Магия по расписанию или воспитательница в другом мире

Глава 1. Пролог, который случился до того, как все началось

Алиса всегда знала, что беда приходит неожиданно.

Беда никогда не звонит в дверь, не пишет сообщения и уж тем более не спрашивает: «Извините, у вас есть минутка?» Беда врывается без стука, желательно в самый неподходящий момент, и у нее отвратительное чувство юмора.

В тот день, например, беда могла бы случиться утром, когда Алиса, опаздывая на работу, обнаружила, что кофе закончился, а вчерашняя заварка — это даже по меркам студенческих лет уже перебор. Или в обед, когда младшая группа хором отказалась есть кабачковую запеканку, а Вовочка Сидоров запустил ложкой в люстру и попал.

Но нет. Беда ждала до вечера.

День и правда выдался на удивление тихим. Дети клеили аппликацию «Осенний листопад» и почти не дрались за клей. Тихий час прошел без воплей «я не хочу спать» и тайных вылазок в игрушечный уголок. Даже заведующая, обычно проходящая по коридору с лицом человека, у которого дома завелся полтергейст, сегодня улыбалась и даже не сделала замечание по поводу легкого беспорядка в раздевалке.

Алиса расслабилась.

Это была ошибка.

— Алиса Викторовна, — сказала нянечка Тома, заглядывая в группу в начале пятого. — Там к вам двое родителей. Одновременно. Стихи делить будут.

Алиса, которая как раз собиралась выдохнуть и мысленно примериться к вечернему супу, почувствовала, как где-то в районе солнечного сплетения завязывается тугой узел.

— Идут? — уточнила она.

— Уже идут, — обреченно кивнула Тома. — Я попыталась сказать, что вы заняты, но они как-то… прошли.

Родители прошли. Вернее, влетели. Вернее, ворвались, подхваченные священным ветром родительского неравнодушия к утренниковой справедливости.

— Алиса Викторовна!

— Алиса Викторовна, я только на минуточку!

— Наш Петя всю неделю дома стих репетировал! Бабушка специально приехала послушать!

— А наша Машенька вообще стеснительная, ей нужна поддержка, если она не первая — она растеряется и забудет!

— А Петя, по-вашему, не растеряется?

— Петя в прошлом году уже выступал!

— Ну и что, что выступал? Выступал, а не значит…

Алиса слушала.

Она смотрела на этих двоих взрослых, красивых, явно успешных людей, которые сейчас были готовы перегрызть друг другу глотку за право услышать, как их чадо продекламирует «Уронили мишку на пол» с особой интонацией.

И ей стало очень тихо.

Не то чтобы она их не понимала. Понимала. Каждый родитель уверен, что его ребенок — самый лучший, самый талантливый, самый-самый. И это прекрасно. Проблема была в другом: родители редко замечали, что «самый-самый» в группе не один, а двадцать три.

— Знаете что, — сказала Алиса.

Родители замолчали и уставились на нее.

— У нас будет два стихотворения, — сказала Алиса. — Петя открывает утренник, а Машенька выступает перед танцем цветов. И того, и другого я поставлю в первый ряд. Идет?

Родители переглянулись.

— А правда в первый ряд? — недоверчиво спросила мама Машеньки.

— Честное воспитательское, — кивнула Алиса.

Те разошлись, довольные и умиротворенные, как коты, которых почесали за ухом. Алиса посидела еще минуту, глядя в стену.

— Ты гений, — сказала Тома.

— Я уставшая, — поправила Алиса. — Гении увольняются и уезжают жить на необитаемый остров. А я просто хочу домой.

— Ну, до дома тут пятнадцать минут на автобусе.

— Вот именно что «на автобусе», — вздохнула Алиса и начала собираться.

На улице моросил дождь.

Не ливень, не потоп, а так — мелкая, противная морось, которая не мочит, но пробирает. Алиса натянула капюшон легкой вязаной кофты, вжала голову в плечи и быстрым шагом направилась к остановке.

Она думала о супе.

Вчерашний, куриный. Надо будет добавить зелени. И сухариков. И включить какой-нибудь сериал, глупый, чтобы не думать. Чтобы просто сидеть и смотреть, как у людей на экране все сложно, а на самом деле просто придумано.

Она переходила дорогу на зеленый свет.

Она всегда переходила дорогу на зеленый. Она даже в пустом поле посмотрела бы налево, направо и снова налево, потому что привычка — вторая натура, а воспитательская ответственность — первая.

Машина вылетела из ниоткуда.

Алиса не успела испугаться. Не успела закричать. Не успела даже подумать «нелепость какая» — потому что это и правда было нелепо: вечер, мокрый асфальт, тихий спальный район, и вдруг этот удар, этот скрежет, это небо, перевернувшееся вместе с землей.

А потом — тишина.

Темнота.

И одна-единственная мысль, такая отчетливая, будто кто-то произнес ее вслух прямо над ухом:

«У меня же костюм Снежинки не глажен. А завтра утренник…»

— Да дышит она, дышит. Чего ты паникуешь?

— А чего она не шевелится?

— Ну, спит. Видишь, ровно дышит.

— А чего на траве спит? Трава мокрая.

— Не мокрая. Утром дождь был, а сейчас сухо. И вообще, это не наша трава, это луговая, она мягкая.

— Все равно странно. Одежда на ней чудная.

— А волосы светлые. Красивые.

— Ты на волосы-то не засматривайся, Лис. Мало ли кто это.

— Да кто — «кто»? Бабка Мавра говорит, в наших краях лиха давно не водится. А если б и водилось, разве ж оно в такой кофте ходит?

— А что кофта? Нормальная кофта. Правда, пятна.

— Пятна — не страшно. У меня на рубахе тоже пятно, от ежевики.

— Ежевика — это полезно. А у нее, может, краска. Или вино.

— С утра вино? Нехорошо.

— Да не с утра, а вчера вечером. И вообще, ты ее не обсуждай, ты лучше сходи за Гориславом.

— А чего сразу я?

— Потому что ты быстрее бегаешь.

— Ну да…

Алиса слушала этот разговор, лежа с закрытыми глазами, и пыталась понять две вещи.

Первое: почему у нее ничего не болит.

Второе: почему над ней спорят два незнакомых человека, один из которых, судя по голосу, ребенок.

Она открыла глаза.

Над ней склонились двое.

Мальчик лет семи, вихрастый, конопатый, смотрел с живым любопытством, как на новую игрушку. Рядом с ним стояла коза. Именно стояла, а не лежала или паслась — стояла на задних ногах, опершись передними о плетень, и разглядывала Алису с выражением глубочайшего скепсиса.

— Очнулась, — сказал мальчик с облегчением. — Я же говорил, живая.

— Бэ-э, — сказала коза осуждающе.

Алиса села.

Она ожидала боли. Она ожидала, что сейчас накатит, что ребра отзовутся, голова закружится, реальность поплывет. Но ничего не произошло. Тело чувствовало себя так, будто она не попала под машину, а просто хорошо выспалась. Даже лучше, чем обычно.

— Ты кто? — спросил мальчик.

— Алиса, — сказала Алиса. И добавила, потому что воспитательская привычка оказалась сильнее шока: — А ты?

— Лис. Ну, Лисёнок. А это Злоба.

— Бэ, — подтвердила коза.

— Красивое имя, — вежливо сказала Алиса.

Коза прищурилась, оценивая, не смеются ли над ней. Не найдя признаков насмешки, снисходительно кивнула и опустилась на все четыре ноги.

— А ты чего тут лежишь? — спросил Лисёнок. — Заблудилась, что ли?

Алиса огляделась.

Вокруг был лес. Не парк, не сквер, не пригородная роща — настоящий лес, высокий, зеленый, с папоротниками по колено и птицами, которые пели так громко и радостно, будто им за это приплачивали. Алиса перевела взгляд дальше. Между стволами виднелись крыши. Деревянные, с резными коньками, из труб шел дым.

Розовый.

Из одной трубы — розовый. Из соседней — голубой. А из крайней, покосившейся, валило густое фиолетовое облако, которое никак не хотело улетать, а клубилось на месте, как обиженный ребенок.

— Лисёнок, — сказала Алиса осторожно. — А где это мы?

— Так Пеньково, — удивился мальчик. — Деревня Пеньково, Велиярское королевство. Ты чего, не знаешь?

— А… год какой?

Мальчик назвал.

Алиса помолчала.

— А магия? — спросила она почти шепотом. — У вас магия есть?

— Ну да, — Лисёнок посмотрел на нее с недоумением. — А у вас нету, что ли?

Алиса посмотрела на свои руки. Обычные руки. Без искр, без свечения, без намека на волшебство.

— У нас по-другому, — сказала она.

— А-а, — протянул Лисёнок. И добавил совершенно буднично: — Ну, пойдем. Я тебя к Гориславу отведу. Он староста, разберется.

Он дернул веревку, коза нехотя переступила копытами, и процессия двинулась в сторону деревни.

Алиса встала, отряхнула брюки и пошла следом.

— Лисёнок, — сказала она на ходу. — А котел у вас в каждом доме магический?

— Да не, — махнул рукой мальчик. — У кого есть, у кого нет. Глафира, травница наша, умела их заговаривать. У нее в доме котел остался, с норовом. Другим не дается, стоит пылится.

— А что с ним случилось?

— Так Глафира два года как померла. А котел скучает. Злоба говорит, он даже чай нормально согреть не может — обида мешает.

— Злоба говорит?

— Ну да, — Лисёнок оглянулся на козу. — Она много чего говорит. Ты слушай, она умная. Только характер тяжелый.

Коза довольно блеянула.

Алиса шла и думала, что это, наверное, самый странный день в ее жизни. И при этом — самый спокойный.

Потому что здесь, в этом лесу, в этой деревне с цветным дымом и говорящей козой, у нее вдруг перестало болеть где-то глубоко внутри. То, что ныло последние лет пять, не находя выхода. Усталость. Выгорание. Ощущение, что ты бежишь по кругу, а завтра будет то же, что вчера.

Здесь ничего не было знакомо.

Здесь можно было начать сначала.

— Лисёнок, — сказала Алиса. — А Горислав этот… он злой?

— Не, — мотнул головой мальчик. — Он строгий только. Борода вон большая, для солидности. А так нормальный.

— А работа у вас в деревне есть? — спросила Алиса небрежно. — Ну, для приезжих?

— Работа? — Лисёнок задумался. — Да кто ж на работу приезжает? Обычно уезжают, в город. А чего ты умеешь-то?

— С детьми умею, — сказала Алиса. — Играть, учить, успокаивать.

— О, — оживился Лисёнок. — Это нам надо. У нас тут с детьми знаешь как? Магия магией, а характер — он и есть характер. Меня вон Злоба воспитывает, и то не всегда получается.

Коза согласно кивнула.

Алиса улыбнулась.

Впереди показалась деревня. Дома стояли ровными рядами, у каждого — палисадник, забор, куры на дороге. И пахло яблоками, свежим хлебом и еще чем-то неуловимо волшебным.

— Пришли, — сказал Лисёнок, останавливаясь у крыльца с резными перилами. — Ты подожди тут, я доложу.

Он скрылся за дверью. Алиса осталась стоять на крыльце, рядом с козой, которая смотрела на нее с выражением «ну, посмотрим, что из тебя выйдет».

— Я хорошая, — сказала Алиса козе.

— Бэ, — ответила коза, что можно было перевести и как «посмотрим», и как «ладно, уговорила».

Дверь открылась.

— Заходи, — сказал Лисёнок. — Горислав ждет.

Алиса глубоко вздохнула и перешагнула порог.

Алиса перешагнула порог, сделала шаг внутрь и вдруг почувствовала, как в кармане брюк что-то кольнуло.

Она машинально сунула руку. Пальцы нащупали сначала влажную салфетку — уцелевшую чудом, все еще запечатанную, с трогательной картинкой мишки на упаковке. Алиса хмыкнула: надо же, пережила попадание под машину, пережила падение в иной мир, даже не расклеилась. Молодец, салфетка.

Но рядом с ней, глубже в кармане, лежало кое-что еще.

Камушек.

Совсем маленький, с ноготь большого пальца, гладкий, теплый — непривычно теплый, как будто его только что держали в руках. Алиса вытащила его и поднесла к свету.

Обычный серый камень. Обычный, если не считать того, что внутри него будто мерцал крошечный огонек. Не свет, нет — скорее обещание света.

— Ты откуда взялся? — шепотом спросила Алиса. — Я тебя не клала.

Камушек не ответил. Но тепло от него разлилось по ладони, поднялось выше, к груди, и вдруг Алиса почувствовала то, чего не чувствовала с момента пробуждения.

Спокойствие.

Не то, когда заставляешь себя успокоиться, потому что истерить некогда. А настоящее, глубокое, как тихая вода.

Она сжала камушек в кулаке.

— Ладно, — сказала она. — Разберемся.

Глава 2. В которой Алиса знакомится с котлом, а котел — с Алисой, и это не любовь с первого булька

Горислав оказался мужиком лет пятидесяти, с окладистой бородой, умными глазами и таким тяжелым взглядом, что хотелось сразу признаться во всем, даже если ничего не совершал.

— Бродячая? — спросил он, оглядев Алису с ног до головы.

— Попавшая, — поправила Алиса и сама удивилась своей смелости.

Горислав хмыкнул. Борода колыхнулась.

— Лисёнок говорит, ты про магию спрашивала, как дитя малое. Откуда сама-то?

Алиса задумалась. Сказать правду? Но правда звучала как «Москва, Рязанский проспект, детский сад №147». В контексте розового дыма из труб и королевства Велиярского это было… неубедительно.

— Издалека, — сказала она.

— Это я и сам вижу, — Горислав почесал бороду. — Одежка на тебе чудная. Ткань тонкая, нездешняя. И магического следа нет. Совсем. Как от пустой плошки.

Алиса не знала, хорошо это или плохо.

— Я не маг, — сказала она. — У нас магии нет. Совсем.

Староста переглянулся с Лисёнком. Лисёнок пожал плечами — мол, я ей то же самое говорил.

— Слыхал я про такие земли, — медленно проговорил Горислав. — Далеко очень. За туманами, за хребтами… Туда даже порталы не ходят. Как ты здесь очутилась?

— Меня повозка сбила.

— Кто сбил?

— Повозка. Это… ну, телега. Только без лошади. И очень быстрая.

Горислав посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул.

— Ладно. Врать ты не умеешь, это видно. И от тебя не пахнет лихом. Оставайся пока.

Алиса выдохнула. Она не заметила, что задержала дыхание.

— Работать умеешь? — спросил Горислав.

— Умею.

— Чем занималась?

— С детьми работала. Нянчила. Учить, играть, успокаивать.

Староста посмотрел на нее с новым интересом.

— С детьми, говоришь?

— Двадцать три человека в группе. Разновозрастные. С трех до шести.

— И справлялась?

— Справлялась.

— Ну, смотри. Это нам может пригодиться, — Горислав почесал затылок, отчего его борода колыхнулась, как лес после ветра. — У нас тут магия магией, а дети есть дети. Иной раз такого наколдуют, что родители неделю от стенки отскребают. Но это потом. А сейчас тебе пристроиться куда-то надо.

Он встал, снял с гвоздя тулуп, накинул на плечи.

— Пойдем, покажу, где жить будешь.

Алиса растерянно заморгала:

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть? — Горислав уже шагал к двери. — Лисёнок, ты тоже иди. Злобе скажи, чтоб не пугала постоялку. А то опять засмеет, она умеет.

— Она не со зла, — привычно буркнул мальчишка. — Она заботится.

— Знаю. Но у людей от ее заботы нервное бывает.

Алиса слушала этот разговор и чувствовала, как реальность ускользает из-под ног, словно песок. Староста сам ведет ее в дом. С капризным котлом, про который уже все предупреждают. И козу, которая смеется, уже обсуждают в контексте ее нервов.

— Не отставай, — обернулся Горислав с крыльца.

Алиса пошла следом.

Деревня при свете угасающего дня оказалась еще красивее, чем издалека. Дома стояли ровными рядами, у каждого — палисадник, резные наличники, заборы с причудливыми калитками. Куры все так же важно расхаживали по дороге, но теперь Алиса разглядела, что они не просто куры, а какие-то особенные — с перламутровым отливом на перьях.

Алиса замедлила шаг, разглядывая деревенскую улицу. Из одного дома доносился запах свежего хлеба, из другого — терпкий травяной настой. Где-то залаяла собака, и её лай подхватили другие — перекличка покатилась по всей деревне, затихая где-то у леса.

Горислав шёл впереди, и Алиса вдруг поймала себя на мысли, что ей нравится здесь. Нравится этот запах, этот уют, эти куры с перламутровыми перьями. В Москве она никогда не замечала, как пахнет вечер. Там пахло бензином, пылью и выхлопными газами. А здесь — жизнью.

— Не отставай, — снова обернулся Горислав.

Алиса прибавила шагу.

Горислав шел широким, хозяйским шагом, здоровался с мужиками, кивал бабам, одной даже ответил на вопрос про навоз — коротко, но обстоятельно. Алиса семенила следом, чувствуя себя то ли провинившейся школьницей, то ли приблудным щенком, которого ведут пристраивать в добрые руки.

— Вон там, — Горислав махнул рукой в сторону околицы. — Крайний дом, у самого леса. Травница наша, Глафира, там жила. Царствие ей небесное.

— А что с ней случилось? — спросила Алиса.

— Да старость, — вздохнул староста. — Девяносто семь годков прожила, полдеревни на ноги поставила, зелья от хворей варила, детей принимала. Дом хороший оставила. Жалко, что пустует.

— А почему никто не вселился?

Горислав крякнул:

— Так котел. Магический. Глафира его с толком варить настроила, а без нее он… с норовом. Пробовали тут двое жить — не ужились. Другим не дается. Стоит, пылится, обижается.

Алиса хотела спросить, как котел может обижаться, но вовремя прикусила язык. Мир, где дым из труб бывает розовым, а куры — перламутровыми. Котел с характером — еще не самое странное, что она сегодня видела.

— А если я не уживусь? — спросила она.

— Тогда будешь в общем котле варить, у колодца, — пожал плечами Горислав. — Но ты попробуй сначала. Вдруг получится.

Дом травницы Глафиры стоял на самом краю, упираясь палисадником в лесную опушку.

Дорожка к нему заросла травой, ставни были закрыты, крыльцо выглядело сиротливо. Но когда Алиса подошла ближе, она заметила, что дом не производит впечатления заброшенного. Скорее — ждущего.

Ставни были закрыты, но Алиса заметила, что наличники выкрашены свежей голубой краской — кое-где даже виднелись подтёки, будто красили совсем недавно. Крыльцо скрипело, но ступеньки были целыми, не проваливались. А у порога, в щели между досками, рос крошечный пучок мяты — пробился сам, дожидаясь, когда за ним будет кому ухаживать.

— Глафира его любила, — сказал Горислав, заметив её взгляд. — Каждую весну красила. А в прошлом году я сам помогал — она уж ходить плохо могла, а всё просила: «Покрась, Горислав, чтоб не скучал дом».

— Ключ под крыльцом, — сказал Горислав. — Сам не полезешь, борода мешает. Ты молодая, нагибайся.

Алиса нагнулась, пошарила рукой под нижней ступенькой и нащупала тяжелый железный ключ. Холодный, с замысловатой бородкой.

— Ну, открывай, — кивнул староста. — Чего замерла?

Алиса вставила ключ в замок. Тот поддался не сразу — пришлось повозиться, повернуть туда-сюда, придержать язычок. Но в конце концов внутри что-то щелкнуло, и дверь открылась.

Внутри пахло пылью, сухими травами и еще чем-то — горьковатым, лекарственным, давним. Алиса перешагнула порог.

— Но в целом жить можно, — сказал Горислав, оглядев горницу хозяйским взглядом.

— Топить печь умеешь? — спросил он.

— Э-э…

— Не умеешь. Воду где брать — знаешь?

— Предположим…

— Не знаешь. Колодец за углом, ведро в сенях, — староста говорил коротко, рублено, как человек, привыкший экономить слова. — Дрова в сарае. Магии у тебя нет, так что огонь будешь кресалом добывать. Кресало есть?

Алиса молча покачала головой.

Горислав вздохнул так тяжело, что у него шевельнулась борода.

— Ладно. Пришлю Лисёнка, покажет. Жить будешь здесь. За домом следи, ничего не трогай без надобности. Еду тебе первые дни соседки поднесут, а там поглядим.

Он помолчал, будто решая, говорить или нет.

— И еще. В углу котел стоит. Глафирин. Ты его… это… не зли.

— В смысле — не зли? — насторожилась Алиса.

Горислав уже взялся за ручку, но замер, обернулся.

— Ты это… не бойся, если что. Котел он добрый. Глафира его с малого котёнка растила. Ну, не котёнка, а… сам понимаешь. Он с ней разговаривал. Не словами, конечно, а бульком. Она понимала.

Он помолчал, погладил бороду.

— Я вот не понимал. И те двое, что въезжали, — тоже. Они на него кричали, а он обижался и чай не грел. Так и съехали.

— А что любит котел? — спросила Алиса.

— Чистоту любит, — подумав, сказал Горислав. — И чтоб не забывали. И кашу с маслом. Глафира всегда в субботу кашу с маслом варила, он урчал на всю деревню.

Он шагнул к двери.

— Покормить не забудь. И на ночь заслонку закрывай, а то булькает.

Дверь закрылась. Алиса осталась одна.

Она повернулась к углу.

Котел стоял на лавке у окна. Обычный с виду: чугунный, пузатый, с деревянной ручкой на крышке и слегка подкопченным боком. Старый, но ухоженный — видно было, что за ним следили, чистили, мыли. Просто… забыли.

Алиса сделала шаг к нему.

Котел булькнул.

Она замерла.

— Ты чего? — спросила она шепотом.

Котел промолчал. Но по тому, как он стоял — чуть накренившись, будто отвернулся, — стало ясно: он обижен.

— Тебя давно не кормили? — осторожно предположила Алиса.

Тишина.

— Воду налить?

Котел булькнул. Коротко, сердито.

Алиса вздохнула. Она разговаривала с капризными детьми тысячу раз, но с котлом — впервые. И всё же интонации были те же самые: отвернулся, молчит, ждёт, когда его начнут уговаривать.

— Я вообще-то не травница, — сказала Алиса, садясь на корточки напротив. — Я воспитатель. Детский сад, ясельная группа. Если тебе это о чем-то говорит.

Котел определенно молчал с осуждением.

— Слушай, — сказала она примирительно. — Я понимаю, ты привык к Глафире. Она была травница, знала, как с тобой обращаться. А я — городская, от газа и электричества. У меня дома кнопка есть — нажал, и огонь горит. Никаких проблем. А тут… — она оглядела печь, дрова, кресало, о котором только что говорил Горислав. — Тут, похоже, всё сложнее. Но я быстро учусь. И я не буду на тебя кричать. Обещаю.

Котел чуть заметно накренился в её сторону.

— У нас в группе был мальчик, Вова, — продолжала Алиса, потому что разговаривать с котлом оказалось почему-то легче, чем молчать. — Он тоже, когда обижался, отворачивался и ни с кем не разговаривал. А однажды надел ведро на голову и просидел так полдня. Потому что ему не дали зеленую чашку, а дали синюю.

Котел чуть-чуть, самую малость, накренился в ее сторону.

— Но Вова был маленький. А ты большой, — добавила Алиса. — И пузатый. Очень даже солидный котел.

Крышка приподнялась на миллиметр.

— Пузатенький, — поправила себя Алиса, вспомнив, как ласково говорят с капризными детьми. — Очень уважаемый, пузатенький котел. Наверное, ты здесь самый главный?

Котел булькнул. Теперь уже почти довольно.

Алиса выдохнула.

— Ну что, будем дружить?

Крышка стукнула раз, другой — утвердительно.

— Тогда давай знакомиться. Я Алиса. А тебя как зовут?

Котел замер.

Имя у него явно было — Алиса чувствовала это по тому, как он вдруг напрягся, будто вспоминая что-то забытое. Но назвать себя котел не мог. Не умел.

— Не помнишь? — спросила она мягко. — Ничего страшного. Бывает. Мы тебе новое придумаем, хочешь?

Крышка приподнялась — заинтересованно.

Алиса задумалась.

Смотреть на котел и придумывать ему имя — это было одновременно странно и очень естественно. Как подбирать слова для обиженного ребенка. Нельзя торопиться, нельзя давать первое попавшееся. Надо почувствовать.

Котел булькнул. Тихо, вопросительно.

— Буль, — сказала Алиса. — Бульк. Тебе подходит?

Котел подпрыгнул на лавке.

Крышка взлетела вверх, стукнулась о потолок, звякнула, упала обратно. Изнутри вырвалось облачко пара — теплое, пахнущее мятой и почему-то яблоками.

— Нравится? — улыбнулась Алиса.

Котел — теперь уже Бульк — довольно забулькал.

— Договорились. Я тебя покормлю, только скажи чем. И воду где брать покажи. И вообще, может, ты знаешь, как здесь печь растапливают? А то Горислав про кресало говорил, а я даже не представляю…

Она говорила и говорила, уже не боясь показаться сумасшедшей, потому что Бульк слушал. Слушал внимательно, время от времени булькал в нужных местах и даже чуть наклонялся, когда она подходила ближе.

В доме постепенно становилось теплее.

В дверь постучали.

— Алиса! — раздался голос Лисёнка. — Это я! Староста велел сразу прийти, чтоб ты не замёрзла.

Алиса открыла.

На пороге стоял конопатый мальчишка, а за ним, с важным видом, — Злоба с веником в зубах.

— Я кресало принёс, — сказал Лисёнок, протягивая брусок. — И дрова показать. А то ночью замёрзнешь.

— Спасибо, — растерянно сказала Алиса. — Заходи.

Лисёнок вошёл, огляделся, подошёл к печи.

— Ты никогда не топила? — спросил он деловито.

— Никогда.

— Смотри, — он присел на корточки, ловко сложил лучину, чиркнул кресалом. Раз, два — и трут задымился. — Главное — не торопиться. И дуть, когда уже занялось.

Алиса смотрела и запоминала.

Через полчаса в доме было тепло. Лисёнок сидел на лавке, болтал ногами и рассказывал про Глафиру, про травы, про то, как Злоба однажды съела его валенок.

— Она не со зла, — добавил он привычно. — Она заботится.

— Я знаю, — улыбнулась Алиса.

— Ну, я пойду, — сказал мальчишка, спрыгивая с лавки. — А завтра утром приду — научу тебя кресалом пользоваться. А то ночью темно, вдруг спать захочешь, а огня нет.

Он убежал. Злоба, подумав, осталась на крыльце — видимо, проверяла, не сбежит ли новая хозяйка.

Алиса смотрела на огонь в печи, на тёплый дом, на камушек в кармане.

— Ну вот, — сказала она. — Уже почти хорошо.

Часа через два Алиса сидела на лавке, пила чай из найденной кружки и чувствовала себя почти счастливой.

Она всё никак не могла привыкнуть к тому, что в доме тепло, что Бульк урчит, что за окном тихо и темно. В Москве вечера были другими — шумными, светлыми, вечно спешащими. А здесь время текло медленно, будто мёд.

Бульк тихо побулькивал, довольный вниманием и сытостью. Вода в ведре, которую он услужливо подогрел, ещё парила.

— Спасибо, — сказала Алиса. — Ты хороший.

Котел довольно булькнул.

Она заварила чай из трав, которые нашла на полке, и чуть не отравилась, потому что взяла не те. Пришлось быстро выплескивать остатки в окно и полоскать рот водой. Бульк тихо булькал — Алисе показалось, что он смеется.

— Ничего смешного, — сказала она строго. — Я вообще-то городская. У меня дома кнопка есть, нажал — газ горит. А тут…

Она махнула рукой.

Бульк понимающе вздохнул.

За окном совсем стемнело. В доме было тепло, пахло мятой и деревом, и Алиса вдруг почувствовала, как сильно она устала. Не просто устала — вымоталась до самого дна, до звона в висках.

Она легла прямо на лавку, подложив под голову свернутый плащ, который нашла в сундуке. Бульк тихо урчал где-то рядом, и это было похоже на мурлыканье большого пузатого кота.

Алиса закрыла глаза. Потом открыла.

Сунула руку в карман брюк.

Там, глубоко, рядом с уцелевшей упаковкой влажных салфеток, лежало кое-что еще.

Камушек.

— Ну, — шепнула она в темноту. — Рассказывай, что ли. Откуда ты взялся и зачем я здесь.

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

Она уже проваливалась в сон, когда последняя мысль мелькнула в голове: странно, но здесь, в этом чужом мире, в доме покойной травницы, с котлом, который булькает, и козой, которая смеётся, — здесь ей было спокойнее, чем в собственной квартире на Рязанском проспекте.

Как будто она всегда ждала, что попадёт именно сюда.

Камушек в кармане чуть заметно пульсировал.

Алиса улыбнулась во сне.

Стук ворвался в сон, разорвав его на куски.

— Алиса! Алиса, ты тут? Это я, Лисёнок! Староста велел показать, где кресало, и вообще…

Алиса села, хватаясь за голову. За окном было светло — солнце стояло уже высоко. Она проспала? Сколько времени?

Бульк недовольно булькнул — его разбудили.

— Иду, — хрипло сказала Алиса. — Сейчас.

Она спустила ноги с лавки, нашарила валенки. Глаза слипались, но стук не прекращался.

Она подошла к двери, отодвинула засов.

На пороге стоял тот самый конопатый мальчик. Рядом с ним, с достоинством пережевывая подол его рубахи, стояла коза.

— Здрасте, — сказал мальчик. — А вы спали? Уже утро вообще-то. Солнце вон как высоко. Я пришел, как и обещал. Буду учить пользваться кресалом. И сказал, чтоб я показал, где у Глафиры травы полезные, а то вы вчера, говорят, чуть не отравились.

— Бэ, — подтвердила коза осуждающе.

Алиса посмотрела на Булька. Бульк смотрел на козу с подозрением.

— Заходи, — вздохнула Алиса. — Завтрак готовить будем.

Глава 3. В которой Алиса впервые сталкивается с местными детьми и понимает, что тихий час — это магия высшего порядка

Лисёнок перешагнул порог и сразу уставился на Булька.

— Ого, — сказал он. — А он блестит.

Бульк на лавке довольно булькнул и чуть раздулся от гордости. Еще бы — вчера его почистили, накормили, назвали по имени, и вообще к нему наконец-то приставили нормальную хозяйку, которая не забывает закрывать заслонку.

— А чего он так на Злобу смотрит? — насторожился мальчишка.

— Бульк, — строго сказала Алиса. — Это Злоба. Она своя.

Котел издал звук, который можно было перевести как «ну посмотрим».

Злоба, не удостаивая чугунную посуду ответом, с достоинством устроилась в углу и принялась изучать содержимое пыльного веника.

— Кресало принес? — спросила Алиса, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло.

— Ага, — Лисёнок вытащил из кармана небольшой брусок и кресальный камень. — Вот, смотри. Горислав сказал, без этого ты вообще пропадешь. У вас там что, огонь готовый из стен идет?

— Вроде того, — вздохнула Алиса. — Давай, показывай свое кресало.

— А завтрак? — напомнил Лисёнок.

— Сначала научись, потом завтрак, — отрезала Алиса.

Кресало оказалось штукой коварной.

— Бей сильнее, — советовал Лисёнок. — Не жалей.

— Я не жалею, у меня уже рука отваливается.

— А ты под другим углом.

— Я под всеми углами уже!

Искры вылетали, но упорно падали мимо трута. Алиса чувствовала себя первобытным человеком, который только что изобрел колесо и теперь пытается объяснить ему, зачем оно нужно.

— Дай я, — не выдержал Лисёнок.

Он взял кресало, ловко чиркнул пару раз — и трут задымился.

— Всё, теперь дуй, — деловито сказал он, протягивая Алисе тлеющий комочек.

— Почему дуть должна я?

— Ну ты ж хозяйка. А я гость.

Алиса подула. Трут зашипел, выпустил облачко едкого дыма и… погас.

— Не расстраивайся, — философски заметил Лисёнок. — У меня с первого раза тоже не получалось. И со второго. И с третьего. Злоба вообще говорит, у меня руки не из того места растут.

— Бэ, — подтвердила коза, не поднимая головы от веника.

