Магнат. Люди войны

Глава 1: Степь да степь кругом

Наш человек в Интербеллуме готовит горячую встречу франкистам и легиону «Кондор» — деньги есть, железо в производстве, осталось самое важное — люди. Частный бронекорпус Джона Грандера усох до батальонной группы, но головняка меньше не стало. А еще женитьба, золото, собственное (пусть очень небольшое) государство, маленькая победоносная война, пристальное внимание президента США и советской разведки.

***

Хорошая война начинается с авиаразведки, а для нее нужен трактор с бульдозерным ножом. А где застряла этот чертова железяка, неизвестно, и потому вся наша шайка-лейка уже который день маялась тревогой, ожидая постройки взлетной полосы.

Вот с остальными пятью тракторами как раз все ясно — строго по графику приплыли в Буэнос-Айрес, там их перегрузили на речные баржи, сейчас плавно шлепают вверх по течению Параны, миновав Росарио и Санта-Фе. Еще дней десять, и они прибудут в Пуэрто-Касадо, наш главный логистический хаб. Только за это время нас выбомбят.

О, накаркал.

Приложил бинокль к глазам — мать моя женщина, боливийцы что, решили бросить в налет всю свою авиацию? Раз… два… пять… девять виккерсовских Vespa III и двенадцать кертисс-райтовских Osprey.

Сейчас нас будут убивать и грабить…

Наученные горьким опытом две колонны самолетов шли на большой высоте, но вокруг «штаба фронта» столько всего натыкано, что промахнуться трудно. По всем лагерям уже трубили тревогу, наши спешно загоняли «Атланты» с ценным имуществом в укрытия под маскировочные сетки.

Поначалу гул походил на зудение чакских комаров и проклятых москитов, но с каждой секундой рос и делался громче.

— Jefe, в укрытие, — взял меня за локоть Ларри.

Перекрытые щели мы отрыли сразу же, как только пережили первую бомбежку — слабенькую, всего двумя самолетами, зато теперь Панчо, я да Ларри вальяжно расселись в укрепленной досками траншейке, Хосе в другой щели, там же и радисты.

Радисты, блин, у них же сеанс!

Высунулся — так и есть, сидят под тентом в наушниках, ничего не видят и не слышат. Посмотрел на небо — секунд тридцать у меня есть, выпрыгнул и побежал к ним.

— Стой! Куда??? — в два голоса заорали за спиной.

Радиста я ухватил буквально за шкирку и вышвырнул из палатки, прямо в руки догнавшего меня Ларри.

— В укрытие!!!

Второй радист после секундного замешательства выдергивал штекеры головных телефонов и гасил станцию, закрывая ее металлической крышкой, когда я дотянулся до него:

— Бросай рацию! В укрытие!

Рядом грохнуло, в стену палатки ударила тугая стена воздуха, меня по затылку стукнуло колом, нас накрыло брезентом, а сверху забарабанили комья земли.

Отплевываясь и чихая, мы с радистом копошились под навалившейся пыльной тяжестью, пытаясь выползти из-под завала.

Блин, сейчас меня убьют!!! От этой мысли и противного свиста бомб в теле образовалась неприятная слабость.

Второй взрыв уронил стойку, падавшая аппаратура стукнула меня по башке и запутала лабиринт еще больше. К счастью, Панчо вспорол ткань снаружи, и мы на карачках выбрались на волю.

Веспы отбомбились и вставали в круг, на их место заходили Оспреи. От головного отделилась черная точка, следом бомбу скинули со второго…

Мозг, как уже несколько раз бывало, работал с исключительной четкостью — я видел траекторию и понимал, куда упадет бомба. Потащил радиста и Ларри в сторону, а за секунду до взрыва нырнул рыбкой на землю, потянув их за собой. Вихрь раскаленного воздуха, напоенного вонью горелого тротила, обдал спины, мы сразу же вскочили и через два прыжка упали в щель.

Не успели мы отряхнуться и сесть поудобнее, как туда же запрыгнули два парагвайца — капитан и лейтенант.

Капитан матернулся на русском и принялся рукавом счищать грязь с фуражки. Я поначалу хмыкнул — Парагвай вовсю принимал на службу белоэмигрантов, вон, даже начальником генштаба у них генерал Беляев, но потом взгляд зацепился за шрам, пересекавший неподвижную правую бровь.

Судя по тому, что Панчо схватился за кобуру, он тоже заметил шрам и узнал капитана.

Тот поднял грязное лицо, глаза его расширились, рука цапнула пистолет. Ничего не понимавшие лейтенант и Ларри немедленно повторили маневр.

Три квадратных метра, четыре пистолета, пять человек. Панчо напряженно давил косяка на капитана, капитан — на Ларри, побледневший блондин-летеха, совсем мальчик, едва ли двадцати лет, не понимал, что происходит, но защищал начальника без раздумий.

Блин, сейчас взорвется еще одна бомба, и мы с перепуга друг друга перестреляем!

— Отставить! — прохрипел я пересохшим ртом и для гарантии придавил ствол Панчо вниз. — Отставить!

Не дожидаясь конца бомбежки, сместившейся от нас на запад, капитан, не поворачиваясь спиной, выбрался из щели, за ним вылез лейтенант. Медленно, не сводя с нас глаз, они ушли.

— Грохнуть его надо было, — буркнул Панчо.

— За что?

— Для профилактики.

— Ну, знаешь! Так можно половину наших контактов перестрелять.

— Ты как хочешь, а мне сдается, что этот капитан и есть нью-йоркский снайпер. И он бы тебя грохнул без вопросов.

— А ты присмотри за ним.

Наконец, разрывы прекратились, три запоздавших парагвайских Потеза пытались догнать бомберы, а на земле подсчитывали убытки.

— Доложить о потерях!

Мы отделались сравнительно легко, четверо раненых, минус один грузовик, искореженный пулемет и два блока радиостанции — нас взрывы задели краешком, а у соседей восемь убитых.

Из рации вынули поврежденные блоки, я посмотрел — вполне можно восстановить, займусь, когда будет минута, — на их место воткнули запасные, через полчаса радисты снова вышли в эфир на перекличку тактических групп.

Всего двух — «Дуррути» и «Вилья» — на большее у нас не хватило ни сил, ни, что еще важнее, людей. Командовали ими, соответственно, Хосе Буэнавентура Дуррути и мистер Фрэнк (он же Панчо) Вилья. И если Панчо покойному мексиканскому генералу однофамилец и тезка, то Дуррути тот самый, из Federacion Anarquista Iberica. Большая часть наших бойцов оттуда же, кстати.

А еще у нас были четыре танка, два САУ, три разобранных самолета и хрен знает где застрявшие ЗСУ и бульдозер. И LRCG, рота Long Range Chaco Group на облегченных «Атлантах», которой отводилась роль кавалерии с тачанками.

Остальное наше воинство числилось «мотопехотой» на обычных грузовиках, с ручными пулеметами и в лучшем случае бронещитком, еще им полагалось десятка полтора джипов «Атлантико» со станкачами.

Вместе с тремя парагвайскими дивизиями завтра мы двинемся в наступление на фортин Алиуата, ключ к обороне боливийцев. Если мы их вышибем, дальше будет легче.

За прошедшие недели грузовики доставили снабжение и минометы, люди обвыклись с адскими условиями, насобачились при каждой стоянке растягивать маскировочные сети и рыть укрытия. Все-таки мой эрзац-учебник сержанта инженерных войск помог, не во всем, раздел водоподготовки я не помнил напрочь. Ну какой был смысл учить, если во время моей службы всегда рядом были колодец, ручей, речка или вообще водопровод? А вот в Чако с водой беда, и я в который раз проклял себя за непредусмотрительность. Вот что стоило запасти буры и насосы? А так приходилось уповать на цистерны-водовозки, за которыми охотились боливийские самолеты. И отжимало парагвайское командование.

Тут вообще своеобразное отношение к собственности, не иначе унаследованное от первобытного общества гуарани — если человеку что-то нужно, он просто берет. Вот нужна ему лопата — пойдет и возьмет, а рядом пусть хоть мешок золота валяется — не тронет, потому что ему нужна лопата, а не золото.

Наши отряды столкнулись с этой милой привычкой в первые же дни — командующий «фронтом», тогда еще полковник, а ныне генерал Эстегаррибия, реквизировал пятьдесят наших грузовиков. И пусть мы потом отбили тридцать обратно, но осадочек остался. А простые солдаты тырили все, что оставалось без присмотра, особенно кастрюли, чайники, кружки и миски. Страна аграрная, большинство парагвайцев пили и ели из консервных банок с обжатыми краями — вся металлическая посуда привозная и стоила бешеных по здешним меркам денег. За два чайника отдавали столько же, сколько за хорошего коня!.

Или крали посуду у нас, тем более, что облегчить «гачупинов» или «гринго»* — поступок скорее одобряемый, чем осуждаемый. Блин, вот думал ли я, что пуще глаза придется стеречь канистры? А ремонтная рота вообще воет и первым делом не укрытиями занимается, а ставит вокруг мастерских колючку. А я, помучавшись, приказал стрелять, если кто через заграждение полезет. И развесить таблички с предупреждениями. От них, правда, никакого толку — большинство неграмотно, но двое раненых малость исправили ситуацию.

Gachupin — презрительная кличка испанцев в Латинской Америке, буквально «люди со шпорами», gringo — кличка иностранцев, в особенности граждан США.

Но в целом, если у нас снова не сопрут критически важного, мы к наступлению готовы.

— Красотища какая! — вырвал меня из меркантильных мыслей Ларри.

— А? Где?

— Так вон, — он широко махнул рукой в северную сторону, где заходило солнце.

Феерический закат играл золотом, красным и фиолетовым по всему горизонту, постепенно меняя цвета на багровые и черно-красные. Еще пара минут — и тропическая тьма накрыла и наш, и соседние лагеря, развернутые недалеко от конца узкоколейки в Исла-Пой. Исчезли грязевые канавы, которые тут называли дорогами, мрак скрыл редколесье, где среди невысоких гваяковых деревьев маяками торчали старые двадцатиметровые квебрачо, пропала вся гладкая равнина от предгорий Анд до реки Парагвай, со всеми бочажками, термитниками, ксерофитами, оставив нам только круг, освещенный костром и рдеющими углями.

Над ними жарилось непременное асадо. Злобно шипели падавшие капли жира, дул несильный ветерок, отгоняя чад и запах мяса. Почти весь комсостав, кроме дежурных, сидел у огня в неглубокой ложбинке у костерка. Чуть поодаль, под врезанными в склон жердевыми навесами и в парусиновых палатках разместились штаб, «боксы» для грузовиков и радийка, на которую время от времени поглядывали все собравшиеся.

Там горела керосиновая «летучая мышь», трепыхались зеленые крылышки индикаторов настройки, шуршал эфир и постукивал ключ. Но — бесполезно, минут через десять попыток дозваться радист снял наушники и помотал головой из стороны в сторону.

Хрен, связи как не было, так и нет.

— Сиди теперь, гадай, что там случилось, — буркнул Хосе, переворачивая мясо на решетке. — Они не могли утопить станцию?

— Они могли утонуть вместе с баржей, — невесело ответил я, содрогнувшись при воспоминании о сегодняшнем налете боливийцев.

— Может, «Умайта»? — Хавьер с надеждой повернул ко мне лицо, на котором гуляли отблески огня.

«Умайта» могла бы сбегать вниз по реке, встретить баржу и передать сообщение — речники, носившие гордое имя «Флот Парагвая», выцыганили у меня несколько станций и радиофицировали свои посудины.

— Канонерку не отпустит Эстигаррибия, — повернулся с пуза на бок Ларри, — она прикрывает Пуэрто-Касадо и не стронется, пока «Парагвай» не придет на смену.

А это случится никак не раньше завтрашнего дня. И то, что идущий с низовьев шустрый «Парагвай», систершип «Умайты», еще не догнал тихоходную баржу с трактором, навевало совсем нехорошие мысли. Только слабенько, как угли костра, тлела надежда.

Оставалось ждать — вдруг баржа на подходе, вдруг тамошний радист сподобится выйти в эфир, вдруг, вдруг, вдруг…

По-хорошему, нужны резервные станции, но, блин, откуда их взять? И без того в сопровождение грузов как от сердца отрывал, у боевых подразделений, с тем расчетом, чтобы потом забрать обратно. А ведь кроме водоплавающих над нашими приемопередатчиками кондорами кружились стаи сухопутных полковников, включая самолично Ивана Тимофеевича Беляева, которому отказать почти невозможно…

Тем более, что «говорящих с ветром» изобрела вовсе не армия США — здесь на прием и передачу сажали индейцев-гуарани, чей язык знают почти все парагвайцы. С другой стороны фронта немного гуарани тоже есть, но там их, как аймару, кечуа и других индейцев, предпочитают в армию не брать, ну так кто же боливийцам доктор?

Рации, рации… В Овьедо и так работают не покладая рук, чтобы выполнить мои заявки, Термен обещал через месяц отгрузить новую партию, но через месяц неизвестно, много ли от нас останется.

— Давайте посуду, — уцепил и переставил решетку с углей на камни Хосе.

Шкворчащее асадо разобрали мгновенно, кое-кто не стал дожидаться, пока оно остынет, полоснул ножом и впился зубами в жареное мясо, подхватывая капли сока кукурузной лепешкой.

— Никогда бы не подумал, что мясо может опостылеть, — с набитым ртом выговорил Хавьер.

— Может, ты хочешь бобов? — невинно спросил Панчо. — Или кукурузы?

— Маниока ему дайте! — иезуитски поддел Ларри.

Да, диета у нас скудновата — говядины навалом, муки или бобов тоже, а вот со свежими овощами или фруктами беда. Хорошо хоть наученные врачами тыловики возили лимоны, а то бы к расстройствам желудка прибавилась цинга.

Все упиралось в снабжение — накидать в трюм мешки или пригнать стадо коров куда проще, чем доставить помидоры, гуайяву или папайю. Не говоря уж об огурцах и всяких там авокадо.

Даже наши собственные грузы запаздывали или застревали, что неудивительно — все снабжение армии толкалось по единственному маршруту. Хотя нам грех жаловаться, с логистикой у парагвайцев не в пример лучше, чем у боливийцев.

Во-первых, река, а на ней кроме барж и пароходиков — те самые две канонерки. Мало того, что вооружения как на легком крейсере, так еще их построили в Италии с учетом возможных перевозок войск, по девятьсот человек влезает.

Во-вторых, от Пуэрто-Касадо в самую середку Чако, к фортинам, идет самая настоящая железная дорога. Правда, узкоколейная, к тому же, в Парагвае плохо с техническим персоналом, и ее обслуживают приглашенные аргентинцы. Аргентина, как ни странно, держит вполне дружественный нейтралитет, иначе Парагвай просто задохнется — без свободной навигации на Паране ему не жить.

Ну и в-третьих, замечательные грузовики «Атлант» в количестве ста штук (не считая отжатых) — то ли взятка, то ли плата местным властям, чтобы они закрыли глаза на художества сеньора Грандера и сопровождающих его лиц. С ними автопарк армии Парагвая вырос как бы не в полтора раза, повозку с лошадкой тут уже не встретишь. Как ни странно, это позволило обуть патапилас, босоногих солдат — кожу перестали тратить на сбрую.

А вот боливийцам приходилось тащиться сотни километров от своих баз, по большей части пешком — четырнадцать суток против четырех у парагвайцев, как мне с гордостью сообщил Беляев. При этом противнику нужно доставить тяжелое снаряжение, включая артиллерию, танки и танкетки, горючее к ним и много чего еще по пустынной местности практически без дорог. И почти без воды — по сведениям, полученным кружным путем из Ла-Паса, у боливийцев потери от обезвоживания выше боевых.

Эх, вот бы война перевозками ограничилась!

Но нет, зря мы, что ли, через полсвета сюда добирались?

Мясо немного остыло, я отрезал первый кусок, прожевал — зря Хосе жалуется. Отличная говядина, никаких тебе гормонов или антибиотиков, свободный выпас, травяной откорм. Порода мелковата, но какая разница, рота две коровы съела или три?

Вином бы еще запить, да нельзя — у нас до начала наступления сухой закон. Испанцы бухтят, добровольцы ропщут, но иначе никак. Дисциплина — наше самое слабое место. Как ни бьются Хосе и Панчо, бойцы постоянно норовят выкинуть фортель.

В ночной тишине за машинами зажурчала струя, очередной разгильдяй отливает не в оборудованном туалете, а где ни попадя. А, нет — дотянуло запашком бензина, это он горючку сливает.

— Ларри, пошли!

Ларри выхватил из костра головню, помахал ей в воздухе, разжигая в факел. Правильно, батареи фонарей надо беречь, мы не в Нью-Йорке и даже не в Овьедо.

Прокравшись за машины, бойца не обнаружили, но Ларри ткнул за соседний бокс, где разгорался огонь. Вокруг него толпилось человек шесть, сменившихся с караула, один сматывал телефонные провода. Понятненько, на посты с зажигалками и спичками не пускают, чтобы не курили, так они политые бензином дрова поджигают искрой от батареи. Хосе еще жаловался на утечку горючего, мы на парагвайцев думали, а тут такое.

— Что происходит? — задал я дурацкий по форме вопрос.

— Замерзли, греемся, — прозвучал не менее дурацкий ответ.

— Это в двадцать пять градусов?

Тут в декабре лето, ночью редко опускается до двадцати, а днем может жахнуть сорок пять.

— А телефон ты зачем отключил?

— Мы воевать ехали, а не по телефону разговаривать!

Сказочные долбоклюи. Сплошной апломб и революционная сознательность.

— Понятно, чья рота?

— Хавьера, — подсказал Ларри.

— Зови его.

Хавьер явился вместе с Хосе.

— Твои бойцы отключили телефон. С этого дня рота действует без связи, только с посыльными.

— Как же… — вытянулось лицо у астурийца.

— Вот так, — я развернулся и пошел обратно, с удовлетворением слушая за спиной шипение Хосе.

Вот учишь дураков, учишь, как об стену горох. Ничего, настоящий бой все на свои места расставит, до всех достучится. Кого не убьют, разумеется.

У нашего костра насытившиеся лениво перебрасывались словами.

— Жаль, реки тут нет…

— Помыться?

— Не, рыбки наловить…

— Да, рыба тут отменная, сама на крючок лезет. Потом наловим, а пока жаб приручай. Как там твоя?

— Пусечка молодец, сожрала всех тараканов и прочих тварей в палатке.

— Смотри, как бы ее саму муравьи не сожрали.

Жабы тут здоровенные, днем они забивались в дальние уголки палаток и дремали, а по ночам выходили на охоту. Когда до личного состава экспедиции дошло, что это животина полезная, их начали подкармливать, беречь и хвастаться их подвигами.

— Эй, кончайте разговоры! Всем отбой, завтра выступаем до рассвета!

Через полчаса командиры загнали бойцов спать и лагерную тишину нарушали только шаги часовых и звуки храпа.

А я ворочался, вытряхивал недоеденных жабами насекомых из походной койки и думал — блин, как же меня сюда занесло? Ну ладно загремел из XXI века в 1920 год, так к богатым родителям, живи и радуйся! Тем более, закончил Массачусетский технологический институт с репутацией юного гения, поднял немерянные деньги в 1929 году на обвале Черного вторника, завел хороших друзей, выжил в зарубе с гангстерами, женился… Сидел бы себе в Нью-Йорке, помогал потихоньку Советам да наслаждался жизнью. Или того лучше — пролез бы в команду Рузвельта и переиграл всю Вторую мировую… Блин, да один радар, сделанный с моей подачи Терменом, передать в СССР, и все, совесть спокойна!

Нет, пепел Клааса стучал в мое сердце — прадед в Испании погиб, под Мадридом. А его двоюродный брат, моряк, служил в Валенсии советником. Вот я и придумал себе идею-фикс — заземлить легион «Кондор», сбить темпы разработки блицкрига. Для этого «изобретения» делал, заводы в Овьедо и Барселоне строил, подгребал акции военно-промышленных компаний США, перевез в Испанию Нестора Махно, чтобы из разгильдяев-анархистов сделать боеспособную силу… Ага, из этих «я не по телефону разговаривать сюда ехал», вон они, храпят.

А я за каким хреном приперся? Что мешало отдавать общие указания издалека? Конечно, если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам, но, может быть, поэтому мои фирмы в XXI веке и не взлетали?

Сквозь полудрему всплыла Габриэла. Она стояла на крылечке учительского домика в Оспитальет, пригороде Барселоны, а у ее ног лежал Цезарь, испанский мастиф, которого Габи забрала при нашем расставании…

В сердце воткнулась остренькая иголочка — Габи… Женат я в силу обстоятельств, женщины у меня есть, а вот любви нет.

Так и задремал, только для того, чтобы через минуту вскинуться от шепота Ларри «Подъем!». Глянул на часы — нет, не минута, часов пять поспал.

Вокруг поднимался лагерь, бойцы умывались мутной водой и готовились к переходу — через три часа, перед самым рассветом, мы должны появиться на позициях как можно более неожиданно для боливийцев. Так задумал генерал Эстегаррибия, а я не стал спорить — на марше всяко видно, кто чего стоит.

