Магия на медленном огне. Книга первая: Вкус силы

ГЛАВА 1 — Последний заказ

Мда…

Никогда бы не подумал, что последним блюдом в собственном ресторане стану я сам.

Моё тело лежало на полу — чёрное, обугленное, ссохшееся в жалкой позе эмбриона.

Не было в этом ни трагедии, ни красоты — только нелепость. Такая смерть выглядела безвкусно.

Пока плоть догорала, я ощущал, как что-то внутри медленно уходит.

Нет, не боль. Боль была раньше — в пламени, в огненной пытке, что рвала моё сознание на клочья; вдыхаемом дыме; в жаре, вползающем под кожу, как тысячи раскалённых игл.

Я чувствовал, как мясо трескается, как ткани плавятся, как органы перестают работать один за другим.

Но даже это было не самое страшное.

Страшнее была тишина после.

Покой. Покой, наступивший слишком рано.

Пожар потух.

Вода обрушилась на пепел — резкая, ледяная. Она шипела, когда касалась моих останков.

Мёртвый ресторан парил в клубах дыма, как тело великана, рухнувшего в последнем бою.

Это было не просто здание. Не просто кухня, посуда и стены.

Это была вся моя жизнь. Мой ребёнок. Моё всё.

Я родил его из боли и долга, из азартной веры в невозможное, из каждой капли пота; из бессонных ночей, из голода, из унижения, из одиночества.

Я вытащил его из пустоты.

И я был уверен — когда-нибудь, пусть не скоро, он ответит мне тем же.

Улыбкой гостя. Молчащей благодарностью.

Но нет. Я не успел.

Мы не успели.

Они пришли с цифрами, с подписями, с улыбками — как акулы.

Жирные пальцы жадно тянулись к моей мечте, и я понял: они не хотят денег.

Они хотят ломать. Ломать таких, как я.

Я не дал им шанса.

Я не подписал.

Я не сдался.

Я остался.

До конца.

До огня.

И вот — конец. Без аплодисментов. Без клиента. Без последнего блюда.

Я думал, что мне будет плевать. На всё. На себя. На то, что останется.

Но оказалось — проще забыть себя, чем забыть то, во что вложил душу.

А душа…

Душа уходила.

Я чувствовал это не умом, не телом — оно давно уже не осязало — а чем-то более древним. Глубинным.

Я ощущал, как что-то лёгкое и горячее покидает меня, будто тонкая нить рвётся между мной и этим миром.

Я стал невесомым. Лёгким, как пепел. Прозрачным.

Звуки превратились в глухой гул. Лица — в пятна. Свет — в ослепительную пустоту.

И тогда пришёл страх.

Не страх смерти — он давно прошёл.

А страх забвения. Что всё это было зря. Что меня не было вовсе. Что никто не вспомнит.

Я всегда мечтал приготовить своё лучшее блюдо и увидеть, как гость откусывает первый кусочек — и его глаза в этот момент начинают излучать счастье.

Вот бы…

Хотя бы раз…

Остатки сознания — или души — полностью растворились.

А вместе с тем и я сам.

---

ВСПЛЕСК.

ХОЛОД.

Словно меня ударили по нервам со всей силы.

Крики.

Рваные, отчаянные. Женщина — на грани. Мужчина — уставший, надломленный. Ещё кто-то рядом… шумит, мешает.

Но всё это — не как звук.

Больше как дрожь. Как вибрации, проходящие сквозь грудную клетку.

Как будто не слышишь — а чувствуешь.

Словно мир говорит с тобой не словами, а пульсом.

Я захлёбываюсь. Кричу. Но не голосом — всем существом.

Я хотел бы сказать: «Оставьте».

Хотел бы… но рот не слушался.

Горло сжато, язык — деревянный, в груди всё хрипит, будто меня выжали до последней капли.

Шум. Давление. Жар.

Боль.

Нет… не боль. Что-то новое. Иное.

Свет бил в глаза — режущий, белый.

Я хотел заслониться, но тело будто из ваты.

Руки… их нет.

Мысль вспыхнула — без паники, как сухое:

«Да, сгорел… и отрезали.»

И что теперь?

Я же повар. Я был…

Кто-то рядом — глухо, будто издалека — вспыхивает радостью.

Я ощущаю её, эту эмоцию, будто тёплую волну на груди.

Сначала тревожную. Потом — удивлённую. Потом — обрадованную.

Не слова — волны.

Что-то холодное касается меня — сильное, уверенное.

Меня поднимают, словно я ничего не вешу.

Укладывают куда-то — мягко, тепло.

Невероятно приятно и спокойно.

Тепло окутывает. Обволакивает.

Сознание плывёт.

Где-то внутри я думаю: «Обезболивающее наконец сработало…»

Смешно. И грустно.

Я проваливаюсь в сон.

ГЛАВА 2 — Чужая плоть

Я проснулся.

Сначала — от ощущения тепла.

Оно обволакивало меня, как одеяло: щекотало солнечными бликами, покалывало ароматами. Воздух был насыщенный, живой — с примесью дыма, жареного лука, прелой древесины и чего-то густого, мясного.

Я приоткрыл глаза — и увидел потолок из тёмных деревянных балок. Всё расплывалось, будто между мной и миром тянулась водяная вуаль.

Я попробовал поднять руку — и она поднялась.

Маленькая. Розовая. Мягкая, как тесто.

Не моя.

Я резко вдохнул. Сердце вздрогнуло. Тело задрожало, как от лихорадки. Я схватился за край одеяла — но даже этот жест оказался неуклюжим, чужим.

Моя грудь вдруг сжалась от странного, необъяснимого страха.

В этом теле не было моей силы. Моей привычной уверенности. Моей оси.

Эмоции нахлынули, как шторм.

Слишком острые. Неконтролируемые.

Я закричал.

Это был не крик — визг. Писк. Настоящий младенческий вопль.

Я, чёрт возьми, даже не мог сформулировать слова — только бессильное, жалкое «а-а-а», от которого самому стало стыдно.

Тут я впервые услышал гул. Не где-то далеко — прямо подо мной.

Смех. Голоса. Мужские и женские. Иногда глухой стук кружек по дереву. Шаги.

Кто-то спорил. Кто-то смеялся с набитым ртом.

Я был не дома.

Это было заведение.

Что-то вроде трактира… таверны?

Запахи подтверждали: подгоревший жир, дешёвое пиво, тесто на опаре, жареный лук, мясо в бульоне. Всё простое, грубое, но питательное.

Это было не утро в доме — это было начало рабочего дня на кухне, где кипела не только еда, но и сама жизнь.

Дверь тихо открылась.

Вошла женщина — молодая, с усталым лицом, но мягкими глазами. Она говорила что-то быстро, понижая голос, словно не хотела спугнуть и без того напуганного младенца.

Я не понимал ни слова.

Ни единого. Это был совсем другой язык. Мелодичный, странный, будто все звуки проглатывались.

Женщина подошла ко мне. Улыбнулась.

Села.

И... прижала к груди.

Я застыл.

Понял, что она собирается сделать.

— Мммф! — я заворочался, отводя голову.

Это было неправильно. Странно. Унизительно.

Я взрослый человек, чёрт побери. Шеф-повар.

Я не… ем… грудное молоко!

Но тело не слушалось. Пищало. Сопело. Реагировало на инстинкт.

Женщина мягко прижала меня ещё раз, что-то напевая.

Я упирался, а после множества тщетных попыток — она вздохнула, уложила меня обратно, укрыла и вышла.

Из-за приоткрытой двери потянуло запахом свежей каши — простой, густой, из злаков.

Я вдыхал, не осмысливая. Всё смешивалось.

Шаги, запахи, звуки — всё сливалось в новый, пугающий, но… любопытный мир.

Я закрыл глаза.

Это не мой мир. Не моё тело.

Но я жив.

И я всё ещё могу чувствовать вкус.

ГЛАВА 3 — Вкус силы

Небо за окнами медленно темнело. Закат поливал зал мягким янтарным светом, просачивающимся сквозь деревянные ставни, лишь слегка прикрытые для уюта. Воздух был тёплым, с примесью дыма, жареного лука и чего-то солоноватого — как будто поблизости была река.

Меня спустили с верхнего этажа — прямо в зал таверны. Здесь стояли длинные деревянные столы с потёртыми, но прочными лавками. Стены украшали выцветшие ткани и охапки сушёных трав. Атмосфера — простая, рабочая, но с душой.

По одну сторону зала тянулась барная стойка, за которой дымилась открытая кухня. Виднелись сковороды, котлы, большая деревянная разделочная доска, мотки пряностей, висящие под потолком. И именно из кухни вела крутая лестница на второй этаж, по которой меня, младенца в самодельной переносной люльке, сегодня и снесли. Мол, пусть будет под присмотром — пока дел по горло.

«Наблюдай, малыш», — сказал мне взглядом отец, прежде чем снова вернуться к работе.

Он был высоким, с тёмными, чуть вьющимися волосами, собранными назад в хвост. Мускулистые руки, обветренное лицо, тяжёлый фартук с пятнами масла и муки.

За стойкой возилась мать — чуть ниже ростом, светловолосая, с повязкой на голове и суровым, но добрым выражением. Она что-то быстро говорила мальчику — лет семи, может восьми — рыжеватому сорванцу, который бегал с тряпкой, увлечённо драя столы. Вся семья была при деле.

А я? Я наблюдал.

Сидел, словно маленький король, в переносной кроватке на лавке в углу, неподалёку от барной стойки. Люлька была пристёгнута кожаными ремнями — на случай, если я вздумаю резко дёрнуться. Глупо, конечно, но… приятно, что меня берегут.

Я только что поел. Густая каша — без изысков, но приготовлена грамотно. Хоть и мелькали в голове пара нюансов, которые я бы подправил.

Но главное — меня не удалось склонить к грудному молоку. И это была Победа.

«Пусть считают меня слабым, больным… Мне удобно», — думал я, лениво разглядывая потолочные балки. — «Я всё слышу. Я всё вижу».

---

Но резкий звук прервал все мыли.

Дверь таверны распахнулась с грохотом. Поток холодного воздуха взметнул занавески и заставил дрожать пламя в лампах.

На пороге стояли трое. По походке, по лицам, по неуверенной стойке — пьяные. Один — коротыш с круглым животом, второй — плечистый, в грязном плаще, третий — моложе, но с мутным взглядом и перекошенной ухмылкой.

Они вошли, тяжело ступая, будто забыв, как работают ноги. Загремели лавки, один из них едва не свалился. Они громко что-то говорили — гортанной, быстрой речью, как щёлканье языком в плохом сне.

Отец застыл у стойки. Спина выпрямилась, подбородок приподнялся. Лицо ничего не выражало — но в глазах я увидел, как сжимается внутренняя пружина.

Мать медленно отложила нож и вытерла руки о фартук. Рядом стоящий мальчишка с тряпкой остановился и спрятался за бочку.

Гости что-то выкрикнули, и один бросил на стойку горсть монет — грязных, ржавых, которые со звоном рассыпались. Одна отскочила и ударила отца в грудь.

Я заметил, как дёрнулась его щека.

Он вышел из-за стойки. Медленно. Тяжело. Без слов.

Подошёл к коротышу, взял его за ворот и, почти не напрягаясь, выволок к двери. Та распахнулась, как парус, и с грохотом захлопнулась, оставив после себя звон монетного эха.

Оставшиеся двое замерли.

А в следующую секунду — бросились вперёд.

Они налетели с двух сторон.

Один — с кулаком, другой — с криком. Грохнули лавкой, будто хотели отвлечь. Воздух наполнился резкими движениями, запахом пота, дешёвого пива и угрозы.

Отец увернулся от первого удара, но второй мужик схватил его сзади, навалившись всей массой. Стук — они вместе врезались в стену, с полки посыпались кружки.

Мать бросила взгляд на меня — и я увидел в её глазах что-то острое, тревожное. Она подхватила второго ребёнка — мальчишку с тряпкой — и шагнула ко мне. Защитить. Закрыть. Укрыть.

Отец сорвался с места. Что-то вытащил из набедренного кармана — крохотный свёрток, почти как леденец или специя. Бросил в рот. Разжевал.

И в тот же миг — вспышка.

Не света — энергии.

Вокруг него вздрогнул воздух. Линии — будто жар от камина — побежали по коже. Его глаза вспыхнули алым, словно загорелись изнутри. Мышцы налились плотью. Он больше не был просто мужчиной в фартуке — он стал бурей в человеческом теле.

Один из пьяниц ударил снова — кулак попал в грудь. И… не сработал. Отец даже не шелохнулся. А потом сам ударил. Резко. С коротким рывком.

Громкий хруст. Мужик полетел назад, как мешок муки, с грохотом ударившись о дверь. Та жалобно скрипнула, почти слетев с петель.

Второй замер. Развернулся. Побежал.

Тишина.

Но длилась она недолго — отец, всё ещё сверкающий изнутри, опустился на одно колено. Его дыхание стало резким, тяжёлым. Пальцы дрожали. Лоб покрылся испариной.

Мать подошла — уже не как страж, а как жена. Закрыла дверь. Защёлкнула щеколду. Подняла мужа, обняла и с трудом повела вверх по лестнице — туда, где свет не такой яркий.

А я смотрел им вслед.

Пламя, что только что вспыхнуло в зале, не гасло во мне.

«Еда — это не просто вкус. Не просто утешение. Здесь она… сила», — понял я. И дрожь прошла по телу. Не от страха. От предвкушения.

---

Они ушли наверх.

Тяжёлые шаги, приглушённые голоса, скрип ступеней — всё стихло, словно кто-то сдёрнул с мира одеяло звука.

Я остался внизу. В своей люльке. Один… и в то же время — нет.

Парнишка — тот самый, рыжеватый, с пучком волос, топорщащихся в разные стороны — стоял напротив меня. Он не смотрел в потолок. Не смотрел в дверь. Он смотрел на меня.

Не как на ребёнка. Не как на куклу. А как на… что-то важное.

Он подошёл ближе. Тихо. И аккуратно — будто боялся разбудить, хотя я и не спал. Сел на корточки.

Мы смотрели друг на друга. Долго.

Он что-то сказал, но я снова не понял. Его слова были мягкими, почти шёпотом. Я уловил лишь мелодию, не смысл. Но это и не имело значения.

Я знал, что он пытался передать:

Ты в безопасности.

Я буду рядом.

Мы — семья.

Тогда я впервые почувствовал, что моё сердце — не только шефское, не только из прошлого. Оно начало пускать корни здесь.

Медленно, глубоко, как росток — пробиваясь сквозь чужую плоть, врастая в эту землю, в этот дом, в этих людей.

Возможно, это была детская химия. Или моё детдомовское прошлое. Неважно. У меня — ещё один шанс.

Но теперь у меня есть семья. А остальное… неважно.

В том зале, пахнущем пригорелым маслом, древесиной и пылью, я впервые подумал не о вкусе еды.

А о её смысле.

Сила. Забота. Связь.

Если блюдо может защитить… вдохновить… изменить тело —

то, может, оно может даже исцелить душу?

Я ещё не знал, как. Не знал, с чего начать. Я не знал языка. Не мог даже встать на ноги.

Но в груди уже загорелось что-то.

Маленькое. Яркое

. Как огонёк на фитиле.

Желание.

Желание творить. Учиться. Готовить. Менять.

Пока что я — младенец.

Но внутри меня уже клокотала кухня.

ГЛАВА 4 — Искорка

После недавнего происшествия меня перенесли в другую комнату.

Не потому что я капризничал. И не потому что что-то случилось со мной. Наоборот — всё дело было в нём.

Отец.

С момента, как он использовал… это, его состояние почти не изменилось. В комнате, где я проснулся до этого — в спальне родителей — стоял резкий запах раскалённого железа, прелого пота и лекарства. Отец кашлял так, словно лёгкие вырывались наружу. Хриплое, будто сломанное, дыхание становилось всё громче к ночи, срываясь на какие-то надсадные клоки. Сначала я просто не мог уснуть. А потом… мне стало страшно.

Я слышал, как он мучается, как с трудом дышит, и внутри что-то болезненно сжималось. Я видел, что эффект его "сверхсилы" длился от силы двадцать секунд, но последствия — затянулись на долгие часы. Несопоставимая плата.

И тогда мать решила, что нам обоим нужен покой — отцу, которому точно было не до детского плача, и мне, не способному уснуть рядом с таким мучением.

Так я оказался в другой комнате.

Небольшая, с низким потолком и покосившимся оконцем, сквозь которое врывался холодный, живой воздух ночи. Здесь пахло деревом, немного пылью, пряным маслом и чем-то тёплым, почти человеческим. У стены стоял комод с кучей мелких царапин на фасадах — как будто кто-то часто забывал, что ногти — это не инструмент. Над кроватью висел кривоватый рисунок: коряво нарисованная курица в шлеме с мечом. Видимо, местная гордость.

Насколько я понял, это была комната моего старшего брата.

Мама занесла меня в той же самодельной люльке, поставила на скамеечку у кровати и что-то тихо сказала брату. Вероятно, просила — присмотреть. Или просто быть рядом.

Он не возражал.

Он даже улыбнулся.

Потом подошёл ко мне, присел — и просто… посмотрел.

Его взгляд был полон чего-то необычного. Не жалости, не скуки. А чего-то более взрослого и зрелого… Ответственности? Он провёл рукой по моей голове — аккуратно, будто боялся испортить что-то важное. И начал что-то бормотать. Тихо. Почти шёпотом. Он остался рядом, тихо сидя, не отводя взгляда, пока я не стал засыпать. В комнате стало тихо, и я чувствовал себя в безопасности.

Я не понимал слов, но чувствовал, как внутри у меня всё замирает. В хорошем смысле.

Тревога, вызванная кашлем отца, страх перед новым пространством, напряжение — всё это отступало. Медленно. Но верно.

Мир снова становился безопасным.

Я начал проваливаться в сон.

Но впервые за долгое время двух жизней — с ощущением, что даже в этом странном мире… у меня есть кто-то рядом.

Но сон не продлился долго.

---

Я проснулся не от страха и не от кашля отца.

Меня разбудил голод — обыденный, земной, почти уютный. Где-то внутри живота начало потягивать и скручиваться, как напоминание, что тело требует заботы. Сначала я хотел заплакать. Это был единственный способ заявить о себе. Но прежде чем первый всхлип сорвался с губ, я заметил движение.

Что-то тихо шелестело у окна.

И тогда я увидел его — брата.

Он стоял, чуть пригнувшись, в полумраке ночи. Холодный ветер шевелил его волосы. Окно было приоткрыто, и за ним раскинулась густая тьма с редкими огоньками вдали. Он что-то делал с руками. Ладони были вытянуты вперёд, и вдруг — между ними вспыхнул огонь.

Маленькое пламя — золотистое, тёплое, трепещущее на фоне ночи.

Он подбрасывал его вверх, словно хотел, чтобы оно взлетело, но каждый раз оно угасало — не сразу, но слишком быстро. Он пробовал снова. Сосредоточенно, спокойно. Повторяя одни и те же движения. Как будто кто-то их ему показал, и он не собирался останавливаться, пока не добьётся успеха.

Я смотрел, затаив дыхание.

И в этот момент что-то перевернулось во мне. В мире.

Если он может вызвать огонь… значит, возможно многое.

Я начал представлять — неосознанно, почти инстинктивно, будто эти мысли приходили не из головы, а из самой глубины души:

Сначала — кристально чистая вода. Прямо из воздуха, из самой влаги, плавающей в ночной прохладе. Она собирается в упругий шар — гладкий, идеально прозрачный. Внутри — овощи. Свежие, сочные. Они вырастают тут же, из тонких нитей земли, пробиваясь сквозь воображаемую почву: морковь с тонкими корешками, упругие стебли лука, капуста, что распускается, словно цветок.

Вода обнимает их, будто живая. Внутри неё начинается движение — и тогда приходит огонь.

Он не поджигает. Он обволакивает. Вокруг капли образуется ореол тепла, и она начинает кипеть — мягко и мерно, как дыхание великана. Пар поднимается вверх, и с ним — запах. Пряный. Густой. Сладость варёной моркови, терпкость зелени, влажная свежесть земли.

И тогда приходит ветер.

Он проносится мимо — холодный и живой — и уносит лишнее, оставляя только нужное. Он дует на пузырь, остужая его. Ароматы меняются: теперь они тоньше, чище. Чуть дымные. В них слышится лес: смола, кора, сосновые иголки. И что-то из детства, что-то уютное — запах мягкого хлеба, согретого на костре.

Этот бульон не существовал. Но я чувствовал его сильнее, чем что-либо до этого.

Я хотел знать, как это работает. Хотел узнать, как это сделать. Повторить. Пережить снова.

Голод к знаниям стал почти физическим. Сильнее настоящего.

Но тело решило иначе.

Настоящий голод напомнил о себе резко. Больно. И я не выдержал — заплакал.

Брат вздрогнул. Огонёк в его руке мигом исчез. Он обернулся, испуганно глянул на меня — и кинулся к люльке. Его лицо резко посерьёзнело. Он склонился надо мной — неуклюже, но с решимостью. Наклонился так, будто хотел что-то сказать… но не стал.

Лишь сжал кулак, резко поднял его над головой. Улыбнулся. Силён, мол. Защитит. Всё будет хорошо.

Потом развернулся и побежал. Наверное, за мамой.

Я остался один. В своих мыслях.

В этом мире, где на ладони может вспыхнуть пламя… моё воображение уже создавало целый пир.

ГЛАВА 5 — Искры в тени.

Прошло четыре месяца.

Время в детском теле текло странно: дни сливались в цепь повторений — еда, сон, свет, тепло… но воспоминания о том утре остались.

Не о бое. Не о допинге, что отец принял тогда. А о том, что было после.

Я проснулся от мягкого шороха. В комнате было тихо, только лёгкий скрип досок под ногами. Я снова был в родительской спальне — в том же углу, где стояла моя кроватка. Отец сидел на краю кровати, опираясь на локти. Бледный, но живой. Губы тронула усталая улыбка, глаза были мутными, но ясными. Он уже мог дышать без боли.

А потом пришла мать.

Она вошла быстро, но без лишнего шума. Замерла на мгновение, глядя на него — будто убеждалась, что он действительно живой.

И сразу после — вспышка. Не ярости. Нет. А тревоги, боли и злости, смешанных в один голос.

Она говорила быстро, чётко, с нажимом. Я не понимал слов, но понимал суть. Она не кричала — но голос её бил, как струя ледяной воды. Он пытался ответить, оправдаться, пошутить — но всё глохло под её тоном.

Его плечи опустились. Он не спорил. Лишь кивал. И, в какой-то момент, просто выдохнул. Словно признал: да, был неправ.

А потом она шагнула к нему — и просто обняла.

Словно всё, что было до этого, было просто обёрткой. А внутри — только страх. Что он мог не проснуться. Что она могла остаться одна с детьми.

Обняла крепко, как будто боялась отпустить.

Когда она отстранилась, лицо её было спокойнее. Она протянула руку, вытащила из-под подушки маленький кожаный подсумок — тот самый. Открыла, мельком заглянув внутрь, что-то шепнула — и ушла.

Больше этот подсумок никто не видел.

Я постепенно учился.

Слов было немного. Но у языка была форма — звук, повтор, смысл. Я уже различал имена:

Тейна — мать.

Кай — отец.

Лесс — брат. Его имя звучало чаще всего. То в голосе матери, то в отрывках отца. Оно было коротким, звучным. И очень точным.

И ещё было моё имя — Нут. Реже, тише, но всегда с особой теплотой. Иногда его произносили вместе с фамилией — Тарн. Она объединяла нас всех. Мы были семьёй Тарн.

Я выучил несколько десятков слов — простых, часто повторяемых. Остальное приходилось угадывать: по тону, жестам, ситуации. Я ошибался. Часто. Но всё же — понимал всё больше.

Родителей почти не было. Мать — как ураган: приходила, приносила тепло, и исчезала в делах. Отец восстановился и тоже утопал в работе. Лишь иногда он подходил к люльке, смотрел с улыбкой и что-то бормотал. Его голос был глубоким, немного хриплым. Спокойным.

А вот Лесс был рядом почти всегда.

Он не просто смотрел за мной. Он жил рядом. Подавал игрушки, укачивал, кормил, ворчал, когда пачкались пелёнки. Он был не старше восьми — может, чуть меньше — но вёл себя так, словно был на десять лет взрослее.

Но самое главное — он тренировался.

Я не сразу это понял. Сначала — просто исчезал. Тихо. Без следа. Брал меня на руки, клал в люльку — и уходил. Всегда в одно и то же время. И всегда возвращался с тем же запахом — копчёной древесины, золы, и палёных волос.

Иногда я замечал: на его пальцах — тонкие ожоги. Или сгоревшие ресницы. Один раз — подрубленный рукав, как будто он пытался что-то скрыть.

Он тренировался в тайне. Почему — я не знал.

Запрет? Опасность? Кто-то не должен был об этом знать? Мне оставалось только гадать.

Я чувствовал его настойчивость даже издалека. И каждый раз, когда он возвращался, в его взгляде было чуть больше решимости. Или усталости.

Он учился. Искал силу. Строил что-то внутри себя.

А я смотрел и пытался за ним наблюдать. В те редкие минуты, когда он делал это рядом. Пытался повторять. Тянуть руки вперёд. Сжимать пальцы. Искать в себе то, чего не знал.

Но — ничего. Ни искры. Ни жара. Ни даже намёка на магию.

Может, моё тело ещё слишком маленькое. Может, я что-то упускаю.

Но я не сдавался.

Огонь был рядом. Я чувствовал это. И ждал своей очереди.

Так продолжалось ещё месяц.

Каждый день повторялся как по часам: утренний свет, запах молока, шелест голосов за дверью. Мать — как ураган, отец — как тень. А Лесс — рядом. Всегда рядом.

Он больше не прятался. Он тренировался со мной.

Но это случилось не сразу.

