки нет: верхом на спине у кота она ясно видит две туманные фигурки.

– Доброй ночи, хозяин с хозяюшкой.

– Это ты показалась! – слышит она скрипучую, ворчливую речь.

– Нет, это ты!

– Мир и лад вам в вашем доме…

– Нет, ты! Не… – спор обрывается на половине фразы:

– Она видит!

– Кто ты такая?

– Откуда взялась?

– Издалече, – отвечает Ойда на последний вопрос. – Через Пущу и болота шла, по дороге ехала, через море плыла, утомилась. Уж окажите милость, не гоните.

– Через Пущу?

– Издалече!

Кот, со свойственной всем усатым-полосатым обстоятельностью, ищет местечко поуютней для ночлега. Приподнявшись на локтях, Ойда рассматривает явственно видных человечков, зависших над одеялом. Когда домовой с домовухой в разговор вступили они завсегда собеседнику в полном виде покажутся.

Ростом хозяин с хозяюшкой где-то с локоть или чуть поменьше. Одеты нарядно: сорочки с вышивкой, кафтаны с оторочкой, башмачки на ногах лучшей кожи. Пояс у домового шёлковый да узорный, хозяйкин чепчик перламутровыми бусинками украшен. Ну, точь-в-точь как две куколки.

Хозяева на Ойду тоже смотрят пристально:

– Да кто ты такая?

– Тьмачка. В Скиньи учиться пришла, да опоздала.

– Тьмачка? – Переглядываются супруги. – А где твоя тень?

– Потерялась.

– Потерялась?

– Так не бывает!

– Так ведь нет её, а была.

– Точно была?

– Чем докажешь?

– Я вас вижу.

– Видишь?

Сущности то появляются, то пропадают. Ойда крутит головой. Лёжа это неудобно и она подтягивает ноги, садится на постели. Потревоженные кот спрыгивает на пол, шипит, раздражённо машет хвостом.

– Видишь? – ехидно переспрашивает домовой, обращаясь в расплывчатый, мутный силуэт. – Так где я?

– Здесь, – тянет руку Ойда.

– Не угадала! – смех от двери. Ойда вертится всем телом, выглядывая в полутьме чулана домашнюю сущность. Ага! Вот он. Рядом с котом:

– Здесь.

– Не угадала! – смех из противоположного угла.

– Довольно морочиться! – неожиданно перебивает супруга домовуха. – Видит она тебя. Пусть и плохо, но видит, как бы ты там с голосом не играл.

– Так не бывает! – Домовой стоит напротив жены вздыбив бороду, руки в боки.

– Может и не бывает, а есть.

– Молчи, женщина! Все вы заодно!

– Хозяин с хозяюшкой, – спешит вклиниться в начинающуюся перепалку Ойда, – так я могу остаться? До поры до времени.

– До поры?

– Ну, не на всегда же.

Домовой с домовухой переглядываются. Пауза тянется и тянется:

– Ладно уж, оставайся, – наконец милостиво отзывается домовой. – Живи покуда. Дозволяю.

– Хозяйке бы надо… – начинает не слишком уверенно домовуха, но её перебивает муж:

– Цыц! Ей-то какое дело? Это она в городе хозяйка, а в этом доме я хозяин!

До их дальнейшей перебранки Ойде дела нет. Милые бранятся – только тешатся. Ей бы поспать чуток в тепле и покое. Вон, и кот с этим согласен: пристроился в ногах, прижался мохнатой грелкой, мурчит, просит, чтоб не прогоняли. Спи уж, усатый-полосатый. Завтра надо узнать, как тебя звать-величать. Сам-то не скажешь.

Разбудил её стук на кухне. Пек лучину колол для растопки. Через приоткрытую дверь всё слыхать. Так что когда дара Рота в чулан заглянула, Ойда, одетая в «рабочее» уже волосы под платок прятала. Завтрак никуда не убежит, а скотине терпеть не положено.

Скотины, кстати, в хозяйском хлеву немного оказалось: стельная корова, летошний телок, две поросные свиньи, кабанчик на мясо да с десяток молодых курочек. Действительно: делать нечего. Да ещё и хозяйка сразу заявила, что чужачку к Зорюшке не допустит. Сама не без рук. Так что берись девушка за вилы, выгребай навоз, принеси чистой водицы, принеси сенца «кормилице», а вёдра со свиным пойлом с вечера в чёрных сенях стоят.

Только-только хлев опрятала – а уже завтракать зовут, как в семье, за общий стол. И хлеб тут и каша. Ешь – не хочу. После завтрака – метлу в руки и двор мести. Снегу за ночь подсыпало чуть-чуть, но надо же запомнить, что именно входит в её обязанности? А «через руки» – самый надёжный способ. Пек колет дрова, рассыпая крошево щепок. Тоже подмести. Затем – уборка трактира: натаскать воды, промести и вымыть пол. Лавки и столы девушки уже отмыли, отскоблили, вытерли насухо. Не успела закончить – дара Рота зовёт: мешок с паклей и решето с веретёнами готовы.

Они сидели на узорных шкатулках, как на сундучках, оглядывая сверху вниз опрятную, хозяйскую горницу: две безликие куклы, примерно в локоть высотой каждая, в любовно изукрашенных вышивкой и дешёвым, мелким жемчугом одеждах. Хозяин с Хозяюшкой, домовой с домовухой, заговоренные парсуны, покровители и защитники дома. Тут же перед ними стояло традиционное подношение: мисочка с парой ложек свежего отстоя (сливок) и половинка сдобной булочки. Шикарное угощение. В доме Ойду хранителям выделяли разве что ложку каши, политой молоком. По достатку и харч.

Серый кот бросил на пришелицу недовольный взгляд с хозяйского сундука: ходют тут всякие, суету творят, спать мешают.

На всякий случай, Ойда неуклюже кланяется хранителям, коротко кивает коту и, подхватив нелёгкую ношу, спешит вниз, в общий зал, где её уже ждут трактирные прислужницы. Хозяева, по всему, безделья не терпят.

Девицы цепляют дерюжки с паклей не вбитые в стену шпеньки, раскручивают веретёна и… пошла работа. Служанкам, хоть к посетителям вставать полагается, а Ойде – нет.

Первая волна едоков – утренняя, предрассветная: работяги с причалов. Заказы их просты и однообразны: порция похлёбки и хлеб. Межсезонье на дворе: кораблей нет, заработков нет, не разгуляешься. Котёл всего-то на четверть опустел.

Вторая волна – полуденная. Те же грузчики с причалов, работники с ближайших мастерских (те, что на своих харчах), писцы из купеческих контор. Котёл опустошили чуть не до чистого дна. Тут и Ойде счастье улыбнулось: объедки, остатки, ополоски свиньям отнести, чистой воды из колодца в котёл наносить. Сладость-то какая: разогнуться да размяться. А Щебарь с Ротой тем временем на кухне колдуют: готовят лакомые кушанья для вечерних гостей. Ойде и этого счастья перепало: ломоть пряного мяса на горбушке свежего хлеба. Вкуснотища! Впору язык проглотить.

Ближе к вечеру в трактире народ побогаче собрался, ищущий не просто насыщения, но и удовольствий.

Троица музыкантов пристроилась на освободившейся скамье у стены, рядом с Ойдой. Другие служанки все в зале. Откуда-то в трактире появились нарядные девицы. Словно из воздуха материализовались. Только-только разбитной посетитель потянул к себе на колени симпатичную подавальщицу – они тут как тут. Окружили горячего кавалера и давай подначивать: «А слабо?». Зубоскалят, глазами играют, на свои прелести, как бы невзначай, показывают. У посетителя глаза округлились, слюна по губам бежит. Какая подавальщица, если такие красотки рядом? Еле-еле выбрал и скорей к дарю Щебарю за масляной лампой и ключом от комнатушки для утех. А в зале опять покой и благолепие, пока кто-то из гуляк языками не зацепились. И опять: грамотное окружение, короткое соблазнение и вот недавние соперники дружно топают наверх, а в общей зале покой и благолепие. Впрочем, среди посетителей достаточно и тех, кто сам девиц высматривает. Этим тоже отказа нет.

А вот и городская стража в трактир завернула. В первый раз, они после полудня заходили: перекусить и поинтересоваться: что да как? И вот опять пришли. Зачем? Ойда не досмотрела. Пек подошёл, велел к хозяйке на кухню явиться.

Оказалось, пора свиньям вечерние помои нести. Как раз у печи два полных ведра стояли. Только отнесла, только вернулась – хозяин зовёт: возле стойки усадил, одна из подавальщиц похлёбку с хлебом принесла:

– Ешь, – дарь Щебарь говорит, – а то сквозь тебя на просвет можно звёзды считать.

Добрейшей души человек. Как отец родной о прислуге заботиться.

А как Ойда поела – о семье её речь повёл: откуда сама? Где родители? Знают ли о тебе?

Ойда таиться не стала, рассказала всё: про отца, про сестру, про мачеху, про то, как магус её тень увидел и ей показал. Про путевод обманный говорить правда не стала, и про Головача со Старым, и про охоту на нежить в Новоградке. Сказала лишь, что в Скинью опоздала и что учиться с осени начнёт.

Хозяин слушает, головой кивает и вдруг спросил:

– А родня-то небось от неведения места себе не находит?

– А записка? – Ойда удивляется.

– Записка о том, почему ушла и куда. А о том, что дошла, что жива-здорова? То-то. Надо бы весть послать. У меня и голуби есть…

– Хозяин, ключ-чик бы… – У юнца в мантии из Скиньи глаза мутные, язык заплетается. С юнцом – девица, хорошенькая, как кукла: личико белое, щёчки румяные, глазки голубые, ротик – алая капля. Одета красотка в голубое платье с глубоким вырезом и тёплый плащ поверх. На белой шейке – ожерелье из неровного, речного жемчуга. Девица к кавалеру льнёт, на ушко ему шечет вопросительно:

– На ложку или на чашку, миленький?

– На чашку, – фыркает юнец и на прилавок, небрежно так, серебряную «звезду» кидает.

Дарь Щебарь монету с прилавка смахнул, а взамен положил ключ-крючок и лампу масляную поставил. Как раз на чашку масла. И фитилёк запалил. Время пошло.

– Так вот, – возвращается он к прежней теме, – голубем письмо доставить легко и быстро. И не так дорого: один прогон – один большой медяк. Откуда ты родом, говоришь? С Добравья? Так оно большое.

– С Граевки я, – уточняет Ойда. – Это у самой Пущи.

– С Граевки? Не знаю такой. Может город рядом какой имеется или село торговое?

– Есть, есть конечно. Семь Дубов, что на Мостках…

– Так, так, так. Те что на Мостках? Это возле Старой Гати?

– Да. Только Граевка в другой стороне, недалеко и дорога не через болото, а через бор идёт. Всего-то пол дня пути, если на телеге.

– Вот и добре, девонька. Всего два прогона выходит. Голубь до Семи Дубов меньше, чем за день долетит, а оттуда верховой без задержки письмо доставит. Раз дорога через бор. Четыре больших медяка, меньше чем треть «звёздочки» и большее через пять дней – ответ у тебя.

– Почему четыре? Прогона же два?

– А ответ? Или он тебе не нужен? Нет, ты погоди, что за письмо без ответа? Или ты, как ушла, так родню и забыла? Не годится.

– Но четыре…

– Разве это дорого? Купцы по десять-двенадцать в одну сторону платят. Это ведь не уличные голуби. Их вырастить надо, выучить и кормить хорошо, а… Да ты не беспокойся, девонька, я письмо напишу, как надо. У меня всё имеется. – Щебарь достаёт перо, чернильницы, коробку с узкими, полупрозрачными полосками бересты. – Как батюшку твоего кличут?

– Крам…

– Вот, слушай: «Дарю Краму от Ойды поклон. Слава Светилу дневному и Матери с Дочкой до Маграда дошла я во здравии» – хорошо? Да?

– Да, а…

– Про Скинью пока писать не будем, а скажем так: «Живу и тружусь сейчас в прислугах в «Утешной чаше» и нужды ни в чём не знаю…» – всё верно?