— Она не со зла, — привычно добавил мальчишка. — Она заботится.

— Я знаю, — вздохнула Алиса. — Давай еще раз.

На четвертый раз трут все-таки занялся, и Алиса, боясь дышать, поднесла его к лучине. Та зашипела, задымилась — и вдруг весело вспыхнула.

— Получилось! — заорал Лисёнок так, будто Алиса только что победила дракона.

— Получилось, — выдохнула Алиса, глядя, как огонь перекидывается на растопку. — Я теперь понимаю, почему в вашем мире все такие нервные.

— Это почему?

— Потому что вы каждое утро добываете огонь, как пещерные люди. А потом удивляетесь, что у детей магия выплескивается.

Алиса смотрела на свои руки — пальцы всё ещё дрожали от напряжения. В Москве она даже не задумывалась, откуда берётся огонь. Повернул ручку — и готово. А здесь каждая искра была победой. Странно, но в этой победе было что-то настоящее. То, чего не купишь за деньги и не получишь по кнопке.

Лисёнок задумался.

— А у вас как?

— У нас кнопка. Нажал — газ горит. Или спичка, но там хотя бы тереть не надо.

— Спичка?

— Длинная палочка с серной головкой. Чиркнул — огонь.

Лисёнок посмотрел на нее с уважением.

— Богато живете.

Алиса хотела возразить, но почему-то промолчала.

Завтрак варил Бульк.

Алиса просто загрузила в него вчерашнюю крупу, налила воды, и котел сделал все сам. Даже не булькал — мурлыкал, как сытый кот.

— Он у тебя прям довольный, — заметил Лисёнок.

— Да, — улыбнулась Алиса. — Мы договорились.

— А травы я тебе покажу после завтрака, — пообещал мальчишка. — А то опять отравишься.

— Не отравлюсь. Я теперь осторожная.

— Горислав сказал, осторожная ты только после того, как обожжешься. А пока не обожглась — не осторожная.

Алиса посмотрела на свои пальцы — вчерашний ожог от лучины уже почти зажил.

— Передай Гориславу, что он прав, — вздохнула она.

Травы Лисёнок показывал со знанием дела.

— Вот эта — для спокойствия, — он ткнул пальцем в пучок сероватых листьев. — Глафира говорила, если ребенок не спит, надо заварить и дать ложку перед сном. Только не переборщить, а то спит потом сутки.

— Сонная трава? — уточнила Алиса.

— Ага. А вот эта — от живота. Эта — от кашля. А эта — вообще не трогай, — он отодвинул пучок ярко-рыжих цветов. — Это огневица. Она только для взрослых и только по большой надобности. Если ошибешься с дозой, у человека внутри пожар начнется.

— В прямом смысле?

— В прямом, — серьезно кивнул Лисёнок. — Дядька Кузьма однажды перепутал и вместо чая от простуды огневицу заварил. У него потом три дня изо рта пар валил, даже в бане сидеть не мог — слишком жарко.

Алиса посмотрела на рыжие цветы с уважением.

— А это? — она указала на скромный пучок сизых листьев, похожих на шалфей.

— А это Глафирин секрет, — понизил голос Лисёнок. — Она никому не говорила. Я только случайно узнал, когда она меня учила. Это для котла.

— Для котла?

— Ну да. Если добавить в воду и прокипятить, котел чистится и силу копит. Глафира говорила, что котлы — они как люди, им тоже забота нужна.

Лисёнок помолчал, поглаживая сухие листья.

— Глафира говорила, что котлы — они как люди. Только молчат больше. Но если с ними по-хорошему, они всю жизнь служить будут.

Он поднял глаза на Алису.

— Она меня учила. Немногому, конечно. Я маленький был, не всё запоминал. Но травы эти — запомнил. Потому что она их так гладила, будто живые.

Алиса повернулась к Бульку. Котел смотрел на пучок сизых листьев с таким выражением, с каким ребенок смотрит на обещанную конфету.

— Вот оно что, — сказала Алиса. — Тебя, оказывается, вот этим кормить надо?

Бульк застенчиво булькнул.

— Ладно, вечером разберемся, — пообещала Алиса.

Она как раз собиралась спросить у Лисёнка, где тут в деревне можно раздобыть свежих овощей, когда в дверь постучали.

Не так, как стучат гости, — робко, с паузами. А так, как стучат люди, которые очень хотят постучать, но боятся, что их прогонят.

— Войдите, — сказала Алиса.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла полная женщина в цветастом платке, с ведром в одной руке и выражением крайней решимости на лице.

— Здравствуй, милая, — сказала она. — Я тетя Фрося, из крайнего дома. Слышала, ты с детьми умеешь?

Алиса внутренне подобралась.

— Умею.

— Вот и хорошо, — выдохнула женщина. — Ты это… слушай, мне тут в поле надо, а мелкие сами по себе. Горислав сказал, ты вроде приезжая, но ответственная. Возьмешь моего на пару часов?

Она посторонилась, и из-за ее спины выглянул мальчишка лет шести — вихрастый, конопатый, с пальцами, вымазанными в чем-то ярко-синем.

— Здравствуйте, — сказал мальчишка шепотом.

— Здравствуй, — улыбнулась Алиса. — А ты кто?

— Егорка, — все так же шепотом ответил он. — У меня забор синий.

— Вижу, — кивнула Алиса.

— Я не специально, — добавил Егорка. — Оно само.

— Я знаю, — сказала Алиса. — У нас в группе тоже все говорили «само». Заходи.

Егорка зашел. Следом за ним, подхваченная внезапным энтузиазмом соседок, в дом потянулись другие.

— А мою Степаниду не возьмешь? Она тихая, только если не сердится…

— И моих близнецов? Они вообще безотказные, только друг с другом иногда ссорятся…

— А нашему Мишке ничего не надо, он просто посидит в углу, обещает ничего не поджигать…

— А где же он сам? — спросила Алиса, оглядывая толпу.

— Не пришёл, — вздохнула женщина. — Стесняется. Говорит, вдруг вы его прогоните.

Алиса кивнула.

— Передайте, что я не прогоняю. Пусть приходит, когда будет готов.

Алиса смотрела на это разноцветное, шумное, искрящееся нашествие и чувствовала, как где-то в груди разрастается знакомое, почти забытое тепло.

— Давайте по порядку, — сказала она. — Как зовут, сколько лет, что умеете, чего боитесь и с чем, простите, обычно не контролируете?

Дети переглянулись.

— Это она нас лечить будет? — шепотом спросил один из близнецов у Лисёнка.

— Не, — так же шепотом ответил тот. — Она играть учить будет. Без магии.

— А так можно?

— Можно.

И они остались.

Егорка оказался Егором, но тетя Фрося называла его Егоркой, и он, судя по лицу, очень хотел возражать, но маму не переспоришь.

Степанида оказалась девочкой с фиолетовым отливом на кончиках волос и такой же фиолетовой аурой смущения — она пряталась за спиной матери и выглядывала одним глазом.

Алиса заметила, что девочка то и дело трогает свои волосы — кончики пальцев осторожно касались фиолетовых прядей, будто проверяла, не исчезли ли они.

— Не бойся, — сказала Алиса. — У нас в группе были дети и с зелёными волосами. Тоже от злости.

Степанида посмотрела на неё с сомнением.

— А они вылечились?

— Они научились не злиться по пустякам, — улыбнулась Алиса. — А волосы потом сами отросли.

Степанида задумалась, но из-за спины матери всё же вышла.

Близнецов звали Кир и Марк, и они были настолько одинаковые, что даже собственная мать их путала, поэтому повязывала Киру красную ленточку на рубаху, а Марку — синюю. Ленточки, впрочем, постоянно норовили развязаться и уползти куда-нибудь в укромный уголок.

— Это у них с рождения, — вздыхала мать близнецов, женщина с вечно усталым лицом. — Магия, чтоб ее. Чуть что — ленточки сбегают. Я уже пришивать пробовала — все равно отдирают.

— А чего они сбегают? — поинтересовалась Алиса.

— Так им же скучно просто так висеть. Они хотят приключений.

Алиса посмотрела на ленточки. Ленточки смотрели на Алису и явно оценивали, можно ли ей доверять.

— Приключений не будет, — строго сказала Алиса. — Будет тихий час и рисование. Так что сидеть смирно и не дергаться.

Ленточки обиженно замерли, но спорить не посмели.

— Ого, — уважительно сказала мать близнецов. — А они слушаются.

— Просто с ними надо строго, — пояснила Алиса. — И по делу.

Когда родители наконец ушли, в доме Глафиры стало тесно.

Алиса пересчитала детей: Егорка, Степанида, Кир, Марк и Лисёнок, который чувствовал себя здесь скорее помощником воспитателя, чем воспитанником. Итого пятеро. Плюс Злоба в углу. Плюс Бульк на лавке, который смотрел на всю эту компанию с выражением «я здесь вообще-то главный, но вы пока не поняли».

— Ну что, — сказала Алиса. — Давайте знакомиться по-настоящему.

Дети настороженно молчали.

— Я Алиса. Приехала издалека. Магии у меня нет, зато я умею играть в игры, в которые вы, может быть, не играли.

— А как без магии играть? — спросил Кир (или Марк, ленточка сбежала).

— Руками, ногами, головой, — ответила Алиса. — Например, в «Море волнуется раз».

— А море волнуется? — удивилась Степанида.

— Это игра такая. Я говорю: «Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три — лесная фигура, замри!» — и вы замираете кто кем хочет. Деревом, зайцем, грибом. Кто пошевелится — выбывает.

— А если я хочу быть не грибом, а волком? — насупился Егорка.

— Можно волком.

— А если я хочу быть драконом?

— Драконом тоже можно. Только дракон должен стоять смирно и не дышать огнем.

Егорка посмотрел на свои синие пальцы, вздохнул и кивнул.

— Значит, так, — сказала Алиса. — Сейчас я отвернусь и скажу: «Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три — лесная фигура, замри!» Когда я обернусь, вы должны стоять неподвижно.

Она отвернулась.

— Море волнуется раз…

И в этот момент Кир (или Марк) взвизгнул.

Алиса обернулась раньше времени.

Ленточка — красная или синяя, было уже не разобрать — пулей вылетела из-за пазухи, пролетела по комнате и приклеилась к потолку.

— Ой, — сказал близнец.

— Она опять! — возмутился второй.

Ленточка на потолке дёрнулась, будто обиделась, и замерла.

Алиса посмотрела наверх. Потом на близнецов. Потом снова наверх.

— И часто она так? — спросила она.

— Каждый день, — вздохнула мать близнецов из угла. — Я же говорила.

Первая попытка была похожа на хаос.

Степанида замерла березкой, но березка получилась фиолетовая и с человеческим лицом. Кир (или Марк) изобразил зайца, но заяц почему-то парил в воздухе на уровне груди, и близнец отчаянно пытался его приземлить, шевеля ушами. Марк (или Кир) выбрал роль камня и действительно стал камнем — серым, неподвижным и очень тяжелым. Егорка, как и хотел, стал драконом, и у дракона из носа валил дым.

— Я же просила не дышать огнем, — вздохнула Алиса.

— Это не огонь, — возразил Егорка. — Это пар. Я просто очень стараюсь.

— Старайся без пара.

— Не получается, — честно признался мальчишка. — У меня внутри все кипит.

— А ты представь, — сказала Алиса, — что ты не просто дракон, а очень вежливый дракон. Который сначала спрашивает: «Можно я подышу огнём?»

Егорка задумался.

— А если никто не разрешит?

— Тогда дыши паром. Как чайник.

Егорка представил себя чайником и захихикал. Из носа у него и правда пошёл пар — но совсем чуть-чуть, и сразу рассеялся.

— Получилось! — заорал он.

— Ты теперь не дракон, ты самовар, — заметил Лисёнок.

— Самовары тоже уважаемые, — серьёзно сказала Алиса.

Алиса подошла ближе, присела на корточки.

— Смотри, — сказала она тихо. — Дракон — он сильный. Он может управлять своим огнем. Не огонь управляет драконом, а дракон — огнем. Ты же хочешь быть настоящим драконом?

Егорка кивнул, сглатывая.

— Тогда дыши. Глубоко. Представь, что у тебя внутри не пожар, а печка. Ты можешь прибавить огонь, а можешь убавить. Сейчас убавь.

Егорка зажмурился, шумно вдохнул, выдохнул.

Дым из носа стал тоньше, потом совсем исчез.

— Получилось, — выдохнул он.

— Молодец, — сказала Алиса. — Настоящий дракон.

И погладила его по голове. Синие пальцы чуть заметно порозовели.

К третьему раунду дети втянулись.

Степанида научилась делать березку обычного, зеленого цвета, и так обрадовалась, что чуть не пустила корни в пол. Близнецы договорились быть грибами-подберезовиками и стояли рядышком, шевеля шляпками.

— А почему подберезовики? — спросил Егорка.

— Потому что под берёзой! — хором ответили близнецы и покосились на Степаниду.

— А я берёза, — важно сказала Степанида. — Значит, вы подо мной.

— Тогда выходит, мы родня? — удивился Кир.

— Выходит, так, — кивнула Степанида.

— Грибы и деревья не бывают роднёй, — авторитетно заявил Егорка.

— А эти бывают, — отрезала Степанида. — Они волшебные.

Лисёнок, которому надоело быть просто наблюдателем, попросился в игру и замер волком. Волк получился лохматый, с козьим упрямством во взгляде — сказалось влияние Злобы.

Злоба сидела в углу, но глаз не спускала с веника. Тот лежал на полу, и коза явно прикидывала, успеет ли она его доесть, пока дети заняты.

— Не вздумай, — шепнула Алиса.

— Бэ, — возмутилась Злоба.

— Она говорит, что веник сам виноват, — перевёл Лисёнок. — Слишком вкусно пахнет.

Дети замерли кто кем.

Егорка — драконом, Степанида — берёзкой, близнецы — грибами. Лисёнок, не выдержав, тоже замер волком.

Тишина стояла идеальная.

И в эту тишину Бульк — БУЛЬК!

Громко, на всю комнату.

Кир дёрнулся. Марк хихикнул. Ленточка, которая только что вернулась на место, снова рванула к потолку.

— Бульк! — возмутилась Алиса.

Котел виновато булькнул.

— Он не специально, — заступился Лисёнок. — Он тоже играть хочет.

— Котлы не играют в «Море волнуется раз».

— А если попробовать? — не унимался Лисёнок.

Алиса посмотрела на Булька. Бульк смотрел на Алису. Крышка его чуть приподнялась — он явно ждал, что скажут.

— Ладно, — вздохнула она. — Будь грибом. Только молча.

Бульк довольно булькнул и замер.

Ровно на три секунды.

А потом — БУЛЬК!

— Ты обещал молчать! — возмутилась Алиса.

— Буль, — виновато сказал котел.

— Он говорит, что грибы тоже иногда булькают, — перевёл Лисёнок.

— Грибы не булькают.

— А этот булькает. Значит, волшебный.

А Злоба… Злоба сидела в углу и, кажется, одобряла.

— Бэ, — сказала она, когда Степанида в очередной раз замерла идеальной березкой.

— Она говорит, хорошо получается, — перевел Лисёнок.

— Я поняла, — улыбнулась Алиса.

К обеду дети устали.

Не той усталостью, когда перевозбудился и не можешь остановиться, а спокойной, приятной — когда хорошо поиграл, набегался, и теперь можно просто сидеть и смотреть в окно.

Алиса разлила по кружкам травяной чай — на этот раз из тех трав, что показал Лисёнок, — и выставила на стол вчерашние сухари.

— А вы правда без магии умеете? — спросила Степанида, грея руки о кружку.

— Правда.

— И вас этому учили?

— Учили, — кивнула Алиса. — Долго учили. Девять лет.

— Ого, — уважительно протянул Кир (или Марк). — А нас никто не учит. У нас магия сама есть, а как ей не пользоваться — никто не знает.

— Потому что нечем, — добавил его брат. — У вас, наверное, специальные школы есть?

Алиса задумалась.

— Есть, — сказала она. — Детские сады. Там дети без магии учатся дружить, играть, ждать своей очереди и не драться ложками.

— Ложками?

— Ну да. За обедом.

Дети переглянулись.

— У нас вилками, — авторитетно заявил Егорка. — Я один раз чуть брату глаз не выколол.

— И вы тоже не со зла? — спросила Алиса.

— Ну… — Егорка замялся. — Он мой суп хотел съесть.

— А ты?

— А я свой суп хотел съесть.

— И что, без вилки нельзя было договориться?

Егорка посмотрел в кружку, помолчал.

— Можно, — сказал он тихо. — Просто я сначала вилкой, а потом договариваться.

Алиса кивнула.

— Это нормально. Ты же маленький. Маленькие сначала делают, потом думают. Главное — научиться наоборот.

— А вы научите? — с надеждой спросила Степанида.

Алиса посмотрела на пятерых детей, на Булька, который довольно побулькивал от тепла и сытости, на Злобу, которая уже доела веник и теперь смотрела на нее с выражением «ну, давай, покажи, на что способна».

— Научу, — сказала она.

К вечеру родители разобрали детей.

Тетя Фрося долго благодарила, разглядывая Егорку, у которого не светилось абсолютно ничего.

— Ты это… приходи к нам, — сказала она. — Я пирогов испеку. А то Глафира всегда любила с вишней, а у меня нынче вишня уродилась — завались.

— Спасибо, — растерянно сказала Алиса.

— Да не за что, — махнула рукой тетя Фрося. — Ты детям нужна. Это поважнее пирогов будет.

Мать близнецов забрала Кирика и Марка, которые наперебой рассказывали, как они были грибами, и спорили, у кого шляпка выше. Уходя, женщина обернулась:

— Ты это… если что — заходи. Мы тут рядом. И ленточки, спасибо, больше не сбегают.

Ленточки и правда сидели смирно. Устали, наверное.

Степаниду забрала бабушка — та самая, с хитрым прищуром. Она окинула внучку долгим взглядом, заметила, что волосы больше не фиолетовые, а обычные, русые, и коротко кивнула Алисе.

— Дело говоришь, — сказала она. — Это редкость.

И ушла, не прощаясь.

Алиса осталась одна.

Точнее, с Бульком, который уже вовсю готовил ужин, и со Злобой, которая, кажется, решила, что раз уж она здесь, то останется до возвращения Лисёнка.

— Ты за ним присматриваешь? — спросила Алиса.

— Бэ, — ответила коза тоном «а ты думала».

Алиса села на лавку, вытянула ноги.

— Я устала, — сказала она вслух. — Но это хорошая усталость. Ты понимаешь?

Бульк понимающе булькнул.

Злоба понимающе хрустнула остатками веника.

Алиса сунула руку в карман. Камушек лежал на месте, теплый, спокойный. Ей показалось — или он действительно светится ярче?

— Ты сегодня тоже работал? — шепотом спросила она.

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

Алиса смотрела на спящих детей, на урчащего Булька, на Злобу, которая даже во сне прижимала к себе веник.

И вдруг подумала: а ведь это только начало.

Егорка, Степанида, близнецы — они первые. Но будут и другие. Те, кому никто не объяснил, что их магия — не проклятие.

Она не знала, как это будет. Не знала, хватит ли сил.

Но камушек в кармане грел ладонь.

И этого было достаточно.

Глава 4. В которой Алиса пытается внедрить режим дня, а местные жители подозревают ее в темной магии

Слухи по Пеньково разлетались быстрее, чем магические искры из Егоркиных пальцев.

К вечеру третьего дня Алисиного пребывания в деревне о ней знали все. Старухи у колодца перешептывались: приезжая, без роду, без племени, магии ни капли, а дети к ней липнут, как мухи на медовый взвар. Мужики в кузнице крякали: Горислав бабу в дом пустил, да не простую, а с характером. Молодки на лавочках вздыхали: и откуда она такая взялась, и где эту науку раздобыли, чтоб дитё само успокаивалось и заборы не красило?

Алиса ничего этого не знала. Она была занята.

А если бы и знала — вряд ли удивилась. В любой деревне новые люди всегда сначала чужие. В Москве, когда она въехала в новую квартиру, соседка полгода здоровалась сквозь зубы, пока однажды Алиса не починила ей кран. Здесь краны не чинят. Здесь варят зелья и красят заборы в синий. Но принцип, наверное, тот же: чтобы стать своей, надо просто делать своё дело.

— Нет, — твердо сказала она Лисёнку, который явился на рассвете с докладом о местных сплетнях. — Я не колдунья. Я воспитатель.

— А это не одно и то же? — наивно спросил мальчишка.

— Нет. Колдуньи варят зелья и насылают порчу. Воспитатели варят кашу и насылают тихий час.

— А тихий час — это не порча? — уточнил Лисёнок.

— Это магия высшего порядка, — вздохнула Алиса. — И вообще, откуда ты столько слов знаешь?

— От Злобы, — пожал плечами Лисёнок. — Она много разговаривает, когда мы вдвоем.

Злоба, устроившаяся на крыльце, согласно блеянула.

— И что говорят? — сдалась Алиса.

— Говорят, ты детей портишь.

— Чем это?

— Тем, что играть учишь. Без магии. У нас тут не принято.

Алиса замерла с ложкой в руке.

— Не принято — играть?

— Ну, играть-то принято, — замялся Лисёнок. — А чтоб без магии — это как без хлеба. Вроде и можно, но зачем?

— А затем, — сказала Алиса, — что магия у детей выплескивается, когда им страшно, обидно или просто сил слишком много. А если дать им выпустить пар в игре, то и выплескивать ничего не придется.

Лисёнок переваривал эту мысль.

— Пар выпустить? — переспросил он. — Как из котла?

— Ну… да. Примерно. Только у котла есть заслонка, а у детей — нет.

Бульк на лавке довольно булькнул — комплимент оценил.

— А где ж они пар выпускают, когда играют? — не унимался Лисёнок.

— В беге. В крике. В том, чтоб замереть грибом и не шевелиться. Это тоже работа.

Лисёнок посмотрел на свои руки, потом на Злобу, потом снова на Алису.

— А меня так научишь? — спросил он тихо.

— Чему?

— Ну… не колдовать, когда злюсь.

Алиса посмотрела на мальчишку. Семь лет, мамка на ярмарках, коза вместо няньки, а за плечами — дар, который он не просил и который не умеет контролировать.

— Научу, — сказала она. — Но сначала позавтракаем.

Завтрак прошел в деловой атмосфере.

Алиса достала из сундука кусок старого пергамента, который нашла еще в первый день, и теперь пыталась изобразить на нем план действий.

— Вот смотри, — она чертила угольком кривые линии. — Это будет расписание.

— Чего? — не понял Лисёнок.

— Расписание. Порядок дня. Сначала завтрак, потом игры, потом прогулка, потом обед, потом тихий час.

— Тихий час — это спать, что ли?

— Это отдыхать. Можно лежать, можно слушать сказку, можно просто смотреть в потолок и ни о чем не думать.

Лисёнок с сомнением покосился на пергамент.

— А зачем?

— Затем, что если не отдыхать днем, к вечеру магия выплескивается. У тебя так бывает?

Мальчишка отвел глаза.

— Бывает, — признался он. — Иногда я злюсь, а вокруг все летает. Злоба говорит, это нормально, но посуду потом собирать тяжело.

Злоба подтверждающе блеянула.

— Вот видишь, — кивнула Алиса. — А если днем поспать, к вечеру посуда целая.

— А что еще в расписании?

— Чтение. Рисование. Спокойные игры. Ужин. И спать.

— А когда свободное время?

— Свободное время — это когда ты сам выбираешь, чем заняться. Но оно тоже в расписании.

Лисёнок долго смотрел на пергамент с кривыми линиями. Потом поднял глаза на Алису.

— Ты точно не колдунья?

— Точно.

— А чего тогда у тебя все так… по порядку?

Алиса не нашлась что ответить.

Она никогда не думала о своей работе как о магии. Расписание, режим, ритуалы — это просто способ выжить, когда у тебя двадцать три ребенка в группе и всего одни руки. Способ не сойти с ума.

А здесь, оказывается, это называется даром.

— Иди лучше Злобу покорми, — сказала она. — А то она на меня косо смотрит.

— Она всегда косо смотрит. Это просто лицо у нее такое.

— Бэ, — возмущенно сказала Злоба.

В дверь постучали — на этот раз уверенно, по-хозяйски. Алиса открыла. На пороге стояла тетя Фрося с огромным пирогом в руках.

— Вот, — сказала она, протягивая угощение. — Я вчера обещала.

— Спасибо, — растерялась Алиса.

— Не за что, — махнула рукой женщина. — Ты это… я слухи слушаю, но не верю. Моя бабка тоже знахаркой была, так про неё чего только не плели. И ведьмой даже называли, а она просто травы знала.

— И что с ней стало?

— А ничего. Дожила до девяноста, внуков нянчила. А те, кто плели, — те раньше померли.

Тетя Фрося подмигнула и ушла, оставив Алису с пирогом и странным чувством тепла.

К полудню Алиса поняла, что расписание — это, конечно, хорошо, но работать оно начинает только тогда, когда дети в него верят.

А дети не верили.

— Чего это мы должны в одно и то же время есть? — возмущался Егорка, приведенный тетей Фросей на второй «воспитательный час». — Я, может, не голоден.

— В полдень ты будешь голоден, — терпеливо объясняла Алиса. — Просто пока не знаешь.

— А если не буду?

— Бульк расстроится. Он старался, суп варил.

Котел на лавке обиженно булькнул.

Егорка посмотрел на Булька, посмотрел на суп, вздохнул и сел за стол.

Степанида, напротив, расписание одобрила.

— Я люблю, когда все по порядку, — сказала она, аккуратно раскладывая ложки. — Тогда понятно, чего ждать.

— А чего ждать? — спросил Кир (или Марк), пытаясь одновременно есть и разговаривать.

— Сначала обед, потом сказка, потом тихий час, — отчеканила Степанида. — А после тихого часа — сладкое.

— Откуда сладкое? — насторожился его брат.

— Алиса сказала, у кого компот выпит до дна, тому — сухарик с медом.

Близнецы переглянулись и молча принялись за компот.

Алиса наблюдала за этим чудом и думала: «Господи, девять лет работы, и только сейчас я понимаю, что весь мой опыт — это чистый магический артефакт. Просто в моем мире его никто не называл магией».

— Лисёнок, — позвала она. — А ты чего не ешь?

— Я думаю, — серьезно сказал мальчишка. — Ты говоришь, что магии у тебя нет. А как тогда работает расписание?

Алиса замерла с ложкой в руке.

— В смысле — работает?

— Ну, — Лисёнок почесал за ухом. — Вот ты нарисовала на бумажке: завтрак, игры, обед, сон. И все это… случается. По порядку. Как заговоренное.

— Это не заговор, — возразила Алиса. — Это планирование.

— А разница?

— Разница в том, что…

Она запнулась.

А разница вообще есть?

В ее мире планирование — это скучно. Это бумажки, отчеты, родительские собрания и вечная беготня. Никто не называл это магией. Но здесь, где магия — это искры из пальцев и летающие зайцы, обычный распорядок дня вдруг стал выглядеть как… ну, как волшебство. Только тихое. Невидимое.

— Я не знаю, как оно работает, — честно сказала Алиса. — Просто когда дети знают, что будет дальше, им спокойнее. А когда им спокойнее, они меньше колдуют.

— И ты можешь сделать так, чтоб я знал, что будет дальше? — с надеждой спросил Лисёнок.

— Могу.

— На каждый день?

— На каждый.

— И даже на завтра?

Алиса посмотрела на его серьезное, конопатое лицо и вдруг поняла: этот ребенок никогда не знал, что будет завтра. Мамка уезжает на ярмарки, возвращается, когда получится. Дом, еда, забота — все как повезет. И даже коза — умная, верная, но коза.

— Да, — сказала Алиса. — Даже на завтра.

Лисёнок кивнул и уткнулся в тарелку.

Но Алиса заметила: уши у него почему-то покраснели.

Лисёнок сидел на крыльце, завтракал сухариком и одновременно пытался расчесать Злобу. Коза недовольно косилась, но терпела — видимо, тоже входило в утренний ритуал.

— Ты чего такой задумчивый? — спросила Алиса, выходя с кружкой чая.

— Думаю, — сказал Лисёнок. — Вот ты говоришь — расписание. А у Злобы оно есть?

Алиса посмотрела на козу. Злоба посмотрела на Алису.

— А ты как думаешь? — спросила Алиса.

— Думаю, что есть, — уверенно кивнул мальчишка. — Утром — веник, потом — проверка территории, потом — лежание на солнце, потом — снова веник.

— Звучит как план, — улыбнулась Алиса.

— Бэ, — довольно подтвердила коза.

— А ты как их различаешь? — спросил Лисёнок, кивая на близнецов.

— Пока ленточки на месте — по ленточкам, — сказала Алиса. — А если сбегают — по характеру.

— А у них характер разный?

— Кир спокойнее, Марк вспыльчивее. Кир сначала думает, потом делает. Марк — наоборот.

Близнецы переглянулись.

— А я думал, мы одинаковые, — удивился Кир.

— Мы одинаковые, — возразил Марк. — Просто я быстрее.

— Ты не быстрее, ты просто не думаешь.

— А зачем думать, если можно делать?

Алиса и Лисёнок переглянулись и засмеялись.

Вечером, когда детей разобрали, а Бульк довольно урчал, переваривая ужин, в дверь постучали.

Алиса открыла.

На пороге стоял Горислав.

— Не помешал? — спросил он, оглядывая горницу хозяйским взглядом.

— Нет, — удивилась Алиса. — А что случилось?

— Ничего не случилось. Проведать зашел, — староста шагнул через порог, прикрыл за собой дверь. — Спрашивают тут про тебя.

— Кто спрашивает?

— Да все, — Горислав крякнул. — Бабы у колодца язык чешут. Ты это… не обращай внимания. У нас тут каждый новый человек — событие. А ты еще и детей лечишь.

— Я не лечу, — вздохнула Алиса. — Я просто играю.

— А оно вон как выходит, — Горислав покачал головой. — У Степаниды волосы отросли, и цвет нормальный стал. Егорка вчера весь день ни одного синего пятна не посадил. Близнецы третьи сутки не ссорятся — мать боится дышать, вдруг наваждение пройдет.

— Это не наваждение. Это режим.

— Чего?

— Распорядок. Порядок дня, — Алиса вздохнула. — Я пытаюсь объяснить, что это не магия, но меня никто не слушает.

Горислав помолчал.

— А ты не объясняй, — сказал он. — Пусть думают, что хотят. Главное, дело делаешь.

Он уже шагнул к двери, но на пороге обернулся.

— И вот еще что. В городе про тебя спрашивали.

Алиса насторожилась.

— Кто?

— Да кто-то из Гильдии. Магов ихних, — Горислав поморщился. — Бумагу прислали: нет ли, мол, в наших краях магических аномалий, чужаков без дара и прочего. Я ответил, что все спокойно.

— А про меня?

— А про тебя ничего не писал, — твердо сказал староста. — Ты пока не аномалия. Ты просто человек, который детям помогает. Успеешь еще в их бумаги попасть.

Он вышел.

Алиса закрыла дверь и долго стояла, прислушиваясь к затихающим шагам.

— Странный он, — сказала она вслух. — Вроде строгий, а вроде заботится.

— Буль, — согласился котел.

— У него борода как у волшебника из сказок. Только он не волшебник, он староста.

Бульк булькнул — мол, и что?

— А то, — вздохнула Алиса. — Что волшебники в сказках всегда помогают. А в жизни — непонятно.

— Буль, — сказал котел. Это означало: «Поживём — увидим».

— Бульк, — сказала она. — Кажется, у меня тут начинается личная жизнь.

Бульк недовольно булькнул.

— В смысле — не в том смысле. В смысле — проблемы.

Котел успокоился и снова заурчал.

Алиса сунула руку в карман, нащупала теплый камушек.

— Ты хоть предупреждай, — шепнула она. — А то я не подписывалась на магические интриги.

Камушек молчал.

Алиса уже собиралась закрывать дверь, когда в темноте мелькнула тень.

— Мишка? — позвала она.

Тишина. Потом из-за угла показался взлохмаченный мальчишка.

— Я не подглядываю, — буркнул он. — Я просто мимо шёл.

— В одиннадцать вечера?

— Ну… — Он замялся. — Я хотел спросить… расписание это… оно на завтра тоже работает?