Тем более передвижение в грузовиках мы отрабатывали еще в Испании, всей разницы, что тут с дорогами не очень. Повсюду пусть невысокие, но перевитые лианами и густые заросли, но у каждого парагвайского солдата есть мачете. Вот по необходимости прорубают и обновляют просеки, некоторые потом забрасывают, некоторые раскатывают и со временем переводят в статус «дорог».

Танки и условные САУ, отличавшиеся разве что отсутствием башни, взгромоздились на специально придуманные танковозки из усиленных «Атлантов» и четырехосных прицепов, командиры последний раз провели перекличку, и Хосе поднял два флажка — к машинам!

Взревели движки, и грузовики с джипами один за одним выстроились в колонну, освещая фарами кусочек земли перед собой. Светомаскировка не нужна — ночью тут не летали.

На позиции, к моему удивлению, мы добрались вовремя, хоть и не полностью — один танковоз и три грузовика вышли из строя, их пришлось оставить на попечение замыкавшей колонну ремроты. Ничего, догонят.

В фортине* Арсе нас встретил лично Эстегаррибия, невысокий, с выбритыми до синевы пухлыми щечками, слегка нависшими над стоячим воротником. Он осмотрел колонну и остался весьма доволен, а затем собрал всех наших командиров в своей штабной палатке.

Фортин — застава, опорный пункт из нескольких огневых точек, часто с наблюдательной вышкой.

Запыленные рожи со следами от сдвинутых на лоб мотоциклетных очков наклонились над столом с картой. Ну как картой… с ними в Парагвае чуть лучше, чем с дорогами. Милейший Иван Тимофеевич Беляев утверждал, что он картографировал все Чако, но в реале вместо карт имелись кроки и схемы, не всегда точно отражавшие местность.

— Сеньоры, ваши танки — наша главная надежда. Артиллерия начнет огонь по фортину, после чего последует общая атака. Ваша задача совместно с 3-м полком обойти левый фланг боливийцев и выйти на тридцать первый километр дороги Сааведра-Арсе.

Палец командующего уткнулся в отметку на карте:

— Скоростному отряду надлежит поддержать атаку, а как только полк и танки закрепятся на дороге, уйти в еще более глубокий охват вот сюда, на Сосу.

Хавьер, командир LRCG, помрачнел, но не рискнул возразить. Это сделал я:

— Там же одна дорога? А если налет боливийцев?

— Мы задействуем всю доступную авиацию, сеньор Грандер.

Слабое утешение, честно говоря, до сих пор ни хрена не помогало.

А гадский трактор доплыл до Пуэрто-Касадо сегодня ночью, нет бы на пару дней раньше — мы бы успели сделать полосу, в бою против аэрокобры у боливийцев никаких шансов. Тем более, у нас есть возможность наведения самолетов по радио.

Командиры уточнили свои задачи, и Эстегаррибия завершил маленькое совещание:

— С Богом, сеньоры! Да поможет нам Дева Мария и святой Рохе Гонсалес!

Панчо и я перекрестились, анархисты сделали вид, что не расслышали, запихивая бумаги в полевые сумки. В последний момент я придержал Хавьера:

— Рации возьми.

Он расцвел и побежал к своим.

Танки окутались сизым выхлопом, сползли с трейлеров и двинулись на рубеж атаки. За ними выстраивались наши «тачанки» — облегченные «Атланты» с тяжелыми пулеметами.

— Давайте, ребята, покажите, что все было не зря, — обнял я Хосе и Хавьера.

Когда кроме меня с Ларри из наших никого не осталось, Эстегаррибия спросил:

— А вы сами, сеньор Грандер?

— Они слишком меня ценят и не пускают в бой. Вот он, — я показал на Панчо, — обещал прострелить мне колено, если я полезу воевать.

— Ха-ха, смешно! — генерал снял фуражку и пригладил густые волосы. — Ну что же, надеюсь, я смогу составить вам хорошую компанию. Не желаете терере?

Первый глоток холодного мате мы сделали с появлением солнца над горизонтом. А станет ли оно солнцем Аустерлица, сейчас зависит только от ребят.

По спине поползли нервные мурашки, рука со стаканом-гуампой слегка вздрогнула, и я, чтобы успокоится, принялся вспоминать последние полтора года моей жизни в этом времени.

Глава 2: Мятеж не может кончиться удачей

Паника, охватившая меня после летнего нежданчика 1932 года, шла на убыль с каждой новостью и закончилась через пару дней словами Панчо:

— Все, Санхурхо арестован.

Испанцы в большинстве своем писания оппонентов склонны игнорировать, вот и руководитель мятежа зря Ленина не читал, очень зря. И вовсе не для расширения политического кругозора, а для изучения технологии восстания нового типа. Даже я, школу с институтом закончивший сильно позже развала Советского Союза, и то знал формулу «непременно занять и ценой каких угодно потерь удержать телефон, телеграф, вокзалы и мосты». А генерал Хосе Санхурхо-и-Саканель — нет, хотя ему вроде бы положено иметь представление о таких вещах и по должности, и по месту в заговоре.

Оттого генерал переворот делал по лекалам классического «пронунсиаменто» XIX века. Как дети, ей-богу — левее левых анархисты уверены, что достаточно объявить «либертарный коммунизм» в одной отдельно взятой деревне и все мгновенно наладится само собой, правее правых генералы аналогично уверены, что достаточно известному и авторитетному «каудильо» кинуть клич, как вся армия немедленно и радостно последует за ним восстанавливать монархию.

В своем манифесте Санхурхо назвал Учредительные кортесы нелегитимными — якобы их избрали в «обстановке террора». Однако генерал благоразумно, чтобы раньше времени не дразнить гусей, промолчал о возвращении короля, обещая лишь новые свободные выборы, которые и определят форму правления.

В общем, «все сладится по слову моему».

Что характерно, таким же подходом отличался наш с Мишкой компаньон Юрка, отжавший у нас первую «компанию». Он хорошо умел отслеживать уровень продаж, но когда доходы падали, имел только одну стратегию — «Надо повесить объявление о скидке!»

А какую, на что, кому ее давать, срок действия, как обеспечивать — его не интересовало, все должно образоваться само.

Так и здесь, удивительная наивность, прямо по анекдоту — «въехать в Кремль на белом танке и, пока все очухаются, дать радиограмму, что власть захвачена», авось поверят.

Причем как среди заговорщиков, так и в правительстве: одни конспирировали практически на виду и не особо скрывались, другие, видя это, не предпринимали ни-че-го.

А отдуваться, как обычно, мне.

Панчо докладывал подробности уже в самолете — после стачки мое присутствие потребовалось на раскиданных по Испании заводах. Общенациональную забастовку в ответ на мятеж объявила CNT, но какого хрена бросать работу на моих предприятиях? Я-то точно за республику и против военных переворотов, но нет…

«Солдаты! Рабочие! Крестьяне! Раскольническое и преступное нападение со стороны самого черного и реакционного сектора армии, аристократической военной касты, которая ввергла Испанию в самый гнетущий позор темного периода диктатуры, только что застало нас врасплох, осквернив нашу историю и нашу совесть, похоронив национальный суверенитет на самом тяжелом перепутье. На такую недостойную провокацию можно ответить только всеобщей революционной забастовкой, начав гражданскую войну на улицах и в прилегающих сельских районах.

Рабочие! Солдаты! Объединяйтесь, чтобы сражаться на улицах. CNT призывает вас к борьбе. Да здравствует классовая война! К оружию!»

Все, как обычно — много громких призывов и мало организации. Хорошо хоть до стрельбы дело не дошло, побузили и разошлись, когда правительство справилось. А мне теперь разгребай — график производства к черту, один склад пустой, другой переполнен, вгорячах два станка запороли, Белл рвет и мечет…

Самолет тряхнуло и я вцепился в подлокотники

— Не дрова везешь, сучье вымя! — рыкнул на пилота Сева Марченко.

Он понемногу возвращался к летной работе после аварии в горах Наварры, пока в статусе инструктора, но недалек тот день, когда врачи разрешат ему сесть за штурвал самому.

— Не ссы, jefe, все в порядке, — обернулся Сева ко мне, скалясь во весь рот.

— Вперед смотри, — добродушно буркнул Ларри, сидевший на втором ряду.

Панчо, придержав свои бумаги, перекрикивал гул мотора и докладывал результаты нашего расследования:

— Зимой эмиссар Санхурхо встречался с итальянским послом и заявил, что военные намерены привести в правительство людей, которые выступают против «большевизма» и восстановят порядок.

— Как отреагировали итальянцы? — папку с материалами я открывать не стал, чтобы свистевший по кабине сквозняк не разметал плоды непростой работы.

— Пригласили в Рим полковника Ансальдо…

Ага, известный авиатор и большой монархист.

— … министр Итало Бальбо обещал отправить двести пулеметов и боеприпасы к ним.

— Ого! А как везти собирались, известно?

— Через Гибралтар, — криво усмехнулся Панчо.

Ну вот и английские ушки вылезли, если, конечно, итальянцы не блефовали — никогда не поверю, что протащить такой груз через важнейшую военно-морскую крепость Британской империи можно без ведома командования.

— Кроме военных, кто еще причастен?

— Да всякой твари по паре, — ответил Панчо, не убирая с лица ухмылку. — Монархисты, карлисты, правые республиканцы…

— А этот, фашик из Кортесов, Хиль Роблес?

— Явно нет, но втихую поддерживал.

Все завертелось, когда премьер-министр Асанья переместил Санхурхо с поста генерального директора Гражданской гвардии на менее престижную позицию командующего карабинерами*. Генерал немедля начал контакты со всеми недовольными Асаньей, раздавая направо и налево обещания «мы быстро восстановим порядок и возьмем на себя всю ответственность, если поворот влево приведет Испанию к анархии», «мы не допустим создания в Мадриде революционного правительства». Поскольку за Санхурхо тянулась слава «победителя» в Рифской войне, то он стал наиболее приемлемой фигурой для заговорщиков.

Guardia Civil, Гражданская гвардия — жандармерия; Cuerpo de Carabineros, Корпус карабинеров — пограничники и таможенники.

— Там подробно расписано, — кивнул Панчо на папку в моих руках.

«Республиканскую диктатуру социалиста Асаньи» наметили валить путем одновременного выступления по всей стране: в Севилье, Гранаде, Вальядолиде, Кадисе и Памплоне. Помимо военных, в дело вписались шесть тысяч рекете в Наварре и несколько сотен ультранационалистов в Кастилии. Заговорщики предполагали, что начальник генерального штаба Годед арестует или застрелит Асанью, после чего отдаст приказ о выдвижении колонн из мятежных городов на Мадрид, и на том левореспубликанское правление закончится.

— А что мой знакомец Франко? Неужели не участвовал?

— Ну как же, его в план включили, он же командует бригадой в Ла-Корунье. Только Франко не будь дурак, сильно засомневался в реальности плана и потому решил сидеть на попе ровно.

— Кинул всех?

— Ага, зато ныне числится среди «верных республике генералов».

Вот же сволочь хитрозадая…

— Заходим на посадку! — крикнул через плечо Сева.

— Аэродром далеко от города?

— В Табладе, километра четыре.

— А ближе нет?

Сева пошуршал картой из планшетки:

— Есть еще две полосы, девять и пятнадцать километров.

Названия я точно не помнил, но сквозь большое окно салона хорошо видел внизу новое искусственное русло Гвадалквивира и старицу прежнего русла, между которыми и располагался аэродром. Похоже, тот самый, на который забазируется «Кондор».

— Сева, ты бывал здесь? — подозвал я летчика, как только мы сели.

— Пару раз, jefe.

— Тогда займись кроками, нам сюда часто летать, пусть ребята с обстановкой знакомятся.

Пилоты переглянулись:

— Сделаем.

Рабочий поселок затерялся среди бесконечных апельсиновых рощ — завод концентрата поставили как можно ближе к плантациям, чтобы сократить расходы на транспорт. Простые щитовые домики, до чего-то более серьезного руки пока не дошли, единственное каменное здание делили управление и клуб. Ну так и народу тут поменьше, чем в Овьедо, но практики те же — цитрусы собирали объединенные в кооперативы крестьяне, при заводе действовали школа и фельдшерский пункт, а также общества и кружки стрелков, охотников, скаутов-exploradores… Даже любительский театр имелся, и замахнулся он ни много, ни мало на Лопе нашего де Вегу с его бессмертной пьесой «Фуэнте Овехуна».

После отчета дирекции меня пригласили в клуб, где рабочие и сборщики апельсинов долго мотали душу на предмет новых кооперативов и заводов, а после официальной части откровенно хвастались своими подвигами в подавлении мятежа Санхурхо.

По мере знакомства с ходом пронунсиаменто я краснел и бледнел от стыда за свои поспешные выводы и высокомерие — если не Санхурхо, то кто-то из его офицеров Ленина читал. Во всяком случае, дейстовал строго по заветам: путчисты арестовали жевавшего сопли гражданского губернатора Севильи и взяли под контроль весь город, включая стратегические пункты — телеграф, телефон и железнодорожную станцию. Да еще разобрали в нескольких местах рельсы, чтобы исключить прибытие лояльных правительству войск. И даже про мосты не забыли, но тут случился облом: наш завод находился как раз возле Лора-дель-Рио, рядом с важным мостом через Гвадалквивир. И члены стрелкового клуба арестовали посланных мятежниками подрывников.

Тем временем коммунисты и CNT выпустили тысячи листовок, на забастовку встала вся рабочая Севилья, в полдень центр города заполнили толпы с флагами и транспарантами, а летчики и техники военного аэродрома Таблада отказались присоединиться к мятежу, несмотря на то, что уговаривать их явился лично Санхурхо.

На чем потерял время, и когда по городу разнеслись слухи, что из Мадрида направили два эшелона с войсками, соратники заявили потенциальному каудильо о неготовности гарнизона к бою с правительственными частями. И как только пришли сообщения, что мятежи в Кадисе и Хересе подавлены, генерал ударился в бегство, но его автомобиль задержали по дороге к португальской границе.

А в оставшемся без власти городе началось традиционное испанское веселье — возбужденные толпы разнесли вдребезги несколько закрытых клубов «для высшего общества». Но меня очень порадовало, что обошлось без погромов монастырей и церквей, а рабочие грандеровского завода, в особенности стрелковый клуб, держались от бардака подальше, винтовки зря не светили и вообще отработали на отлично. Надо узнать, кто у наших руководил, и обязательно наградить.

Из Севильи мы полетели инспектировать вторую проблемную точку — Толедо. Собственно мятежа там не случилось, только пошумели курсанты пехотного училища, расквартированного в замке Алькасар, на чем дело и закончилось.

Но вот за каким хреном в заводоуправлении толкалась куча посторонних людей с обманчиво равнодушными глазами, мы поняли не сразу. Стоило нам пробраться в контору между носителей военной формы и гражданских костюмов, как директор завода кинулся ко мне с жалобами:

— Сеньор Грандер! Нам не дают работать!

— На основании чего?

— Ищем доказательства по делу о заговоре, — процедил военный, поправляя галстук затянутым в перчатку протезом левой руки.

— Отличное место выбрали, просто отличное!

— Позвольте нам решать, когда и какое место выбирать! — заносчиво возразил безрукий.

— Безусловно, — оскалился я и повернулся к директору: — Составьте акт о простое с калькуляцией убытков, я подпишу и отвезу премьер-министру.

— Не утруждайтесь, сеньор Грандер, я лично передам сеньору Асанье, — судя по тому, как расступились и вытянулись посторонние, прибыло их начальство.

Главный визитер, полноватый военный с округлыми щеками и высоченным лбом, переходящим в раннюю лысину, не стал напускать туману, а протянул руку:

— Артуро Менендес, директор Генерального управления безопасности при МВД.

Местный сегуридад до славы Гестапо, НКВД или ФБР не дотягивал, не в последнюю очередь из-за постоянной смены руководителей — где-то раз в полгода. Вот и Менендеса назначили только весной, но судя по мешкам под глазами и сероватому от усталости лицу, он влез в дела основательно. В Толедо он примчался, скорее, не расследовать, а придать ускорения процессу — слишком много людей тут занимались фигней. Понятное дело, что патронный завод находится в опасном соседстве с пехотной академией, ну так и занимайтесь кадетами!

Встал, чтобы прикрыть окно, и заметил, что на крыше соседнего корпуса под пляжными зонтиками отдыхали рабочие непонятно зачем остановленных цехов. Менендес перехватил мой взгляд и поспешил заверить:

— Мы уже заканчиваем, через полчаса можете возобновлять работу.

— Вот спасибо-то.

— Вы зря так негативно настроены, сеньор Грандер. Всего пара часов, в основном для того, чтобы ознакомиться с состоянием дел.

— Вы могли бы просто задать вопрос, здесь никто ничего не скрывает.

В принципе, желание шефа контрразведки поводить жалом на стратегическом объекте и оценить обстановку понятно, и я потихоньку успокоился и даже предложил ему совместный полет в Мадрид, но Менендес отказался:

— Спасибо, но я не очень доверяю самолетам. Со своей стороны приглашаю доехать со мной в автомобиле.

А почему бы и нет… До Мадрида всего километров шестьдесят, даже по так себе испанским дорогам не больше двух часов. С подготовкой вылета и поездкой от аэродрома примерно так на так и выйдет.

В отличие от меня, Панчо знал Менендеса еще по Барселоне, где тот служил начальником полиции, и выдал краткую справку на Артуро: бывший капитан артиллерии, твердый республиканец, участник заговора против монархии в 1930, двое детей… Неплохой вариант, если удержится на посту подольше.

Но это далеко идущие планы, а вот массу интересной информации мы получили прямо в дороге.

— Мы знали точное время начала выступления в Мадриде, — рассказывал Менендес, придерживая на коленях набитый бумагами портфель, — и успели стянуть к Военному министерству четыре роты Штурмовой гвардии*. У мятежников был эскадрон кавалерии в семьдесят сабель, плюс сотня гражданских, в основном монархисты и отставные военные. В перестрелке на Пласа-де-Сибелес погибли десять человек, все из числа мятежников, и ранено еще тринадцать. Дальше арестовали Годеда и еще несколько офицеров, так что 31-й полк даже не успел выступить, управились за три часа.

Cuerpo de Seguridad y Asalto, Штурмовая гвардия — создана в 1931 году после установления республики для подавления политического насилия.

— Мятежники не имели запасных планов на случай непредвиденных обстоятельств, в заговоре участвовало всего сто пятьдесят офицеров. Многие отказались участвовать из-за слабой подготовки, многие считали монархические цели Санхурхо нереальными.

Если все так просто, то, может, большого мятежа в 1936 году не будет? Но мои радужные надежды тут же разбил Менендес:

— Некоторые считают, что республика утвердилась окончательно, но это только на первый взгляд. Подспудно у нее множество противников, да вот, полюбуйтесь…

Менендес расстегнул портфель, порылся в нем и вытащил несколько листовок. Я быстро просмотрел их и чуть не поперхнулся на пассаже «республика вдохновлена и спонсируется коммунизмом, масонством и иудаизмом». Лебедь, рак и щука, блин!

— Да, я согласен, если за дело возьмется кто-либо менее самоуверенный и более умный, чем Санхурхо, будет гораздо хуже.

— Я буду весьма признателен, — слегка прищурил глаза Менендес, — если вы постараетесь донести эту мысль до премьер-министра.

В здании военного министерства, на этот раз похожего на растревоженный муравейник, мне пришлось дожидаться Асанью почти два часа. Чтобы не скучать, я постарался вспомнить, прикинуть и зафиксировать в виде плана, какие возможные ходы предпримут мятежники в 1936 году. Написал про монархистов-рекете, про их программу развертывания и подготовки, про фалангистов, которых пока нет, но которые непременно будут, про переброску на полуостров Африканской армии, про военных — противников республики, которым будут доверены важные посты…

Но Асанья мои выкладки разметал в пух и прах:

— Кортесы приняли закон, по которому правительство может отстранять от должности всех военных и гражданских, которые «совершают или совершили акты враждебности или неуважения к Республике». Уже готовы списки на увольнение полсотни дипломатов, сотни прокуроров и судей, трехсот генералов и офицеров. Опасность заговора миновала, республика утвердилась окончательно, «пронунсиаменто» дискредитировано!

В общем, я до премьер-министра не достучался. А Мануэль Асанья продолжал рубить с плеча: Гражданскую гвардию ликвидировали как отдельную структуру и передали в МВД, приостановили более сотни газет, посадили под замок порядка пяти тысяч человек… В списках арестованных мелькнула знакомая фамилия Примо де Ривера — наверное, сын или племянник диктатора.