– Верно, а…

–Всё верно. Ну и закончим так: «… того желаю и вам.» Пойми, девонька, длинной писулькой птицу отягощать нельзя. А так всё сказано и слов немного. Отправляем?

– Отправляем, – Ойда выкладывает на стойку в ряд четыре монеты. В Чём-то хозяин прав. Оповестить родню надо и… не каждый же день она письма шлёт.

Довольная собой девушка возвращается к веретену. Сколько-то за зиму она заработает, а там, глядишь и с Тенью дело прояснится, тоже можно будет подработать, ну и…

Решето полным полнёхонько, глаза слипаются, трактир – пуст. Пора ложиться спать. Утром вставать ни свет, ни заря: скотине ждать не положено.

Глава 13

Глава 12 Анелина, побеждающая тьму.

Как всё-таки мало нам порой надо для счастья. И для несчастья тоже. За обедом принц даже взгляда в мою сторону не бросил. И ушёл в сопровождении сразу трёх магусов. Захочешь – не подойдёшь. Так диво ли что моё бедное сердечко просто разрывалось от боли и весь мир подёрнулся серой дымкой. Какая уж тут учёба! Я сидела над книгой в библиотеке и не имела сил даже перевернуть страницы. Да и зачем её переворачивать, если слёзы сами катятся из глаз, а строчки сливаются в серые полосы. Я так страдала! И вот за ужином принц сам высмотрел меня в толпе школяров, сам подошёл ко мне, заговорил при всех:

– Добрый вечер, дара Анелина, на Старом кладбище объявилось умертвие. Не хотите принять участие в охоте?

«Принять участие?» – сердце забилось от восторга, кровь предательски прилила к щекам, но я сумела удержать себя в руках:

– Ваше высочество, такое приглашение – честь для меня.

Принц улыбается. Мне!

– В таком случае, магусса, не смею вас задерживать. Мы будем ждать вас у садовой калитки за две чашки до полуночи. Самое время для такой охоты.

«За две чашки до полуночи» – времени в обрез и я почти бегу к себе, находу решая, что надеть. Ночь, темно, значит платье пусть будет зелёное, казённое, украшения: серёжки и кольцо. Башмаков на смену у меня нет. Значит опять замёрзну, как свежевыклюнувшийся цыплёнок. Из ароматов конечно выберу «Красный лотос». Он не только изысканно дорог, но ещё и согревает. Тёплый плащ…

Совсем чуть-чуть я подкрутилась перед зеркалом, подкрашивая ресницы и губы. Такой послушной и дорогой косметики у меня прежде никогда не было. Как тут не увлечься? Пусть и самую малость.

И вот иду я, такая красива, и кого вижу? Кремерус беседует с кастеляншей! Он что, втюрился в эту старую перечницу? Да нет, вроде. Увидел меня, поприветствовал с поклоном:

– Доброй ночи, одара Жемга.

Ого! Да профессор фамилию мою знает?

– Доброй ночи, магус, – отвечаю, а он не отстаёт:

– Вы ведь в первый раз участвуете в охоте? Значит этот артефакт будет вам полезен. – И подаёт мне коробочку. Знаете? Самую дешёвую, из щепы. А в коробочке стёклышко лежит. Ну, через которое смотрят. Монокль называется. Я хотела его примерить, а магус меня остановил:

– Не стоит магосса: в стенах Скиньи такие артефакты не работают.

Вот зануда. Не мог сразу сказать. Я-то знала это, да в суете позабыла. А этот тип ещё и подгоняет меня:

– Пойдёмте же, магосса. Принцу ждать не положено.

Представляете каков невежда? Я даже возмутиться не успела, а он уже отвернулся и к выходу пошёл. Пришлось за ним бежать. А то ещё нажалуется принцу, что я – копуша. С такого станется!

……………………………..

Илорик действительно ждал: стоял у распахнутой калитки в сиянии магических светлячков, а рядом с ним топтались трое городских стражей: два – простые ходилы и старший – чет. Соглядатаи от Городского совета. У всех троих я заметила стёклышки, наподобие моего, а у принца на носу красовались ректорские очки. Что же это получается? Кремерус меня к ходилам приравнял? У самого-то тоже парные стёкла!

Жаль, не успела я высказать профессору, что думаю о нём: Илорик увидел нас, прервал разговор с четом, скомандовал: «Пошли».

И опять моё бедное сердечко сжалось. На этот раз от обиды: я так старалась, подбирала наряд, а меня даже приветствием не удостоили. За горькими обидами я уже ничего не видела. Ни ночного города (было бы на что смотреть), ни редких прохожих вокруг. Только вид кладбищенской ограды вывел меня из тоскливого оцепенения из-за глубинного страха, сжавшего мне сердце.

Кладбищенский сторож топтался у ворот, зябко ёжился, дышал на пальцы, притопывал и, увидев нас, сразу бросился отмыкать запоры на зачарованных воротах. Вот кованные створки разошлись и нашим взорам предстало ухоженное городское кладбище: огненное поле – небольшой участочек у входа для сжигания тел и уходящие во тьму ночи могильные ряды, где каменные громады фамильных столпов и склепов перемежались со скромными, одиночными урнами.

– Коллега, ваш «Щит», моя – «Ловушка», – подал голос Кремерус за мгновение до того, как первый человек из нашей «охотничьей команды» переступил иллюзорную черту, отделяющую землю живых от земли мёртвых.

Илорик кратко кивнул, чуть нервно поправил ректорские очки. Я последовала его примеру, пристроив магическое стёклышко монокля. И сразу картинка у меня перед глазами как-бы раздвоилась. На плохо освещённый вид ночной реальности наложилось магическое изображение, где каждый предмет окружало мутное сияние, вроде дымки с жёлтым, зеленоватым или голубым оттенком. Зелёная, чуть ярче прочих полусфера, накрыла нас. Это Илорик, выводя в воздухе знаки резкими движениями рук и шепча заклинания, накрыл нас «Щитом». Кремерус напротив, хранил молчание. Прищурившись, он напряжённо всматривался в окружившую нас кладбищенскую полутьму. Каждое движение его было напряжённо-пластичным, как у хищника перед броском.

Плотной группой, под защитой «Щита» мы медленно продвигались по широкой, главной кладбищенской аллее, с каждым шагом отдаляясь от спасительных ворот и вдруг… Кремерус развернулся всем телом, взмахнул руками, словно бросая невидимую сеть. И тут только я увидела ЕЁ! Огромная псина, объятая оранжевым сиянием, как языками пламени. Она бросилась на нас из-за склепа и наткнулась на преграду. Чёрная голова со слепыми бельмами глаз пробила «Щит», лишившись магического сияния. Я увидела оскаленные, белые зубы, вывалившийся язык, кровавые подтёки слюны. Защита выдержала. Чуть прогнувшись, она отбросило мёртвое, занятое магической сущностью, тело. И тут же на тварь обрушилась зеленовато-дымчатая сеть с ярко голубыми огоньками в узлах.

Тварь завизжала, плоть её вспыхнула настоящим пламенем и тут же потухла. По ноздрям ударил смрад от сгоревшей шерсти, но ловчей сети больше не существовало. Только на снегу, испятнанном чёрными отметинами собачьих следов, кое-где догорали голубые искры магических светлячков, а нечисть опять бросилась в атаку.

На этот раз ей удалось пробиться по грудь, прежде чем защита откинула её. Кремерус лихорадочно плёл в воздухе ещё одну сеть-ловушку. Ярко-голубую, с ультрамариновыми огоньками на узлах.

Тенета опутали тварь в прыжке, пытаясь сплестись в непроницаемый кокон, но нежить е сдавалась: огненная вспышка, запах палёной шерсти. Уши твари обвисли, съезжая с черепа, вспучившиеся пузыри горелой кожи обнажили розово-белые мышцы, и опутавшие их сухожилия. Мёртвые, заимствованные тела нежити не знают боли и потому способны атаковать, пока основные мышцы и кости сохраняют необходимую целостность. А так как голодная тварь чувствовала тепло живых тел, никакие физические препятствия остановить её не могли. Да и магические, похоже тоже.

От осознания последней истины мороз прошиб меня от затылка до самых пяточек, а тварь настойчиво ввинчивалась в защитную сферу, пытаясь протащить хотя бы лапку, хотя бы вторую с такой настойчивостью, что мне показалось, будто я слышу хруст её костей.

Тёмно-сизая, как грозовая туча громада, пронизанная солнечно-рыжими всполохами, вдруг выросла за спиной твари. Огромная, бестелесная нежить, облепила нежить условно-телесную, втягивая и всасывая её тёмную силу. Огненная псина задёргалась, пытаясь освободиться. Куда там!

– Отступайте к воротам, принц! Отступайте к воротам! – Кремерус, единственный из нас сразу оценил новые обстоятельства. – Отступайте же!

Мы попятились, стягивая с умертвия защитный кокон. Что-то захрустело у мен под подошвой, я опустила взгляд и испуганно отдёрнула ногу: крошечная кровавая клякса, расползшаяся по снегу, вздымалась огненными языками, видимой лишь сквозь магическое стекло, силы. Я не успела толком осознать увиденное, а кровавое пятнышко уже оказалась за «Щитом», враз истаяв и тут же фиолетовая тьма рассеялась, оставив на грязном снегу обугленный труп собаки без каких бы то ни было признаков магии.

Тройной глубокий вздох стражей сопроводило ворчание Кремеруса:

– Ну, зачем вы так, одара? Ещё чуть-чуть и я бы спеленал тварь. Эта сущность могла бы стать самым драгоценным приобретением в моей коллекции…

– Ещё чуть-чуть? – Илорик не пытается скрыть иронию. – А мне показалось, что ещё чуть-чуть и тварь полакомилась бы нами. Я никоим образом не хочу умалить ваши способности, коллега, но одара Жемга очень вовремя призвала свою тень.

Я? Призвала тень? Хотелось бы мне знать, как это у меня получилось. Ну, на будущее хотя бы. Кремерус кстати тон сбавил:

– О чём теперь говорить, коллега: нежить уничтожена и больше не угрожает добрым горожанам. Дело сделано. Разве что тушу следует прибрать во избежание повторного «оживления».

Как бы для подтверждения слов мага, чет всадил в дохлую псину крюк и ходилы поволокли дохлятину на верёвке к воротам кладбища. Мы тоже не стали задерживаться на «мёртвой земле».

В воротах соглядатаи передали дохлятину сторожу и уже собрались уходить, когда Илорик остановил их:

– Мне думается, судари, нам всем следует отметить удачную охоту.

– В утешной чаше? – уточнил Кремерус.

– Не возражаю, коллега.

Стражи естественно тоже возражать не стали. А я? А кто меня спрашивал? Хотя: посидеть в заведении Щебаря, согреться горячей похлёбкой, пожалуй…

Похлёбка в трактире, увы, закончилась. Полночь миновала, как-никак. Хозяин разве что двери запереть не успел. Но Щебарь не растерялся: сам запалил лампу над одним из столов, растолкал Пека и Ричу для помощи. Ложка масла выгореть не успела, а стол ломился от холодных закусок: паштеты, тонко наструганный окорок, хлеб, вяленая рыба. Над раздутым огнём на огромной сковороде шкворчали колбасы. И, как последний штрих, пек водрузил на козлы возле стола ведерный бочонок выдержанного медового пива и Рича тут же наполнила кружки запоздалых гостей.

И опять первым вылез Кремерус: стукнул кружкой, требуя внимания, встал, прошёлся вдоль стола:

– Любезные государи, прежде чем начнётся отдых, следует покончить с делами. И так, одара Жемга!

Не зная, что сказать, я всё-таки повернулась к магусу, но неловкой заминки не случилось. Кремерус положил передо мной большую, серебряную монету, пояснил:

– Хоть это и была ваша первая охота, одара, но именно благодаря вам она прошла столь успешно. Теперь вы, коллега: вы крепко держали «щит».

Илорик покосился на выложенную перед ним «длань», усмехнулся с лёгким презрением, но Кремерус продолжал, как ни в чём ни бывало:

– Ну а вы, любезные судари, хоть и не повлияли на ход событий, но рисковали не меньше нашего.