Однажды утром всё было как обычно. Лесс стоял у окна, вытянув руку вперёд. Пальцы сложены в сложный, странный жест. Он шептал что-то под нос — как всегда, когда сосредоточен. Я лежал в люльке и, как всегда, наблюдал. Повторял. Тянул руки. Пытался сжать пальцы в том же порядке, что и он.

Он обернулся — случайно. Смотрел рассеянно, но потом вдруг замер. Взгляд сузился. Он смотрел, как я тянусь за ним, как точно повторяю жест.

Он поднял руку снова. Медленно. Я — тоже.

На его лице мелькнула тень тревоги. Он сделал шаг назад, будто испугался — не меня, а того, что увидел. Как будто что-то необъяснимое вдруг стало реальным. Он не понимал, что происходит, но понимал — это важно.

А потом — улыбка.

Настоящая, широкая, с каким-то облегчением. Он шагнул обратно, присел рядом и заговорил. Быстро, сбивчиво. Я понимал лишь отдельные слова:

"Брат."

"Вместе."

"Круто."

"Тихо, ладно, секрет."

Он больше не уходил. Не прятался.

Теперь он учил. Говорил больше, показывал больше. Я ещё не понимал сложных слов, но видел, как он гордился своими движениями. Он делал их с нажимом, с паузами, оборачивался, смотрел на меня — ждал, чтобы я повторил. Иногда смеялся, когда получалось. Иногда качал головой, терпеливо показывая снова.

И в конце каждого занятия он делал один и тот же жест — указательный палец к губам. Тихо. Даже в этом мире он значил то же. Не рассказывать. Секрет.

Это стало нашей тайной.

---

А потом пришёл сон.

Он не был ярким, как видения. Не был страшным. Просто — глубоким. Я парил в темноте, как будто внутри чьего-то дыхания. Вдалеке — сияние. Четыре источника. Один за другим.

Огонь. Яркий, жадный, как пламя в кузнице. Он рвался вперёд, пожирая всё.

Вода. Мягкая, текущая, бесконечная. Её движения убаюкивали.

Земля. Тяжёлая, тёплая, полная жизни.

Воздух. Холодный и свободный, как ветреная вершина.

Они кружились вокруг. Не говорили. Не приближались. Но я чувствовал: они смотрят.

Выбирают.

И вдруг — тишина.

А потом — мягкий толчок в грудь. Как удар сердца. Но не моего.

Я проснулся.

Комната была тёмной, только лунный свет стелился по полу. Всё казалось обычным. Но внутри — нет.

Я почувствовал его сразу.

В груди, прямо за рёбрами, будто тлел маленький шар. Он не пульсировал, не светился — но был. Густой. Тёплый. Живой. Пока пустой, но он медленно, неторопливо начал наполняться.

Я не знал, чем оно наполнится — энергией? пониманием? —

но знал точно: это было началом.

На лице появилась улыбка.

Та самая, которую невозможно сдержать. Да и не хотелось.

---

На утро всё началось как обычно.

Свет пробирался сквозь щели в ставнях, запаха утренней каши ещё не было, но дом уже просыпался. Мать торопливо передала меня Лессу, как делала это уже сотни раз. Он зевнул, подхватил меня уверенно, на автомате. И тут — всё изменилось.

В момент, когда его ладони коснулись моего тела, он резко вздрогнул.

Как будто удар током пронёсся по его рукам.

Он отшатнулся, отдёрнул пальцы, как от обжигающего угля, и застыл. Его глаза — ещё сонные секунду назад — расширились. Он не сводил с меня взгляда, полный тревоги и непонимания. Будто увидел во мне что-то, чего не должно было быть.

Он стоял так, не шевелясь, почти минуту. Дыхание у него сбилось. Лицо побледнело, а губы сжались в тонкую линию. В глазах — то ли испуг, то ли неверие. Он медленно покачал головой, будто не доверяя самому себе.

Потом, будто преодолевая что-то, Лесс глубоко вдохнул, сжал кулаки — до хруста — и снова шагнул вперёд. Медленно, будто подходил к краю обрыва.

Он поднёс ладони, осторожно, будто прикасался не к младенцу, а к раскалённому металлу. И всё же взял меня на руки.

Он дрожал. Я это видел. Он ощутил ядро во мне.

А я — услышал отклик в нём.

В его груди был огонь. Ровный, ещё юный, но живой. Не бушующее пламя, а жаркий уголь — как очаг, в котором только начинает разгораться сила. Он был тёплым, понятным. Стихия, которая выбрала его и ждала, когда он вырастет, чтобы раскрыться в полную силу.

Но моё… Моё было другим.

Оно было тихим. Молчаливым. Но в этой тишине пряталась бездна.

Не пламя — а огненный праха, предшествовавший солнцам.

Не вода — а древний прилив, что заливает берега до самого неба.

Не земля — а вес плиты, на которой покоится целый мир.

И не воздух — а вечный шквал, забывший, что такое покой.

Моё ядро было не стихийным откликом, а основой. Первозданной. Силой, от которой хочется отвернуться — не потому, что она злая, а потому, что слишком большая.

Лесс чувствовал это. И не понимал. Но знал — что-то изменилось навсегда.

Он прижал меня к себе — крепче обычного. Долго стоял, уставившись в одну точку. Потом медленно опустил меня на свою кровать и стал напротив. Его лицо было сосредоточенным, в нём ещё бродили остатки страха. Но и решимость тоже была.

Он медленно показал руками знакомый жест. Один из тех, что мы повторяли в нашей тайной игре. Его лицо напряглось, мышцы вздулись, жилы проступили на шее. И вдруг — пламя. На ладони. Яркое. Оно росло, раздувалось, пока не стало почти с него самого. Он держался, сколько мог — но потом огонь сорвался и погас, а он упал на кровать, весь в поту, обессиленный.

Он перевёл тяжёлое дыхание, повернул голову ко мне — и, с трудом улыбнувшись, указал пальцем:

— Твоя очередь.

Я вытянул руки и нырнул вглубь себя.

Там, внутри — не просто пламя. Оно не горело — оно ждало. Как зверь в клетке. Оно узнало мой зов и откликнулось. Сначала — тепло. Потом — жар.

И вдруг — всё сорвалось.

Пламя не потекло — оно рвануло. Вырвалось из груди, хлынуло в руки, и мир словно вздрогнул вместе со мной.

Я не успел понять, что сделал — оно уже было снаружи. Не вспышка, не струя. Крик стихии.

Потолочные балки почернели, воздух в комнате задрожал.

Я испугался. Слишком резко. Слишком сильно. Я остановился, как только понял, что сделал. Но тело… — маленькое, хрупкое — не справилось.

Я разрыдался.

Не от боли. От ужаса. Я не хотел. Но это вышло само.

Я уже слышал шаги. Торопливые. Материнские. Она бежала наверх.

И я знал: брат, который столько месяцев скрывал свою магию, который держал в себе эту тайну — теперь окажется в беде.

Из-за меня.

Я попытался сдержать рыдания. Но было уже поздно.

Дверь распахнулась.

Мать вбежала в комнату.

Её взгляд метнулся по стенам — обуглённый потолок, копоть, дрожащий воздух. На полу — я, плачущий, растерянный. Рядом — Лесс, побледневший, будто увидел смерть. Она остановилась. Не закричала. Не метнулась вперёд. Лишь тихо — почти шёпотом, но с таким напором, что всё внутри сжалось, — спросила:

— Что здесь случилось?

Лесс молчал. Пытался что-то сказать — но язык не слушался. Он смотрел на мать, потом на меня, снова на неё. В глазах у него металось: страх, вина, отчаяние. Мать шагнула ближе. В голосе — всё та же тишина, но теперь в ней сквозила тревога:

— Лесс. Говори. Быстро. Кто это сделал?

Я закричал. Захлёбываясь, издавая бессвязные звуки, пытался сказать, что это я. Что он не виноват. Что я... это я!

Но изо рта вырывались только всхлипы и бульканье. Никаких слов. Только крик.

Лесс посмотрел на меня. Глаза его дрогнули. И вдруг — он улыбнулся. Тепло. Так, как улыбается только старший брат, который готов стоять за младшего до конца.

— Это... я, — выдохнул он. Голос дрожал, но в нём звучала решимость. — Я хотел... показать ему, какой я сильный. Похвастаться...

В его глазах появилась печаль. Но и гордость тоже. Он знал, что поступает правильно. Он — старший. Он должен был защитить.

Мать опустилась на колени. Долго смотрела на него. Глаза её дрожали. Когда заговорила — в голосе было не обвинение, а боль:

— Ты же помнишь, что случилось с дедом?

Он кивнул. Молча.

— Его казнили. Потому что кто-то увидел, как он подкуривал трубку магией. Патруль. Один взгляд — и всё. Без суда, без слов.

Она перевела дыхание. Медленно. Будто боролась с собой.

— Это дед тебя учил?

Он не ответил. Но взгляд — сказал всё.

И тогда я понял. Всё то, что он повторял каждый день — жесты, ритмы, шёпот — это было наследие. Память. От деда. Магия, что передавалась в тишине.

Мать закрыла глаза. Потом — посмотрела на него почти с мольбой:

— Ты знаешь, что надо делать.

Он кивнул. И шагнул ко мне.

Глаза у него блестели от слёз, но губы тронула добрая улыбка. Он наклонился, прошептал еле слышно:

— Не забудь...

И произнёс слово.

Одно. Необычное. Как будто выдернутое из самой сути магии.

Я почувствовал это сразу.

Внутри него что-то треснуло. Как кристалл, надломленный изнутри. Магия — та, что я ощущал как жаркий уголь — вытекала. Красной дымкой. Легко. Без боли. Но с ощущением утраты.

Он отдал всё.

Добровольно. Ради меня.

Я вскрикнул. Отчаянно. Грудь сдавило, будто что-то вырывалось наружу. Я не знал, как, не знал, когда — но поклялся себе: я верну ему это.

Что бы ни случилось. Чего бы это ни стоило.

Я кричал. Но он понял.

Даже если это были только детские всхлипы — он понял.

Он посмотрел на меня в последний раз — уже обычным взглядом. Без магии. Без силы. Только брат. Старший. Защитник.

И улыбнулся.

Глава 6. Вкус взросления

Это был вечер тёплого летнего дня — почти как тот, в который я родился.

Пирог пах мёдом, поджаренной корочкой и корицей. Он был ещё горячим, стоял в самом центре стола, и от него поднимался тонкий сладкий пар. Я смотрел на него и едва сдерживал слюну. Пирог был прост по меркам моего вкуса, но отсутствие интересной еды в повседневной жизни давало о себе знать, и оттого я лишь сильнее мечтал повзрослеть — чтобы самому искать вкусы этого мира.

Вокруг были мама, папа и брат — вся наша небольшая семья. Сегодня мне исполнилось семь.

Семь — в этом краю возраст перехода. С этого дня ребёнка больше не считают просто малышом: он становится Квиком. Это не значит, что ты вдруг становишься взрослым, но теперь ты должен выбрать — остаться с семьёй и учиться их ремеслу или же пойти в школу, на учёбу, а может и в военный колледж. Обычно дети в этом возрасте не особо понимают, чего хотят. И часто выбирают наугад, но я знал с самого первого дня.

Моя семья владела таверной. Официально она называлась «Сытый и добрый», но местные её все звали просто — «У старого дуба». Всё из-за дерева, что росло у входа: широкого, с раскидистыми ветвями и толстой, шершавой корой. Оно не было сказочно огромным, но всё равно словно придавало заведению надёжности и покоя.

Лесс недавно обмолвился, что остался тогда не столько по любви к таверне — просто ему было страшно. Детская неуверенность, боязнь всего нового… Он не был готов уезжать от родителей и от того, что знал с детства.

Я сразу сказал, что, как и мой брат, хочу остаться — помогать и учиться на кухне. Готовка всегда была моей страстью.

Родители тогда улыбнулись. Думаю, они ожидали этого. Но в их глазах всё равно мелькала тревога — не за меня, а за то, что я мог выбрать другой путь. Уйти за пределы деревни… и не вернуться.

За эти семь лет я многое подслушал. Таверна — не школа, но она учит куда лучше. Люди, что приходят выпить, болтают. Слишком много. Особенно после второй кружки. Я слушал и запоминал. Постепенно картина стала ясной: всё, что произошло с братом, всё, что пришлось ему сделать — не было случайностью. Это всё тянулось из самого сердца королевства.

Королевство Жарон, как я понял, уже лет пятнадцать гниёт изнутри. Король пришёл к власти не совсем честно — об этом никто прямо не говорит, но намёки были. Люди говорили, что старого короля не стало «внезапно», и как-то сразу вокруг трона собрались странные люди — богатые, но жадные, умные, но подлые. С тех пор налоги только росли, суды работали по звонкой монете, а армия — та вообще превратилась в сборище головорезов. Их тут звали "медяные псы" — потому что лаят за звон монет.

Почти в каждой семье в округе кто-то пропал, оказался в тюрьме или исчез без следа. У нас тоже: два брата матери, сестра отца… дедушка. Я слышал, как о них говорили — тихо, с болью.

А потом были слухи — про ту девочку. На рынке. Кто-то крикнул, что она маг. Кто-то увидел, как у неё засияли руки. Её схватили прямо там, при всех. Что с ней стало — никто не знал, но разговоры не утихали долго.

Говорят, именно после этого случая маги и поднялись. Неорганизованно, но решительно. Восстание началось почти сразу — как будто они только и ждали повода. Они не были солдатами, но были сильными. Они верили, что смогут. И люди верили. Но всё кончилось быстро. Армия знала, что делать. Их перебили. Почти всех. Прошло уже четырнадцать лет, а про это всё ещё шепчутся. Кто-то называет их героями, кто-то — дураками. И те, кто второе говорит вслух — часто потом вытирают кровь с лица.

Отец никогда не вступал в эти разговоры. Он наливал молча. Но однажды сказал мне: он бы пошёл с ними тогда. Но мама не дала — на его руках в тот момент был новорождённый Лесс.

После восстания всё только ухудшилось. Магов, не связанных с короной, стали называть «дикими». Их хватали, казнили без суда, сжигали — даже детей. Те, кто не успел сбежать, погибли. Остальные укрылись далеко на западе, в аномальной зоне леса Зарго — там, где водятся волшебные твари, и опасность подстерегает на каждом шагу.

Ходят слухи, что они выжили. Что стали другой армией — малочисленной, но упрямой. Нападают на обозы, раздают украденное бедным. Я не знаю, правда ли это. Но в таких историях всегда есть доля истины. Люди не просто так пересказывают их снова и снова.

Я стоял перед пирогом. Вспоминал всё, что узнал за последние годы. Будто собирал по кусочкам что-то важное. Я ещё не знал, что сделаю, но знал точно: я не забуду ни одну жертву. Не предам оказанного мне доверия брата.

Особенно после того, как он сказал, что отдал свою силу потому, что понял — он не сможет сделать то, что смогу я. Он был ребёнком, выросшим на тех же рассказах, что и я, и жаждал силы, чтобы спасти свою семью от гнёта. Он хотел быть сильным и храбрым защитником королевства.

И отдал всё ради этой мечты, потому что поверил в меня и в мои силы. А мне ничего не остаётся, кроме как вернуть долг брату, не дать исчезнуть памяти о тех, кто боролся. Я сделаю всё, что в моих силах: верну этому королевству вкус свободы.

В прошлой жизни меня сожгли в собственном ресторане. Разрушили всё, что я любил, и тогда я ничего не мог с этим поделать. Но теперь у меня есть второй шанс. Новый мир. Сила.

Так что, пока я не приготовлю тот самый бульон из моих грёз, который сможет насытить не только тело, но и душу — я не успокоюсь.

Но даже когда он будет готов, я не остановлюсь.

Потому что с каждым днём всё больше понимаю — суть не в блюде, а в тех, ради кого ты его готовишь.

Семья. Дом. Свобода. Это не просто слова. Это — мой огонь. И пока он горит, я Нут Тарн не отступлю.

Потому что теперь весь мир — моя кухня.

И я не дам им готовить на ней своё протухшее дерьмо.

Глава 7. Первый ингредиент

С утра небо было чистым, а воздух — чуть влажным, пахнущим тёплой землёй и молодой листвой. Солнце только начинало подниматься, когда мы с Лессом подошли к кромке леса. Там пахло совсем иначе: сырой корой, смолой и прелыми, прошлогодними листьями, которые за зиму утонули в земле и теперь отдавали мягким, едва уловимым тлением. Это был мой первый поход без взрослых — только мы с братом. Раньше, когда мы всей семьёй отправлялись за травами, такие вылазки больше напоминали прогулку. Но сейчас всё было по-другому. Мы оба знали: сегодня я впервые был не просто ребёнком — я стал Квиком. А значит, можно было практиковаться чаще. Я украдкой улыбнулся: в моих планах было куда больше, чем просто корзина с грибами. Лесс знал об этом. Он всегда знал. С тех пор как я научился говорить, я делился с ним всем — и он был единственным, кому я показывал свою магию. Я верил ему на все двести процентов.

Теперь, углубившись в лес и отойдя достаточно далеко от деревни, я мог не сдерживаться. Вокруг звенела утренняя тишина, сквозь ветви пробивался свет, в вышине щебетали птицы, а в зарослях сновали белки. Лесс тоже смотрел по сторонам, но в его взгляде было не беспокойство, а предвкушение. — Только, давай, сильнее, — радостно сказал он. — Давай, Нут, не бойся, тут никого нет. — Я знаю. Но лучше отойди, — ответил я.

В который раз я заглянул внутрь. Моё ядро за эти годы изменилось: стало плотнее, тяжелее и было заполнено до краёв. Лесс говорил, что его нужно опустошать как можно чаще — от этого оно растёт, крепнет, наполняется быстрее. Моё ядро отличалось с самого начала: в него были вплетены все четыре стихии — чистые, первобытные. Оно было как свернувшийся клубок живого света, ощутимо пульсирующий внутри меня. И я уже тогда понимал — мне досталась не просто редкость, а настоящее сокровище. Это давало мне фору лет на десять, если не на все пятнадцать, перед другими детьми. Лесс рассказывал, что магия — это всё: жизнь, смерть, пустота и хаос. Он цитировал деда, а я слушал, затаив дыхание. Слушал и запоминал. Он учил меня чувствовать магию в каждой травинке, в каждом дуновении ветра. Мой мир изменился, когда я научился закрывать глаза и "видеть" всё в радиусе двадцати метров. Лесс говорил, что сам ощущал только два. А дед — всю сотню. Он делился всем, чему научился от деда — сильного мага огня. У того был шанс спастись, уйти в Зарго, но он остался: знал, что иначе заберут родителей и маленького Лесса. Он сдался. И его казнили. Он сделал это, чтобы спасти семью. Чтобы у нас был шанс.

Теперь этот шанс — я. Я не должен быть сильнее него. Я должен быть сильнее всех. Сделать то, чего не делал ещё никто. Не ради славы. Ради того, чтобы однажды никто больше не выбирал между собой и близкими. Чтобы страх больше не имел последнего слова.

Я закрыл глаза. Магия отзывалась сразу. Она была повсюду — в стволах деревьев, в земле под ногами, в лёгком дыхании ветра. Её потоки были разной плотности: где-то — лёгкие, почти неощутимые, как дыхание спящего зверя; где-то — тяжёлые, насыщенные, словно испаряющийся мёд. Моё собственное ядро мерцало ровным, мощным светом — и я чувствовал, как оно пульсирует, подчиняясь моему намерению. Я протянул руку вперёд и позволил энергии вытекать наружу — не резко, а сдержанно, как учил Лесс. Поток пошёл из груди в плечо, затем — в кисть, и вот уже над раскрытой ладонью из окружающей влаги начала собираться капля воды. Сперва она была размером с орех, затем — с яблоко, и продолжала расти, пока не достигла размеров доброго мяча. Капля медленно вращалась, удерживаемая невидимой силой, и казалась почти живой. — Ого… — выдохнул Лесс, сделав шаг вбок. — Ты точно сдерживаешься? — Ещё как. Стараюсь изо всех сил. Но дальше за себя не ручаюсь, — ответил я.

Я сжал магию. Капля зашевелилась, начала деформироваться — сперва вытянулась, затем сплюснулась, превратившись в плотный диск. Вода в нём бурлила, завихрялась, словно внутри был шторм. Я усилил сжатие — диск начал светиться голубым, по краям пошли тонкие волны, и воздух вокруг затрещал от напряжения. — Так... — Лесс оглянулся, явно прикидывая масштаб бедствия. — Только не по деревьям. Видишь валун? Вон, между двух сосен. Метров пятьдесят. Я кивнул, открывая глаза. Валун был массивный, почти человеческого роста, покрыт лишайником и мхом. Идеальная цель. — Готов? — спросил я. — Я уже за тебя боюсь, — пробормотал Лесс и отошёл подальше. Я сделал глубокий вдох. Затем выдох — и выпустил снаряд. Сжатая вода взвыла, когда сорвалась с ладони, рассекла воздух и рванула вперёд. Удар получился сильный. Слишком сильный. Вот только точность оставляла желать лучшего. Валун не пострадал от слова «совсем». Но спустя секунду раздался громкий треск — и за ним, словно в домино, начали падать молодые деревья. Три… пять… семь.

Я застыл, не веря своим глазам. Лесс выругался — но в его голосе звучал не испуг, а чистое восхищение. — Ты видел это?! Это же… Да это же просто! — Он хлопнул себя по лбу. — Ты срезал их одним броском! Одним! Это даже не вода — это какое-то боевое лезвие! — воскликнул он, озираясь. — Но, чёрт, как же громко. Надеюсь, никто не услышал.

Я медленно опустил руки, чувствуя, как лёгкая дрожь прокатывается по пальцам. — Пожалуй, нужно придумать имя для этого трюка, — пробормотал я, всё ещё глядя в сторону рухнувших деревьев. — Но главное — это ещё не предел. —

Ты сам-то понял, что сейчас сделал?

— Понял, — кивнул я. — Теперь не полностью, но начинаю понимать, как контролировать это. Осталось выжать всё, что осталось.

С этими словами я вновь вытянул энергию, но теперь — не сосредоточенно в одну точку, а рассеял её по воздуху, словно растворяя в пространстве. Я закрутил её в поток ветра, поднимая с земли пыль, листья, мелкие ветки. Потоки закружились в спираль, поднимаясь всё выше, и вскоре над нами взвился целый вихрь. С каждым рывком магия уходила наружу, ядро внутри становилось всё легче и пустее, словно я выжигал из себя всё до последней капли. Когда всё наконец стихло, я выдохнул, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. Ядро опустело, но сразу же жадно начало заполняться вновь.

— Ну вот, теперь можно и за грибами, — сказал я, обернувшись к Лессу.

— Да, конечно… — он всё ещё стоял, разинув рот. — «За грибами». Простой утренний сбор, ничего особенного.

Я усмехнулся и закрыл глаза. В таком состоянии я мог «видеть» всё: спрятанные под листвой грибы, ягоды, прячущиеся в тени, редкие травы, которые распознавал по характерному магическому оттенку. Я методично двигался по участку, аккуратно срезая нужные растения, складывая их в мешок. Лесс параллельно расставлял силки — быстрыми, привычными движениями, почти на автомате. Мы работали слаженно, спокойно. И вдруг — вспышка. На краю моего магического зрения возникло нечто. Яркое, живое, магически перенасыщенное. — Что это… — прошептал я. Я не открыл глаз, просто потянулся вниманием — и увидел. Это был заяц. Только... рогатый. С короткими, изогнутыми рожками и светящимся телом. Он будто был вырезан из света. Мгновенно вытянув новую порцию энергии из ядра, я заковал его задние лапы в землю. Почва поднялась, сомкнулась вокруг него, удерживая. Он заверещал пронзительно.

— Лесс! Иди сюда, быстро! Он подбежал. Мы оба уставились на существо.

— Ты тоже это видишь?.. — тихо спросил он.

— Как не видеть. Он рогатый и светится, как маяк.

— Это точно заяц?

— Ну… почти. Но в нём магии больше, чем в половине деревни. Лесс осторожно подошёл, обвязал его бережно, но крепко, и закинул в отдельный мешок.

— Лучше пусть никто не видит, что у нас есть. Даже не знаю, продавать его или показывать…

— Отцу. Только отцу, — твёрдо сказал я. — Он может знать, что это.

— Ну что ж, если ты так говоришь, — сказал он, не отрывая взгляда от рогатого зайца. — Тогда пойдем домой. Всё, что нужно, собрали? — Да, всё. Грибы, травы, ягоды, всё на месте. Пора домой.

Когда мы выходили из леса, солнце уже опускалось к горизонту. Лесс молча поправил мне лямку рюкзака и слегка подтолкнул вперёд. Мы шли молча, каждый поглощённый своими мыслями, и не заметили, как приблизились к нашему дому.

Глава 8 — Вкус запретного

Мы вошли в таверну, как всегда —обдуваемые тёплым паром еды и шумом голосов. Пахло жареным луком, хлебной коркой, копчёной рыбой. За обычными столами сидели привычные лица: старик Бург с вечно запутавшейся бородой, Мила — вдова, что всегда просила добавить в суп побольше чеснока , двое плотников, обсуждающих заказ.

Все приветливо кивнули, кто-то махнул рукой. Улыбки, как всегда. Но тут взгляд зацепился.

Он сидел у дальней стены — один, как чужой гвоздь в знакомом дереве. Поначалу я подумал, что ошибся, но... нет. Это он. Один из той троицы, которую отец когда-то выкинул вон из заведения ударом, не терпящим объяснений. Тогда пьяный, теперь — в мундире. В углу мрака — блеск эмблемы. И сапоги. Чёрные, армейские. На них прилипшая глина центрального гарнизона.

Что он тут делает?

Я сглотнул. Сердце сжалось — он пришёл не за едой. Он пришёл смотреть. Оценивать. Давить.