— Работает.

— И послезавтра?

— И послезавтра.

Мишка кивнул и исчез в темноте.

Алиса улыбнулась и закрыла дверь.

Камушек в кармане всё ещё грел ладонь.

— Ладно, — шепнула она. — Посмотрим.

Глава 5. В которой у Алисы появляется очередь из родителей, а Бульк устраивает сцену ревности

Утро в доме травницы Глафиры начиналось с того, что Бульк требовал завтрак.

— Буль-буль-буль, — настойчиво донеслось с лавки.

Алиса приоткрыла один глаз. Сквозь щель в ставнях пробивался сероватый рассвет, пахло вчерашними травами, и где-то совсем рядом настойчиво булькали.

— Дай поспать, — хрипло попросила Алиса.

— БУЛЬ.

— Ты вчера суп ел. И кашу. И траву для котлов.

— Буль-буль-буль-буль, — с выражением глубочайшей обиды.

Алиса вздохнула и села.

Бульк стоял на лавке, крышка была приподнята ровно настолько, чтобы хозяйка видела: он настроен решительно. Внутри что-то тихо побулькивало, хотя воды там с вечера не было.

Алиса села на лавке, потирая глаза. Бульк булькал уже не сердито, а скорее назидательно — как воспитатель, который объясняет ребёнку, что завтрак пропускать нельзя.

— Ты прямо как моя бабушка, — пробормотала Алиса. — Та тоже считала, что кормить — это главный способ заботиться.

Бульк удовлетворённо булькнул.

— Ладно, — вздохнула Алиса. — Сейчас разберёмся.

Она сунула ноги в балетки, запахнула кофту и побрела к двери.

И замерла.

На крыльце сидела Злоба.

Коза сидела с таким видом, будто именно она здесь главный диспетчер. Веник лежал рядом, но Злоба на него не смотрела — она сканировала очередь, оценивая каждого.

— Бэ, — сказала она, когда Алиса вышла.

— Что значит «наконец-то»? Я спала всего ничего.

— Бэ-бэ.

— Ладно, полчаса, но для козы это не аргумент.

Злоба фыркнула и отвернулась к калитке, давая понять, что разговор окончен и пора заниматься делом.

— Доброе утро, — осторожно поздоровалась Алиса. — А где Лисёнок?

Злоба мотнула головой в сторону калитки. Там, на скамейке, сидел конопатый мальчишка, а рядом с ним…

Алиса протерла глаза.

Рядом с Лисёнком сидела тетя Фрося с миской в руках. У калитки топталась мать близнецов с двумя одинаковыми головами по бокам. Бабка Степаниды стояла чуть поодаль с выражением лица «я вообще-то просто мимо шла, но раз уж пришла». А за ними, кажется, маячили еще люди.

— Алиса! — обрадовался Лисёнок, заметив ее в дверях. — А ты проснулась! А мы тут уже полчаса сидим, Злоба сказала, будить нельзя, пока сама не выйдешь.

— Бэ, — подтвердила коза.

— Здравствуйте, — сказала Алиса в пространство. — А что случилось?

— Ничего не случилось, — замахала руками тетя Фрося. — Мы это… пирог принесли. С вишней. Я ж обещала.

Она сунула Алисе в руки миску, накрытую чистым рушником. Из-под рушника пахло так, что Бульк на лавке встревоженно булькнул.

— Спасибо, — растерянно сказала Алиса. — Но зачем так рано?

— Так дети ж не спят, — вздохнула мать близнецов. — И мы не спим. Кир с Марком вчера весь вечер про грибы рассказывали. И про компот. И про сухарик с медом. Сегодня в шесть утра проснулись и потребовали расписание.

— Мы хотим знать, что будет завтра! — хором заявили близнецы из-за материнской юбки.

Алиса посмотрела на Лисёнка. Лисёнок отвел глаза.

— Я только сказал, что у тебя можно научиться, — пробормотал он. — А они сами прибежали.

— И я прибежала, — раздался тонкий голосок.

Из-за спины бабки выглянула Степанида. Волосы у нее были аккуратно заплетены в косичку, и ни одного фиолетового отлива.

— Я тоже хочу знать, что будет завтра, — сказала она твердо. — И послезавтра. И всегда.

Алиса открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Заходите, — сказала она. — Только по очереди.

В доме Глафиры стало тесно.

Тетя Фрося пристроилась на лавке, мать близнецов — на табурете, бабка Степаниды осталась стоять у двери с видом почетного караула. Дети оккупировали пол. Злоба устроилась в углу и принялась доедать остатки вчерашнего веника.

— Значит, так, — сказала Алиса, пытаясь придать голосу уверенность. — Я не открываю здесь детский сад. Я просто… помогаю.

— Вот и помогай, — кивнула тетя Фрося. — Мы платить будем. Чем можем — деньгами, продуктами, помощью по дому. Глафирин дом без присмотра долго стоял, ему мужская рука нужна. У меня Егорка хоть и маленький, а забор подлатать сможет.

— Егорка мой забор синим красит, — напомнила Алиса.

— А ты его отучишь, — убежденно сказала тетя Фрося. — Ты ж можешь.

Тетя Фрося говорила это с такой уверенностью, будто Алиса уже доказала своё волшебство на сотне детей. Алиса посмотрела на свои руки — обычные, с облупившимся лаком на ногтях, с маленьким шрамиком от ножа, которым она когда-то резала хлеб и порезалась.

— Я не волшебница, — сказала она.

— А кто ж тебя знает, — философски заметила бабка Степаниды. — Ты вон без магии управляешься, а результат — будто с магией. Может, это и есть самое настоящее волшебство?

Алиса посмотрела на свои руки. Обычные руки. Усталые, с въевшимися пятнами от вчерашней свеклы.

— Я попробую, — сказала она. — Но сразу предупреждаю: волшебных таблеток нет. Расписание, режим, спокойные игры — это работает, но не мгновенно. Надо терпение.

— Терпение у нас есть, — вздохнула мать близнецов. — Нам бы хоть немного тишины.

— А компот? — напомнил Кир (или Марк).

— И сухарики, — добавил его брат.

— Компот будет, — пообещала Алиса. — И сухарики. И сказка перед тихим часом. Но сначала — расписание.

Она достала из сундука тот самый пергамент с кривыми линиями и прикрепила его угольками к стене.

— Вот, — сказала она. — Это наш план на день. Сначала завтрак. Потом свободные игры. Потом занятие — сегодня будем рисовать.

— Чем рисовать? — насторожился Егорка.

— Пальцами, — сказала Алиса. — Красками. Без магии.

Егорка посмотрел на свои пальцы, все еще чуть заметно синеватые после вчерашних попыток не колдовать.

— А краска не синяя? — уточнил он.

— Краска будет зеленая, — твердо сказала Алиса. — И желтая. И красная. А синюю мы пока отставим.

Егорка выдохнул.

— Тогда я согласный, — сказал он.

Пока дети осваивали пальчиковое рисование (близнецы изображали грибы, Степанида — березовую рощу, Егорка — дракона, который почему-то получился сиреневым, но без синего, и это уже прогресс), Алиса пыталась наладить диалог с Бульком.

Котел демонстративно молчал.

— Бульк, — позвала Алиса. — Ты чего?

Молчание.

— Ты на пирог обиделся?

Крышка чуть приподнялась, но тут же захлопнулась.

— Бульк, это просто пирог. Его не в тебе пекли. Его в печке пекли. Ты же суп варишь, кашу варишь, а пироги — это совсем другое.

Котел издал звук, похожий на «пф».

— Если хочешь, я в тебе завтра кашу с вишней сварю, — пообещала Алиса. — И никто не скажет, что ты хуже какой-то печки.

Крышка приподнялась на миллиметр.

— Честное воспитательское?

— Честное.

Бульк довольно булькнул и перестал коситься на миску с пирогом.

Злоба, доедавшая веник в углу, вдруг замерла и уставилась на пирог.

— Не смотри, — сказала Алиса. — Тебе нельзя.

— Бэ!

— Она говорит, что пирог пахнет подозрительно, — перевёл Лисёнок. — И что его надо проверить.

— Проверить — съесть?

— Ну да. У Злобы свои методы.

— Передай ей, что пирог проверен тетей Фросей. А тетя Фрося зря пироги не печёт.

— Бэ, — недоверчиво сказала коза, но от пирога отошла.

Лисёнок, наблюдавший за этой сценой с лавки, восхищенно покачал головой.

— Ты с кем угодно договоришься, — сказал он. — Даже с посудой.

— Это не посуда, — возразила Алиса. — Это Бульк.

— А он теперь всегда с тобой будет?

— Надеюсь, — сказала Алиса.

Котел подтверждающе булькнул.

К обеду родители разобрали детей, но перед уходом тетя Фрося отвела Алису в сторону.

Тетя Фрося достала из сумки ещё один пирог — уже не с вишней, а с капустой.

— Это на всякий случай, — пояснила она. — Вишнёвый — для души, капустный — для тела.

— Спасибо, — растерялась Алиса.

— Да не за что. Ты главное детей не бросай. А мы с пирогами поможем.

— Я не брошу.

— Знаю, — кивнула тетя Фрося. — Ты не такая.

Она уже собралась уходить, но на пороге обернулась.

— Ты это, — зашептала она. — Тут к тебе еще хотят. Кузьмича сын, знаешь?

— Мишка? — уточнила Алиса.

— А ты уже знаешь?

— Он вчера вечером приходил. Стоял у калитки, спросил, работает ли расписание на завтра.

Тетя Фрося удивленно моргнула.

— И ты его не прогнала?

— Зачем?

— Ну… он же… — женщина замялась. — Он же опасный. У него магия — ух!

— Я видела, — спокойно сказала Алиса. — Он не опасный. Он просто напуганный.

Тетя Фрося посмотрела на нее долгим взглядом.

— Ты странная, — сказала она.

— Я знаю, — улыбнулась Алиса.

— Ну, тогда тем более, — тетя Фрося махнула рукой. — Кузьмич просил передать: если возьмешься — он в долгу не останется. И крыльцо починит, и дрова наколет, и все такое.

— Я подумаю, — сказала Алиса.

— Ты главное не бойся, — добавила тетя Фрося уже от калитки. — Мишка парень хороший. Просто сильный очень.

Алиса кивнула.

Она не боялась.

Вечером, когда за окном стемнело, а Бульк довольно урчал, переваривая ужин с обещанной на завтра вишневой кашей, Алиса сидела на лавке и смотрела в огонь.

Лисёнок ушел со Злобой, но перед этим долго топтался на пороге.

— Ты это, — сказал он. — Ты Мишку не бойся. Он на самом деле добрый. Просто у него сила большая.

— Я не боюсь, — сказала Алиса.

— А чего тогда молчишь?

— Думаю.

Лисёнок помялся.

— Я завтра приду, — пообещал он. — Помогу. Если что.

И убежал.

Алиса сунула руку в карман, нащупала теплый камушек.

Он светился ровно, спокойно. Как маленький маяк.

— Ты знал, что так будет? — шепотом спросила Алиса. — Знал, что я не смогу просто сидеть и смотреть, как у детей все внутри горит?

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

— Ладно, — сказала Алиса. — Будем разбираться. Сначала Мишка, потом расписание, потом…

Она не договорила.

Потому что за окном, в сгущающихся сумерках, мелькнул чей-то быстрый силуэт.

Алиса вгляделась.

Никого.

Только ветер качнул ветку старой яблони.

Или не ветер?

— Бульк, — сказала Алиса. — У меня такое чувство, что за нами следят.

Котел встревоженно булькнул.

— Наверное, показалось, — вздохнула Алиса. — Нервы.

Она закрыла ставни, задула свечу и легла на лавку.

Камушек в кармане все еще светился.

Но теперь — чуть тревожнее.

Глава 6. В которой Алиса знакомится с Мишкой и понимает, что не все проблемы решаются расписанием

Мишка пришел на следующий день.

Алиса ждала его с утра — и все равно оказалась не готова.

Она выглянула в окно раз, другой, третий. За калиткой никого не было, только куры бродили по дороге да Злоба грелась на солнце.

— Ты его видела? — спросила Алиса, выходя на крыльцо.

— Бэ, — мотнула головой коза.

— А чувствуешь?

Злоба прикрыла глаза, принюхалась.

— Бэ, — сказала она неопределённо.

— Это «да» или «нет»?

— Бэ-бэ.

— Ладно, понял, — вздохнула Алиса. — Сама разберусь.

Он стоял на пороге, широченный в плечах, насупленный, с тяжелым взглядом исподлобья. Десять лет, а выглядел на все четырнадцать — рослый, коренастый, руки в мозолях, будто уже который год работает в кузне. Но глаза… глаза были детские. Растерянные и злые одновременно.

Алиса смотрела на этого большого, неловкого мальчишку и вдруг увидела то, что пряталось за напускной суровостью: страх. Самый обычный детский страх — что его снова прогонят, снова скажут «уходи», снова оставят одного с огнём, который он не просил.

— Здравствуй, — сказала она как можно спокойнее. — Ты Мишка?

Он кивнул, не поднимая взгляда.

— Заходи.

Он не двинулся с места.

Злоба, доедавшая веник на крыльце, подняла голову и уставилась на Мишку. Тот стоял, вросший в землю, и не мог перешагнуть порог.

— Бэ, — сказала коза.

— Она говорит, что пороги для того и нужны, чтоб их переступать, — перевёл Лисёнок. — А то они обидятся.

— Пороги обижаются?

— Иногда. Если их долго топтать.

Мишка посмотрел на порог, на козу, на Алису. И шагнул.

— Заходи, — повторила Алиса. — Я не кусаюсь. И дети уже все ушли, только Лисёнок со Злобой.

— Я не боюсь, — глухо сказал Мишка.

— Я знаю. Просто на пороге разговаривать неудобно.

Он помялся и все-таки перешагнул порог.

В доме Глафиры сразу стало тесно. Мишка был крупный, неуклюжий — казалось, он сам не знает, куда деть свои длинные руки и ноги. Остановился посреди горницы, ссутулился, будто пытался стать меньше.

Злоба подняла голову от веника, прищурилась.

— Бэ, — сказала она коротко.

— Она говорит, ты не злой, — перевел Лисёнок. — Просто запуганный.

Мишка дернулся, как от удара.

— Я не запуганный, — процедил он сквозь зубы.

— А чего тогда сбегаешь каждый раз, когда кто-то про магию заговаривает? — беззлобно спросил Лисёнок. — Я ж видел.

Мишка промолчал.

Лисёнок сидел на лавке и шептался с Злобой. Коза кивала, иногда вставляла короткое «бэ», и по её серьёзному лицу было понятно — идёт важный разговор.

— О чём они? — спросила Алиса.

— Обсуждают, — пожал плечами Мишка.

— Что?

— Наверное, меня. Злоба всегда обсуждает новых людей.

— И что она говорит?

— Не знаю. Но если она не ушла — значит, я нормальный.

Алиса вздохнула.

— Садись, — сказала она, указывая на лавку. — Чай будешь?

— Не хочу.

— А просто посидеть?

Мишка помялся и сел. Руки положил на колени ладонями вверх — и сразу убрал, спрятал под стол.

Алиса сделала вид, что не заметила.

— Рассказывай, — сказала она, ставя перед ним кружку с чаем. — Что у тебя за магия?

— Боевая, — буркнул Мишка. — Кузнечная. Отец говорит, от деда передалось. Тот еще и не такое умел.

— А ты?

— А я ничего не умею, — в голосе мальчишки прорезалась горечь. — Только искры пускать, когда злюсь. Или когда боюсь. Или вообще без причины.

— Без причины?

— Ну… — он замялся. — Иногда просто руки чешутся. Как будто внутри огонь, а выхода нет. Надо что-то ударить, сломать, а нельзя.

— Кто сказал — нельзя?

— Все, — Мишка поднял на Алису тяжелый взгляд. — Отец говорит: «Ты мужик, держи себя в руках». Мать плачет. В школе дразнят: «Огнедышащий, подпали нам дрова». А я не хочу ничего подпалить. Я хочу… не знаю. Чтоб как у всех.

— У всех не бывает, — тихо сказала Алиса. — У Егорки — синие пальцы. У Степаниды — фиолетовые волосы. У близнецов ленточки сбегают. У всех что-то есть. Просто у тебя — больше.

— Больше, — эхом повторил Мишка. — Намного больше.

Он протянул руку над столом.

И Алиса увидела.

Ладонь у него была широкая, тяжелая, с въевшейся в кожу кузнечной пылью. И по этой ладони бегали искры — мелкие, злые, живые. Не обжигали, но зудели, рвались наружу.

— Я их не звал, — сказал Мишка шепотом. — Они сами.

Алиса смотрела на искры.

— Больно? — спросила она.

— Нет. Просто… щекотно.

— А когда больно?

— Когда сдерживаю. Тогда как будто изнутри жжет. И если долго терпеть — потом вырывается само. Один раз я печную заслонку расплавил. Нечаянно.

Он сжал кулак. Искры погасли.

— Отец сказал, я бешеный, — добавил он совсем тихо. — В смысле — магия бешеная. А я сам, наверное, тоже.

Алиса помолчала.

— Знаешь, — сказала она наконец. — У меня в группе был мальчик, Вова. Я про него Бульку рассказывала. Он, когда обижался, ведро на голову надевал и ни с кем не разговаривал.

Мишка поднял глаза.

— И что?

— И ничего. Он из ведра вырос. Сейчас в третьем классе, отличник. Маму цветами поздравляет.

— А магия?

— У нас нет магии.

Мишка отвел взгляд.

— Вам хорошо, — сказал он. — У вас все просто.

— Не просто, — возразила Алиса. — У нас по-другому. Но тоже сложно. Просто сложности другие.

Она помолчала.

— Давай так, — сказала она. — Я не знаю, как управлять боевой магией. Я вообще ничего про вашу магию не знаю, кроме того, что дети мне рассказывают. Но я знаю, как работать с гневом.

— Как?

— Не подавлять. Выпускать понемногу. Безопасно.

Мишка смотрел недоверчиво.

— Это как?

— Ну, — Алиса задумалась. — Когда тебе хочется что-то ударить, ты можешь ударить подушку. Или покричать в лесу. Или порвать ненужную бумагу. Главное — не копить внутри.

— Я пробовал, — буркнул Мишка. — Подушки плавятся.

— А бумага?

— Горит.

Алиса вздохнула.

— Ладно. Бумага отменяется. Подушки тоже. Давай подумаем, что у нас есть такого, что не жалко и не плавится.

— Камни? — предложил Лисёнок. — У нас за домом куча камней.

— Камни — можно, — кивнула Алиса. — Только не в людей.

— Я не в людей, — насупился Мишка. — Я вообще ни в кого не кидаюсь. Они сами.

— Знаю. Но выпускать пар надо. Давай попробуем: ты берешь камень, идешь за дом и кидаешь его в пустую стену. Со всей силы. С разрешения Горислава, конечно.

— А толку?

— А ты попробуй. И скажи мне, легче стало или нет.

Мишка с сомнением посмотрел на свои руки. Искры уже не бегали, но ладони все еще нервно подрагивали.

— А если стену проломлю? — спросил он.

— Не проломишь. Стена каменная, а ты маленький.

— Я не маленький.

— Для стены — маленький.

Мишка вдруг дернул углом рта — то ли улыбнулся, то ли скривился.

— Ладно, — сказал он. — Попробую.

Он встал, уже шагнул к двери, но на пороге обернулся.

— А вы… — он запнулся. — Вы завтра будете?

— Буду, — сказала Алиса.

— Я приду, — буркнул Мишка. — Скажу, помогло или нет.

И вышел.

Лисёнок посмотрел на Алису с уважением.

— Ты с ним полчаса поговорила, а он уже согласен камни кидать, — сказал он. — А отец его десять лет уламывал просто в кузницу прийти.

— Я не уламывала, — вздохнула Алиса. — Я просто спросила.

— Вот именно, — непонятно сказал Лисёнок.

Злоба согласно блеянула.

Вечером Алиса сидела на крыльце и смотрела, как за лесом садится солнце.

Бульк скучал в доме — без хозяйки ему было грустно, но он мужественно терпел и только тихо побулькивал из открытого окна.

Из открытого окна доносилось тихое, жалобное бульканье. Бульк не просто скучал — он обижался. Алиса знала этот тон: «Ты меня бросила, а я тут один, и каша стынет, и вообще».

— Сейчас приду! — крикнула она.

— Буль! — донеслось в ответ.

— Он говорит, что каша уже готова, — перевёл Лисёнок. — И что если ты не придёшь через пять минут, он сам её съест.

— Котлы не едят кашу.

— Этот съест. Он обиженный.

— Ты чего? — спросил Лисёнок, пристраиваясь рядом.

— Думаю, — сказала Алиса.

— О чем?

— О том, что расписание — это хорошо. Игры — хорошо. Компот с сухариками — замечательно. Но есть дети, которым этого мало.

— Мишка?

— Мишка. И не только он.

Лисёнок помолчал.

— А ты можешь ему помочь? — спросил он серьезно.

— Не знаю, — честно сказала Алиса. — Я никогда не работала с боевой магией. Я вообще с магией никогда не работала.

— А с чем работала?

— С детьми. У которых внутри пожар. Только у них пожар был от обиды, от страха, оттого, что родители разводятся или в садике не любят. А здесь — настоящий огонь.

— И что ты делала?

— Разговаривала. Играла. Ждала.

— А помогало?

— Иногда. Не всегда. Но если не пробовать, точно не поможет.

Лисёнок кивнул.

— Значит, надо пробовать, — сказал он. — А Мишка придет. Он хоть и злой, но честный. Если обещал — придет.

— Откуда ты знаешь?

— Злоба сказала.

— Бэ, — подтвердила коза из-за двери.

Алиса улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она.

— За что? — удивился Лисёнок.

— За то, что ты есть.

Мальчишка фыркнул, отвернулся. Но уши у него снова покраснели.

Ночью Алиса долго не могла уснуть.

Она лежала на лавке, смотрела в потолок и слушала, как Бульк тихо урчит во сне. За окном шумел лес, где-то далеко лаяли собаки.

Камушек в кармане грел ладонь.

— Ты знал, что так будет? — шепотом спросила Алиса. — Знал, что я не смогу уйти?

Камушек молчал.

Но грел.

И Алиса вдруг поняла: она больше не хочет уходить.

Не потому, что некуда. Не потому, что боится. А потому, что здесь — нужна.

Здесь ее голос работает. Ее руки работают. Ее усталость — не выгорание, а просто усталость, после которой приходит спокойствие, а не пустота.

— Бульк, — шепнула Алиса. — Кажется, я остаюсь.

Котел довольно булькнул во сне.

За окном занимался рассвет. Алиса открыла глаза и улыбнулась — сама не зная чему. Просто было хорошо.

— Буль, — сказал котел.

— Доброе утро.

— Буль-буль.

— Я знаю. Сегодня придёт Мишка. Сегодня всё будет хорошо.

Камушек в кармане чуть заметно пульсировал.

— Я готова, — сказала Алиса.

Глава 7. В которой Алиса терпит первое поражение, а Мишка не верит в чудеса

Мишка пришел. Пришел ровно к тому времени, когда Алиса разобралась с утренними детьми, раздала близнецам обещанные сухарики, выслушала доклад Егорки о том, что сегодня он еще ни разу ничего не покрасил в синий, и даже успела погладить Булька, который после вишневой каши пребывал в благодушном настроении.

Мишка стоял на пороге, сжимая в руке камень.

— Я кидал, — сказал он без предисловий.

— И как?

— Стена целая, — он чуть заметно дернул углом рта. — А камень треснул.

— А внутри?

Мишка помялся.

— Легче, — признался он. — Но ненадолго.

— Заходи, — кивнула Алиса. — Чай будешь?

— Не хочу.

— А просто посидеть?

Он сел. Руки снова спрятал под стол, но Алиса заметила: сегодня искр на ладонях было меньше.

— У тебя получается, — сказала она. — Ты сам не замечаешь, а получается.

— Ничего у меня не получается, — буркнул Мишка. — Я час кидал камни, пока руки не заболели. А потом пришел домой, отец спросил, где был, я сказал — гулял. А он не поверил и начал кричать. И у меня опять…

Он сжал кулаки.

— Опять?

— Заслонку расплавил. Новую, — Мишка смотрел в пол. — Отец сказал, так жить нельзя. Сказал, может, правда отдать меня в эту школу.

— А ты не хочешь?

— А чего там делать? — в голосе мальчишки прорезалась злость. — Я слышал про эти школы. Там из детей солдат делают. Магов-воинов. Чтоб воевать.

— С кем?

— А я знаю? Всегда есть с кем воевать.

Алиса помолчала.

— А чего ты хочешь сам? — спросила она.

Мишка поднял на нее тяжелый взгляд.

— Я хочу, чтоб меня не боялись, — сказал он. — Мать боится. Сестренка маленькая шарахается, когда я в комнату захожу. Отец делает вид, что не боится, но я вижу: он каждый раз ждет, когда я взорвусь. Как тот котел, — он кивнул на Булька. — Только котла никто не боится, потому что он маленький. А я большой.

Бульк обиженно булькнул.

— Он не согласен про «маленького», — перевел Лисёнок.

Мишка дернул плечом.

— Ну, не маленький. Но посуду не жжет.

— А ты хочешь научиться не жечь посуду? — спросила Алиса.

— Хочу, — глухо сказал Мишка. — И не только посуду. Я хочу, чтоб меня можно было обнять. Без последствий.

Алиса посмотрела на его руки. Большие, тяжелые, в мозолях. Руки кузнеца. Руки мальчишки, которого никто не обнимает, потому что боятся обжечься.

— Давай попробуем, — сказала она. — Не камни. Что-то другое.

— Что?

— Дыхание.

— Чего?

— Дышать. Медленно и глубоко. Когда чувствуешь, что внутри закипает, — не сжимать кулаки, а дышать. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре, пять. Выдох должен быть длиннее.

Мишка смотрел на нее с сомнением.

— Это поможет?

— Помогает, когда страшно. Или когда злишься. Или когда внутри пожар.

— У меня не пожар. У меня молния.

— Молния — это та же энергия. Ее тоже можно выпускать через дыхание.

Мишка с сомнением, но послушно сделал вдох.

— Длиннее выдох, — напомнила Алиса. — Представь, что ты задуваешь свечу.

Он выдохнул.

— Еще раз.

Еще.

— А теперь представь, что с каждым выдохом из тебя выходит искра. Не молния, не огонь, а маленькая искра. И она улетает в воздух и гаснет.

Мишка дышал. Искры на ладонях погасли.

— Получилось, — выдохнул он.

— Да, — улыбнулась Алиса. — Получилось.

Она обрадовалась раньше времени.

Через час, когда Лисёнок показывал Мишке, где у Глафиры растет самая лучшая мята, что-то пошло не так. Алиса не видела, что именно — она как раз разбирала травы на полке и пыталась вспомнить, какую из них нельзя смешивать с огневицей.

Сначала раздался крик. Потом треск. Потом — яркая вспышка за окном.

Алиса выбежала на крыльцо.

Во дворе, прижавшись спиной к забору, стоял Лисёнок. Руки он выставил вперед, будто пытался защититься, но защищаться было нечем — магии у него не было, а от кулаков толку бы не вышло.

Потому что напротив него стоял Мишка.

И горел.

Не весь — только руки. Но горели они по-настоящему, ярким синеватым пламенем, которое лизало запястья и норовило перекинуться выше.

— Я нечаянно, — выдавил Мишка. — Я не хотел. Оно само.

— Я знаю, — сказала Алиса.

Голос у нее был спокойный. Даже удивительно спокойный, учитывая, что у нее внутри все оборвалось.

— Мишка, смотри на меня.

Он поднял глаза. В них был ужас.

— Ты помнишь, как мы дышали? — спросила Алиса. — Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре, пять.

— Не получается, — выдохнул Мишка. — Я не могу. Оно жжет.

— Можешь. Ты уже делал. Еще раз. Со мной.

Она подошла ближе. Совсем близко. Огонь от рук Мишки отбрасывал на ее лицо синеватые тени.

— Алиса, — пискнул Лисёнок. — Не надо.

— Тихо, — сказала Алиса, не оборачиваясь. — Мишка, дыши.

Он дышал. Судорожно, сбивчиво, но дышал.

— Выдох длиннее, — напомнила Алиса. — Представь свечу.

— Я не вижу свечу, — выдохнул Мишка. — Я вижу, что я вас сожгу.

— Не сожжешь.

— Откуда вы знаете?

— Знаю.

Она не знала. Но ей почему-то было не страшно.

Мишка зажмурился и сделал выдох. Длинный, медленный, почти беззвучный.

Пламя на руках дрогнуло. Стало меньше. Еще выдох — и огонь погас, оставив после себя только легкий запах гари и дрожащие пальцы.

— Вот видишь, — сказала Алиса. — Получилось.

Мишка посмотрел на свои руки. Обычные руки. Ни искры.

— Я… — начал он и осекся.

А потом заплакал.

Он плакал тяжело, беззвучно, пряча лицо в ладонях, и плечи у него тряслись. Десять лет. Большой, сильный, опасный. И просто ребенок, который устал бояться самого себя.

Алиса обняла его.

— Тихо, — сказала она. — Тихо. Ты не бешеный. Ты просто устал.

Мишка не отстранился. Не сказал, что он уже большой для объятий. Просто стоял и плакал, уткнувшись носом в ее плечо.

И ничего не загорелось.

Лисёнок смотрел на это круглыми глазами.

— Злоба, — шепнул он козе. — Ты видела?

— Бэ, — тихо сказала Злоба.

И в этом «бэ» не было ни насмешки, ни скепсиса. Только уважение.

Вечером Алиса сидела на крыльце и смотрела на звезды.

Рядом сопел Лисёнок, пристроившийся с другой стороны и делающий вид, что он просто греет руки о кружку с чаем. Злоба лежала в ногах и время от времени подергивала ухом. Бульк обиженно булькал из дома — его оставили одного, и он считал это предательством.

— Алиса, — сказал Лисёнок. — А чего ты не испугалась?

— Испугалась, — честно сказала Алиса. — Очень.

— А чего тогда полезла?

— А кто бы полез?

Лисёнок задумался.

— Ну… Горислав. Или Кузьмич. Или кто-нибудь из магов, если б позвали.

— Магов не позвали. Горислав далеко. Кузьмич… — она запнулась. — Кузьмич, наверное, испугался бы еще больше. Это же его сын. Когда боишься за своего ребенка, страшно сделать не то.

— А ты не боялась сделать не то?

— Боялась, — вздохнула Алиса. — Но у меня не было времени.

Лисёнок помолчал.

— А у Мишки теперь получится? — спросил он.

— Не знаю, — сказала Алиса. — Это как с расписанием. Один день — не лечение. Надо долго, медленно, каждый день по чуть-чуть.

— А ты будешь?

— Буду.

— А если не получится?

— Тогда будем пробовать еще.

Лисёнок кивнул.

— Ты не устала? — спросил он тихо.

— Устала, — сказала Алиса. — Но это хорошая усталость.

— А бывает хорошая?

— Бывает. Когда знаешь, что не зря.

Мальчишка уткнулся носом в кружку.

— Ты только не уходи, — сказал он в чай. — Ладно?

— Ладно, — сказала Алиса.

Она не обещала. Но, кажется, это прозвучало как обещание.

Глава 8. В которой Алиса понимает, что ей нужна помощь, а Горислав получает второе письмо

Утро после Мишкиного срыва выдалось тихим.

Подозрительно тихим.

Алиса проснулась до рассвета — сама, без Булькиного бульканья. Лежала на лавке, смотрела в потолок и перебирала в памяти вчерашнее.

Синее пламя. Мишкины глаза, полные ужаса. Лисёнок, прижавшийся спиной к забору. И собственный голос, спокойный до звона в ушах.

— Ты не сожжешь.

Откуда она это знала?

Она не знала. Просто сказала.

Бульк тихо булькнул с лавки — не требовательно, а вопросительно. Мол, хозяйка, ты чего не спишь?

— Думаю, — шепнула Алиса.

Котел понимающе вздохнул и затих.

Дети пришли как обычно.

Егорка с гордостью демонстрировал чистые пальцы — ни грамма синевы. Степанида принесла новую косичку, заплетенную с утра, и фиолетовых волос в ней не было совсем. Близнецы толкались локтями и спорили, кто сегодня будет первым получать сухарик.