Под напором обманчивого чувства уверенности Асаньи я снова засомневался — антиреспубликанские силы при таком размахе сильно ослабнут. Но тут же вспомнил слова каноника Мартинеса про женщин-католичек, которым дали избирательные права, про нежелание Асаньи идти на компромиссы, про английские ушки в деле с итальянскими пулеметами. Полыхнет, непременно полыхнет, только теперь непонятно, когда. Или же я просто не помню, что там было перед гражданской, а все идет как шло…

Уже после приземления в Барселоне наш воздушный штаб догнали новости, что Кортесы дружно вотировали Закон об аграрной реформе и утвердили статут каталонской автономии. То есть результат заговора оказался прямо противоположен замышляемому, не говоря о военном и политическом провале. К тому же в Мадриде объявили, что в ближайшее время состоится суд над Санхурхо и его ближайшими сподвижниками, включая сына. Поскольку генерал находится в юрисдикции военного трибунала, а за мятеж против государственной власти полагается вплоть до вышки, что-то мне подсказывает, что именно такой приговор и светит.

— Кто там еще в подсудимых?

— Санхурхо-младший, генерал де ла Эрран, полковник Эстебан-Инфантес… — прочитал сообщение Панчо.

Что-то я таких фамилий по 36-му не знал, но хуже, что в списке не было тех, которые я помнил — Франко, Мола, а еще вроде бы Яга и Варела*. Чертовски жаль, что прадед погиб в Мадриде, а его двоюродный брат, советник республиканского ВМФ, помер, когда я еще не родился, вот у кого бы подробности выспросить…

Эмилио Мола, Хуан Ягуэ, Хосе Варела — ключевые фигуры мятежа 1936 года.

Значит, все еще впереди.

— Скажи, Панчо, у тебя есть источники среди военных?

— Немного есть.

— Займись плотнее, в первую очередь военными губернаторами.

— А мы можем поставить туда эти терменовские антенны?

— Хм… хорошая мысль! — я почесал затылок. — Постараюсь выбить из Асаньи подряды на ремонт штабов, далее по схеме, как Лавров учил…

Владимир Николаевич еще в Америке объяснил Панчо, что совсем необязательно вербовать лично какое-нибудь превосходительство или его адъютанта, вполне достаточно иметь близкие отношения с машинисткой или секретаршей — несколько листков выброшенной копирки могут рассказать куда больше, чем трепотня увешанного аксельбантами фанфарона. Первая Мировая обошла Испанию стороной, и в стране по-прежнему легкомысленно относились к лакеям, полотерам, горничным и так далее, снующим мимо важных бумаг. Даже истопникам могли попасть в руки уничтожаемые документы! Плюс все трепались как не в себя, так что сложности у Панчо образовались, в основном, из-за объемов — восемь штабов «органических дивизий», двух горных бригад плюс военные учреждения в Мадриде.

Задачу немного облегчали засевшие в памяти фамилии — по крайней мере, ясно, на кого следует точно обращать внимание.

Там же, в Барселоне, догнало меня в начале сентября официальное приглашение из Асунсьона: президент Парагвая Айала предоставлял в мое распоряжение территорию в две тысячи (!!!) квадратных километров для «испытания новейших транспортных систем». Участки полигонов странным образом совпадали с окрестностями занятых боливийцами фортинов Чукисака, Рохас Сильва и Нанава. Список же «транспортных систем» включал автомобили, грузовики, трактора, самолеты, тягачи и прочую технику, а пулеметы и пушки числились «бурильными установками» и «автокранами».

Столь быстрое решение парагвайских властей объяснялось просто — движуха со стрельбой началась в Чако с середины лета. Правда, еще без объявления войны, в формате пограничных стычек, когда стороны буцкались за несколько фортинов, переходивших из рук в руки, как небезызвестная сторожка.

Но боливийцы уже перебрасывали на юг около шести тысяч человек, а в Парагвае начали мобилизацию десяти тысяч и назначили командующим в Чако полковника Эстегаррибию. Мне же, видимо, предназначалась роль «лесника». В общем — «приезжай скорее, ждем, целуем, любим».

Но если с автомобилями и стреляющими автокранами все понятно, то с танками и самолетами пока не очень. Особенно с самолетами — «недокобра», которую Белл назвал «Айракудой», получилась интересной, но сложной в управлении.

— Ходят, смотрят, — недовольно докладывал Белл, — а как только скажешь про трудности, разворачиваются и уезжают.

— Вы будто не американец, Дейл! Надо упирать на преимущества: посадка с обзором, защита сзади, рация, что там еще?

— Маневренность, аэродинамика…

— Вот про это и говорите, а недостатки упомяните в инструкции и в наставлении для пилотов. В конце концов, это не учебный биплан! Лучше скажите, что у вас творилось во время мятежа?

— У нас? — недоуменно поднял брови Белл. — Да вроде ничего, все работали… вот в городе были демонстрации и забастовки, а у нас только собрания в школе.

При упоминании школы, где рулила Габи, я чуть не заскрипел зубами, но сдержался.

Ну вот чего я от нее прячусь и делаю вид, что ее не существует? Надо просто объясниться и поставить точку. Вдруг у Габриэлы просто токсикоз, а я тут страдания на всю Барселону развел?

Услал Ларри за цветами, вечером подкатил к дому сеньоры директора, честь по чести, в костюме, постучался…

Открыла Габи, хотя за ее спиной маячила испуганная горничная.

— Здравствуй, — я протянул охапку белых роз.

— До свидания, — Габи захлопнула дверь у меня перед носом.

Я постоял на крыльце, повертел букет, потом положил его на ступеньки и пошел к машине. Ну что же, значит, токсикоз или что там у нее, продолжается…

— Женщины, босс, — философски вздохнул Ларри, выкручивая баранку. — Никогда не поймешь, чего им надо. В отель?

— Давай на аэродром, там переночую. Не хочу видеть эти напыщенные рожи.

В Овьедо меня дожидался Ося с двумя сногсшибательными новостями: во-первых, он доломал швейцарские власти, и они после долгих проволочек зарегистрировали нашу корпорацию, а Wegelin, Banque Cantonale de Geneve и Zurcher Kantonalbank открыли нам счета, обычные и номерные.

А во-вторых…

— Вот, — Ося гордо развернул передо мной пятнисто-желтый лист с готическими буквами, цветными виньетками и замысловатым гербом, в который свалили чуть ли не все геральдические символы сразу.

— Блин, что это???

— Мое свидетельство об усыновлении. Настоящий пергамент!

— И кто тебя усыновил, сиротинушка?

— Фрайгерр, то есть барон Шварцкопф 11-й.

— То есть ты теперь барон Шварцкопф 12-й? — я на секунду выпучил глаза, а потом меня пробило на дикий ржач.

«Железный капут», мать моя женщина!

— Ой, все! — буркнул Ося. — Зато я теперь немец, и меня могут принимать где угодно!

— Бьют ведь по роже, а не по паспорту! — напомнил я древнюю истину.

— Н-да? А как тебе это? — и Ося выложил на пергамент веленевое приглашение на вечеринку от Асторов в Биаррице.

Точно такое же, как и у меня. Может, действительно, развеяться? А то все заводы, контракты, министры…

Да гори они все синим пламенем!

Глава 3: Хозяйка заводов, газет, пароходов

С вечеринкой только одна прореха — Панчо. Бросить друга, а самим удариться в разгул не есть гуд, и мы с Осей долго соображали, как выдурить из Асторов приглашение на совсем обычного мистера Фрэнка Вилью.

— Хреново, что он мексиканец, вот испанца сделать графом раз плюнуть,

— Наоборот, — рассудительно возразил Ося, — здешние аристократы все наперечет, мгновенно вычислят.

— И что ты предлагаешь?

— Что нам мешает, то нам поможет! В Латинской Америке полно потомков испанских грандов, про которых все думать забыли.

Идею обмозговали, и Панчо у нас обзавелся новым прадедушкой — вычитанным в энциклопедии Хосе де ла Серна, графом де лос Андес, вице-королем Перу. А что у Панчо нет бумаг, подтверждающих титул, так сколько войн позади! Так что придется Асторам поверить на слово Грандеру и барону Шварцкопфу (тут меня опять пробило на ржач), когда мы представим Панчо явочным порядком, небось, не вытолкают.

До светского события оставалась неделя и мы использовали ее для поездки в Париж — давно требовалось провести несколько встреч. В поезд с нами увязалась Галина Махно и Эренбург по своим делам. Илья попутно хотел проведать Маяковского, на полтора года зависшего во Франции в компании Татьяны Яковлевой — ну а что, великому пролетарскому писателю Горькому на Капри отвисать можно, а пролетарскому поэту на пляжах Ривьеры нельзя?

Перспективы у него так себе, Советская власть в лице товарища Сталина понемногу всем фитилек прикручивает, Горького все больше в Союзе стараются держать и Маяковского тоже к рукам приберут. А там и 37-й год близок, если не «залечат», как Алексея Максимовича. Но Володя уже протянул дольше, чем в реале, бог даст, еще несколько лет будет стихи сочинять.

На всякий случай перед отъездом запросил у Панчо справки на участников вечеринки — мало ли, найдется какой нужный контакт, в неформальной обстановке договариваться легче. Мистер Вилья отправил телеграммы в нашу парижскую резидентуру и в Америку, Лаврову и его аналитикам.

В поезде Ося насел на меня с планом очередной аферы:

— Точно уверен, что курс доллара к золоту изменится?

— Ну сам видишь, для стабилизации экономики нужен приличный золотой запас, Рузвельт об этом прямо говорит.

— А если его не изберут?

— Ой, не делай мне мозг! Не Гувера же, против республиканцев сейчас можно выставить хоть дворника!

Ося хмыкнул.

— Ну вот. Лавров сообщал, что в министерстве финансов потихоньку обсуждают запрет свободного оборота золота. Дальше все просто, Рузвельта изберут, он потребует депонировать все наличное золото, после чего легко девальвирует доллар.

— Получается, что у нас буквально пара месяцев для операций на американском рынке, но есть одна идея…

— Не тяни кота за хвост.

— Золото есть у Советов! — торжествующе выпалил Ося и тут же оглянулся, не слышит ли нас кто-нибудь.

— Так они его не отдадут!

— Еще как отдадут! Смотри: их золото не принимают в уплату, требуют сырье и только сырье!

Я медленно кивнул — такая своеобразная форма санкций против «первого в мире пролетарского государства», вот СССР и выкачивал из деревни зерно.

— А мы продадим! Через подставные фирмы, третьи страны и так далее! Золото будем хранить в Швейцарии и там же возьмем под него кредит в долларах!

Ай да Ося, ай да сукин сын! Это он ловко придумал, это позволит отбить все наши расходы на покупки для Советов. И риск невелик — это в Америке нас бы за такое грохнули, не задумываясь, а вот «цюрихские гномы» предпочтут договориться…

Париж, с поправкой на сезон, ничуть не изменился — асфальт усеяли золотистые листья каштанов, в кафе-поплавках на Сене под негромкий джаз, прочно вошедший в мейнстрим, буржуа и богема обсуждали новости искусства и политики. Шляпки-таблетки уверенно вытесняли колокольчики шляпок-клош, но, вне зависимости от головного убора, дамы и девушки все так же фланировали по набережным и паркам.

Гостиница «Лютеция» встретила нас потускневшим блеском — униформа в стиле империи Наполеона I осталась в прошлом, лакеи и коридорные перешли на более практичные брюки, смокинги и куртки со стоячими воротниками.

Но раковины в ванных — прямоугольные лотки, сделанные из тонких мраморных плит — остались по-прежнему чертовски неудобными, умываясь с дороги, я как обычно забрызгал все вокруг. Ларри тем временем, чертыхаясь и переходя с английского на немногие известные ему французские слова, устаканивал взаимодействие с двумя полицейскими агентами, назначенными нам в охрану, и при моем появлении счел за лучшее бросить это занятие:

— Куда, босс?

— К мэтру Ташару, оттуда в контору на авеню Опера.

Профессор Андрэ Ташар, крупный специалист по гражданскому праву, в том числе историческому, по моему заказу подготовил справку об Андорре и теперь с удовольствием ее зачитывал, а я все ждал, когда он перейдет к выводам. Прервать уважаемого буржуа осмелились только напольные часы в массивном дубовом футляре, отбив полдень. Мэтр выудил из жилетного кармашка золотые часы, сверил их и ускорился:

— …граф Барселоны, как я уже отмечал, передал светскую власть над долиной епископу Сео-де-Уржеля, через триста лет подписан акт разделения власти между епископами и графами Фуа… Когда Франциск Феб стал королем Наварры…

— Это несущественно, мэтр, чем кончилось?

— Сюзеренные права через короля Наварры Генриха перешли к Франции… Но дальше, мой дорогой друг, есть юридический казус. Номинально, в силу обычая, князем-соправителем Андорры считается президент Франции. Но первая Республика полностью уничтожила Старый порядок, то есть формальной передачи прав не было, — он быстро глянул на меня, оценил заинтересованность и вкрадчиво добавил: — Я знаю нескольких адвокатов, кто мог бы доказать, что суверенитет не переходил к республике, а принадлежит епископу и Генеральному совету Андорры.

— Отлично, передайте моему секретарю их адреса и телефоны.

— Но позвольте спросить, зачем вам это?

— Строго между нами, мэтр: я собираюсь открыть там банк и не хочу, чтобы он стал игрушкой каких угодно политический перипетий.

Возле представительства Grander Inc творился сущий бедлам: если при открытии тут толкались десятки претендентов на инженерные и технические должности, то нынче возле входа ошивалась толпа из девиц в возрасте от двадцати до сорока, по преимуществу державшихся парами блондинок.

— Блин, что тут происходит? — ахнул я, ввалившись в кабинет Оси.

Хозяин, жмурясь, как кот на печке, и сидевший рядом Панчо наблюдали движение от середины комнаты к стенке шеренги симпатичных и фигуристых девиц, почему-то с заложенными за голову руками.

— Девушки, оставьте нас.

Обтянутые узкими юбками попки исчезли в дверях, а я потребовал объяснений у Оси.

— Мне нужны новые секретарши, вот, выбираем…

Панчо угукнул в подтверждение, обводя номера в блокноте.

— Ничего не понял, они должны печатать не шаг, а на машинке…

— Они все прошли первоначальный отбор, все владеют профессией, все красивые…

— И что???

— Между умной и красивой мужчина всегда выберет ту, у которой сиськи больше, — отрубил самодельный граф де лос Андес.

— Ага, — плотоядно добавил Ося. — Руки за голову, локти вперед, шагом марш, у кого грудь коснется стены раньше локтей, проходит в следующий тур.

Блин, с кем я работаю… тут великие дела на пороге, а эти недоросли-переростки баб выбирают!

— Так, а где Клэр и Флоренс?

Сожительство Оси с двумя филологинями закончилось драмой. Флор после прокола с белогвардейским лазутчиком понизили в ранге, перестали допускать к важной информации и брать в поездки. Неизменно сопровождавшая Осю Клэр тут же словила звезду — «господин назначил меня любимой женой» — и решила, что надо этот статус зафиксировать официально.

Пользуясь своим положением главы секретариата, она подстроила несколько косяков, в которых обвинили Флоренс, и выжила ее из конторы — девочка с ореховыми глазами расплевалась с корпорацией и уплыла обратно в Америку, оставив поле боя за соперницей. Но Ося немедленно попытался найти постельную замену Флоренс, что привело к грандиозному скандалу и, в свою очередь, отправке Клэр в Штаты. И вот теперь Ося выбирал себе новую пару секретарш…

— Так, блин, с этим эротоманом все понятно, но ты-то куда смотрел? — перевел я взгляд на Панчо.

— Как куда? Всех претенденток проверяли! — с видом оскорбленной невинности заявил Панчо.

Ну да, «я сразу на капу нажал».

— Кстати, Осины соплеменники пытались подвести нескольких…

— Почему я не в курсе?

— Так отсеяли на ранней стадии.

— Блин! Ты же понимаешь, что этим не ограничится?

— Ну так мы не дремлем.

Я упал в свободное кресло у стола и сделал фейспалм:

— Нашли, чем заняться, чтоб вас…

— Ой, не говори мне, что делать, и я таки не скажу, куда тебе пойти!

— А в лоб?

— Да хоть по лбу. Но если ты хочешь за дело, так вот оно. Мы достигли дна, наши брокеры начинают играть на повышение. И если тебе интересно, мы фактически владеем General Motors.

— Подробнее…

— Выкупили еще несколько пакетов акций, сейчас у нас официально около девяти процентов, у наших контор еще семнадцать, и они имеют контрольный пакет в чужих фирмах, которые владеют двадцатью тремя, плюс несколько подставных компаний с пятнадцатью процентами. А если по всей цепочке, то мы можем управлять тремя четвертями голосов акционеров.

Вот же чертов гений, это ведь схема «матрешек», которую придумают лет на пятьдесят позже…

— Надеюсь, ты никому об этом не говорил?

— Только мы трое. Ну и еще неплохие новости по другим фишкам.

До самой ночи считали наши активы — по всему выходило, что Grander Inc стоит порядка трехсот миллионов, но это только на поверхности. Еще вдвое больше у нас во владении и распоряжении через всякого рода прокладки, не считая свободных средств. Ради такого можно закрыть глаза на какие угодно постельные закидоны.

Тем более Ося отлично отработал в следующие два дня, когда мы бодались за контракты с уважаемыми господами из Schneider-Creusot, Hotchkiss, AMX и Etablissements Brandt*. Больше всего их напрягали бешеные неустойки за просрочку и отказ от выполнения заказа, но в конце концов мы договорились. Теперь французские оружейники первыми выступят против любого эмбарго и «невмешательства».

Schneider, Hotchkiss, AMX, Brandt — французские производители артиллерии, военной техники и минометов.

Но зато все они, да еще впридачу SOMUA, дочерняя компания Schneider, и даже Renault, очень хотели войти в долю танкового производства в Овьедо, а еще лучше — закрыть его в Испании и перенести во Францию. Вполне понятное желание — кругом депрессия, надо обеспечивать заказами свои заводы, но мне нужно производство именно на Пиренеях. Так что мы разошлись без формирования партнерства, я даже отказался от небывало выгодных предложений стать акционером французских компаний, деньги нам нужны для другого.

Из-за плотного расписания мой поезд не смогли принять на вокзале Аустерлиц, погрузку всего табора организовали в ближайшем пригороде Иври-сюр-Сенн, куда мы выдвинулись аж на пяти автомобилях.

На небольшой площадке перед сортировочной станцией меня накрыло дежа-вю — две наэлектризованные толпы стояли друг против друга, одна чисто пролетарская, во второй преобладали зеленые и синие рубашки.

— Merde, — выругался сопровождавший нас полицейский агент, едва выйдя из авто — опять коммунисты с мятежными лигами воюют!

И он раздраженно сплюнул на асфальт.

Будто этого и ждали — замелькали кулаки, дубинки, трости, блеснул металл кастетов, от криков рванули врассыпную птицы с деревьев.

За побоищем флегматично наблюдали десятка два ажанов в форме.

Куча-мала заткнула проход к поезду и постепенно смещалась в нашу сторону. Агент забеспокоился, охранники выдвинулась вперед, а Ларри попросту вынул пистолет и дважды пальнул в воздух.

Эффект получился волшебный и мгновенный — все драчуны кинулись врассыпную, а полиция решила нас арестовать. Но агент предъявил свои полномочия, и мы, наконец, взгромоздились в поезд.

— И что это было?

— Правые и коммунисты, — охотно объяснил Эренбург. — Вот, успел сорвать, это листовка «Лиги патриотов».

Пробежал текст — ничего нового, еврейский капитал, спасение в твердой власти, интересы нации в первую очередь, долой парламент, усилить армию…

— Так здесь же явно пролетарский район, какого хрена?

— Они намеренно лезут на «чужую территорию»

— «Они» это кто?

— О, имя им легион. Action Francese, «Католическая федерация», зеленорубашечники, «Огненные кресты».

— А в синих рубашках кто?

— «Патриотическая молодежь». Они копируют стиль партии Муссолини — форму, парады и так далее.

Час от часу не легче. Оказывается, во Франции навалом своих фашиков…

Разобравшись с вещами и немного приведя себя в порядок, я уселся в салон-вагоне читать подготовленную Панчо справку о хозяйке и гостях предстоящей вечеринки.

Так, Луиза ван Аллен, двадцать два года, родня Асторам и Вандербильтам, унаследовала два миллиона долларов. Ее муж, князь Алекс Мдивани. Князь? Из всех грузинских князей я знал только Багратиона, да еще своего армейского сослуживца Гиви, над чем он сам прикалывался — дексать, было у прапрадедушки десять баранов, вот и записали в князья.

Кто еще… Коко Шанель! Неожиданно. Впрочем, Кокоша Нель все время вертелась рядом с аристократией, как и прочая приглашенная золотая молодежь, наследники и наследницы. В их ряду выделялась размером состояния двадцатилетняя Барбара Хаттон, — после смерти деда, создателя розничной империи Woolworth, ей досталось шестьдесят миллионов.

Так… Русудан или Русси Мдивани, подруга Кокоши и сестра Алекса, двадцать шесть лет, замужем за богатым каталонским художником Сертом, сама скульптор и женщина весьма свободных нравов: живут втроем с первой женой Серта, такое должно понравиться Осе. Я поднял на него взгляд — так и есть, роняет слюну над фотографией блондинки Русси:

— Панчо, а эти Мдивани точно князья?