Он поднял глаза — и поймал мой взгляд. Наглая ухмылка на устах.

— Эй, парень. Что там у тебя в сумках?

Я обернулся на отца. Тот не двигался. Лишь слегка качнул головой — «всё под контролем» — но по напряжённой челюсти было видно: он тоже узнал этого типа.

— Ничего, сэр. Только разрешённые травы, — выдохнул я, стараясь говорить спокойно.

Таверна замерла. Разговоры стихли, ложки застынули на полпути ко рту. Все знали нас. Все знали — травы, грибы, ягоды, всё добыто честно. Но воздух сгустился, как перед бурей.

— Это я решу, разрешены они или нет, — ухмыльнулся он, подзывая меня пальцем. — Подойди.

Я шагнул вперёд, с трудом сдерживая дрожь в руках.

— Ближе. Раскрой сумку.

Я медленно открыл её, доставая по одному:

— Вот, сэр: розмарин, мята, укроп...

— Быстрее! — рявкнул он, и, выхватив сумку, вывернул её на пол, обрушив всё содержимое одним движением.

Гулко посыпались травы, шорохом ударились о доски. Он наступил сапогом на пучок шалфея — и медленно провернул ногу, раздавливая, будто это были кости.

— Говорят, в лесу сегодня было странно. Тучи. Свет. Падали деревья. Ты был в лесу, так?

— Только вблизи, сэр, нам не разрешают заходить глубоко. — ложь. Но необходимая.

Он фыркнул.

— Ага. И всё это — не заходя вглубь? — ткнул в мои травы и на дичь в руках Лесса.

— Год плодородный, — подал голос кто-то из-за спины. — Да благословит нас Алтэя.

Фраза пошла по залу. Повторялась, будто молитва. Будто стена. Люди подхватывали её, один за другим, с разной интонацией, но с единой целью — защитить.

Солдат оглянулся, нахмурился.

— Ладно. Но если увидите что — докладывайте в патрульную коменду. — Он встал, взял плащ, направился к двери. Не заплатив. У порога остановился:

— Как вы живёте, питаясь этими помоями?

Всё во мне напряглось. Помои? Эти блюда — простые, но выверенные. Хлеб — из последней муки. Суп — из чистейшей воды, собранной чуть ли не с утренней росы. Мы не использовали дорогие специи не потому, что ленились, — а потому что армия забирала всё. Даже соль для нас — роскошь.

Ядро внутри меня завыло. Земля хотела подняться, вода — вздыбиться, воздух — резануть, огонь — сжечь. Но рука Лесса схватила мою.

— Успокойся, — прошептал он.

Я посмотрел на него — в его глазах была та же боль.

Он опустился на колени, начал собирать высыпавшиеся травы. Медленно, по одной. Не оставляя ни листочка. Я смотрел на него сверху вниз. В тот момент, в этой тишине, я понял — именно так рушатся империи. Не сразу. А в такие мгновения. Мгновения, которые потом становятся искрой.

Когда он встал, отряхнул ладони и повёл меня за руку на кухню, я знал — этот момент я не забуду никогда. Как и лица тех, кто встал за нас.

Отец не упустил момента — встал, обвёл взглядом тех, кто поднялся за нас, и, подняв кружку над головой, громко сказал:

— Всем спасибо. За нас — за счёт заведения!

Зал отозвался весело: послышались голоса, стук кружек, кто-то даже хлопнул в ладони. Мать, занятая на кухне, мельком выглянула в проём и, встретившись с отцовским взглядом, одобрительно кивнула, чуть улыбнувшись.

Кухня, как всегда, была полна запахов и жизни. Мать что-то резала. Рядом на полотне лежали уже нарезанные корнеплоды — аккуратные дольки, будто выложенные с любовью, готовые отправиться в суп или рагу. В печи потрескивал хлеб, ещё не готовый, но уже подрумянившийся. Тепло от каменной кладки приятно обволакивало ноги, пахло мукой, пеплом и сытой тишиной.

— Ну что, добытчики мои, — сказала она, не оборачиваясь. — Гляжу, год и правда урожайный.

— Да Лесс даже чёрнолист нашёл, — сказал я.

Лесс тут же растрепал мне волосы.

Мать замерла, обернулась, глаза округлились.

— Чёрнолист? Да вы что? Это ж какое теперь будет у нас рагу! Настоящее, как по старым книгам! — Горчит, конечно, но из мяса всё вытягивает… подчёркивает каждую ноту. Без него — совсем не то получается.

Она говорила с такой радостью, что мне стало тепло… и горько. Потому что так — по-настоящему, от сердца — она говорила редко. Слишком редко.

— А дичь-то какая! — продолжила она. — Крупная, мясистая… Вон как мешок натянулся. Нам этого хватит надолго — гостей баловать!

— Да Лесс ещё силков поставил, — гордо добавил я.

— Ой, так мы теперь мясом жить будем! — прищурилась она. — Князья в трактирах так не едят. Может, нам и серебряный стол завести?

Мы рассмеялись почти одновременно.

Но тут она махнула ножом в сторону мешка у двери, обмотанного бечёвкой.

— А это что?

Мы с Лессом переглянулись.

— Это... — начал он.

— Сюрприз для папы! — поспешно перебил я, будто от этого зависело всё.

— Хм. Тогда зови его. Только быстро — хлеб вот-вот подгорит. Если передержим — снова тесто ставить.

— Хорошо.

Лесс не успел повернуться — мать уже отложила нож, вытерла ладонь о фартук и вышла сама. Подошла к отцу, что-то коротко шепнула ему. Он направился к кухне, а она заняла его место у стойки, разливая бурый эль — медленно, с пеной.

— Ну, сорванцы, — сказал он, входя. — Мама говорит, у вас тут для меня нечто?

— Есть, — ответил я.

Лесс аккуратно развязал верх мешка и отогнул край.

То, что было внутри, не требовало объяснений.

Отец сразу изменился в лице. Не испугался — скорее, узнал.

— Закрой, — негромко, но жёстко сказал он.

Лесс подчинился без слов.

Отец огляделся — не на окна, не на дверь, а будто по стенам, словно проверял, не слышат ли камни. Только потом заговорил:

— Где?

— В лесу. В силок попал, — спокойно ответил Лесс. — Мы сразу не поняли. Только когда подошли…

— М-да… — протянул отец. — Дичь — можно. Закон не запрещает. Но это…

— Вы знаете, что это? — Это магзверь. Это не просто заяц — взгляните на рога, на глаза. И запах другой… Даже мёртвый он не такой, как остальные.

Он прошёлся по кухне, плечи напряжены. Остановился, присел ближе, будто сам не верил, что должен говорить это детям.

— Даже в моём детстве их уже почти не было. Раз в пару лет кто-то говорил — видел след, кость, тень. Один раз я сам увидел… белку. Только с тремя хвостами, как кисти. А вдоль спины — плавник, как у рыбы. Не прыгала — скользила, будто ветер держал.

Он провёл рукой по столу, словно стирал воспоминания.

— Тогда я понял — это не просто зверь. Это... глубинное. Как будто сам лес выбросил его наружу.

Он говорил нам правду, но явно что-то не договаривал.

Он замолчал, глядя в дерево под пальцами.

— Про таких, как он, — он указал на мешок, — говорили многое. Но главное: их тела пропитаны магией. Древней. Необузданной.

Отец поднял взгляд.

— Армия за ними охотится. У них есть ловчие — маги, охотники, собаки, что чуют магию. Нашли след — и идут до конца, потому что мясо таких — источник силы: дикой, чуждой. А обычным людям, что лезут не в своё дело, даже руки рубали.

Он понизил голос:

— Но это не без последствий. Мясо магзверя может пробудить в тебе то, чего ты не знал. Ты станешь сильнее, быстрее. Но если переборщить — убьёт. Или сведёт с ума. Боль будет невыносимой. Ни зелья, ни трава не помогут.

Он замолчал — хотел, наверное, придать вес словам. Или вспоминал тот день, когда вкусил сам. А я уже был уверен: то было именно мясо магзверя. Кусок размером с ноготь — а последствия на долгие часы.

Но даже так я знал: меня ничто не остановит. Новый ингредиент — невиданный, опасный — это и есть то, ради чего стоит готовить. Эти знания взрывали воображение.

Отец снова заговорил:

— Магзвери — не единственные. Есть водоёмы, где вода иная, а рыбы — как лодки. Есть деревья в лесах Зарго, выше башен, с плодами размером с человека. Корнеплоды, что веками тянут силу из земли и становятся крепче камня. Подробностей не знаю, но солдаты за таким охотятся не зря.

Я слушал, разинув рот. Этот мир был странен… но как будто создан для меня. Не сказка, не выдумка — реальность, с которой мы жили бок о бок.

Вдруг отец обернулся — запах гари ударил в нос.

— Тьфу ты, хлеб! — воскликнул он, бросился к печи, распахнул дверцу — и на кухню вырвался чёрный дым.

Хлеб был чёрным сверху, но низ ещё держался. Он вытащил его, поставил на доску, вытер лоб.

— Отпустите его, как стемнеет. Без лишнего шума. За огород. Чтобы никто не видел.

Снял со стены кухонную тряпку и, будто ничего не случилось, добавил:

— А теперь — мыть руки. Ужин ждёт.

Глава 9. Пока никто не видит.

Ночь опустилась быстро. Из-за деревьев ползла густая, прохладная тьма, пахнущая сырой землёй, корой, прелыми листьями. Воздух становился плотнее — как одеяло, набитое влагой и тишиной. Мы с Лессом шли молча, прямо к краю огорода, где начинался лес. Он нёс мешок, прижимая к груди обеими руками. Тот чуть пошевеливался. Без рвения, но всё ещё живо — зверь внутри не сдался до конца, даже выдохшийся.

Это было то самое место, о котором говорил отец.

Мы остановились. Положили мешок на траву.

И сразу стало тише.

Все звуки — шелест крыльев, посвисты, потрескивания — угасли. Казалось, даже насекомые стихли. Мир будто замер, наблюдая за нами.

Мы не говорили. Просто стояли. Лесс ждал. Я — думал. Примерно минуту. По ощущениям. Но когда я обернулся — понял: нет. Времени прошло гораздо больше.

Свет из кухонного окна растекался по траве янтарным пятном. В нём — фигура. Силуэт. Отец. Он стоял в проёме, не двигаясь. Просто смотрел. Ни крика. Ни вопроса. Только взгляд. Тяжёлый, спокойный — как у человека, который хочет быть уверенным, что его послушали. Что поступят правильно.

Я кивнул ему — и первым отвёл взгляд.

— Давай, — сказал я. Тихо, почти шёпотом. — Развяжи.

Лесс моргнул, будто очнулся. Осторожно опустил мешок. Развязал узел, развернул края и полез внутрь. В одной руке — нож, в другой — напряжение. Заяц, рогатый и злой, заворочался внутри. Издал какой-то сиплый, натужный звук. Тело дрогнуло, лапы дёрнулись.

— Тс-с… — прошипел Лесс. — Тихо ты. Отпускаем же.

Пара движений — и верёвка с задних лап сползла. Те, что были всё время прижаты к телу, резко выпрямились. Глаза зверя сверкнули в темноте. Он замер. Уши дрогнули, словно уловил что-то. И в следующий миг — прыгнул.

Рывок. Второй. Третий.

И — исчез. Его поглотила темнота леса.

Я выдохнул. А потом — вдохнул магию.

Она пришла, как корни, медленно пробираясь под землёй. Без вспышки. Без жара. Мягко, но настойчиво. Почва впереди — там, куда бежал зверь — вдруг осела. Мгновение — и она раскрылась. Маленькая, точная ловушка. Прежде чем заяц успел сделать четвёртый прыжок, — его потянуло вниз. Без шума. Без борьбы. Без следа.

На поверхности осталась только вмятина в траве. Как будто зверя никогда не было.

— Ты… — Лесс смотрел на меня, не моргая. — Ты оставил его?

Я кивнул.

— Ты же слышал, что говорил отец. Армия за такими охотится. У них ловчие, маги, собаки. Если найдут — не пощадят. Сажают. Или руки рубят. Или хуже.

— Я слышал… — мои кулаки непроизвольно сжались. — Но если мы его отпустим… второго может не быть. Ни через год. Ни через десять. Может, вообще никогда.

Я не знаю, правильно ли поступаю. Но точно знаю: я не готов ждать полжизни.

Он помолчал. Потом скривился:

— Тебе точно семь? Иногда, когда ты говоришь, мне кажется, будто с тобой мой возраст местами поменялся. — Он хмыкнул. — Он там хоть не задохнётся?

— Нет. Я вывел пару воздушных каналов наружу. Он в безопасности. Пока.

— Пока? Только не говори, что ты хочешь его… готовить. — В голосе Лесса — не злость, не возмущение. Настоящий страх. — Ты же слышал. Это мясо — оно с ума сводит. Или сердце остановит. Или… хуже.

Я ничего не ответил. Просто кивнул.

Он вздохнул, сжал плечи и отвернулся.

— Ну… смотри сам, — бросил он через плечо и пошёл назад к дому.

Я остался. Ещё немного.

Закрыл глаза.

Магия снова откликнулась. Всё вокруг — ночь, трава, земля — сменилось другим слоем реальности. В нём я видел, как Лесс уходит. Видел, как трава дрожит на сквозняке. Видел под собой, в глубине, укреплённую корнями капсулу. Комнатку. Я создал её за пару минут. Выкроил из земли, выложил плотной сетью корней. Едва хватило воображения. Но её достаточно.

Он не сбежит.

Фугу. Так я его назвал. В честь ядовитой рыбы, которую готовят самые отчаянные повара. Малейшая ошибка — смерть. И всё равно готовят.

Я достал морковь — ту, что тайком стащил на кухне. Раскрыл магией канал. Она упала внутрь. Прямо к нему.

Мысли в голове роились. Я не был готов. Я знал это. Не было у меня ни знаний, ни рецептов, ни наставника. Я мог ошибиться. Умереть. Или, что хуже, навредить кому-то ещё.

Но и спрашивать — не у кого. Родители не скажут. Ни мать, ни отец. Но, может… между делом? Случайно? Кто-то из них обмолвится. Даст зацепку. Намёк. Осколок понимания.

А если нет…

Придётся пробовать. Искать. Ошибаться. Снова и снова.

И надеяться, что Фугу не потребует слишком большой платы.

Эх… — протянул я сам себе. — Утро вечера мудренее, как говорится. — И пошёл догонять Лесса.

Я вернулся домой, когда Лесс уже укладывался спать. Мы не обменялись ни словом. Но я знал, что в его молчании — понимание. Он не станет меня осуждать. Мы с ним оба знали, что каждое наше решение, каждое движение — это шаг к тому, чтобы выжить. И иногда нужно выбирать тяжёлый путь.

---

Наконец-то — утро. Подумалось мне, когда я потянулся в кровати, расправляя затёкшие мышцы. Ночь выдалась тяжёлой. Мысли не отпускали почти до самого рассвета: ингредиенты, рецепты, опасности... Где искать? Как понять, с чем имеешь дело? Возможно ли вообще готовить такое — без риска?

Я сел на постели. Комната встретила меня запахами родного — древесной пыли, сушёной мяты, тёплого дерева стен. Она давно перестала быть просто спальней — стала частью меня. Здесь всё отзывалось воспоминаниями: угол, где мы прятали сухофрукты, крюк на стене, на котором висел мой первый плащ. Всё — своё.

Кровать Лесса уже была пуста. Я всегда вставал рано, но он — ещё раньше. Казалось, так он пытался доказать, что может быть полезен даже без магии. Своим упрямым, молчаливым способом.

Я натянул одежду, откинул ставню. В комнату ворвался летний запах: роса на огородной траве, сладкий аромат цветущей яблони, дымок далёкого костра. Я глубоко вдохнул — и спустился вниз.

На кухне Лесс уже вовсю возился: намывал пучки зелени, аккуратно раскладывал их на подоконнике. Свет пробивался сквозь стекло, играя на его медных волосах.

— О, доброе утро, — улыбнулся он, вытирая руки о фартук. — Держи, — протянул морковь. — Только быстро. Родители скоро проснутся.

— Спасибо, — кивнул я, схватил морковь — и бегом выскочил наружу.

Трава была мокрой от росы, босые ступни оставляли лёгкие следы. Я поспешил к краю участка — туда, где под слоем земли, в глубокой капсуле, лежал Фугу.

Закрыл глаза. Сконцентрировался.

Он был на месте. Усталый. Плотно свернувшийся. Корни, что оплетали капсулу, передавали едва уловимые движения. На них — следы когтей и зубов. Он пытался вырваться. Снова. И снова. Даже теперь, выдохшийся, не сдавался.

Я чувствовал его напряжение — и чувствовал вину. Я ведь не чудовище. Да, я держал его в заточении. Да, я думал о его мясе. Но... мне было его жаль. Это чувство жгло внутри, но я не мог остановиться. Всё было слишком важно.

Я снова открыл магический канал — узкий, ровно настолько, сколько нужно было. Бросил туда морковь. Она полетела вниз, упала в травяной мрак — и я тут же закрыл проход.

— Прости, — прошептал я, — скоро я придумаю, как тебе будет легче.

Слова растворились в тишине, и я повернулся к дому. Сегодня мне нужно было вернуть долг Лессу. Не словами — делом. За его молчаливое согласие, за доверие. Тем более что после вчерашнего похода дел хватало.

Но, кроме этого, у меня была одна гипотеза. Мысль, пришедшая ночью, под гул сверчков и вкус неопределённости. Мысль, которая, возможно, станет первым шагом.

И сегодня я намерен был её проверить.

Я зашёл на кухню.

Лесс уже сидел за деревянным столом, перед ним громоздилась гора картошки — неровной, покрытой комочками земли, с впадинами и ростками. На полу рядом стояли корзины с морковью, луком, капустой, пучки ароматных трав свисали с крючков под потолком. Воздух был тёплым, пропитанным влагой и специями.

— С чем нужда? — спросил я, потягиваясь. Голос мой ещё не проснулся, но руки уже чесались к делу.

Лесс даже не обернулся, просто ткнул ножом в сторону картошки:

— Весь этот ворох почистить. До последней. А потом — заготовки. Морковь, лук, капуста, сельдерей, вся зелень. Всё порезать, разложить. День сегодня будет людный.

Я молча кивнул. Для кого-то это была рутина.

Для меня — нечто большее.

Руки сами потянулись к ножу. Металлическое лезвие приятно холодило ладонь. Я присел рядом с Лессом, выбрал первую картофелину и начал снимать кожуру — тонко, аккуратно, как в былые времена. В голове всплывали воспоминания.

Когда-то… в другой жизни… я делал это каждый день. Часами. Резал, чистил, мыл, складывал и повторял день за днём, готовил основу для чьих-то шедевров. Был просто мальчиком при кухне. Невидимкой. Но я упорно шёл вперёд. Сначала помощником, потом поваром, потом — владельцем. Свой ресторан. Своя кухня. Своя мечта.

И именно эта мечта в конце концов и сгубила меня.

Но теперь… теперь я не чувствовал горечи. Ни сожалений, ни злобы. Это просто было. Просто жизнь. Поворот, один из множества. Я умер. Я переродился. И с этого момента начал видеть всё иначе.

Нет начала. Нет конца. Есть только жизнь. Цепь событий. Движение. Поток.

Ну или по крайней мере я сейчас так думал.

Я продолжал чистить картофель, и движение стало почти медитативным. Лезвие скользило по неровной поверхности, обнажая гладкую мякоть. Один клубень. Второй. Третий.

Я закрыл глаза.

Не от усталости — от сосредоточенности. Я пытался уловить то, что витало в воздухе. Не запахи, не звуки — другое. Слой, которого никто, кроме меня, не замечал.

Котёл с водой за моей спиной начинал шуметь — будто дышал. Я слышал, как внутри, под поверхностью, волны маны колыхались в ритме, похожем на сердцебиение. Медленное, уверенное. Вода отзывалась на тепло, на прикосновение металла, на присутствие. Я чувствовал это не умом, а… чем-то другим. Как если бы пальцы касались не воды, а её сути.

Я взял морковь. Срезал кончик. И едва уловил вспышку. Короткую, как искра в ночи. Будто нечто внутри моркови вздрогнуло, прежде чем исчезнуть. Простая морковь — и всё же живая. Не в том смысле, как живое существо, но в том, как жива земля, воздух, дождь.

Лук. Когда я снял шелуху, воздух дернулся. Не от запаха — от напряжения. Словно сама энергия в комнате изменилась. Он разорвал какую-то нить, тонкую, едва уловимую — и это ощущалось почти физически.

Я отложил его. Взял пучок тимьяна. Провёл пальцами по стеблям. Они отзывались мягко, будто шептали. Не словами — ощущением. Каждая трава имела свою ноту. Свой след. Отклик. Как если бы я играл на невидимом инструменте, а звуки ощущались в груди.

Картошка.

Она была другой. Тихой. Плотной. Как будто спала.

Но когда я счищал кожуру, я ощущал, как будто снимаю не только внешнюю оболочку, но и защиту. Раскрываю не мякоть — внутренний рисунок. Он был слабым. Почти незаметным. Но он был.

Энергия. Не сила, не мощь — след, отголосок. Как тень от света, как эхо от грома. Всё вокруг было пронизано этим. Я чувствовал, что стою у самого края чего-то огромного, непознанного.

И в этот момент — порез.

Острый. Внезапный.

Нож соскользнул. Я даже не сразу понял, что произошло, пока в ладонь не вонзился металл. Боль была чистой, яркой, и почти сразу на пол закапала кровь.

Я отдёрнул руку. Порез оказался глубоким. По пальцам хлестала тёплая, густая кровь.

И в этот миг — меня осенило.

Моя кровь.

В ней тоже магия. Та же первородная, что и у Фугу. Вот он — ответ. Пространство для экспериментов. Материал, с которым можно работать.

Я смотрел на капли на полу и улыбался. Буквально во мне скрыт ключ к пониманию. Всё это время он был со мной — в жилах, в сердце.

Я улыбался. Сначала чуть. Потом шире. Мир вокруг начал дрожать, и я вдруг понял: я слишком много потерял крови. Голова закружилась, и в следующий миг всё пошло волнами.

А потом — темнота.

— Нут?! — голос Лесса был где-то рядом, как через толщу воды.

Я хотел ответить, но губы не слушались. Сознание выскальзывало из рук, как мыльный пузырь. Темнота поглотила всё.

И только потом — свет.

Слепящий. Чистый.

Из него — по очереди — вышли они.

Боги стихий. Настоящие. В истинных обличьях. Не символы, не картины с икон. Живые.

Алтэя — богиня Земли и плодородия.

Крепкая женщина с густыми волосами, что будто бы бесконечно спускались в пустоту. Она выглядела как сама жизнь — надёжная, тёплая, щедрая. В её облике было что-то от старого дерева, от тёмной почвы, от утренней прохлады над полем.

Кахон — бог Воды, воли и знаний.

Тонкий и текучий, будто сам соткан из рек. Его кожа отливала влажным светом, и казалось, сквозь неё можно разглядеть медленное течение. Волосы струились, как водоросли в глубине. Его взгляд был глубок, как озеро, не отражающее ничего, кроме истины.

Эрайс — бог Огня, ярости и обновления.

Высокий и резкий, словно вспышка. Его тело сияло горячим светом, будто изнутри его наполняло пламя. По коже пробегали огненные прожилки. Волосы — языки пламени, рвущиеся вверх.

Тенейла — богиня Ветра и изменений.

Прозрачная и лёгкая, словно её плоть была соткана из воздуха и мглы. Силуэт колебался, как мираж на горизонте. Волосы развевались, будто ей всегда дул навстречу ветер. Её черты — переменчивые, как песок, что утром был дюной, а к вечеру стал гладью.

Они не говорили — ни слов, ни звуков, ни шепота. Но я всё равно слышал их. Нет... я чувствовал. Сердцем, кожей, самой сущностью. Как будто древняя истина, забытая и вечная, вдруг начала звучать в моих костях.

Мир дрогнул. Реальность треснула по краям, как стекло от грома. Пространство между нами сгустилось, потянулось, заколебалось — и тогда они протянули ко мне руки.

Их прикосновение не было прикосновением — это была стихия, проходящая сквозь плоть. Земля — тяжёлая, тёплая, родная. Вода — холодная и глубокая, как вечная память. Огонь — обжигающий, но очищающий. Ветер — лёгкий, зовущий, неуловимый.

И когда последняя рука коснулась меня — не кожи, а самого ядра — я увидел.

Себя...

Мне было около двадцати. Я стоял посреди хаоса — и всё внутри меня кричало.

Вокруг не осталось ни единого живого уголка: лишь дымящиеся руины, изломанные балки, камни, пропитанные кровью. Пламя лизало небо, черно-красное, голодное. Стены домов лежали грудой, смешавшись с телами. Крики... они не смолкали — будто сама земля стонала под весом боли.

Это была война. Не за землю, не за власть. На уничтожение. Без пощады. Без цели, кроме одной — стереть. Сломать. Уничтожить до последнего.

Я видел, как падают те, кого знал. Как исчезают в вихре сражения целые семьи. Как на улицах, где когда-то смеялись дети, теперь ползали умирающие, прося глоток воды.

И в этом аду я был в центре. Один. Бессильный. Мог ли я остановить это? Сделать хоть что-то?

Я не знал. Но чувствовал — если я ничего не изменю… всё это станет реальностью.

И в следующий миг — всё исчезло.

---

Я проснулся. В своей кровати. В таверне. За окном — ночь. Я проспал весь день.

Рука перевязана, бинт насквозь пропитался кровью. Я чувствовал, как тело ноет от слабости. Но ум… ум был острым, как никогда.

Это не был сон. Это было видение.

Оно придёт. Это будущее. Если я ничего не сделаю.

И я знал, что не могу больше позволить себе просто жить. Я должен был готовиться. Учиться. Искать союзников. Искать путь. И когда придёт время — повести.