— А Мишка придет? — спросил Лисёнок, когда все расселись.

Алиса посмотрела на дверь.

— Не знаю, — сказала она. — Ему, наверное, тяжело.

— Из-за вчерашнего?

— Из-за всего.

Лисёнок помолчал, погладил Злобу по жёсткой шерсти.

— А ты бы пришла? — спросил он. — Если б на твоих глазах кто-то чуть не сгорел?

— Пришла бы, — сказала Алиса. — Если б знала, что меня ждут.

— А он знает?

— Надеюсь.

Мишка пришел через час.

Он стоял на пороге, мял в руках шапку и смотрел в пол. На ладонях не было ни одной искры — только въевшаяся кузнечная пыль.

— Здрасте, — сказал он хрипло.

— Здравствуй, — сказала Алиса. — Чай будешь?

— Буду, — сказал Мишка.

И это был прогресс.

За чаем он молчал. Смотрел, как Алиса разливает чай, разнимает близнецов, терпеливо отвечает на Степанидины вопросы.

— У них правда получается? — спросил он наконец.

— Получается, — сказала Алиса. — Егорка третьи сутки ничего не красит. Степанида спит без кошмаров. Близнецы ссорятся только по утрам, а не целыми днями.

— А у меня получится?

— У тебя уже получается. Ты вчера погасил огонь.

— Это вы помогли.

— Это ты дышал.

Мишка посмотрел на свои руки. Долго смотрел, будто видел их впервые.

— А если в следующий раз не получится? — спросил он тихо. — Если я кого-то убью?

— Если ты будешь бояться, что убьешь, — ты будешь бояться каждый раз, когда берешь в руки молот. Или заходишь в комнату к сестренке. Страх не убережет. Он только сделает так, что взрыв будет сильнее.

— А что убережет?

— Знание, что ты справлялся. Что у тебя уже получалось. И что рядом есть люди, которые помогут, если станет трудно.

— А они помогут? — Мишка обвел взглядом комнату: дети с красками, Лисёнок со Злобой, Бульк на лавке.

— Помогут, — сказала Алиса.

Мишка кивнул и снова уткнулся в кружку.

Но искр на ладонях не было.

Днем, когда дети разошлись, Алиса собралась к Гориславу.

— Ты чего? — насторожился Лисёнок.

— Признаваться, что не всё знаю.

— Ты? — мальчишка удивился так, будто она сказала, что луна — это сыр.

— Я, — вздохнула Алиса. — Воспитатели тоже люди. Иногда.

Она уже взялась за дверную ручку, когда в дверь постучали.

На пороге стоял Кузьмич. Мишкин отец. В руках он мял шапку — ту самую, которую обычно носил только по праздникам, и вид имел такой, будто собрался на собственные похороны.

— Заходите, — сказала Алиса.

Кузьмич вошел, затоптался у порога, покосился на Булька. Котел булькнул приветственно — или предупредительно, Кузьмич не понял, но решил не рисковать и ближе не подходить.

— Я это... — начал он. — Спасибо сказать.

— За что?

— За Мишку. — Кузьмич смотрел в пол. — Он мне вчера всё рассказал. Как вы его... удержали. Как огонь погасили.

— Он сам погасил, — сказала Алиса.

— Не, — Кузьмич мотнул головой. — Он бы не смог. Он когда в первый раз загорелся, я его в корыто с водой окунал, в погреб запирал, чтоб остыл — не помогало. Само прошло, через полдня. А вы... — он запнулся. — Вы рядом были.

Алиса молчала. Кузьмич переминался с ноги на ногу.

— Я чего пришел, — сказал он наконец. — Вы если что — приходите. Помощь какая надо. Или там... совет. Я в магии не понимаю ничего, я кузнец. Но если подсобить чем — я всегда.

— Спасибо, — сказала Алиса.

Кузьмич кивнул, надел шапку и ушел так же быстро, как появился.

Лисёнок смотрел на дверь.

— Это он прощения просил? — спросил он.

— Нет, — сказала Алиса. — Он благодарил. По-своему.

— А чего такой хмурый?

— Мужики не умеют иначе. Счастье у них всегда через хмурость.

Лисёнок подумал, посмотрел на Злобу. Коза была счастлива — и совершенно не хмура.

— Странные они, — заключил мальчишка.

— Мужики? — уточнила Алиса.

— Все, — сказал Лисёнок.

К Гориславу она пошла уже под вечер.

Староста сидел в своей горнице, разбирал бумаги. При виде Алисы отложил перо, потер переносицу.

— Чего случилось?

— Мне нужна помощь, — сказала Алиса без предисловий.

Горислав поднял бровь. Борода колыхнулась.

— Ты же вроде справлялась.

— Справлялась. С Егоркой, Степанидой, близнецами. А с Мишкой — нет.

— А что с Мишкой?

— Он боевой маг. Сильный. Неконтролируемый. Вчера у него руки горели синим пламенем. Я кое-как помогла погасить, но это не метод. Мне нужен кто-то, кто понимает в боевой магии.

Горислав помрачнел, забарабанил пальцами по столу.

— Знаю про Мишку, — сказал он. — Кузьмич приходил, просил совета. А какой совет — я не маг, я староста. У меня дороги, налоги и чтоб скотина не хворала.

— А кто маг?

— В деревне? — Горислав хмыкнул. — Никого. Глафира была, царствие ей небесное, но она травница, а не боевик. Она Мишке еще тогда сказала: не лечится это. Только учиться.

— Где?

— В городе. В Гильдии. — Горислав поморщился так, будто лимон разжевал. — Там из него сделают солдата. Или пушечное мясо. Кузьмич не хочет, и я не хочу. Парень не для войны рожден.

Алиса молчала, ждала. Горислав смотрел в окно. Борода ходила ходуном — думал.

— Есть одна, — сказал наконец неохотно. — Старая Мавра.

— Я слышала это имя.

— Еще бы. Она Глафиру учила. А Глафира — всех остальных. Мавре сейчас… — он задумался. — Да никто не знает, сколько ей. Она уже при моем деде старой была.

— И где она живет?

— На отшибе. За лесом, у Топкого болота. Сама не ходит, ноги не те. Но принимает редко. Очень редко.

— Примет?

— Не знаю. — Горислав развел руками. — Но если кто и знает, как управиться с боевой магией без Гильдии — то только она.

Он полез в ящик стола, достал смятый лист.

— И вот еще что. Второе письмо пришло.

Алиса взяла лист. Те же витиеватые буквы, та же казенная печать. Только теперь текст был короче и жестче.

«В связи с участившимися жалобами на магические аномалии во вверенном вам поселении, просим уточнить…»

— Про меня? — спросила Алиса.

— Про тебя, — не стал скрывать Горислав. — Я ответил, что никаких аномалий нет. Чужаков нет. Все спокойно.

— Но я же есть.

— Ты не аномалия, — отрезал староста. — Ты человек. И детям помогаешь. А то, что у тебя магии нет, — так это их не касается.

Он забрал письмо и сунул обратно в ящик.

— Ты про Мавру подумай, — сказал он. — Если решишь идти — Лисёнка бери, он дорогу знает. А с этими… — он кивнул на ящик стола, — я разберусь.

Алиса вышла от Горислава с тяжелым сердцем.

С одной стороны — Мавра, последняя надежда Мишки.

С другой — письма из Гильдии, которые становятся все настойчивее.

Дома её ждали.

Лисёнок сидел за столом, рисовал что-то угольком на обрывке бумаги. Злоба дремала в углу. Бульк побулькивал на лавке — мирно, уютно.

— Ну что? — спросил Лисёнок, отрываясь от рисунка.

— Завтра идём к Мавре.

Мальчишка отложил уголёк.

— А дети?

— Подождут один день.

— А Мишка?

— Мишка подождёт.

— А если не подождёт?

Алиса посмотрела на него.

— Придётся рискнуть. Потому что если мы не найдём способ ему помочь — рано или поздно случится то, что случилось вчера. Только я могу не успеть.

Лисёнок кивнул. Посмотрел на свои рисунки. Один из них — странный, с завитушками.

— Это что? — спросила Алиса.

— Дорога к Мавре. Я по памяти рисую. Чтоб не заблудиться.

Алиса подошла, посмотрела. На обрывке бумаги криво, но довольно узнаваемо были нарисованы лес, дерево с дуплом, тропинка и домик у болота.

— Хорошо рисуешь, — сказала она.

— Я всё, что вижу, запоминаю, — серьёзно ответил Лисёнок. — Так Глафира учила.

Вечером Алиса собиралась в дорогу.

Сложила в узелок хлеб, сало, пару сухарей. Проверила, тепло ли обута. Нашла запасные носки для Лисёнка — простые, вязаные, но тёплые. Дорога дальняя, ноги беречь надо.

Бульк смотрел на сборы с явным беспокойством.

— Ты остаёшься, — сказала Алиса.

— Буль! — возмутился котел.

— Ты чугунный. Тебя по лесу таскать — я надорвусь.

— Буль-буль!

— Не булькай. Присмотришь за домом.

Котел обиженно замолчал и отвернулся к стене.

— Он обиделся, — заметил Лисёнок.

— У нас теперь в доме целых два мужика, которые умеют дуться, — вздохнула Алиса.

— Это кто? — насторожился Лисёнок.

— Бульк, — Алиса кивнула на котел. — И…

Она задумалась.

— И кто?

— И я пока не придумала, — честно сказала Алиса. — Но если ты вырастешь и научишься дуться как следует — будешь вторым.

Лисёнок посмотрел на Злобу. Коза сидела с таким видом, будто её только что смертельно обидели, хотя никто к ней даже не подходил.

— А может, она уже третий? — спросил он.

— Бэ! — возмущённо сказала Злоба, давая понять, что она вообще-то стратег, а не мужик, и дуется исключительно по делу.

Алиса закрыла лицо рукой.

— С этой козой мы до Мавры не дойдём, — сказала она. — Она нас по дороге разорит.

— Не разорит, — пообещал Лисёнок, пытаясь отнять у козы остатки носка, который она уже почти дожевала. — Она хорошая.

— Хорошая, — согласилась Алиса. — Но прожорливая. И с характером.

Злоба согласно кивнула и покосилась на Лисёнкину шапку. Мальчишка быстро спрятал её за спину.

Ночью Алиса лежала на лавке и смотрела в потолок.

Бульк обиженно молчал. Но грел хорошо.

— Завтра к Мавре, — шепнула она себе. — Послезавтра — обратно. А потом... Потом будет видно.

Она сунула руку в карман.

Камушек был на месте. Тёплый.

— Ты бы хоть подсказал, что ли, — попросила Алиса.

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

И этого было достаточно.

Глава 9. В которой Алиса идет к Старой Мавре, а лес проверяет ее на прочность

Утро выдалось хмурым.

Небо затянуло серой пеленой, лес нахохлился, и даже петухи пели как-то неуверенно, будто сомневались, точно ли наступил день.

— К дождю, — авторитетно заявил Лисёнок, выглядывая с крыльца. — Злоба говорит, сегодня сильно зальёт.

— Бэ, — подтвердила коза.

— А до болота мы до дождя успеем?

— Если быстро идти — успеем.

Алиса запахнула кофту, проверила, не забыла ли камушек в кармане (на месте, греет), и оглядела свой отряд.

Лисёнок — проводник. Злоба — навигатор и моральная поддержка. Бульк…

— Бульк, ты остаёшься дома, — строго сказала Алиса.

Котел возмущенно булькнул.

— Тебе нельзя в лес. Ты чугунный, тяжёлый. И потом, если дождь пойдёт, ты заржавеешь.

— Буль-буль-буль-БУЛЬ!

— Не поможешь. Я быстро.

Бульк обиженно затих и отвернулся к стене. Было слышно, как внутри у него что-то недовольно побулькивает — так обиженные люди сопят, только у котлов своя манера выражать недовольство.

— Он не сердится, — шепнул Лисёнок. — Он волнуется.

— Я знаю, — вздохнула Алиса. — Я тоже волнуюсь.

Тропинка в лес начиналась сразу за околицей.

Сначала всё было привычно: под ногами хлюпала грязь, чавкала, как старая каша, ветер гнал по земле пожухлые листья. Алиса зябко куталась в кофту, Лисёнок то и дело поправлял съезжающий на глаза капюшон, и только Злоба чувствовала себя прекрасно — козе слякоть была нипочём.

— Сейчас налево, — командовал Лисёнок. — Потом прямо до дуба. Дуб старый, его не пропустишь.

Они свернули.

И вдруг Алиса остановилась.

— Ты чувствуешь?

Лисёнок принюхался.

— Вроде теплее стало?

— Именно.

Они пошли дальше. Грязь под ногами сменилась сухой землёй, потом — прошлогодней листвой, а ещё через полверсты Алиса заметила, что ветер стих, а воздух стал мягче и теплее.

— Лисёнок, — сказала Алиса. — Снимай капюшон.

Мальчишка стянул его с недоумённым видом.

— Жарко, — удивился он. — Очень жарко.

Алиса расстегнула кофту, потом сняла её совсем и перекинула через руку. Дышать стало легче, но всё равно вокруг творилось что-то невозможное.

Листву сменила молодая трава. На кустах набухли почки, а когда они вышли к старому дубу, Алиса ахнула.

Дуб стоял в полном цвету. Зелёный, густой, с молодыми листочками, будто стоял не поздний осенний день, а разгар весны. В дупле по-прежнему лежала пригоршня сухих ягод и выцветшие ленты.

— Это Мавра, — сказал Лисёнок. Уши у него горели уже не от ветра, а от обычного человеческого тепла. — Она так может. Говорят, у неё внутри целое лето живёт.

— А снаружи?

— А снаружи осень. Она границу держит.

Алиса помедлила, потом достала из кармана сухарь — припасла на случай, если проголодаются, — и положила рядом с ягодами.

— Я не знаю ваших обычаев, — сказала она тихо. — Но мы с добром. Пропустите, пожалуйста.

Лес качнул ветвями.

Или просто ветер. Хотя ветра уже давно не было — воздух стоял тёплый, неподвижный.

Дальше стало ещё страннее.

Трава пошла в рост, появились первые цветы — жёлтые, мелкие. Потом — выше, гуще, и вдруг Алиса поняла, что идёт по самому настоящему летнему лесу.

Она остановилась, скинула сапоги, стянула носки и босиком ступила на тёплую, прогретую землю.

— Я сошла с ума, — констатировала она.

— Ага, — радостно согласился Лисёнок, тоже сбрасывая обувь. — Красиво же!

Болото появилось внезапно.

Ещё минуту назад вокруг был обычный летний лес — сосны, берёзы, цветы, — а в следующий миг деревья расступились, и Алиса увидела то, от чего перехватило дыхание.

Болото цвело.

Кувшинки — жёлтые и белые — покачивались на тёплой воде. Камыш шелестел, над ним вились мошки, и где-то вдалеке перекликались птицы. Солнце пригревало, пахло тиной и мятой.

А на том берегу, среди этой зелени и тепла, стоял маленький почерневший от времени домик с резными наличниками. Из трубы вился тонкий сизый дымок, на крыше сидел деревянный петух, на дверной ручке висел засохший веник из полыни.

— Красиво, — выдохнул Лисёнок.

— Страшно, — честно призналась Алиса. — До мурашек. Но красиво.

Они пошли к домику по едва заметной тропе через кочки. Кочки были мшистые, скользкие, но тёплые.

На полпути Злоба остановилась и настороженно фыркнула.

— Что там? — спросил Лисёнок.

Коза посмотрела на воду, потом на домик, потом снова на воду.

— Бэ, — сказала она неуверенно.

— Говорит, всё чисто, — перевёл Лисёнок. — Но ей не по себе.

— Мне тоже, — призналась Алиса. — Пошли.

Дверь открылась раньше, чем они успели постучать.

На пороге стояла старуха.

Маленькая, сухонькая, сгорбленная так, что казалось — её вот-вот переломит ветром. Седая коса обернута вокруг головы венцом, руки в тёмных возрастных пятнах, на пальцах — несколько простых серебряных колец.

Но глаза…

Глаза у неё были молодые. Ясные, острые, смотрели без жалости и без любопытства — просто видели.

— Долго шли, — сказала Старая Мавра. — Я уж думала, не дойдёте. Обувку-то снимите хоть, что ли? — она кивнула на Алисины сапоги. — Или так и будете с осенним припасом по лету ходить?

Алиса открыла рот.

— Я… мы…

— Заходи, — перебила Мавра. — Мальчишку с козой тоже веди. В сенях вода и хлеб, подкрепитесь с дороги. А обувку на крыльце оставьте, нечего в избе сор тащить.

Она развернулась и ушла в глубь дома, не оглядываясь.

Алиса переглянулась с Лисёнком.

— Она всегда такая? — шепотом спросила она.

— Ага, — так же шепотом ответил мальчишка. — Добрая, только вида не показывает.

— А откуда она знала, что мы придём?

— Так Мавра, — пожал плечами Лисёнок. — Она всё знает.

В доме пахло травами.

Тысячами трав. Сотнями. Алиса никогда не думала, что у запаха может быть столько слоёв — мятный, полынный, смолистый, горьковатый, сладкий, терпкий. Они смешивались, перетекали друг в друга, и от этого кружилась голова.

На печи, жмурясь от удовольствия, лежал огромный рыжий кот. Он открыл один глаз, лениво посмотрел на вошедших и снова закрыл.

— Это Рыжий, — сказала Мавра, появляясь из-за перегородки с деревянной шкатулкой в руках. — Он старый, глупый и ленивый. Вы его не бойтесь.

— Бэ, — усомнилась Злоба.

— А ты, коза, не умничай, — беззлобно ответила Мавра. — Садись, — она указала Алисе на лавку у окна. — Не бойся, не укушу.

Алиса села.

Мавра поставила на стол глиняные кружки, налила из закопчённого чайника чего-то тёмного и пахучего.

— Пейте, — велела она. — С дороги полезно.

Алиса сделала глоток. Чай оказался горьковатым, мятным, с привкусом дыма и ещё чего-то неуловимого.

— Ты к Глафириному котлу подход нашла, — сказала Мавра. — Это хорошо. Он хороший котел, работящий. Только обидчивый.

— Я знаю, — кивнула Алиса. — Мы договорились.

— Договорились, — эхом повторила Мавра. — Ты и с детьми договорилась. И с мальчишкой этим, с огнём. А теперь пришла спрашивать, что делать дальше.

Алиса кивнула.

— Я не знаю, как ему помочь, — сказала она. — Дыхание работает, но это ненадолго. А если случится настоящий взрыв? Я не смогу погасить.

— Сможешь, — спокойно сказала Мавра. — Уже смогла.

— Это было везение.

— Это был дар.

— У меня нет дара. Я вообще из другого мира.

Мавра посмотрела на неё долгим, немигающим взглядом.

— А кто тебе сказал, что дар бывает только у магов? — спросила она.

Алиса замерла.

— Ты пришла не с того света, — продолжала Мавра. — Тебя привёл камушек, что греет твою ладонь. Такие камни не дают просто так. Их дают тем, кто нужен.

— Нужен — кому?

— Миру, — сказала Мавра. — Порядку. Равновесию. У всего есть имя, девочка. У твоего дара тоже.

— И какое?

Мавра покачала головой.

— Не сейчас. Сначала — дело.

Алиса помолчала.

— А письма из Гильдии? — спросила она. — Их Гориславу шлют. Про аномалии. Про меня.

Мавра усмехнулась.

— А ты боишься?

— Боюсь.

— Правильно. Бояться всегда стоит. Но прятаться — не всегда. Ты здесь делаешь дело. Кому какое дело, что у тебя бумажки нет?

— У них есть.

— У них много чего есть. — Мавра махнула рукой. — А ты есть одна. И ты нужна. Это главное.

Она поставила перед Алисой деревянную шкатулку.

— Здесь травы, — сказала она. — Не для питья, для рук. Будешь заваривать и делать мальчишке ванночки перед сном. Огонь внутри остывает, если рукам дать покой.

— А ещё?

— Ещё — учи его дышать. Не когда уже полыхает, а каждый день. Утром и вечером. Чтобы привык.

— А ещё?

Мавра усмехнулась.

— А ещё — не бойся. Он чувствует твой страх. Ты не боялась, когда подошла к нему с горящими руками. Не бойся и дальше.

Алиса помолчала.

— Этого хватит? — спросила она.

— На первое время — да, — сказала Мавра. — А потом он сам научится. Или придёт ко мне — доучиваться.

— А вы возьмёте?

Мавра посмотрела в окно, на цветущее болото, на синее небо.

— Возьму, — сказала она. — Если доживу.

Она перевела взгляд на Алису.

— Покажи камушек.

Алиса достала из кармана. Мавра взяла его в ладони, долго смотрела, потом вернула.

— Хороший камушек, — сказала она. — Правильный. Носи, не теряй. Пригодится.

— Для чего?

— Узнаешь.

Лисёнок за это время успел подружиться с Рыжим. Кот лежал у него на коленях, довольно жмурился.

— Он хороший, — сообщил Лисёнок. — Только старый.

— Я тоже старая, — усмехнулась Мавра. — Меня тоже чесать за ухом можно, но я не дам.

Лисёнок хихикнул.

— А Злоба? — спросил он.

— Коза твоя у крыльца сидит. Сказала, что в дом не пойдёт, у неё там важные дела.

— Какие?

— С травой разговаривает, — Мавра пожала плечами. — Козы иногда разговаривают. Ничего странного.

Обратная дорога заняла меньше времени.

Они вышли от Мавры, когда солнце уже начало клониться к закату. Болото всё так же цвело, кувшинки покачивались на воде, но теперь это казалось не страшным, а просто красивым.

Алиса надела сапоги только у старого дуба — там, где лето снова сменилось осенью. Кофту пришлось натягивать уже на ходу: ветер продувал насквозь, напоминая, что настоящий мир никуда не делся.

— Холодно, — поёжился Лисёнок, натягивая капюшон.

— Зато Мавра трав дала.

— А ты ей поверила?

— Про дар?

— Про всё.

Алиса подумала.

— Странно, но да. Поверила.

— А чего странного?

— Она меня первый раз видит. А говорит так, будто всю жизнь знает.

— Так Мавра, — снова сказал Лисёнок. — Она всех знает. Даже тех, кто не родился.

— Это как?

— Не знаю. — Мальчишка пожал плечами. — Глафира говорила, что Мавра видит время. Всё сразу. И что было, и что будет.

— И что будет со мной?

— А ты не спросила?

— Побоялась.

Лисёнок кивнул, будто это был самый правильный ответ на свете.

— А у меня есть дар? — спросил он вдруг.

Алиса посмотрела на него. Конопатый нос, красные от ветра уши, серьёзные глаза.

— Ты дорогу к Мавре помнишь, — сказала она. — С Злобой ладишь. Меня не бросил. Это не дар — это характер.

— А характер — это хорошо?

— Характер — это главное, — сказала Алиса. — Даром можно не научиться пользоваться. А характер — он всегда с тобой.

Лисёнок подумал, кивнул и побежал догонять Злобу, которая уже ушла далеко вперёд.

В дом Алиса вернулась затемно.

Бульк на лавке притворялся спящим, но булькал подозрительно громко.

— Я вернулась, — сказала Алиса.

Котел не ответил.

— Трав принесла. Для Мишки.

Тишина. Только обиженное побулькивание.

— И по тебе скучала.

Бульк чуть-чуть, самую малость, повернулся в её сторону.

— Правда-правда. В лесу без тебя холодно было. И страшно.

Котел вздохнул — так тяжело, будто прощал великую обиду — и булькнул примирительно.

Мол, ладно, прощаю. Но если ещё раз оставишь — не посмотрю, что хозяйка.

Алиса улыбнулась, погладила его по чугунному боку и пошла заваривать травы.

Вечером она отнесла ванночку Мишке.

Кузьмич долго смотрел на неё тяжёлым взглядом, потом молча кивнул и ушёл в кузницу. Алиса уже выходила, когда он догнал её на крыльце и сунул в руки узелок.

— Тут сало, — буркнул он, не глядя. — И яйца. И хлеба немного. Вы там... это... спасибо.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

Алиса заглянула в узелок. Сало было домашнее, с прожилками, хлеб — свежий, тёплый, и яйца — крупные, деревенские.

— Приняли, — сказала она тихо. — Совсем.

Мишка сидел на лавке, опустив руки в тёплую воду, и молчал.

— Не жжёт? — спросила Алиса.

— Нет, — удивлённо сказал он. — Тепло. Спокойно.

— Это Маврин рецепт.

— Спасибо, — тихо сказал Мишка.

— Не за что.

Она уже выходила, когда он окликнул её:

— Алиса!

Она обернулась.

— Вы завтра придёте?

— Приду, — сказала Алиса. — Дышать будем.

Мишка кивнул.

И на его ладонях впервые за весь день не было ни одной искры.

Ночью Алиса лежала на лавке, слушала Булькино урчание и смотрела на камушек.

— Ты правда меня привёл? — шепнула она.

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

И этого было достаточно.

Глава 10. В которой у Алисы появляется первая настоящая победа и первая настоящая благодарность

Травы из Мавриной шкатулки работали.

Каждый вечер Алиса собирала узелок, заваривала свежий настой и шла к Кузьмичам. Мишка садился на лавку, опускал руки в тёплую воду и молчал. Иногда Алиса сидела рядом, иногда помогала Кузьмичу перебирать уголь или просто смотрела в окно на улицу, где ветер гнал по земле пожухлые листья.

— Не мешаю? — спросил Мишка на третий день.

— Нет, — сказала Алиса. — Если бы мешал, я бы сказала.

— А вы всегда так?

— Как?

— Прямо. Не боитесь обидеть.

Алиса отложила уголёк, которым писала расписание для близнецов.

— Боюсь, — призналась она. — Просто решила, что лучше сказать честно, чем делать вид, что всё хорошо, а потом взорваться. У вас, магов, это вообще буквально работает.

Мишка хмыкнул. Не засмеялся — хмыкнул. Для него это был прогресс.

— А если я обидюсь? — спросил он.

— Тогда будем разбираться, — пожала плечами Алиса. — Ты же не загораешься от обиды?

— Пока нет.

— Ну вот. А раньше загорался бы. Значит, уже лучше.

Мишка посмотрел на свои руки. Вода в тазу была спокойной, ни одного пузырька. Травы пахли полынью и ещё чем-то горьковатым, но приятным.

— Я тоже так хочу, — сказал он. — Не взрываться.

— Научишься.

— А вы правда верите?

— Правда.

— Почему?

Алиса задумалась. Почему она верит? Потому что надо? Потому что так положено говорить воспитателям? Или потому что действительно видит?

— Потому что ты уже не взрываешься, когда злишься, — сказала она. — Ты злишься, но держишь. А раньше держать не мог. Я помню, как ты в первую встречу чуть лавку не спалил.

— Это вы научили.

— Это ты научился. Я только дышать рядом стояла.

Мишка помотал головой, но спорить не стал.

На четвёртый день случилось происшествие.

Алиса как раз заваривала свежие травы в доме Кузьмича, когда в кузницу влетел Лисёнок. Влетел — это громко сказано. Он ворвался, запыхавшийся, с красными ушами и вытаращенными глазами.

— Там! — выдохнул он. — Там!

— Где? — спокойно спросила Алиса, не отрываясь от трав.

— У вас! То есть у Мишки! Он... он...

— Что он?

— Молот взял! — Лисёнок сделал страшные глаза. — Сам! При мне! Подержал и положил! Не загорелось!

Алиса выдохнула. Она даже не заметила, что всё это время не дышала.

— Ну вот, — сказала она как можно спокойнее. — Я же говорила.

— Пойдём скорее! — Лисёнок дёргал её за рукав. — Там Кузьмич стоит как каменный! Я думал, он сейчас заплачет!

— Мужики не плачут.

— Этот заплачет, — уверенно сказал Лисёнок. — Я видел. У него глаз мокрый был.

Они вышли из кузницы и тут же наткнулись на Горислава. Староста делал вид, что просто проходил мимо и заглянул на огонёк. Выглядело это так неубедительно, что даже Злоба, пришедшая следом за Лисёнком, фыркнула.

— Бэ, — сказала она с выражением «ну кто ж так врёт».

— Чего встали? — буркнул Горислав. — Идите уже.

В кузнице было тихо.

Кузьмич стоял у горна и смотрел на Мишку. Мишка сидел на лавке и смотрел на свои руки. Руки были мокрые — только что мыл.

— Отец, — сказал Мишка. — Я же говорил.

— Говорил, — эхом отозвался Кузьмич.

— А ты не верил.

— Верил.

— Не верил. Я видел.

Кузьмич открыл рот, закрыл, снова открыл. Алиса вдруг поняла, что кузнец не знает, как говорить. Он умел ковать, умел ругаться, умел молчать в своё удовольствие, но разговаривать по душам... этому его не учили.

— Дай сюда руки, — сказал он хрипло.

Мишка протянул ладони. Большие, тяжёлые, в мозолях. Обычные руки. Ни искры.

Кузьмич взял их в свои — чёрные от угля, грубые, с въевшейся за десятилетия кузнечной пылью. Подержал. Потом ещё подержал.

— Не жжёт, — сказал он.

— Я же говорю, — Мишка дёрнул плечом. — Я научился.

Кузьмич моргнул.

И Алиса вдруг поняла, что он не моргает — он пытается сдержать то, что Лисёнок назвал «мокрым глазом».

— Ладно, — сказал кузнец хрипло. — Ладно.

Он отпустил Мишкины руки, повернулся к горну и взял молот. Молот дрожал. Кузьмич никогда не позволял себе дрожать. Он ковал железо сорок лет, и руки у него были как корни старого дуба. Но сейчас молот дрожал.

— Я пойду, — тихо сказала Алиса.

— Иди, — кивнул Горислав.

Они вышли на улицу вместе. Лисёнок с Злобой уже ждали у крыльца.

— Ты это, — сказал Горислав, не глядя на Алису. — Хорошо придумала с травами.

— Это не я. Это Мавра.

— Мавра — это Мавра. А ты — это ты. Не прибедняйся. Ты с ним сидела. Ты дышать учила. Ты в лес пошла, между прочим, хотя могла бы сказать «это не моё дело».

— Это моё дело, — тихо сказала Алиса.

— Вот и я о том же, — кивнул Горислав. — Свои дела надо делать. А чужие — не надо. А ты свои делаешь.

Он помолчал. Над деревней сгущались сумерки, из труб вился вечерний дым, где-то лаяли собаки. Обычный вечер в Пеньково. Только теперь Алиса смотрела на него иначе.

— Алиса, — сказал Горислав. — Ты это… оставайся. Ладно?

Она повернулась к нему. Староста смотрел куда-то в сторону, делал вид, что изучает облака.

— Ладно, — сказала Алиса.

Горислав кивнул и ушёл. Быстро, чтобы не дай бог не сказать чего-нибудь ещё более душевного.

В доме Глафиры её ждали.

Бульк мирно урчал на лавке — он уже давно простил хозяйку за тот поход к Мавре и теперь просто грел бока в ожидании. При появлении Алисы он приветственно булькнул и подвинулся, освобождая место.

— Соскучился? — спросила Алиса.

— Буль, — сказал котел. Это означало «садись давай, рассказывай».

Лисёнок сидел на лавке и наблюдал за этой сценой с выражением человека, который смотрит сериал и не может оторваться.

— Он у вас как ребёнок, — заметил он.

— Он и есть ребёнок, — вздохнула Алиса. — Только чугунный и с температурой.

— Буль, — согласился котел.

Злоба тем временем с достоинством доедала свежий веник. Откуда она его принесла, оставалось загадкой — веников в доме Глафиры отродясь не водилось. Но Злоба была козой с характером, и если она решала, что сегодня будет веник, веник появлялся. Это был уже второй веник за неделю, и Лисёнок подозревал, что не последний.

— Ну чего? — спросил он. — Рассказывайте уже! Я только Мишку видел, а вы с Гориславом о чём шептались?

— Не шептались, — Алиса села на лавку, Бульк тут же придвинулся поближе. — Горислав сказал оставаться.

— Где? — не понял Лисёнок.

— В Пеньково. Насовсем.