Три «звёздочки» легли перед стражами и три ладони тут же сгребли приятную мзду.

– Вот теперь дела закончены и мы можем с чистой совестью предаться приятному отдыху.

Как бы там ни было, но мне пришлось признать, что к пустословию профессор-бестиариавед склонности не имел. Да и серебряная «длань» для меня была поистине спасительной. Принц правда выглядел не слишком довольным: пусть и невольно, маг приравнял его к простому наёмнику, но гонорится попусту и он не стал, поманил Щебаря, вручил ему монету:

– Возьмите, милейший. А на сдачу соберите нам корзинки с закуской.

……………………………

Мрачные мысли вернулись ко мне, лишь только ушёл голод. Застывшие ноги болезненно ныли и даже мысль о скорой покупке тёплых башмаков не слишком грела. Может быть потому, что Илорик намертво завяз в беседе с ходилами. Все они оказались участниками недавней «Войны теснин», когда наша армия подвинула западного соседа, захватив низкие отроги Камня, богатые медью и оловом. Кричане тогда, от отчаяния, пошли на неслыханную низость и, чтобы усилить войско, объявили грязных оборотней равными людям. К счастью огненные гарпии Царуса выжгли всю эту нечисть, обеспечив нам полную победу. Я прекрасно помню, с каким азартом два года назад обсуждали те события гости в поместье Самбитиев.

Принц увлечён, только на меня внимания опять не обращает. А ведь если бы не моя сущность… Кстати, а где она? Пристраиваю стёклышко к глазу, оглядываю полутёмный, пустой залл. Да вот же… Меня как морозом обдало.

Не мудрено, что я сразу не заметила эту дуру: забилась в угол, сидит, раскручивая, чуть не на ощупь, веретено и вытягивая нить. Рыжая, как… нет! Только не это!

Густо-фиолетовая аура девки плавно и неразрывно сливалась с густо-фиолетовой же тучей, пронизанной рыжими всполохами. Моя тень и… Моя ли?

Я вспомнила всё: деревенскую приблуду, чуть не сбившую меня с ног на крыльце девичьих опочивален, её же в ректорском кабинете. Кстати, дневная тень у меня обнаружилась после того столкновения. Ни раньше и ни позже. Так значит… Не-на-ви-жу! Крыса дранная! Всё-таки это она. И первородная тень – её. Не моя, или…

Исподтишка я оглядела сотрапезников. Слава светлым богам, Илорик хотя и в ректорских очках, но сидит к девке спиной да ещё и увлечён болтовнёй со служивыми. Кремерус может заметить рыжую, но он без очков, хотя… на кладбище он тоже кажется очков не надевал, а если магус способен видеть сам…

Теперь и без того не слишком внятная охота предстала передо мной ещё в более мрачном свете. Что если Кремерус всё знает? Знает, что тьмачка не я, а та рыжая дурочка с веретеном? Что если появление (и очень своевременное) тени – его рук дело? Но тогда получается, что профессор врёт в глаза мне и принцу? Зачем? Какая ему выгода? Рано или поздно обман раскроется и тогда… Тогда конец. И в первую очередь мне. Принца заинтересовала не какая-то смазливая ученица, а тьмачка. Да, я стараюсь поддерживать его интерес, но к чему лгать? Если бы не сущность, я бы никогда не получила то, что имею теперь, а значит…

Наверно лицо моё сильно изменилось, потому что профессор-бестиариовед вынырнул из омута созерцания:

– Одара Жемга, что с вами? Вы выглядите такой расстроенной.

Только расстроенной? Нет уж, я в ужасе, но тебе об этом знать не положено. Значит:

– Благодарю вас, магус, – отвечаю голосом умирающей. – Впечатления вечера…

– Вы выглядите очень усталой, одара Жемга. Может вам вернуться в Скинью?

– Что вы, магус, – шепчу я так, словно совсем обессилела, – как можно…

– Одара Анелина вам действительно пора, – это Илорик услышал наш спор. Как мёдом по сердцу.

– Ваше величество, я бы не хотела…

– Портить нам праздник? Не беспокойтесь об этом, одара, я с удовольствием провожу вас. – Он встаёт, идёт ко мне, протягивает руку, помогая подняться, подаёт мой дешёвый, казённый плащ. И его взгляд! Ах, если бы могла поверить своему счастью.

И вот мы опять вдвоём, идём по ночному городу, окруженные роем магических светлячков. Илорик поддерживает меня под локоть и рассказывает, как восхищён моими выдержкой и хладнокровием. Сколько раз я слышала такое, с той лишь разницей, что похвала предназначалась какой-нибудь знатной даме-охотнице, а предметом охоты была не кровожадная нежить, а олень или, в худшем случае, матёрый секач.

Как жаль, что всё закончилось на крыльце перед дверью в девичьи опочивальни. Какие бы слухи не ходили о любовных похождениях наследника, в Скиньи он не позволял себе даже намёка на фривольность. А ведь все уже спят и даже зайди принц в мою опочивальню – никто ничего не заметил бы. Какая я всё-таки несчастная!

Натопленная комната, боль в замёрзших ногах, нерадостные мысли и горький вывод: первый помощник третьего ректора совсем, совсем не прост и влезть к нему в доверие задача очень и очень непростая, но при этом для меня самая главная.

Глава 14

Глава 13 Кремерус. Новые обстоятельства

Кремерус едва удержал вздох облегчения: Илорик и его пассия наконец-то ушли. Предлагая заглянуть в «Утешную чашу» профессор и мысли не допускал о встрече с рыжей селянкой. Да ещё и в общей зале. И вот, вместо того, чтобы спать спокойным сном, одинокая девица сидит у стены и сучит паклю, ни на кого не реагируя. Последнее – оно вроде неплохо, но вот блудная сущность заметила хозяйку и тут же присосалась к ней, вплетясь в ауру. Происходи всё в толпе – оно бы ничего, но девица-то сидит одна. Чудом Илорик не заметил этого единения. Просто чудом. Хорошо Анель, в кои-то веки, вовремя раскапризничалась: «Устала, хочу домой…». В последнее время эта кичливая дура ну очень утомительна в общении.

Впрочем, всё обошлось и можно немного расслабиться, наслаждаясь покоем и доброй едой, но опять не судьба. Щебарь возжаждал беседы. Служанка вежливо так почти на ухо шепчет: «Хозяин спрашивает: «Не соизволит ли магус уделить…»» – ну и так далее. Пришлось вставать, идти.

– Простите за назойливость, магус, – Щебарь нервно передвигает монеты по стойке, – я о вашей подопечной, поговорить…

– Что стряслось, милейший? С чего она до сих пор не в постели?

– Ах, достопочтимый магус, – глаза трактирщика метнулись в сторону, – разве после такого письма уснёшь?

– Письмо?

– Да, достопочтимый. Девушке ответ из дому прилетел. Голубиной почтой.

– И что там?

– Плохие вести, магус. И странные. Отец девушке пишет, будто она взяла у тамошнего магуса одиннадцать золотых в долг. Ваша же подопечная…

– Прямо-таки моя? – Напрягся Кремерус. – Я собственно…

– Погодите, достопочтимый, выслушайте. Это не всё.

– Что ещё?

– Очень странное дело: такие деньгу у девушки сейчас есть.

– Прекрасно. Значит дело решиться само по себе.

– Не совсем само, достопочтимый магус, а с моей помощью, но… одиннадцать золотых у девчонки из болотной деревни? Откуда?

Откуда деньги у тьмачки – Кремерусу дела нет, но раз с него золота никто не требует – почему бы и не порассуждать?

– Один золотой дал ей я, если помните.

– Всего один, – соглашается и уточняет трактирщик. – Ещё один – она взяла у того мага под расписку, обещая расплатиться приданным. Но если это правда, то откуда у неё ещё девять золотых? Ну, если она их у мага не брала?

Откуда деревенская девка раздобыла аж девять золотых? Вопрос не простой, только гадать об этом Кремерусу лень:

– А что говорит она сама?

– Говорит, что их ей заплатили за изведённую нечисть…

– За нечисть? – В памяти всплывает недавняя охота: сущность тьмачки сглотнула откормленную нежить, как лиса – цыплёнка. – Это возможно. Я ей верю.

– Как? Но тогда… Да как такое возможно!!!

– Тише, милейший, тише. Для людей девушка безопасна. Можете мне поверить. Что касается нежити… Неужели вас это заботит?

– Нет, достопочтимый магус, я…

– Так о чём разговор, милейший? Я не понимаю.

– О деньгах и расписке, магус. Только о них. Если вы считаете, что девушке можно верить…

– Почему нет? Да говорите же, дарь Щебарь.

Но трактирщик всё-таки мнётся, робеет:

– Так это… Вы, достопочтимый магус конечно правы: верить-не верить – это для малых детей. Расписку заполучить не так уж и трудно. Пусть девушка деньги уплатит, раз есть они: пусть одна птичка расписку на торговое товарищество отнесёт, другая – заёмное письмо сюда доставит, только как быть, если письмо это поддельным окажется? Всё-таки магус. Пусть и деревенский…

А вот это действительно серьёзное препятствие: магус, пусть и из деревни подделал расписку. Да тут ещё и Щебарь переходит в наступление:

– Меня ведь что заботит? Девушка, по её словам, деньги на обучение собирала, а если они к ней не вернуться – ей в Маграде делать нечего. А санный путь со дня на день ляжет.

Нарочистая невинность трактирщика почти восхищает. Почти, потому что намёк слишком уж прозрачен: «Если нудная вам девица надумает уйти – я ничего не смогу сделать». Кремерус прячет невольную и от того кривоватую усмешку:

– Договорились. Когда документ будет здесь – посмотрю, что можно сделать. – Уступка, мнимая. «Посмотрю» – не значит «сделаю», но маг чувствует себя униженным. Душа требует воздаяния, а значит…

– А как насчёт корзинки, милейший?

– Вам и принцу? – догадливо подхватывает Шебарь. – Так это мигом, многоуважаемый магус. Только намекните: что вы хотите взять?

…………………………………………..

Жизнь, как доска, люди – фишки. Мысленно Кремерус двигает их, проигрывая варианты. Вокруг – ночной Маград, за спиной пыхтит Пек с двумя полнющими корзинами снеди и вина. Приятно всё-таки осознавать, что всё, если не в мире, то в Скиньи, подвластно твоему разуму.

В домике ректора корзину принимает Жах в облике почтенного слуги. Кремеруса на крыльце ждёт традиционная корзинка из поварни и он милостиво разрешает Пеку занести обе ноши в дом, в холодную, кажется ни разу не топленную кухню. Пуш, заслышав «чужого» прячется и выглядывает лишь убедившись, что человек-друг – один. Зверушка знает, что все другие и прочие реагируют на него слишком уж нервно. Могут и сапогом запустить. И ладно бы – мимо.

Оставшись наедине с хозяином, тварюшка спешно лезет к человеку на руки. Соскучился. Кремерус тоже рад четвероногому. Сам он сыт, но для друга нарезает пирожок с паштетом, наливает сладкий морс. И два листа капусты не забыл. Жаль не заметил человек бумагу, над которой Пуш трудился весь день. Нет, заметил, взял в руки, рассматривает:

– Что это, дружище: пила и верёвка? Зигзаг и крючок? Зачем ты повторил это столько раз?

Не понял. Если бы крыс умел плакать, ему бы впору зареветь от обиды. А если? Пуш вытягивается на столе на боку, скалит зубы, шевелит хвостом.

– Что с тобой, дружище? Ты болен?

Опять не понимает. Пуш вздыхает, садится, принимается за еду: может, если подкрепиться в голову придут новые мысли и он таки сможет донести до друга важную, хотя и не слишком приятную новость?

……………………………..

Споткнувшаяся девица рассыпала книги. Кремерус с трудом удержался от вздоха: «Опять? Этого ещё не хватало».

– Простите, наставник, – школярка в синем платье искательно заглядывает в глаза, – я нечаянно...

– Не стоит так торопиться, магосса.

– Магус, я…

– Всё в порядке, одара.

– Осодора Мирилена, наставник.

– Всё в порядке, осодора.