Я не знал, кто враг. Или возможно ли избежать войны. Но знал одно:

Хочешь мира — готовься к войне.

И с этой мыслью я снова провалился в сон. Не тревожный. Не мрачный.

А крепкий и спокойный.

Как ночь перед первым шагом в долгий путь.

Глава 10 Ветер перед бурей.

С того самого момента, как я проснулся после видения, моя плавная, размеренная жизнь, к которой я так быстро привык, оборвалась — словно по команде невидимого дирижёра. Мир, в котором я жил, вдруг начал вращаться быстрее, оставляя за собой лишь размытые следы событий, будто время взяло меня за руку и утащило в свою бурлящую реку. Сон стал роскошью, отдых — слабостью. Начался новый этап, в котором каждый день казался шагом по хрупкому льду: осторожным, решительным, не терпящим промедлений.

Я хватался за всё, что могло дать хоть малейшее понимание: крошечные крупицы знаний, зацепки, намёки. Дни сменялись неделями, те — месяцами. В этом мире, что все называли Элькат, не было привычных мне недель и месяцев. Я не знал, действовал ли такой порядок только в Жароне или повсеместно, но он казался удобным: восемь месяцев по сорок пять дней и пять священных — в самом конце года.

Четыре из них посвящали молитвам богам стихий — прося о защите, покое и плодородии. А пятый становился праздником: прощанием с последней холодной ночью и встречей первого весеннего утра.

Казалось, только вчера мы снова провожали зиму — кутаясь в одеяла, раздувая печь, мечтая о тепле. А на самом деле лето уже подходило к концу, и мне было одиннадцать. За это время я успел многое, но всё ещё недостаточно.

---

Сначала я обратился к отцу. Не напрямую — осторожно, выискивая моменты, в которых можно было бы задать нужный вопрос, подвести его к воспоминаниям, о которых он явно не хотел говорить. Но в какой-то момент он сдался. Вздохнул тяжело, словно сбрасывая с плеч груз лет, и начал рассказывать — без утаек, без намёков. Возможно, он надеялся, что история его ошибок станет для меня уроком. Что я отступлю, остыну, забуду об этом, как о странном детском сне. И, пожалуй, он был не так уж далёк от истины — но только в одном: из его рассказа я действительно извлёк много важного.

Он поведал, как подбил того самого магзверя — белку — из обычной рогатки, будучи подростком. Как, не зная, с чем столкнулся, принёс её своему отцу, надеясь на похвалу. Тогда армия ещё не охотилась за силой, таящейся в телах магических существ — не потому, что не знали, а потому, что в том не было нужды. Королевство жило в мире, а это было оружие слишком сложное, слишком дикое. Опасное. Но всё же находились те, кто предпочитал держать такой козырь на крайний случай. Среди них был и он — мой отец.

Несмотря на серьёзные предостережения Накка, нашего с Лессом деда — умнейшего и добрейшего человека, которого я, к сожалению, не застал, — отец всё же нарушил запрет. Выпотрошил тушку и завялил мясо, рассчитывая максимально продлить срок его сохранности. И тут открылось ещё одно свойство: даже спустя четырнадцать лет оно не подавало ни малейших признаков порчи. Словно время обошло его стороной.

Это открытие поразило меня. В нём было столько невероятных возможностей… Я уже тогда понял: это может перевернуть представление о хранении продуктов, о транспортировке, о выживании в отдалённых местах. Но это был лишь первый камень в цепи открытий.

После этого начались мои эксперименты. Один за другим, день за днём, без усталости, без жалости к себе. Я работал с собственной кровью — потому что она была доступна. Наблюдал, как она ведёт себя при разных условиях: при нагреве, при высыхании под солнцем, при добавлении воды. И постепенно, словно сквозь пелену, стали проступать закономерности. Первые результаты. А затем — настоящий прорыв. Огромный шаг в понимании магической кулинарии, если это слово ещё годилось для описания того, чем я занимался. Всё, как всегда, оказалось ближе, чем казалось — прямо на поверхности. Вопрос был лишь в одном: в способе обработки.

Когда я впервые подверг свою кровь жару печи, я увидел: в момент сворачивания её структура резко меняется. Прежде плавная, текучая энергия мгновенно превращалась во что-то иное — грубое, острое, словно зазубренный клинок. Но почему-то это происходило только с моей кровью. Все остальные ингредиенты, наоборот, после термообработки становились мягче, изящнее изнутри. Эта загадка мучила меня — до тех пор, пока однажды я не решился на новый шаг.

Я использовал свою силу.

Сделал аккуратный надрез на указательном пальце — знакомое пощипывание, капля медленно скользнула по коже. Но не упала. Я уже давно научился контролировать влагу в теле, хотя практического применения, кроме остановки кровотечений, у этого умения не находил. Вне моего тела оно было бесполезно: я не мог влиять на жидкости в других существах — по крайней мере, пока они были живы.

Тем не менее, это облегчало подобные моменты.

Капля замерла в воздухе — парящей сферой. Я приблизил её к глазам, стараясь уловить мельчайшие детали. Внутри, как и прежде, теплилась магия. Она текла неторопливо, словно вязкий поток, закручиваясь в спираль. И тогда — я поднёс своё пламя.

Оно скользнуло к капле, будто ласковый змей. Обняло её. Кровь свернулась — как всегда. Но в этот раз… В этот раз всё было по-другому.

Внутри...

Я никогда не видел ничего прекраснее.

Будто сама Вселенная собралась в одной крошечной капле... Она пульсировала, затаённо и величественно, как сердце мира. Внутри — бесконечное сплетение узоров, линий, символов. Они мерцали, сменялись, складывались в нечто большее, чем просто форма. Это была симфония — не для ушей, не для глаз. Для чего-то глубже. Как будто разум знал, что слышит её, — даже если не мог объяснить, как. Это было искусство, застывшее во времени. Словно мгновение, которое никто никогда не должен был увидеть. Тайна, что ждала веками, чтобы открыться — и выбрала меня. Я ощущал: передо мной не просто магия. Передо мной — грань. Порог между «до» и «после». Всё, что я знал, сжималось в комок, и этот комок… плавился, перетекал, рождался заново. Это был не шаг — это был прыжок. Огромный, слепой, дерзкий. Туда, где вчера ещё не было дороги. Я пересёк границу. Но за ней не оказалось ответа. Только новые глубины. Новый зов. Я стоял на пороге следующего витка. Уровня, где каждая ошибка могла стоить жизни. Но и цена бездействия была слишком высока. Следующая фаза. Следующий слой. Там — за пределами привычного. Куда мне предстояло нырнуть.

Но была одна загвоздка.

Мне нужен был подопытный кролик.

И им не мог стать Фугу.

Как минимум потому, что он — заяц.

---

— Я не буду пробовать твою кровь, — сквозь зубы выдавил Лесс. — Ты сам-то понимаешь, что предлагаешь?

— Разумеется, понимаю. Иначе не предложил бы, — ответил я спокойно, но твёрдо. — Через четыре месяца тебе восемнадцать. Ты сам знаешь, что это значит.

— Служба… — тихо, почти шёпотом, протянул он.

Он не боялся — не в обычном смысле. Он просто знал: это шаг в неизвестность. И, в каком-то смысле, — в пропасть. Но это была его идея. Не потому, что он вдруг захотел денег или мечтал о славе. А потому, что после того, как я рассказал ему о своём видении, он не усомнился ни на мгновение. Казалось, он уже привык, что вокруг меня вечно происходит что-то необъяснимое. Он понял: бездействовать больше нельзя. Он тоже должен был начать шевелиться.

Сначала он пытался помогать иначе. Слушал разговоры в таверне, собирал слухи, выискивал крупицы информации в пересказах торговцев и странников. Но этого было мало — слишком туманно, слишком размыто. Тогда он пошёл к Миле.

Мила… одинокая женщина, вдова. Алтэя обделила её возможностью иметь детей, и потому она смотрела на нас с братом как на своих — тихо, без слов, но с такой мягкостью, что её не нужно было озвучивать. Мы это чувствовали: по тому, как она поправляла Лессу шарф, как задерживала руку у меня на плече, будто не хотела отпускать.

Раньше она просто угощала нас пирогами — всегда разными: с капустой, с маком, с дикими ягодами — и просила помочь по дому: то ставню починить, то воды принести, то вскопать грядку. В её взгляде тогда пряталась неуверенность, будто за каждую просьбу ей приходилось извиняться.

Но всё изменилось. Будто кто-то развязал тугой узел у неё в груди. Она расцвела. Её дом наполнился теплом — не от печи, а от чувства нужности.

Она взялась учить Лесса читать. Уроки начинались всегда в одно и то же время — после закрытия таверны, когда улицы уже окутывал мягкий свет заходящего солнца, а в доме начинало пахнуть ромашковым отваром и запечёнными яблоками. Лесс приносил книги, аккуратно завёрнутые в ткань, как нечто по-настоящему ценное. А когда у меня выпадали редкие вечера без крови и экспериментов, мы читали вместе.

Сначала — медленно, спотыкаясь почти на каждом слове. Но с каждой страницей становилось легче. Слова открывались нам, будто кто-то изнутри поворачивал ключ в замке. Это было как заклинание — простое, но сильное. И я знал: это умение пригодится. Обязательно. Может быть — даже спасёт.

Лесс также начал ходить к Бургу.

Он был нам знаком давно. Всегда крепкий, резкий, с грубым юмором и широкой душой, он был частым гостем таверны. Но с годами сдал. Болезни сжали его, как тиски. В последнее время он почти не выходил из дома. Отец начал носить ему еду, но вскоре передал это Лессу. Старик был только рад новому слушателю.

Лесс приходил с узелком еды, а в ответ получал целый мешок историй. Бург рассказывал о вещах, которых не найдёшь в книгах: о забытых тропах, о местах, стёртых с карт, о существах, чьё существование казалось невозможным. И среди всего — два рассказа особенно врезались в память.

Первый — про озеро Вайк.

Бург видел его однажды, в молодости. Водная гладь, не знающая покоя. Вокруг — клубящийся туман. Даже в самый тихий день вода там не замирала, будто снизу её толкало что-то огромное и живое. Ни рыбы, ни зверя, ни даже птиц — всё обходило это место стороной. И в какой-то момент он увидел его: исполина. Медленно, тягуче, как сама смерть, он приближался из тумана. Старик запомнил только глаза — огромные, чёрные, глубокие, как два колодца, в которые тебя затягивает с самого берега. Он рассказывал, что почувствовал непреодолимое желание войти в воду, и даже сделал пару шагов… пока не наступил на сухую ветку. Та хрустнула, и звук вывел его из транса. Он бежал, ломая кусты и снося ветки — не оглядываясь.

А второй рассказ был о свёкле.

Он шёл по степи один — в разгар зимы, в пронизывающем ветру, когда снег хлестал в лицо, а мороз впивался в кости. В какой-то момент ему стало казаться, что он просто замёрзнет и останется здесь — в этом белом безмолвии — навсегда.

И тут — тёмная глыба на горизонте.

Сначала решил: скала. Но чем ближе подходил, тем больше сомневался. Из-под снега выступала округлая, багрово-чёрная поверхность. Вокруг неё — ни намёка на иней: снег растаял, будто сама земля дышала теплом. Глыба была огромной — не меньше дома, может, и больше.

Он протянул руку и ощутил странное, ровное тепло. Сел рядом, прислонился к гладкой поверхности, сбросил промёрзший плащ — и просто сидел, пока тело понемногу не оттаяло. Мороз отступил, пальцы снова стали гнуться, дыхание выровнялось. Эта штука, что бы она ни была, спасла ему жизнь.

Позже, немного придя в себя, он попробовал поцарапать поверхность ножом — не вышло. Ни трещинки, ни скола. Кожура была твёрже камня. Но пахла… сладко. Как варёная свёкла.

— Я не знаю, что это было, — говорил он. — Но точно не просто растение.

Где это было — он не знал. Где-то в глубине безымянных степей, на юго-западе. Сейчас, возможно, это место исчезло — разворочено армейскими патрулями, или сокрыто под толщей времени и песка. А может, старик просто преувеличивал. Но что-то внутри не позволяло мне усомниться. Я верил в каждое его слово.

Именно из таких историй мы начали понимать, насколько огромен, странен и опасен этот мир. И насколько важно быть готовыми.

И потому Лесс решил — он пойдёт в армию. В ряды загонщиков. Не ради формы или присяги. Ради информации. Ради возможности следить, узнавать, а, может быть, даже — вмешиваться. Но до того нужно было пройти обычную службу. В лагере, полном самых жадных, подлых и бездушных людей всего королевства.

А значит, я не мог позволить ему уйти туда без защиты. Без плана. Без возможности вырваться, если всё пойдёт не так.

— Когда родители уйдут в лавку, начнём, — прошептал я, почти не шевеля губами.

Лесс сидел, подперев щеку кулаком, и молчал. Только взгляд — внимательный, чуть настороженный.

— Я должен понять, получится ли, — продолжил я. — Если сработает, у нас будет шанс.

— А если не сработает? — тихо спросил он. — Если я сгорю изнутри или стану безумцем, как те, про кого рассказывал отец?

— Тогда тебе будет больно, — честно сказал я. — Но я не позволю, чтобы это зашло слишком далеко.

Он не ответил сразу. Просто смотрел — не испуганно, скорее оценивающе. Это был Лесс: всегда думающий, прежде чем шагнуть.

— Напомни, почему ты вообще уверен, что из этого что-то выйдет? — наконец спросил он.

Я выдохнул, почти улыбнулся.

— Потому что моя кровь… другая. В ней магия. Первородная. Такая же, как у Фугу. Не поверхностная, не простая — настоящая, чистая. Внутри неё есть структура. Она двигается. Будто чувствует.

— Ты говорил об этом. Но ты и раньше пытался. Всё заканчивалось кучкой свернувшейся дряни.

— Да, но только до сегодня, — я подался ближе, понизил голос. — Сегодня я воздействовал не обычным огнём, а своей магией. И знаешь что? Кровь свернулась, как всегда, но внутри... структура осталась. Не острая и треснувшая, как прежде, — а мягкая. Плавная. Целая. Словно сотканная из тысяч узоров.

Лесс выдохнул. Не в раздражении — в задумчивости.

— И ты решил: раз красиво — значит, безопасно?

— Нет. Но это первый раз, когда что-то не разрушилось. Это уже что-то. Это точка отсчёта.

Он медленно кивнул, глядя в окно. С улицы доносились голоса, шаги. Родители были где-то неподалёку.

— Ладно, — сказал он, не оборачиваясь. — Но только если без кровянки.

— Обещаю, — я улыбнулся. — Минимум боли. Максимум пользы.

Мы переглянулись. На мгновение напряжение спало, и мы засмеялись. Тихо, сдержанно — но от души. Было страшно, но мы были в этом вместе.

---

Тишина — почти благословенная. Сегодня таверна была пуста. Так бывает раз в пять дней: ни шума, ни запахов еды, ни голосов — только тёплый свет из окна и мерное скрипение дерева. Родители ушли в лавку, мы остались одни.

— Пора, — сказал я, разворачивая тряпицу.

Булка чуть отсырела, но всё ещё пахла корицей и пеплом. Лесс следил за каждым движением. Не испуганно — скорее, как зверёк, принюхивающийся к ветру.

— Сколько? — спросил он.

— Три капли.

Он кивнул. Взял булку, повертел в пальцах, откусил. Жевал медленно, словно пытался уловить что-то внутри. Проглотил.

— Горчит, — сказал. — Но терпимо. На вкус как подгоревший сахар... и ржавчина.

— Что-нибудь чувствуешь?

Он замер. Прислушался к себе.

— Тепло… в спине. Не жар, но ровное. Будто где-то рядом — печка.

Он подвигал плечами, вытянул ноги, сжал и разжал пальцы.

— Может, внушил себе, — пробормотал. — Или булка просто старая, — попытался усмехнуться, но в голосе звенело напряжение.

Я не ответил. Слушал. Тишина будто изменилась — стала плотнее, густой, гулкой.

— Что-то приближается, — произнёс он почти шёпотом. — Пока не здесь. Но рядом. Как ветер перед бурей.

Он замолк.

И я — тоже.

Мы ждали.

Ничего не происходило.

Но это «ничего» уже было чем-то. Началом.

Глава 11. Жертва

Время тянулось, как густая смола.

Воздух стал липким, плотным. Тишина в комнате будто выпрямилась, насторожилась. Я слышал только биение собственного сердца — и дыхание Лесса.

Он поднял глаза.

— Нут… это уже не просто тепло. Это жар. И он повсюду.

Его лицо лоснилось от испарины. В зрачках плясал испуг — словно он смотрел не на меня, а куда-то глубже, внутрь себя, в неведомую тьму.

— Тебе больно?

Он медлил с ответом.

— Не знаю, — сказал, сглотнув. — Это не боль. Это… странно. Очень странно. Я никогда… никогда ничего подобного не чувствовал.

— Постарайся описать всё, что ощущаешь, — резко бросил я. Слишком резко. Мой собственный голос отозвался во мне эхом, полным напряжения и жадности. Я тут же начал считать в уме. Нужно было зафиксировать длительность эффекта — узнать, насколько точно можно рассчитывать дозу в будущем.

— Жар. Весь. Я… я чувствую его даже в волосах.

— В волосах? — переспросил я, нахмурившись. Перебил его машинально — не поняв, не поверив.

Он кивнул, слабо улыбнувшись.

— Да. Будто я спал тысячу лет — и только сейчас проснулся. Я… живой. Как никогда.

Его тело изменилось. Это не было похоже на то, что мы видели у отца. Всё происходило плавно, без резкого взрыва, но прямо на моих глазах его мышцы начали наливаться силой.

— Надо проверить силу. Подними что-то тяжёлое. Вон ту бочку, — я кивнул на дубовую кадку у дальней стены. — Она весит под сотню кило...

Я не договорил.

Лесс исчез с прежнего места. Мгновенно. Как вспышка. Ещё миг назад он сидел у стены — а теперь стоял у бочки, обхватив её обеими руками.

Он поднял её — медленно, почти легко. Словно это не тяжесть, а просто форма, лишённая веса.

— Нут… — он посмотрел на меня, и в его взгляде не осталось страха. Только детская, чистая радость. — Я не чувствую её веса.

Это было… невероятно. Прошло уже около минуты, а эффект не просто не ослабевал — он нарастал, как прилив, волна за волной. Я наблюдал, и с каждой секундой Лесс всё подробнее описывал происходящее: сила, скорость, ясность ума. Он говорил, что мир будто замедлился, стал чётким, как никогда прежде.

Я не мог оторваться. Годы мучений, бессонных ночей, сомнений — и вот, результат. Такой сочный, такой живой, что мне казалось — я вгрызаюсь в плод знания, сорванный с выращенного мной дерева, а по подбородку у меня стекает его сок.

Сто сорок две секунды. Или около того.

Три капли. Всего три — и такой результат. Такой масштаб. У этого были безграничные возможности.

Что же будет, если я… И тут меня осенило.

Меня буквально перекосило от мысли.

Фугу.

Четыре года. Я ухаживал за ним. Кормил, поил, убирал. Улучшал его подземный вольер — чтобы облегчить заточение, где он был совсем один девяносто процентов времени. Иногда я выгуливал его — и он уже не пытался сбежать. Он стал почти ручным. Другом.

И теперь... его время пришло.

Меня затошнило. Не от страха — от боли. Глухой, предательской.

— Нут?.. — голос Лесса стал тише. Он заметил, как я сжался, как изменилось моё лицо. — Что случилось?

Я молчал. Потом выдавил:

— Помнишь, ты рассказывал, что отказался от магии ради меня?

Я помнил это и сам, но ему так и не решился рассказать о перерождении.

Он кивнул. Медленно. Радость ушла из глаз, оставив в них только тревогу.

— Да. А что?

Я тяжело выдохнул.

— Кажется, пришло моё время идти на жертвы.

---

Я назвал его Фугу — чтобы не забывать о риске. Чтобы каждый раз, произнося имя, напоминать себе: магия — не игрушка. Но правда была совсем в другом. Рисковал он. А опасен — был я. Только я мог причинить ему вред. Он — нет. Никогда...

Лесс проводил меня до края огорода — до того самого места, где чуть больше четырёх лет назад я пленил магверя.

Он протянул мне корзину. Там было всё необходимое: инструменты для разделки, специи, тряпки, сосуды.

— Дальше я сам, — сказал я глухо.

Лесс посмотрел мне в глаза. Не сказал ни слова — только кивнул. И развернулся, уходя, не оборачиваясь.

За эти годы я многое изменил в содержании Фугу. Прежде всего — перенёс его логово глубже в лес. Это заняло почти месяц. Каждый день я приходил сюда и, будто вращал невидимое колесо, сдвигал землю под собой: спереди — опуская её вглубь, позади — засыпая пустоты. Медленно, осторожно, шаг за шагом. Когда я добрался до самой чащи, начал расширять подземное пространство, пока оно не стало чем-то большим — комнатой, скрытой под землёй. Входом в неё служила магия.

Это место было не просто укрытием для Фугу. Здесь, в тишине и полумраке, я проводил опыты. Пока что — только со своей кровью.

Я вышел на ничем не примечательную опушку. Тут, как всегда, было свежо. Рядом журчал ручей. Солнце грело камни, птицы щебетали, воздух пах пыльной травой и тёплой водой. Идеальный летний день.

Я взмахнул рукой — земля передо мной раскрылась, как дверца в погреб, и из глубины повеяло прохладой.

Я отпустил корзину — она с глухим стуком упала на землю, и содержимое зазвенело, рассыпаясь звуками в тишину. Звон разнёсся по лесу, пронзительно чистый, будто удар в колокол, и мгновенно всё вокруг стихло.

— Как же солнце слепит сегодня, — пробормотал я, не зная, перед кем оправдываюсь. Слёзы уже текли по щекам. И я не пытался их сдержать.

— Эй, Фугу… — голос сорвался, стал мягким. — Пойдём погуляем.

Из темноты медленно появились два коротких закрученных рога. Потом — морда. Осторожная, но не напуганная. Глаза тёмные, как влажный янтарь. Уши прижаты. Он вышел, ступая на мягкие лапы — сначала передние, затем задние. Всё ещё по-заячьи гибкий, но крупнее обычного зверя, и с тем самым мерцающим светом под кожей, который я однажды увидел — и не смог забыть.

Фугу подошёл ближе, ткнулся в ладонь носом. Я провёл рукой по его шее, по плечам, где шерсть была грубее.

— Пойдём, дружище. Только немного.

Мы шли вдоль ручья. Он то и дело срывался с места, подпрыгивал, будто вспоминал, как бегал в детстве. Иногда оборачивался на меня, будто проверяя, не потерялся ли я. Солнце пробивалось сквозь листву, птицы свистели, а в воздухе витал запах липы и земли. Мы прошли по тропинке к старому камню — туда, где я впервые его отпустил и впервые поймал. Там он замер, прислушиваясь.

— Помнишь? — спросил я. — Здесь всё началось.

Фугу тихо повёл ушами и сел. Я сел рядом. Положил руку ему на спину.

— Знаешь… — голос дрожал. — Я ведь не знал, к чему всё это приведёт. Не знал, что так будет.

Он не шевелился. Просто дышал рядом — спокойно. Как всегда. Он доверял мне.

— Я ведь не просто тебя держал… я был с тобой. Я... любил тебя, наверное. Ты был для меня чем-то большим. Не подопытным. Не ингридиентом. Другом.

Молчание. Только ветер в траве.

— Но у нас нет выбора. Понимаешь? — Я сжал кулак. — У нас совсем нет.

Он не отвечал. И не убегал. Не пытался спастись. Он просто сидел рядом.

— Прости. Я бы хотел, чтобы было иначе. Чтобы ты мог жить. Долго. На воле. — Я наклонился ближе. — Прости меня, Фугу. Прости за то, что я человек.

Он легонько ткнулся в моё плечо. И замер. Словно простил.

Я сидел так ещё долго. Пока солнце не стало клониться. Пока тень не начала ползти по поляне. Потом мы медленно пошли обратно. Он шёл рядом, не отставая. Спокойно.

Когда мы подошли к входу в логово, я обернулся на небо.

И понял: я больше не буду прежним. Никогда.

---

Солнце клонилось к горизонту, золотя листву, будто прощаясь. Последние тёплые лучи скользили по траве, по корзине у моих ног… по Фугу. Мы молча спустились в подземное убежище. Взмахом руки я вызвал магию — из земли поднялись два каменных столпа, превратившиеся в импровизированные стол и стул. По стенам вспыхнули мягкие огни, отбрасывая ровный, тёплый свет. За спиной с глухим шорохом закрылась земляная дверь.

Я сел и закрыл лицо руками.

Это был последний раз, когда он видел дневной свет.

Я постарался, правда. Постарался, чтобы его последние часы были спокойными. Настолько хорошими, насколько это возможно. Но от этого не становилось легче. Совсем.

— Осталось проверить только одно…

Я медленно повернулся. Фугу, словно почувствовав, что-то замер. Я присел на корточки и протянул ему руку, зажав в ладони кусочек морковки.

— Вот, дружок. Самую сладкую выбрал… Самую сочную. Ты же любишь такие, правда?

Он подскочил, шмыгнул носом и принял угощение, потянув морковку из моих пальцев с привычной осторожностью. Его мягкий язык коснулся моей ладони. В груди всё сжалось, так сильно, что я едва не взвыл.

Я встал, открыл корзину, достал оттуда тонкий нож. Рукоять легла в ладонь, как родная.

— Потерпи чуть, ладно? Совсем чуть-чуть. Обещаю — аккуратно.

Словно боясь себя самого, я наклонился и, как можно мягче, сделал небольшой надрез на внутренней стороне уха. Фугу даже не вздрогнул. Лишь повёл ушами, будто отгонял комара.