Мальчишка замер. Посмотрел на неё. Потом на Булька. Потом на Злобу, которая уже дожевала веник и теперь с интересом прислушивалась.

— И ты останешься? — спросил он очень тихо.

— Останусь, — сказала Алиса.

Лисёнок кивнул. Отвернулся к стене. Уши у него горели огнём.

— Я знал, — сказал он в стену. — Злоба говорила.

— Бэ, — подтвердила коза.

— Буль, — добавил котел.

— А ещё я Мишку видел! — Лисёнок резко развернулся, чтобы скрыть смущение. — Я же говорил! У Кузьмича глаз мокрый был! Прямо мокрый, я видел!

— Тихо ты, — шикнула Алиса. — Не ори. Это мужская тайна.

— Ага, тайна, — фыркнул Лисёнок. — Теперь вся деревня знать будет. Я уже Степаниде сказал.

— Кому?!

— Степаниде. Она близнецам. Близнецы Егорке. Егорка тёте Фросе. А тётя Фрося...

— Поняла, — перебила Алиса. — Дальше можно не продолжать.

— Буль, — довольно сказал котел. Ему нравилось, что в доме снова шумно и весело.

Вечер выдался прохладным, но не холодным. Алиса вышла на крыльцо в вязаной кофте, запахнула её поплотнее и присела на ступеньку. Рядом тут же устроился Лисёнок, натянув на уши капюшон куртки.

— Ты чего? — спросил он.

— Дышу, — сказала Алиса. — Воздух тут… особенный.

— Осенью всегда так, — кивнул мальчишка. — Перед дождём особенно.

— Бэ, — подтвердила Злоба из-за двери.

Алиса улыбнулась и сунула руку в карман. Камушек грел ладонь.

Ночью она долго лежала с открытыми глазами.

За окном шумел лес, в углу мирно урчал Бульк, на крыльце спала Злоба — она последние дни ночевала здесь, будто проверяла, не сбежит ли хозяйка.

Алиса сунула руку в карман.

Камушек лежал на месте. Тёплый, спокойный.

— Ты знал, — шепнула она. — Ты с самого начала знал, что так будет.

Камушек не ответил.

Но в этот раз Алисе показалось, что он не просто греет — он улыбается.

Глава 11. В которой Алиса проводит первый родительский вечер и понимает, что магия — это не главное

Слух о Мишке разнесся по Пеньково быстрее, чем ветер гонит пожухлую листву.

К утру следующего дня об этом знали все. Тетя Фрося, прибежавшая с пирогами (уже с яблоками, вишня кончилась), тараторила без умолку:

— Кузьмич вчера в кабаке появился! Ты представляешь? Он два года оттуда носа не казал, а тут пришел, взял кружку пива и сказал: «У меня сын молот в руки взял». И все! И даже не напился! Просто посидел и ушел!

— Это хорошая новость, — осторожно сказала Алиса.

— Хорошая?! — тетя Фрося всплеснула руками. — Да это чудо! Ты чудо, Алиса! Ты даже не понимаешь, что ты сделала!

— Я только травы заварила, — попыталась возразить Алиса. — И дышать научила.

— Вот! — тетя Фрося подняла палец. — Ты дышать его научила. А мы, дураки, десять лет думали, что тут заклинания нужны или артефакты. А надо было просто дышать!

Алиса открыла рот, чтобы сказать, что дыхание — это не панацея, что Мишке еще работать и работать, что травы Мавры — только начало, а не волшебная таблетка. Но тетя Фрося уже убежала делиться новостью дальше.

— Бульк, — сказала Алиса. — Кажется, меня сейчас объявят святой.

Котел насмешливо булькнул.

— Вот и я о том же, — вздохнула Алиса.

Следующим пришел Горислав. Не с пирогами, с бумагами. Выглядел он озадаченным.

— Тут такое дело, — сказал он, сдвигая брови. — Ко мне с утра уже семь человек приходили.

— Кто?

— Родители. Спрашивают, когда ты будешь принимать и можно ли записаться.

Алиса моргнула.

— Записаться — куда?

— К тебе. На обучение, — Горислав почесал бороду. — Они слышали про Мишку. И про Егорку. И про Степаниду. И про близнецов. Теперь все хотят.

— Но я не могу всех! — вырвалось у Алисы. — У меня дом маленький, я одна, у меня даже нет педагогического образования для этого мира!

— Какого образования? — не понял Горислав.

— Ну… — Алиса запнулась. — Неважно.

Она выдохнула, попыталась собраться.

— Горислав, я не знаю, как объяснить. Я не маг. Я не учитель магии. Я просто воспитатель. Я умею только одно: чтобы детям было спокойно. А когда им спокойно, они меньше колдуют. Это не лечение, это…

— Это то, что им нужно, — закончил Горислав. — Ты думаешь, родители не пробовали их успокаивать? Пробовали. И уговаривали, и ругали, и к знахаркам водили. А получается только у тебя.

Алиса молчала.

— Я не говорю, что ты должна всех взять, — сказал Горислав. — Я говорю: подумай, как это сделать. Может, не по одному, а всех сразу? Или не каждый день, а раз в неделю? Ты ж вроде говорила, у вас там, откуда ты, группы есть.

— Группы, — эхом повторила Алиса. — Детский сад.

— Во-во, — кивнул староста. — Сад. Пусть сад и будет.

Он ушел, оставив Алису в состоянии глубокой задумчивости.

— Бульк, — сказала она. — Кажется, у меня тут открывается филиал.

Котел встревоженно булькнул.

— Не бойся, ты главный. Без тебя ни один суп не сварится.

Бульк успокоился, но все еще подозрительно косился на дверь — вдруг еще кто-то придет с пирогами и новостями.

К вечеру Алиса приняла решение.

— Лисёнок, — сказала она. — Собери родителей. Всех, кто хочет. Завтра вечером, у Горислава в избе. Я поговорю.

Лисёнок умчался, прыгая через лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя.

— А чего у Горислава? — крикнул он уже на бегу.

— Потому что у меня тут десять человек не поместится! И потом, Горислав — староста. Пусть тоже послушает!

Злоба посмотрела на Алису с выражением «ну что, допрыгалась».

— Бэ, — сказала она.

— Сама знаю, — вздохнула Алиса. — Но отступать уже поздно.

Родителей набралось двенадцать человек.

Гориславова изба, обычно просторная, вдруг стала тесной. Тетя Фрося сидела в первом ряду, рядом с ней мать близнецов, бабка Степаниды с неизменным прищуром, Кузьмич, пришедший с Мишкой, и еще несколько человек, которых Алиса видела впервые.

— Спасибо, что пришли, — сказала Алиса. — Я постараюсь коротко.

Она обвела взглядом притихших родителей.

— У меня нет магии. Я не знахарка, не травница и не маг. Я из другого мира, где магии нет вообще.

Родители переглянулись. Кто-то на заднем ряду недоверчиво хмыкнул.

— По крайней мере, той магии, которую вы измеряете искрами и заклинаниями, — добавила Алиса. — Мавра сказала, что дар бывает разный. Может, мой — просто быть рядом.

— И тем не менее ваши дети перестают жечь заборы, красить волосы и поджигать все вокруг, — спокойно продолжала Алиса. — Почему?

Она выдержала паузу.

— Потому что я делаю три вещи. Первая: я даю им распорядок. Когда ребенок знает, что будет через час, через два, завтра утром — ему спокойнее. Вторая: я даю им игры. Не магические, а обычные, где надо бегать, прыгать, замереть грибом и не шевелиться. Это выпускает пар. Третья: я с ними разговариваю. Не поучаю, не ругаю, а спрашиваю: что случилось, чего ты боишься, почему злишься.

— И они отвечают? — недоверчиво спросил тот же голос с заднего ряда.

— Отвечают. Не сразу, не всегда словами. Но отвечают.

— А долго нам ждать результатов? — подал голос мужик с заднего ряда, коренастый, с тяжелым взглядом. — Моему Петьке двенадцать, он уже полдеревни спалил. Пока мы тут разговаривать учиться будем, он новую баню подожжёт.

Алиса посмотрела на него.

— А вы пробовали с ним просто сидеть? — спросила она. — Не ругать, не учить, просто сидеть рядом и молчать?

Мужик опешил.

— Это зачем?

— Чтобы он знал, что вы рядом. Иногда это важнее любых слов.

В избе повисла тишина. Слышно было, как за окном шуршит дождь — осень вступала в свои права.

— Это всё? — спросила тетя Фрося.

— Это всё, — кивнула Алиса. — Это не магия. Это просто… работа.

— И этому можно научиться? — подал голос Кузьмич.

Алиса посмотрела на него. На его тяжелые, прокопченные руки. На Мишку, сидящего рядом.

— Можно, — сказала она. — Но это не быстро.

— А ты научишь? — спросила мать близнецов.

Алиса помолчала.

— Я попробую, — сказала она. — Раз в неделю, по вечерам. Буду рассказывать, что я делаю и зачем. А вы будете пробовать дома. Если что-то не получается — будем разбираться вместе.

— И сколько это стоит? — деловито спросила бабка Степаниды.

— Нисколько, — сказала Алиса. — Если только кто-нибудь не подскажет, как мне починить крыльцо. А то оно скоро совсем развалится.

— Я починю, — немедленно отозвался Кузьмич.

— И я, — добавил чей-то голос из заднего ряда.

— И краской помогу, — пискнул Егорка, и все засмеялись.

После собрания к Алисе подошел Горислав.

— Ну что, — сказал он. — Теперь ты официально наша?

— А что, раньше была не ваша? — улыбнулась Алиса.

— Раньше ты была приезжая, — серьезно сказал староста. — А теперь — своя. Это разные вещи.

Алиса кивнула.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — буркнул Горислав. — Я ж ничего не делал.

— Вы дали мне дом, — сказала Алиса. — И время. И не выгнали, когда было непонятно.

Горислав крякнул, смущенно потеребил бороду.

— Ладно, — сказал он. — Иди уже. А то твой котел, наверное, всю воду выбулькал от нетерпения.

Алиса засмеялась и пошла к выходу.

У двери ее догнал Мишка.

— Алиса, — сказал он. — Я это… спасибо.

— Пожалуйста, — сказала Алиса.

— Я завтра приду дышать, — пообещал он. — И крыльцо посмотрю. Я умею.

— Ты же в кузнице нужен?

— Отец отпустит. Он теперь знает, что я могу молот держать.

Мишка улыбнулся — впервые за все время Алиса видела его улыбающимся.

— Ну тогда приходи, — сказала она. — Я Бульку скажу, чтоб чай грел.

В доме Глафиры ее ждал теплый огонь в печи, сытый котел на лавке и коза, которая, кажется, начинала относиться к Алисе если не с любовью, то с глубоким уважением.

— Бэ, — сказала Злоба, когда Алиса перешагнула порог.

— Я тоже рада тебя видеть, — ответила Алиса.

Она села на лавку, вытянула ноги. За окном шуршал дождь — самый обычный, осенний.

— Бульк, — сказала Алиса. — Кажется, у меня тут начинается новая жизнь.

Котел понимающе булькнул.

— И знаешь, — добавила Алиса. — Мне кажется, это даже лучше, чем старая.

Она сунула руку в карман. Камушек лежал на месте. Теплый. Спокойный.

И, кажется, счастливый.

Глава 12. В которой у Алисы появляются ученики, а Бульк осваивает новую должность

Крыльцо починили через три дня.

Кузьмич пришел рано утром, с ящиком инструментов и Мишкой в придачу. Осмотрел покосившиеся ступеньки, крякнул, покачал головой и сказал:

— Глафира еще при жизни жаловалась. Все руки не доходили.

— А теперь дошли? — улыбнулась Алиса.

— Теперь дошли, — буркнул кузнец.

Он работал молча, сосредоточенно, только изредка бросал короткие указания Мишке — подай, придержи, убери. Мишка подавал, придерживал, убирал и явно гордился тем, что отец доверяет ему инструмент. К полудню крыльцо было как новое. Даже лучше, чем новое — Кузьмич добавил вторую ступеньку, потому что «Глафира всегда спотыкалась, царствие ей небесное».

— Спасибо, — сказала Алиса. — Чай будете?

— Некогда, — отрезал Кузьмич. — Работа стоит.

Но Мишка задержался на пороге.

— Отец, — сказал он негромко. — Я тут посижу немного. Подышу.

Кузьмич посмотрел на сына долгим взглядом. Кивнул.

— К ужину приходи, — сказал он. — Мать пироги затеяла.

И ушел. Мишка опустился на новенькое крыльцо, положил руки на колени и закрыл глаза. Алиса села рядом.

— Дышишь? — спросила она.

— Дышу, — сказал Мишка. — Утром и вечером, как вы велели. И когда руки чешутся — тоже дышу.

— Помогает?

— Помогает. Уже десятый день ни одной искры. Я считаю.

Алиса посмотрела на него с уважением. Десять дней — это серьезно. Значит, метод работает не только когда она рядом, но и сам по себе.

— Я вчера сестренку на руки взял, — сказал Мишка тихо. — Она не заплакала.

— А раньше плакала?

— Раньше плакала. Боялась, что обожгу.

Алиса посмотрела на его большие, тяжелые ладони. Обычные руки. Ни искры. Ни страха.

— Ты молодец, — сказала она. — Это очень большой шаг.

Мишка дернул плечом — мол, ерунда, — но уши у него покраснели. С ушами у Мишки были те же проблемы, что и у Лисёнка — они краснели быстрее, чем он успевал это скрыть.

Первый родительский вечер назначили на субботу.

Алиса волновалась так, будто ей предстояло сдавать экзамен перед комиссией из министерства образования. Она переставляла лавки, раскладывала травяной чай, гладила скатерть и каждые пять минут спрашивала у Булька, все ли в порядке.

— Буль, — устало ответил котел на пятый раз.

— Ты прав, — выдохнула Алиса. — Хватит паниковать.

Она села на лавку, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

— Я учу их дышать, а сама забываю, — сказала она вслух.

— Бэ, — одобрительно сказала Злоба.

— А мне что делать? — спросил Лисёнок, который наблюдал за сборами с видом заправского эксперта.

— А ты будешь встречать гостей, — нашлась Алиса. — И чай разливать.

— Я умею, — серьезно кивнул мальчишка. — Глафира учила. Главное — не пролить на скатерть.

— А если прольешь?

— Тогда скажу, что это близнецы, — Лисёнок хитро прищурился. — Они же все равно везде успели наследить.

— Буль! — возмущенно булькнул котел.

— Бульк говорит, что близнецы ни при чем, — перевела Алиса. — И вообще, подставлять маленьких нехорошо.

— А взрослых можно?

— Взрослых можно, — разрешила Алиса. — Мы уже большие, нам не больно.

Лисёнок засмеялся и побежал открывать дверь — первые гости уже подходили к крыльцу.

Родителей пришло еще больше, чем в прошлый раз.

Тетя Фрося привела соседку, у которой дочка боялась темноты и каждую ночь зажигала в комнате настоящие звезды — красиво, но спать невозможно. Мать близнецов пришла с мужем, который до этого принципиально держался в стороне, но теперь, видимо, сдался. Бабка Степаниды привела подругу — такую же древнюю и такую же острую на язык. Горислав сидел в углу с видом почетного гостя и делал вид, что ему просто интересно, а на самом деле присматривал за порядком.

Лисёнок с важным видом разливал чай и ни разу не пролил мимо. Правда, один раз он чуть не налил Гориславу в рукав, но староста вовремя убрал руку и сделал вид, что так и задумано.

— Ну что, — сказала Алиса. — Давайте начнем.

Она говорила о расписании. О том, что важно не само расписание, а его предсказуемость. О том, что дети успокаиваются, когда знают, что будет дальше. О том, что «волшебная таблетка» — это не про магию, а про ритуал.

— Каждое утро говорить ребенку, что вы его любите, — это ритуал, — сказала Алиса. — Читать на ночь сказку — ритуал. Вместе пить чай после ужина — ритуал. Это не требует магии, но работает лучше любого заклинания.

— А если ребенок не слушает? — спросила тетя Фросина соседка. — Если у него звезды из-под одеяла летят, и никакие ритуалы не помогают?

— Значит, ему страшно, — сказала Алиса. — Спросите, чего он боится. Не отмахивайтесь, не говорите «не выдумывай». Послушайте. Правда послушайте.

— И что, поможет? — недоверчиво прищурилась бабкина подруга.

— Не знаю, — честно сказала Алиса. — Но хуже точно не будет.

В избе повисла тишина. Слышно было, как Лисёнок доливает чай в кружку бабкиной подруги и тихо, одними губами, шепчет: «Не пролей, не пролей, не пролей...»

— А ты сама-то веришь в то, что говоришь? — спросила бабка Степаниды.

Алиса помолчала.

— Верю, — сказала она. — Я девять лет этим занималась. У нас в мире нет магии, но есть дети, которым страшно, одиноко и непонятно. И они плачут, дерутся, кусаются, отказываются есть и спать. С ними нельзя договориться заклинанием. С ними можно договориться только терпением.

— И ты не устала? — спросила мать близнецов тихо.

— Устала, — сказала Алиса. — Но это хорошая усталость.

— А бывает плохая?

— Бывает. Когда делаешь и не знаешь, зачем. А когда видишь результат — это хорошая.

Родители переглянулись.

— Ладно, — сказал вдруг Кузьмич. — Я, может, не все понял, но про дыхание — оно работает. Мишка вон десять дней без искр ходит.

— Десятый день, если считать с того раза, — уточнил Мишка из угла.

— Десятый, — согласился отец с неожиданной гордостью в голосе. — И сестру на руки берет, и молотом работает. Значит, будем пробовать.

После собрания к Алисе подошла та самая соседка с дочкой-звездочеткой.

— А к вам можно привести? — спросила она робко. — Не на собрание, а просто… посмотреть?

— Приводите, — сказала Алиса. — Завтра утром, как детей разберу.

— А платить чем?

— Ничем, — улыбнулась Алиса. — Просто скажите дочке, что звезды — это красиво. И пусть не боится темноты. Темнота — это просто время, когда звезды видны лучше всего.

Женщина посмотрела на нее так, будто Алиса только что открыла ей великую тайну.

— Я скажу, — пообещала она. — Обязательно скажу.

Когда все разошлись, Алиса рухнула на лавку.

— Бульк, — простонала она. — Я, кажется, пообещала слишком много.

Котел понимающе булькнул.

— Ты теперь официально заместитель по хозяйственной части, — объявила Алиса. — Будешь отвечать за чай и сушку носков.

— Буль? — переспросил котел.

— Носки сушить на тебе. Ты же теплый.

Бульк задумался. Предложение было сомнительным, но в нем чувствовалась польза. Он согласно булькнул.

— Вот и договорились, — вздохнула Алиса. — Лисёнок у нас по чайной части, Злоба по стратегической, Бульк по хозяйственной. А я… я просто буду делать вид, что знаю, что делаю.

— Бэ, — одобрила Злоба. Она как раз доедала третий веник за эту неделю и чувствовала себя главным стратегом вполне заслуженно.

Ночью Алиса вышла на крыльцо.

Новое, крепкое, пахнущее свежей древесиной. Воздух был прозрачным, по-осеннему чистым — пахло прелыми листьями и дымом из печных труб.

Звезды светили ярко. Обычные звезды, не магические. Просто свет в темноте.

— Знаешь, — сказала она камушку. — Кажется, я начинаю понимать, зачем я здесь.

Камушек молчал.

Но грел.

И этого было достаточно.

Глава 13. В которой Алиса встречает девочку со звездами и понимает, что чудеса бывают разными

Девочку со звездами звали Агата.

Ей было шесть лет, у нее были светлые косички, веснушки на носу и огромные серые глаза, которые смотрели на Алису с одинаковой долей любопытства и настороженности.

— Она не всегда с ходу доверяет, — шепотом пояснила мама, та самая соседка тети Фроси. — Вы уж не обижайтесь.

— Я не обижаюсь, — сказала Алиса.

Она присела на корточки, чтобы быть с девочкой на одном уровне.

— Здравствуй, Агата. Я Алиса.

— Здравствуйте, — шепотом ответила девочка.

— Твоя мама говорит, ты умеешь делать звезды?

Агата покосилась на мать. Та ободряюще кивнула.

— Умею, — сказала девочка чуть смелее. — Только они не всегда получаются.

— А какие они?

— Красивые, — Агата оживилась. — Синие, желтые, иногда красные. Они кружатся под потолком и не падают. А если долго смотреть, можно заснуть.

— А ты хотела бы мне показать?

Агата замялась.

— А вдруг не получится?

— Значит, попробуем в другой раз, — пожала плечами Алиса. — Я никуда не тороплюсь.

Из окна раздалось возмущенное бульканье. Бульк явно считал, что раз хозяйка никуда не торопится, она могла бы уже заняться его делами. Носки, например, перевернуть.

— Бульк просит подождать минутку, — перевела Алиса. — Он там носки сушит, ему важно.

Агата хихикнула.

— Котел сушит носки?

— Ага. Он у меня заместитель по хозяйственной части.

Девочка посмотрела на свои руки, сжала кулачки, разжала.

И — ничего.

— Не получается, — выдохнула она с отчаянием. — Я дома могу, а тут нет.

— Это потому что ты волнуешься, — спокойно сказала Алиса. — Это нормально. Я тоже, когда волнуюсь, все забываю. Даже Бульк иногда пугается.

— Буль, — обиженно донеслось из окна.

— Видишь, — улыбнулась Алиса. — Обиделся.

— А вы что забываете?

— Слова, — призналась Алиса. — Иногда хочу сказать что-то важное, а слова исчезают. Потом возвращаются, конечно, но сначала — пустота.

Агата задумалась.

— У меня тоже так, — сказала она. — Только не слова, а звезды. Они есть внутри, а наружу не выходят.

— Значит, будем ждать, когда выйдут, — сказала Алиса. — Ты чай будешь?

— А можно?

— Можно. Только предупреждаю: у нас чай разливает Лисёнок. Он мастер, но иногда увлекается и наливает всем, даже тем, кто не просил.

Агата снова хихикнула и окончательно перестала сжиматься.

Чай пили на крыльце. Алиса накинула вязаную кофту, Лисёнок сидел в куртке с капюшоном, а Агата куталась в мамин пуховый платок, который та заботливо намотала на дочку перед уходом.

Агата грела руки о кружку, рассматривала Булька (который теперь специально выставил носки напоказ, демонстрируя свою важность), косилась на Злобу (которая с достоинством игнорировала всех, но одним глазом все-таки подглядывала) и постепенно оттаивала.

— У вас тут хорошо, — сказала она. — Спокойно.

— Да, — согласилась Алиса. — Мне тоже нравится.

— А звезды у вас тут есть?

— Есть. Только они на небе, не в комнате.

— Я ночью тоже на небо смотрю, — сказала Агата. — Там их много. Но они далеко. А мои — близко.

— Твои — особенные, — кивнула Алиса. — Потому что ты их сама делаешь.

В этот момент из дома вышел Лисёнок. Увидел незнакомую девочку, хотел что-то спросить, но Алиса показала ему знаками: «Тихо, работаем». Лисёнок понял, кивнул и сел в сторонке с видом человека, который никому не мешает, но всё видит.

— А это кто? — шепотом спросила Агата.

— Это Лисёнок, — так же шепотом ответила Алиса. — Он мой помощник и чайный мастер. Но сейчас он в режиме наблюдения. Ты его не бойся.

— Я не боюсь, — сказала Агата. — У него уши смешные.

— Сама ты смешная, — буркнул Лисёнок, но без обиды. Уши у него действительно слегка покраснели, но он сделал вид, что это от ветра.

Агата улыбнулась — в первый раз за все время.

— А вы правда не боитесь? — спросила она. — Что я тут все засвечу?

— Не боюсь, — сказала Алиса. — Во-первых, здесь потолок невысокий, звездам тесно. Во-вторых, Бульк не любит лишнего света, он бы булькал так, что вся деревня сбежится. А в-третьих…

Она запнулась.

— В-третьих?

— В-третьих, мне кажется, что если ты зажжешь звезду, это будет красиво. А красоты много не бывает.

Агата посмотрела на свои руки.

— Можно я попробую? — спросила она.

— Пробуй.

Девочка закрыла глаза, глубоко вздохнула (выдох, кажется, был длиннее — молодец, мама хорошо учит), и разжала ладони.

Над ее пальцами вспыхнула искра.

Маленькая, робкая, голубоватая. Она дрожала, колебалась, будто сомневалась — стоит ли появляться на свет.

— Получается, — выдохнула Агата.

Искра качнулась и медленно, плавно поплыла вверх.

— Ой, — сказал Лисёнок.

— Бэ, — одобрительно сказала Злоба.

— Буль, — уважительно булькнул котел.

Искра поднялась до уровня Алисиного лица, замерла на секунду, будто разглядывая новую знакомую, и вдруг — вспыхнула ярче.

А потом из одной искры стало две. Из двух — четыре. Из четырех — десяток.

Маленькие голубые звездочки кружились над крыльцом, мерцали, переливались, отражались в глазах Агаты, в медном боку Булька, в темных зрачках Злобы. Одна звездочка подлетела к Лисёнку и запуталась в его волосах. Он замер, боясь пошевелиться.

— Красиво, — сказала Алиса.

— Да, — шепотом ответила девочка.

Звезды погасли так же тихо, как зажглись. Последней погасла та, что запуталась в волосах у Лисёнка — она вспыхнула напоследок ярче и рассыпалась искрами, как салют.

— Ух ты, — выдохнул Лисёнок. — Можно еще?

— Устала? — спросила Алиса у Агаты.

— Немного, — призналась девочка. — Но это хорошая усталость.

Алиса улыбнулась.

— Я знаю, что это такое, — сказала она.

Вечером мама Агаты долго благодарила, всхлипывала и вытирала глаза платком.

— Она полгода никому не показывала, — говорила она. — Боялась, что испугаются. А тут пришла к вам и…

— Она талантливая девочка, — сказала Алиса. — Ей просто нужно знать, что ее дар — это не проклятие. Это красота.

— Красота, — эхом повторила мама. — А я думала — болезнь.

— Нет, — твердо сказала Алиса. — Не болезнь. Просто магия, которая ищет выход. И нашла — в звездах. Это ведь чудесно.

Мама Агаты кивнула и снова заплакала.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам.

Когда все разошлись, Алиса долго сидела на крыльце. Она закуталась в кофту поплотнее, но уходить не хотелось — воздух был прозрачным, по-осеннему чистым, пахло дымом и прелыми листьями.

Бульк урчал в доме. Злоба дремала в ногах. Лисёнок сидел рядом и время от времени трогал свои волосы — проверял, не осталось ли там звезд.

— Не осталось, — сказала Алиса. — Можешь уже не трогать.

— Жалко, — вздохнул Лисёнок. — Красиво было.

— Бульк, — сказала Алиса. — Я сегодня видела чудо.

Котел понимающе булькнул.

— Настоящее чудо. Не магия, нет — магия здесь у каждого. А чудо — это когда девочка, которая боялась собственных рук, зажигает звезды и улыбается.

Она помолчала.

— Я раньше думала, что чудеса — это что-то большое. Спасти мир, победить дракона, стать героиней. А теперь думаю: может, чудо — это когда у ребенка перестают гореть руки. Или когда мальчик, которого никто не обнимал, впервые берет на руки сестренку. Или когда на крыльце у старого дома кружатся голубые звезды, а у одного мальчишки они в волосах запутываются.

Лисёнок довольно хмыкнул.

Бульк внимательно слушал.

— Наверное, я здесь затем, — сказала Алиса. — Чтобы видеть эти чудеса. И чтобы другие их тоже увидели.

Котел одобрительно булькнул.

Алиса сунула руку в карман.

Камушек лежал на месте. Теплый. Спокойный.

И, кажется, в этот раз он светился чуть ярче.

Глава 14. В которой приходит письмо из города, а Горислав делает странное лицо

Осень в Пеньково вступала в свои права.

Листья на березах пожелтели, трава у дома Глафиры пожухла, и по утрам на крыльце выступал тонкий хрусткий ледок. Солнце еще пригревало днем, но уже без летней щедрости — так, для видимости. Птицы собирались в стаи, готовясь к отлету, и даже Бульк капризничал пуще прежнего — требовал, чтобы его укутывали в старое одеяло, потому что «осенью чугун остывает быстрее, ты же не хочешь, чтобы я простыл».

— Котлы не простужаются, — вздыхала Алиса, но послушно укутывала котел.

— Буль-буль-буль!

— И чай никто не просит греть среди ночи, потому что ночь, люди спят!

— Буль.

— Ладно, — сдавалась Алиса. — Грей. Но если ты разбудишь Злобу, она будет на тебя косо смотреть.

Злоба и без того смотрела на Булька косо, но котел уже привык.

В доме Глафиры потихоньку устанавливался свой порядок.

Утром — завтрак, Бульк, ругань с котлом, примирение с котлом, обещание сварить что-нибудь вкусное. Потом дети: Егорка со своей вечной синевой (уже почти незаметной), Степанида с аккуратными косичками, близнецы с ленточками, которые наконец перестали сбегать. Потом обед, тихий час, снова дети, ужин, и под конец — Мишка с ванночками и дыхательными упражнениями.

Иногда приходила Агата — посидеть на крыльце, подышать и, если получалось, зажечь пару звезд. Получалось теперь почти всегда.

— У тебя прогресс, — хвалила Алиса.

— Это вы научили, — серьезно отвечала девочка.

— Я только дышать научила. Остальное ты сама.

Агата качала головой, не соглашалась, но спорить не любила.

Жизнь текла размеренно, спокойно и почти счастливо.

Почти — потому что Алиса никак не могла забыть про то письмо.

Она не видела его снова. Горислав молчал. Но иногда, встречаясь с ней взглядом, староста отводил глаза, и это было… странно.

— Он что-то знает, — сказала Алиса Лисёнку, когда они в очередной раз возвращались от Горислава. — И не говорит.

— Может, боится тебя расстроить? — предположил мальчишка.

— Чем?

— Ну… мало ли. Может, в городе слухи ходят.

— Какие слухи?

Лисёнок пожал плечами.

— Злоба говорит, что из Гильдии опять писали. Только Горислав письмо спрятал и никому не показал.

Алиса остановилась.

— Откуда Злоба знает?

— Она в окно видела, — как само собой разумеющееся сказал Лисёнок. — Горислав сидел, читал, и лицо у него было… такое. Странное.

— Странное — какое?

— Ну, — Лисёнок задумался. — Как будто кашу пересолил. Или сапоги жмут. Или и то и другое сразу.

Алиса вздохнула.

— Надо поговорить с ним.

— А он скажет?

— Не знаю. Но попробовать стоит.

Горислав не хотел говорить.

Он сидел в своей избе, насупленный, теребил бороду и упорно делал вид, что очень занят бумагами.

— Ничего особенного, — буркнул он. — Обычная переписка.

— Горислав, — сказала Алиса. — У меня Злоба в разведчиках. Она видела ваше лицо.

Староста крякнул.

— Коза у тебя — шпионка, — проворчал он. — Надо было ее еще тогда, в первый день, во дворе запирать.

— Бесполезно, — улыбнулась Алиса. — Она засов зубами отодвигает.

— Бэ, — донеслось из-за двери. — Бэ-бэ-бэ.

— Злоба говорит, что она не шпионка, — перевел Лисёнок, который подслушивал под окном и решил, что пора подключиться к разговору. — Она говорит, что она стратегический наблюдатель. И что без нее вы бы уже десять раз ничего не заметили.

Горислав посмотрел на дверь, за которой маячила козья морда, и тяжело вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Все равно долго не скроешь.

Он полез в ящик стола, достал знакомый конверт с витиеватой печатью.

— Вчера пришло. Из Гильдии.

Алиса взяла письмо.

Буквы прыгали перед глазами. Она читала медленно, вникая в каждое слово.

«…в связи с неоднократными сообщениями о магических аномалиях во вверенном вам поселении… …лицо без магического дара, оказывающее влияние на несовершеннолетних магов… …требуем предоставить полные сведения для занесения в реестр… …в случае отказа — вынуждены будем направить инспектора для личной проверки…»

— Инспектора, — эхом повторила Алиса.

— Я ответил, — быстро сказал Горислав. — Что никаких аномалий нет, а лица без дара у нас не проживают. И вообще, откуда они знают?

— Откуда они знают? — переспросила Алиса.