Всё в порядке? Вопреки обычаю, девица зацепила его. «Осодара»! Не просто молоденькая, смазливая дурочка, а родовитая девица, не иначе как из семьи придворных магов. Про способности речи конечно нет, но связи и приданное способны соблазнить даже завзятого холостяка. Жаль, не по его губе пирог. Такие роднятся исключительно в своём кругу, а маг в пятом поколении и профессор Скиньи с их точки зрения не более как выскочка.

И опять Анелина. Глазки потупила – само смирение. Что это с ней? Не иначе оборотень на болоте сдох.

– Доброе утро, одара. – Они почти в дверях трапезной. Волей-неволей приходится отойти.

– Простите, профессор, я так устала вчера.

– Это естественно, одара. Охота забирает немало сил.

– Да-да, охота, я, тень… Почему она появляется всегда так неожиданно?

– Дикая сущность, одара.

– Да-да, профессор, дикая и потому опасная. Как бы я хотела хоть немного прибрать её к рукам!

А вот это интересно: неожиданное смирение, просьба… Догадалась или поумнела?

– Профессор, неужели нет средства, чтобы хоть иногда…

– Есть, одара, пойдёмте.

Запасы магических составов Кремерус хранит в виварии. Девица даже не путается туда войти: топчется в ожидании под дверью. Что ж, такое поведение следует поощрить:

– Возьмите, магосса: три капли заговоренной крови. Чтобы с гарантией призвать вашу сущность – достаточно раздавить одну ампулу.

– Благодарю, магус.

Звонок перекрывает реплику. Девица почти убегает. Ну, да, урок же. Догадалась или нет? А не всё ли равно? Главное: к этой кукле привязана ещё одна нить. Игра продолжается.

Глава 15

Глава 14 Анелина – Спасительница

«Удалось! Удалось! Удалось!!!» – если бы не урок, мне впору затанцевать. Три капли заговорённой крови для призыва сущности! Ох уж этот наставник-бестиариавед! Ох, шалунишка! Не этой ли кровью он вчера призвал мою сущность? И как ловко изобразил невинность: «…ещё чуть-чуть, и я бы спеленал тварь…». Ох, не к добру всё это.

Он же у меня с первого дня обучений на глазах и что? Я ведь его даже за человека не считала: «Вечно второй помощник ректора». Кстати, третьего по счёту. И терпеливый-то какой! Интересно: знает он или не знает? Если знает, то почему помалкивает? А если не знает – откуда кровь? Мне-то отлично известно, что сущности лучше всего приманиваются на «родную кровь». Или не только? Или можно любую заговорить? Как же мало я знаю! Кстати, между парами – окно. Я хотела в лавку за башмаками сбегать, но лучше в библиотеке посижу, а за башмаками мы с Илориком сходим. Кажется, я знаю какие намёки он слышит и понимает.

Книгу я нашла: «Трактак о сущностях» – только «окна» на его изучение оказалось маловато. Я не растерялась: уменьшила фолиант и утащила его в аудиторию. Там – увеличила и … Травикус меня засёк. Ну и орал же он! Даже охрип. Потом пожелал, чтобы я подняла в воздух чучело стенолаза. Да легко! Правда пришлось пожертвовать одной из трёх капель, зато потом дохлая ящерица у меня такие кренделя в воздухе выписывала, что школяры за партами чудом шеи не посворачивали, любуясь. А Травикус заткнулся и больше меня не доставал.

На перемене однокашники окружили меня (въюноши, главным образом) и засыпали вопросами. Главными стали два вопроса: «Что за книга?» и «Где в ней написано: как?». Такая тупость любого бы разозлила, но не меня, потому как…

Если вот вас спросят про магические компоненты, какие вы вспомните и назовёте сходу? Ну, «жабий камень», «лягушачья вилка», «ведьмина метла» и ...? Правильно! «Кровь рыжей девственницы»! А если вы не забыла, то деревенская приблуда – рыжая, как осенние листья пальчатки.

Вот про чудо-кровушку я и упомянула с невинным видом и, как мне думается, даже на песчинку не солгала. А когда народ осмыслил новость, уточнила, что кровь купила у старшеклассников. И даже надломленную, пустую ампулу показала.

В общем, ищите, въюноши, а я за вашими поисками понаблюдаю. Глядишь, и мне что-нибудь перепадёт.

На следующих парах книгу я читала без помех, но увы, ничего, кроме уже озвученной «родной крови», она же – «кровь рыжей девственницы» не нашла. При том, что побочных эффектов (ну очень нехороших) у тьмачьей крови на целую страницу набралось. С одной стороны, не знать такое – быть себе злым врагом, а с другой… Я на эту книгу два дня убила, а результат всего на три слова! Вот и учись после этого.

Да! Ещё что: Травикус нажаловался на меня Илорику! Тут даже не знаешь: браниться или радоваться? С одной стороны – обидно, а с другой – польза невероятная. Илорик-то к делу подошёл обстоятельно: и профессора выслушал, и со мной потом чуть не два часа беседу вёл. Объяснял: мол Травикуса он понимает, занятия для занятий предназначены, но и я права по-своему: без знаний о сущности мне никак нельзя, потому что ждать, когда придёт очередь данного предмета, просто опасно. Посему заниматься со мной по данному предмету будет он сам, лично. С сегодняшнего дня. А для начала, одара Жемга, вот вам список книг, для предварительного, так сказать ознакомления. Ну и допуск к ним, для библиотекаря.

После такого разговора я светилась от радости, как праздничный фонарик, а от профессора, как от погребального костра смердело гневом и злобой. Сдерживало нас только присутствие Илорика.

Вечернее занятие с Илориком в библиотеке я завершила смиренной просьбой о прогулке в город: «Совсем не на долго, только до ближайшей обувной лавки и сразу обратно. Ну пожалуйста!». Естественно про «Утешную чашу» ни слова, ни намёка. Упасите Светлые боги, принц увидит, как моя тень обнимается с рыжей дурой.

Да и в лавке я долго не задержалась: примерила дорогущие туфельки из змеиной кожи, вздохнула и выбрала недорогие, крепкие башмаки на меху и тройной подошве – для маградской зимы – самое то, солидная вещь. И цена солидная: две с половиной «звёздочки». Я их тут же и надела. Хватит ноги морозить.

Моя деловитость приятно удивила Илорика. Жеманные зануды никого не радуют, хотя и уверены в обратном. Сколько таких высокородных дур я наблюдала в имении, сколько слышала о них от их же кавалеров. Вполне достаточно, чтобы не брать с них пример.

В Скинью мы возвращались в окружении магических светлячков, коротая дорогу за приятной болтовнёй, но вдруг…

Костяная змея с рогатым черепом взвилась из канавы, вмиг обвив Илорика своими смертоносными кольцами, не позволив ему даже коснуться рукояти серебряного клинка. Убивец! И пусть прежде видела я тварь только на картинке, но не промедлила ни на мгновенье. Стеклянная ампула хрустнула у меня в пальцах, раня кожу, что-то мертвенно-ледяное сжало мою руку, слизывая заговорённую кровь и в следующее мгновение костяной душитель, потеряв всю свою мощь, грудой, кое-как сцепленных костей, обрушился на заснеженную мостовую.

– Отродье Мелькуса, да чтоб… – От ярости принца даже меня в озноб кинуло, а удар меча развалил собранного из нескольких хребтов и увенчанного козлиной головой кедавра.И тут наши взгляды встретились, Илорик оборвал себя, не закончив ругательства. (Ещё бы! Он же – принц, а я – благородная дева) Выдохнул, утишая гнев:

– Благодарю, одара, вы во второй раз спасаете мне жизнь. Я не забуду этого, но сейчас…

– Мы же возвращаемся?

– Куда? Ах, да! В Скинью! Тогда идёмте скорее. – Вторым ударом он отделяет твОри (от «творение») голову и, вернув меч в ножны, поднимает трофей за рог. – Этого для расследования хватит. Кстати, а кости – свежие, даже кровоточат.

Теперь мы почти бежали, хотя зачем? Завернуть за угол и вот она, калитка.

– Мы куда? – успела я спросить и тут же получила ответ:

– К Кремерусу.

Ну да, к знатоку всяческой нежити. К кому же ещё? Но неожиданности продолжались. Кремерус сам перехватил нас на пол пути к собственному дому. И взбешён он был не меньше Илорика:

– Государь! Я требую! В Скиньи имеет место запрещённая магия! Что это у вас? – Не смотря на гнев, магус почти сразу узрел ободранную козлячью голову в руках Илорика.

– Убивец, наставник. Голова убивца, заговорённого на меня. Покушение на наслед… А почему вы решили, что магия исходит из Скиньи?

– Идёмте, ваше величество. Мы всё увидим своими глазами.

………………….

Подземелья Скиньи – это особый разговор. Многим известно, что при строительстве, под цокольным этажом было выкопано несколько камер для особых, магических ритуалов. Позже камеры соединили галереями, из подвала проложили ходы к подземным кладовым поварни, заодно расширив последние. Потом часть ходов замуровали, пробили новые, где-то вышли за пределы стен, где-то зацепили городские подвалы (тот ещё лабиринт). Потом опять что-то прокопали, что-то замуровали, что-то перекрыли дверями с магическими запорами. И всё это не за раз и в произвольной последовательности.

Может кто в Скиньи и знал все камеры-тупики-переходы, но то, что это был не Кремерус я поняла сразу. Такие вещи видны сразу: на каждом повороте, на каждой двери профессор щедро развешивал магические маячки, путь же нам указывал вообще несуразнейший из виденных мною артефактов: магическая клетка-ловушка для обычных крыс! Она катилась перед нами, нежно посвистывая в манок. По лицу Илорика я видела, что он едва удерживается от вопроса: «Что ЭТО?!!!». Вид профессора ещё больше усугублял наше недоумение. Кремерус трясся, краснел, бледнел, скрежетал зубами и лично мне казался попросту невменяемым.

Ловушка сглотнула очередную крысу и Илорик не выдержал:

– Магус, вы уверены? Здесь нет никаких следов магии, кроме вашей…

– Разумеется никаких! – зашипел профессор так, что и змея поспешила бы убраться с его пути. Все следы тщательнейшим образом затёрты. Все, кроме этого! О нём они даже подумать не могли.

– Кто «Они», – не выдержала я.

Тоже шипение в ответ. Слышно, как у нашего проводника горло от шипения перехватывает:

– Хотел бы я знать, одара. Очень хотел. Жаль, следы затёрты, но может в капищи?

– Капище???

И тут клетка заработала на полную мощность, всасывая крыс в прямом смысле этого слова «потёкших» в неё извивающимся ручейком, а за поворотом нашим глазам открылась…

Илорик выпустил череду огоньков, осветивших подвал с достаточно низким, сводчатым потолком, козлиные и бараньи головы, развешанные по стенам, кучу костей и мяса в ближайшем к нам углу. Именно с неё ссасывала ловушка пищащих и трепыхающихся крыс. Посреди подвала, прямо перед нами высился алтарь: неопрятная груда камней со следами гари и крови. К алтарю Кремерус и устремился:

– Вот здесь собрали вашего убивца, государь. Полюбуйтесь на эту прелесть!

– Что за… – Илорик грязно выругался. – Они что? Совсем?

– Увы, государь, – отвращение и брезгливость боролись на лице профессора. – Иначе убивца не поднять.

Преодолевая естественную робость я приблизилась к камням и тут же поспешно отвернулась, борясь с приступом тошноты. Поверх камней расползалось выпотрошенное детское тельце с размозженной головой, из которого к тому же вырубили хребет.

– Какая мерзость! – повторил Илорик, сумев на этот раз удержаться от брани.

– Чёрная магия, государь. И мы их спугнули!

– А если…

– Искатель, метки, светлячки. Такие следы не спрячешь. Но раз уж так получилось, думаю, что стоит осмотреть эту нору как следует.

Осматривать? Да он в уме? Мне хотелось одного: бежать из этой смрадной дыры куда глаза глядят! Но нет. Круговым движением руки Илорик разогнал магические огоньки, осветив все закоулки и ниши.

– Вы правы, магус, смотрите!