Но ответил Эренбург, оторвавшись от своей писанины на угловом столике салон-вагона:

— Самозванцы. Из документов одна сомнительная бумажка, а их отец, бывший генерал Свиты, сам шутил, что он единственный в мире человек, который унаследовал титул от детей, а не от родителей.

Тут уж я не удержался:

— Отличная компашка для барона Шварцкопфа и графа де лос Андес, зря мы беспокоились…

Ося закашлялся, но быстро справился:

— И что, помогает им титул?

— Еще как! — воодушевился Панчо. — Старший брат Серж женился на кинозвезде Поле Негри, но когда Пола разорилась в 1929 году, бросил ее и сошелся с оперной певицей Мэри МакКормик, сейчас Пола с ним разводится. Второй брат, Дэвид, женился на Мэй Мюррей, тоже кинозвезде, стал ее менеджером и потребовал расторгнуть контракт с MGM, на чем ее карьера и закончилась. Сейчас тоже разводятся, а шафером на свадьбе у них был сам Рудольфо Валентино…

Пришлось остановить Панчо взмахом руки, иначе этот киноман перескажет нам всю историю Голливуда.

— Увлекся, — извинился Панчо, — не скажу, что Мдивани брачные аферисты, но точно охотники за богатыми невестами и наследниками. Алекс раньше пытался жениться на дочери испанского графа Кастийеха, потом была интрижки с моделью Тото Копман и Кэй Френсис, звездой Warner Brothers, она играла в …

— Панчо!

— Молчу-молчу.

Приглашение упоминало «свободный стиль» в одежде и ребята ограничились светлыми летними костюмами с шейными платками вместо галстуков, а я пошел немного дальше и нарядился в хлопковую куртку-сафари, в которой чувствовал себя гораздо удобнее, чем в пиджаке. И, надо сказать, не ошибся — по саду большой виллы шатались человек пятьдесят в рубашках-поло, джемперах-аргайл, мелькали брючные костюмы у нескольких девушек, но круче всех выступила Русудана в комбинезоне скульптора. От Шанель, как мне с непонятной гордостью сообщила хозяйка.

Луиза ван Аллен, симпатичная, насколько это возможно при ее генеалогии, лучезарно улыбалась и таскала нас по всему саду, знакомя гостей — спортсменов, плейбоев, гонщиков, англичан, испанцев, французов, американцев — «с тем самым Грандером», бароном Шварцкопфом и графом де ла Серна де лос Андес.

Едва я успел схватить коктейль с подноса, как она повлекла нас дальше, к столу под развесистым деревом, за которым кокетничали лопоухий красавчик примерно моих лет и миловидная девушка.

— Это Барбара Хаттон и мой муж Алекс.

Женщинам нравятся прилизанные мачо такого типа, особенно если у них хорошие манеры и таинственный ореол князя, бежавшего от страшных большевиков. Вся глубоко провинциальная элита Америки пока ведется на титулы, потом такие будут разве что альфонсами при пожилых миллионершах в Монако.

Ося невпопад брякнул первую пришедшую в голову шутку, Алекс натянуто улыбнулся, а Барбара готовно и заливисто рассмеялась, после чего хлопнула полбокала шампанского.

— А я про вас знаю! — она нашла меня расфокусированным взглядом. — Вы тот Грандер, что взорвал Гарвард! Мне рассказывал кузен, очень на вас ругался!

И она снова расхохоталась и чуть не упала со стула, но ее ловко придержал Алекс. Странная девочка — приятная, но неуверенная, смеется, а глаза невеселые. Такое впечатление, что она хочет забыться и ради этого хватается за любую возможность.

— Луиза, Джонни, господа, — сзади неслышно появилась Русудан, — гости хотят вас видеть!

Она изящно вклинилась между нами, подхватила под руки и развернула к общему веселью, где по натянутому поверх газона брезенту заскользили пары, танцующие под живой оркестр.

— Сеньор Серна, а что вы скажете насчет вспыхнувшей войны между Перу и Колумбией? Перу это же ваша родина?

— Это родина моих предков, — элегантно поклонился Панчо (и откуда что берется?), — наша семья давно уехала в Штаты, и я не слежу за событиями южнее Рио-Гранде.

Непрерывно жужжали разговоры, звучала музыка и звенел хрусталь у фонтана с шампанским.

— Смотри, это тот Грандер, у которого свой поезд и самолет!

— Позвольте вас пригласить…

— А она, как последняя дурочка, ему поверила…

— Я так и думала, что встречу вас здесь!

— Муссолини! Вот пример для нас всех! У него не могло произойти такого безобразия, как с «Армией надбавки»*! Уж он бы разогнал всю эту свору!

— Дэвид, не здесь же! Увидят!

— Как обидно, Серж, что вы проиграли этот гейм, вы заслуживаете приз больше, чем Энтони!

— Муссолини не допустил бы сборища, поскольку фашизм, по сути, модель классового примирения… Это дисциплинированное и эффективное движение.

— Он примчался с бриллиантовым кольцом, а она возьми и откажи…

— Но каков прогресс Италии при Муссолини! Вы слышали, что его министр авиации Бальбо готовит грандиозный трансатлантический перелет целой эскадры гидропланов!

— Гувер тоже не дурак…

— Можете не сомневаться: сто двадцать процентов.

— Дэвид!!!

— Возможно, эта модель годится для Европы, в особенности где высоко социальное напряжение, но у нас, в Америке, фашизм не сработает.

— Это Шанель? Хм… Какое у нее грубое лицо…

«Армия надбавки» — Bonus Army, голодный марш на Вашингтон ветеранов Первой мировой, разогнан полицией летом 1932 года с применением танков.

Неслышные и почти невидимые слуги обновляли фуршетные столы и сновали по саду с подносами.

— Пролетит ваш Гувер, вот увидите, низшие классы его терпеть не могут после краха…

— А Рузвельт слишком красный.

— И что? Вон, Грандер тоже красный.

— Среди миллионеров красных не бывает.

Развеялся, называется. Гадюшник, что здесь, что в Вашингтоне. Там Рузвельт немного вытянул, а потом вот эти унаследовали власть, деньги и влияние, после чего все закономерно покатилось к рейганам-бушам и клинтонам-байденам.

Я развернулся и пошел в сторону того столика под деревом, где оставил Алекса и Барбару, но меня немедленно вернула в круговерть гостей Русси — чтобы познакомить с Шанель.

Мы вежливо поулыбались друг другу и почти разошлись, но черт меня дернул спросить Коко, почему Хаттон так странно себя ведет.

— Вы разве не знаете? — густые брови Коко взметнулись на лоб. — Ее мать покончила самоубийством, Барбара первой обнаружила тело.

— О господи…

— Да, для девочки пяти лет это колоссальное потрясение…

Дальше наш разговор свелся к дежурным фразам, но меня перехватил Панчо:

— Джонни, тут дело нечисто.

— Само собой, такой змеюшник…

— Нет, хуже. Ты заметил, что Русси не дает никому приблизиться к Алексу и Барбаре?

— Да, но зачем?

— Ты порой как ребенок, Джонни, — присоединился Ося. — Шестьдесят миллионов всяко больше, чем два.

Блин. Охотники за приданым!

Не знаю, то ли жалость к Барбаре, то ли неприятие подленькой интриги Мдивани подвигли меня на действие. Я выскользнул из коловращения золотой молодежи и, старательно обходя Русси по большой дуге, оказался под деревом.

Стол был пуст, если не считать пяти или шести бутылок шампанского и дюжины бокалов. В густеющих сумерках Алекс уводил висящую у него на плече тряпичной куклой Барбару в летний домик у пляжа. Я оглянулся, встретил подбадривающий взгляд Панчо и через несколько минут двинулся следом.

Дверь открыл, как учил Ларри, слегка приподнимая ее вверх, чтобы не скрипела.

Так и есть — Алекс настойчиво втирал Барбаре мантру «когда я впервые встретил вас, я почувствовал себя утомленным путником, который на жизненном пути узрел на озаренном солнцем поле нежную фиалку» и ловко освобождал ее от одежды.

Барбара только пьяненько смеялась и слабо отпихивала руки Мдивани. Блин, вот сколько раз на моей памяти в общаге Желтогорского политеха точно так же хихикали домашние девочки, впервые напившиеся на студенческой вечеринке и попавшие в лапы мачо со старших курсов…

— Что это ты делаешь, биджо*? — ввернул я словцо от Гиви.

Если честно, я не собирался осложнять ситуацию, все получилось само собой. В самом деле, будь тут банальная интрижка, слова бы не сказал, но этот чертов жиголо буквально выбесил меня.

— Вон! — яростно заорал князь, покраснев от ярости как задница при запоре. — Вон, я сказал!

Не иначе, вожделенные миллионы совсем затмили ему рассудок — ну какой дурак будет так нарываться?

— Ты ничего не спутал, маймуни виришвили? — я разозлился не на шутку.

— А-а-а-а! — князь без промедления с ревом кинулся на меня, вытянув вперед обе руки.

Биджо — мальчик, приятель; маймуни виришвили — обезьяна сын осла.

Ничего изобретать не пришлось, я просто ушел от захвата и придал грузину дополнительное ускорение. Он пролетел мимо и с грохотом врезался в пляжный шкафчик. Но сразу же кинулся снова, бестолково молотя руками — как боец лопоухий Алекс ничего из себя не представлял.

Платком из нагрудного кармана хлестнул Мдивани по глазам, а когда он отшатнулся и зажмурился, незатейливо врезал коленом по яйцам. Князь согнулся пополам, а далее, бережно ведомый за шиворот, вылетел вместе с деревянными жалюзи на песочек пляжа.

Барбара весело расхохоталась и захлопала в ладоши, а я подумал, что слишком часто стал выкидывать людей в окна…

Я присел на диван и приподнял Барбару, чтобы одеть и сдать на руки хозяйке, но Луиза явилась раньше.

В большой и сильно поддатой компании, под водительством Русси.

Сестрица Алекса уставила на меня палец, но обличающее выражение на ее лице сменилось на растерянное, а потом на злобное.

Мозг внезапно заработал со страшной скоростью — ну да, если бы тут застали Алекса, то Луиза подает на развод, а «князь» женится на скомпрометированной Барби. Пятьдесят восемь миллионов профита.

— Это вам так просто не сойдет, Грандер! — прошипела Русси.

Я посмотрел в непонимающие глаза Луизы, в жадные до сенсации лица гостей, в спокойное лицо Шанель…

Джон Грандер, миллионер, с полуголой наследницей Вулвортов в уединенном домике.

Скандал.

Теперь, как честный человек, я обязан жениться.

Глава 4: Сельская идиллия

Грузопассажирский пароход дошел от Сеуты до Альхесираса меньше чем за сутки, и все это время Михаил Крезен, бывший советник при Испанском легионе, проклинал себя за уступку капитану Ромералесу.

— Мигель, ты должен поехать в Касос-Вьехос со мной! Я познакомлю тебя с родней!

— Это, наверное, не очень удобно, — попытался отказаться Крезен.

— Мои родители никогда не видели русского!

— Вот спасибо, я что, цирковой медведь?

Ромералес не смутился ни на секунду:

— Я хотел сказать, что они будут рады тебя видеть! А моя матушка готовит потрясающий рабо де торрос из бычьих хвостов!

И вот теперь Крезен расплачивался за слабость — слушал бесконечное зудение капитана. Пухлый живчик, вопреки своему обыкновению, не хохмил, а жаловался:

— Carajo, проклятые шпаки из Мадрида наверняка работают на масонов!

— Может, на большевиков?

— На большевиков само собой! А эти сволочи из тылового управления засунули нас на эту калошу!

Ромералес доковылял к умывальнику и поплескал в лицо, чтобы хоть как-то справиться с морской болезнью:

— Мерзкая каюта, даже нет горячей воды! Дева Мария, как мне хреново!

Крезен его понимал — страдания физические дополнялись моральными. После на редкость бестолкового мятежа Санхурхо военный министр, он же премьер Асанья, перешерстил армию. Нелояльных офицеров увольняли «за неуважение к республике», Легион урезали вчетверо, до восьми бандер. И если майор Баррон, тоже попавший под сокращение, мог вернуться в родовое имение и жить на доходы с него, то Ромералесу, выходцу из низов, грозила невеселая перспектива снова ковыряться в земле и получать небольшую пенсию.

Но, черт побери, сколько можно ныть? И как темперамент капитана совмещает беззаветное упорство в бою и полный упадок духа в непривычной ситуации? В конце концов, стисни зубы и прими удар судьбы по-мужски!

Михаил и сам мог бы поныть не хуже — его выперли с такого уютного места как раз в тот момент, когда наконец-то дела с местными контрабандистами пошли в гору. С местным криминалом он связался давно и даже рискнул вложить свои деньги, но они еле-еле отбились, пришлось взяться за старое. Конкурентов он перестрелял из трофейной рифской винтовки, и власти решили, что это разборки между испанскими колонистами и бедуинами. Его партнеры за несколько месяцев прибрали осиротевшие бизнесы, и Крезен уже предвкушал будущие прибыли, но тут Санхурхо устроил свой нелепый мятеж.

Африканскую армию лихорадило, имевших связи вместо увольнения переводили в захолустные гарнизоны, не имевших выставляли на улицу. Когда волна сокращений добралась до советников, полковник Халяпин отстоял только членов РОВС и не стал вступаться за «пришлого» Крезена. Как говорится, в чужом пиру похмелье. Хорошо хоть без финансовых потерь, а в идеале с дивидендами от контрабанды. Но серьезных надежд на это нет — из Мелильи его попросили на выход, а издалека плотно контролировать партнеров невозможно. Так что оснований для нытья у Михаила побольше, чем у Ромералеса, ведь советникам пенсии не положено.

Во всей неизвестности только один просвет — письмо от Баррона, которого выперли в числе первых (а вот не надо было сразу заявлять о поддержке Санхурхо!). Майор приглашал Крезена при случае заехать к нему в Хирону и намекал на некоторые перспективы дальнейшей службы.

Впереди показался испанский берег, по мере приближения к причалам Альхесираса настроение Ромералеса с упадка менялось на воодушевление — его родной город находился всего в трех часах езды, капитану предстояла встреча с семьей. Километрах в пяти справа по курсу вставала скала Гибралтара, и Ромералес не преминул выдать несколько проклятий в адрес безбожных инглезов, захвативших исконную испанскую землю.

Дорога из порта на привокзальную площадь, где они собирались найти попутную машину, была густо оклеена листовками разных партий, но чаще всего попадались на глаза наиболее свежие призывы CNT к забастовке, что вызвало очередной поток проклятий Ромералеса, на этот раз анархистам.

Из небольшого здания вокзала, украшенного часами на стеклянном фасаде пассажа, выбегала строиться рота Штурмовой гвардии, только что доставленная на поезде. Рослые бойцы в синей униформе с веселыми криками толкались и равнялись на площади, сверкая серебряными вензелями на петлицах. В толкотне офицер уронил широкую и плоскую, как блин, фуражку и она покатилась под взрывы хохота. Но через секунду беглянку поймали, водрузили на голову командира, в шеренгах поправили кобуры, дубинки, пилотки и под четкое «равняйсь-смирно-направо-марш» утопали к ожидавшим грузовикам. Следом протащили ротное имущество.

Из-за гвардейцев искать машину пришлось долго, но часа через три Крезен и дерганный от нетерпения Ромералес въезжали в Касос-Вьехос.

Городок (или большая деревня) лежал у подножия крутого холма, по склонам которого змеей вилась тропка к руинам мавританской башни на вершине. Мощеные камнем узкие извилистые улочки, беленые домики с балкончиками, микроскопический скверик между старинной церковью и алькальдией — таких тысячи по всей Испании.

Хозяйство Ромералесов, с поправкой на географию, живо напомнили Крезену виденные богатые подворья справных казаков на Кубани, Михаилу даже пришел в голову эпитет «кулацкое».

Дом в три этажа, каменная ограда вокруг построек, ржание двух или трех лошадей в конюшне, крепкие двери, цветнички на окнах — все это он успел оценить, пока отец Ромералеса, кряжистый седой мужик, обнимался с сыном.

Следом наступила очередь плачущей матери, потом братьев с женами и напоследок выводка племянников и племянниц.

Но родители действительно порадовались не только сыну, но и сослуживцу, мать приступила к колдовству у плиты, откуда поплыли умопомрачительные запахи, а обе невестки выставляли на скатерть бесчисленные тарелки и миски.

Впервые на памяти Крезена за стол в Испании сели после краткой молитвы, обращенной к потемневшему резному распятию на стене. А дальше закуски-тапас и тушеный в красном вине бычий хвост таяли во рту, а домашнее вино окончательно привело Михаила в добродушное состояние.

Он с удовольствие провел рукой по тяжелой столешнице, выпиленной из дуба патриархом рода лет сто тому назад. И чего Ромералес жаловался? Вместительный дом, двор с десятком пристроек, большая семья — отец, мать, двое братьев с женами и детьми… Не бедствуют, одежда чистая, не латаная, еды много, есть патефон и несколько десятков пластинок.

Живи да радуйся.

В сердце остро ударило сожаление, что у него своего дома нет, потом вспомнились убитые в Армавире родители, и Крезен до хруста стиснул челюсти, чтобы не заскрежетать зубами.

А Ромералес, размахивая руками, рассказывал семейству, какой отчаянный парень этот ruso, а Михаилу — какая отличная охота на холмах Куэва-дель-Пинталь, и даже вынес похвастаться какую-то особенную двустволку.

Стук в дверь прозвучал неожиданно, на пороге, сжимая в руках старенькую шляпу, появилась почти точная копия хозяина дома. Только морщины порезче, рубаха и меховая безрукавка заношены, башмаки чиненые-перечиненые и вместо сытой уверенности — настороженное подобострастие.

— Сыночек ваш приехал, дон Ромералес? Вот радость-то! Даже не знаю, как теперь с моими новостями…

— Говори, Гонсало, не тяни!

— Шестипалый вернулся…

Капитан Ромералес захлопнул рот и потянулся за вином.

— Привез газет и собирает своих, из федерации…

— Спасибо, Гонсало, — протянул стакан глава семейства, — на-ко, выпей за моего сына!

Арендатор поклонился, отсалютовал, выпил не отрываясь и откланялся, шляпой прижимая к груди лепешки и сыр, которые ему всучила хозяйка.

Михаил тем временем разглядывал старое ружье с искусной гравировкой по металлу и затейливой резьбой по ложу. А когда попытался отложить его в сторону, старший Ромералес сумрачно заметил:

— Не убирай далеко, может пригодиться.

— Для охоты?

— Если бы! По всей Андалусии волнения, того и гляди, полыхнет.

— Мы видели на вокзале штурмовую гвардию, целую роту.

— «Синих» на всю округу не хватит.

Капитан Ромералес тоже хлопнул стакан вина, покатал желваки на скулах, но все-таки спросил отца:

— Шестипалый все по-прежнему с анархистами?

— Дружок твой Маноло? Как видишь, таскает их книжонки и мутит воду.

— ¡Mierda!

— Точно.

Слухи о всеобщей забастовке просачивались в прессу уже больше месяца, начавшись с требований железнодорожников повысить зарплату. Михаил даже не обратил внимания на эти сообщения, профсоюзы всегда что-то требовали, голосовали, отменяли решения — так и тут, съезд CNT в Мадриде от забастовки отказался. А на местах вон как…

Пока укладывались спать, капитан честил на все корки Маноло Шестипалого, своего друга детства. В школе они были не разлей вода, хотя семья приятеля батрачила на зажиточных Ромералесов, но затем их пути разошлись.

Особенно Маноло обидело что Ромералес по воле отца поступил в военное училище, он даже попытался доказать будущему капитану, что армия есть враг народа и паразит на теле нации. Горячий спор естественным образом перешел в драку, на том дружба и закончилась.

— Ладно, посмотрим, что будет завтра. Если тихо, съездим на охоту.

Утро началось с вопля прибежавшего из города племянника:

— Восстание! Восстание! Федерация сельхозрабочих постановила вооружаться!

Через минуту оба офицера, полностью застегнутые и с пистолетами в руках уже были внизу, где их встретил глава семейства:

— Эти голодранцы из Федерации объявили в городе коммунизм!

— То есть? — слегка опешил Крезен.

На его памяти голодранцы в лучшем случае объявляли Советскую власть, но вот чтобы так сразу и коммунизм…

— То есть повесили на алькальдии красный флаг и сейчас решают, поджигать церковь или нет. А Шестипалый грозился наведаться сюда.

— ¡Mierda! — сквозь зубы процедил Ромералес. — Надо забаррикадировать дом, полчаса у нас точно есть!

— Почему?

— Они сейчас будут митинговать, у кого сколько земли отобрать, — при этих словах верхняя губа Роералеса презрительно дернулась, — и кому сколько раздать.

— Так что же мы стоим! — встрепенулся Михаил. — Полиция в городе есть?

— Скажешь тоже! Есть пост Гражданской гвардии, три человека и сержант. Mierda, как бы их эти сволочи не поубивали!

— Так давай вытащим!

— Ты сумасшедший, русо.

— Ну, если у нас полчаса, успеем. А четыре обученных человека с оружием пригодятся.