Из надреза медленно выступила капля густой, тёмной крови. Она тянулась вниз вязко, как смола. Я сосредоточился. Это был последний барьер. Последняя надежда, что, возможно, не придётся…

Я поднял кровь в воздух, поднёс ближе к лицу. Запах железа ударил в ноздри, тяжёлый, тягучий. Во рту пересохло. Я чувствовал вкус железа, хотя кровь даже не коснулась губ.

Пламя вспыхнуло в моей ладони. Коснулось капли. Я затаил дыхание.

И тут — они пришли. Узоры. Цепочки. Бесконечные структуры, выстраивавшиеся друг за другом, переплетаясь, как корни древнего дерева.

Это было чудо.

Это была истина.

Это был приговор.

— Эй, дружок… — прошептал я, — у нас получилось. Ты слышишь?.. У нас есть шанс. Шанс всех спасти. Ты… ты спасёшь их. Всех…

Я выдохнул это не голосом, а рыданием. Словно душа вырывалась сквозь горло. Я упал на колени, обхватив голову. А он просто сидел рядом. Смотрел. Молча. Спокойно. Возможно, он всё знал. Понимал. Возможно, именно за этим он пришёл ко мне четыре года назад. Или… это я лишь тешил себя надеждой. Придумывал оправдание.

Мне нужно было взять себя в руки. Но они дрожали. Губы пересохли. Будто я проглотил горсть песка. А сердце… сердце трещало, как стекло в огне. Я умер однажды. В пожаре. Сгорел заживо. Но эта боль была… глубже.

Вдох. Выдох. Взмах руки.

Я сделал то, что должен был.

Всё было рассчитано до миллиметра — чтобы он не успел испугаться. Не успел понять. Тонкая каменная игла вырвалась из стены, пронзила его сердце — и всё закончилось. Без звука. Без крика.

— Надеюсь, ты теперь скачешь по бескрайним полям… — прошептал я. — Там, где нет боли. Где всегда лето.

Я смотрел на его тело. Оно лежало в неестественной позе. Тепло медленно уходило из него, растворяясь в прохладном воздухе пещеры. Я не плакал. Больше. Всё внутри будто выгорело. Исчезло. Опустело.

Но в этом пепле осталось нечто.

Ответы. Возможность. Шанс.

Цена была слишком высока.

Но я сделал этот шаг. И не имел права отступать. Ни прощать, ни сдаваться. Только вперёд.

И всё, что я мог сделать для тех, чьи жизни станут топливом на этом пути, — помнить. Использовать всё до последней капли.

Во благо. И только во благо.

---

Когда всё было окончательно решено, разум отступил. Исчез где-то на задворках сознания. Остались только движения — точные, выверенные, годами отработанные. Как будто это не я, а кто-то другой, молчаливо, без мыслей, делал то, что было нужно.

Готовка превратилась в ритуал. Я не позволил себе торопиться. Начал со шкуры — снял её аккуратно, не повредив ни рогов, ни тонкого уха, где ещё виднелся след от надреза. Отделил мясо, выверяя каждый срез, будто вырезал заклинание. Потом — кости, глаза, язык, сердце и внутренности — всё пошло в бульон. До последней части. Я знал: они хранят в себе силу. И знал — кипяток обычного котла может отнять её. Но у меня не было магической воды. Я переживал, смогу ли сохранить суть. Потому варил медленно. На пламени своей души. И, хвала богам, моя магия, проникшая в воду, сделала всё, как нужно: узоры силы начали просачиваться из ингредиентов в отвар.

Огонь был ровным, спокойным, почти ласковым. Я держал его как мог — не дал вспыхнуть гневу, боли, отчаянию. Не имел права. Он отдал мне всё. Я обязан был ответить тем же.

Мясо я обжаривал партиями, проверяя каждый кусок — прожарка, сок, аромат. Не из кулинарной прихоти — из уважения. Из желания не упустить ни грамма. Из страха что-то потерять. Пламя отзывалось на каждую эмоцию. Я понимал: если дрогну — всё сгорит.

Шкуру очистил, натёр мозгом — как когда-то учил отец. Это придаст ей мягкость и прочность. Из неё сделаю сумку. Пусть Фугу будет со мной всегда. Лапы станут оберегом. Хвост — подвеской. А из рогов вырежу рукоятки для ножей. Каждый день, когда буду готовить, он будет рядом. Он станет частью моей работы. Моей жизни.

Ночь давно опустилась на лес. В подземелье мерцали самодельные лампы, в воздухе стоял запах жареного мяса, специй, дыма. Я был вымотан до предела. Глаза почти не открывались, но я продолжал — не мог остановиться, пока не закончу.

Лесс всё продумал. Когда солнце клонилось к закату, он должен был вернуться с урока и сказать родителям, что я остался у Милы — будто она помогает мне учиться читать старые рукописи. Что я устал, задремал, и она разрешила мне остаться у неё. Они не должны были удивиться. Я действительно бывал у Милы, и она, если что, подтвердит. Всё сходится. Всё — кроме правды.

Когда я закончил, кости уже не светились. Магия покинула их. Огонь забрал всё. На голом скелете не осталось даже тени того существа, которое утром смотрело на меня с доверием.

Я сел. Долго смотрел. Не мог понять, кто победил: я — или отчаяние.

— Как и обещал, — выдохнул

я. — Всё до кусочка. И только во благо.

Помолчал.

— Спасибо, Фугу.

И в этом молчании, полном дыма и посмертного тепла, не было прощания. Был обет. Что он не исчез напрасно. Что я не отступлю. Ни шагу назад.

Глава 12 — Смена дня и ночи

С глухим, почти церемониальным гулом земляной проход за моей спиной сомкнулся, скрывая под собой подземное убежище. Всё, что нужно было сделать — сделано. Почти всё. Осталось одно, последнее дело.

В моей левой руке — мешок. Тот самый, в котором мы когда-то несли Фугу домой. Тогда он был живой, тёплый, мягкий. Сейчас же — лишь лёгкий, еле ощутимый вес. В нём больше не было жизни, только кости. Я нёс его туда, в лес, обратно к земле, откуда мы когда-то его забрали.

Я не чувствовал боли. Не было слёз, не было рыданий. Всё, что осталось, — это притихшие, глубоко осевшие мысли. Они не кричали. Но от этого звучали только яснее, отчётливей.

Люди... Мы берём у природы дары, вырываем их с корнями, ломаем, подчиняем. А возвращаем — лишь кости, пепел... и боль.

Homo sapiens, вершина эволюции. Как бы не так. Мы — вирус. Мы порабощаем мир, глумимся над его законами, называем это прогрессом. Добро воюет со злом, но итог всегда один — смерть. Кто бы ни победил — следом придёт новая война. Цикл повторится. Только раз за разом — масштабнее, жёстче, всё страшнее.

Я выдохнул. Медленно. Сухо.

— Эхх... — сорвалось у меня в ночной тишине.

Когда-то я хотел приготовить идеальное блюдо. Теперь же... я пожинаю плоды этой одержимости. Иронично. Уверенность была: у меня есть всё — ингредиенты, сила, знания, даже опыт прошлой жизни. Но теперь я не знал, чего хочу. Мне дали второй шанс. Но зачем?

Чтобы сварить блюдо? Закрыть свой гештальт?.. Или, может, ради чего-то большего? То видение… Оно не отпускало. Мир рушится. Люди гибнут. Что, если я здесь, чтобы спасти его? Но как, если я даже не смог спасти собственного питомца?..

Я брёл сквозь лес, пока мысли носились вихрем. И только когда прохладный шелест травы сменился мягким журчанием воды — я поднял голову.

Передо мной раскинулась полянка. Высокая трава колосилась, тихо шурша под ночным ветром. В центре — старый дуб. Настолько могучий, что его крона прятала часть неба. Он был стар, шершав и красив. Под его сенью — ручей, скользящий меж камней и корней.

Я остановился.

— Вот оно как…

Ноги сами привели меня сюда. Я никогда раньше не бывал здесь, но сердце знало — это место правильное. Это место — для него.

Я шаг за шагом подошёл к дубу. Его ветви скрипели, реагируя на ветер, будто дерево дышало и говорило с ним. Моя ладонь легла на его кору. Тёплая, шероховатая — как кожа мудрого старика.

— Ты позволишь? — прошептал я.

Я закрыл глаза.

Темнота сменилась внутренним светом — знакомым, голубым. Магия этого места была чистой. Тихой. Как ночь вокруг.

И впервые — я не командовал своей силой. Я не тянул её. Я просил.

И ядро… откликнулось.

Энергия текла мягко. Сначала — вверх, через руку к дереву. Затем — вниз, через ступни в почву. Я чувствовал всё: каждую прожилку, каждый лист. Дерево, корни, землю.

Мир открылся.

Магическое зрение обнажило целую экосистему: в недрах копошились черви, спали мокрицы, нежно пульсировали корни. Жизнь не замирала. Она просто была — естественная, спокойная, вечная.

На миг мне даже показалось, будто само дерево ответило мне.

Шёпотом.

Одним словом:

— Да…

Земля под дубом начала мягко расходиться. Тяжёлые корни, которые другим не поддались бы даже под топором, плавно отъехали в стороны — словно ладони, раскрытые для дара.

Я осторожно опустился на колени. Развязал мешок. Нельзя было оставлять его там, связанным, в тряпке. Он заслуживал свободы. Хоть такую. Хоть посмертную.

Осторожно, косточка за косточкой, я переложил его останки в само сердце дерева. Я не спешил. Я делал это как ритуал. Как прощание.

Когда всё было закончено — земля, казалось, сама закрылась. Корни вернулись на место, будто ничего и не происходило.

Я поднялся.

Отряхнул колени.

— Спасибо… Теперь тебя никто не потревожит, дружок.

Я отвернулся. Шаг, другой. Но на третьем — остановился.

Что-то... удержало. Не зов. Не образ. Просто тихое, ровное чувство в груди.

Я обернулся. Дерево стояло, как и прежде. Массивное. Молчаливое.

Я закрыл глаза — и в глубине сознания ощутил покой. Не боль. Не пустоту. А уверенность.

Он здесь. Он дома.

Если когда-нибудь мне станет невыносимо — я знаю, куда вернуться.

Я уже собирался уходить, когда что-то внутри остановило меня. Поляна казалась пустой, но в глубине — между травинок, в едва заметных колебаниях воздуха — я почувствовал его. Фугу.

Не в теле. Не рядом. Но здесь — по-настоящему.

Его присутствие не было ни тревожным, ни болезненным. Напротив — лёгкое, как ветер между стеблями. Он как будто играл где-то в высокой траве, бегал среди ночи, которой больше нечего было бояться. Не пленник, не тень — а часть этого места.

Я закрыл глаза, улыбнулся:

— Ты дома...

Больше мне нечего было сказать.

---

Шаг за шагом я покинул поляну. На душе стало тихо, даже слишком — как после долгого крика, после слёз, когда ничего не осталось, кроме тишины. Но в этой тишине впервые не было пустоты.

Я шёл медленно. Не потому что устал — нет, просто не хотелось торопиться. Лес был живым, и теперь я это чувствовал ясно, как никогда.

Мягкие звуки ночи сопровождали меня: шелест листвы, скрип деревьев, капли росы, что падали с веток. Каждый звук — знаком. Каждая тень — как родная.

Я думал. Не о Фугу — он теперь в порядке. Я думал о том, что впереди. О Лессе. О себе.

Когда дорога привела меня к поваленному дереву, я присел. Просто посидеть. Отдохнуть. Было чувство, что именно здесь стоит немного задержаться.

Я снял сумку, достал маленькую банку — ту самую, одну-единственную, что прихватил с собой для проверки эффективности и дозировки.

Бульон был ещё тёплым. Он будто хранил в себе частицу той самой энергии, что витала в подземном убежище.

Я смотрел на неё — на банку — не с опаской, не с волнением. Скорее, с интересом. Как учёный. Как повар. Как тот, кто ищет ответ.

Сейчас подходящий момент.

Вокруг было тихо. Магия — под контролем. Ощущения — ясны.

Я закрыл глаза и на мгновение активировал восприятие.

Теперь я видел больше. Не двадцать метров, как тогда, в семь лет. Не сорок пять, как вчера. Пространство будто раскрылось — не только вширь, но и вглубь. Теперь — целых полсотни метров.

Птицы — во сне.

Насекомые — в своих микромирах, в коре, в земле.

Тонкие потоки маны струились между корнями деревьев, искрились в воздухе.

Здесь был только я — и спокойствие ночной природы.

Я всё так же сидел на поваленном дереве. Ночь лежала на плечах, как старое тёплое одеяло — немного тяжёлое, но совсем не пугающее. В животе разлилась тишина, в голове — пустота.

Поляна осталась позади, но её дыхание всё ещё ощущалось в груди.

Я покрутил тару в руках.

Стекло играло отблесками лунного света, будто не содержало в себе жидкость, а держало сияние в плену.

Я провёл пальцем по тёплому ободу. Странно — стекло дрожало. Или это я дрожал?

"Я готов" — мысль, внезапная и тихая, скользнула в сознании.

Подняв банку, я медленно отвинтил крышку. Тонкий щелчок раздался в ночной тишине, будто лес сам задержал дыхание.

Поднёс её ближе. Простой бульон.

Простой…

Но варился он не из воды и мяса.

Он варился из боли, из попыток, из моей вины, из того, чем была наша дружба и чем она закончилась.

Я не стал думать — мысли мешали.

Я просто… вдохнул.

Аромат был глубокий.

Не вкус — не запах даже — память.

Он вызвал что-то вроде дежавю, но не конкретное — скорее, чувство.

Тепло печки, скрип половиц, голос матери, который я не слышал с детства.

Моменты, которых не было, — но которые я почему-то вспоминал.

Мои губы коснулись горлышка банки.

Капля стекла внутрь.

Первый глоток.

Он коснулся языка — и мир стал… вязким.

Не густым, не тяжёлым — вязким, как будто воздух стал чуть плотнее.

Вкус разлился медленно, почти сонно: древесная горечь, чутьё металла, послевкусие мха и огня.

Необычное сочетание — но не противное. Это был вкус всех принятых решений.

Он прошёл в горло — и там, внутри, всё изменилось.

Поначалу — лёгкое тепло.

Как чашка бульона в зимний вечер. Как первое дыхание после сильного плача.

А потом...

Вспышка.

Внутри, под грудной клеткой, где покоилось магическое ядро, будто лопнула завеса.

Тёплая, сияющая волна прошла по позвоночнику — вверх, к шее, голове — и взорвалась в черепе тысячами крошечных искр.

Их было не видно.

Но они звенели.

Как музыка, которую нельзя услышать ушами.

Как свет, которого не видно, но он… есть.

Восприятие открылось.

А глаза закрылись — они и не нужны были.

Я видел.

Птица сидела на ветке позади. Тепло её тела излучалось в темноту.

Муравьи плели хрупкие тоннели под корнями.

Маленькие семена в земле пульсировали — будто ждали весны.

Пятьдесят метров?

Нет.

Сотня.

Сотня метров — и я знал каждую частицу в этом пространстве.

Каждое движение. Каждый звук.

Магия струилась, как реки света, по воздуху и земле. Я видел, как она перетекает от дерева к траве, от земли к камню.

Это было слишком много.

Слишком ярко. Слишком громко.

Голова заболела. Височная пульсация — будто кто-то вбивал в череп кованые гвозди.

Но...

я не хотел остановиться.

Боль? Это была цена.

И она казалась… даже вкусной.

Я втянул носом воздух.

Он был плотный, как мёд.

Полный — маны, жизни, мира.

Я протянул руку — и кожа ощущала потоки магии, как вода ощущает ветер.

— …Боже мой… — прошептал я.

Но богом себя ещё не чувствовал. Пока нет.

Второй глоток.

Он был глубже. Не решением — инстинктом.

Тело само потянулось к знанию.

Я выпил больше — и не успел даже вдохнуть, как всё сорвалось.

Сто пятьдесят… нет, все двести метров.

Сознание вынырнуло наружу.

Я стоял — но я уже не был здесь.

Я был в каждой точке вокруг.

Трава, колышущаяся от ветра — я чувствовал изгиб каждого стебля.

Сова, моргающая в дупле — я видел её глаз изнутри.

Корни деревьев, тянущие магию из глубин, — я чувствовал их жажду, их питьё.

Это не было властью.

Это не была сила.

Это было присутствие.

Магия дышала вместе со мной.

Земля под ногами откликалась на движения пальцев, как рояль — на руки музыканта.

Я осторожно надавил пяткой в почву — и та откликнулась волной, мягкой, как шёлк.

Я мог бы поднять холм, устроить потоп из ручья, мог бы согнуть деревья или испепелить всё вокруг — но не стал.

Потому что впервые…

Впервые моя человеческая суть не хотела разрушать.

Впервые — я был доволен тем, что просто чувствую.

И тогда — в этой почти-божественной тишине — я почувствовал, как что-то зовёт.

Далеко. За пределами двухсот метров.

Гораздо дальше.

…Третий глоток.

На этот раз — без сомнений.

Я знал, что будет. И сделал это.

Тёплый бульон коснулся губ — и будто воспламенился прямо во рту.

Он не тек в меня — ворвался.

Как расплавленный металл в трещину льда. Как буря в открытое окно.

И — всё исчезло.

Мгновение.

Чистая пустота. Не белая. Не чёрная.

Скорее… безликая. Как перед рождением.

Мир перестал дышать.

И в эту тишину — вспышка.

Не света. Не звука.

Смысла.

Мир не просто раскрылся — он впустил меня в себя.

Не как наблюдателя.

Как часть.

Триста метров.

Я не открыл глаз.

Они больше не были нужны.

В роще, за оврагом, самка лисицы заканчивала прятать детёнышей.

Я чувствовал, как её дыхание резче с каждым толчком лап.

Я знал, как пахнет страх, дрожащий в её крови.

Я слышал, как пищат лисята — еле слышно, будто сама жизнь только-только учится говорить.

Под склоном — в мягком, тёплом нутре земли — спали кроты.

Снились им черви, корни, дождевые норы.

Их усы еле заметно дрожали, как антенны ловящие сигналы с другого конца мира.

Я чувствовал тепло их нор, знал, где именно их стены хрупки.

Над рекой — висел мановый туман. Он медленно закручивался в спирали, словно сам воздух колдовал.

Внутри — стая светлячков. Их свет не просто сиял — пел.

Я ощущал каждый всполох как прикосновение. Тёплое, игривое, живое.

Всё — было мной.

И я был всем.

Четыреста... Пятсот метров.

Мир больше не отталкивал.

Он ждал меня.

Раскрывался сам, как цветок в сторону солнца.

Я чувствовал, как растёт под корой личинка, как лист пьёт росу, как мышь прячется от совы — и как сова уже в полёте, когти напряжены, глаза узкие, как клинки.

И я знал, кого она выберет.

Знал заранее.

Как будто я — сам выбор.

Шестьсот метров.

Сознание теперь тянулось, как ткань, развеянная ветром.

Я ощущал протяжённость времени, как если бы каждый миг был рекой.

И я плыл по ней, чувствуя каждую каплю, каждый завихрённый след.

В чаще — семья кабанов, их кожа зудит от клещей.

Старший самец замер — почуял что-то.

Я знал, что это — я.

Лист, опавший с дуба, описывает дугу.

Он падает так красиво, что кажется: если бы я был художником, я писал бы только такие падения.

В зарослях — гусеница. Её движение незаметно, но я чувствую, как её крохотное тело тянет вес мира.

Она не знает, что будет бабочкой.

Но всё равно ползёт.

Семьсот пятьдесят… девятьсот девяносто девять…

Я ощущаю саму структуру мира.

Не поверхность. А глубину.

Как если бы всё вокруг — это строки, написанные на неведомом языке, и я вдруг начал его понимать.

Я знаю: этот мир стар.

Он помнит больше, чем я когда-либо смогу.

И он смотрит на меня. Не глазами. А вниманием.

И тогда я чувствую знакомое. Больное. Сладкое.

Тысяча двести тридцать два метра...

Я касаюсь предела поля.

Там, где когда-то — я пленил Фугу...

Здесь — земля ещё пахнет дождём.

Здесь — отец ругался на Лесса за выдернутую капусту.

Здесь — я слушал мамины шаги, когда она выходила под утренний свет.

Это было место, где всё в мире казалось возможным.

Где я верил, что всё впереди.

И именно отсюда, из самого края, я чувствую дрожь.

Где-то дальше… дым.

Свет.

Тепло — не от солнца.

Что-то не так.

Магия завибрировала.

Не из страха.

Из предчувствия.

Я добрался до предела.

---

Тысяча триста метров. Но расстояния уже не имели значения.

Я увидел.

Таверна.

Наша.

Огонь извивался по стенам, словно хотел сожрать даже воспоминания.

Пламя было живым — оно дышало, плевалось, хрипело, как зверь, которому мало.

Я чувствовал, как древесина стонет.

Она помнит пальцы отца, вбивавшего гвозди,

помнит голос матери, когда она пела на кухне,

помнит Лесса, бежавшего по лестнице босиком, смеясь.

И всё это —

сейчас —

горит.

Крыша уже не крыша —

только обугленные кости, сквозь которые вырывается дым.

Он вьётся в небо,

как душа, сорванная с тела,

как молитва, на которую никто не ответит.

Я ощущал запах —

не просто гари,

а памяти,

смешанной с потом, с хлебом, с кровью.

Тот самый запах, в который врастают годы.

Теперь — он был пеплом.

Пламя вырывало воздух из комнат,

и казалось, будто сама жизнь в этом доме

теперь кричит от боли.

Стенам было больно.

Полу — страшно.

Таверна умирала —

и я слышал её смерть.

И в этом пламени,

в этих языках света и ужаса,

я видел —

тех, кто мне был дороже всего.

–––

Отец.

У входа.

Он не просто упал — он полз.

След в пепле, вытянутая рука…

Тянулся к Лессу.

Он был ещё жив. Пытался доползти. Спасти.

Но не сумел.

Его сердце стучало долго — слишком долго, как будто не верило, что всё это происходит.

На его лице — пепел и кровь.

Рот полуоткрыт.

И тишина.

Лесс.

Рядом с очагом.

Лицо опалено.

А в плече — арбалетный болт.

Сломанная кочерга рядом — он дрался.

Он пытался.

Он не был воином, он был просто братом.

Он умер… быстро.

Наверное, к лучшему.

Но взгляд…

вверх.

На лестницу.

Он знал, что случится с ней.

Мама.

Комната наверху.

Развороченная мебель. Полка с сушёными травами — перевёрнута.

Комод сдвинут — она пыталась спрятаться за ним.

Руки — связаны ремнём.

Шея — в багровых следах.

Платье разорвано.

Кровь.

И под ногтями — мясо, кожа.

Она драла. Билась.

Царапала, кусала, кричала — даже когда уже не могла.

Она умирала стоя.

Она не сдавалась.

И всё это…

не из-за приказа.

Не из-за долга.

Из-за злобы.

Из-за алкоголя.

Из-за скотства.

Я чую запах.

Сладкий, тухлый.

Перегар.

Они пили.

Их было несколько.

Я чувствую их пот, ржание, крики, как если бы всё это было ещё здесь, в стенах.

Они пришли просто сломать.

Просто раздавить.

Сделать больно — ради кайфа.

И никто…

никто не заслуживал такой смерти...

И тут — всё собирается.

Не сознанием. Сердцем.

Я вижу всю картину сразу.

Как если бы боль сделала мир кристально ясным.

Я дрожу.

Не от магии — от ненависти.

От бессилия.

От того, что хочу вырвать себе сердце, лишь бы не чувствовать.

И тогда…

Я открыл глаза.

И лишь крик…

Голос рвёт всё.

Он вырывается из меня, как если бы я не кричал — а умирал.

Звук — не звук.

Это ярость.

Это вся моя душа, сожжённая и вывернутая наизнанку.

Лес всхлипывает.

Деревья — трещат, ломаются, отлетают, как солома.

Животные взрываются — кровь и мех в воздухе.

Земля раскалывается, как хребет.

Воздух режет, как лезвие.

Пламя вырывается вверх — не просто огонь, а вопль самого мира.

И небо — опускается вниз.

Ливень.

Но не дождь.

Каждая капля — пуля.

Они бьют землю с такой силой, что камни дробятся.

Это не природа.

Это боль.

И я — в центре.

Я упал.

На колени.

Ноги больше не держали.

Меня больше нет.

И всё, что осталось — хаос.

Четыре стихии — сходят с ума.

Огонь — раздирает небо, швыряя искры в облака.

Вода — дробит землю, превращая почву в месиво.

Земля — поднимается и рушится, как грудь в истерике.

Ветер — выет, ревёт, как моя душа.

Это не заклинание.

Не сила мага.

Это — отклик Вселенной на мою утрату.

И среди всего этого хаоса,

я произнёс — шепотом, но в каждой капле, в каждом ударе грома —

всё повторяется:

— Я иду!

За каждым из вас...

Вы начнёте молиться, чтобы это был только сон.

Но я не дам вам проснуться...

Глава 13 — Вкус мести.

Ярость затуманила мой разум. Я не помню, как покинул лес. Одно мгновение — я стою среди деревьев, в следующее — лечу, как вырванная из мира комета.

Я не знал, что умею летать. Неважно.

Пламя охватило меня — не просто огонь, а тьма, правящая изнутри, обволакивающая, как кожа. Жар вокруг был такой, что даже солнце, впервые показавшееся над горизонтом, отступило — казалось, оно завидует.

Я летел над улицами. Люди, которые уже проснулись, видели меня. Кто-то вскрикнул, кто-то бросился заслонять собой ребёнка. Я чувствовал их страх. Вкус его — солёный, липкий, как кровь. Но я не за ними. Мой гнев — не для них.

Таверна. Она горела.

Я рухнул, как метеор. Земля треснула, выгнулась, камни пошли волнами. Моё пламя отступило, поглотившись более глубоким чувством — болью. Она вырвалась наружу не криком — потопом. Я не звал воду, не колдовал — я скорбел, и магия ответила за меня.