В углу, за вмурованными в стену решётками, на куче соломы, под невероятным тряпьём, спали два оборвыша. Вопреки свету и нашим крикам. Они не проснулись даже когда магический удар напрочь снёс железную преграду.

– Может они уже умерли? – не удержалась я от вопроса.

– Они спят. Магический сон надёжней запоров, пут и оков, – вздохнул Кремерус, поднимая на руки одного из сопляков. – Второй вам, государь.

– Конечно.

– А зачем тогда решётка, – не уступала я.

– Чтобы крысы не съели спящих, – ответил мне Илорик. – Думаю, теперь всё, коллега.

– Да, коллега. Пока – всё.

Обратный путь прошёл в полном молчании и тоже занял немало времени. А я ведь так устала, а тут ещё такие тяжёлые впечатления! Разве что замыкающая нашу череду самоходная клетка с верещащими на разные голоса крысами выглядела почти забавно.

Лишь наверху Илорик подал голос, спросив:

– И куда мы их сейчас?

– Думаю, ко мне, – отозвался Кремерус. – Отогреются, поедят, переночуют, а завтра я передам их страже.

– Расспросить бы их.

– Попробуем.

……………………….

В квартире профессора тепло могло показаться только по сравнению с улицей. Да и само жилище производило довольно мрачное впечатление. По крайней мере первый этаж.

Клетку Кремерус сразу отправил на кухню, ловко перекинув сон с оборвышей на крыс. Мальчишки даже удивиться не успели, а профессор уже сообщил им, что он – Маг из Высокой Скиньи, нашёл их спящими в подземелье, принёс в свой дом и теперь накормит, напоит, уложит спать, а завтра отправит по домам.

– А Кин где? – раскрыл пасть один из оборвышей.

– Какой Кин? Кто такой Кин? – Кремерус нахмурился. Не знай я, что он врёт – поверила бы. И тут же профессор сбавляет напор. – Что за Кин? Рассказывай, малыш, не бойся.

– Я…

– Э-э-э… – сопляки переглянулись. По-моему, они небыли уверены даже в том, что видят друг-друга.

– Так, – смилостивился наш хитрец, – давайте-ка наверх, в кабинет. Затопим печку, обогреемся и обсудим всё неспеша за стаканчиком доброго вина?

………………………

Кабинет выглядел более обжитым. А уж когда в печке затрещали дрова, а на свечах в подсвечнике заплясали огоньки – проглянул хоть какой-то уют. Да и угощение у профессора оказалось, хоть и холостяцким, но вполне на уровне: две бутылки вина, морошковая наливка, хлеб, холодный пирог с паштетом и копчёный окорок.

Стаканы, кружки, тарелки с мисками ужасали разнообразием. Благо хоть столовых приборов для такого угощения не требовалось. Закончив сервировку, Кремерус водрузил на середину стола сундучок с дверцей на боку:

– Уважаемые гости, позвольте представить вам моего друга. Он не совсем здоров, но ради вас согласен покинуть своё жилище! Пуш, дружище, выходи.

Я чудом не заорала. Из домика на стол неуклюже выбралась огромная, седая крыса к тому же перемазанная в засохшей крови. Хозяин тут же протянул ей руку, по которой мерзкая тварь забралась профессору на плечо.

–Уважаемые гости, – продолжал представлять своего урода Кремерус, – Пуш пытался предупредить меня о приближающейся опасности. Жаль, я не понял его записок.

– Записок? Что вы имеете ввиду, коллега?

– То, что сказал, коллега. Смотрите сами.

Илорик принял лист, всмотрелся недоверчиво.

– Это зубы и хвосты, коллега. Пуш пытался написать мне о том, что в доме появилось слишком много крыс, но я разгадал смысл его записок, только после того, как мой друг пострадал от зубов этих тварей!

– Знаете, коллега, – Илорик вернул лист, – я до сих пор не могу понять: причём здесь крысы?

– Крысы приходят за едой, коллега. Вы сами видели: что творилось в капище, сколько там валялось шкур, потрохов, мяса, костей. А если крысы где-то завелись, они не будут сидеть на месте, а начнут обследовать новые места. Поначалу зверушки осторожничают, стараются не попадаться на глаза людям, но Пуш не вызвал у них опасения и они напали на беднягу. По крысиному, толпой. Так ведь, дружище? Хорошо, что ты успел отступить в домик, иначе…

– Вы так трепетно относитесь к вашей крысе, наставник, – не удержалась я от подколки, – в то время, как другие для вас – просто мясо.

– Пуш не крыса. – Неожиданно жёстко перебил меня Кремерус. – Он – персона и ему шесть лет.

– Персона? Вы серьёзно, коллега? И у вас хватило силы…

– Нет, коллега. Сил на такой обряд у меня нет, но я нашёл обходной путь. Садитесь же за стол, дорогие гости. Вы не против, если Пуш разделит с нами трапезу?

– Вы здесь хозяин, коллега.

Нет, принц всё-таки слишком мягкотелый. Не хватает ему твёрдости. Мало тог, что готов пить из щербатой кружки, так ещё и крысу на стол позволил посадить. Кремерус выделил грызуну корочку от паштета, намазал маслом хлеб и даже наливки в чистую солонку плеснул. Спасённые сопляки тоже получили по огромному куску пирога, да ещё и по полному стакану вина и тут же вгрызлись в еду. Сразу видно нищебродов из предместья. Принц, как и полагается, ест неспеша, поинтересовался вежливо:

– Паштет и пирог из «Утешной чаши»?

– Вино – тоже, – подтвердил хозяин.

– Действительно неплохое. А теперь вопрос к вам, пострелята: что помните?

– Мы? – оборвыши переглянулись.

– Не робейте, – поддержал Илорика хозяин. – Ещё пирога хотите?

– Да, а…

– Держите по куску. Так где вы были?

– Гуляли…

– Где?

– На старых валах.

– Возле складов?

– Нет…

– Дальше…

– И?

– Всё вот…

– Вдруг здесь…

– Понятно. Завтра покажете: где гуляли. Может на месте ещё что-нибудь вспомните. Ну и мы сами посмотрим.

– Старые валы… – попробовал уточнить Илорик, но Кремерус оборвал его почти по-хамски:

– Остатки древней крепостной стены, коллега. По сути там одни подвалы. Часть из них приспособлены под склады, остальные – ветшают помаленьку. Тот ещё лабиринт, коллега, но там кусты, деревья… Тамошней детворе есть где разгуляться.

– А подвалы? Куда они ведут?

– На этот вопрос ответа нет. Знаете, коллега, как образуются городские подземелья? Строится дом, под домом роется подвал или подпол. Дом стареет, рушится, на его месте строится другой. Одно подполье засыпается (частично), другое выкапывается и укрепляется. Где-то новая полость соединяется с полузасыпанной. Чем старше город – тем сложнее и запутаннее подземный лабиринт. Маград – древний город, процветавший ещё до катастрофы, до зелёных звёзд, как теперь говорят. Под Скиньей тоже сохранились остатки городских подвалов. Под бывшими стенами они тоже есть. Да и под новыми…

– А что за кварталы, рядом со старыми стенами? Извините, коллега, я хоть и учился в Скиньи, но как-то…

– А, пустяки. Кого из школяров могут заинтересовать тамошние халупы с развалюхами и огородами? Я тоже плохо знаю те места, но думаю, что если дети покажут: где они играли, то при участии местных стражей порядка кой-какой след мы нащупать сможем.

– Кой-какой? – не выдержала я профессорского вихляния. – Будто вы не знаете тех, кто способен провести такой обряд?!

– Знаю. – Мне показалось, что сейчас взгляд профессора пожжёт меня насквозь. – Только заметьте, дара: «уметь» и «сделать» – не одно и то же. Подозрения же, к счастью, доказательством служить не могут. – Он резко выдохнул, будто мои слова рассердили его не на шутку, поспешно перенеся внимание на сопляков. – Ну что, детишки, поели? Попили? Пора отдыхать. Думаю, спальня прогрелась. Пойдёмте, а я уж как-нибудь переночую в кабинете…

………………………………

– Одара Жемга, – казалось, принц смотрит мне в самую душу, – надеюсь, просьба хранить молчание обо всём, что вы видели и слышали сегодня найдёт у вас понимание?

– Ваше Величество, я…

– Очень рад, если это так.

– Ваше Величество, вы верите, что крыса может писать?

– Справедливый вопрос, одара, – Кремерус вернулся слишком быстро. Видно петь детишкам колыбельные – не его стиль. Вот он идёт к стеллажам с книгами, берёт лист бумаги, чернильницу с пером, кладёт и ставит их на стол, сдвигая угощение. – Дружище, напиши что-нибудь, прошу.

И о чудо! Крыса оставляет еду, идёт к чернильнице, лезет в неё лапой, потом, держа испачканную конечность навису, ковыляет к бумаге и что-то царапает!

Я беру лист, пытаюсь прочесть:

– «Кусок мяса», «Чарование» – что это значит?

– Это знаки, которые пока освоил Пуш и ничего более, – отвечает профессор. – Спасибо дружище. Прости. Я очень виноват перед тобой.

Крыса пищит, лезет к человеку на руки: мол о чём разговор? Мы же друзья.

– Что вы собираетесь делать, коллега?

– По поводу чёрного колдовства?

– Да.

– С вашего позволения отменю лекции и продолжу расследование. Нельзя допустить, чтобы в городе опять заговорили про Скинью.

– Согласен. Я с вами.

– Буду рад, коллега.

– Тогда до завтра, коллега и спасибо за угощение.

Задерживаться действительно незачем. Поздно. Илорик провожает меня до крыльца. Даже за порог не переступил. Не потому ли, что видит во мнене просто хорошенькую девушку, одару, магоссу или тьмачку, а нечто большее? Догадка греет душу, ну а коробка из обувной лавки на зеркале ещё больше утвердила меня в моих предположениях. И да! Это действительно были туфли, те самые, что я мерила и со вздохом вернула на полку. Илорик, я тебя люблю. Нет! Я тебя обожаю!!!

Глава 16

Глава 15 Подземелья Маграда

Проснуться по первому колоколу после столь бурной ночи – для меня сродни подвигу. Но на что не пойдёшь, ради любви?! Илорик и Кремерус намерены продолжить охоту и я просто обязана быть с ними. Не хватало ещё спускать обнаглевшим чернокнижникам покушение на моего принца! Быстро собираюсь и бегом в трапезную, завтракать.

Не ожидала, что могу пользоваться таким спросом. Уже в коридоре ко мне приклеилась задавака Мирилена с подружкой Астанией. Неожиданно высокородные отчеградские девицы открыли, что я душечка-лапочка-милочка и они не видят жизни вне моего присутствия. Прозрели вдруг. Я так и поверила, что вот именно сегодня ни с того ни с сего они по мне соскучились. Ну-ну. Забыли видать столичные магосы, как смотрели сквозь меня, когда мы в одной комнате жили.

Не подумайте плохого, я им не нагрубила, потому как любопытство меня такое разобрало – сил нет. Все ужимки знатных дам из барова поместья вспомнила и перед ними отыграла: и милочками они у меня стали, и душечками, и лапочками. А что? Только они что ли врать да манерничать умеют?

Я завтрак доесть не успела, а уже знала, где нюрфы порылись. Мирилена не только моё существование заметила, но и наличие в скиньи лучшего друга и покровителя седых крыс, Кремеруса. И прямо изнывала от желания расспросить о нём. Естественно старшегодки, те что бестиариоведенье проходят, с ней разговаривать не стали бы, а я – вот она, рядышком.

Ну и поскольку я теперь оказалась душечкой-лапочкой-милочкой – любопытствующих милашек огорчать не стала, поведала папенькиным дочкам про скромного книжного червя, влюблённого в науку и потому живущего в полном одиночестве. (Про крысу – ни слова. Ещё испугаются).

Мирилена с Астанией кажется прониклись и осыпав меня комплиментами ( вдруг им ещё что-то узнать захочется) – ушли уже вдвоём обсуждать одинокого наставника, не иначе решив немного его поинтриговать, а я тут же оказалась в компании нашего классного оболтуса Смелона и ещё какого-то усатого старшегодки.