Домашние быстро притащили офицерам простую одежду — не шастать же по городу в форме с погонами! С ними увязался брат Ромералеса, втроем они высунулись на улочку, огляделись и цепочкой, перекатами, тронулись к посту. Ромералес пару раз придерживал брата за шиворот, чтобы не лез вперед и действовал, как сказано.

По сравнению со вчерашним днем город обезлюдел — на улицах пусто, ставни и ворота закрыты лишь изредка между реек жалюзи мелькали встревоженные женские глаза. Никто не сидел на ступеньках, не гнал осликов с тележками, только от алькальдии доносился гул толпы.

Перед углом, за которым находился пост, спиной к Михаилу и спутникам стояли пятеро крестьян с двустволками за плечами и возбужденно переговаривались. По одежде они почти не отличались друг от друга и от гостей — береты, шляпы, рабочие штаны с помочами да рубахи с закатанными рукавами. Тут не Россия, зимой можно без пальто.

Время от времени то один, то другой высовывались за угол, посмотреть на пост, и тут же прятались обратно.

— Что скажешь, Мигель?

— Подойдем, вырубим троих, а остальные разбегутся.

— Вперед!

Первый из крестьян обернулся на звук шагов и махнул рукой:

— Скорее, давайте к нам! Не дадим гвардейцам сбежать!

Ту же обернулся другой, вгляделся и выпучил глаза:

— Это же Ромер…

Договорить он не успел: Михаил с ходу вломил тяжелым охотничьим ружьем, и мужик, выплевывая слюну вперемешку с зубами, отлетел к стене, гулко стукнувшись головой. Слева с хеканьем ударил Ромералес, справа его брат.

Двое оставшихся схватились за двустволки, но куда там! Крезен на противоходе врезал прикладом по ближайшей голове, капитан хекнул еще раз… Пятерых неудачников, стонущих от боли или валявшихся без сознания, Ромералесы быстро связали ремнями, а Михаил с удивлением смотрел на свою руку.

Она подрагивала от напряжения.

Пятнадцать лет назад он мог бросаться в штыковую на пулеметы, ходить в полдесятка атак в день, а рука оставалась твердой. Несмотря на все переживания и опасности, он легко переносил дни боев и недели маршей, а сейчас чуть ли не вспотел от небольшого усилия.

Капитан тем временем пытался убедить запершихся на посту, что пришел выручить гвардейцев, что он не восставший, и что нужно отступить в дом Ромералесов. Ему пришлось перебегать улочку, чтобы сержант опознал его, только тогда четверка жандармов тронулась за спасителями, пуская зайчики дурацкими лаковыми треуголками.

Ворота во двор перегораживала заваленная набок повозка, пришлось протискиваться в щель по одному и забираться в дом через окно — каждую дверь подперли изнутри шкафами, комодами или столами. Трудами не только родных, но прибежавших укрыться Гонсало и еще нескольких арендаторов, большая часть мебели в доме поменяла место, прикрыв почти все окна и двери.

На столе красовался весь охотничий арсенал, включая мушкет столетней давности, снаряженные патроны, порох, гильзы и куски свинца.

— Ну наконец! — громыхнул старший Ромералес и отвесил капитану подзатыльник. — Где вас дьяволы носили?

— Вот, — потирая темя, капитан показал на гвардейцев.

— Добро пожаловать, сынки! Никто в Андалусии не скажет, что старый Ромералес не умеет принимать гостей! Горячего пока нет, но еды и вина в погребе на две недели, продержимся.

Гвардейцы разулыбались, но сержант мгновенно навел порядок, выставив одного в караул и усадив двух оставшихся чистить оружие, несмотря на их жалобные взгляды на оплетенную бутыль. Сам же снял ремешок с подбородка, затем свою треуголку и вытер лоб, на котором отпечатался красный след от жесткой шляпы.

Михаил свалил трофейные двустволки в общую кучу, их тут же разобрали безоружные. Общим числом вышло тринадцать взрослых мужчин, десять женщин и дюжина детей.

Не доверяя тактическим способностям хозяина, Крезен еще раз обошел здание и вернулся с нехорошим предчувствием:

— Они не догадаются поджечь дом?

— ¡Mierda! — повторил свое ругательство капитан.

Сам дом, построенный из камня и крытый черепицей, был в относительной безопасности, но вот деревянные хозпостройки…

— Хосе, ты хорошо запер ворота во двор?

— Как обычно, — побледнел один из братьев.

Ромералес дернулся к выходу.

— Сиди, я сам проверю, — Крезен оставил двустволку, вытащил свой Astra-400* и приоткрыл дверь из кухни в патио.

Astra-400 — основной пистолет армии Испании с 1921 года, калибр 9 мм

Залитый ярким зимним солнцем двор был пуст. Выскользнув наружу, Михаил двинулся по стеночке, проверяя каждую дверцу и чутко прислушиваясь. Он обошел стойла, дровник, обогнул стоящую повозку, прихватил вилы и зашел в сенник. Тщательно потыкал в слежавшуюся солому, осмотрел углы и услышал негромкий гомон, вслед за которым кто-то спрыгнул с каменной ограды во двор.

После темного сенника на ярком свету он разглядел только крупную фигуру человека, подставившего руки другим, сидевшим на ограде, и сразу начал стрелять над головами.

Двое с ограды выронили стволы и с воплями повалились наружу, а перелезший грохнулся на четвереньки, а потом, не разгибаясь, рванул в угол к бочке для дождевой воды, ловко на нее вскочил и в одно движение перекинул тело через стенку.

Михаилу захотелось протереть глаза — и солнце слепило, и человек оказался слишком подвижен для своих размеров, и оружие бросили.

Под удаляющийся топот тяжелых башмаков он подобрал винтовку с ружьем и вернулся в дом:

— Они всегда такие смелые?

— По разному, — хмыкнул глава семейства.

Крезен с Ромералесом и сержантом расставили наблюдателей, чтобы никто не мог подобраться к подворью незамеченным, и собрали остальных в большой комнате, чтобы хоть как-то объяснить, что делать дальше — стрелять только наверняка, не высовываться, в перебранки не вступать…

— Я успел дозвониться в Медину-Сидонию, — обрадовал сержант, — пока эти негодяи не срезали провода. Нужно продержаться до обеда, будет подмога.

Еще полчаса, пока не закончился митинг у восставших, тишину нарушали лишь звяканье оружия и негромкое бормотание Гонсало:

— Шестипалый говорил, что в Каталонию приехал какой-то знаменитый русский коммунист.

— Зачем?

— Так создает отряды, чтобы поубивать всех священников и монахов, да падет на него проклятие.

Крезен настороженно повернулся:

— А имя он не называл?

— Называл, а как же! — охотно подтвердил Гонсало. — Нестор как его, Магано, или Мажино… что-то вроде.

— Махно? — неверяще выдохнул Крезен.

— Точно, Махно!

Михаил выругался сквозь зубы, а Ромералес тут же вцепился в него с требованием объяснить, кто такой Махно.

Пришлось рассказывать про неуловимого атамана, про его рейды сквозь всю Украину, про нелепые поражения добровольцев от необученных крестьян, про лучшие белые части, гонявшиеся за анархистами. На середине истории, как тифозная армия Махно ускользнула из ловушки, расставленной самим Слащевым, лучшим тактиком белых, с улицы послышался шум.

Гвардеец с чердака крикнул, что бунтовщики ставят поперек улицы пустые повозки.

— Боятся, что сбежим…

Крезен сам залез наверх, чтобы оценить ситуацию. Большинство восставших пришло сверху, от церкви, а на идущей вниз части улицы у импровизированной баррикады возилось то ли семь, то ли восемь человек.

— Парламентер, — почтительно доложил гвардеец.

Действительно, от большой толпы медленно отделился тот самый детина с белой тряпкой на палке.

Когда Крезен спустился вниз и доложил обстановку, брат Ромералеса процедил сквозь зубы:

— Маноло… Дать бы по нему хороший залп!

— Не советую, — охладил его сержант, — в суде вся эта шваль скажет, что вы стреляли в безоружного.

— А что делать?

— Тянуть время. Они наверняка потребуют выдать нас, вот и поторгуйтесь подольше!

Михаил потянул Ромералеса за рукав:

— А давай второй заслон, так же, как этих, у поста?

— Туда не подойти…

— По крышам!

— Черепица не выдержит!

— Ползком!

— Ты точно сумасшедший, Мигель.

Пробираться по черепице оказалось сложно — кое-где она гуляла и норовила сорваться вниз, приходилось проверять каждую чешуйку. Где-то позади на повышенных тонах сквозь дверь разговаривали Маноло-Шестипалый и хозяин дома, а внизу, у заваленной на бок повозки, торчали восемь человек с разномастным оружием. В ожидании исхода они вытягивали шеи, чтобы видеть происходящее.

Наверх никто из них не смотрел.

— Втроем не справимся, — прошептал Ромералес. — А самолетов и минометов у нас нет.

— Пугнем. По команде стреляем из всего разом, а ты орешь команды, будто у тебя взвод гвардии.

Вышло как по нотам: после первого залпа за угол метнулись двое, после громогласных приказов Ромералеса кинулись врассыпную остальные. Вслед им Михаил успел запустить кусок черепицы и попал одному по спине, что только придало ускорения.

При выстрелах и криках большая толпа встрепенулась и открыла беспорядочный огонь вдоль улицы, несмотря на то, что у дверей Ромералесов стоял Маноло. На счастье, стреляли из охотничьих ружей, дробью и куда попало. Шестипалый присел от неожиданности, но тут же сообразил, что нужно убегать не к толпе, а от нее, и помчался громадными прыжками вниз по улице, бросив свой флаг.

Он замедлился только когда протискивался между стеной и повозкой, но осел на землю после резкого удара Ромералеса — капитан стволом пистолета ткнул ему прямо в солнечное сплетение, а потом вывернул из руки Шестипалого револьвер:

— Ну здравствуй, амиго.

— Ничего… — ловил дыханье Маноло, — ничего… мы еще поборемся…

— Мы вчера в Альхесирасе видели батальон Штурмовой гвардии, — приврал капитан и ласково поинтересовался: — Как ты думаешь, им хватит трех часов, чтобы добраться сюда?

Шестипалый промолчал, раздувая ноздри от ненависти.

— Только ради нашей старой дружбы, иди домой, запрись и сиди до ареста! Не заставляй меня стрелять!

Маноло с трудом встал и, держась за стенку, медленными шагами двинулся в сторону.

Дальнейший штурм дома Ромералесов свелся к редкой и неприцельной пальбе, результатом чего стали несколько разбитых окон и ставень, выщербленная побелка на стенах да три или четыре расколотые черепицы.

А когда бунтовщики попытались подобраться по крышам на противоположной стороне улицы, Крезен удержал Ромералеса, возжаждавшего крови, и отбил «атаку» мелкой дробью. Один схватился за задницу с криками «Убили! Убили!», другой молча сверзился в патио противостоящего дома, третий, по-крабьи перебирая ногами и руками, перемахнул конек, следом за ним смылись остальные.

Солнце уверенно поднималось к зениту и прогрело воздух градусов до двадцати, осажденные устроились за вынесенным в патио столом, на который женщины выставили остатки вчерашнего пиршества.

В полдень в город на грузовиках приехали двадцать штурмовых гвардейцев, а через час еще десять. Они сорвали красный флаг с алькальдии, вызволили своих коллег и через час полностью восстановили порядок в городе.

Старший Ромералес торжественно перекрестился на темное распятие и велел освобождать проходы.

Силы правопорядка провели быстрое дознание и приступили к арестам, но удивительным образом никого из зачинщиков не застали — и Шестипалый, и его дружки предпочли смыться из города.

Городской врач озаботился извлечением дроби из нескольких пострадавших, прибывший под вечер лейтенант убедился, что жертв и разрушений нет, несмотря на стрельбу и шум, и приказал сворачивать операции. Все репрессии свелись к аресту нескольких зевак.

На следующий день Михаил распрощался с Ромералесами под приглашения непременно заезжать еще, чтобы обязательно сходить на охоту, получил от них в дорогу объемистую корзину с едой и вином и забрался в грузовик, увозивший гвардейцев в Херес-де-ла-Фронтера.

Как офицера, его посадили в кабину, где он, разглядывая вечнозеленые андалусские поля, лежащие между гладких холмов, сравнивал дурацкий мятеж Санхурхо с не менее дурацким «восстанием» анархистов.

Громко, бестолково, не нужно и, что главное — с противоположными результатами. Один хотел монархию и получил автономию Каталонии, другие хотели коммунизма (хотя вряд ли толком понимали, что это) и получили аресты.

А перебирая свои действия, Крезен с удивлением понял, что за весь вчерашний день никого не убил.

Глава 5: Новое приобретение

Что мне достался чемодан без ручки, я понял еще на первом этапе эвакуации с вечеринки, когда тащил на руках закутанную в покрывало Барбару. За спиной восторженно охали или шипели, Мдивани прятали фингал Алекса и с кинжалами не бросались, но второй этап оказался невозможен без участия свиты Барбары.

Меня еще на месте просветил ее водитель — старшая родственница из числа менее состоятельных в роли дуэньи, две горничные, гора багажа… И всех, включая водителя, надо везти в Париж и впихнуть в поезд, в котором уже обосновались упавшие нам на хвост Маяковский и Таня Яковлева.

Я уж подумывал послать их лесом, но меня вовремя тормознул Ося:

— Что за проблема? Мы с Панчо люди не гордые, прекрасно доедем в одном купе.

— А барбиных куда девать?

— Ты теперь жених, — глумливо перекосил рот соратничек, — можешь уступить свой апартамент.

Ну так-то да, кое-как разместились, затолкали в багажный вагон восемнадцать (во-сем-над-цать!) чемоданов и кофров Барбары, не считая шляпных картонок, и далеко заполночь тронулись. Мне с Эренбургом выпало торчать в салон-вагоне, и я постарался как следует обдумать ситуацию.

Конечно, можно и соскочить, но все упирается в репутацию. «Грандер, который трахнул и бросил Хаттон» — не лучший вариант для моих дальнейших действий. Вряд ли кто откажет от дома, но шептаться за спиной, что я подлец, соблазнивший неопытную девушку, или, что еще хуже, лох, упустивший шестьдесят миллионов, будут непременно. А уж что может сделать из меня пресса, и подумать страшно — гомика, развратника, шпиона большевиков, Джека Потрошителя или кого угодно еще.

При мысли о прессе я дернул Илью, и мы засели сочинять подробный отчет для папеньки Барбары. Даже если мне удастся отпетлять от женитьбы, первую информацию он должен получить из моих рук.

Иначе я подложу колоссальную свинью Осе: Фрэнк Льюис Хаттон не просто будущий тесть, а совладелец (на пару со старшим братом) крупнейшей брокерской компании EF Hutton, с которой мы давно и успешно вели дела и через которую прокачали немало денег. Я даже подозревал, что изрядная часть состояния Барбары есть результат биржевых спекуляций, в которых мы с Хаттонами зачастую действовали вместе.

На писанину ушла вся ночь, под утро я прикорнул на диванчике и проснулся, когда поезд миновал Тур. За три с половиной часа до Парижа стоило познакомить Барбару с ее новым статусом.

Она, разумеется, еще не вставала, но дуэнья и горничные кинулись ее будить, едва я появился в спальном вагоне.

Жених и невеста имели вид на редкость помятый — я после недосыпа, она после избытка шампанского вчера вечером. Горничные привели ее в божеский вид, без нынешней грубоватой косметики Барбара выглядела совсем ребенком — пухлые детские щечки, кукольное личико, темно-зеленые глаза…

Она сфокусировала взгляд, наморщила лобик и удивленно спросила:

— Джон Грандер? А куда мы едем?

— Для начала в Париж, а там как мистер Хаттон скажет.

— Папа? А что он должен сказать?

— Видишь ли, в нашей жизни большие перемены. Уж не знаю, обрадуешься ты или нет, но со вчерашнего вечера я твой жених.

Дуэнья сурово кивнула, а горничная выронила умывальную приблуду, отчего мы все вздрогнули.

Глаза Барбары широко распахнулись, подбородок дернулся раз, другой, она отвернулась, судорожно нашарила пачку и дрожащими пальцами вытащила сигарету. Зажигалки рядом не оказалось, Барбара принялась рыться в поданном горничной ридикюле.

Я подсел поближе, аккуратно забрал у нее сумочку и вынул сигарету изо рта.

— Это тоже большая перемена. Мы теперь не курим.

— Да что случилось? — захлопала глазами Барби.

Но где-то в глубине разгоралась искорка понимания — не так уж она и пьяна была, во всяком случае в начале вечера.

С некоторым даже садизмом пересказал ей вчерашние события, в некоторых местах дуэнья поддакивала, хмыкала или ахала, а Барбара то краснела, то бледнела.

— А как же Алекс? Он ведь такой галантный…

— О да, он пытался тебя изнасиловать, но получил по морде и вылетел в окно.

— Он же принц! — ахнула кукла.

— Он самозванец. Хочешь, в Париже съездим к его отцу, спросим?

Новостей на хорошенькую головку оказалось многовато, и Барбара впала в своего рода прострацию, переваривая услышанное. Ну я и не стал форсировать дальше, представил ей Таню Яковлеву — дуэньи и горничные это хорошо, но неплохо, чтобы рядом был кто-то не из персонала.

И отправился думать, что делать дальше. Порой встретишь кого-то и с первого взгляда понимаешь — вот тот человек, без которого ты вполне можешь прожить свою жизнь. По хорошему, сдать бы ее на руки родителю и на том расстаться, да только на фоне маячила семейка Мдивани. У них из-под носа выхватили такой сладкий кус, и я не сомневался, что они начнут гадить и распускать слухи. Их можно притушить контрпропагандой (кстати, надо зарядить Эренбурга на разоблачение «титулов» самозванцев), но в любом случае, выйдет как в анекдоте «то ли он шинель украл, то ли у него шинель украли… но к очередному званию не представлять!»

Радикально заткнуть всем рот никак без женитьбы невозможно, а любой брак можно свести к фиктивному, если все пойдет совсем плохо.

Три дня в «Лютеции» ушли на переговоры с Хаттоном-старшим и наблюдение за Хаттон-младшей. Семейству Вулвортов в качестве зятя предпочтителен WASP, то есть белый протестант англосаксонского происхождения, да еще желательно из потомков колонистов с «Мэйфлауэра», а у меня галочка стояла только против графы «белый» — родители француз и русская, по вероисповеданию не то католик, не то ортодокс.

Но триста миллионов долларов это триста миллионов (а некоторые борзые перья насчитали мне и пятьсот), так что с потенциальным тестем мы договорились быстро — вот ситуация, вот способ разрешения, вот согласованное заявление о помолвке, которую надо делать срочно-срочно, пока детали скандала не утекли в желтую прессу.

Подключили юристов, писать брачный контракт, договорились, когда явиться в посольство для заверения помолвки, и даже согласовали биржевой маневр на этом фоне — бизнес прежде всего.

Все по-деловому, все понятно.

А вот с Барбарой не очень.

Таня возила ее по выставкам, спектаклям и концертам, на гольф и скачки, но особой реакции это не вызвало. Зато несколько раз на шоппинге потратила кучу денег, в том числе и на подарки окружающим. Например, для помолвки нужно кольцо с брюликом, так пришлось разориться и купить два — Барбара выбирала при содействии Татьяны и вознамерилась сделать ей подарок, вот и пришлось вписаться.

В конторе они появились днем — мы наконец-то утрясли детали с Хаттоном, вечером предстоял ужин с формальным предложением руки и сердца. Барбаре сделали на редкость дурацкую укладку прилизанными волнами и нарисовали ярко-красной помадой маленький рот бантиком, отчего она больше обычного походила на фарфоровую куклу. Таня от экзекуции в салоне красоты воздержалась и выглядела более человечески.

— Джонни, можно я закурю? — уже, наверное, в десятый раз попыталась выпросить у меня разрешение Барбара.

— Не стоит, дорогая, это очень вредно для легких.

— Но все же курят!

— Ты же у меня не все, правда? Ты же лучше всех? — Дейл Карнеги еще не опубликовал свою книжку, а я уже вовсю пользовался его советами.

Ехидно улыбавшийся Ося подхватил Барбару под ручку и повел показывать владения Grander Inc, а я слегка придержал Татьяну.

— Что скажете, Татьяна Алексеевна? Мне очень интересно ваше мнение.

— О чем?

— О перспективах отношений.

— Если Володя останется в Париже, то все будет хорошо.

Рожа у меня вытянулась — какое отношение Маяковский имеет к моим матримониальным планам? У меня своя жизнь, а он пусть сам разбирается с Татьяной и Лялечкой (или как ее там?).

— Э-э-э… Я о Барбаре.

— Ой, простите!

— Только честно, вы умная девушка, у вас наверняка за эти дни сложился свой взгляд.

— Хорошее образование, — медленно начала слегка покрасневшая Татьяна.

— Догадываюсь, — остановил я изложение анкеты, — про школу я знаю, а вот как человек?

— Как человек она неглупа, щедра, и, мне кажется, несколько бесхарактерна.