— Вот и я думаю, — Горислав нахмурился. — Кто-то в городе про тебя прознал. Может, кто-то из проезжих видел. Может, родственники кого-то из наших проболтались.

— И что теперь?

— Ничего, — твердо сказал староста. — Письма нет. Я его в печку бросил.

— А если они пришлют еще?

— Пришлют — еще брошу.

Алиса посмотрела на пустую печку, на хмурого Горислава, на свои руки.

— А если инспектор все-таки приедет?

Горислав помолчал.

— Тогда будем думать, — сказал он. — Но пока рано паниковать.

Алиса кивнула.

Она не паниковала.

Она просто сидела и смотрела на конверт, который Горислав так и не сжег — положил обратно в ящик, будто на всякий случай.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — буркнул староста. — Иди уже. Дети тебя заждались.

Алиса встала, шагнула к двери.

— Горислав, — сказала она. — А что будет, если меня заберут?

— Не заберут, — отрезал он. — Я не отдам.

Она обернулась.

Староста сидел за столом, снова уткнувшись в бумаги, и делал вид, что очень занят.

Но Алиса заметила: пальцы у него чуть дрожат.

Вечером она сидела на крыльце, закутавшись в теплую кофту, и смотрела в темноту.

Бульк урчал в доме. Злоба дремала в ногах. Лисёнок убежал по делам, но обещал вернуться.

Алиса сунула руку в карман.

Камушек лежал на месте. Теплый. Спокойный.

— Ты знал, — шепнула она. — Ты с самого начала знал, что так будет.

Камушек молчал.

— Я не хочу уходить, — сказала Алиса. — Я здесь нужна.

Камушек молчал.

— Но если они приедут…

Она не договорила.

Потому что за окном, в сгущающихся сумерках, мелькнул быстрый силуэт.

Темный, стремительный, он скользнул между деревьев и исчез.

Алиса вгляделась в темноту.

Никого.

Только ветер качал ветки старой яблони.

Или не ветер.

— Бульк, — тихо сказала Алиса. — Мне кажется, или за нами действительно следят?

Котел встревоженно булькнул.

Злоба подняла голову, насторожила уши и коротко, зло блеянула в темноту.

— Бэ!

И в этом «бэ» не было ни скепсиса, ни насмешки. Только глухая, настороженная злость.

— Вот и я о том же, — вздохнула Алиса. — Спокойной ночи, стратег.

Злоба фыркнула, но голову снова положила на лапы.

Силуэт больше не появлялся.

Но Алиса еще долго сидела на крыльце, вглядываясь в темноту.

Глава 15. В которой Алиса готовится к зиме и к неприятностям, а Горислав получает третье письмо

Осень вступила в свои права уже всерьез и надолго.

Листья с берез облетели, трава перед крыльцом полегла от первых заморозков, и по утрам на ступеньках выступал тонкий хрусткий ледок. Солнце днем еще пыталось греть, но получалось у него это плохо — так, видимость одна.

Бульк капризничал теперь по полной программе — и от нехватки внимания, и от холода, и просто для поддержания репутации. Требовал, чтобы его укутывали в старое одеяло, которое Алиса нашла в сундуке.

— Ты котел, — напоминала Алиса. — Котлы не мерзнут.

— Буль-буль-буль! — возмущенно булькал Бульк, и по тому, как пузырики сердито лопались на поверхности воды, было ясно — он считает иначе.

— Ладно, — вздыхала Алиса и укутывала.

Злоба косилась на укутанный котел с таким видом, будто она единственная в этом доме сохранила чувство собственного достоинства. Но греться в последнее время тоже приходила в дом. Ложилась у печи, сворачивалась клубком и делала вид, что это она просто отдыхает после особо важных стратегических наблюдений, а вовсе не греется.

— Бэ, — говорила она, если кто-то смел намекнуть на обратное.

— Конечно, — серьезно кивала Алиса. — Ты вообще полярная коза, тебе холод нипочем. Ты просто наблюдаешь. Стратегически.

Злоба довольно щурилась и требовала добавить дров. Стратегическое наблюдение в холода — дело ответственное, без тепла тут никак.

Лисёнок приходил каждый день. Теперь уже не только помогать, но и учиться — Алиса потихоньку показывала ему травы, объясняла, какая от чего, учила заваривать чай и следить за Бульком. Особенно следить, потому что Бульк без присмотра мог начать сушить носки в самое неподходящее время. Например, когда в доме важные гости. Или когда Алиса пыталась объяснить родителям, что магия — это не страшно.

— Ты куда-то собираешься? — спросил мальчишка настороженно, заметив, что Алиса перебирает вещи.

— Нет, — сказала Алиса. — Просто на всякий случай. Ты же здесь останешься?

— Я всегда здесь, — буркнул Лисёнок. — Куда я денусь. Злоба не отпустит.

— Бэ, — подтвердила коза.

— Буль, — добавил котел на всякий случай, чтобы тоже участвовать в разговоре.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Алиса.

Детей становилось больше.

Слух о том, что в доме Глафиры «лечат» магию без магии, разошелся по окрестным деревням. Теперь по утрам на крыльце сидели не только пеньковские, но и приезжие — из Залесья, из Дубков, даже с дальней Горелой слободки. Иногда приходили всей семьей, снимали угол у тети Фроси и ждали своей очереди.

Алиса не отказывала никому.

Она уже не пыталась объяснять, что она не целительница и не маг. Просто смотрела на ребенка, слушала родителей, кивала и говорила:

— Давайте попробуем. Дышать умеете?

Дети дышали.

И у некоторых получалось.

— У вас талант, — сказала как-то бабка Степаниды, наблюдая, как Алиса успокаивает очередного ревущего мальчонку, у которого от страха искрили ладошки. — Я много знахарей видела, а такого — нет.

— Это не талант, — устало сказала Алиса. — Это просто опыт.

— Опыт — он и есть талант, — прищурилась старуха. — Только не у всех. И потом, вы вон и Злобу приручили, а она, скажу я вам, еще та бестия. Ее даже Горислав побаивается.

— Бэ, — возмутилась Злоба из-под лавки. Но возражать не стала — комплимент был приятный. А про Горислава — так чистая правда, пусть знает.

Алиса не стала спорить.

Она очень устала.

Не плохой усталостью, выматывающей, а хорошей — когда вечером падаешь на лавку и понимаешь, что день прожит не зря. Но все равно — устала.

Бульк чувствовал это. По вечерам он не капризничал, не требовал внимания, а просто тихо урчал рядом, и это было лучше любого лекарства.

— Спасибо, — шептала Алиса.

Котел довольно булькал и пододвигал к ней стопку теплых носков — мол, на вот, согрей ноги, полезно. Осень все-таки, без теплых носков никак.

— Ты у меня заботливый, — улыбалась Алиса.

— Буль, — соглашался котел.

Третье письмо принес сам Горислав.

Он вошел без стука, что было на него совсем не похоже, и Алиса сразу поняла: случилось что-то серьезное.

— Читай, — сказал он, протягивая конверт. — Уже не могу это один держать.

Алиса развернула письмо.

Оно было короче предыдущих. И жестче.

«В связи с отсутствием ответа на официальные запросы, Гильдия магов Велиярского королевства уведомляет о направлении инспектора для проведения проверки на месте. Прибытие — не позднее первой декады листопада. Рекомендуем обеспечить полное содействие и доступ ко всем лицам, представляющим интерес».

— Листопад, — медленно сказала Алиса. — Это когда?

— Через полторы недели, — хмуро ответил Горислав. — Если повезет — через две.

— Повезет?

— Осень, — староста хитро прищурился. — Дожди уже пошли. А у нас, между прочим, мосты старые. Как следует польет — дороги развезет, инспектор и застрянет где-нибудь на постоялом дворе. — Он помолчал.

— Хотя говорят, этот маг не простой. Старший инспектор по особым поручениям. Может, ему и портал оплатят. Тогда застрять не получится.

— Вы хотите, чтобы мосты смыло?

— Я хочу, чтобы у нас было время, — твердо сказал Горислав. — А как оно получится — хоть дождем, хоть ведром, хоть козьими копытами — мне без разницы.

В этот момент из-под лавки раздалось одобрительное:

— Бэ-бэ-бэ!

— Злоба говорит, что копыта у нее всегда готовы, — перевел Лисёнок, который, конечно же, подслушивал под окном. — Она еще говорит, что может организовать засаду в кустах. Стратегическую.

— Никаких засад, — вздохнула Алиса. — Мы мирные люди.

— Буль! — возмутился котел. Ему идея с засадой казалась очень перспективной.

— И перегревать никого не надо, — добавила Алиса, глядя на Булька. — Особенно инспекторов. Они и так, наверное, нервные.

— Буль-буль, — обиженно сказал котел, но спорить не стал.

Горислав посмотрел на эту перепалку и неожиданно усмехнулся.

— С тобой не пропадешь, — сказал он. — У тебя тут целый штаб. Котел — отопление, коза — стратегия, Лисёнок — разведка. Только командира не хватает.

— А командир — я, — улыбнулась Алиса. — И я приказываю: без самодеятельности. Максимум — намочить инспектора дождем.

— Бэ, — разочарованно сказала Злоба. Она рассчитывала на что-то более героическое.

Алиса помолчала.

— А что будет, когда они приедут? — спросила она серьезно.

Горислав перестал улыбаться.

— Будут смотреть. Спрашивать. Проверять, — он поморщился. — У них приборы есть, магический фон меряют. Ты же без дара, они сразу увидят.

— И что?

— И захотят понять, как ты детей лечишь без магии.

— А я не лечу.

— Это им не важно, — отрезал староста. — Им важно, что у тебя получается то, что у них не получается. А такого не должно быть.

Алиса молчала.

— Не пугайся раньше времени, — сказал Горислав. — Может, еще обойдется.

— А если нет?

Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

— Тогда будем думать, — сказал он. — Вместе. И козу твою подключим. Она у нас теперь официально отдел стратегического планирования. Только ты ей скажи, чтоб без фанатизма.

— Бэ, — обиженно сказала Злоба. Она считала, что фанатизм — это как раз ее сильная сторона. Без фанатизма какая же стратегия?

Всю ночь Алиса не спала.

Лежала на лавке, смотрела в потолок и перебирала в голове варианты.

Уехать? Но куда? В этом мире у нее нет никого, кроме Пеньково. Да и не уехать — дети, Бульк, Лисёнок, Мишка, Агата. Она не может просто взять и исчезнуть.

Спрятаться? Глупо. Инспектор все равно найдет.

Попытаться объяснить? Объяснить, что она не маг, не целительница, просто воспитательница, которая умеет слушать и дышать? Поверят ли?

— Бульк, — шепнула Алиса. — Что мне делать?

Котел тихо булькнул. Означало это примерно: «Ты умная, ты придумаешь. А я пока носки посушу, чтобы ты думалось теплее. И если что — я с тобой. Даже если они приедут».

— Легко тебе говорить, — вздохнула Алиса. — Ты чугунный. Тебя в ссылку не сошлешь.

Бульк обиженно замолчал.

— Прости, — сказала Алиса. — Я не хотела тебя обидеть. Просто я правда не знаю.

Она сунула руку в карман.

Камушек лежал на месте. Теплый. Спокойный.

— Ты меня сюда привел, — сказала Алиса. — Теперь помогай.

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

И этого было достаточно.

Утром Алиса встала, умылась холодной водой из колодца (осень все-таки), растопила печь и сварила Бульку кашу.

— Будь что будет, — сказала она. — А детей кормить надо.

Бульк одобрительно булькнул.

Злоба, которая ночевала в доме, подняла голову и посмотрела на Алису долгим, изучающим взглядом.

— Бэ, — сказала она.

И в этом «бэ» Алисе послышалось: «Держись. Ты справишься. И если что — мы их встретим. По-нашему, по-осеннему. Со стратегией».

— Спасибо, — сказала Алиса.

Коза кивнула и снова уткнулась носом в лапы. Но один глаз оставила открытым — на всякий случай, вдруг инспектор решит приехать пораньше, несмотря на дожди и размытые дороги.

Дети пришли как обычно.

Егорка — с чистыми пальцами. Степанида — с новыми косичками. Близнецы — с ленточками, которые смирно сидели на своих местах. Мишка пришел с Мишкой — в смысле, с молотком, которым очень гордился и показывал всем желающим.

— Отец сказал, я теперь настоящий кузнец, — сказал он, смущенно улыбаясь.

— Ты и раньше был настоящий, — сказала Алиса. — Просто молотка не хватало.

Мишка подумал и кивнул.

— Ага, — сказал он. — Теперь все есть.

Он помолчал.

— Алиса, — сказал он вдруг. — А вы надолго к нам?

Алиса замерла.

— Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю, — Мишка отвел глаза. — Просто чувствую.

Она посмотрела на него. На его большие, уже спокойные руки. На молоток, который он сжимал в ладони. На серьезные, взрослые глаза десятилетнего мальчишки.

— Я не знаю, — честно сказала Алиса. — Но пока я здесь.

— А потом?

— А потом — потом посмотрим.

Мишка кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Я тогда завтра приду. Дышать.

— Приходи, — улыбнулась Алиса. — Я буду. А если что — у нас теперь отдел стратегического планирования есть. Злоба уже копыта наточила. На случай дождей и размытых дорог.

— Бэ! — донеслось из-под лавки.

— Только без фанатизма, — добавила Алиса.

— Буль! — поддержал котел. Ему нравилось, когда в доме было шумно и весело, даже если за окном моросил холодный осенний дождь.

Мишка улыбнулся и ушел, помахивая молотком.

Алиса смотрела ему вслед и думала о том, что ради вот этого — ради его улыбки, ради спокойных рук, ради того, что он теперь может обнять сестренку, — ради этого стоит бодаться с любой Гильдией. Хоть копытами, хоть носками, хоть осенними дождями.

— Бульк, — сказала она. — Кажется, я готова.

Котел понимающе булькнул.

За окном моросил дождь. Самый обычный, осенний, унылый. Но в доме было тепло, пахло кашей и травами, и это было главное.

Глава 16. В которой Алиса ждет и волнуется, а дети чувствуют это лучше любых магических приборов

После письма прошло три дня.

Алиса вставала, топила печь, кормила Булька, встречала детей, разбирала споры, учила дышать, заваривала чай, успокаивала родителей, ужинала, падала на лавку и не могла уснуть.

На четвертый день Лисёнок не выдержал.

— Ты чего? — спросил он, когда Алиса в пятый раз переставила кружки с места на место. — Ты сама не своя.

— Все нормально, — сказала Алифса.

— Врешь, — спокойно сказал мальчишка. — Злоба говорит, у тебя внутри все дрожит.

— Бэ, — подтвердила коза.

Алиса посмотрела на свои руки. Они и правда слегка подрагивали.

— Я не вру, — сказала она. — Я просто… не знаю, что говорить.

— А ты скажи, — пожал плечами Лисёнок. — Мы же свои.

Свои.

Алиса вдруг поняла, что это правда. Лисёнок, Злоба, Бульк, Горислав, тетя Фрося, Мишка, Егорка, Степанида, близнецы, Агата — все они за полтора месяца стали ей роднее, чем соседи по московской многоэтажке за девять лет.

— В город едет инспектор, — сказала Алиса. — Из Гильдии магов. Хочет проверить, что тут у нас за аномалии.

— Аномалии? — не понял Лисёнок.

— Ну… странности. Необычные вещи. Например, женщина без магии, которая детей успокаивает.

— А это разве странно? — искренне удивился мальчишка.

— Для них — да.

Лисёнок задумался.

— А ты не хочешь, чтоб он приезжал?

— Не хочу.

— А он все равно приедет?

— Приедет.

— И что ты будешь делать?

Алиса посмотрела в окно. За стеклом моросил холодный осенний дождь, ветер срывал последние листья с яблони.

— Не знаю, — сказала она. — Буду дышать.

Лисёнок кивнул.

— Это правильно, — сказал он серьезно. — Дышать — оно всегда помогает.

В этот день Егорка трижды пытался покрасить пальцы в синий и трижды останавливался на полпути.

— Чего ты дергаешься? — спросила Алиса.

— А вы чего дергаетесь? — парировал Егорка. — Вы сегодня кашу пересолили. Бульк обиделся. И вообще, этот инспектор — он злой? А если он злой, может, ему просто пирожок дать? Тетя Фрося говорит, от пирожков все добреют.

— Я не знаю, злой он или нет, — вздохнула Алиса. — Я его никогда не видела.

— А если приедет и начнет ругаться, вы скажите. Я ему тогда скажу, что вы хорошая, — пообещал Егорка. — И пальцы синие покажу. Он сразу испугается.

— Бульк не обиделся, он просто…

— Обиделся, — перебил Егорка. — Я слышал.

Котел на лавке демонстративно булькнул в сторону.

— Ладно, — сдалась Алиса. — Я пересолила кашу. Я дергаюсь. У меня просто… день такой.

— Плохой? — сочувственно спросила Степанида.

— Тревожный, — поправила Алиса.

Девочка подумала и кивнула.

— У меня тоже бывает. Когда тревожно, я начинаю косички заплетать. Смотрите, я сегодня уже четыре заплела.

Алиса посмотрела. У Степаниды и правда было четыре косички — две обычных, одна на затылке и еще одна совсем маленькая, похожая на мышиный хвостик.

— Красиво, — сказала Алиса.

— Это от тревоги, — объяснила девочка. — Вы тоже заплетите что-нибудь. Или нарисуйте. Или подышите. Это помогает.

Алиса улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она. — Обязательно попробую.

Вечером пришел Мишка.

Он уже не брал с собой молоток — носить его каждый день было тяжело, да и незачем. Он просто приходил, садился на лавку, опускал руки в теплую воду и дышал.

— У тебя руки спокойные, — заметила Алиса.

— Ага, — кивнул Мишка. — Отец сказал, я теперь могу тонкую работу делать. Не только молот, но и замки чинить.

— И как?

— Получается. — Он чуть улыбнулся. — Я сегодня соседу задвижку починил. Он даже не знал, что я умею.

— А ты умеешь.

— Умею, — согласился Мишка.

Он помолчал, глядя на свои руки в воде.

— Алиса, — сказал он. — А чего вы боитесь?

— С чего ты взял?

— Не знаю. Чувствуется.

Алиса посмотрела на него. Десять лет. Большой, сильный, с руками кузнеца и глазами, которые видели слишком много тревоги.

— В город едет человек, — сказала она. — Из Гильдии. Который может решить, что я здесь лишняя.

— Вы не лишняя, — быстро сказал Мишка.

— Я знаю. Но ему надо это объяснить.

— А он слушать умеет?

— Не знаю, — честно сказала Алиса. — Я его никогда не видела.

Мишка подумал.

— Если он вас обидит, — сказал он ровно, — я ему молотком дам.

— Не надо молотком, — испугалась Алиса. — Ты же теперь тонкую работу делаешь.

— Тонкую работу я делаю, — согласился Мишка. — А молотком я тоже умею.

И в голосе его прозвучала такая уверенность, что Алиса вдруг перестала дрожать.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — буркнул Мишка и уткнулся в таз с водой.

Но уши у него покраснели.

Ночью Алиса лежала на лавке и смотрела в потолок.

Бульк урчал рядом. Злоба сопела в углу. Где-то далеко лаяли собаки.

Алиса сунула руку в карман.

Камушек лежал на месте. Теплый. Спокойный.

— Ты здесь, — шепнула она. — Это главное.

Камушек не ответил.

Но Алисе показалось, что он стал чуть теплее.

Она уже закрывала глаза, когда за окном снова мелькнул тот самый быстрый силуэт.

Темный, стремительный, он скользнул между деревьев и замер у старой яблони.

Алиса села на лавке, вглядываясь в темноту.

— Бэ, — тихо сказала Злоба, поднимая голову.

— Вижу, — шепнула Алиса. — Он здесь.

Силуэт постоял еще мгновение и растаял в ночи.

Алиса долго смотрела в окно, но больше ничего не увидела.

— Бульк, — сказала она наконец. — Кажется, нас не просто ждут. За нами следят.

Котел встревоженно булькнул.

— Но мы все равно никуда не уйдем, — добавила Алиса. — Договорились?

Бульк понимающе булькнул.

Злоба снова уткнулась носом в лапы, но один глаз оставила открытым. На всякий случай.

Алиса легла, но долго еще смотрела в темноту за окном.

Камушек в кармане грел ладонь.

И этого было достаточно.

Глава 17. В которой Горислав дает наставления, а Бульк объявляет забастовку

За день до приезда инспектора Горислав явился к Алисе с утра пораньше.

Не зашел, а именно явился — решительно, по-хозяйски, с таким видом, будто собирался инспектировать войска перед решающей битвой. Борода расчесана, тулуп начищен, даже сапоги блестят.

— Садись, — сказал он вместо приветствия. — Говорить будем.

Алиса села.

Горислав прошелся по горнице, заложив руки за спину, остановился у печи, посмотрел на Булька. Бульк посмотрел на Горислава.

— Котел ухоженный, — сказал староста. — Это хорошо.

— Он сам ухаживает, — сказала Алиса. — Я только воду меняю.

— Скромничаешь, — Горислав крякнул. — Ладно. О чем я хотел…

Он снова прошелся, теперь уже к окну.

— Инспектор приедет завтра к вечеру. Или послезавтра утром. Дороги развезло, но они на магии едут, им грязь не помеха.

— Откуда знаете?

— Сорока на хвосте принесла, — буркнул Горислав. — Свои люди в городе есть.

Алиса кивнула.

— Я вот что хочу сказать, — староста остановился напротив нее. — Ты ничего плохого не делала. Ты детям помогала, родителей слушала, в доме порядок навела. Даже котел этот капризный тебя зауважал. Это не преступление.

— А что они мне вменяют?

— Чего? — не понял Горислав.

— В чем обвиняют?

— Ни в чем, — отрезал он. — Пока. Но у них, у магов этих, так: если не по правилам — значит, уже подозрительно. А ты у нас вся — не по правилам.

Алиса молчала.

— Ты не бойся, — сказал Горислав. — Я староста, я за порядок в деревне отвечаю. И я говорю: ты нам нужна. Детям — нужна. Кузьмич вон сына узнал. Тетя Фрося спит спокойно, потому что Егорка заборы больше не красит. Агата со звездами своими разобралась. Это все ты.

— Это не я, — привычно возразила Алиса. — Это они сами.

— А кто их научил? — прищурился Горислав. — Кто сказал: дыши, не бойся, у тебя получится? Мавра? Мавра травы дала, но к Мишке она не ходила каждый вечер ванночки проверять. Ты ходила.

Алиса опустила глаза.

— Я просто делала свою работу, — тихо сказала она.

— Вот и делай дальше, — твердо сказал Горислав. — А с инспектором я сам поговорю.

— Вы?

— А что? Я староста. Имею право. — Он поправил бороду. — Я этого мага еще не видел, а уже не нравится. Подумаешь, из столицы. У нас в Пеньково свои порядки.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается что-то теплое и очень похожее на благодарность.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — буркнул Горислав. — Ты главное сама не трусь. И детям не показывай, что волнуешься. Они же чувствуют.

— Знаю, — кивнула Алиса. — Егорка уже заметил. Степанида косички заплетает от моей тревоги.

— Вот видишь, — вздохнул староста. — А ты говоришь — не магия.

Он ушел, оставив Алису в состоянии глубокой задумчивости.

— Бульк, — сказала она. — Меня тут, кажется, усыновили.

Котел булькнул.

— В хорошем смысле, — уточнила Алиса.

Бульк булькнул еще раз — мол, понял, не глухой.

Днем пришли родители.

Тетя Фрося принесла пирог (уже с капустой, яблоки кончились), мать близнецов — банку варенья, бабка Степаниды — пучок сушеных трав и строгий взгляд.

— Слухи ходят, — сказала она без предисловий. — Что к нам маг едет.

— Едет, — не стала скрывать Алиса.

— И чего ему надо?

— Проверить, все ли у нас по правилам.

Бабка фыркнула.

— Правила у них в столице. А у нас — жизнь. Разницу понимать надо.

— Я этому магу сама скажу: вы нашу Алису не трогайте! — тетя Фрося даже кулаком стукнула по столу, отчего Бульк недовольно булькнул. — Она детей лечит!

— Я не лечу, — в который раз попыталась возразить Алиса.

— Лечишь, лечишь, — отмахнулась тетя Фрося. — Не спорь.

Мать близнецов тихо добавила, оглядываясь на дверь:

— Если что, мы вас у себя спрячем. У нас погреб глубокий, никто не найдет.

Алиса улыбнулась.

— Спасибо. Думаю, до погреба не дойдет.

Бабка Степаниды ничего не сказала. Только посмотрела долгим взглядом и кивнула. Этого было достаточно.

Алиса перестала спорить.

Вечером Бульк объявил забастовку.

— Буль, — сказал он категорически и отвернулся к стене.

— Ты чего? — испугалась Алиса.

— Буль-буль-буль!

— Что значит «не буду варить, пока не скажешь правду»? Я ничего не скрываю!

— Буль, — с укором.

— Какое «ты вся дрожишь, а делаешь вид, что все хорошо»? Я не дрожу!

Бульк выразительно посмотрел на ее руки.

Алиса посмотрела тоже. Руки дрожали.

— Ладно, — сдалась она. — Немного дрожу.

Бульк удовлетворенно булькнул, но с места не сдвинулся.

— И что мне делать? — спросила Алиса. — В кастрюле суп варить?

— Буль!

— Не надо в кастрюле, понял.

Она вздохнула, села на лавку рядом с котлом.

— Я боюсь, — сказала она тихо. — Боюсь, что этот инспектор приедет и скажет: ты здесь чужая, у тебя нет магии, ты не имеешь права. И меня заберут. Или выгонят. Или еще что-нибудь.

Бульк молчал.

— А я не хочу уходить, — сказала Алиса. — Я здесь… дома.

Котел дрогнул. Крышка чуть приподнялась.

— Дома, — повторила Алиса.

Бульк издал звук — не бульканье, а что-то среднее между вздохом и урчанием. А потом медленно, торжественно подвинулся к ней ближе.

— Ты меня согреть хочешь? — удивилась Алиса.

— Буль, — скромно подтвердил котел.

Она обняла его за чугунный бок. Бульк был теплым — не горячим, а именно теплым, уютным, как грелка в холодную ночь.

— Спасибо, — шепнула Алиса.

Котел довольно заурчал.

Злоба наблюдала за этой сценой с выражением лица «ну надо же, до чего дожили, котел в няньки записался». Но не комментировала.

Лисёнок, пришедший на вечерний чай, застал Алису сидящей на лавке в обнимку с Бульком.

— О, — сказал он. — А чего это вы?

— Греемся, — сказала Алиса.

— Понятно, — серьезно кивнул мальчишка. — Злоба тоже иногда греется. Но делает вид, что нет.

— Бэ, — возмущенно сказала коза.

— Вот видишь, — вздохнул Лисёнок. — Всегда так.

Он сел рядом, поболтал ногами.

— Алиса, — сказал он. — А этот маг, который едет… он злой?

— Не знаю, — честно сказала Алиса. — Я его не видела.

— А если злой?

— Тогда Горислав ему бородой помашет, — улыбнулась Алиса. — Он умеет.

— Умеет, — согласился Лисёнок. — Он когда сердится, борода как метелка становится. Страшно.

Алиса засмеялась.

Впервые за последние дни.

Лисёнок уже взялся за дверную ручку, но остановился.

— Алиса, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты это… не бойся. Я с тобой.

И выскочил в темноту, не дожидаясь ответа.

Ночью Алиса долго лежала с открытыми глазами.

Бульк урчал рядом. Злоба сопела в углу. Дождь перестал, и в тишине было слышно, как ветер шуршит опавшими листьями.

Алиса сунула руку в карман.

Камушек лежал на месте. Теплый. Спокойный.

— Завтра, — шепнула она. — Завтра все решится.

За окном ветер качнул ветку яблони.

Или не ветер.

Алиса вгляделась в темноту, но ничего не увидела.

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

А это уже много.

Глава 18. В которой в Пеньково приезжает инспектор, и Алиса понимает, что не все маги — одинаковые

Утро выдалось морозным и ясным.

Первый раз за всю осень небо было таким синим, что казалось — его натянули специально, как праздничный шатер. Иней искрился на траве, на крыльце, на медном боку Булька, который с утра пораньше занял наблюдательный пост у окна и булькал с выражением крайней озабоченности.

— Не булькай, — попросила Алиса. — У меня и так сердце не на месте.

— Буль, — оскорбился котел.

— Я не говорю, что ты мешаешь. Я говорю — не булькай тревожно. Булькай спокойно.

Бульк подумал и выдал серию ровных, убаюкивающих бульков.

— Спасибо, — вздохнула Алиса.

Она уже в десятый раз перебирала травы на полке, хотя они были разобраны идеально. Поправляла скатерть на столе. Переставляла кружки.

— Бэ, — сказала Злоба с порога.

— Я не нервничаю, — машинально ответила Алиса.

— Бэ, — повторила коза тоном «ври больше».

Алиса закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

— Дышишь? — раздалось от двери.

Алиса обернулась. На пороге стоял Лисёнок, закутанный в огромный тулуп, из-под которого торчали только конопатый нос и настороженные глаза.

— Дышу, — сказала Алиса.

— И правильно, — серьезно кивнул мальчишка. — Я тоже дышал, когда шел. Злоба сказала: не беги, дыши ровно, а то задохнешься.

— Умная у тебя Злоба.

— Ага, — согласился Лисёнок. — Только строгая.

Он протопал в горницу, скинул тулуп и устроился на лавке рядом с Бульком.

— Когда он приедет? — спросил он деловито.

— К вечеру, — сказала Алиса. — Если дороги хорошие.

— А если плохие?

— Тогда завтра утром.

Лисёнок кивнул и принялся гладить Булька по крышке. Котел благодарно урчал.

— А какой он? — спросил мальчишка, помолчав.

— Не знаю, — честно сказала Алиса. — Я его никогда не видела.

— А вдруг он злой?

— Тогда Горислав его бородой заговорит, — улыбнулась Алиса.

— А вдруг он умный?

— Это хуже, — вздохнула Алиса. — Умные злые — они опаснее.

Лисёнок задумался.

— А вдруг он… ну… нормальный?

— Тогда, может быть, мы договоримся.

— А ты умеешь договариваться?

— Умею, — сказала Алиса. — Я девять лет с родителями договаривалась. Это покруче любой магии.

С утра прибегнули близнецы. Притащили ленточки — красную и синюю.

— Алиса, — сказал Кир (или Марк). — Мы тебе удачу привязали.

— Чтоб инспектор не злился, — добавил второй.

— И чтоб вы не боялись.

— А мы не боимся, — соврала Алиса.

— Ага, — близнецы переглянулись с умным видом. — Мы видим.

Ленточки, правда, тут же сбежали и обмотались вокруг ножки стола, но Алиса всё равно растрогалась.

— Спасибо, — сказала она. — Это очень… удачно.

Инспектор приехал в четвертом часу пополудни.

Алиса узнала об этом за пять минут до события — сначала Злоба подняла голову и насторожила уши, потом Бульк тревожно булькнул, а потом за окном раздался странный, низкий гул, будто где-то очень далеко били в огромный колокол.

— Портальный маг, — благоговейно шепнул Лисёнок. — Я один раз видел, на ярмарке. Они могут прямо из воздуха дверь открывать. Только это дорого. Наверное, он очень важный.

Гул стих.

Алиса выглянула в окно.

На околице деревни, прямо посреди пустого поля, висела в воздухе светящаяся арка. Она переливалась золотым — тёплым, почти солнечным светом, искрилась, потрескивала — и из нее вышел человек.

Алиса не сразу разглядела его лицо. Сначала она увидела осанку — прямую, напряженную, будто человек заранее готовится к обороне. Потом — плащ. Темно-синий, с серебряной вышивкой по вороту, явно дорогой, явно не деревенский. Сапоги — тонкой кожи, не для осенней грязи.

Потом — лицо.

Молодое. Тридцать с небольшим. Темные волосы стянуты в низкий хвост, на висках чуть заметная седина. Черты правильные, даже красивые, но что-то в выражении лица мешало назвать его приятным. Слишком холодный взгляд. Слишком плотно сжатые губы. Слишком заметная складка между бровями — человек, который привык, что ему подчиняются.