Слёзы не капали — они лились. Из воздуха, из земли, из меня самого. Магия завыла, и в ответ поднялся дождь. Тяжёлый, густой. Он не бил — он обнимал. Обвивался вокруг горящего дома, как рука матери, прижимающей мёртвое дитя.

Я чувствовал всё.

Каждый угол. Каждую комнату. Там, где Лесс смеялся, теперь — только пепел и сгоревшие деревянные ложки. Там, где отец чинил мебель и тихо напевал, — запах раскалённого металла и крови. Там, где мать сушила травы… Нет. Я не должен был знать это место по запаху обугленной плоти.

Я сжал зубы, и сквозь них вырвался шёпот:

— Я сгорел в одном мире… Думал — это второй шанс. А может, это просто мой ад?

Я стоял в тишине. Только пар поднимался вверх, обвивая сгоревшие стены, как призрак прошлого. Огонь — потушен. С телами я разберусь позже. Сейчас — я иду за теми, кто их забрал.

Я чувствовал следы. Запах перегара, перемешанный с потом, грязью и кровью моих родных. Я знал, где они. Видел даже с закрытыми глазами — их чёрные силуэты как бельмо на глазу, вонючие отпечатки на земле. Они — в гарнизоне.

Я развернулся.

Шаг. Земля содрогнулась. Выдох. Воздух звенит, как натянутый нерв.

Магия не слушалась. Она бушевала. Огонь пульсировал в венах, земля отзывалась на мои шаги, как барабан. Я боялся задеть дома. Боялся ранить тех, кто не виноват. И потому поднял стены. С обеих сторон от себя — гигантские, глухие, каменные. Чтобы сдержать всё, что может вырваться.

Я двигался по улице, как посланник кары. Не быстро. Каждое мгновение тянулось, как год.

Я чувствовал, как двое солдат бегут ко мне. Я знал их — не по именам, нет. По тем поступкам, что они сделали. Не остановили. Не пришли. Не помешали.

— Эй! Стоять! Кто ты… — голос — дрожащий, неуверенный. Я молчал. — Я сказал, стоя—

Земля рванула.

Из-под ног вырвались пики — острые, жадные. Сотни. Они превратили их в решето. Даже не смерть — исчезновение.

Я не остановился.

Люди наблюдали. Из окон. Из-за ставен. Из-под крыш. Я слышал, как кто-то прошептал:

— Это… Нут?

— Тише. Не зови его.

Имя повисло в воздухе, как приговор.

— Это же мальчик Кая…

Я чувствовал их взгляды, их молитвы, их дрожащие сердца. Но я не злился на них. Я злился на себя.

Мне было жаль, что я не могу придумать ничего страшнее для тех… кто сделал это с моей семьёй.

И вот — я подошёл к гарнизону.

Пульсирующая, толстая, гнилая постройка. Внутри — они. Трое. Те, кто убил не из нужды, а из скуки. Из пьяного беса. Из развлечения. И ещё двадцать, что умрут по их вине.

Мой план был прост.

Пусть протрезвеют. Пусть страх прорастёт в их кишках. Сначала — мольбы. Потом — надежда. Я подарю им её. Они ухватятся. И вот тогда — я её заберу. А потом — снова. И снова. И это будет только начало.

Когда первый из троицы — Фарн — открыл глаза, он ничего не понял. В теле не было страха. Только раздражение. Печень болела. Голову било изнутри. Он заорал:

— Кто, блядь, шумит?! Дать поспать можно?!

Он был тем ещё куском мяса: бычья шея, пузо, вечно расстёгнутая куртка, из-под которой виднелись грязные шрамы и синие наколки. Руки у него висели, как мешки с навозом, и он любил этими руками бить женщин за косой взгляд. Глаза — маленькие, злобные, вечно прищуренные — не от света, от тупости.

Он потянулся за сапогом, чтобы швырнуть его в стену, но толчки стали сильнее. Гул... Тишина. Потом ещё один удар — будто само здание дернулось.

И вот тогда — он испугался.

Фарн вскочил, с матами пробежал к двери, сбивая по пути второго — Щура.

Тот, худощавый, вечно сутулый, в пропитанном потом плаще, с лицом, как у крысы, лишь злобно зарычал:

— Ты чё, Фарн… Мать твою, ноги переломаешь, дебил...

Щур был тем, кто собирал “налоги” с лавок, ломал пальцы, пугал детей. Про него шептали, что однажды его застали в подвале с девочкой, но “ничего не доказали”. Теперь он “готовил” на кухне и травил уличных псов ради удовольствия. Его слова всегда звучали как угроза, даже когда он спрашивал, сколько времени. Воевать он не умел, но держался, будто генерал.

Оба неслись к сигнальному колоколу, и с ними проснулся третий — Келт. Самый молодой, с вечно обкусанными губами и перекошенной шакальей ухмылкой, которая не исчезала даже во сне. Он молчал, только шаркал босыми ногами по полу, вылезая с койки.

Про него я знал больше всех — не лично. По слухам. Тем, что шепчутся в тени, без имён, без источников. Тем, что никто не называет правдой — но и не отрицает.

Говорили, что у него была хорошая семья. Слишком хорошая. Мать пекла хлеб, отец ковал лемехи, сестра пела и водила его за руку в храм Четверых. Никто не бил его. Не обижал. Не запрещал. Только однажды — всё исчезло.

Сначала отравленная мать. Потом отец, найденный с проломленным черепом. Сестра — пропала, будто сквозь землю провалилась. Дом сгорел дотла. Без следов поджога. Без следов борьбы.

Кто-то шептал, что он сам всё устроил — просто чтобы посмотреть, что будет. Не от злобы. Не от боли. От скуки. От интереса, лишённого эмоций.

Когда на огонь сбежались люди, он сидел на ступеньках. Целый. Спокойный. Чистый. Смотрел на пепелище, как на закат. А потом ушёл, не оглянувшись. Его не искали. Или просто не хотели искать. А потом он вернулся.

Он был красив. До липкости. Лицо — почти детское но на нём оскал… чужой. Слишком широкий. Слишком долгий. Без следа веселья — как будто губы просто раздвигались, чтобы напомнить: он может кусаться.

А глаза — не пустые. Пустота хотя бы ощущается. У него — вообще ничего. Как у стеклянной куклы, которая только учится быть живой.

Он не смеялся. Не кричал. Не злился. Он просто смотрел. И запоминал. Как будто жизнь — это опыт. А все мы — материал для наблюдений.

Это были те самые три ублюдка, что одиннадцать лет назад пришли в таверну и получили от отца.

Можно ли было этого избежать? Скорее всего — нет. Даже если бы он обслужил их в тот вечер, они бы только чаще стали приходить. Всё закончилось бы тем же…

Когда Фарн вдарил в колокол, весь гарнизон начал подниматься — двадцать три тела. Пьяные, неумытые: кто в одной штанине, кто с миской каши в руках. Никто из них не умел держать меч правильно, не участвовал в боях, не знал чести.

Именно таких и слали в захолустья — в посёлки вроде моего, где можно творить всё, что угодно, пока верхам идут налоги.

Я чувствовал, как все они стягиваются в кучу.

И когда последний из них, наконец, приблизился к остальным…

Земля над ними захлопнулась.

Каменный купол закрылся с грохотом, как крышка склепа.

Внутри — крики. Паника. Ужас.

Они не поняли, что случилось. А я — не собирался объяснять.

Мне были нужны только трое.

Остальных я проводил вниз — без капли сомнения.

Камень под ними раскрылся, как глотка зверя, и сомкнулся мгновенно.

Кровь, кости, внутренности — всё выплеснулось на поверхность.

Сгусток смерти — без лиц и имён.

Ошибки удалены.

Купол треснул и разделился на три ячейки.

Каждому — по страху. По наказанию.

Я чувствовал, что сильнее всего пугает каждого из них.

Фарн оказался в кромешной темноте, и вода — липкая, вонючая, с кусками плоти «товарищей» — начала подниматься.

— Нет… нет… Я... — он стучал кулаками в пустоту. — Я не могу! Только не вода! Я не могу плавать!

Щура зажимали стены. Скрежет камня. Они двигались медленно, давя воздух.

Он пытался выломать проход, но не мог.

— Кто ты?! Что это?! — заорал он, уже дрожащим голосом.

Келт сидел в печи. Каменные стены начали светиться изнутри, и жар нарастал.

Сначала — пот, потом — огонь.

Он не умел просить прощения, не проронил ни слова — будто забыл даже, как говорить. Но я чувствовал, как в его больном разуме впервые зарождается страх.

Я слушал. Наблюдал. И давал время.

Главное — не убить. Заставить надеяться.

А потом — всё отнять.

Пусть испытают то, что чувствовали люди. Те, кого они сожгли, утопили, задавили.

Пусть узнают, что значит умолять, когда тебе не отвечают. Когда не слышат. Когда уже всё решено.

Фарн захлёбывался — но не водой, а паникой. Он звал маму. Потом — бога. Потом просто выл.

Вода поднималась до подбородка, потом до носа. И когда он начинал захлёбываться, я дарил ему вспышку света — всего на секунду.

Он рвался каждый раз, думая, что вот оно — спасение.

Но за светом снова приходила темнота, и стены замыкались крепче.

Щур царапал камень, пока пальцы не начали ломаться. Слёзы, кровь, хруст — и всё без смысла.

Стены сжимали его всё сильнее, ломали пару рёбер, а затем немного отступали.

Он замер. Сел прямо на пол, тяжело дыша, и, кряхтя, шептал:

— Я не знал... Я не хотел... Это всё они...

Но я чувствовал — он знал. Хотел. И делал.

Келт больше не двигался.

Сначала он пытался что-то доказать — может, мне, а может, себе.

С ухмылкой он встал и шагнул к стене, будто хотел плюнуть страху в лицо.

Решительно, по-своему даже гордо, он прижался спиной к раскалённому камню.

На миг — казалось, выдержит.

Но то, что он представлял, и то, что было на самом деле — не совпало.

Жар впился в кожу, как тысячи игл.

Он взвыл. Взвыл так, что даже каменные стены задрожали.

Тело дёрнулось, мышцы свело от боли. Он рухнул на колени и, дыша тяжело, заскреб руками по полу, пытаясь сбежать, но никуда уйти было нельзя.

Запах палёной плоти мгновенно наполнил ячейку.

Я чувствовал, как по его спине ползут пузыри и лопаются, оставляя сырые, живые раны.

Он больше не кричал — только скулил, глухо, почти по-собачьи.

Он лежал на боку, прижав обугленные руки к груди. Обняв себя. Как ребёнок.

Сильный, уверенный, хищный — теперь он просто тень.

От безумца, который пугал других своей жестокостью, не осталось ничего.

Он сломался. Быстрее всех.

Но это не значило, что я дам ему покой.

Смерть — это лёгкий путь. А ему ещё слишком рано уходить.

Я видел их мысли.

Не образы — вкус. Цвет. Суть.

У каждого была своя.

Металлическая жажда у Фарна.

Гнилая, тухлая — у Щура.

Обугленная, горькая — у Келта.

Это было их нутро. И я выпаривал его наружу.

Только когда они перестали дёргаться, когда внутри стало тихо, — я остановился.

Купол исчез, растворился в пыль.

Зловонная вода из зоны Фарна растеклась по земле и зашипела под Келтом.

На земле — трое тел. Разбросанные, как тряпичные куклы.

Живые. Без сознания. Сломанные.

Я подошёл ближе. Посмотрел сверху.

— Вы хотели власти. Хотели безнаказанности. Получили.

Но за всё приходится платить.

Я не ощутил удовлетворения. Ни капли.

Я был вымотан — морально и физически. Эффект бульона начал понемногу утихать: три глотка — и полуторачасовой эффект. Если бы это случилось в любой другой день, я бы ликовал, но сейчас… эта информация никак не отзывалась во мне. Пустая.

— Отдыхайте в последний раз, — тихо сказал я, глядя на тела: без сознания, но живые. И сломленные.

Одно касание к земле — и они уже застывшие по шею в грязи из воды, грунта и тел.

Без цепей, без оков — сама земля держала их. Молча. Неотвратимо.

Я отвернулся. Сейчас мне предстояло кое-что куда страшнее — вернуться домой и забрать их тела.

Я уже знал, куда понесу их. В голове давно всё сложилось: лес, ручей, тишина.

Но ноги отказывались идти.

Я стоял, как вкопанный.

Стиснул кулаки. Ударил себя по щекам.

Закричал.

Но… не сдвинулся ни на шаг.

Я боялся.

Я не хотел снова идти туда. Не хотел видеть.

Снова чувствовать ту пустоту. Ту вонь. Ту тишину.

Я боялся этого больше всего.

И тогда я увидел её.

Вдова Мила шла ко мне — медленно, но уверенно.

В её глазах не было страха. Ни капли.

Только боль. Старая, живая, такая же, как у меня.

Даже после всего, что я сделал… она подошла. И обняла.

Крепко. По-настоящему. До дрожи.

— Нут… мальчик мой… — прошептала она.

И в её глазах впервые за долгое время блеснули живые слёзы.

— Ты не один. Я видела таверну… Мы тебя не бросим.

Я не выдержал.

Что-то во мне оборвалось.

Я застонал, а потом разрыдался — громко, по-настоящему.

Кричал, просил прощения, повторял, что не успел. Что виноват.

А она… молчала.

Слушала.

И не отпускала.

Я чувствовал, как вдали начали собираться люди.

Сначала несколько фигур… потом — десятки.

Они шли медленно, без слов.

Смотрели. И молчали.

Но главное — в их сердцах не было страха. Ни отвращения.

Я чувствовал это. Чётко, ясно, как удары собственного сердца.

Только боль. Сострадание. И… понимание.

Они просто стояли. Молча. Разделяя мой траур.

Они знали. Все знали.

Посёлок маленький: пламя, обрушенная таверна, крики, огонь, вспышки…

Мальчик, летящий сквозь ночь, разрушающий гарнизон.

Я видел, как кто-то плакал. Кто-то стоял, стиснув зубы.

И вдруг — из толпы:

— Он за нас всех отомстил!

— За мою сестру!

— За дочь… за мать!

— За моего брата…

И с каждой фразой звучало главное:

— Защитим его.

— Да! Защитим!

Это «да» разнеслось эхом по всей округе.

Как будто сам воздух принял мою боль.

Каждый стоящий был на моей стороне.

И это пробудило во мне то, что я едва не утратил.

Смысл. Причину. То, ради чего я вообще начал.

Защитить.

Всех невинных. Всех слабых.

Дать отпор этой нечисти, что зовёт себя людьми и восседает на тронах.

Я поднялся с колен, медленно обвёл их взглядом и сказал:

— Спасибо вам всем, — мой голос дрожал. — Но если я останусь — вам будет грозить опасность. А я… даже свою семью не смог защитить.

Вы тоже — моя семья. И потому я уйду на закате. Вернусь, когда найду всё, что нужно. Когда буду готов.

Я перевёл взгляд на того, кто стоял ближе всех:

— А пока… сделайте мне одолжение. Приведите троицу в чувство. Но не убивайте. Не до моего возвращения.

Я повернулся и пошёл в сторону дома.

Чувствовал, как Мила сделала шаг за мной… но остановилась.

Она поняла.

Сейчас я должен был сделать это сам.

Люди начали стягиваться к троице торчащих голов.

Кто-то кричал, кто-то с ненавистью дал пощёчину Фарну, кто-то дёрнул за нос Щура — как будто хотел убедиться, что он настоящий, что они не призраки.

Вскоре кто-то вылил на Келта ведро холодной воды.

Они приходили в себя — постепенно, тяжело, дико кашляя и стоня.

Им было больно. Им было страшно.

Но мне… мне было хуже.

Я чувствовал это не умом, не телом — а чем-то глубже. Глухо, вязко, как воронка внутри груди.

Что бы я с ними ни сделал — даже самое жестокое гаказание — не утолит боль.

Не заполнит зияющую пустоту.

Не избавит меня от страха возвращаться туда, где меня ждали они.

Шаги были тяжёлые, ноги будто налиты свинцом, но я продолжал шаг за шагом.

Я шёл к дубу.

Он тоже пострадал: сожжённая крона, обугленная кора, потрескавшаяся земля у корней.

Но жизнь в нём ещё теплилась.

Слабая, но упрямая — как у меня.

Эффект от бульона слабел. Тело становилось тяжелее, ясность угасала. Я должен был торопиться.

Подходить ближе к развалинам я не мог. Не хотел. Не имел сил.

Я собрал влагу — из воздуха, из самой земли. И направил её в развалины.

Мягкие струи проникли внутрь, обволакивая тела, что остались там — искалеченные, почерневшие, но всё ещё они.

Словно бережные руки, вода обнимала их. Я сосредоточился, как никогда прежде.

Ни одна частичка их тел не должна была пострадать. Ни одна.

Я не имел права на ошибку.

И вот, одно за другим, тела начали подниматься. Из пепла.

Из того места, что я называл домом последние одиннадцать лет.

Я увидел их своими глазами. Не в мыслях, не в восприятии — а наяву.

То же самое, что я представлял. Но теперь — в красках, с запахами.

Всё это ударило в грудь. Глухо. Слишком сильно. До дрожи. До кома в горле. До слёз.

Мне стало невыносимо одиноко.

Так одиноко, что на миг я поймал себя на желании — просто лечь рядом. И не вставать.

Уйти за ними.

Перестать быть.

Но на краю восприятия стояли другие.

Люди. Живые.

Они ждали.

Не осуждали. Не боялись.

Смотрели на меня как на своего — если не как на сына, то как на кого-то важного. Очень близкого.

Я пошёл в сторону леса.

Тела — в прозрачных водяных оболочках — плыли за мной.

Медленно. Траурно.

И по дороге… я говорил с ними.

Я рассказал всё. Всё, что хранил в себе все эти годы.

Кто я. Откуда. На что способен.

Как поступил с Фугу.

Хвастался Лессу своими результатами блюд.

Я говорил, потому что не мог молчать.

Потому что хотел продлить этот путь. Эту дорогу. Этот последний шанс побыть с ними.

Но ничто не длится вечно.

Я дошёл до нашего места.

Птицы пели, как всегда.

Ручей журчал.

Листва шелестела.

Всё было так, как и должно быть.

И тогда я понял.

Без предупреждения. Без слов. Просто — понял.

Я бы отдал всё, чтобы провести с ними хотя бы ещё один день.

Чтобы проснуться под их голос.

Чтобы выслушать напутствие отца, когда он снова скажет, что людям нужно помогать.

Чтобы мать поправила воротник перед выходом. И мягко погладила по голове.

Чтобы Лесс схватил меня за руку и успокоил, как всегда.

Чтобы просто... быть. Вместе.

Но они умерли.

И я не могу.

Это было больнее всего.

Сил становилось всё меньше. Моё тело возвращалось к обычному состоянию.

Я должен был торопиться.

Я развёл руками землю. Осторожно, как будто боялся разбудить их, я одно за другим укладывал тела в вырытую яму.

— Прощайте… мои дорогие… — сказал я, и голос предал меня.

— Спасибо за всё. Я вас никогда не забуду.

Земля накрыла их плавно, без грубости. Как тёплое одеяло.

А потом — из земли поднялась плита.

Простая. Без лишнего.

На ней: их имена. Фамилия нашей семьи.

И короткая надпись:

«Я буду помнить. Ваш Нут.»

Я стоял молча. Ещё пару минут.

В надежде — почувствовать то же, что тогда ощутил с Фугу.

Но как бы ни напрягал восприятие — вокруг не было ничего.

Тишина. Пустота.

И вдруг…

Это невозможно было увидеть. Только — почувствовать.

Слева, чуть сзади — тёплая ладонь легла мне на плечо. Мягко.

С другой стороны — ещё одна. Чуть крепче. Чуть тяжелее.

А потом — кто-то взял меня за руку.

Я не обернулся.

Мне не нужно было.

Я знал.

Это были они.

Мать. Отец. Лесс.

Они стояли рядом.

Пусть не телами — но чем-то большим.

И я понял:

Я никогда не останусь один.

Они всегда будут рядом.

Глава 14 — Путь.

Толпа гудела, будто потревоженный улей.

Люди сжимали кулаки, стискивали зубы, кто-то держался за руки — никто не говорил, но все ждали.

Я стоял в центре.

Передо мной — трое.

Фарн. Щур. Келт.

Вкопаны по шею в землю.

Им некуда было бежать.

Только слушать и ждать.

Я сделал шаг вперёд.

Голос мой звучал сухо, сдержанно. Но каждая фраза — как падающее лезвие гильотины.

— Щур Канкрад обвиняется в убийстве моего отца, Тарна Кая.

Ты ударил его в спину, обманул. Когда он отвернулся — ты нанёс удар.

Ты заслужил такую же смерть — в спину.

Щур весь дрожал. В его глазах была паника. Он мотал головой, шептал:

— Я… если бы знал… я бы не…

Но его волновало не то, что он сделал, а то, что за это теперь будет.

— Фарн Трост обвиняется в изнасиловании и убийстве моей матери, Тарн Тейны.

Ты задушил её. Ты издевался.

И теперь почувствуешь ту же беспомощность и боль, что и она.

Он заорал. Плевался. Проклинал меня, мою семью, деревню, всё вокруг:

— Я тебя сожгу! Слышишь?! За мной придут! Корона это не оставит!

Его рот захлёбывался грязью, но это уже не имело значения.

Я посмотрел на третьего.

— Келт Урртэс.

Ты виновен в убийстве моего брата, Тарна Лесса.

Ты не просто убил. Ты сломал его.

Ты заставил его смотреть, слушать, страдать — прежде чем добил.

И потому — ты будешь последним.

Ты увидишь, как умирают они.

Ты услышишь, как они кричат.

Ты испытаешь то, что дал ему.

Он смотрел на меня пустыми глазами.

Не сопротивлялся.

Но дышал часто, судорожно.

Он понял. Конец.

Я повернулся к людям.

— Каждый из них получит по заслугам.

Смерть — здесь и сейчас.

Все согласны?

Толпа, до этого молчаливая, взорвалась:

— ДА! — как единый голос.

Громко. Зло. Праведно.

Птицы разлетелись от этого крика.

— Так тому и быть.

---

Первым был Фарн.

Я вскинул руку.

Магия ушла в землю, будто живой змей.

И в тот же миг в него впился острый кол — пробив его снизу вверх, прямо через зад.

Он завыл. Рванулся — но тело было закопано, он был пленник своей собственной плоти.

Кол медленно поднимался, прокалывая кишки, ломая кости, пронзая диафрагму.

— НЕТ! НЕТ! Я НЕ ХОЧ...

Вопли оборвались бульканьем крови.

Глаза вылезли из орбит.

Он захлебнулся криком — и замер.

Толпа стояла неподвижной. Кто-то был бледен, как полотно. Кто-то рухнул в обморок.

Но даже когда приходили в себя — не отворачивались.

Это был их выбор. Их цена за месть. За близких.

---

Вторым был Щур.

Я направил пальцы вниз.

Земля под ним зашевелилась, и магия вспорола его спину.

Раз за разом.

Как плётка, как когти зверя.

Как память об ударе в спину.

Он вопил.

Кровь хлестала изо рта, пока он захлёбывался собственными криками, пока он судорожно глотал воздух, не успевая вдохнуть.

Пока его голова не повисла вниз.

---

Остался Келт.

Он всё видел.

Он смотрел, как умирали те, с кем он творил зло.

И за всё это время не издал ни звука.

Но в его глазах что-то треснуло.

Когда я шагнул к нему, он прошептал:

— Мама…

Я остановился.

— Что?..

Он посмотрел на меня и повторил.

Тише. Слабее:

— Мама…

— Ты зовёшь ту мать, которую сам отравил?

Он снова шептал.

Как загипнотизированный. Как маленький невинный мальчик.

— Мама…

Мама…

Я почувствовал, как внутри всё вскипает.

Кулак сам сжал воздух — вокруг руки начала собираться земля, образуя тяжёлую магическую перчатку.

— Прекрати! — рявкнул я.

— Ты не имеешь права…

Вспышка магии — и земля под ним запылала жаром.

Он почувствовал тот же огонь, что сжигал Лесса.

Тот же страх. Ту же беспомощность.

Его кожа трещала. Лицо начало обугливаться.

Но он всё ещё шептал:

— Ма… ма…

Я не выдержал.

Подошёл. Вцепился в его горящие волосы.

И начал бить.

Снова. И снова.

Пока от лица не осталось ничего.

Пока рука не онемела.

Пока голова не превратилась в серую массу.

Пока меня не оттащили.

Я упал на колени.

Потом — в темноту.

---

Я очнулся в знакомом месте — в той самой детской комнате в доме Милы, которая так и не понадобилась по назначению.

Комната была небольшой, но уютной. Тихая, словно отрезанная от всего остального мира, с чудесным окном, из которого открывался вид на заросший, но живой сад. Свет падал мягкими полосами, пылинки танцевали в воздухе, будто всё вокруг продолжало жить без меня.

Голова ныла, словно кто-то пытался выдолбить из неё мысли.

В животе тянуло неприятным голодом — глубоким, хищным.

Оглядевшись, я заметил, что все мои вещи были на месте — аккуратно разложены на старом сундуке у кровати.

Это была забота. Упрямая, почти материнская.

Мила всегда так делала: без слов, но с душой.

Я приподнялся на локтях, хотел позвать её, но тут из-за двери донёсся голос — глухой, сдержанный, чужой.

— Нет. Это вы не понимаете. Мы опросили всех жителей, и показания сильно разнятся.

Женский голос звучал холодно. Не жестоко — но с той отточенной вежливостью, за которой скрывалась власть.

— Но я уже рассказала всё, что знаю… — голос Милы дрожал. Не от страха — от напряжения.

— Подумайте ещё раз, — настаивала женщина. — Если я выйду из вашего дома с пустыми руками, тогда с вами будут беседовать уже без меня.