— Так, а интересы?

— Драгоценности… пожалуй, на этом все.

Нет, брюлики это не интерес, кто из женщин не любит «лучших друзей девушек»*? Играет в гольф, крикет, ездит верхом — но это тоже мимо, стандартный джентль-женский набор для барышни из благородного семейства.

Diamonds Are a Girl’s Best Friend — песня «Бриллианты — лучшие друзья девушек», наиболее известна в исполнении Мэрилин Монро.

Черт, как же хорошо было с Габи! Взрослый, самостоятельный человек, твердо знающий, чего хочет от жизни. Захотела — пришла, захотела — ушла, блин.

А Барбара тот еще подарочек — натуральная табула раса, чистая доска. С другой стороны, если подумать, то это возможность вылепить спутницу по своему вкусу. Только когда этим заниматься?

Торжественный ужин прошел без помарок и с минимальным количеством выпивки, но утром Барбара захандрила — курить не дают, пить не дают… Но примчалась зажигательная Татьяна и уволокла уже официальную невесту в Лувр. По возвращении Яковлева минут десять ходила вокруг да около, но после всех колебаний все-таки предложила:

— Джон, мне кажется, что у Барбары депрессия из-за той детской травмы…

— Вполне возможно.

— Я бы показала ее хорошему специалисту…

— Есть кто-то на примете?

— Да, в Париже работает Мари Бонапарт, ученица самого Фрейда…

Мать моя женщина, какие фамилии! Но мне как-то не хотелось сдавать девушку мозгоправам, и Татьяна кинулась меня уговаривать:

— Мари известный психоаналитик, основатель Societe psychanalytique de Paris! Совсем недавно общество открыло клинику Шато де Гарш, это совсем рядом с Булонским лесом! Там прекрасно лечат депрессии, беспричинные перепады настроения и детские травмы.

Нет уж, еще неизвестно, чем это лечение обернется. Даже если уговорить Барбару лечь в клинику, то мне придется торчать рядом, хрен знает, что стукнет в голову Мдивани, а на Татьяну в таких раскладах надежда слабая. Лучше пусть Барбара со мной будет.

После короткого сообщения о помолвке американская, а следом и европейская пресса сошли с ума и кинулись наперебой обсасывать главную новость января 1933 года — супер-наследница выходит за супер-миллионера!

Писаки рыли и копали, подсчитывая будущее совместное состояние, биржевые гуру делали потрясающие по нелепости прогнозы о слиянии EF Hutton с Grander Inc, опубликовали два интервью с владельцем ювелирного магазина, продавшего кольца, тут же развернули спекуляции на тему моих отношений с Татьяной и так далее. Складывалось впечатление, что в мире больше нет достойных новостей. Никого не заинтересовало ни восстание голландского «Потемкина», броненосца De Zeven Provincien в Индонезии, ни предоставление Штатами независимости Филиппинам. Померк даже фортель президента Германии, когда Гинденбург назначил канцлером Адольфа Гитлера и на следующий день распустил рейхстаг.

В вестибюле «Лютеции», на тротуарах около входа и в ближайших кафе паслись репортеры, папарацци, искатели автографов, сумасшедшие… Даже Маяковский разродился обличительным стихом в духе «лучше бы пенсионерам отдали».

В такой обстановке я ничего лучшего не придумал, как отправить весь наш кочующий цирк обратно в Овьедо. Там-то можно просто укрыться в поселке, а то и крепко прищучить излишне любопытных.

Пока я там женихался, Ося и Панчо работали. Еще до отъезда Ося доложил, что первая партия советского золота легла в швейцарские хранилища, а первый пароход с турецким зерном прибыл в Одессу. Советские власти отреагировали скупо — телеграмму с благодарностью прислал Куйбышев, председатель Госплана (ВСНХ ликвидировали год назад), этим все и ограничилось.

Но турки жаждали больше техники, а Советы — больше станков, так что у нас появился хороший шанс урезать хлебный экспорт из СССР. Глядишь, такого ужаса, как в реале, не случится.

Панчо с парижской «резидентурой» вовсю отслеживали оружейные новинки. Если появления автоматической зенитной пушки Bofors L40/60 я ожидал, то информация из Бельгии выглядела странно. Некий испанский представитель желал заключить немаленький контракт на поставку. Пулеметы ему требовались сотнями, винтовки и ручные гранаты — тысячами, а патроны — миллионами. Это не могло быть ничем иным, как заказом со стороны антиправительственных сил — любой мало-мальски легальный покупатель обратился бы на испанские фабрики. Сделка весьма скользкая, но сомнения бельгийских промышленников снимала оплата итальянцами.

То есть Муссолини, у которого есть собственное и весьма неплохое военное производство, башлял третьей стороне за то, чтобы некая подпольная сила в Испании тайно получила оружие, а он сам остался бы незамазанным.

— Ты уверен, что это не деза?

— Джонни, я даже знаю, что это предназначается твоим дружкам из рекете. Не веришь? Давай сделаем остановку в Сан-Себастьяне, у них как раз смотр, увидишь своими глазами.

— Да что там можно увидеть? Оружие еще не закуплено, к тому же никто не потащит его в город…

Панчо таинственно промолчал.

— Хорошо, в любом случае, нужно уведомить бельгийские власти, чтобы они задержали груз, если контракт все-таки подпишут.

— Они еще и на «Маузер» обращались.

Блин, а вот тут будет посложнее, там уже Гитлер.

Господствующая над Сан-Себастьяном гора Ургуль с замком Ла-Мота на вершине бросилась в глаза сразу, едва мы выбрались из поезда. Ехать на машинах нас отговорил здешний агент, работавший с нашими грузами в порту и явившийся встречать начальство:

— Город маленький, jefe, всего-то пятнадцать минут прогуляться! Тем более, на площадь Конституции сейчас и не проехать вовсе!

Мы перешли Урумеа по мосту Марии-Кристины, украшенному четырьмя пилонами, на которые безумный архитектор впихнул все и сразу: колонны, капители, ростры, картуши с гербами, чугунные фонари, вензеля, короны и, будто этого мало, зафигачил по конной статуе на вершине.

— Пожалуй, они потратили на пилоны денег больше, чем на сам мост, — задрав голову, буркнул Панчо.

— Ну и что? — возразила шедшая со мной под ручку Барбара. — Красиво же!

По расчерченному на прямоугольные кварталы городу мы добрались до небольшой площади, на глаз соток пятнадцать, да еще стиснутой со всех сторон домами, эдакий двор-колодец увеличенного размера.

Почти всю ее занимали шеренги рекете, над которыми реяли белые знамена с красными зубчатыми крестами.

Блин, а Панчо прав! Заполнившие площадь разительно внешним видом отличались от ребят Иньяки-Игнасио. Понятно, что на смотр надели лучшее, но единообразные галифе и гимнастерки, новенькие портупеи и красные береты с золотыми кисточками, даже одинаковые металлические навершия-кресты на древках флагов — все это стоило денег, и немалых!

К тому же, четкие ряды и колонны как бы намекали, что кое-кто тут старательно занимался строевой подготовкой.

— Да здравствует король! — пронеслось над площадью, и в следующий момент мы буквально оглохли, когда все собравшиеся сотни рявкнули: — Да здравствует король!

В Овьедо я продемонстрировал Барбаре все владения маркиза Карабаса, начав с радиофабрики. Она рассеянно слушала объяснения инженеров и техников, а я отвел Термена в сторону и набросал на листочке функциональную схемку:

— Вот, Лев Сергеевич, надо сделать такую штуку.

— Так… — он взял рисунок, — две индукционные катушки… одна передает, вторая… вторая от нее изолирована… ага, отраженный сигнал… усилитель… головные телефоны… А зачем штанга?

— Это миноискатель.

Уж чего-чего, а устройство ИМП-2 знакомо до боли: сколько часов с ним проведено и в учебке, и на разминировании в Чечне.

— А как м-м-м… пользователь определит, что это мина?

— Очень просто, чем ближе к металлическому объекту, тем выше тон сигнала.

— Разумно, разумно… Я думаю, что такой прибор можно собрать на триодах…

— На стержневых триодах. Стеклянные лампы, как вы понимаете, нежелательны.

Лучше бы на транзисторах, да только до них как до Пекина.

— Я думаю, мистер Грандер, что принципиальную схему мы опробуем буквально на днях.

Заскучавшую Барби я повез на полигончик, где Сурин обкатывал свои конструкции. Привычные американке рев моторов и запах бензина несколько взбодрили, но пыль из-под траков убила всякий интерес, и я отправил Барби домой.

— Как результаты, Алексей Михайлович?

— Универсальной ходовой не вышло, развесовка у танка и трактора разная, но вот что мы придумали.

Он показал новое «корыто» для будущего трактора — на один каток короче, чем для танка.

— На гражданскую тележку пойдут облегченные пружины и катки, там ведь не надо таскать броню, а на боевую поставим усиленные.

— Что с орудиями?

— Несколько вариантов, 47 миллиметров или вот «эрликоны» для зенитного варианта.

Хорошая самоходная зенитка. А 47-мм, пожалуй, даже избыточна — нам предстоит дырявить максимум Pz.Kpfw.II, тот, который у нас часто именовали Т-2, так у него пушка всего-то 20-мм

— А «эрликоны» можете поставить как основное орудие?

— Короткую модификацию вполне.

— Тогда так, разработку башни под 47-мм не останавливайте, но за основной примем танк с «эрликоном».

Барбара тем временем нашла себе занятие: возилась с Цезарем. Так-то ей полагалась разве что болонка, а тут такая большая игрушка! Этот покоритель женских сердец не отходил от нее ни на секунду и работал передвижной грелкой для ног, настороженно оглядывая любого, кто приближался к хозяйке.

Едва я успел проинспектировать, что там наворотили Хосе с Нестором Ивановичем, как меня настигли сразу три новости, одна другой хлеще.

В Берлине подожгли Рейхстаг, и Гитлер продавил указ «о защите народа и государства», по которому в Германии закончились гражданские права и вводились превентивные аресты без суда и следствия.

Будущий тесть назначил дату свадьбы и требовал нашего срочного прибытия в Нью-Йорк, но это еще терпимо, хотя мне придется откладывать все дела. Ну да знал, на что подписывался.

А вот премьер-министр Асанья, видимо, возжелал ездить на мне не запрягши. Понравилось ему, как я обошелся с оружейными и патронными фабриками, и решил он создать некий государственный консорциум, а повесить его на того, кто тянет — то есть на меня.

Ответ ему я писал с нескрываемым удовольствием — и рад бы, да никак, женюсь, какие могут быть игрушки. Экстренно закрыл самые срочные дела и на всех парах в Гавр, на трансатлантик в Америку, удрал с фронтов индустриализации.

Рейс начался весело — Панчо и его ребята вычислили парочку папарацци и организовали их арест прямо у трапа парохода. Опять же, публики заметно больше: кто очухался от депрессии, кто привык к ней, а кому, вроде Барбары, всякая депрессия по барабану. С ней из Парижа рванула целая толпа подружек, бедных родственниц, приживалок и так далее, у Оси и Панчо аж глаза разбежались. Каждый вечер в гранд-салоне танцы до упаду, с обжиманиями и мимолетными романами, а что творилось ночью по каютам вообще уму непостижимо! Девчонки отрывались, как в последний раз, и перепрыгивали из койки в койку, и чуть было не в мою — почти как тогда, в Мадриде.

Уж не знаю, рыженькая сама до этого додумалась или подговорил кто, но в какой-то момент она после очередного фокстрота буквально приперла меня к стенке в коридоре, когда я вышел слегка охладиться, и чуть ли не трахнула прямо там же. Во всяком случае, сообщила, что безумно меня хочет и полезла расстегивать брюки.

Причем девица именно того типа, как мне нравятся, словно подбирал кто, и не отследи эту ситуацию Панчо, неизвестно чем бы кончилось. Он вывел туда же Барбару, а дальше…

Моя апатичная невеста на секунду замерла, а потом вцепилась рыжей в волосы и дернула так, что та чуть было не грохнулась на пол. Жертва заверещала и попыталась вывернуться, но Барби успела схватить ее за ожерелье на шее, нить лопнула и матовые жемчужины брызнули в стороны.

— Спасите! — вопила рыжая, уворачиваясь от пинков и плюх.

— Не лезь к чужому, — долбила ее рассвирепевшая Барби, — не лезь!

Панчо справился с оторопью и попытался вклиниться между женщинами, а я обхватил невесту за талию и потащил ее в сторону. Барби вырывалась и пыталась еще хоть разочек пнуть коварную рыжую, упавшую на колени собирать рассыпанный жемчуг.

Я дотащил Барбару до каюты, где она обратила свой напор на меня и буквально затолкала меня в постель. В общем, встретил Иван-Царевич Василису Прекрасную и давай на ней жениться!

Журналисты взяли свое в Нью-Йорке — можно подумать, второе пришествие, столько их набежало. Магний пыхал каждую секунду, один слишком пронырливый репортер все лез поближе и в итоге ухнул с причала в воду под гогот коллег.

Официальную комиссию по встрече составили мои отец и мать, Хаттон, тетка Барбары по матери Джесси Мэй Донахью и ее сын Джимми, семнадцатилетний раздолбай, которого только что выперли из частной школы в Коннектикуте.

— А я вас знаю, — сразу выпалил он, как только закончил обниматься с Барбарой. — Я ведь тоже учился в школе Хан!

Я даже не сразу понял, о чем он — из 1933 года школа казалась такой древностью, столько всего прошло за эти десять лет!

Он вцепился в меня с расспросами про авиазавод и оторвался, только когда вся торжественная процессия добралась до нью-йоркского жилья Барбары.

Узенький десятиметровый фасад на Ист 80-й стрит не впечатлил — ну в стиле французского ренессанса, как поведала Барбара, ну всего в пятидесяти метрах от Централ-парка, ну пять этажей… Но здание уходило в глубину квартала еще метров на тридцать, а этажей вместе с подвалом было не пять, а семь — мансардный просто не виден с узкой улицы.

А внутри я малость обалдел — лифт, десять спален, несчетно ванных, три кухни, сумасшедшей красоты библиотека, обшитая панелями красного дерева, потолки метра в три с половиной, тренажерный зал, музыкальная гостиная, и все это собственность Барбары. Как и небольшая семидесятиметровая моторная яхточка со скромным названием Lady Hutton, простенький такой подарок на восемнадцатилетие. Может, перекрестить ее в «Аризону» да установить на баке и на юте две решетчатые мачты с круглыми башнями наверху?

Но мать моя женщина, если она привыкла к такому, то я на одних презентах разорюсь!

С родителями толком пообщаться не дали: торжественный обед на пятьдесят гостей — не самое удобное для этого место, потом мама и отец остались в гостях у Вулвортов-Хаттонов, а мне, как жениху, это неприлично (два раза ха), и я ночевал в доме на Перри-стрит, снятом еще Терменом под «музыкальную студию».

Туда-то и потянулись старые и новые знакомые: Поль, Фернан, Хикс, Сол Юрок, Лавров, Давид Сарнов и еще куча народу разной степени близости. Кто с поздравлениями, кто попутно решить свои проблемы, в общем, голова кругом. Запомнился только Зворыкин, смеявшийся над тем, как пресса сравнивала мой арендованный дом и наследство Барбары — дескать, «золотой мальчик» пожлобился на собственный особнячок. А еще Владимир Козьмич просил за коллегу — инженер Понятов хоть и сумел недавно стать американским гражданином, но серьезную работу пока не нашел.

Вынырнуть из этого круговорота мне помог плотный конверт с обратным адресом «Вашингтон, Пенсильвания-авеню, 1600». Две написанные от руки на веленевой бумаге строчки лаконично сообщали: «Настоятельно прошу прибыть к пятнадцати часам во вторник». И подпись — Франклин Рузвельт.

Глава 6: Casa Blanca

Сердце упало совсем как в школьные годы, когда вызвали к директору за очередную выходку, или когда родители дознались, куда пропали сигареты и почему коньяка в бутылке стало меньше.

Общение с вышестоящими, тем более, когда знаешь за собой грешки, всегда стресс. Даже без грешков, сколько нервов мне стоило общение с аппаратом губернатора в Желтогорске или та же самая эпопея с «Калибром». А тут целый президент United States of таки America!

Ведь явно не поблагодарить хочет, для этого достаточно письмо написать, а вариантов немного — либо впрячь меня в свой «Новый курс», либо предъявить за инвестиции в Испанию и золото. Вроде бы мелочевка на фоне государственных объемов, но положение у президента хуже губернаторского (я нервно хихикнул) и он может схватиться и за мелочевку.

Честно говоря, я знал, что все плохо, но не думал, что настолько. Поездка в Вашингтон убедила в обратном — сразу за плотной стеной репортеров, окружавшей роскошное житье вулвортов-асторов-вандербильтов, начинался кошмар «святых девяностых».

Только тридцатых и в Америке, а так один в один.

Лезущие в глаза яркие пятна рекламы, сияние электричества и припадочное мигание гирлянд на вывесках, дорогие авто — и серый город, угрюмые очереди за бесплатным супом или стихийные толкучки, где продавали с рук последние ценные вещи. Повсюду молчаливые люди с картонками в руках «Согласен на любую работу», «Ребенок не ел три дня», «Помогите ветерану» провожали машины голодными глазами. Землистые лица, резкие морщины, тусклые волосы — как у моих родителей в те страшные годы. И готовность на что угодно, лишь бы заработать на хлеб.

Ларри сжимал кулаки, когда мимо поезда проносились унылые рабочие пригороды с окнами в пыли и стенами в потеках, с кучками мужчин на перекрестках, ждавших вместо «американской мечты» спасительного чуда — разовой подработки на три доллара.

Только один раз за шесть часов дороги вязкую трясину отчаяния прорезала бурная движуха: где-то за Филадельфией, то ли в Эктоне, то ли в Оглтауне, толпа в несколько сот человек громила большой магазин.

Поезд как раз сбавил ход на стрелках, и мы, затаив дыхание, смотрели, как метрах в тридцати от нас люди с пустыми руками и безумными глазами ломились внутрь, а им навстречу выбирались счастливцы, прижимавшие к груди консервные банки, мешочки с мукой или коробки с яйцами. В свалке добытое роняли, рвались пакеты, бились бутылки. Из гибнущих продуктов сотни ног замешивали на асфальте крутое тесто гнева, политое кетчупом, как кровью.

Угол здания скрыл от нас толпу — а у служебного входа десятка два человек закидывали мешки с картошкой и кукурузой в кузов обшарпанного грузовичка. Тут же, пятеро работяг в кепках и синих комбинезонах деловито и сосредоточенно били хозяина магазина, пиная его ногами прямо на рассыпанных початках.

Издалека доносились полицейские свистки, поезд прибавил ходу, и грабеж остался позади.

Так-то я читал об этом в еженедельных сводках Лаврова, маршем «Армии прибавки» дело не ограничилось, по всей стране шли выступления и голодные бунты. Магазины разносили в Оклахоме, Миннеаполисе, Финиксе; в Небраске толпа захватила здание легислатуры* штата, в Чикаго демонстрация учителей штурмовала банки. Но одно дело читать, а другое — увидеть своими глазами.

Легислатура — наименование законодательного органа в ряде штатов.

— Из нашего взвода, — сумрачно проговорил в оконное стекло Ларри, — за полгода сгинули четверо. Грегори забили в «Армии прибавки», когда решили, что он большевик.

— Как это?

— Руководство акции опасалось, что им припишут коммунистические мотивы, развели настоящую паранойю.

Ларри разжал руки с побелевшими костяшками, отпустил поручень и вернулся в кресло:

— Джимми был в Вашингтоне в декабре, они требовали у конгресса введения налога на богатых. Полиция окружила их, выгнала в чистое поле и держала на снегу двое суток. Пневмония.

— А другие?

— У Сэмми от недоедания просело зрение, попал под машину. А Уилл решил отправиться в Калифорнию, да его там загребли в концлагерь. Не нравится властям, когда кругом шастают голодные бродяги, — Ларри скривил рот в сарказме. — С тех пор ни слуху, ни духу.

А я трясусь от предстоящего разговора! Ну не убьют же меня в Белом Доме! И дубинками не отходят! А раз так — гори оно все синим пламенем, я все сделал правильно, и пусть сколько угодно предъявляют!

Но, блин, чего-чего, а концлагерей я не ожидал, хотя даже у Хаттонов за торжественным обедом разговоры насчет диктатуры возникали несколько раз. Один из гостей, сенатор, прямо сказал: «Если наша страна когда-либо нуждалась в Муссолини, то его время пришло». И все кинулись обсуждать, какой символ будет у новоявленных фашистов и будут ли они носить бело-сине-красные рубашки. Причем тут же восторгались действиями начальника штаба Армии США, генерала Дугласа Макартура при разгоне тех самых ветеранов, участников марша на Вашингтон. С намеками на то, что сейчас стране нужен решительный лидер, готовый пустить в дело танки, а не этот слюнтяй Рузвельт. Но о моей поддержке избирательной кампании президента знали и потому ограничились лишь намеками.