Смелон тонкими подкатами заморачиваться не стал. Сразу ввёл меня в курс дела:

– Анель, помнишь ты про рыжую говорила?

Ну, да, говорила. Отрицать глупо. Потому киваю, делая «заинтересованное лицо».

– Ты ведь её знаешь? Точно?

– Ну… – когда понятно, что ничего не понятно не стоит спешить соглашаться.

– Да, ладно тебе. Вон Ремир говорит, что для магии не всякая кровь годится. И что даже просто информация кое-что стоит. Так знаешь?

– Ну, как-бы можно сказать…

– Ладно. Чего хочешь взамен? Серебрушки хватит?

– Смотря за что.

Смелон экивоков не признаёт:

– За рыжую. Ты нам её покажешь, а уж с ней мы сами договоримся.

Сами? Без меня? Ну, это вы, мальчики, много хотите:

– Маловато будет.

– Что? Хочешь две? Губа не дура.

Он издевается? Две звёздочки за такую информацию?

– Не в деньгах счастье.

– А в чём? В любви? – На губах у сопляка похабная ухмылка. – Так это с полным удовольствием…

– Двадцать капель.

– Чего?

– Двадцать капель заговорённой крови. – (Ну, это я замахнулась конечно. Но ведь для начала).

– Чьей?

– Рыжей.

Парни переглядываются, кстати толпа подкормившихся школяров прижала нас чуть не к самой стене.

– Ну…

– Это…

Парни переглядываются:

– А зачем тебе?

– Всё затем же.

– Но двадцать капель…

Ой, ну не надо глаза округлять. Знаю, знаю: двадцать капель берут за раз. Обычно. Но для меня-то второго раза скорее всего не будет. Посему держим паузу до упора.

– Да ладно, – не выдерживает Смелон. – Это же целый золотой девке да ещё и Ремиру – пять звёздочек за работу. А мне что?

– Будешь знать, к кому обращаться.

– И только? А если девка не того? Не девственница? Две капли. И то много будет.

– Не хочешь – как хочешь.

– Ладно. Пусть будет пять…

– Десять. Или соглашайтесь или ищите рыжую сами. Это последнее слово.

– Десять? – Парни переглядываются. – А она точно…

– Точно. Кровь – её, а на что эта кровь способна – ты и сам видел.

– Но половину крови…

На этот раз сопротивление Смелона пресекает усатый Ремир: молча кладёт упрямцу руку на плечо, впивается в лицо многозначительным взглядом.

– Ладно. А когда покажешь?

– Завтра днём.

– А сегодня?

– Нет. Я занятия пропускать не хочу. И… – что-то мне не нравятся их перегляды. Как бы чего… – Приготовь золотой для меня.

– Золотой? Анель…

– Верну я его тебе. Сразу. Как только капли получу – так и верну. Не веришь? Зря, но знай: без золотого я шагу из скиньи не сделаю. Можешь даже не проверять.

……………………….

После таких переговоров даже кусок тыквенной запеканки покажется вполне съедобным, а уж клюквенный морс вообще за питьё богов сойдёт. Десять капель тьмачьей крови! И Кремерусу об этом знать совсем необязательно.

И да! После завтрака я спешно приоделась потеплей и не чуя ног помчалась к калитке, где вместе с Илориком, Кремерусом и вчерашними найдёнышами дождалась прихода чета с двумя городскими стражниками – ходилами.

………………………..

– Ваше величество?

Как-то слишком рано начались наши приключения, ибо встречу в узком переулке с Котом – к ординарным событиям никак не отнесёшь.

Стражи порядка вмиг прикрыли нас, выставили копья, но этот негодяй будто и не заметил ничего, раскланиваясь, почти расшаркиваясь по-придворному. Даже не думала, что этот подонок так умеет.

– Не будет ли дерзостью с моей стороны предположить, что ваше величество отправляется на очень небезопасную прогулку?

– Что надо, милейший. – Это Илорик пытается оставить на место распустившееся быдло, но скотинка не унимается:

– Ваше величество, отчего столь сурово? Я конечно не самый лучший среди ваших подданных, но всё-таки подданный и долг свой знаю.

– Что ты хочешь?

– Только услужить, – лыбится зараза. – Спросите у ваших стражей, ваше величество: разве я так уж и плох? Разве чиню беспричинные обиды мирным обывателям? Не так ли, служивые? Да опустите же копья! Пройти не даёте.

Илорик прищурился. Я думала, он эту дрянь гнать в три шеи велит, однако принц улыбнулся. Милостиво, пусть и едва-едва:

– А как звать-то тебя, милейший?

– Кот, ваше величество. – Опять поклонился этот нахал. – Даже не «дарь». Я ведь из-за Лавы.

– Вижу, что южанин, – соглашается Илорик. – А в Маграде-то как оказался?

– Давнее дело, ваше величество. – я и глазом моргнуть не успела, а этот прохвост уже рядом с принцем идёт. – В ту войну, что за долину…

– И сколько лет тебе тогда было, милейший Кот?

– Да кто их считал, лета эти? На коня-то я тогда сел, а до оружия не дорос. А тут война. Она ведь ох какая разная бывает. Когда – жестокая, а когда и смилостивиться может. Меня тогда воины сподаря Бара подобрали, когда я один одинёшенек остался. Перевязали, накормили и к делу, сиречь барабану отрядному пристроили. Вот я всю войну и отшагал. А куда сироте деваться? Ну а потом, как закончилось всё – тут-то и выяснилось, что в войске дедушки вашего, великого государя Царуса Анрихена VI я – никто. Впрочем, к тому времени я уже много чего в жизни понимал, потому не удивился и не растерялся. По-первости я в Сарисе пристроился, потом в Алград перебрался и там мою нынешнюю хозяйку встретил. Дальше уж мы вместе…

– А клинок у тебя…

– Тёмный, ваше величество, но неплох. Сами гляньте.

Илорик принял меч, рассмотрел со всем тщанием:

– Действительно неплох, хотя и без клейма. А что светлый, клеймёный не купишь? Или денег нет?

– Так ни к чему, ваше величество. Для живорезов заугольных и такого хватит, а с достойными людьми мне делить нечего.

Безоружный, окружён со всех сторон, а всё равно лыбится. Илорик же, ну сама невинность, меч возвращает:

– Принимаю вашу помощь, милейший Кот. То, что от чистого сердца – грех не принять. Боюсь только, что мало вы нам пригодитесь. Простой клинок против нежити не слишком полезен.

– Может и так, ваше величество, – Кот возвращает меч в ножны, – только против нежити у вас вон, магус есть, а против прочего может, и я сгожусь. Детей-то не нежить утащила.

– Детей? – Илорик картинно приподнял бровь. – Вы их знаете, милейший?

– Знать – не знаю, но видеть – видел, а память у меня неплохая. Ну и мать вон того мальца третьего дня такой вопёж подняла, что и глухой услышал бы. То-то рада сегодня будет, что сынок её жив-здоров вернётся…

Что тут возразишь? Вроде всё ясно, только ну не верю я в добросердечие этого костолома. Детство он видите ли вспомнил, детей пожалел!

Городская окраина никак и никого порадовать своим видом не могла: грязные хибары, кривые заборы. Народу немного, да и тот, что есть: сплошь старики, калеки да мелкота чумазая. Даже те пара-тройка крепких мужчин, выглянувшие из подворотень-закоулков, при виде стражей ту же поспешили спрятаться. На Старых Валах вообще царило полное запустение. Хорошо, сопляки быстро сориентировались и сразу указали место, где играли. Кремерус запустил «искателя».

Синий шарик покружился вокруг мелких, но магус быстро перенаправил его и, о чудо! Мы и ста шагов не прошли, как наткнулись на вполне приличный пролом. Давным-давно здесь возможно была калитка, теперь же остались пологий спуск да дыра, прикрытая кустами.

Мальцы упёрлись: мол не лазили мы туда, но Кремерус властно вскинул руку: помолчите мол, жестом же призвал «искатель», пошептал над ним и отправил в дыру. Замер, вслушиваясь. И только когда шарик вернулся, кивнул удовлетворённо:

– Магических ловушек нет. Можно спускаться, коллега.

Илорик сделал шаг вперёд, но обнаглевший Кот заступил ему дорогу:

– Погодьте, ваше величество. Там, где нет магических ловушек – могут быть простые. – Он явно что-то чуял: насторожился, принюхивается, разве что усы, как у настоящего кота не шевелятся. Илорик похоже тоже что-то заподозрил:

– Воля ваша, милейший.

Под грязью пологого спуска кое-где проглядывали полуразрушенные ступени. Щербатый кирпич стен и сводов сочился влагой. Светлячки Илорика позволяли рассмотреть ближайшую обстановку, но чуть дальше галерея терялась в глухой, беспросветной тьме.

Кон шёл впереди, сгорбившись так, будто собирался встать на четвереньки. Вдруг он вскинул голову, резко попятился:

– Все назад! Быстро!

– В чём дело, милейший?

– Слизни. Могильные слизни. Да назад же! Я сказал!!! – Крик осязаемой волной отразился от сводов и ОНИ посыпались. Огромные, чёрные капли с потолка и стен.

Первыми шарахнулись стражи, едва не сбив с ног Илорика с Кремерусом. Меня же они просто увлекли, как волны – щепку. Одна капля прокатилась по моему рукаву, другая задела щёку стража. Тот заорал, будто в него кипятком плеснули. За спиной раздалось яростное шипение Кота. Похоже, его тоже задело. Под чистое небо мы вылетели, будто нас ветер нёс. Первыми оказались сопляки.

Слизни попытались преследовать нас и здесь, но ходила, с распухающей на глазах щекой, обернулся и вкладывая в удары всю злость насадил на широкое лезвие копья одного за другим трёх огромных слизняков, счистил об камень корчащихся тварей и прикончил ещё парочку.

– Коллега, вы кажется уверяли нас, что ловушек нет…

– Магических ловушек, коллега, – от показного смирения Кремеруса и следа не осталось. Профессор-бестиариовед рассматривал на просвет полы прожжённого слизнями плаща и только что не рычал от ярости.

– А эти твари по-вашему кто?! – Настроение Илорика тоже было далеко не миролюбивым.

– Могильные слизни, государь. По-моему, из названия ясно всё.

– То есть они должны обитать в могилах?

– Именно так, ваше величество: часто их находят в могилах, где они питаются трупами, растворяя их вплоть до костей. В мусорных кучах встречаются тоже.

– В таком множестве? И вы уверяете, что магия здесь не при чём?

– Даже следа её нет, коллега. Можете мне поверить. Хотя… возможно мерзкие твари действительно поджидали добычу…

Илорик с Кремерусом переругивались, стражники перевязывали друг-другу обожжённые руки и лица, сопляки стояли тихие как мышки, а Кот… Я даже не заметила: когда и как он исчез, а вот его появление незамеченным не осталось:

– Ваше величество! Сподарь магус! – Закричал он с вала. – Посмотрите на это чудо!

Как можно так измазаться меньше, чем за пол-ложки? Ответ оказался прост до примитива. Кот нашёл какой-то грязный колодец и успел слазить в него, добыв со дна горсть костяной пыли.

– Сюда они кости и потроха сбрасывают, ваше величество, а когда слизни на тухлятину сползутся, то идут себе куда надо, без опаски. А когда надо дорогу перекрыть – тухлятину в галерею подкидывают. Там ещё один колодец есть. И никакой магии. Так что если, ваше величество желают…

– Не стоит, милейший дарь Кот. Вы так ловко раскрыли эту тайну. Думаю, другие будут не сложнее.

Кот осёкся, погасил азартный блеск в глазах:

– Как угодно, магус.

– Без обид, милейший, без обид. И да! Есть у меня к вам личная просьба.

Ну, нет! Видели вы такое? Вечный зам лезет наперёд начальства. Я едва сдержала возмущение (а что если этот гад всё-таки прознал про мою тайну?). Да и Илорик отчего-то не спешит одёрнуть подчинённого.

– Слушаю вас, магус.

– Огромная просьба, дарь Кот. Огромная, – серебряная «звёздочка» сопровождает слова. – Вы, по вашим словам, знаете родителей этих мальцов?