И если начнутся пытки, а они начнутся — кто-то точно расколется. Всё будет зря. А потом — казни. Показательные. Для всех, кто скрывал информацию от королевской гвардии.

— Спасибо вам за предложение, — голос Милы стал тише, но обретал внутреннюю твёрдость. — Я сказала всё, что знаю.

Пауза.

Раздались шаги.

Затем — хлопок двери.

Тишина потекла по дому, как вода после шторма.

Я попытался активировать магическое восприятие — и тут же застонал.

Боль пронзила череп, словно гвоздь вбили между глаз.

От прежних пятидесяти метров чувствительности остались жалкие четырнадцать. Слепой, почти.

Но даже этого хватило, чтобы убедиться: в доме — только я и Мила.

Осторожно поднявшись, я пошёл к двери, держась за стену.

Каждый шаг отзывался в теле дрожью, как будто я заново учился ходить.

Ручка в ладони была холодной. Металл, дерево, свет — всё казалось на грани сна.

Когда я вошёл в столовую, Мила уже смотрела на меня.

Её взгляд — тревожный и полный облегчения. Радость и страх переплелись в нём так тесно, что трудно было отличить одно от другого.

Она подскочила ко мне в тот же миг и крепко обняла.

— Мила… что происходит? — Голос мой был сиплым. Слишком много вопросов. Но этот — главный.

— Нут… мальчик мой… наконец-то ты очнулся… — она отстранилась. В её глазах блестели слёзы, не сломленные, но выстраданные.

— Ты был без сознания шесть дней.

— Шесть?.. — Повторил я, не веря. Но лицо Милы не оставляло места сомнениям. — Что… что сейчас?

— Гвардия. Они пришли сюда два дня назад, — голос её стал тише. — Всё из-за молчания деревни. Сначала прислали разведчика — это было на третий день после… того. А потом — целый гарнизон. С магами. Сильными. Очень.

Слова легли на меня тяжестью.

Маги. Королевские. Это уже не просто солдаты. Это люди, способные чувствовать, видеть и разрушать. Такие, как я.

По словам Лесса, магию можно распознать только двумя способами: при прямом прикосновении с другим магом или с помощью так называемых кристаллических корней. Эти одноразовые артефакты после последнего восстания стали редкостью, и даже в обычных отрядах их использовали всё реже.

Что касается еды, созданной с помощью магзверя, — увидеть её с помощью восприятия можно, только если рассматривать в упор или иметь большой опыт в кулинарной магии. Но вот мою подземную кухню обнаружит любой, кто сможет заглянуть хотя бы на пару метров под землю.

Нужно было срочно идти туда и надеяться, что содержимое ещё не нашли.

У меня оставалась полбанки бульона. Эффекта хватит часов на пять, но вот последствия… целых шесть дней бессознательного сна. Возможно, дело не только в нём — физическая и моральная усталость тоже могли сыграть свою роль.

Одно было ясно: допинг теперь — оружие последнего шанса. И пользоваться им стоило только тогда, когда под угрозой окажется моя жизнь… или жизнь тех, кто мне дорог.

— Мила, а сколько пальцев до заката?

У нас не было часов. Не знаю, как в более крупных городах, но здесь люди ложились спать и вставали с солнцем. А время до заката определяли по пальцам и теням.

— Ты куда собрался? Только очнулся — и сразу в дела? Так нельзя! Ты должен поберечь себя.

Голос у неё был раздражённый, но посыл я понял: она боялась. Боялась потерять меня окончательно.

— Мила, — сказал я увереннее.

Она выдохнула и посмотрела в окно.

— Примерно двенадцать. Но даже ночью — патрули. И комендантский час. С закатом выходить нельзя!

— Ничего... Меня не заметят.

Хотя сам в это верил слабо.

— А пока я не ушёл... накорми меня, пожалуйста.

Мила расплылась в тёплой улыбке и тут же пошла готовить. Я остался сидеть на скамейке, слушая звуки с кухни — шелест, глухие удары ножа о доску, посуда. Под этот фон я начал обдумывать план.

От дома Милы до таверны — пять минут. Потом ещё столько же по лесу. Проблема — маги. Сколько их? Кто они? Неизвестно. И уровень — тоже. Максимум, про который я слышал, — мой дед. Сто метров восприятия. Пятьдесят шесть лет жизни и обнуления ядра с детства — и даже так он не смог перешагнуть порог, остался на грани продвинутого уровня.

Я сам недавно вышел из разряда начинающих, преодолев границу в пятьдесят метров. Так что шанс, что в нашу глушь пришлют кого-то из высших, ничтожен. Разве что пик продвинутого, но и это маловероятно.

Если моё восприятие восстановится до прежнего уровня — или хотя бы прибавится пара метров после последнего допинга — риск станет оправданным.

Но даже если в лесу всё осталось нетронутым, я не могу просто исчезнуть с приготовленным. Иначе — волна пыток, казней, допросов. Я должен увести гвардию за собой. Но сначала нужно понять, какую версию деревня выдала им.

— Мила, а что вы им вообще говорили? — спросил я как можно непринуждённее.

— Много чего. А тебе зачем?

— Просто… вдруг пригодится.

Она вздохнула, не скрывая тревоги:

— Женщине, что приходила, я сказала, что ты — мой больной сын. К тебе претензий нет. А насчёт гарнизона — говорим, что это были трое. Один — в каменной броне, другой — маг огня в тёмном плаще, третий — маг воды в белой маске. Лиц никто не видел, помочь ничем не можем.

— Спасибо.

Я сказал это больше не за информацию — а за то, что они все прикрыли меня. Под угрозой для всей деревни.

План наконец стал почти полным. Девяносто процентов — ясны. Остальные десять зависели от восприятия: вернётся ли оно и что я сумею увидеть.

А дальше — просто.

Дождаться темноты. Активировать восприятие. Обойти патрули. Дойти до леса и забрать всё, если оно там.

А если в лесу окажется пусто… тогда придётся искать у гвардейцев. Искать, вырывать из их рук, если надо. И если забрать не получится — уничтожить. До последней крошки. Не дать им ничего.

Из раздумий меня вырвало лёгкое постукивание — передо мной появилась деревянная тарелка. Крупно нарезанные овощи пахли свежестью и землёй, как только что вырванные из грядки. Следом — глиняная миска с жареными яйцами, тёплый пар от неё пахнул сковородой, маслом, чем-то простым… и домашним.

— Всё, что смогла на скорую руку, — сказала Мила с лёгкой неуверенностью, будто опасаясь, что этого будет недостаточно.

— Пахнет вкусно. Спасибо тебе… за заботу.

Она слабо улыбнулась, с той самой материнской теплотой, за которую я всегда был ей благодарен.

— Не за что, — прошептала она и села рядом.

Мы сидели молча. Она не спрашивала, не отговаривала, не пыталась говорить о важном. Просто смотрела, как я ем, с вниманием, в котором не было ни давления, ни жалости. Только старание запомнить каждое движение — будто знала, что это может быть последний раз.

Когда я закончил с первой ложкой, её голос прозвучал тихо, почти неуверенно:

— Нут… а где ты их похоронил? Я бы… хотела навещать.

Я положил ложку и посмотрел на стол.

— У ручья. В лесу. Там, где мы раньше часто гуляли.

Повисла тишина. Лес. Ручей. Простое место. Но теперь — навсегда святое.

— Хорошее место… — выдохнула она. Встала. Медленно пошла в детскую.

Моё восприятие следило. Оно было уже чётче — и уловило момент, когда она, дойдя до кровати, резко сжала губы. Как будто хотела не дать себе заплакать. Рука прикрыла лицо, плечи задрожали.

Она не хотела, чтобы я видел это. Не хотела тревожить.

Но я чувствовал всё.

И был благодарен за эти слёзы. Не потому что они нужны были мне — а потому что они были настоящими. Иногда чувства — важнее слов. Глубже поступков.

Когда я доел, Мила ещё не вернулась.

Я тихо поднялся, прошёл в комнату. Обнял её — крепко, молча, не сдерживая чувств. Она, как и я, тоже не сказала ни слова, только сжалась в ответ, как будто хотела остановить время.

Потом я взял свои вещи. Взял, и не оборачиваясь, ушёл — не через дверь, а через окно, в сад. Туда, где не скрипят половицы, где нет прощаний. Только тишина, ветер и вечерняя прохлада.

Силы возвращались.

Поле восприятия расширялось. Сорок метров. Уже чётко, ясно — с контурами и движением.

Я начал путь к дому. Первый пункт плана.

Сердце билось ровно, но в голове стояла тишина — та самая, что бывает перед бурей. Я слушал улицу, как зверь, улавливающий дрожь в земле. Пока всё было чисто.

Шёл медленно, не торопясь — от дома к дому.

Становился частью улицы: тенью между стен, дыханием сквозняка.

Поле продолжало расти — уже около пятидесяти метров. Я чувствовал людей в соседних домах: кто-то варил суп, кто-то укладывал ребёнка, кто-то просто сидел у окна, обхватив себя руками.

Гвардейцев — ноль. Ни шума, ни шага, ни потока магии.

Это могло значить одно из двух: либо мне повезло, либо всё наоборот — слишком уж чисто.

Я не знал, следят ли за мной, но допускал, что могли — с той самой секунды, как я покинул дом Милы.

Даже если так — хрен с ним. Я знал, на что шёл.

Они не знают моих пределов.

Если считают меня обычным мальчишкой — это моя фора.

Обычные пять минут пути растянулись в десять.

Я прошёл чуть больше половины, когда впервые почувствовал другое.

Сначала — не звук, не образ. Ритм.

Твёрдый шаг.

Потом — второй. И третий.

На грани поля — как сквозь воду — шагнули шестеро. Я сразу «увидел» их:

кожаные ботинки, алые мундиры без плащей, лёгкие шлемы — не парадные, боевые.

На ткани — вышитые символы стихий: огонь, вода, ветер, земля.

Все шестеро — маги. Насколько сильные — неизвестно.

Я плавно отступил в сторону, стараясь уйти между двумя домами. Казалось, даже не дышал.

Они приближались, не меняя темпа. Ни один не повернул головы.

Значит, либо не видят, либо делают вид. Проверять я не собирался.

Продолжал отступать, но за спиной уже появились ещё шестеро.

Я попытался уйти вправо, но — и там.

Ещё две группы. С разных сторон.

Замыкание. Клетка.

Я почти беззвучно выругался и опустил ладонь на землю.

Намерение. Приказ.

Земля дрогнула.

Грунт мягко поддался, и я нырнул вниз, как в воду. Почва тут же сомкнулась надо мной, скрыв вход — будто меня никогда и не было.

Внутри — сразу тишина. Давящая. Глухая. Чужая.

Я опускался глубже. На десяти метрах — ещё чувствовал вибрации снаружи. На тридцати — только низкое гудение в ушах.

На шестидесяти — пустота.

Остановился.

Теперь у меня были две задачи: понять, куда и сколько идти — и не задохнуться.

Я вытянул левую руку вперёд — ладонь чуть дрожала, но послушно вспыхнула мягким огнём.

Пламя было небольшим, живым — не для боя, а просто чтобы видеть.

Медленно, но верно, оно начало выжигать мою силу и кислород.

Я начал двигаться.

Тоннель расширялся и стабилизировался усилием воли — стены скрипели, но держались.

Я отводил грунтовые воды — тонкие подземные жилы, которых не видно, но которые могут утопить за секунды.

Воздух тянул из узкой вертикальной жилы вверх, к поверхности — как дыхательную трубку.

Это было… выматывающе.

Каждый шаг сопровождался скрежетом стен.

Огонь освещал лишь пару метров вперёд, а тени от рук плясали на земле, как дикий танец.

Я не знал, сколько ещё идти. Не знал, на кого могу наткнуться при выходе.

Но знал одно: назад — нельзя.

Я шёл.

Левая — держит огонь. Правая — на стене.

Если начнёт сыпаться — сдержу.

Шаг.

Ещё шаг.

Я начал считать. Это давало хоть какую-то навигацию.

— Один… два… три…

— Один… два… три…

Огонь дрожал. То ли от усталости, то ли потому что знал —

дальше будет хуже.

Глава 15. Всё до крошки.

Четыреста шестьдесят два шага...

Силы были на исходе. Кислорода не хватало.

В груди жгло, будто я вдыхал горячую золу, а в ушах стоял вязкий, плотный звон — как будто кто-то всё это время держал рядом с моей головой колокол и ждал подходящего момента.

Я уже не чувствовал пальцев на ногах — только тупое покалывание и пульсирующую боль в правом колене.

Но если меня не подвела память, я сделал на двенадцать шагов больше необходимого.

Это значило одно: я прямо под развалинами таверны. Под тем местом, что неделю назад звалось моим домом.

Ждать больше нельзя.

Если на поверхности кто-то сильный — он уже знает, что я под ним. Он чувствует. Ждёт, пока я высунусь, как беспомощный червь после дождя, — только чтобы сдавить, раздавить, уничтожить.

Я потушил огонь на левой руке.

Сразу же стало легче дышать.

Но вместе с этим пришло ощущение... будто я умер. Тишина в лёгких. Пустота. Холод без света.

А потом — страх. Глухой, давящий, почти животный.

Я действительно чувствовал себя погребённым заживо.

Жутко, что даже в новой жизни такие страхи остались.

Я включил восприятие.

Но легче не стало — наоборот. Внутри что-то сжалось.

Все пятьдесят пять метров вокруг кишели жизнью: насекомые, мелкие животные, слизни, кроты, личинки.

Шевеление. Скрежет. Копошение.

Я не чувствовал отвращения. Только угрозу.

Будто стоило мне ослабнуть — и эта вязкая земля сомкнётся, раздавит, и всё, что в ней прячется, бросится на тепло умирающего тела.

Но в одном месте я заметил то, что сразу успокоило.

Корни дуба. Те самые, что я не раз видел с поверхности.

Они уходили вниз, как когти великана — более чем на тридцать метров.

Значит, я всё сделал правильно. Прошёл достаточно. Я там, где надо.

Я начал подъём.

Обе руки пошли в стороны — вглубь.

Земля по обе стороны была тёмной, жирной и влажной. Слишком рыхлой, но одновременно и тяжёлой.

Я сжал кулаки. Почувствовал, как магия нехотя подчинилась, потянула моё тело вверх.

Путь раскрывался передо мной медленно — сантиметр за сантиметром.

За спиной — сдавило. Туннель схлопнулся сразу, как только я отпустил контроль над ним.

Ни следа. Ни намёка. Будто меня здесь не было.

Первая фаза почти завершена.

По мере подъёма восприятие пробилось выше.

И я, наконец, увидел поверхность.

Пусто. Обломки. Тени. Остатки жизни, сгоревшей вместе с таверной.

Но я помнил.

Прошлая встреча с гвардейцами. Как быстро они появляются. Как сжимают кольцо.

Если сейчас чисто — это не значит, что через минуту не станет жарко.

Больше двадцати магов могут материализоваться почти без предупреждения.

Я продолжил подъём.

Вот показалась голова.

Я открыл глаза, не отключая восприятие.

Вдох. Первый настоящий глоток воздуха за всё это время.

Свежий, ночной. Пахнет гарью, влажной золой и... чем-то ещё. Ржавым. Металлическим.

На секунду я поймал себя на мысли, что выгляжу, наверное, так же, как те трое ублюдков.

Сожжённые, напуганные, по шею в земле. Лица в грязи, глаза в ужасе.

Я, как и они, встретился со своим страхом.

И теперь сам — в том же положении...

— Неудачная шутка, — прошептал я вселенной.

Но ощущение быстро ушло.

Как только я выбрался полностью — звон начал отступать.

Голова всё ещё кружилась, но уже не так отчаянно.

Я отполз к обломкам — туда, где раньше стояли колонны таверны. Сел. Спрятался в тени.

Одна рука дрожала. Вторая — в крови. Даже не заметил, когда успел пораниться.

Но самое главное — я чувствовал, как магия начала возвращаться в ядро.

Медленно, но верно.

Процесс идёт только в полном покое.

Восприятие, хоть и требует сил, этому не мешает.

Оно не связано со стихиями — значит, не вмешивается в восстановление ядра.

Скорее, это отдельный контур.

Побочный ток, что тратит энергию, но не трогает главное.

Если бы было иначе — я бы остался не только истощённым, но и слепым.

— Контролировать сразу четыре стихии... — прошептал я сам себе.

Даже сейчас это звучало как бред.

Раньше, при попытке подключить четвёртую, я терял контроль.

Всё рушилось. Сыпалось. Падало одно за другим — как костяшки домино.

Но в этот раз...

Может, дело было в стрессе.

Может, в страхе.

Может — в воспоминаниях о том, что я творил под бульоном.

Или во всём сразу.

Неважно. Главное — это сработало.

Я просидел так ещё пару минут.

Всматривался в каждое движение, улавливаемое восприятием.

Головная боль начала отпускать.

Вдохи стали ровнее.

Я смог думать.

И подвести первые итоги...

Солнце уже зашло. Значит, я был под землёй не меньше сорока минут.

Восприятие не усилилось — значит, бульон не помогает в долгосрочной перспективе. Только в моменте.

Всё вокруг по-прежнему тихо.

Значит, либо патрули ночью сокращают, либо работают иначе.

Не количеством — качеством.

---

— Ладно... — выдохнул я себе под нос.

Силы были частично восстановлены. Руки перестали дрожать, а боль в правом колене, ещё недавно пульсировавшая в такт сердцу, отступила. Всё ещё ныло, но уже не мешало двигаться.

Я начал медленно подниматься, стараясь не издавать ни звука. До леса оставалось рукой подать — каких-то сорок метров. Всего-то. Но между мной и спасительной темнотой раскинулся заросший бурьяном огород. За неделю без присмотра он успел покрыться густыми переплетениями сорняков, сухой травы и жёстких стеблей. Всё это казалось враждебным — словно сама природа пыталась спрятать мой бывший дом от глаз, стереть его до последней крошки.

Я только собрался сделать первый шаг — как в поле восприятия вторглось нечто чужое.

Сначала — ботинок. Кожаный, чёрный, натёртый до зеркального блеска. Гвардейский, но какой-то другой — более изящный, будто офицерский.

Затем появился силуэт.

Женщина. Высокая, с прямой спиной и фигурой, будто вырезанной из прямоугольника. Лицо — острое, как лезвие. Ни капли мягкости. Но не это приковало моё внимание.

На её пиджаке красовались две эмблемы стихий — огонь и земля. Не одна — две.

Первый двойной стихиевик, которого я видел. И сразу понятно — сильная. Опасная.

Она говорила с кем-то. Губы двигались плавно, сдержанно. Но собеседник стоял за пределами моего восприятия — слишком далеко, чтобы уловить хотя бы дыхание. Без бульона я не мог услышать ничего. Только следить за движением губ.

Я затаил дыхание. Прислушивался к каждому движению, хотя знал — не услышу ничего, кроме скрипа собственного напряжения.

И тут... её взгляд.

Мне показалось — или он действительно скользнул по моему укрытию? Прямо на меня, сквозь обломки разрушенной таверны. Не задержался, не замер... но был. Мимолётный, цепкий, изучающий.

Она ещё немного постояла. Молча. Будто чего-то ждала.

А потом развернулась — и шагнула за грань восприятия.

Это напрягло меня сильнее, чем когда она была на виду.

Где она теперь?

Ушла ли на самом деле?

Кто был её собеседник?

Увидела ли она меня... или просто бросила случайный взгляд?

Слишком много вопросов. А ответ — один: если её восприятие позволило меня заметить, она уже обходит меня с другой стороны, отрезая пути к отступлению. Не одна. С тем самым собеседником. А может, и не с одним.

Я рванул с места, оттолкнувшись от обугленной балки. Боль в колене пронзила ногу, но я проигнорировал её. Вперёд. Только вперёд.

Я почти не поднимал корпус — двигался низко, как мог, сквозь заросли. Сухие стебли царапали кожу, шуршали под ногами, будто спорили: пропустить или выдать.

Прошла всего неделя, а огород уже успел превратиться в мини-джунгли. Этого хватило, чтобы укрыть кого-то вроде меня. Даже если кто-то смотрел — он видел лишь колыхание травы и шевелящиеся листья.

Сорок метров.

Тридцать.

Двадцать.

Сердце стучало в горле. Лёгкие жгло изнутри. Дистанция короткая — но напряжение чудовищное. Паранойя давила со всех сторон, убеждая: за мной наблюдают. Сейчас. Отовсюду.

И наконец — тьма леса сомкнулась надо мной, как крышка саркофага. Я ввалился в неё, как в воду. Но не остановился.

Выдыхать было рано. Особенно если меня уже преследуют. Впереди — как минимум две минуты пути бегом, прежде чем можно будет хоть немного передохнуть.

Я мчался — на максимуме сил, уворачиваясь от низко свисающих веток и перепрыгивая через корни и камни. Каждый шаг был выверен: я избегал сухих сучьев, чтобы не выдать себя ни треском, ни хрустом.

Восприятие работало на пределе — как фонарь в кромешной темноте. Оно выхватывало малейшие всплески жизни: потревоженную листву, дыхание мышей в кустах, движение воздуха за спиной.

Назад я не смотрел. Только вперёд — туда, где ещё оставалась надежда скрыться.

Пейзажи сливались в размытую ленту: чаща, поляна, ручей.

Я мчался, едва касаясь земли, выжимая из тела последние капли выносливости.

В радиусе восприятия — пятьдесят пять метров — мелькнуло знакомое: землянка.

Земляная полость под слитной плитой, идеально скрытой под лесной почвой.

Через мгновение я был рядом.

Импульс магии — вперёд.

Плита дрогнула, будто узнала меня.

Треск, осыпавшиеся края — и вот она мягко оседает внутрь, открывая проход.

Я нырнул внутрь почти в прыжке, будто тень за спиной уже протягивала когти.

Позади — глухой хлопок: вход снова закрылся, отрезав от мира всё снаружи.

Внутри — тьма. Тишина. Знакомый запах влажной земли. Всё вроде бы на месте.

Но…

Что-то не так.

Кто-то был здесь. Совсем недавно.

Слишком аккуратно. Слишком тихо.

Будто искали, но старались не оставить следов.

Не дождались. Или…

Думали, что придёт кто-то другой.

Может, специально ушли, чтобы посмотреть, кто появится.

Неважно. Главное — еда осталась нетронутой.

То ли вид у банок слишком подозрительный был, то ли у них желудки слишком нежные...

Я подскочил к столу. Мешок лежал на нём, как и оставил.

Слева в стене — шкаф, выведенный магией: серый, цельный, с полками, проросшими прямо из камня.

На них — банки. Стекло казалось всё ещё тёплым. Внутри дрожал густой, наваристый бульон.

Я схватил их и, не перебирая, швырнул в мешок.

Рядом — большая деревянная тарелка, перевязанная грубой бечёвкой.

Сверху — листья: крупные, мясистые, с терпким запахом. Под ними — мясо фугу.

Сунул туда же, к банкам.

Шкура магзверя и два закрученных рога — сверху, как крышка.

Мешок затянулся, почти не поддаваясь.

Сумка на плече дёрнулась — в ней начатая банка и пара ножей.

Рука по привычке хотела всё разложить, но времени не было.

Сейчас — не до порядка.

Но уходить сразу — нельзя.

Они знают про землянку. Но, возможно, принимают меня за связного.

Мол, приду, заберу, отнесу — и приведу их к "троице магов".

Вот и решили понаблюдать. Проследить.

Что ж… отлично.

Они дали мне добраться сюда. Не забрали ничего. Упустили шанс.

Теперь у меня целая колода козырей.

Я заставлю их поверить в легенду.

Уведу гвардию за собой.

И вместе с ней — подозрения. Подальше от деревни.

Но всё это — позже.

Сначала — скрыть, что будет дальше.

Не хотелось снова делать это.

Каждый раз — как прыжок в бездну.

Но выбора не было. Ни единого просвета. Всё сжималось — как петля.

Я прижал мешок к груди, словно спасал живое. Ценное. Единственное, что имело значение.

Глубоко вдохнул — и послал импульс магии прямо в землю под ногами.

Она отозвалась сразу.

Податливая, как воск.

Мир качнулся, потемнел — и я рухнул вниз, пробивая тело леса, словно снаряд.

Слои почвы мелькали перед глазами: корни, камни, холодные жилы породы. Всё смазывалось в единую вязкую стену.

Я выжимал из себя всё. До последней капли.

Никакой экономии, никакой осторожности — только скорость.

Не прошло и десяти секунд, а я уже на глубине в сотню метров.

Но этого было недостаточно. Ещё мало.

Я вспоминал всё, что произошло сегодня.

Старался угадать их пределы восприятия.

Я должен был остаться в тени. Под землёй.

Пусть будет сто метров, решил я — и добавил сверху ещё тридцать.

На износ. На отчаяние.

Мир давил. Темнота обволакивала.

Магия внутри билась, как зверь в клетке.

Я ощущал, как сердце стучит где-то в горле.

Каждая мышца гудела, словно разогретый металл.

На грани истощения я распахнул сумку и достал банку.

Густой, содержащий внутри миллионы узоров бульон — лекарство, топливо, проклятие.

Залпом. До дна. Без пауз. Без вдоха.

В отличие от прошлого раза, когда я поделил приём на несколько этапов, сейчас всё пришло сразу.

Не плавно. Без подготовки.

Меня будто разорвало изнутри.

Пламя силы обдало кости.

Тело налилось жаром, как будто я проглотил солнце.

В глазах — вспышки, как от ударов молнии.

В ушах — гул, будто открылась бездна.

Всё живое в огромном радиусе — словно стало частью меня.

Я видел. Чувствовал.

Чётко. Безошибочно.

Они были повсюду.

Я рассчитывал на четверых. Может, пятерых.

Но реальность оказалась куда жёстче.

Сто один маг.

Сто один.