Маг-инспектор Элиан собственной персоной.

— Ну, — сказала Алиса. — Встречайте гостя.

— Буль, — мрачно сказал котел.

— Бэ, — поддержала Злоба тоном «я этого типа еще не знаю, но уже не одобряю».

— Дайте человеку шанс, — вздохнула Алиса. — Может, он не такой страшный, как кажется.

Ни Бульк, ни Злоба не высказали оптимизма по этому поводу.

— А мне кажется, он красивый, — неожиданно сказал Лисёнок.

Алиса посмотрела на него.

— Тебе семь лет, — сказала она. — Ты еще не разбираешься в таких вещах.

— Я разбираюсь, — обиделся Лисёнок. — Злоба говорит, у меня глаз-алмаз.

— Бэ, — подтвердила коза.

— Ну красивый и красивый, — сдалась Алиса. — Магия тут ни при чем.

— А при чем?

— Ни при чем. Смотри лучше, Горислав вышел.

Горислав встретил инспектора на околице.

Алиса видела из окна, как староста вышел вперед, заложил руки за спину и что-то сказал — судя по бороде, что-то официальное. Маг ответил коротко. Горислав нахмурился, но кивнул и повел гостя в деревню.

— Он к нам? — спросил Лисёнок.

— Наверное, — сказала Алиса.

— А чего сразу к нам? Мог бы к Гориславу пойти, чаю попить, обсудить…

— Наверное, ему не чай нужен.

Лисёнок понятливо замолчал.

Алиса посмотрела на свои руки. Они дрожали. Совсем чуть-чуть, но дрожали.

— Бульк, — сказала она. — Ты главный по встречам гостей. Как думаешь, что ему сказать?

— Буль, — подумав, сказал котел.

— Спасибо, успокоил.

Элиан вошел в дом Глафиры без стука.

Алиса стояла у печи и смотрела на него. Он стоял на пороге и смотрел на нее.

Тишина длилась ровно три удара сердца. Четыре. Пять.

Алиса заметила, как его пальцы чуть сжались на приборе, который он держал в руке. Он волновался? Или просто ждал её ответа?

— Вы — Алиса? — спросил он.

Голос у него оказался низкий, ровный, без эмоций. Профессиональный голос человека, который привык допрашивать свидетелей. Или преступников. Или тех, кого считает теми и другими одновременно.

— Я, — сказала Алиса. — А вы, надо полагать, инспектор?

— Магистр Элиан, — поправил он. — Старший инспектор Гильдии по особым поручениям.

— Очень приятно, — соврала Алиса. — Чай будете?

Магистр Элиан моргнул.

Он явно не ожидал, что допрос начнется с предложения чая. Брови его чуть приподнялись — всего на миллиметр, но Алиса заметила.

— Я не за этим, — сказал он. — Я здесь, чтобы установить, представляете ли вы опасность.

— И как, представляю?

— Пока не знаю.

Он достал из-под плаща небольшой прибор — стеклянную сферу на цепочке, внутри которой мерцал тусклый голубоватый огонек.

— Не двигайтесь, — сказал он.

Алиса не двигалась.

Сфера качнулась, описала круг вокруг ее головы, опустилась к груди, к рукам, к ногам. Огонек внутри не изменился — не вспыхнул ярче, не погас, даже не дрогнул.

— Ноль, — сказал Элиан. — Абсолютный ноль.

Он убрал прибор, посмотрел на Алису с новым выражением. Не враждебным — озадаченным. Даже растерянным, хотя он изо всех сил пытался это скрыть.

— Как вы это делаете? — спросил он.

И в голосе его вдруг проскользнуло что-то, похожее на… зависть? Алиса не была уверена.

— Дышу, — сказала она. — Играю. Разговариваю. Расписание составляю.

— Этого недостаточно, — отрезал он. — Дети с нестабильной магией требуют вмешательства специалистов. Без контроля они опасны. Для себя и для окружающих.

— Они не опасны, — тихо сказала Алиса. — Они просто напуганы.

— Напуганы? — Элиан усмехнулся. — Девочка, которая зажигает звезды в спальне, — напугана? Мальчик, от которого загораются стены, — напуган?

— Да.

— Вы не понимаете, — сказал он жестче. — Я видел такие случаи. Если мага вовремя не забрать в школу, он может навредить себе. И другим. Это не жестокость, это необходимость.

— А вы пробовали с ними просто поговорить? — спросила Алиса.

Элиан замер.

— Что?

— Поговорить. Посадить рядом, спросить, чего они боятся. Не учить, не контролировать — просто быть рядом.

Он смотрел на нее так, будто она заговорила на неизвестном языке.

— Это не метод, — сказал он наконец. — Это… это даже не магия.

— А кто сказал, что магия — единственный способ? — спросила Алиса.

Он открыл рот и закрыл. Впервые за весь разговор он выглядел не надменным — растерянным.

— Вы не можете просто… быть рядом, — сказал он. — Это не работает.

— Работает, — сказала Алиса. — Спросите Мишку. Или Агату. Или близнецов.

Элиан молчал. Смотрел на неё, на Булька, на Злобу, на Лисёнка, который сидел в углу и старательно делал вид, что его нет.

— Вы не уйдете, — сказал он. Это был не вопрос.

— Нет, — сказала Алиса. — Не уйду.

— Я могу вас заставить.

— Можете, — согласилась она. — Но тогда дети останутся без того, кто их просто слушает. И что вы с ними будете делать? В школу заберете? Всех?

Элиан молчал.

— Я вернусь, — сказал он наконец. — Мне нужно доложить.

— Докладывайте.

Он шагнул к двери, остановился на пороге.

— Вы не боитесь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Боюсь, — честно сказала Алиса. — Но дышать это не мешает.

Он обернулся так резко, будто она сказала что-то неприличное.

Посмотрел на нее еще раз — долгим, странным взглядом. Будто пытался запомнить. Будто пытался понять.

Потом вышел.

— Уехал? — спросил Лисёнок, когда гул портала стих.

— Уехал, — сказала Алиса.

— И чего он хотел?

— Не знаю. Понять.

— Понял?

— Не уверена.

Лисёнок подумал.

— А он вернется? — спросил он.

— Сказал, вернется.

— И что тогда?

Алиса посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.

— Тогда будем снова дышать, — сказала она. — И разговаривать. И чай предлагать. И котла не стесняться.

— Буль, — одобрительно сказал котел.

— Бэ, — добавила Злоба. И в этом «бэ» слышалось: «Нормально сработано, хозяйка. С таким гостем и не такое выдержишь».

Ближе к вечеру пришла Степанида. Молча села рядом, заплела пятую косичку и сказала:

— Бабушка говорит, если человек не злой, он всегда может передумать. А если злой — его можно задобрить. У меня леденец остался. Дать?

Алиса улыбнулась и обняла девочку.

— Спасибо, — сказала она. — Оставь на завтра. Вдруг он правда вернется.

— А мне кажется, он не злой, — сказал Лисёнок. — Он просто… не знает, как без магии. А вы его смутили.

— Я его смутила?

— Ну да. Он пришел войну начинать, а вы ему про разговоры. Котел мнение высказывает. Коза смотрит как на врага народа. А вы дышите. Тут кто угодно смутится.

Алиса посмотрела на Лисёнка.

— Ты у меня философ, — сказала она.

— Это Злоба научила, — скромно ответил мальчишка.

Ночью Алиса долго лежала с открытыми глазами.

Бульк урчал рядом. Злоба сопела в углу. За окном шумел ветер.

Алиса сунула руку в карман.

Камушек лежал на месте. Теплый. Спокойный.

— Ты видел его? — шепнула она. — Что скажешь?

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

— Он вернется, — сказала Алиса. — Я почему-то знаю.

И впервые за день улыбнулась.

Глава 19. В которой деревня обсуждает приезжего мага, а Бульк отказывается верить в порядочность инспекторов

Наутро после визита инспектора в дом Глафиры выстроилась очередь.

Первой прибежала тетя Фрося — конечно, с пирогом (на этот раз с картошкой и грибами, потому что яблоки кончились, а капуста закончилась еще вчера).

— Ну как? — выдохнула она с порога. — Что он сказал? Арестовал? Угрожал? Прибор свой показывал?

— Показывал, — сказала Алиса. — Не арестовал. Не угрожал.

— А чего тогда уехал?

— Сказал, вернется.

Тетя Фрося всплеснула руками.

— Вернется! А мы тут сиди, жди! Нет чтобы сразу решить — виновата или не виновата!

— Я не виновата, — напомнила Алиса.

— Да кто ж спорит! — тетя Фрося всплеснула руками снова. — Только они, маги эти, сами не знают, чего хотят. То им дай, то не трожь, то проверь, то отстань.

— Буль, — мрачно подтвердил котел.

— Вот видишь, даже Бульк согласен.

Бульк гордо булькнул.

Следом прибежала мать близнецов — запыхавшаяся, с двумя одинаковыми головами по бокам.

— Мы с утра чуть не подрались, — пожаловалась она. — Кир говорит, инспектор на белом коне приехал, а Марк говорит, на черном. Я уж рассудила — никакой это не был конь, портал был. А они все равно спорят.

— На белом, — сказал Кир (или Марк, ленточка снова сбежала).

— На черном! — возразил Марк (или Кир).

— Это был синий, — сказала Алиса. — Плащ синий, портал золотой.

Близнецы переглянулись и замолчали — видимо, переваривали информацию.

— А сапоги у него были красивые? — спросил один.

— Красивые, — вздохнула Алиса. — Дорогие. Не для нашей грязи.

Близнецы понимающе закивали.

Ближе к обеду приползла бабка Степаниды.

Она не бежала, не торопилась — она явилась с достоинством, уселась на лавку, окинула Алису долгим, проницательным взглядом и сказала:

— Ну, рассказывай.

Алиса рассказала.

Бабка слушала молча, только морщилась в особо напряженных местах да качала головой, когда речь зашла о приборе.

— Сфера-детектор, — сказала она. — Дорогая штука. Умеют они деньги тратить.

— А вы знаете, как оно работает? — удивилась Алиса.

— Я много чего знаю, — уклончиво ответила старуха. — Ты дальше говори.

Алиса говорила. Про ноль. Про растерянность. Про «это невозможно». Про чай, который инспектор так и не выпил.

Бабка Степаниды хмыкнула.

— Чай, говоришь, не взял?

— Не взял.

— Гордый, — констатировала она. — Это хорошо.

— Хорошо?

— Лучше, чем подлый. С гордыми можно договориться, если найти подход. А подлый — он подлый и есть, с ним каши не сваришь.

Она поднялась, опираясь на клюку.

— Ты главное не дергайся, — сказала она. — Делай свое дело. Детей не бросай. А этот… — она махнула рукой в сторону околицы, — пусть приезжает. Не съест.

— А если…

— Никаких «если», — отрезала бабка. — Я таких, как ты, за свою жизнь много видела. Без магии, без роду, без племени — а люди к ним липнут. Потому что у тебя здесь, — она ткнула корявым пальцем в грудь Алисы, — свет. А приборы его не ловят.

Алиса открыла рот.

— И не благодари, — сказала бабка. — Я не для тебя стараюсь, для внучки. Ей ты нужна.

Она ушла, оставив Алису в состоянии легкого ступора.

— Бульк, — сказала Алиса. — Меня тут, кажется, официально признали колдуньей.

— Буль, — сказал котел.

— В хорошем смысле? — уточнила Алиса.

— Буль-буль, — подумав, ответил Бульк.

— Ну, спасибо и на этом.

Вечером пришел Мишка.

Он не спрашивал, как прошел визит инспектора — видимо, уже знал от отца, который знал от Горислава, который, в свою очередь, отслеживал каждый шаг Элиана с бородой наизготовку. Мишка просто сел на лавку, опустил руки в таз с теплой водой и закрыл глаза.

— Дышишь? — спросила Алиса.

— Дышу, — сказал Мишка.

Пауза.

— Алиса, — сказал он. — А этот маг… он сильный?

— Наверное, — сказала Алиса. — У него сфера-детектор. И портал.

— Это не показатель, — возразил Мишка. — Портал — это техника. А сфера — прибор. Я про другое.

Алиса посмотрела на него.

— Ты про силу?

— Ага. Про магию.

Она задумалась.

— Я не знаю, — честно сказала она. — Я не чувствую магию. У меня нет дара.

— А по лицу? — не отставал Мишка. — По лицу можно понять?

— Ну… — Алиса вспоминала холодные серые глаза, плотно сжатые губы, складку между бровей. — Он очень усталый. И какой-то… закрытый. Как будто боится, что его увидят.

— Боится? — удивился Мишка. — Маг — и боится?

— Маги тоже люди, — сказала Алиса. — Тоже устают. Тоже ошибаются. Тоже боятся, что их не поймут.

Мишка подумал.

— Как я? — спросил он тихо.

Алиса посмотрела на его руки — спокойные, теплые, без единой искры.

— Как ты, — сказала она. — Только ты уже научился дышать. А он — еще нет.

Мишка кивнул.

— Жалко его, — сказал он.

— Почему?

— Не умеет дышать, — пожал плечами Мишка. — Без дыхания же тяжело.

Алиса улыбнулась.

— Ты у меня мудрый, — сказала она.

— Это Злоба научила, — привычно ответил Мишка. Но уши у него покраснели.

Поздно вечером, когда все разошлись, Алиса сидела на крыльце и смотрела на звезды.

Она запахнула тулуп поплотнее — вечера стали совсем холодными, ветер тянул сыростью, и даже Злоба, обычно невозмутимая, прижалась к её ногам, пытаясь согреться. Бульк обиженно булькал из дома — его снова оставили одного, и он считал это личным оскорблением, хотя внутри у него было тепло и уютно.

— Иду я, иду, — отозвалась Алиса, но с места не тронулась.

Звезды мерцали где-то высоко, холодные и далекие. А здесь, на земле, уже вовсю дышало зимой. Первый ледок на лужах, промерзшая трава, воздух, от которого щипало в носу.

Лисёнок сидел рядом, закутанный в тулуп до самых ушей. В рукавицах он держал кружку с чаем и время от времени делал маленький глоток.

— Алиса, — сказал Лисёнок. — А тот маг… он тебе понравился?

— С чего ты взял?

— Ну… — мальчишка замялся. — Ты на него смотрела. Долго.

— Я оценивала опасность, — строго сказала Алиса.

— Ага, — не поверил Лисёнок. — Я видел, как ты оцениваешь опасность. Ты на Мишку так смотрела, когда у него руки горели. А на этого…

— Лисёнок.

— Что?

— Иди уже спать.

— Я не хочу спать.

— Тогда иди Злобу кормить.

— Она не голодная.

— Бэ, — неожиданно сказала Злоба.

— Она говорит, что голодная, — перевел Лисёнок.

— Вот видишь. Иди.

Лисёнок вздохнул, слез с крыльца и поплелся в дом за веником. На пороге обернулся:

— А ты заходи. А то Бульк обидится.

— Зайду, — пообещала Алиса.

Лисёнок скрылся в доме. Злоба, подумав, потрусила за ним — ночь была слишком холодной даже для полярной козы.

Алиса осталась одна.

Звезды мерцали холодно и далеко. Где-то в лесу ухнула сова. Осенний ветер шевелил пожухлую траву, и в этом шорохе чудилось что-то тревожное, предупреждающее.

— Не понравился он мне, — сказала Алиса в пустоту. — Просто… запомнился.

Никто не ответил.

Только камушек в кармане привычно грел ладонь.

И только Бульк за окном понимающе вздохнул.

Глава 20. В которой приходит письмо, и Алиса не знает, что с ним делать

Письмо пришло через три дня.

Его принес не Горислав, не Лисёнок и даже не почтовый голубь — оно просто… появилось. Лежало на крыльце, придавленное камушком, аккуратно сложенное и запечатанное темно-синей сургучной печатью с уже знакомым витиеватым вензелем.

— Бульк, — позвала Алиса. — Ты видел, кто это принес?

— Буль, — отрицательно сказал котел.

— Злоба?

— Бэ, — коза мотнула головой так энергично, что веник выпал у нее изо рта.

Алиса подняла письмо. Печать хрустнула под пальцами.

«Госпоже Алисе, воспитательнице из дома Глафиры, деревня Пеньково.

От магистра Элиана, старшего инспектора Гильдии по особым поручениям».

— Ого, — сказал Лисёнок, заглядывая через плечо. — Это он тебе. Лично.

— Я вижу.

— А чего он пишет?

— Сейчас узнаем.

Алиса развернула письмо.

Почерк был четкий, строгий, без единой помарки. Буквы ровные, с легким наклоном вправо — так пишут люди, которые привыкли, что их читают. И которые очень стараются не написать лишнего.

«Уважаемая госпожа Алиса,

По итогам проведенной проверки магического фона во вверенном старосте Гориславу поселении Пеньково сообщаю следующее:

Наличие магических аномалий не подтверждено.

Лица с неклассифицируемым магическим даром не выявлены.

Жалоб и претензий со стороны местного населения не зафиксировано.

В связи с вышеизложенным оснований для применения дисциплинарных мер или ограничений не усматривается.

Однако…»

Алиса запнулась.

— Чего? — нетерпеливо спросил Лисёнок. — Чего «однако»?

— Сейчас, — сказала Алиса. — Дай дочитать.

«Однако считаю необходимым отметить, что описанные в отчетах методы работы с несовершеннолетними магами представляют… определенный интерес.

В частности, техника дыхательных упражнений и так называемое «расписание» демонстрируют статистически значимую корреляцию со снижением магической активности у детей с нестабильным даром.

В связи с чем позволю себе обратиться с просьбой:

Если Вас не затруднит, не могли бы Вы составить краткое описание применяемых методик? Любой формат — свободное изложение, структурированный перечень, даже устная передача через доверенное лицо.

Данные сведения могли бы быть полезны для…»

Алиса перечитала последнюю фразу три раза.

— Он просит у меня инструкцию, — сказала она.

— Чего? — не понял Лисёнок.

— Методичку. Пособие. Как работать с детьми без магии.

— А зачем ему?

— Не знаю, — растерянно сказала Алиса. — Говорит, для пользы дела.

Она снова уткнулась в письмо.

«…полезны для дальнейших исследований в области взаимодействия магии и эмоциональной регуляции.

Заранее признателен за содействие.

С уважением,

магистр Элиан, Гильдия магов Велиярского королевства».

— И всё? — разочарованно протянул Лисёнок. — Ни тебе «извините за беспокойство», ни «до свидания»?

— Он же маг, — сказала Алиса. — Они, наверное, не извиняются.

— А ты напишешь?

Алиса посмотрела на письмо. На ровные, аккуратные буквы. На синюю печать. На фразу «определенный интерес», которая в устах человека в синем плаще звучала почти как признание в любви.

— Не знаю, — сказала она. — Надо подумать.

Бульк думать отказался категорически.

— Буль-буль-буль! — заявил он, едва Алиса закончила пересказывать содержание письма.

— Что значит «не верю ни одному его слову»? Он же официально написал, с печатью!

— Буль!

— Какой смысл ему врать? Он инспектор, у него отчетность!

— Буль-буль-буль-буль!

— Это не «стратегическая хитрость», это… — Алиса запнулась. — Ладно, не знаю, что это.

Котел удовлетворенно булькнул и отвернулся к стене.

— Ты с ним не спорь, — посоветовал Лисёнок. — Он все равно упрется. У Злобы тоже так бывает.

— Бэ, — подтвердила коза.

— И что мне делать?

— Напиши, — пожал плечами мальчишка. — Если он правда помочь хочет — это же хорошо. А если нет — что ты теряешь?

— Время, — вздохнула Алиса. — Бумагу. Чернила.

— Чернила Горислав даст, — деловито сказал Лисёнок. — А время у тебя есть. Дети вон спят уже.

Алиса посмотрела в окно. За стеклом темнело, из труб вился вечерний дым, где-то лаяли собаки.

— Ладно, — сказала она. — Попробую.

Она писала три часа.

Сначала — просто перечисление: дыхание, расписание, ритуалы, игры без магии. Потом — подробнее: как объяснять ребенку, что у него внутри «пожар» и как его тушить. Потом — совсем личное: про Мишку, про Агату, про Егорку, у которого почти перестали синеть пальцы.

Она не заметила, как закончились чернила. Не заметила, как Лисёнок уснул на лавке, уткнувшись носом в Булькин бок. Не заметила, как Злоба придвинулась ближе к печи и свернулась клубком.

Она писала, и слова ложились на бумагу легко, будто только и ждали, когда их запишут.

Алиса никогда не думала о своей работе как о чем-то, чему можно научить по бумажке. Это был опыт — девять лет опыта, тысячи часов разговоров, сотни выплаканных слез и десятки выпитых кружек чая. Но когда она пыталась разложить этот опыт на составляющие, оказалось, что ничего сложного в нем нет.

Дыши. Слушай. Не обещай того, чего не можешь сделать. Не бойся признавать ошибки. И главное — помни, что ребенок не враг. Даже когда у него из рук летят искры, а из-под кровати лезут тени.

— Бульк, — сказала она, откладывая перо. — Я, кажется, написала книгу.

Котел булькнул во сне.

Или не во сне.

Утром Алиса перечитала написанное.

Семь листов. Убористый почерк, местами кривые строчки, пара клякс и одна совершенно нечитаемая фраза в середине четвертого листа.

— Ну как? — спросил Лисёнок, сонно протирая глаза.

— Не знаю, — честно сказала Алиса. — По-моему, бред.

— А ну-ка, — мальчишка протянул руку.

— Ты читать умеешь?

— Немного. Злоба учила.

— Бэ, — подтвердила коза.

Алиса отдала листы.

Лисёнок читал долго, шевеля губами и водя пальцем по строчкам. Иногда хмурился, иногда кивал, один раз даже улыбнулся.

— Тут про Мишку, — сказал он. — И про меня.

— Про тебя?

— Ага. «Ребенку важно знать, что будет завтра». Это про меня. Я не знал, а теперь знаю.

Алиса посмотрела на него.

— И как?

— Хорошо, — серьезно сказал Лисёнок. — Спокойно.

Он вернул листы.

— Отправляй, — сказал он. — Это правильное.

Конверт Алиса запечатывала с ощущением, что делает что-то очень важное и очень глупое одновременно.

— Горислав обещал в город оказию, — сказала она. — Завтра повезут.

— Буль, — сказал котел.

— Я знаю, что ты не веришь, — вздохнула Алиса. — Но я не могу не ответить. Он же попросил.

Бульк вздохнул с выражением «делай что хочешь, я умываю руки».

Алиса спрятала конверт в карман.

Рядом с камушком.

— Ты как думаешь? — шепнула она. — Правильно я сделала?

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

И Алисе показалось — или он чуть заметно подмигнул?

Глава 21. В которой приходит ответ, и Лисёнок выступает в роли толкователя магических посланий

Ответ пришел через неделю.

Алиса уже начала думать, что Бульк был прав, и никакого ответа не будет — ну, написал инспектор вежливое письмо, выполнил формальность, а на самом деле выбросил ее методичку в ближайшую корзину для бумаг. Или сжег казенным огнем. Или просто забыл.

Но письмо пришло.

Снова синяя печать, снова ровный, строгий почерк. Только на этот раз конверт был чуть толще.

— Бульк, — позвала Алиса. — Ты будешь комментировать?

— Буль, — мрачно сказал котел.

— Я так и думала.

Она развернула письмо.

«Уважаемая госпожа Алиса,

Благодарю Вас за подробное изложение методик. Полученные материалы произвели… впечатление.

Особенно ценными представляются разделы, касающиеся дыхательных техник и организации временных ритуалов («расписания»). В настоящее время изучаю возможность адаптации данных методов для работы с магами младшего возраста в условиях Гильдии.

Также вынужден признать, что некоторые Ваши наблюдения…»

Тут почерк изменился. Буквы стали чуть мельче, чуть торопливее. Будто автор на секунду забыл, что пишет официальное письмо.

«…наблюдения касательно страха как фактора неконтролируемого высвобождения магии заставили меня пересмотреть ряд собственных заключений. В частности, случай с мальчиком Мишей (боевой дар, 10 лет) демонстрирует, что эмоциональная регуляция может быть не менее эффективна, чем традиционные блокирующие артефакты.

Если Вас не затруднит, позволю себе задать несколько уточняющих вопросов:

Влияет ли частота дыхательных упражнений на стабильность результата?

Существует ли возрастной предел для применения описанных методов?

Возможно ли обучение данным техникам лиц, не имеющих педагогического опыта?

Заранее признателен за ответ.

С уважением,

магистр Элиан».

— И всё? — спросил Лисёнок, заглядывая через плечо. — Опять без «здравствуйте» и «до свидания»?

— Опять, — сказала Алиса.

— А чего он про Мишку написал?

— Спросил, как работает.

— И что ты ответишь?

Алиса задумалась.

— Не знаю, — сказала она. — Он спрашивает, можно ли научить этому других. Тех, кто не воспитатель.

— А можно?

— Можно, — медленно сказала Алиса. — Наверное. Если объяснить.

— Ты же объяснила.

— Я объяснила, как я это делаю. А как научить другого — это сложнее.

Лисёнок кивнул, помолчал, а потом выдал:

— А мне кажется, он не про это спрашивает.

— А про что?

— Ну… — мальчишка задумался. — Он пишет: «возможно ли обучение лиц, не имеющих педагогического опыта». А сам он кто?

— Маг, — сказала Алиса. — Инспектор.

— А педагог у него есть?

— Нет, — поняла Алиса. — Ты думаешь, он… про себя?

— Я не думаю, — скромно сказал Лисёнок. — Я просто спросил.

Алиса посмотрела на письмо. На торопливые, чуть сбившиеся строчки в середине. На фразу «вынужден признать», которая в устах человека в синем плаще звучала почти болезненно.

— Он учиться хочет, — вдруг сказал Лисёнок. — У тебя.

— С чего ты взял?

— Злоба говорит, у него в письме стеснение.

— Бэ, — подтвердила коза.

— Стеснение?

— Ну да. Он же важный, магистр, инспектор. А тут просит объяснить, как дышать. Неудобно.

Алиса представила Элиана — прямую спину, холодный взгляд, плотно сжатые губы. И вдруг этот образ совместился с другой картинкой: человек сидит за столом, пишет письмо, несколько раз переписывает, комкает черновики…

В этот момент в дверь постучали, и на пороге появился Мишка.

— Опять? — спросил он, кивая на конверт в руках Алисы.

— Опять, — вздохнула Алиса.

— И чего хочет?

— Спрашивает, можно ли научить других.

Мишка прошел к лавке, сел, опустил руки в таз с теплой водой. Это уже стало ритуалом — он редко начинал разговор, не сделав первый вдох.

— А вы научите? — спросил он, глядя на свои руки.

— Не знаю, — честно сказала Алиса. — Это же не молотком махать.

— Молотком тоже не сразу научился, — заметил Мишка. — Сначала искры летели, потом ничего. Отец теперь гордится.

— Ты молодец.

— Это вы научили.

— Я только дышать научила. Остальное ты сам.

Мишка помотал головой, но спорить не стал. Посидел еще немного, потом поднялся.

— Я пойду, — сказал он. — Отец просил помочь с задвижками.

— Иди.

У двери он обернулся.

— Алиса, — сказал он. — Тот маг… он не злой. Злой бы не спрашивал. Злой бы сам всё знал.

И вышел.

Алиса смотрела на закрывшуюся дверь.

— Бульк, — сказала она. — У меня тут дети умнее меня.

— Буль, — согласился котел.

— Ладно, — вздохнула Алиса. — Надо подумать.

— Ты опять будешь писать три часа? — уточнил Лисёнок.

— Буду, — вздохнула Алиса.

— А Бульк опять будет ворчать?

— Будет.

— Тогда я пойду Злобу кормить, — решил мальчишка. — А то она нервничает, когда ты долго молчишь.

— Бэ, — возмущенно сказала коза.

— Вот видишь, — кивнул Лисёнок и утащил веник на крыльцо.

Алиса писала два часа.

— Буль, — сказал котел, заглядывая в лист.

— Что значит «пятая строка кривая»? Я старалась!

— Буль-буль.

— Сам ты клякса. Это не клякса, это мысль.

Котел недовольно булькнул, но комментировать дальше не стал.

Алиса объясняла, что частота дыхания зависит от ребенка, что возрастного предела нет (сама учила и трехлетних, и пятидесятилетних), что главное — не техника, а отношение.

«Вы не должны бояться их магии, — написала она. — Дети чувствуют страх. Даже если вы молчите. Даже если у вас идеальный самоконтроль. Они чувствуют. И если вы боитесь — они боятся тоже. А испуганный ребенок с магией — это ребенок, который не может себя контролировать.

Поэтому первое, чему надо научиться — не контролировать их. А контролировать себя.

Дышите».

Она перечитала последний абзац и вдруг поняла, что написала это не столько для Элиана, сколько для себя.

— Бульк, — сказала она. — Я сейчас скажу глупость.

— Буль? — насторожился котел.

— Мне кажется, он на самом деле не про детей спрашивает.

— Буль?

— Он сам не умеет дышать, — сказала Алиса. — Помнишь, Мишка сказал: «Жалко его, не умеет дышать»? Вот. Он не умеет.

Котел подумал.

— Буль-буль, — сказал он осторожно.

— Что значит «а тебе-то что»? — возмутилась Алиса. — Мне ничего. Я просто… — она запнулась. — Ладно. Неважно.

Она сложила письмо, запечатала конверт и спрятала в карман.

Рядом с камушком.

— Ты молчишь, — сказала она. — А мог бы подсказать.

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

Ночью Алиса долго лежала с открытыми глазами.

Бульк урчал рядом. Злоба сопела в углу. Лисёнок давно убежал домой, пообещав вернуться утром.

Алиса сунула руку в карман.

Письмо лежало на месте. Завтра Горислав отправит его в город с оказией. А через неделю — или две, или три — придет ответ.

Или не придет.

— Ты как думаешь? — шепнула она камушку. — Он ответит?

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

Алиса закрыла глаза.

Интересно, а он тоже сейчас не спит? Тоже смотрит в потолок и думает о том, правильно ли написал? Или у магов бессонницы не бывает?

— Бульк, — шепнула она. — Я, кажется, влипла.

Котел понимающе вздохнул.

Глава 22. В которой выпадает первый снег, Бульк мерзнет, а письма становятся теплее

Зима пришла в Пеньково внезапно, как всегда и бывает.

Еще вчера моросил холодный осенний дождь, ветер срывал последние листья с яблони, и Злоба отказывалась выходить на крыльцо без дополнительного слоя шерсти. А сегодня утром Алиса открыла глаза и поняла: тихо.

Слишком тихо.

Она подошла к окну, протерла запотевшее стекло — и замерла.

Белый. Белый. Белый.

Снег укрыл крыши, заборы, тропинки, старую яблоню. Он лежал на перилах крыльца пушистыми шапками, искрился в лучах бледного зимнего солнца и вообще вел себя так, будто всегда здесь был.

— Бульк, — позвала Алиса. — Ты видишь?

— Буль, — сонно отозвался котел.

— Снег выпал.

— Буль?

— Настоящий. Первый.

Котел приподнял крышку, выглянул в окно и издал звук, который можно было перевести только как «ну надо же».

— Ты рад? — спросила Алиса.

— Буль, — подумав, сказал Бульк.

И Алиса поняла: котлы не очень любят зиму. Потому что зимой их реже ставят на улицу, чаще укутывают в одеяла и вообще обращаются как с хрупкими старушками, а не как с суровыми чугунными воинами кухонного фронта.

— Хочешь, я тебе новый тулупчик сошью? — предложила Алиса.

— Буль-буль! — возмутился котел.

— Из старого одеяла. Теплое, мягкое, с завязочками.

— БУЛЬ!

— Хорошо, не буду, — вздохнула Алиса. — Но ты хотя бы разреши себя укутать. А то простудишься.

Бульк фыркнул, но спорить не стал.

— Бэ, — прокомментировала Злоба из своего угла. В переводе с козьего это означало примерно: «Слабохарактерная ты хозяйка, я б на твоем месте настояла на завязочках».

— Тебя не спрашивали, — отрезала Алиса.

— Бэ-бэ, — добавила коза, что значило: «А я и не спрашиваю, я наблюдаю. Стратегически».

Снег обрадовал всех.