– Доставить их по домам?

– Да, милейший. Если это не слишком затруднит вас.

– Сделаю. – Монета исчезает в кошельке, а руки Кота ложатся на плечи мальчиков. – Пойдёмте, пострелята. Порадуем ваших родителей.

Стражи растеряны, я в изумлении. Но только проводив Кота взглядом, Илорик подаёт голос:

– Коллега, не слишком ли опрометчиво…

– Ваше величество, – подчёркнуто официально обрывает паузу Кремерус. – Что вы хотите найти? Преступников на месте преступления?

– Ну, было бы неплохо.

– Их там нет. Сейчас. Один раз мы уже спугнули их, наследив сгоряча сверх меры. Не стоит столь же бездарно терять второй шанс. Секреты замка и ключа мы получили. Искатель уже прошёл по пути похищенных детей. Так воспользуемся е полученными знаниями в удобный нам момент.

– В удобный момент?

– Да, ваше величество. Такой момент следует организовать, а это не так просто.

– Организовать? Коллега, вы хотите взять преступников на месте преступления?

– Только так, ваше величество. Только так. Чтобы не осталось даже тени сомнения. Согласитесь, сейчас устроить такое не удастся.

– В этом что-то есть…

……………………………………………….

Мы возвращаемся не солоно хлебавши, но Кремерус сияет, будто преступление раскрыто, а преступники у него в руках. Беспримерная самонадеянность. И самое обидное: Илорик с ним согласен. Стража отстаёт.

– Знаете, ваше величество, а эти слизни на удивление примитивные твари. У них даже внутренних органов нет. Только покровы и аморфная ткань внутри. Пищу они разжижают слизью, а потом впитывают всей поверхностью тела. Даже кости растворяют…

Сел на своего конька! Слизни видите ли его заинтересовали. Б-р-р. Ну и мерзость.

– Коллега, – Илорик наконец-то решил остановить профессорскую лекцию, – почему вы прогнали Кота? Очень разумный и дельный помощник.

Профессор осёкся, помолчал:

– Да, государь. Очень разумный. И это вызывает подозрение. Разум – редкое качество. Даже в среде образованных поданных. Среди же простолюдинов его вообще встречаться не должно. А между тем с фактом не поспоришь. Я знаю, точнее думал, что знаю этого типа столько, сколько живу в Маграде. Знаю, что он собирает деньги для старухи Зе, знаю, что опасен, как гадина с южных болот, знаю, что никто в Маграде не смеет перейти ему дорогу и никто не может обвинить в чём-то конкретном…

– Он говорил, что был барабанщиком в армии Бара во время компании на Лаве…

– Да. И ещё сказал, что доказательств этому, кроме слов, у него нет.

– В чём-то вы правы, коллега. Для недоверия – достаточно. Хотя… он не похож на врага. Да и на того, кто втирается в доверие – не похож тоже.

– Именно, ваше величество. Он не враг, не друг, но ему что-то надо. И пока мы не поймём: что именно – ни о каком доверии речи быть не может.

Глава 17

Глава 16. Тьмачья кровь.

– Простите, наставник… – Девица сперва толкнула его, а теперь прижалась к стенке. В глазах – тихая мольба.

– Слушаю вас, дара…

– Содара Мирилена, наставник, простите, я… я ошиблась.

– Прощаю, содара Мирилена. – Ошиблась и ошиблась. С кем не бывает? Пустяки, тем более, что голова профессора занята капищем, убивцем и беззаконной чёрной магией.

………………………………………

– Ну, как? – Мирилена протягивает руку, и на ладонь ложится огромный, прозрачный кристалл.

– По-моему неплохо получилось. Уже две встречи.

– Две – мало, – Мирилена просматривает и прослушивает в кристалле недавний разговор с наставником. – И опять всё выглядит слишком невинно.

– Можно подправить…

– Подправь. Чтобы папаня с братцем разозлились, как следует.

– Ваш брат такой горячий…

– И красавец, – под острым взглядом Мирилены собеседница опускает глаза, мило краснеет:

– Да.

– Ему нужна красивая пара, – милостивая улыбка, ободряющий тон, – Красивый, знатный жених и красавица-невеста с богатым приданым и сильным даром. Если к этому добавить взаимную приязнь – никакая семья не станет противиться такому союзу.

– Я так мало знакома с ним…

– Держи, – Мирилена возвращает «Хрустальную память» подруге. – Завтра Николен устраивает пирушку для друзей. Брат уже выговорил разрешение для меня, а я возьму с собой тебя. Неприлично порядочной девушке находиться в мужской компании в одиночку. Мы побудем там немного, а потом Николен проводит нас до крыльца опочивален и вернётся к друзьям. Всё уже обговорено, кроме… Ну, какая ему разница: одну девушку провожать или двух?

– Спасибо, дорогая, я так благодарна тебе! – У Астании слезинки на ресницах. Брак с наследником из семьи придворных магов – её родители, посылая дочь учиться в Скинью, о таком мечтать не смели. А Мирилена милостиво улыбается младшей подруге: месть свершится, брат получит богатую невесту (возможно что даже жену, ведь деньги не бывают лишними), а у самой Мирилены в доме будет ещё одна союзница-помощница. Ибо ничто так прочно не связывает людей, как общее дело.

……………………………………………..

Саластер пристал ко мне сразу, лишь только увидел. Ну, да, две первые пары я пропустила. По государственным делам, между прочим! Но на третью-то пришла.

Магуса содара Кенария Стожала «грамматику заклинаний» преподавала так, что добрую половину наших старцев-наставников можно было смело сажать перед ней за парту. Умеет эта старая дева учить. Даже в самые трудные дни лекции Кенарии я старалась не пропускать, хотя бы потому, что без её грамматики никакая осмысленная магия невозможна. Но это же я. А вот для Саластера авторитетов нет. Слушать кого-то? Учить что-то? А зачем? Он же из древнейшего и наивлиятельнейшего рода и даже учится за счёт казны. Не то что разные выскочки.

Так что разговор наша надежда, опора и будущее державной магии начал сразу, лишь шлёпнулся на скамью рядом со мной. Хорошо хоть приветствие не забыл:

– Привет. На большой перемене идём за кровью.

– Привет, – буркнула я чуть слышно. Урок же! Но мелкому всё нипочём. – Мы договаривались на завтра.

– Да какая разница? – отмахнулся этот нахал.

– И почему не вечером?

– При свете дня кровь взять проще. Так Рисми сказал.

Наглость сопляка (он ведь младше меня года на три, если не больше, хоть и выглядит старше своих лет) просто выводила из себя. Но «родная кровь» для призыва тени мне нужна была позарез. И всё-таки сразу соглашаться не хотелось:

– Ну, не знаю. У меня тоже планы есть, – неожиданная, как вспышка мысль, вдруг высветила нечто важное, – завтра на первой паре Травикус?

Сопляк смутился, хотя и чуть-чуть. Зато глаза его зло блеснули:

– А если так, то что?

– Обязательно тебя поднимет, спросит… – выдерживаю паузу. Саластер краснее, но огрызнуться не успевает, я заканчиваю мысль, – так уж и быть, выручу тебя. Но не бесплатно. Ты тоже должен помочь мне: промолчишь весь урок – пойду, нет – забудь о крови. – И улыбочку ему такую, снисходительную, да ещё взглядом измерила: мол кто бы и что ни говорил, а тебе, мелюзга тупая лучше промолчать.

Саластер покраснел, надулся, глаза злые, но сдержался, буркнул только: «Хорошо» – и действительно замолчал на весь урок.

Сказать по совести, Саластер ещё не самый мелкий среди моих однокашников. Мне здесь по возрасту разве что зануда-Астания ровня. Остальные – сплошная мелюзга. Старые семью наследников своих на двенадцатой зиме учиться отправляют. Саластер например, потому такой взрослый, что умудрился три года на первой ступени просидеть. И старательности нет, и способности соответствующие. Многие выходцы из древних семейств к концу обучения даже свечку не могут зажечь…

После урока Рисми ждал нас у калитки. Саластер молча передал мне золотой в залог и повода для проволочек у меня не было. Желания спорить – тоже. По совести, кровь рыжей мне нужна было больше, чем сопляку и до «Утешной чаши» мы добежали без задержек.

Обеденной многолюдство в трактире достигло пика и потому никто не обратил на нас ненужного внимания. Рисми быстро сговорился с Щебарём о комнате «на пару ложек» и столь же быстро уломал рыжую, показав ей край золотого. В каморке наверху он распахнул окно, выложил два золотых на подоконник и быстро же провёл двойной обряд взятия крови.

Рыжая и в одетом виде меня не восхищала: чёрная прислуга она прислуга и есть, никакого намёка на благородство, а уж на голую-то мне и смотреть противно было: бледная, мосластая, жилистая. А вот Саластер прямо глаз от неё оторвать не мог. От голой. Глазёнки блестят, губки слюнявые облизывает. Хорошо, что обряд ему дорого обощёлся и он кроме вздохов и взглядов ничего себе не позволил. И от них-то рыжую передёргивало.

После обряда она так, что только веснушки и видно. К тому е шатало её, как пьяную. Еле-еле с пуговицами справилась и ушла, держась за стеночку. Во взгляде Рисми, я к своему удивлению прочла сочувствие. Он что? Её жалеет? Да это недоразумение меньше чем за ложку крови два золотых заработала! Мне бы так. Впрочем, мнение своё студиозиус держал при себе. Забрал двадцать капель (их он оказывается оплатил сам), забрал тройную звезду у Саластера за работу и оставил нас в комнате, делить оставшуюся кровь.

– А она точно девственница?

– Кто?

– Эта рыжая, с кухни?

– В смысле?

– В прямом. А то золотой трактирной шкуре…

– Так ведь Рисме…

– Проверил? – Мордочка у Саластера препахабная, в голосе – непонятная угроза. У меня по спине неприятный холодок пополз. С чего бы это?

– Он ей и свой золотой отдал, значит видел.

– Что?

– То, что мы не видим… – Нащупываю в кармане стёклышко монокля, пристраиваю к глазу…

Сущность Саластера раздулась, как мыльный пузырь – огромная, радужная оболочка с пустотой внутри. Что за колдовство он затеял? Моё тело явно слабее, низ живота пульсирует и наполняется жаром…

– Сейчас ты, дрянь, сама задерёшь все свои юбки, плюхнешься в кровать наспину, раздвинешь ножки и будешь умолять, чтобы я тебе засадил, а когда я снизойду и сделаю это – оближешь меня везде, рыдая от вожделения и уговаривая повторить.

В лампе ещё как минимум на ложку масла и пока оно горит – в комнату никто не зайдёт. Мои пальцы перебирают ткань юбки, кровать притягивает, но я держусь. Этот паскудник оказывается владеет магией страсти, только вот сущность у него приничтожнейшая, а я не безвольная куколка, выращенная исключительно для скрепления межсемейных союзов.

– Упрямая, – выражение лица у Саластера паскудней некуда. Он протягивает руку и смахивает на пол две стекляшки с кровью, с хрустом давит их ногой. Кровавые кляксы расползаются по полу и пустотелая сущность вдруг густеет, наполняясь силой и мощью тьмачьей крови. Всего на миг. И тут тьма первородной сущности обрушивается на мальчишку разом и со всех сторон. Аметистовая тьма, пронизанная рыжими молниями. И также, вдруг исчезает. Нет больше кровавых пятен на полу, нет раздувшегося пузыря жалкой сущности и похоть покинула меня, будто и небыло её совсем.

Саластер корчится на полу, захлёбываясь кровавой пеной. Пользоваться тьмачьей кровью, если хозяйка за стеной или этажом ниже – самая плохая идея для мага.

Забираю все оставшиеся ампулы с кровью. Сопляку они больше ни к чему. Магичить больше он никогда не сможет. Оставить золотой? Вот ещё! Он же почти надругался над мной, так что будем считать это компенсацией.

Подобрав юбки, перепрыгиваю через корчащегося школяра. Если этому недоразумению суждено сдохнуть, пусть меня при этом не будет.