Буржуев вообще трясло. Что ни день, то один или другой высказывался в духе «Если не помочь фермерам — мы будем иметь революцию» или «выбор прост: или мы сами отказываемся от прошлых концепций, или насильственное свержение нашего строя».

Что характерно, о близости революции говорили все: коммунисты вербовали сторонников, марксистский журнал New masses выходил стотысячным тиражом, манифест «Культура и кризис», подписанный деятелями культуры во главе с Драйзером, Дос Пассосом и Колдуэллом, декларировал поддержку компартии.

Лоб горел, я уткнулся им в оконное стекло вагона, постоял и вернулся в кресло, треть которого занимал кошелек. Большой такой кожаный кошелек с металлическими замочками, и точно такие же саквояжи у всех, кто ехал со мной: у Ларри, у охранников, у Панчо, у Лаврова…

Финансовая система США едва-едва удержалась на краю обрыва, по итогам прошлого года закрылось несколько тысяч банков. Вкладчики, памятуя Черный Вторник, кинулись изымать свои деньги — лучше держать в кубышке или вообще за границей. Тоже как в девяностые, со всеми дефолтами и пирамидами, только тут пирамида получилась куда основательней — налички в кредитных учреждениях имелось миллиардов на шесть, а вклады превышали эту сумму в семь раз. Ну и когда губернатор Мичигана объявил в штате «банковские каникулы», чтобы избежать обвала, цепная реакция накрыла всю страну — к концу февраля не работали почти все банки, никто не хотел брать чеки, только кэш.

Вот мы и тащили неподъемные кошельки, хотя после экстренного введения Рузвельтом «Чрезвычайного закона о банках» паника немного улеглась, а спасителя принялся восхвалять хор обделавшихся финансистов. Ничего, им полезно, по крайней мере, они не голодали и не стояли в ночных очередях у проходных в отчаянных попытках получить работу и накормить детей.

Вот когда все висело на волоске, готовое сорваться в кровавое говнище, Рузвельт и принял власть. Причем он сам понимал остроту момента и прямо говорил «Если я окажусь плохим президентом, вероятно, я буду последним президентом». Порядок он взялся наводить экстраординарными мерами, так что мои страхи вполне оправданы, но это не отменяет необходимости держать себя в руках и не стучать зубами.

— Разработкой «нового курса» занимается группа приглашенных специалистов, — Лавров зачитывал мне досье.

— Что это вообще за люди?

Владимир Николаевич усмехнулся:

— Обычно президенты собирали команду из чиновников или конгрессменов, но Рузвельт набрал университетских профессоров, дескать, они не зашорены и не оглядываются на вышестоящих.

— То есть Рузвельт вкидывает им идеи, а они думают, как их воплотить?

— Скорее наоборот, Джонни, у самого Рузвельта идей не очень, разве что Гражданский корпус по охране природы.

А, ну да, что-то припоминаю — «департамент по сгребанию осенних листьев», как его величали недоброжелатели.

— Если чрезвычайный закон о банках это, так сказать, тушение пожара, то дальше пошли более продуманные законы, о сокращении дефицита и о поддержке фермеров.

— Странная поддержка, Владимир Николаевич, государство платит деньги не за продукцию, а за то, что ее не производят…

— Предполагается, что цены пойдут вверх, фермерам станет легче.

Мэрилендские поля за окном вагона, распаханные от края и до края, говорили иное.

— А что там с дефицитом бюджета и прочими финансами?

— «Закон об экономике» принят, но почти сто демократов вотировали против.

— Бунт на корабле?

— Да, похоже, — Лавров покопался в портфеле и достал отпечатанную на машинке справку, — Рузвельт сразу после голосования реорганизовал систему управления фракцией, создав комитет из пятнадцати «надсмотрщиков».

В Конгрессе пусть Рузвельт как угодно резвится, но указ о сдаче золота уже подписан и что-то мне подсказывало — наши телодвижения с благородным металлом президенту сильно не понравятся. Прочие действия Рузвельта, вроде создания Администрации долины Теннесси или закона о национальной промышленности, волновали меня куда меньше.

От гостиницы, где мы умылись-причесались после железной дороги, поехали на заранее арендованных машинах. Наемные водители даже глазом не дернулись, когда им сообщили адрес, и лихо довезли до пристроенного к воротам домика охраны у въезда к Белому Дому или Casa Blanca, если на испанском. Я же всю дорогу я сидел, вцепившись в ручку портфеля, и дышал на пять счетов.

Внутрь пропустили только один автомобиль, после быстрого и неглубокого осмотра: до металлоискателей и газоанализаторов еще не доросли, но агенты Секретной службы не юзали даже зеркала на штангах! Сравнил с пропуском в ФНЦ «Калибр» и перестал удивляться, что американских президентов регулярно отстреливали. Причем совсем недавно, и двух месяцев не прошло, как Рузвельта пытался угрохать какой-то полоумный в Майами.

Блин, ворота — одно название, вышибить можно хоть Фордом-Т, досмотр — сплошная профанация, столбы ограды широкие и невысокие — спортивный человек легко перемахнет. Короче, приходите, гости дорогие, берите, что хотите…

А так, конечно, красотища — фонтан журчит, вокруг него клумба цветочками пахнет, лужайка зеленая, теплынь, градусов двадцать верных. Я уж понадеялся, что нас с Панчо высадят под парадным десятиколонным портиком, но нет, ковровую дорожку сегодня не расстелили. Нас завернули к правому крылу, я на автомате посмотрел в сторону левого и обнаружил там не крыло*, а несимметричный павильончик входа.

Восточное крыло Белого Дома в современном виде построено в 1942 году

Лощеный секретарь с пробором в ниточку провел внутрь и усадил в кресла вестибюля:

— Ожидайте, президент вызовет.

По коридорам сновали деловитые сотрудники, кто с бумагами, кто без, несколько раз в дверь заглядывал охранник, время шло, но заскучать мы не успели — в лобби появились два типичных строительных подрядчика с блокнотами и принялись вымерять помещение раскладными метрами. При этом они вяло спорили: толстячок настаивал на стальных балках, а его длинный коллега топил за железобетонные.

Слушая препирательства, плохо бьющиеся с пафосом места и моими страхами, я окончательно успокоился и понял: а ничего мне не сделают. Рузвельт не Сталин, даже если у меня внесудебным порядком конфискуют активы в Штатах, останется Швейцария, Испания, Франция и так далее. Будет сложнее, но я вытяну.

В начале четвертого секретарь возник снова:

— Мистер Грандер…

Мы встали, но он вежливо отсек Панчо:

— Президент ждет мистера Грандера.

Рузвельт, в темном костюме с бабочкой, похожий на доброго дедушку, встретил в каталке почти у дверей и подал руку, обаятельно улыбаясь. Следом за президентом подошла немецкая овчарка и спокойно обнюхала меня.

— Мэйджор, не мешай. Мистер Грандер, садитесь, — Рузвельт ловко припарковал инвалидное кресло у стола для совещаний, собака улеглась в углу. — Сразу хочу поблагодарить вас за исключительную поддержку на выборах, не знаю, смогли бы добиться успеха без нее.

— Смогли бы, — я постарался улыбнуться как можно искреннее.

Хотя трехсот тысяч долларов до сих пор жалко, сумму-то я махнул от вольного, не позаботившись уточнить, сколько нынче принято жертвовать. А там весь избирательный фонд — два с половиной миллиона.

— В любом случае, с вашей помощью нам было гораздо проще, чем без нее, — завершил обмен любезностями Рузвельт.

Мы устроились друг напротив друга за столом, заваленным бумагами, заставленным телефонами, книгами, так, что свободный пятачок оставался только перед хозяином.

— Еще я хотел поблагодарить лично, что вы тогда взорвали только стадион, а не всю мою alma mater, — шутливо намекнул президент на давнюю историю, когда группа беспредельщиков из МИТ устроила огненное шоу на матче Гарварда с Йелем.

Оставалось только потупить взгляд и украдкой исподлобья осмотреть комнату — она сильно отличалась от виденных мной фотографий Овального кабинета. Наверное, тут все перестроили, не зря же подрядчики шатались по зданию.

Минут пять, если не больше, Рузвельт говорил на общие темы и отслеживал мои реакции. Интересно, зачем — ни за что не поверю, что ему не подготовили обо мне справку, может, хотел проверить лично?.

— …больше нет предохранительного клапана в виде прерий на Западе, где могли начать новую жизнь выброшенные экономической машиной Востока, — излагал свое видение ситуации президент. — Наш народ теперь живет плохо, независимый предприниматель исчезает… Если этот процесс будет идти в том же темпе, к концу столетия дюжина корпораций будет контролировать всю американскую экономику.

— Будет еще хуже, — поддакнул я, — дюжина корпораций будет контролировать всю мировую экономику.

Рузвельт на секунду запнулся:

— Вы сгущаете краски, в вас говорит категоричность молодости…

— Даже если этих корпораций будет не дюжина, а сто или двести, это принципиально ничего не изменит.

— Тем более мы должны сейчас действовать сообща, чтобы укрепить американские ценности и предотвратить социальные последствия кризиса. Правительству и бизнесу в текущих условиях необходимо совместное планирование…

— Простите за дерзость, но вам не кажется, что это идет вразрез с философией свободного предпринимательства, на которой стоит Америка? — закинул я пробный камешек, чтобы определить, насколько далеко он готов идти.

— Если бы эта философия не потерпела банкротства, вы бы сейчас говорили с Гербертом Гувером. Но я верю, что можно при всеобщем участии и содействии преодолеть кризис, оставаясь в рамках принципов свободного предпринимательства.

— Вы имеете в виду общественные работы, мистер президент? Мне кажется, что департамента по сгребанию листьев недостаточно.

Рузвельт готовно рассмеялся:

— Сгребанию листьев? Метко! Но что бы предложили вы?

— Большие инфраструктурные проекты, — попытался я увести разговор в сторону, памятуя об Администрации долины Теннесси.

— Например? — он склонил голову набок, и его жест повторила сидевшая в углу овчарка.

— Например, скоростные шоссе, — я точно знал, что с чем-чем, а с хайвеями американцы разберутся сами и мои советы их никак не усилят.

— У нас с 1925 года действует система нумерованных дорог, — возразил Рузвельт, — она вполне справляется.

— Машин с каждым годом становится все больше, скорость движения растет. А нумерованные дороги скоростными быть не могут.

Рузвельт отыграл лицом скептицизм, а я продолжил:

— Они не имеют единого стандарта, но хуже, что они проходят по главным улицам городов, где движение тормозят пешеходы, светофоры, пересечения и так далее.

— То есть вы предлагаете строить их в объезд? Нечто подобное предлагают в Германии

Ну да, Гитлер вытаскивал экономику автобанами, что мешает Рузвельту сделать то же самое?

— Начать с самого оживленного направления, например, из Бостона до Вашингтона, через Нью-Йорк и Филадельфию…

— Да, у вас всегда были интересные идеи, как раз в Бостоне это хорошо помнят, — опять сверкнул зубами Рузвельт. — Вундеркинд, выдающийся изобретатель, крупный промышленник, вы могли бы стать примером для нашей молодежи!

Ну да, свободная линия плеча, зауженные панталоны…

— Но вместо того, чтобы в трудный час инвестировать в Америку, вы строите заводы в Испании! Вы депонируете золото в Швейцарии! — резко повернул президент.

Ну вот и начало порки. Все по канону — разговорил, усыпил внимание и как в холодную воду макнул. Заодно и образ сменил — вместо демократического лидера, готового шутить при каждом удобном случае, теперь передо мной сидел строгий родитель. Потемнели синие глаза за стеклами пенсне, даже кончики лацканов пиджака стали похожи на копья.

По моему телу побежали мурашки, но снова, как в пиковые моменты, голова заработала с удвоенной скоростью. Пока Рузвельт хмурил брови, я успел перебрать и отбросить два десятка вариантов и остановился на самом остром:

— Через шесть-семь лет нас ждет большая война, я бы даже сказал, что Вторая мировая.

Президент, не ожидавший такого, даже рот приоткрыл, а я воспользовался его замешательством и погнал дальше:

— Италия и Германия в Европе, Япония в Азии и на Тихом океане попытаются навязать миру новый порядок.

Глядя на меня, как на опасного сумасшедшего, Рузвельт твердо возразил:

— В Италии и Германии правительства образованы вполне демократическим путем.

— Что не помешало Гитлеру отменить права и свободы. Да, сейчас эти страны кажутся тихими и спокойными, но через три года вы измените свое мнение.

— Ну предположим, но почему вы инвестируете в Испанию?

— Чтобы иметь производство как можно ближе к месту сбыта.

— Мы прекрасно можем доставить произведенное из Америки.

О, вот уже и торгуется!

— Если не случится военно-морской блокады. Но если администрация даст государственные гарантии доставки заказов в Испанию — я готов размещать их в Америке.

Пусть Штаты тоже будут против «невмешательства».

— О какой сумме может идти речь?

— О всех моих активах, до трехсот миллионов.

Рузвельт откинулся на спинку кресла и задумчиво потеребил подбородок.

— А если вы ошибаетесь, и войны не будет?

— Я только порадуюсь, но война будет непременно, и первое место, где попытаются свалить демократию, как раз Испания. Но в любом случае, Америка получит деньги, на которые сможет подготовить свою промышленность, хотя бы отчасти.

— Несколько неожиданно, я должен обсудить это с моими советниками, — все еще настороженно ответил президент и тут же нанес следующий удар: — Но вопрос с золотом в Швейцарии остается.

Здесь у нас железная отмазка — мы не вывозили из Штатов. Более того, я всеми силами собирался помочь Америке получить золото большевиков в обмен на станки и оборудование, что я и заявил Рузвельту. Советы вынуждены продавать хлеб, поскольку от них требуют в уплату сырье и только сырье, что одновременно ведет к голоду в СССР, падению цен на зерно и разорению американских фермеров. И, похоже, гуманистическая составляющая «спасем людей от голода» подействовала не меньше экономический.

Но больше всего президента смущала необходимость вести дела с коммунистами, которые вовсю размахивали знаменами мировой революции. Ну я и предложил чтобы руки у США остались чистыми, всю эту схему прокручивать через мое посредничество. Мало ли что Джон Грандер продает и с кем торгует, частная фирма, имеет право.

А еще добавил, что был и в Германии, и в СССР, видел настроения. У Советов на мировую революцию нет сил, страна до сих пор не восстановилась после Гражданской. Кроме того, они выперли главного адепта мировой революции товарища Троцкого и скоро погрязнут во внутренних разборках. И вообще, не надо бояться большевиков, они же имеют ту же самую цель, что и Рузвельт — необходимое для всех, а не роскошь для немногих. Просто страна бедная, отсюда и методы неприятные. Бояться же надо Германии, где сил побольше и к власти пришла партия, у которой реванш записан в программе.

Рузвельт поблескивал стеклышками пенсне, спорил, задавал острые вопросы и пару раз почти припер меня к стенке, но мозг работал удивительно быстро и четко, я каждый раз выворачивался. Как с Парагваем.

— У меня есть к вам просьба, так сказать, частного порядка, — Рузвельт посмотрел на собаку и зачем-то поправил галстук-бабочку. — Вы не могли бы отменить контракт с поставкой оружия в Парагвай?

Вот сто пудов, без Рокфеллеров, игравших в чакском конфликте за Боливию, тут не обошлось.

— Ни в коем случае. Более того, я намерен расширять поставки. А для Jersey Standard могу сообщить, что в Чако нефти нет, и что они могут использовать свои инвестиции на что-нибудь более полезное. Во всяком случае, я там нефть искать не собираюсь, это бессмысленно.

Уж не знаю, поверят ли мне, но хуже не будет.

— Думаю, что смогу сообщить эту разочаровывающую новость заинтересованным лицам, — двусмысленно улыбнулся Рузвельт. — Что же насчет вашей идеи со скоростными шоссе, она неплоха, но требует изрядного количества техники и вложений.

— Безусловно! И в конечном счете это послужит…

Рузвельт легко остановил меня жестом ладони:

— Люди не едят в конечном счете, они едят каждый день. А накормить их нужно сегодня, так что не уезжайте из Вашингтона, пока мы не согласуем детали.

Я встал для прощания, но чудом не упал — кабинет слегка плыл перед глазами, а ноги неприятно ослабли.

Президент нажал кнопку звонка, в кабинет вошел секретарь и помог ему подняться из кресла.

— Очень рад был познакомиться с таким талантливым молодым человеком, — Рузвельт подал руку, стоя под картиной несущегося на всех парусах старинного корабля, — мне кажется, что это начало прекрасной дружбы.

На мгновение задержал его руку в своей:

— Мистер президент, вы намерены и дальше выступать перед нацией по радио?

— Разумеется! Разрешение продажи пива, новый курс, я много о чем хотел бы рассказать моим избирателям!

— В таком случае я пришлю вам два прибора, компрессор и де-эссер.

Рузвельт и секретарь сихронно свели брови к переносице.

— Компрессор обрабатывает сигнал и убирает перепады уровня, а де-эссер устраняет неприятные резкие шипение и свист. В общем, чтобы не влезать в технические подробности, звук получается более четким и легче воспринимается слушателем.

Не знаю, хватило бы у меня сил дальше, но я заметно выдохся и чувствовал себя, как пьяный. В вестибюле Панчо сразу подхватил меня — точно как секретарь поддерживал Рузвельта. После бешеной работы мозга в голове почти не осталось мыслей, да и те ворочались еле-еле, словно громадные камни, а в машине я понял, что спина у меня взмокла. Вот так вот, а если бы пришлось говорить с товарищем Сталиным? Хотя он, наверное, и слушать бы империалиста не стал.

Автомобиль тронулся, охранник из агентов Секретной службы открыл ворота, мимо проплыла лужайка, кусты и зеваки, глазевшие на Белый Дом.

Чуть в стороне стоял странно знакомый человек с небольшим шрамом на правой брови — я его где-то видел, но попытка вспомнить вызывала почти физическую боль, пока из неведомых глубин памяти не всплыл тот белогвардеец, что работал на Амброзио Маццарино. Это усилие окончательно вымотало мой мозг, произошло, как говорили наши программисты в Желтогорске, переполнение стека, и я вырубился.

Глава 7: На волю, в пампасы!

Поезда ходили без гарантии, словно за стенками вагона не Испания, а Россия времен Гражданской войны. Пусть съезд CNT не утвердил всеобщую стачку за повышение заработной платы, пусть часть профсоюзов была против, но никто не мог помешать другой части бастовать отдельно.

Из Хереса поезд довез Крезена до Севильи, но застрял из-за уличного бунта — толпы из рабочих пригородов громили дорогие бары и магазины. Радио вещало, что беспорядки вспыхнули по всей стране — в Галисии взорвали несколько бомб, в Сьюдад-Реале профсоюзные активисты захватили мэрию (тут же провозгласив свой любимый «либертарный коммунизм»). Запылал весь регион Валенсии, порой в буквальном смысле — анархисты подожгли несколько церквей. В Бугарре бунтовщики устроили настоящий бой с полицией, убито семь и ранено пятнадцать человек с обеих сторон. Взволновались Рибарроха-дель-Турия, Бетера, Гештальгар, Бенагуасиль и Утиель.

До Кордобы, всего в сотне километров от Севильи, поезд с грехом пополам добрался за двенадцать часов. Там пришлось ждать, когда путейцы договорятся с начальством и соизволят пропустить состав дальше.

Он едва подумал выйти и размять ноги, как звякнул станционный колокол, перед глазами заметалось скопище пассажиров с чемоданами, узелками, чайниками, зычно кричали солдаты, направляя поток взятыми поперек груди винтовками…

Михаил смотрел расширенными глазами, но потом встрепенулся, потряс головой, отгоняя наваждение — толпа в Кордобе разительно отличалась от той, в Екатеринодаре, а вместо солдат здесь наводили порядок «синие», Штурмовая гвардия.

Состав тронулся к вечеру, но утром все-таки вполз под своды мадридского вокзала Аточа. Крезен отправился добывать билет до Барселоны, который ему с удовольствием продали, но предупредили, что время отправления поезда пока неизвестно. Оставалось только ждать, и Михаил, прихватив свои вещи, отправился в ближайшее кафе завтракать.

Он хотел ограничиться кофе с круассаном и газетами, но поглядел, как за соседний столик офицеру в синей форме принесли поджаренный хлеб с натертыми томатами и хамоном, и заказал такой же.

Газеты вели малоприятную хронику: в Лериде грабежи, в Сарагосе обнаружен склад бомб, в Валенсии Гражданская гвардия восстановила порядок, арестовано двести пятьдесят и погибло десять человек, забастовка типографов, электриков и металлистов подавлена. Относительно спокойно выглядели Астурия и Каталония, но и там не обошлось без столкновений.

Когда принесли заказ, «синий» оценил его, понимающе улыбнулся и отсалютовал перевязанной рукой.

— Анархисты? — не удержался Михаил, показав на бинты.

— Да, — тут же подтвердил гвардеец, — пытались захватить казармы в Карабанчеле и Монтанье.

— Горячо было?

— Умеренно. Постреляли и разошлись. А в полицейское управление кинули три гранаты, ранен капрал и один из наших убит.