Егорка примчался с первым же лучами солнца, разбудив всю деревню восторженным воплем: «Снег! Снег! Я сейчас дракона слеплю!»

— Дракона? — переспросила Алиса, кутая Булька в одеяло.

— Ну да! Из снега! — Егорка уже натягивал валенки. — У него будут крылья и огонь изо рта!

— Огонь изо рта у снежного дракона? — уточнила Алиса.

— Ага! — ничуть не смутился мальчишка. — Он будет волшебный!

— А огонь не растает?

— Не, — авторитетно заявил Егорка. — Я ему внутри синий лед сделаю. Холодный огонь. Я умею!

— Умеешь? — удивилась Алиса.

Егорка посмотрел на свои пальцы — чистые, без намека на синеву, — и застеснялся.

— Ну… почти умею, — пробормотал он. — Если дышать.

— Тогда дыши, — улыбнулась Алиса. — И лепи.

Егорка вылетел на улицу пушечным ядром.

Степанида пришла позже, с аккуратно заплетенными косичками и корзинкой сухарей.

— Я буду снежинки рисовать, — объявила она. — На окнах. Можно?

— Можно, — разрешила Алиса. — Чем рисовать будешь?

— Пальцем, — сказала Степанида. — Оно само получается.

Она подошла к замерзшему окну, подышала на стекло и осторожно провела пальцем по инею.

Под пальцем расцвел узор — тонкий, кружевной, похожий на настоящую снежинку, только больше и красивее.

— Фиолетовый ушел? — спросила Алиса.

— Ушел, — кивнула девочка. — Теперь я могу просто рисовать. Без магии.

— А это без магии? — Алиса кивнула на узор.

Степанида задумалась.

— Это… по-другому, — сказала она. — Это не от злости. Это от красоты.

— Значит, хорошая магия, — сказала Алиса.

— Да, — улыбнулась девочка. — Хорошая.

— А меня научишь? — подал голос Лисёнок, который до этого молча сидел в углу и грыз сухарь.

— Научу, — пообещала Степанида. — Только у тебя уши замерзнут. У окна холодно.

— У меня уши всегда красные, — философски заметил Лисёнок. — Злоба говорит, это от ума.

— Бэ, — подтвердила коза, не поднимая головы.

Близнецы прибежали вдвоем, с ленточками, которые на морозе вели себя смирно и даже не пытались сбежать. Они долго спорили, кого лепить — снеговика или снегобабу, потом сошлись на том, что будут лепить снегогриба, потому что грибы — это весело, а снеговиков все лепят.

— Гриб — это хорошо, — одобрила Алиса. — Мухомор будете делать?

— Подберезовик! — хором заявили близнецы.

— Красный подберезовик?

— Синий! — сказал один.

— Зеленый! — сказал второй.

Они посмотрели друг на друга, потом на Алису, потом снова друг на друга.

— А давайте радужный, — неожиданно предложил Кир (или Марк).

— Ага! — обрадовался Марк (или Кир). — Чтоб как у нас ленточки!

— Ленточки у вас сбегают, — напомнила Алиса.

— А гриб не сбежит, — уверенно заявили близнецы. — Он снежный, ему бежать лень.

— Логично, — согласилась Алиса.

К вечеру двор у дома Глафиры напоминал выставку зимнего творчества.

Егоркин дракон возвышался у крыльца — огромный, неуклюжий, с крыльями из старой ветоши и глазами-угольками. В пасти у него и правда мерцал синеватый огонек, но Егорка клятвенно обещал, что он холодный и ничего не подожжет.

— Я дышу, — объяснял он. — Когда дышу — оно холодное. А когда не дышу — гаснет.

— Главное — не забывай дышать, — сказала Алиса.

— Не забуду, — пообещал Егорка. И для убедительности пару раз глубоко вздохнул. Огонек в пасти дракона послушно замерцал сильнее.

— Он как живой, — восхитился Лисёнок.

— Ага, — довольно кивнул Егорка. — Я его Дыхнем назвал.

— Дыхнем?

— Ну да. Потому что он дышит.

Степанида разрисовала все окна в доме — иней ложился под ее пальцами удивительными узорами, похожими то на цветы, то на звезды, то на диковинных зверей. Близнецы слепили-таки радужный подберезовик, который стоял у калитки и гордо красовался на фоне белого снега. Шляпка у него была красная, синяя и зеленая одновременно — близнецы так и не договорились, кто из них прав, поэтому раскрасили гриб с трех сторон в разные цвета.

— Он теперь волшебный, — объяснили они. — С какой стороны посмотришь — такой и цвет.

— А снизу? — спросил Лисёнок.

— Снизу белый, — не растерялись близнецы. — Чтоб червяки не догадались.

Алиса смотрела на это великолепие и чувствовала, как в груди разливается тепло.

— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.

— Буль, — согласился котел.

— Бэ, — добавила Злоба.

И даже Лисёнок, который весь день молча помогал, а теперь сидел на крыльце и грыз сухарик, довольно кивнул.

— У нас теперь свой снежный парк, — сказал он. — Можно деньги брать за вход.

— Нельзя, — строго сказала Алиса. — Искусство бесценно.

— А сухарики?

— Сухарики — за компот. Но компот мы и сами выпьем.

Лисёнок вздохнул и полез за следующим сухариком.

— Бульк, хочешь сухарик? — спросил он.

— Буль, — отказался котел. Сухарики он не ел, но внимание ценил.

Письмо пришло через два дня.

Алиса уже привыкла к тому, что они просто появляются — лежат на крыльце, придавленные камушком, будто их приносит снежный ветер или почтовый голубь-невидимка. Она брала конверт, грела его в ладонях и открывала не сразу — сначала просто держала, чувствуя под пальцами знакомый вензель.

— Будешь читать? — спросил Лисёнок.

— Буду, — сказала Алиса.

«Уважаемая госпожа Алиса,

Благодарю за подробные разъяснения. Особенно ценным представляется замечание о страхе как о двустороннем процессе.

Признаться, я никогда не рассматривал магию с этой точки зрения. В Гильдии принято считать, что страх — враг контроля. Подавление эмоций считается необходимым условием для овладения даром. Ваши наблюдения заставляют усомниться в этом подходе.

Я попробовал применить дыхательную технику, описанную Вами в первом письме. Результат оказался… неожиданным. Впервые за много лет мне удалось провести сложный ритуал без дополнительного усиления. Ранее подобное требовало значительного энергетического ресурса.

Если Вас не затруднит, не могли бы Вы уточнить:

Влияет ли продолжительность выдоха на глубину релаксации?

Существуют ли противопоказания для применения данной техники у взрослых?

Как долго формируется устойчивый навык?

С уважением,

магистр Элиан».

— Ого, — сказал Лисёнок. — Он попробовал.

— Я вижу.

— И у него получилось.

— Вижу.

— И он теперь спрашивает, как дальше.

Алиса молчала.

— Ты чего? — насторожился мальчишка.

— Ничего, — сказала Алиса. — Просто… он правда учится.

— А ты не верила?

— Я не знала, — честно сказала Алиса. — Думала, ему просто интересно, как это работает. А он…

— А он дышит, — закончил Лисёнок. — Как Мишка. Как Егорка. Как все.

Алиса посмотрела на письмо. На ровные, аккуратные буквы. На фразу «впервые за много лет», написанную чуть более торопливо, чем остальной текст.

— Надо ответить, — сказала она.

— Ага, — кивнул Лисёнок. — И про выдох напиши. Он длинный должен быть, да?

— Длинный, — рассеянно сказала Алиса. — И спокойный.

— И про страх напиши. Что не надо бояться.

— Напишу.

— И про то, что у него хорошо получается.

Алиса посмотрела на Лисёнка.

— Ты за него просишь?

— Не, — мотнул головой мальчишка. — Я за тебя. Ты же волнуешься, когда отвечаешь.

— Я не волнуюсь.

— Врешь, — спокойно сказал Лисёнок. — У тебя уши краснеют.

Алиса машинально потрогала ухо.

— У меня не краснеют, — сказала она.

— Краснеют, — авторитетно заявил Лисёнок. — Злоба сказала.

— Бэ, — подтвердила коза.

— И Бульк тоже заметил, — добавил мальчишка. — Он мне булькал.

— Буль, — подтвердил котел.

— Вы сговорились, — обреченно сказала Алиса.

— Ага, — радостно согласился Лисёнок. — Мы теперь комитет по твоей личной жизни.

— Какой личной жизни?! — возмутилась Алиса. — Это профессиональная переписка!

— Буль-буль-буль, — скептически сказал котел.

— И не смотри на меня так.

Котел отвернулся к стене, но по тому, как подрагивала его крышка, было ясно — он смеется.

Злоба фыркнула.

А Лисёнок, самый предательский ребенок на свете, захихикал в кулак.

Алиса вздохнула и пошла писать ответ.

Она писала долго.

О том, что выдох должен быть длиннее вдоха — это успокаивает нервную систему. Что противопоказаний нет, кроме собственного нежелания. Что устойчивый навык формируется примерно за три недели регулярных занятий, но у всех по-разному.

А в самом конце, уже почти засыпая над бумагой, приписала:

«У вас хорошо получается. Продолжайте дышать».

Утром перечитала, ужаснулась, хотела зачеркнуть — но рука не поднялась.

— Отправляй, — сказал Лисёнок. — Так и надо.

— Что значит «так и надо»?

— Ну… — мальчишка замялся. — Он же старается. А ты говоришь — хорошо получается. Это правильно.

— Это лишнее, — вздохнула Алиса. — Официальная переписка.

— А вы разве официально?

Алиса посмотрела на конверт, на свою корявую приписку, на синюю печать, которой еще не было.

— Не знаю, — сказала она. — Наверное, нет.

— Значит, не лишнее, — заключил Лисёнок. — Отправляй давай.

Алиса запечатала конверт.

— Бульк, — сказала она. — Ты как думаешь?

— Буль, — устало сказал котел.

— Что значит «вы оба меня утомили»? Я просто спросила!

— Буль-буль-буль, — объяснил Бульк.

— Я не заставляю тебя участвовать в моей личной жизни!

— Буль, — скептически сказал котел.

— Это не личная жизнь, это профессиональная переписка!

— Буль-буль.

— И не смотри на меня так.

Котел отвернулся к стене, но Алиса готова была поклясться, что он довольно ухмыляется. Если котлы вообще умеют ухмыляться.

Злоба фыркнула.

А Лисёнок, самый предательский ребенок на свете, снова захихикал в кулак.

Ночью Алиса лежала и смотрела в потолок.

Снег за окном искрился в лунном свете. Бульк урчал во сне. Где-то далеко лаяли собаки.

Алиса сунула руку в карман.

Камушек лежал на месте. Теплый. Спокойный.

— Ты молчишь, — шепнула она. — А мог бы подсказать.

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

И Алисе показалось — или он чуть заметно усмехается?

Глава 23. В которой небо ведет себя странно, а старики качают головами

Агата прибежала на рассвете.

Не постучалась, не позвала — просто влетела в дом Глафиры, раскидав снег с валенок, и замерла посреди горницы с круглыми от ужаса глазами.

— Там звезды, — выдохнула она. — Звезды неправильные!

Алиса, которая как раз пыталась укутать Булька в одеяло (котел сопротивлялся, но вяло — на улице было минус двенадцать), замерла с тряпкой в руках.

— Какие — неправильные?

— Они дрожат, — сказала Агата. — Я ночью не спала, смотрела в окно. Они не горят ровно, они… пульсируют. Как будто дышат. И цвет у них странный.

— Какой цвет?

— Сиреневый, — шепотом сказала девочка. — Почти фиолетовый. А утром, когда солнце взошло, они не погасли. Одна звезда осталась. Вон там, над лесом.

Она ткнула пальцем в окно.

Алиса выглянула.

Над верхушками сосен, прямо над Топким болотом, висела бледная сиреневая точка. Она мерцала медленно, тяжело, будто с трудом удерживаясь на небе.

— Это не звезда, — сказала Алиса. — Звезды днем не видно.

— А что это?

— Не знаю.

Она смотрела на сиреневое мерцание, и внутри у нее росло холодное, липкое чувство. Она уже видела такой цвет. Вспышка за окном. Силуэт в сумерках. Злоба, рычащая в темноту.

— Бульк, — тихо сказала Алиса. — Кажется, у нас проблемы.

— Буль, — встревоженно отозвался котел.

— Бэ, — добавила Злоба из своего угла. В этом «бэ» слышалась не привычная насмешка, а глухая настороженность. Коза подошла к двери, принюхалась и чихнула — то ли от мороза, то ли от магии, висевшей в воздухе.

— Она говорит, пахнет грозой, — перевел Лисёнок, который уже успел проснуться и теперь сидел на лавке, натянув одеяло до ушей. — Только грозы зимой не бывает.

— Бывает, — тихо сказала Алиса. — Другая.

Горислав сидел в своей избе, хмурый, как грозовая туча, и теребил бороду. Борода сегодня выглядела особенно воинственно — топорщилась в разные стороны, будто тоже чувствовала неладное.

— Знаю, — сказал он, едва Алиса переступила порог. — Уже видел.

— Что это?

— Аномалия, — буркнул староста. — Магическая. Редкая, но у нас бывало. Лет тридцать назад, еще при моем батьке, такое же висело над лесом. Тогда Глафира сказала: к беде.

— К какой беде?

— К метели, — Горислав помрачнел. — Посреди зимы ударила такая вьюга, что полдеревни замело. Люди в домах сидели неделю, скотина голодала, крыши проваливались. Хорошо, никто не замерз.

— И это связано?

— Связано, — кивнул староста. — Магия в воздухе копится, а выход ищет. И находит — в ветре, в снеге, в холоде. Чем больше магии, тем злее зима.

Он помолчал, погладил бороду, которая никак не хотела укладываться.

— Глафира тогда говорила: это не просто магия. Это будто ребенок плачет, а утешить некому. Вот и мечется, и злится, и снегом все заметает.

Алиса посмотрела в окно. Небо было чистым, солнце слепило, снег искрился. И ничто не предвещало беды.

Кроме сиреневой точки над лесом.

— Что нам делать? — спросила она.

— Ждать, — вздохнул Горислав. — И готовиться. Дрова запасать, еду, теплую одежду. Если ударит — сидеть по домам и не высовываться.

— А маги? Они могут помочь?

— Маги, — Горислав поморщился. — Они, может, и могли бы, да только кто ж их сюда пошлет? У них в столице свои дела, поважнее деревенских метелей.

Алиса молчала.

— Ты это, — сказал Горислав. — Сама не лезь. Я знаю, ты у нас спасательница, но тут магия, а у тебя дара нет. Не справишься.

— Я не собираюсь лезть, — сказала Алиса.

— Вот и правильно, — кивнул староста. — Сиди дома, грей своего котелок. Авось пронесет.

Он снова уткнулся в бумаги, давая понять, что разговор окончен.

Алиса вышла на крыльцо.

Сиреневая точка над лесом стала чуть ярче. Или это только казалось? Она всмотрелась — нет, не казалось. Звезда пульсировала быстрее, чем утром, и цвет ее наливался густотой.

— Бульк, — шепнула она. — Мне кажется, или это не просто аномалия?

Котел молчал.

Но Алиса и не ждала ответа.

Слух разнесся по деревне к вечеру.

Старики качали головами и вспоминали метель тридцатилетней давности. Старухи крестились и зажигали лампадки. Мужики молча таскали дрова в сараи и проверяли крепость ставен.

Дед Михей, самый старый житель Пеньково, выполз на крыльцо, долго смотрел на сиреневую точку, потом сплюнул в снег и сказал:

— Два раза видел такое. Первый раз — когда мне двадцать было, второй — когда пятьдесят. Оба раза после этого люди мерзли.

— И что теперь? — спросили его.

— А ничего, — дед развел руками. — Молитесь, если умеете. А если нет — просто сидите тихо и ждите.

— Три дня, — говорила бабка Степаниды, меряя шагами горницу. — Три дня, говорю, осталось. Потом ударит.

— Откуда вы знаете? — спросила Алиса.

— Чувствую, — старуха прижала руку к груди. — Кости ноют. Всегда перед большой бурей ноют. И сердце щемит — как тогда, перед той метелью, когда Глафира еще молодой была.

Она посмотрела на Алису долгим, пронзительным взглядом.

— Ты детей побереги, — сказала она. — Своих.

— Они не мои, — возразила Алиса.

— Твои, — отрезала бабка. — Кому ты их отдашь? Кому они нужны, кроме тебя?

Алиса промолчала.

Потому что отдавать было некому.

Вечером в дом Глафиры набилось человек десять.

Тетя Фрося притащила пироги — уже с картошкой и луком, потому что грибы кончились, а капуста замерзла. Мать близнецов принесла варенье и двух одинаковых детей, которые немедленно оккупировали угол с Бульком. Бабка Степаниды пришла сама, опираясь на клюку, и уселась на почетное место у печи.

Кузьмич пришел с Мишкой, притащил охапку дров и молча подбросил в печь. Мишка сел на лавку, опустил руки в таз с теплой водой и закрыл глаза.

— Дышишь? — спросила Алиса.

— Дышу, — сказал Мишка. — Оно помогает. Даже когда небо странное.

— Чего сидим? — спросил Кузьмич, оглядывая собравшихся. — Чего не расходимся?

— Страшно, — честно сказала тетя Фрося. — Одной дома сидеть — мысли дурные в голову лезут. А тут вроде все вместе.

— Вместе — оно спокойнее, — согласился кузнец. — У печи хоть тепло, и Бульк урчит.

Бульк в подтверждение выдал серию ровных, убаюкивающих бульков.

Алиса разливала чай, слушала разговоры, кивала в нужных местах — и никак не могла отделаться от чувства, что все это уже было.

Страх. Растерянность. Ожидание неизбежного.

Только тогда, в ее мире, она была воспитателем и просто делала свою работу. А здесь…

— Алиса, — позвал Лисёнок. — Ты чего такая?

— Ничего, — сказала Алиса. — Думаю.

— О чем?

— О том, что магия — это не всегда подарок. Иногда это просто сила, которую надо куда-то девать. А если не девать — она копится и рвется наружу.

Лисёнок посмотрел на нее серьезно.

— Как у меня раньше? — спросил он.

— Как у тебя, — кивнула Алиса. — Только ты один человек, а тут — целое небо.

— И что делать?

— Не знаю, — честно сказала Алиса. — Дышать, наверное.

Лисёнок подумал.

— А небо умеет дышать? — спросил он.

Алиса посмотрела в окно.

Сиреневая точка над лесом пульсировала — ровно, тяжело, как сердце огромного зверя. Казалось, она вот-вот сорвется с места и рухнет вниз, на крыши, на лес, на заметенную снегом землю.

— Не знаю, — сказала она. — Но попробовать стоит.

— А кто попробует?

— Тот, кто умеет, — тихо сказала Алиса. — Кто научился дышать сам.

Ночью Алиса долго не могла уснуть.

Она лежала на лавке, слушала, как Бульк урчит во сне, и смотрела на сиреневый отблеск за окном. Звезда теперь светила прямо в комнату, окрашивая стены в тревожный фиолетовый цвет.

— Ты думаешь, это из-за меня? — шепнула она камушку. — Я пришла в этот мир, и что-то сломалось?

Камушек молчал.

Но грел ладонь.

— Или это не поломка, — сказала Алиса. — Или это просто… зима. И ей тоже нужен кто-то, кто поможет дышать.

За окном пульсировала сиреневая звезда.

Алиса закрыла глаза.

И вдруг поняла, что нужно делать.

Она села, нашарила в темноте пергамент и угольки.

— Что ты делаешь? — сонно спросил Лисёнок.

— Пишу письмо, — сказала Алиса. — В Гильдию.

— Зачем?

— Затем, что Горислав не позовет, а я — могу.

Она писала быстро, почти не глядя на строчки.

«Магистру Элиану,

У нас проблема. Над Пеньково зависла магическая аномалия. Старики говорят, будет метель, как тридцать лет назад. Магии в воздухе слишком много, ей нужен выход.

Я не маг, я ничего не понимаю в ваших ритуалах. Но я понимаю детей. А эта аномалия — как ребенок, который не умеет дышать.

Вы научились. Может быть, научите и небо?

Если можете — приезжайте.

Алиса».

Она перечитала написанное. Коротко. Честно. Без официальных оборотов и «с уважением».

— Дойдет? — спросил Лисёнок, заглядывая через плечо.

— Не знаю, — сказала Алиса. — Но попробовать стоит.

Она запечатала конверт, вышла на крыльцо и положила письмо на перила.

Мороз тут же вцепился в щеки, заставил поежиться. Сиреневая звезда над лесом мигнула — ярко, требовательно.

— Ну, — шепнула Алиса в темноту. — Твоя очередь.

Звезда мигнула снова.

Или это было не звезда.

Алиса постояла еще минуту, глядя на сиреневый пульс, потом вернулась в дом.

Бульк урчал. Злоба сопела. Лисёнок уже спал, уткнувшись носом в одеяло.

Алиса сунула руку в карман.

Камушек грел ладонь.

— Ты веришь? — шепнула она. — Что он приедет?

Камушек молчал.

Но в этот раз Алисе показалось, что он не просто греет — он ждет.

Как и она

Глава 24. В которой Элиан приезжает снова, и у него есть план

Он приехал на закате.

Алиса ждала его весь день — не признаваясь в этом даже себе. Она перебирала травы, кормила Булька, занималась с детьми, пила чай, снова перебирала травы. И каждые пять минут смотрела в окно.

— Ты кого-то ждешь? — невинно спросил Лисёнок.

— Никого.

— А чего тогда в окно смотришь?

— Проверяю, не началась ли метель.

— Ага. — Лисёнок кивнул с умным видом. — Я так и понял.

— Что ты понял?

— Что метель. Очень беспокойная метель. Прямо с утра беспокоится.

Злоба фыркнула.

— Бэ, — сказала она тоном «даже козе все ясно».

Бульк демонстративно отвернулся к стене.

— Вы меня сговорились довести? — спросила Алиса.

— Бэ, — ответила Злоба. Это означало: «Ты себя со стороны видела?»

— Буль, — поддержал котел. Это означало: «Видела бы ты свое лицо, когда почтальон мимо проходил».

— Сговорились, — вздохнула Алиса.

Он приехал на закате.

Не порталом — верхом. Алиса увидела его из окна: темный силуэт на фоне сиреневого неба, усталая лошадь, глубокий снег. Он ехал медленно, будто не уверен, что его ждут.

— Один, — сказал Лисёнок. — Без возницы.

— Значит, торопился.

— А чего тогда пешком не пошел? У него же портал есть.

— Не знаю. — Алиса пожала плечами. — Может, лошадь жалко.

— Лошадь? — Лисёнок посмотрел на нее с выражением «я, конечно, маленький, но не дурак». — Он из столицы через полстраны верхом перся, потому что лошадь жалко?

— А ты предлагаешь другую версию?

— Я маленький. — Лисёнок поджал губы, пряча улыбку. — Мои версии не принимаются.

— Вот и молчи.

— Молчу.

Он замолчал ровно на три секунды.

— А ушки у тебя, кстати, красные.

— Лисёнок.

— Я молчу!

Алиса вышла на крыльцо.

Элиан спешился, замер, глядя на нее. В сумерках лица было не разглядеть, но Алиса чувствовала — он снова пытается понять. Она такая же загадка, как сиреневая звезда над лесом. Только теплее.

— Вы приехали, — сказала она.

— Вы писали, — сказал он.

Пауза.

— Лошадь в сарай? — спросила Алиса.

Элиан посмотрел на лошадь так, будто только что ее заметил.

— Да, — сказал он. — Она нанятая, я не спросил имени.

— Лисёнок, покажешь?

— Ага! — Мальчишка выскочил на крыльцо, на ходу натягивая тулуп. — Идемте, дяденька маг, у нас сарай теплый, Горислав сеном поделится…

— Лисёнок!

— Что? Я просто про сено!

Элиан посмотрел на Алису.

— Он всегда такой? — спросил он.

— Всегда. — Алиса закрыла лицо рукой. — Вы привыкнете.

— Я не уверен, что хочу привыкать к такому.

— Поздно. Он уже составил о вас мнение.

— Какое?

— Сказал, что вы красивый.

Элиан моргнул.

— Это… комплимент?

— Это приговор. Теперь он будет таскать вам чай и называть «магистр-дяденька».

— Я не дяденька.

— Ему семь лет. Для него все, кто выше метра, — дяденьки.

— Даже вы?

— Я тетенька. Это другое.

Элиан вошел в дом Глафиры через десять минут.

Стряхнул снег с плаща, огляделся — теперь внимательнее, чем в прошлый раз. Заметил новые занавески на окнах, связки трав под потолком, рисунки Степаниды на замерзших стеклах. Заметил Булька, который смотрел на него с плохо скрываемой неприязнью.

— Котел не рад меня видеть, — сказал он.

— Он никого не рад видеть. Кроме меня. И то не всегда.

— Буль, — подтвердил котел тоном «я бы и тебя не рад, но хозяйка просила быть вежливым».

Элиан кивнул, сел на лавку, принял кружку с чаем.

— Я читал ваше письмо, — сказал он. — Об аномалии.

— И?

— И приехал.

— Что будем делать?

— Я не знаю, — сказал он. — Я никогда не сталкивался с подобным. Магические аномалии такого масштаба обычно требуют участия Высшего Совета. Ритуалы, артефакты, минимум пятеро магов высшего ранга. А у меня — только я и вы.

— И вы.

— И вы, — согласился он. — Без дара. Но с тем, чего нет у магов. — Голос у него был ровный, но в нем появилось что-то новое. — Вы умеете дышать.

Алиса смотрела на него.

— Вы хотите сказать, что мы вдвоем пойдем разбираться с аномалией?

— Я хочу сказать, — медленно произнес Элиан, — что я тридцать лет учился контролировать магию. Подавлять. Управлять. Думал, что сила — это власть. А вы пришли и сказали: дышите. И это сработало.

— И вы обиделись?

— Что?

— Ну, — она чуть улыбнулась, — вы тридцать лет учились, а тут какая-то тетка без магии говорит «дышите». Обидно же.

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

— Сначала — да, — сказал он. — Потом — нет. Потом я понял, что вы не надо мной смеетесь. Вы просто… дышите.

— И все?

— И все. — Он взял кружку. — Этого оказалось достаточно.

— Буль, — тихо сказал котел.

— Что он говорит? — спросил Элиан.

— Что вы, возможно, не такой безнадежный, как он думал.

— Это комплимент?

— Для Булька — высшая похвала.

Они вышли на крыльцо.

Сиреневая звезда над лесом пульсировала — тяжело, неровно, как больное сердце. Воздух был странным: не холодным, а каким-то… звенящим. Будто перед грозой.

— Сколько у нас времени? — спросила Алиса.

— До завтрашнего вечера. — Элиан смотрел на звезду. — Может быть, меньше.

— Что мы должны делать?

— Не знаю. Подойти. Попробовать установить контакт.

— С небом?

— С магией, которая там. — Он кивнул на звезду. — Она не злая. Она просто потерялась. Как ребенок, который не знает, куда идти.

Алиса посмотрела на него.

— Вы цитируете мое письмо.

— Да. — Он не отвел взгляд. — Я его перечитывал. Достаточно раз.

— И что будет, если мы подойдем?

— Либо она успокоится, либо ударит.

— Больно будет?

— Я не знаю.

Алиса помолчала.

— А вы? — спросила она. — Вас ударить может?

— Я маг. Это моя работа.

— Я не про работу.

— Я знаю.

Она шагнула с крыльца в снег.

— Пошли.

— Стойте. — Элиан сделал шаг за ней. — Вы не можете этого знать.

— Могу. — Она обернулась. — Я девять лет работала с детьми. Они все такие. Сначала орут, потом кидаются игрушками, потом забиваются в угол. А на самом деле просто хотят, чтобы их кто-нибудь обнял.

— Это не ребенок. Это магия.

— Ага. — Она улыбнулась. — Глупо, да?

Он смотрел на нее долго.

— Нет, — сказал он. — Не глупо.

— Тогда идемте.

Она пошла по снегу, не оборачиваясь.

Элиан смотрел ей вслед.

— Вы невозможная женщина, — сказал он тихо.

— Я слышу! — крикнула она.

— Я и не скрывал.

Они стояли на краю леса, под сиреневой звездой.

Здесь, близко, она была огромной. Пульсирующая, живая, дышащая неровным, сбивчивым ритмом.

— Она как будто задыхается, — тихо сказала Алиса.

Элиан молчал. Он смотрел на звезду, и лицо у него было странное — будто он видел что-то знакомое.

— Вы знаете это чувство, — сказала Алиса. Не спросила — утвердила.

— Откуда вы…

— Я же воспитатель. Я все вижу.

Он не ответил.

— Дышите, — сказала она. — Со мной.

Она закрыла глаза.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Выдох длиннее.

— Представьте, что эта магия — ребенок. Маленький, испуганный, у которого внутри пожар. Он не знает, как выпустить огонь, чтобы никому не сделать больно. И он кричит. А никто не слышит.

— Я не умею представлять таких вещей.

— Почему?

— Потому что я сам был таким ребенком. — Голос у него был ровный, но Алиса услышала — ему стоило усилий это сказать. — И никто меня не учил. Просто сказали: контролируй.

— Научитесь, — сказала Алиса. — Прямо сейчас.

Она протянула руку.

— Держитесь.

Он взял ее за руку.

И вдруг понял, что впервые за тридцать лет ему не страшно.

— И дышите.

Они дышали.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Сиреневая звезда мигнула.

Один раз. Два. Три.

— Она слышит, — выдохнул Элиан.

— Да.

Вдох. Выдох.

Звезда мигнула чаще. Быстрее. Неровно.

— Она не успокаивается, — сказал Элиан. — Она мечется.

— Потому что не верит.

— Чему?

— Что мы не сделаем больно.

Алиса сжала его руку.

— Дышите.

Звезда пульсировала — быстрее, быстрее, как сердце в панике.

— Алиса, — сказал Элиан. — Она сейчас…

— Я знаю.

— Я не могу. У меня не хватит сил.

— Хватит.

— Откуда вы знаете?

— Потому что вы уже дышите. — Ее голос был спокоен. — Вы уже здесь. Вы уже не боитесь.

— Я боюсь.

— Я тоже. — Она сжала его руку сильнее. — Но это не мешает.

Звезда вспыхнула — ярко, ослепительно, больно.

Алиса зажмурилась.

— Не убирайте руку, — сказал Элиан.

— Не убираю.

— Дышите.

— Дышу.

Свет пульсировал вокруг них — горячий, холодный, живой. Алиса чувствовала его кожей, легкими, сердцем. Он был везде. Он был внутри.

И вдруг — стих.

Звезда висела над лесом — все такая же сиреневая, все такая же огромная. Но теперь она пульсировала ровно. Медленно. Спокойно.

Как дыхание.

— Получилось, — выдохнул Элиан.

— Нет, — сказала Алиса. — Мы просто познакомились.

Она посмотрела на звезду.

— Завтра будет труднее.

— Завтра метель.

— Значит, завтра. — Она повернулась к нему. — Вы же не уедете?

— Нет, — сказал он. — Не уеду.

Они пошли обратно.

В доме их ждали. Бульк — с подозрением. Злоба — с одобрением. Лисёнок открыл рот, чтобы спросить, но Алиса покачала головой.

— Потом, — сказала она тихо.

Лисёнок кивнул и закрыл рот. Впервые в жизни.

Элиан сидел на лавке, грел руки о кружку.

— Вы не уедете, — сказала Алиса тихо, не оборачиваясь.

— Я остаюсь до метели. Я же сказал.

— А после?

Он молчал.

— Я не знаю, — сказал он наконец.

— Это уже третье «не знаю» за вечер, — сказала она. — Прогресс. Вы учитесь.

Элиан посмотрел на нее долгим взглядом.

— Вы невозможная женщина, — сказал он.

— Я знаю.

— И вы не меняетесь.

— А вы — да. — Она улыбнулась. — Понемногу.

Он не ответил.

Но и не сказал «нет».

Алиса отвернулась к окну.

И улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Чтобы никто не видел.

За окном падал снег. Сиреневая звезда пульсировала ровно. Медленно. Спокойно.

Как дыхание.

— Буль, — тихо сказал котел.

— Я знаю, — шепнула Алиса. — Я тоже.