В трактире – лёгкая суета: рыжая сомлела и вокруг неё толкутся две подавальщицы. Это если в реальном мире. А вот через стёклышко всё выглядит немного иначе: живые ауры подавальщиц колеблются вокруг пустой оболочки и всё это обнимает фиолетовая сущность тьмачьей тени. Неужели тварь решила вернуться к хозяйке? Очень некстати. Кажется, тьма начинает наполнять опустошённое тело, но… надо уносить ноги. Пока меня не признали, пока не обнаружили тело Саластера, пока… А тень… Буду надеяться, что сумею приманить её на родную кровь.

Глава 18

Глава 17 Небыло бы счастья, да несчастье помогло.

Два золотых за кровь. Разве можно было устоять? Тот, первый маг конечно предупреждал, но… как ещё достать деньги на обучение? Всё запасённое, собранное, подаренное ушло на выкуп расписки. Осталась горсть медяков. Хорошо, на жизнь пока тратиться не надо. Какая ни есть работа, а кормит и кров даёт. Дарь Щебарь утешает, мол не плач, деньги вернутся, надо только подождать. Вот когда по зимним дорогам почта привезёт долговую бирку в Маград, в «Утешную чашу», вот тогда-то можно будет доказать подлог и деньги сами…

Только вот не верит Ойда хозяину. Хочет поверить, да не может. Доказать подлог… Чей? Мага? Да кто её слушать будет. Кто она и кто – маг? Хорошо хоть семье разорение больше не грозит. И удивительно, что вместо денег можно переслать тонкую полоску бересты с записью, что она, Ойда отдала одиннадцать золотых уважаемому меняле из цеха ювелиров. Удивительно и удобно. Оказывается, большие деньги торговцы с собой не возят, обмениваясь друг с другом такими записями на бересте или коже…

Девушка привычно прищипнула паклю, раскрутила веретено. В обеденной суете никто не заметил её отлучки. И вдруг…

Это было, как удар, со всех сторон разом. Во рту пересохло, мир повернулся и наступила ночь. Давно с ней такого не случалось. Года три, а то и четыре, хотя вся Граевка знает, что Крамова младшая – обморочная. Но дома тьма не наваливалась так, вдруг. Тогда она всё-таки прилечь успевала. Да и потом…

Конечно девушки из трактира перепугались. Иля и Щася сразу бросились к ней, пытаясь поднять. Она ощутила их руки, поняла, что лежит на полу. Сознание возвращалось неправдоподобно быстро. Да и ощущения не те, что после прежних обмороков. Словно она на свадьбе пива выпила. Не залишку, не чуть-чуть, а в меру: и смех разбирает, и сил через край. Хоть в пляс иди.

В пляс Ойда конечно не пошла, но на лавке легко утвердилась. И куда недавняя слабость утекла? Покивала головой помощницам: «Благодарствую, подруги. Вы уж простите: вдруг в глазах потемнело. Но теперь всё хорошо. Не примите за обиду…» – а ведь и вправду хорошо.

Девушки видят, что всё ладно – по делам побежали. Заместо них хозяин подошёл: что да как? А у Ойды душа играет: «Помоев свиньям отнести? За дровами сбегать? Воды натаскать?» Дарь Щебарь присмотрелся, головой покачал:

– Ничего не надо, девонька. Пока. Лучше ты на кухню загляни. Перекуси, если что.

Перекусит – это всегда хорошо. Ойда враз миску похлёбки вычистила. И не хотелось вроде, а после первой ложки так хлебала, точно волк оголодавший. Ну и ведро с костями и объедками из кухни свиньям отнесла. Чтобы два раза не вставать.

В зале её опять суета встретила. Что-то в комнатах наверху случилось, но Ойде не до того: веретено раскрутила, а нитка не тянется, рвётся. Не слушаются пальцы: дёргают паклю сильно, сжимают крепко. Ну точь-в-точь, как после пива. Что за оказия?

– Это сила тёмная играет.

Ойда на голос глаза опустила, видит – а на усатом-полосатом Хозяин с Хозяюшкой верхом, аки на лихом скакуне. И видит их Ойда так ясно, как кукол в красном углу хозяйской комнаты. Да и слышит тоже:

– Ой девонька, ой ласонька, ну и дел ты натворила!

– Доброго вам дня, Хозяин с Хозяюшкой, – Ойда шепчет да глазом по сторонам косит: среди бела дня, в людном месте парсуны домашние объявились! Виданое ли дело?

А кос седоками на лавку прыг! И давай Ойду в бок лобастой башкой толкать. Да ещё на колени моститься: лапками-царапками потоптаться. Что это с ним сегодня? С чего такой ласковый? А Домовой с Домовухой уже на лавке сидят. В стороне да с почтением.

– Что случилось, уважаемые?

– Ай, не знаешь? Овечкой прикидываешься?

– Золотые-то за пазухой звенят…

– Ну, было дело, уважаемые хозяева, – Ойда винится. – Так не я одна кровь продаю.

Домовуха на такой ответ заохала, а супруг её брови нахмурил, поясняет:

– Осушили они тебя, девонька напрочь, обессилили. Не кровь магусам нужна, а сила твоя душевная, что на эту кровь привязывается.

Вспомнила Ойда слабость свою, обморок, голову повинно опустила, но всё вины своей не понимает:

– Ну, обмерла я, уважаемые Хозяин с Хозяюшкой, переполоху наделала, так ведь не на долго. Зато сейчас…

– Что? Кипит силушка в жилочках? – домовой её ехидно так подначивает. – А откуда она вдруг взялась, знаешь? Тень твоя, полуденная этой силой тебя наполнила. Пока что вы – одно целое. Ей без тебя – никуда. Молодая ещё, хоть и шустрая. Она голодная – и ты смурная, тебе плохо – ей свет не мил. Вот и насытила она тебя сейчас без меры, без понимания. Ей-то не жалко.

– Да где же она, уважаемые, где? То она есть, то – нет!

– Так гуляет, – домовуха ответ даёт. – Сытая она. Не надо ей твою жизненную силу тянуть. Вот и бродит. Да ты не бойся. Она сейчас людей не трогает. Почти. Разве что бестелесную сущность какую, али магусову тень встретит. У рыб-щук также ведётся: пусть живот от обжорства отвис, а собрата сглотнуть, никогда случая не упустит. Ну, чтобы вся рыба в воде только еёная была.

Щучьи обычаи Ойде известны, бродячие тёмные сущности, ну ничуть не жаль, а вот…

– А вы как же, уважаемые? Ведь и вас она…

– А мы спрячемся.

– В кукол.

– Мы не бестелесные.

– У нас укрытие есть. Бывает…

– Что, уважаемые?

– Сегодня. Сейчас, – частит домовуха, – те маги, что наверху…

– Те, что кровь у меня покупали? – уточняет Ойда.

– Они, они…

– Он, то есть. Магичить надумал, сущность свою выпустил, да ещё захотел её, ничтожную, силой твоей наполнить.

– Так что было-то, уважаемые?

– Сглотнула твоя тень ту мелочь, а с кровью – силу твою потянула. Остаточки. Ох и сильно же она тянет! Та дохлятина так бы не смогла.

– И?

– Зато теперь тень твоя – пуганная. Заботиться о тебе станет, как никогда прежде силой питать.

– А что с магом, с тем?

– Да что тот маг?

– Какой он теперь маг – без тени!

– Да и раньше он…

– Жив он хоть, уважаемые?

– Жив, жив, великая магусса. Язык только прикусил. Ну, помолчит месячишко. Что за беда? И то! Если бы та магосса, бездельница бессердечная, отрока пожалела, да деревянную ложку ему меж зубов вложила – даже без крови бы всё обошлось. Да что теперь толковать об этом!

Домовому с домовухой всё в доме известно. На то они – хозяевА. И хорошо, что все живы, а раз так, то…

– А мне теперь как быть, что делать?

– Тебе-то? – Парсуны переглянулись. – Так это…

– Поделилась бы ты с нами?

– Самую капельку.

– Тебе-то зачем столько?

– Не мёртвых же поднимать.

– И не ураган…

Парсуны осекаются, переглядываются:

– А ежели аккуратно?

– Ну, ежели аккуратно, – надувается важностью домовой, – то помочь можно.

– Зачем? – Это уже Ойда не понимает. Не то чтобы совсем не понимает. Ясно ведь сказано было, что сила на неё свалилась немалая: мёртвого поднять можно, но зачем в городе – ураган?!!

– Так крошечный, – успокаивает её домовой. – Глянь на двор, какой там снег валит, за ночь всё заметёт. Вот ты вихрем малым снег сгребёшь да на огород в кучу свалишь. Всё легче, чем с лопатой мудохаться.

– А я с пряжей подсоблю, – это домовуха голос подала.

Ойде и сказать нечего. От такой помощи да за такую плату только дура откажется. Да, кстати, а кот-то не зря мостился. Если присмотреться, он лапочками не столько топчется, сколько с Ойды клочки тьмы снимает. Как известно, котам крохи тёмной силы очень на пользу. Вот и пристроился втихую ворюга усатый.

Ойда великодушно гладит серого и тот, ворчливо мурча, устраивается рядом на лавке. Домовуха уже у девушки на плече примостилась, возле пакли. Домового не видать. Не иначе по делам ушмыгнул хозяин. А в трактире…

Ойда вдруг понимает, что пока она разговоры разговаривала, мир вокруг неё как-бы остановился. И вот теперь всё ожило: расходятся по работам едоки, подавальщицы сметают со столов объедки и собирают грязные миски, по лестнице Щебарь с Пеком сводят мелкого школяра. Отрок с трудом переставляет ноги, лицо и одежда у него в крови. В распахнувшуюся дверь врывается Рича. За ней спешит лекарь в цеховой, белой одежде…

А пакля – словно сама тянется, а веретено – само крутится. Только успевай готовую нить подматывать…

На следующее утро домовой понял Ойду ни свет, ни заря: мол нечего всяким-прочим на такое смотреть.

На дворе темным-темно, но вот чудо: всё, что надо – Ойде видно. Не как белым днём, но всё-таки. Снегу по пояс за ночь нападало. Да уж, тут бы ей попотеть пришлось. Но домовой не зря на плече сидит, науке небывалой учит: как вихрик скрутить, как вести его аккуратно, чтобы не задеть чего. Вихрь мягкий снег вверх тянет и сам от того растёт. Тут важно меру соблюсти и лишней силы ему не давать, а добавлять понемногу. А вот как весь снег со двора вихрь собрал – следует его в огород завести, на грядки, а там обрушить разом. Пуст гора снежная до весны лежит, никому не мешая. А вот остаточки – лопатой да веничком. И не так оно быстро. За этим делом её Пек застал, когда из трактира вышел. Озирается удивлённо, Ойду увидел – поклонился. Оценил работу великую. Ну и за дрова сразу взялся: наколоть, сколько наколется. А Ойда скорее на кухню, за помоями свиными. Там с хозяйкой столкнулась. Та головой покачала одобрительно: «Ох, и шустра ты девонька. Счастлив будет тот парень, что в дом тебя примет». Ойде от слов таких – как мёдом по сердцу. В деревне-то про неё иначе говорили. Не со зла, конечно, по правде, а всё равно обидно.

Воды наносить, щепки после Пека подмести, а после завтрака – за пряжу. Вчера она ох как много клубочков с веретён смотала, а сегодня ещё больше сделает.

К вечеру трактир наполнился. Снег-то вон какой выпал и сразу по нему обозы санные пошли. А уж как лёд на Матёре да на Малом море встанет – то-то суета начнётся! Да тут ещё и хозяин про работницу вспомнил: подозвал, указал на одного из приезжих: «Вот он, дарь Кирш, девонька. Можешь письмо отдать».

Торговец письмо принял, прочёл внимательно и тут же за кошельком потянулся. Ойда руками замахала:

– Не надо, дарь Кирш, не надо. Не ради выгоды. Вы если… – смутилась, покраснела. Купец слушает. Всю смелость собрала. – Когда Алеша встретите, то поклон ему от Ойды передайте. И благодарность.

– Передам, – у купца от улыбки усы шевельнулись, – обязательно передам.

Вот ведь день-то какой удачный выпал!