До Каталонии Крезен добрался на исходе третьих суток путешествия и стоял в нетерпеливом ожидании, пока поезд тащился последние километры до Барселоны. Мазнув взглядом по аккуратным домикам и улочкам, он вдруг увидел крупные буквы над заводским корпусом — Sociedad Espan’ola de Aeronautica, Grander Inc — и прилип к стеклу.

Мимо, совсем рядом, проплывал ярко освещенный зал с громадными окнами, где десятки людей с засученными рукавами склонялись над чертежными досками. Чуть поодаль — новые цеха из стекла и бетона, за ними — новые дома с общественным центром посередине, новые общежития. Черт побери, Грандер что, выстроил по квартире каждому рабочему? Между корпусами гуляли люди, на площадке с воротами мальчишки гоняли в футбол и совсем не замечали зимнего холода, у большого магазина с вывеской Cooperativa разгружали несколько машин…

Впрочем, идиллия вскоре осталась позади, а ее сменили рабочие предместья, грязные и неухоженные (особенно на контрасте с грандеровским предместьем), с тесными проходами, бельем на веревках и чумазыми детьми.

В Барселоне поезд за каким-то хреном загнали на станцию Санс, на пересадку в Сагрере пришлось тащиться через половину города и площадь Каталонской Славы. Вопреки пафосу официального имени, она давным-давно служила блошиным рынком и ее обычно называли «Старой барахолкой» или, в лучшем случае, «Ярмаркой Беллкаре».

Но только не сегодня — продавцы рухляди жались к окраинам площади, громадная толпа под черно-красными флагами выдавливала их на авениды Диагональ, Меридиана, парадную улицу Каталанских Кортесов и в соседние переулки.

Тысячи людей — докеры в замасленных комбинезонах, металлисты в прожженных куртках, ткачихи с убранными под платки волосами — тянулись к импровизированной трибуне, где молотил воздух сжатым кулаком мужик в пекарском халате.

Обойти стихийный митинг не давали прибывавшие из рабочих пригородов колонны с транспарантами «На забастовку!», «Да здравствует CNT!», «Только солидарность…» — последний Михаил не дочитал, его подхватил и понес к центру событий людской поток.

— Мы говорим «Нет!» голоду и цепям! — закончил под рев толпы пекарь и слез с постамента, сколоченного из ящиков.

Его сменил высокий и губастый человек с рупором:

— Товарищ Рамон все верно сказал! Но вы все видели, что стихийное выступление, без какого-либо участия со стороны федерального органа, потерпело закономерное поражение! Наш долг, долг солидарности и совести, не осуждать участников, а готовиться и совершить революцию при свете дня и с уверенностью в победе!

— Наш Хосе! — приятельски ткнул Крезена локтем в бок невысокий шофер в берете. — Сейчас он им задаст!

— Нам необходима серьезная подготовка и организация! — покрывал гомон толпы человек с рупором. — Нам необходим опыт наших иностранных товарищей! И сегодня я прошу всех приветствовать гордость нашего движения, товарища Махно из России!

Площадь взорвалась криками, вперед вышел невысокий человек со шрамом на лице, пятерней зачесал назад густые волосы и принял от Хосе рупор:

— Товарищи! Вы не побеждены и не унижены…

Пораженный как громом Михаил поначалу вообще не понимал, что говорил Махно. Он впервые видел легендарного атамана и стоял, полуоткрыв мгновенно пересохший рот. Перед глазами снова, как наяву, проносились бои в Донбассе, наступление на Москву, рейды махновских сотен по тылам, эвакуация и поражение белых армий… Отмерев, Крезен непроизвольно дернул руку к пистолету — дистанция позволяла, он бы наверняка успел выпустить пять-шесть пуль и прикончить Махно, но хладнокровие снайпера возобладало над мстительным порывом. Михаил сглотнул, осторожно покрутил головой: стрелять в толпе не лучшая идея — скрутят, да еще могут запросто пырнуть навахой или вообще забить тяжелыми башмаками.

В конце концов, что было, то прошло, за выстрел в давнего противника ему никто не заплатит, и он принялся осторожно протискиваться в задние ряды, краем уха слушая, что говорил Махно.

— В противовес централизму анархизм всегда выдвигал и отстаивал принцип федерализма, в котором сочетались независимость личности или организации, их инициатива и служение общему делу.

— Эй, товарищ, ты куда? — дорогу Крезену заступили трое работяг с черно-красными повязками.

— Живот скрутило, товарищи, я только что с поезда, — просительно улыбнулся Михаил и даже показал картонку билета.

Старший тройки недоверчиво оглядел его чемоданчик и одежду, но пожал плечами, хмыкнул и посторонился.

— Мы выступаем за организационную платформу всеобщего союза анархистов, основанную на четырех основных организационных принципах, — неслось в спину. — Это, во-первых, единство идеологии…

Чем меньше оставалось до края площади, тем сильнее доносились запахи обжорок — вот уж кто-кто, а харчевники, в отличие от старьевщиков, не стали разбегаться при виде митинга, а наоборот, старались зашибить лишнюю песету.

— Коллективный метод действия означает строго согласованное единство действий всех членов и групп…

Сзади волновался и гудел митинг, а Крезен, несмотря на недавний завтрак, собрался прикупить еды — неизвестно, получится пообедать в дороге или нет. Пирожки-эмпанадас и сендвичи-энтрепас доверия из-за неизвестной начинки не вызывали, также сомнительно выглядели и пахли что бомбас из картофеля якобы с мясом, что шашлычки пинчитос. Михаил заколебался, выбирая между острым пататас бравас и жареными каштанами, и выбрал последние — уж в них точно не натолкали никакой подпорченной дряни. Горластая тетка, перевязанная платком крест-накрест, приняла деньги рукой в перчатке с обрезанными пальцами и затолкала их куда-то в обширную пазуху, а взамен ловко свернула кулек и доверху наполнила его еще горячими орешками.

— Мы за отказ от индивидуальных выступлений в пользу общего действия, за которое несут ответственность все члены организации…

Уже не слушая, что там вещал Махно, Крезен выбрался с площади, сунул нос в скрученный из газеты пакетик и вдохнул сладковатый аромат, похожий одновременно на запахи картошки и арахиса.

А когда поднял глаза, то уперся взглядом в накатывающие по Кортесам с запада, со стороны Рамблы, грузовики с гвардейцами. Перед въездом на площадь они встали бок о бок, перекрыв улицу и с одного из них заговорил мегафон:

— Именем закона, разойдитесь!

Засвистел один человек, потом к нему присоединился второй, третий и через минуту свистела и ревела вся площадь. Дзынькнуло стекло — в ход пошли камни, у дальнего угла площади завязалась потасовка.

Уже втискиваясь в переулок, Михаил услышал взрыв хохота и обернулся — с одного из балконов вытряхнули мешок с мукой прямо в кузов грузовика, и белые, как снеговики, гвардейцы, протирали глаза, смешно отплевываясь.

Он успел выскользнуть из большой заварухи и добрался до станции в Сагрере в аккурат за пятнадцать минут до отхода поезда. И через три часа, неожиданно быстро, оказался в Хироне — как раз успел лениво прикончить кулек каштанов. Печеная мякоть напомнила ему оставшийся в прошлом дом и праздничную гурьевскую кашу, щедро посыпанную орехами, с дымком, но без цукатов. Вытерев руки, Крезен подхватил чемоданчик и отправился на привокзальную площадь искать транспорт — до поместья Баррона оставалось еще километров десять.

Майор в отставке принял его строго в правилах хорошего тона — церемонно, но куда менее радушно, чем семейство Ромералесов в Касас-Вьехас. Представил жене, вывел детей, мальчика и девочку, поприветствовать гостя и чинно пригласил выпить кофе.

Никаких разговоров о возможной службе он не вел, и Крезен получил редкую возможность отключить голову, чему не помешало даже маниакальное желание сеньоры Баррон продемонстрировать семейные фотографии. Снимались тут по любому поводу и все до единого, о чем свидетельствовал увесистый альбом, больше похожий на инкунабулу. Под монотонное перечисление родственников и поводов к тому или иному кадру, Михаил старательно кивал, порой издавая звуки согласия и восхищения.

Наутро завтрак сервировали в столовой, хозяйка убивалась, что на улице холодно и нет возможности сидеть за коваными столиками на чудесной террасе среди увитых плющом колонн.

Затем мужчины проводили сеньору с детьми до пригородной станции и посадили на поезд в Хирону. Едва состав проехал светофор, как Баррон изменился в лице и прорычал:

— Они решили делить мою землю!!!

— Кто? — опешил Крезен. — Жена и дети?

— Не будь дураком, ruso! — встопорщил густые усы майор. — Конечно, арендаторы! Двести лет они кормились с руки нашей семьи, а теперь им, видите ли, мало! Бездельники! Если им мало здесь, пусть идут в города!

За время пути от станции до пропахшего цветочными саше и лавандой дома Баррон рассказал все перипетии борьбы за землю. Начиная с давней истории об арендаторе, повесившимся назло Баррону, захвате небольшой части земли весной 1931 года, и до недавнего ареста гражданской гвардией агитаторов-анархистов.

Крупнейшее поместье по соседству, принадлежавшее герцогу Пласенсия, правительство выкупило больше, чем на половину, мотивируя тем, что часть находится в аренде более двенадцати лет, а часть вообще не обрабатывается.

— Вы не представляете, Мигель, как испортились нравы! Крестьяне вместо работы провозглашают коммунизм, громят магазины и раздают продовольствие бесплатно! Ничего, пуля — лучший аргумент! Мы еще вышвырнем проклятых шпаков из Мадрида и покажем, кто в Испании настоящая власть!

Крезен внутренне усмехнулся — уж он-то хорошо представлял, что может разбуженная крестьянская стихия, но не стал раззадоривать майора своими рассказами.

Немного успокоившись, Баррон налил себе и гостю хересного бренди, выпил и сразу перешел к делу.

— Хосе Варелу выпустили из тюрьмы.

Михаил приподнял бровь — ему доводилось слышать про бравого полковника и упертого монархиста, но какое это отношение имеет к перспективам службы?

— Сейчас он занят созданием организации в Стране Басков, ему нужны инструктора.

— Почему я?

— Многие из тех, кто мог бы принять участие, находятся под наблюдением директората безопасности, — скривился Баррон. — Ты же вообще иностранец, в худшем случае тебя просто депортируют.

Теперь скривился Крезен и продемонстрировал майору, как указательный палец трется о большой — дураков нет работать за бесплатно.

— Не только я или герцог Пласенсия недовольны происходящим, есть и другие люди, деньги будут.

— Как это все называется?

— Рекете. Варела — национальный jefe рекете. Ну что, ruso, по рукам?

— Мне надо посмотреть на месте.

Повозки с людьми прибывали на поле за богом забытой наваррской деревушкой с самого рассвета. Старики с белыми головами, выдубленные солнцем и ветром пастухи, нетерпеливо-радостная молодежь — съезжались все, кто готов сражаться за короля и Испанию. Через одного на груди нашито Сердце Иисуса, у глав семейств за поясами древние кинжалы, у многих — четки или даже крупные распятия на шее.

На гору больших валунов взобрался полковник Хосе Варела — чуть полноватый, с наметившимся вторым подбородком, в портупее поверх заправленной в галифе гимнастерки. Он оглядел собравшуюся толпу, пристукнул о камни тростью с серебряным набалдашником, а потом резко поднял ее вверх.

В ответ на краю поля запел горн.

Из часовни Сан-Мартин вышел священник с дароносицей. Рекете опустились на колени, снимая красные береты.

— ¡Viva Cristo Rey! — прогремело над полем, когда священник поднял облатку.

— ¡Viva! — ответила толпа.

Речь полковника Крезен не слушал, он смотрел на рекете и все пытался понять, кого они ему напоминают.

По команде Варелы новичков разбили на отряды, несколько помощников пытались создать подобие строя.

— Я должен отомстить за отца! — вскрикнул мальчик лет тринадцати, которого не пустили вместе со всеми.

Мальчишка сверкал глазами и вцепился в ручку навахи, заткнутой за пояс — еле-еле угомонили и отправили к молодежной сотне.

Тут до Крезена и дошло — это же самая настоящая «Дикая дивизия»! Такие же бешеные горцы, чернявые и горбоносые, только не кавказцы, а баски, не мусульмане, а католики. Будь они в чекменях, папахах и черкесках — вообще не отличить!

По окончании помощники и Михаил явились к полковнику. Варела сверкнул камнем на перстне, открыл серебряный портсигар, угостил всех, и принялся излагать план развертывания батальонов и терций.

— Сеньор Мигель, вы сможете написать наставления для пехотного взвода?

— Разумеется, — коротко ответил Крезен.

Задавать при всех вопросы об оплате он счел неразумным и спросил полковника только вечером, когда они ехали на одной из повозок в Памплону.

Варела откинул полу сутаны (путешествовать он предпочитал под видом священника), снова достал портсигар, закурил и пустился в долгие рассуждения о долге, чести, верности королю, скудности финасов, необходимости экономии…

Михаил посматривал на его перстень, вспоминал очень недешевую трость и мысленно усмехался.

Из Памплоны он уехал в Париж — в Наварре ловить было нечего.

В Париже, ежась от холода, Крезен первым делом навестил Закржевского — вдруг через РОВС удастся найти еще место?

— Даже не думай, — сделал большие глаза Дима. — После налета полиции Витковский сидит тише воды, ниже травы.

Он оглядел грязноватое кафе, но посетители выглядели обычно — мелкие буржуа, секретарши или модистки, парочка богемных личностей, и все заняты своими разговорами или уткнулись в тарелки с едой.

Еще больше понизив голос и наклонившись через столик, отчего на лысине сверкнул зайчик от лампы, Дима отрезал последние надежды Крезена:

— «Внутренняя линия» разоблачила нескольких большевицких шпионов, сейчас все насторожены, проверяют-перепроверяют даже самых надежных, что уж говорить о тебе, не члене Союза…

Потом сел ровнее, потеребил бородку, слегка прищурил глаз и раздумчиво сказал:

— А знаешь… Наши тут послали несколько человек в Парагвай…

— Куда? — брови Михаила сошлись у переносицы.

— В Парагвай, страна такая в Латинской Америке. Индейцы, пампасы, бизоны и тому подобное. Генерала фон Эрна помнишь?

Крезен помотал головой.

— Ну, при Врангеле был дежурным генералом? Потом в Югославии преподавал в кадетском корпусе… Не помнишь? Ну да, генералов много, а нас мало, — хохотнул над собственной шуткой Дима. — Он там во главе отделения РОВС, профессор военной академии в Асунсьоне, можно попробовать…

Нет уж, надо что-то более цивилизованное. Михаил расплатился за себя и поднялся, отметив недовольную гримаску Закржевского — Дима явно надеялся проскочить на халяву.

Разочарования на этом не кончились — Флоренс в Grander Inc не оказалось, а новые секретарши долго не могли понять, кого он вообще разыскивает. Наконец, кто-то вспомнил, что Флор уволили, и она уехала обратно в Америку.

Не вышло даже закрутить с одной из новеньких — девчонки при попытках познакомиться и, тем более, пригласить куда-либо, шарахались как от зачумленного.

Помыкавшись в Париже неделю, Михаил взял билет на трансатлантик в Нью-Йорк. Весь его багаж составляли чемодан, саквояж да кипа газет, которые он прихватил на берегу.

О чем сразу же пожалел — пресса наперебой обсасывала помолвку Грандера с Барбарой Хаттон. После восьмого по счету описания дома в Нью-Йорке и громадной яхты, Крезена накрыла то ли досада, то ли тоска, густо замешанные на зависти к «золотому мальчику». Ну почему Грандеру все само падает в руки?

Богатые родители, успешная игра на бирже, десяток походя сделанных изобретений, каждое из которых могло обеспечить автора на всю жизнь. А теперь еще эта безмозглая курица с миллионами, будто кто-то наверху посчитал, что у Джонни мало денег!.

Окончательно настроение испортилось после обширного интервью с профессором из МИТ, который убедительно доказывал, что все прорывы Грандера не случайны, ссылался на его магистерскую работу, статьи по теории связи, и по всему выходило, что этот сукин сын еще и соображает на уровне лучших ученых.

В раздражении схватив пальто, он выскочил на прогулочную палубу и долго мерял ее быстрыми шагами из края в край, а потом стоял, вцепившись в поручни и глядя на убегавшую за корму свинцово-серую воду.

В баре, куда он спустился за утешением, веселились несколько компаний, в том числе женских. Симпатичных девиц хватало, а спустя полбутылки коньяка их стало еще больше. Утром, оглядев спящее рядом тело, Крезен вполне удовлетворился увиденным — с выбором он не ошибся, даже в подпитии.

На остаток пути грех было жаловаться, на берег Михаил сошел в пристойном виде и бодром состоянии духа. Нью-Йорк встретил неласково: многие старые связи исчезли, а те, что остались, предпочитали быстро сворачивать разговор или вообще не начинать его. Наконец, Крезен разыскал знакомца по банде Маранцано, завязавшего с криминалом. Оплывший и небритый толстяк Грег за прошедшие годы сильно опустился, но тоже не горел желанием рассказывать, язык у него развязался только после пятидесяти баксов:

— Кастелламарская война, слышал? Нет? Совсем вы там в Европе одичали. Не Европа? Африка? Ну ты даешь!

Наводящими вопросами и бурбоном Михаил вытянул из него расклады.

— Теперь за главного Лаки Лучано, из семьи Массерия. Грохнул своего босса, представляешь? Занял его место, а потом создал трест из всех семей!

— И что, никто не был против? — уточнил Крезен, хорошо помнивший нравы итальянцев.

— Так он создал Murder Inc!

— Корпорацию убийств?

— Ага, собрал отморозков, они перестреляли всех, кто противился Лаки! За один день!

Крезен сделал зарубочку — «корпорация» выглядела как перспективное место работы, но следующие слова разбили это впечатление:

— Причем своих там нет, только кайки*!

— Евреи???

— Они самые. Штраус, Гольдштейн, Ницберг, Бухгалтер, Коган, Фейнштейн, все там.

Кайк — kike, оскорбительное прозвище евреев в английском.

— А что итальянские семьи?

— Никто и слова не сказал.

— Слушай, — медленно спросил Михаил, — а ты не боишься все это рассказывать?

Грег строго поглядел на него и отрезал:

— Знаю, кому можно, да и помирать все равно скоро.

С этими словами он высосал остатки бурбона прямо из бутылки.

— А тебе, Майкл, лучше убраться подальше. Лаки ничего не забыл и ничего не простил, клан Маранцано извел под корень. Если он узнает, что ты здесь, твоя песенка спета.

Поразмыслив, Крезен последовал совету Грега — работы в таких условиях не предвидится, а последней головы лишиться можно запросто.

Оставалось только проверить свои вклады и депозиты, да определить, куда поворачивать коней. Из Европы он только что приехал, в Штатах его рано или поздно найдут, Канада и Мексика тоже слишком опасно…

Что остается из цивилизованных стран? Разве что Аргентина. Купить ранчо и жить в свое удовольствие. Вряд ли Лаки и его убийцы будут искать пусть неплохого, но вполне рядового киллера так далеко.

Приняв решение, он отправился в банк, управлявший его небольшим портфелем. По мере сил он следил за действиями Джона Грандера на бирже и старался повторять его ходы, но… никаких миллионов акции RCA и General Motors не принесли, разве что немного выросли. Доход составлял такую смехотворную сумму, что о покупке ранчо можно забыть.

Снова накатило раздражение и злость на «золотого мальчика», Михаил повернулся и… нос к носу столкнулся с Флоренс.

Она вспыхнула, дернула головой, развернулась и ушла, сделав вид, что незнакомы.

Михаил чуть было не кинул ей вслед «Стерва!», но сдержался — какой смысл устраивать скандал? Во всяком случае, теперь яснее ясного, что с Америкой все кончено и осталось выбрать, где прятаться.

Тут-то и вспомнил про Парагвай — а почему бы и нет?

В Вашингтоне он не без труда нашел микроскопическое посольство в номере отеля Hamilton. Американского гражданина о всех процедурах, необходимых в случае, если Михаил соберется пожить в Парагвае пару-тройку лет, просвещал лично посол. А когда Крезен ненароком заметил, что служил советником в Африканской армии Испании, дипломат весьма воодушевился, начал расхваливать военную карьеру в Парагвае, похвастался только что выигранным сражением за Нанаву, и даже продиктовал секретарше сопроводительное письмо.

Теперь осталось всего лишь туда добраться, но перед этим Михаил решил воспользоваться тем, что от гостиницы до Белого Дома всего два квартала и, наконец, полюбоваться на средоточие американской силы и славы.

На Пенсильвания-авеню шатались зеваки, глазея на сверкающие лаком и хромом автомобили, въезжавшие и выезжавшие из ворот и гулко сигналившие клаксонами.

Михаил стоял у ограды, потирая занывший шрам над правой бровью, когда створки в очередной раз распахнулись и наружу выплыли три роскошных лимузина.

За стеклом второго, хмурясь и разглядывая зевак мутным взглядом, сидел он — Джон Грандер.