Как живой барьер. Замкнутое кольцо вокруг моей землянки.

Без шансов уйти. Без иллюзий.

Не наблюдение.

Не разведка.

Они пришли брать.

Возможно — убить.

Скорее всего — пленить.

А дальше… пытки. Расспросы.

Ломать, пока не сломаюсь. Или пока не решат, что ломать уже нечего.

И среди них — она.

Та самая женщина.

Ближе всех. Девяносто четыре метра.

Никаких эмоций.

Никаких слов.

Только жесты.

Только взгляд. Кремень.

Она командует. Не торопясь. Спокойно. Уверенно.

«Почти высший», — мелькнула догадка.

Был ли шанс?

Может. Я мог исчезнуть. Пробить землю. Скрыться.

Мог даже напасть. Вырезать по одному.

Но это было бы самоубийством.

Я никогда не сражался против магов. Настоящих. Опытных.

А даже если и выстою — тогда в деревню придут другие. Сильнее. Жестче. Больше.

А мои заготовки — не вечные. Запас. Не спасёт от системного уничтожения.

Даже если раздать всем местным — их просто перебьют.

И ещё — главное.

После приёма такой дозы допинга…

Я, скорее всего, снова провалюсь в бессознательный сон.

А если исчезну — гвардия не станет ждать.

Деревню сравняют с землёй.

Жителей перебьют. Или отправят на рудники.

Меня — изувечат и превратят в инструмент.

В руку, что куёт магическое оружие по приказу.

Я не мог позволить этого.

И потому — принял единственно возможное решение.

В этом рваном, обострённом состоянии разума, где всё пульсировало магией и адреналином.

Я опустил мешок на землю.

Медленно. Почти бережно.

И вызвал породу.

Плотную. Слоистую.

Как броня древних исполинов.

Я запечатал мешок в монолит. Сжимающий. Удерживающий.

Никакая лопата не достанет. Даже не всякий маг.

В сумке — только ножи.

Я достал их и заткнул за пояс. Не зная, пригодятся ли — но должен быть готов.

Всё лишнее — отброшено.

Ничего не сковывает.

Только я и земля.

Только я и магия.

Я встал в полный рост, на несколько секунд замирая.

Внизу, в темноте, окружённый тишиной и давлением глубины.

И тогда позвал его — образ, которым меня наградили жители деревни.

Броню для всех невинных.

Щит для всех живых.

Сначала — глина.

Она пришла с медленным шорохом.

Как будто земля сама вздохнула и двинулась ко мне.

Из окружающей породы, как из живого тела планеты, начали сочиться мягкие, липкие струи.

Глина текла по ногам — тёплая, почти уютная.

Затем обволакивала бёдра, талию, грудь. Ложилась в углубления между мышцами, заполняя пустоты, словно вторая кожа.

Слой за слоем она втекала в каждый изгиб. Аккуратно. Бережно.

Промежутков не оставалось.

Она не давила — наоборот, обнимала.

Словно знала: мне нужна не броня, а защита изнутри.

Эта глина не была обычной.

Магически стабилизированная, она должна была амортизировать любые удары.

Даже если верхний слой пробьют — глина примет удар на себя.

Осколки, трещины, микровзрывы — всё вязло бы в ней, как в болоте. Не давая повредить меня.

Далее — камень.

Я почувствовал, как под кожей зашевелилась магия.

Как зазвенело давление — и по телу пошёл холодный жар.

Порода отвечала зову, и я вытянул из неё всё, что мог.

Из стен. Из воды подземных источников. Даже из воздуха — из мельчайших пылинок минералов, что плавали вокруг.

Они стекались ко мне.

Камень начал обрастать поверх глины.

Сначала — тонкими плоскостями, как корка инея.

Потом — толще, массивнее.

Он собирался в слои, выравнивался и срастался, как панцирь гигантского насекомого.

На плечи легли плиты, по форме повторяющие суставы.

На грудь — выпуклая броня, полированная внутренним трением магии.

На руки — массивные наручи, словно выточенные вручную.

Линии сочленений — подвижны.

Никакого скрипа. Но невероятное давление.

Магия делала броню живой.

Я мог двигаться — прыгать, уклоняться, бить — не теряя скорости.

Всё тело — как в литой оболочке.

Изнутри — нежность глины.

Снаружи — каменный кошмар.

Я сжал кулаки — и даже звук этого движения отдавался глухим, предельно сдержанным эхом.

Как в гробнице. Как в кузне. Как перед бурей.

Мой костюм был готов.

Не миф. Не сказка.

Я сам — легенда, выкованная из земли.

Из тьмы, на грани безумия — я выйду.

Чтобы сразиться. Но не победить.

Пока — мне нужно было только увести их за собой.

Оторваться.

А потом… вернуться.

Я всегда возвращаюсь...

Глава 16. Занавес поднимается

Поднимаясь по отвесной стене глубокого колодца, я чувствовал себя не просто человеком, а актёром в момент первого выхода на сцену. Зрители уже собрались, зал затаил дыхание — и ожидал. Я был в искусно созданном костюме, скованном из камня и глины, каждая деталь которого подчеркивала мой образ. Нервы были на пределе. Сердце билось гулко — не от страха, а от предвкушения.

Когда я, наконец, выбрался на поверхность, первая реплика сорвалась с губ сама собой:

— Отребье, на мою поимку выделили горсть новобранцев?! — Мой голос, усиленный магией воздуха, раскатился по округе, гулко отразился от деревьев и валунов, как удары колокола по ушам.

Это прозвучало настолько пафосно, что мне даже стало неловко — в другом контексте я бы, пожалуй, усмехнулся. Но сейчас — это было уместно. Реплика прозвучала именно так, как должна была. И произвела нужный эффект.

Рядовые гвардейцы стояли на месте, никто не двинулся с места. Но я чувствовал, как их сердца забились чаще — это был страх. Настоящий. Холодный, липкий. Даже если они пытались сохранить спокойствие, их тела выдали их. А всё дело, очевидно, в том, что они видели в гарнизоне. Что я оставил после себя.

Но этого было недостаточно. Среди них были и другие — опытные, видавшие битвы. Их лица не дрогнули, их дыхание оставалось ровным, а взгляды — сосредоточенными. Железная выдержка. Такая же, как у их командира.

Я должен был продолжать. Я должен был играть. Не просто вызвать страх — внушить уважение. Подкрепить ту легенду, что уже начала расти в их умах. Я обязан был стать ею.

Я распахнул землю над собой. Гул прошёлся по округе, земля вздрогнула. И вот — из глубин, из мрака, из самой плоти земли, начал подниматься каменный гигант. Мой костюм, моя броня, моё второе тело. Тяжёлые пласты породы сдвигались, будто пробуждался древний титан.

Он был выше трёх метров, почти два в ширину, собранный из всей твёрдой породы поблизости. Я вложил в него всё — силу, магию, намерение. Он не просто защищал меня — он был манифестацией моего гнева и воли.

И теперь — даже ветераны дрогнули. Кто-то сделал полшага назад. У некоторых глаза расширились. И это было неудивительно. Вряд ли кто-то из них видел нечто подобное. Это был не человек в броне, а настоящий боевой голем, раскалённый до красна от магического давления, источающий яростный жар.

Я испускал зловещий свет — словно сам ад вырвался наружу. Воздух вокруг дрожал, волновался, как мираж над раскалённой пустыней. Растения под ногами вспыхивали, не дожидаясь прикосновения. Я действительно стал легендой, восставшей из глубин.

Но она...

Капитан. Женщина. Стояла неподвижно. Не дрогнула. Её тело — расслабленное, как у хищника перед прыжком. А на лице — тонкая, почти незаметная, но явственная улыбка.

— Значит, это ты... Один из той троицы, — сказала она. Её голос был твёрд, как сталь, и я узнал его сразу. Это была та самая женщина, что заходила к Миле. Но тогда она казалась совсем другой.

Почему она лично вела допрос? Командир такого уровня не должен опускаться до обычных разведопросов. Это была деталь, которая не укладывалась в картину... И настораживала.

— Не ожидала, что всё окажется правдой. Я не верила местным. Думала, они всё выдумали. А оказалось — они преуменьшили.

— Я оказался более... красив? — холодно пошутил я, не теряя темпа. Пока мы говорили, мой разум работал в полную силу. Я анализировал поле боя.

Это было тщательно спланировано. Повсюду — ловушки. Сотни тонких нитей, расставленных на подходах. Только одна тропа — от деревни — была относительно чиста. Они знали, что я приду именно оттуда. Они ждали.

Я уже понял: самые слабые бойцы стоят в зонах с наибольшим количеством ловушек. Если задеть одну нить — сработает цепная реакция. Я пока не знал, что именно содержат ловушки — сонный порошок ли это, яд, или что-то иное — но знал точно: попадать туда нельзя. Мой путь лежал через неё.

Прямой, открытый бой. С этой женщиной.

— Красив? — с усмешкой отозвалась она. — Ты явно не в моём вкусе. Мелкий, тощий. Тебе сколько лет? Девять? Десять?

Что?.. Её слова задели не мою гордость — они удивили. Сквозь эту броню нельзя было разглядеть моё тело. Даже восприятие не должно было пройти. Или... она блефует?

— Как её звали?.. Ме... Нет, Мила, — продолжила она, будто нарочно ковыряя в ране. — Это ведь ты спал у неё в доме. Интересно. Ты меня действительно удивил. Я коснулась каждого в деревне. Всех, кроме одного. Болезненного мальчишки, который "спал".

Она сделала шаг вперёд. На её лице — всё та же расслабленная уверенность.

— Но знаешь... Жизнь научила меня не проявлять жалости. Я следила за тобой. От самого окна — и до этого момента.

И голос её стал ледяным:

— Кстати, пока ты здесь устраиваешь театр... жителей деревни уже казнят. За сокрытие правды. А Милу... я казнила лично. Перед смертью она всё твердили одно имя...

— Нут... Нут... Нут...

---

Она всё ещё говорила. Её губы шевелились, складываясь в звуки, но я больше ничего не слышал — только однотонный писк, разрывающий голову. И тишину — тяжёлую, вязкую, словно мир выдохся вместе со мной.

Пустота. Она растеклась по всему телу. Не как боль, не как страх — как чернильное пятно, заливающее белый лист. Поглощая всё.

Я стоял — посреди леса, на глазах у врагов — и чувствовал, как рушится не только мой план, но и я сам.

Наивный. Я выстраивал стратегии, играл роль спасителя, готовился к великому спасению человечества... А в это время — люди страдали. Умирали. Их убивали. Моих друзей. Тех, кто приютил меня. Кто поверил в меня.

А я? Я говорил себе: «ещё не время». «Я не готов». «Нужно чуть-чуть подождать».

Поздно. Я всегда был слишком поздно.

Они убили мою семью — потому что я ждал. Они казнили жителей — потому что я снова тянул.

И что теперь... всё будет повторяться? Мила. Моя мать. Все, кого я хотел защитить.

Мертвы.

А я? Я стою и опять строю план. Какой? Очередной, никого не спасший?

Во мне что-то оборвалось.

Мне больше не нужно было бежать. Ради кого? Ради чего? Все, кто был дорог, уже мертвы. Их палачи — рядом. Улыбаются. Наслаждаются своим спектаклем.

Значит, я был в правильном месте.

Больше не было смысла играть. Не осталось причин сдерживать ту часть себя, которую я так долго держал в тени.

И в этот момент... я почувствовал: воображаемый занавес поднимается.

На свет выходит настоящий я. Не маска. Не образ. Существо, в котором больше не осталось сомнений.

Эта часть меня уже появлялась в гарнизоне — и я больше не намерен скрывать себя настоящего.

Мой голос, когда я заговорил, был настолько низким, насыщенным магией и гневом, что сам воздух дрогнул.

— Как тебя зовут?

Капитан чуть прищурилась — но не сдвинулась с места. Её голос всё так же был ровен:

— Рафа.

— Что ж, Рафа... — медленно проговорил я. — Я убью всех твоих солдат. А потом — ты расскажешь мне всё, что знаешь.

Если будешь говорить честно... я почти не буду тебя мучить.

Тишина повисла над лесной поляной, а потом раздался хор — десятки голосов. Смех, насмешки, ехидные выкрики. Они звучали со всех сторон, как насмешка над моей яростью.

Но я знал: хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

И я перестал сдерживаться.

Из глубин колодца — с глухим рокотом — поднялась каменная сфера. Медленно, величественно, как восход тёмного солнца. Она зависла рядом, заставив напрячься даже самых хладнокровных. Никто не осмелился пошевелиться — все ждали приказа,

пока капитан Рафа всматривалась в происходящее.

Сфера раскрылась, будто треснул орех, и две половины разошлись в стороны, обнажая то, что я так сильно хотел заполучить для брата, а потом хранил — без смысла...

Я больше не хотел копить силу. Я устал от стратегии «на потом». Сколько раз я уже убеждался, что «потом» не наступает?

Теперь я возьму всё. До последней крошки.

Из раскрытого нутра я достал мешок. Плотный, тяжёлый. Никто не понимал, что я собираюсь делать. Но это уже не имело значения.

Я поднял голову голема и осторожно вскрыл его рот. Каменные челюсти сдвинулись с хрустом — и я начал кормить его, засыпая всё содержимое мешка внутрь.

Мясо. Бульон. Кожа, рога — всё, что я собирал. Всё, что готовил.

Я бросал всё внутрь, будто в жертвенное пламя.

Голем дрожал. Но лишь потому, что моё настоящее тело наливалось жаром.

Узоры, что я наблюдал внутри правильного допинга, стали проявляться на моей коже и расползались по корпусу голема — как древние писания, наполненные магией.

Некоторые вокруг начали пятиться, медленно. Остальные — застыли, не в силах поверить в происходящее.

Но даже если бы они понимали — это бы им не помогло.

Есть становилось всё сложнее. Силы было настолько много, что она распирала изнутри. Я насыщался. С каждым глотком — тело становилось крепче. Ярость — чище. Мысли — яснее.

Но я человек крайностей — а потому, будто в печь дрова, закинул всё, что было. Пока, наконец, ощущение силы не сменилось безграничным всемогуществом.

Я стал другим. Нет... я стал собой.

Наконец отринув предрассудки и чужие мнения.

Жаль только, что — только сейчас, когда всё уже потеряно.

И вот, когда я насытился — во всех смыслах этого слова — я поднял глаза. А воздух передо мной начал колебаться.

Потому что теперь — у меня появился голод мести.

---

Я сделал шаг.

Земля прогнулась, как под рухнувшей статуей.

Навстречу мне уже неслась ударная группа. Настоящая машина, собранная не из тел, а из движений. Без слов, без суеты. Я видел, как они взглядами синхронизировались — и пошли.

Их было пятеро — действовали как один. Магия воздуха сжимала их тела, ускоряя движения. Они неслись по земле, будто по воде, почти не касаясь её.

Один — проскользнул сбоку и ударил по ноге.

Второй — по шее.

Третий уже летел в прыжке — с топором в обеих руках. Воздух гудел вокруг него, разрываясь от плотности.

Топор врезался в мой бок.

И просто остановился.

Звук — будто кто-то ударил по камню деревом. Не искры — пыль. Каменная плоть даже не пошла трещиной, а топорище, напротив, разлетелось на осколки.

Я повернул голову — и увидел его лицо. Он был моложе остальных. Испуг не успел родиться — только осознание. Он понял, что умер, ещё до того, как я схватил его за грудь.

Моя ладонь вжалась ему в тело, и я отпустил жар. Не огонь — расплавленный камень, несуществующий в природе. Его глаза закипели, кожа вспучилась, как над костром. Он даже не закричал — лёгкие вскипели первыми.

Я отбросил тело — оно ударилось о сосну и разлетелось на части, как жареный плод.

Следующий — с кинжалом изо льда. Чистейшая магия воды, выточенная в форме. Он выскользнул из дымки, что скрывала его от моего восприятия, пригнувшись, как змея, и ударил в подколенное сухожилие. Безрезультатно. Он попытался отпрянуть — но не успел.

Я ударил по земле пяткой.

Глина вздыбилась, как выплеснутый язык. Его затянуло по пояс в жидкий вязкий пласт. Земля снова затвердела — не резко, а плавно, с хрустом — как цемент на морозе.

Он начал кричать. Я наклонился — и прошептал:

— Тише.

Поток воздуха срезал ему голову с плеч.

Она покатилась к моим ногам. Казалось, он ещё секунду не понимал, что произошло, — моргал.

Его тело осело, оставив за собой бледное испарение пара.

Двое шли с флангов.

Один — с коротким копьём, другой — с топором и наложенной магией ветра. За спиной клубился вихрь.

Они атаковали синхронно. Один — удар снизу, второй — с высоты.

Я присел — и земля подо мной провалилась, как в болото.

И тут же — выстрелила вверх.

Огромный каменный шип — прямой, как гвоздь. Он прошёл сквозь первого.

Выдавил сердце наружу, как нажатием на тюбик. Кровь стекала по шипу, как ртуть.

Второй — понял, что поздно.

Он уже летел — и летел мне в лицо.

Я подставил ладонь. Не отбивая — просто встретил.

Воздух между нами сжался. Он ударился о мою магию — и развернулся в полёте.

Его собственная скорость размазала его по воздуху. Тело закрутило.

Кости хрустнули, как соломинки.

Он упал. Как потрёпанная кукла.

Последний — маг воды.

Он отступил, пытаясь вызвать ту самую дымку, создать стену, скрыться.

Но вся вода в этом лесу подчинялась лишь мне — подо мной, во мху, в корнях, в листьях.

Я вытянул руку — и весь этот поток направился к нему.

Не быстро. Не всплеском. Как щупальца.

Как змея, тянущаяся из земли.

Он бежал, не оглядываясь. Только кричал.

Но было поздно.

Вода вбилась ему в рот, в нос, в лёгкие. Он начал захлёбываться — стоя.

Без капли крови. Без ударов. Только тишина и бульканье.

Он упал на колени, кашляя.

Я подошёл ближе — и ударил по его затылку ладонью.

Голова взорвалась брызгами во все стороны. Часть черепа даже долетела до их командира.

Тело рухнуло, вытянув руки к земле.

Всё закончилось. Пятеро. Меньше минуты.

Рафа стояла, не двигаясь.

Ветер пронёс по округе запах крови, пепла и разломанной земли.

Птицы не возвращались.

Даже деревья будто боялись шелохнуться.

Остальные солдаты стояли и не двигались, то и дело кидая резкие взгляды то на командира, то на меня.

И наконец — дождались.

— Отступать! Всем! Немедленно! — её голос резал воздух, как хлыст.

— Но командир… — попытался возразить один из них.

— Это приказ, чёрт вас побери! Хоть один должен добраться до столицы! Бегом!

Солдаты колебались, но, поймав её взгляд, поспешно рванули в сторону леса. Никто не осмелился перечить.

Рафа сжала кулаки и шагнула вперёд, заслоняя собой отступающих.

Глаза горели. Земля под ногами треснула — стихии уже шевелились в ней. Потоки огня струились по предплечьям, камень стягивался к подошвам.

— Если хочешь их — тебе придётся пройти через меня.

Я не ответил. Просто шагнул вперёд.

Рафа не ждала. Вспышка — и она сорвалась с места. Каменный кулак нацелился мне в грудь. Я чуть отклонился в сторону — удар прошёл мимо, вспоров землю. Следом — шип из земли, направленный в мою голову.

Я поймал его рукой. Камень рассыпался в пыль.

Рафа отступила. Метнула поток огня, затем ударила с другой стороны. Пламя пошло по кругу, свиваясь в вихрь. Я позволил ему коснуться себя. Тепло. Не больно. Магия скользила по оболочке. Не находила точки входа.

— Что ты такое… — выдохнула она.

Я не ответил.

Мой удар был быстрым. Она едва успела поднять каменную плиту. Я сжал воздух — камень треснул, как стекло. Удар швырнул её в сторону. Она врезалась в дерево, осела вниз.

Сломана? Нет. Но встать не могла. Я наблюдал. Она тяжело дышала, пыталась подняться, но ноги не слушались. Каменная броня на плече треснула, пальцы левой руки дрожали. Удар прошёл глубже, чем она ожидала.

Сознание не покидало. Всё слышала. Всё понимала.

Я остался стоять рядом. Мне не нужно было преследовать, чтобы убивать. Достаточно — чувствовать их местоположение и действовать.

Первого пронзило шипом из-под земли. Возле второго взорвался сжатый воздух. Кто-то горел. Других прошила буря водных капель.

Крики. Один. Два. Потом хор.

Голоса — короткие команды, мольбы, всхлипы. Потом — тишина.

Глухие удары. Скрежет ломающихся доспехов. Мокрый хруст. Кто-то звал её по имени.

Рафа пыталась повернуться. Вытянуть шею, чтобы увидеть. Но не могла.

Только звуки. Только кровавое эхо.

Она всё поняла. Их больше нет.

Я перебил её отряд. Не сделав и шага.

Развернулся. Опустился на колени. Узоры на теле голема начали затухать — не от усталости. Я хотел смотреть ей в глаза. Говорить с ней — своим голосом. Пытать — своими руками.

Распахнул грудь голема — и вышел.

Воздух стал тише. Рафа замерла.

Она увидела меня — наконец. Настоящего.

Тело — детское. Маленькое. Легкое.

Узоры на коже светятся ровно, без пульса. Глаза — сплошное сияние. Лицо пустое.

Я подошёл к ней. Медленно, без угроз. Присел рядом. Глянул в упор.

— Ты всё ещё в сознании. Хорошо. — Голос у меня был детский. Но не наивный. Он звучал… просто. Как факт.

— Значит, можно начинать.

Глава 17. Новое начало

Медленно прогуливаясь по опустевшему лагерю гвардейцев, я то и дело ловил себя на мысли — насколько всё здесь неуместно.

Слишком много. Слишком ярко. Слишком жирно.

Да, они не были обычными солдатами — но и к числу важнейших военных структур королевства Гвардия, как выяснилось, даже близко не относилась.

Палатки из алой ткани. Впервые в этой жизни видел такой оттенок не на крови, а на материи. У нас в деревне вообще не было ярких цветов — ни в одежде, ни в домах. Всё выцветшее, блеклое. Хотя я ещё из прошлой жизни помнил, как из луковой шелухи, коры, ягод можно получить красители. У нас на это просто не было ресурсов. И смысла тоже. Продуктов не хватало даже для еды — не то что для ремесла и роскоши.

Я шагал дальше по тропинке, усыпанной остатками быта. Медные кастрюли, сковородки, толстостенные котлы — словно с какой-то ярмарки, а не военного лагеря. Серебряные столовые приборы. Не реплики, не посеребрённые — настоящие. Тяжёлые. Тёплые даже на воздухе.

Как повар — я понимал. Красивую посуду любишь даже в нищете. Сам грешил: набрал в долг красивые ножи, резал по дорогому дереву, просто потому что было приятно.

Но ковры?

Ночные рубашки, расшитые золотой нитью?

Нюхательные трубки из белой кости с серебром?

Здесь было уже не про удобство. Про гниль.

Слишком много ненужного, дорогостоящего хлама. В то время как обычные люди жили на двенадцать медных монет в месяц. Выживали.

И даже тут, в этом, гвардейцы преуспели: пока я был под землёй — всего сорок минут — они не только вырезали всех жителей деревни, включая детей и лежачего Бурга, но и ограбили их дома. Праздничные платья и рубахи, серебряные статуэтки богов — деревня копила на них пять лет. Я чувствовал всё это. Видел восприятием в каждой палатке — чужие вещи, чужие жизни, которые уже не вернуть.

Но мне, как и мертвецам, теперь это было не нужно.

Я взял только то, что действительно пригодится в дороге: карту королевства из палатки Рафы, медную кастрюлю, серебряные приборы — не из-за жадности, просто других не было; свои старые ножи с новыми, только что вставленными ручками из рогов фугу; немного сухих припасов и шкурку фугу, чтобы позже сшить сумку.

А ещё — воспоминания.

О людях, что тут жили.

О том, чего они хотели.

И как всё это закончилось.

Я направил ладонь в сторону лагеря — и не сдерживаемый поток огня вырвался наружу.

Ярко. Беззвучно. Без эмоций.

Пламя проглатывало всё — палатки, ковры, посуду, остатки тел дежурных гвардейцев.

Осталась только чёрная земля, местами поблёскивающая расплавленным металлом.

И запах — резкий, жжёный, почти сладкий.

Тишина. Только ветер. И возвращающиеся птицы.

---

Я долго колебался.

Куда идти дальше?

Во время допроса Рафы я перебирал варианты снова и снова.

Лес Зарго — там могли быть повстанцы. Их лагерь, по слухам, ещё не сожгли. Возможно, они бы приняли меня. Возможно, нет.

Столица — сердце врага. Если пробраться внутрь, затаиться, начать изнутри — урон может быть сильнее. Но и риск — выше.

Идти в лес — значило опять начинать копить силы, набирать припасы. А столица таила в себе слишком много опасностей.

Но я всё понял, когда нашёл на карте один ничем не примечательный рисунок — треугольник с подписью:

«Одинокая скала.

Посреди пустой степи.

Тёплая даже ночью.

Пахнет сладко.»

Вот и всё, что там было. Без целей. Без других примечаний и информации.

Будто просто достопримечательность, что можно пометить. А не аномалия природы.

Но я сразу вспомнил Бурга.

Его рассказы, взгляд, что не давал усомниться в словах.

И свои эмоции — когда слушал, раззявив рот.

Возможно, он говорил об этом. Возможно, нет.

Но других зацепок не было.

А значит — скала.

Я усмехнулся:

— Посмотрим, Бург… не преувеличивал ли ты, — пробормотал я и сдвинул сумку на спине поудобнее.

Путь — не близкий. Около двух недель, если идти без отклонений. Эффект допинга ещё держался — слабее, чем в первые часы, но я чувствовал: мне хватит на несколько суток. А потом, скорее всего, я опять вырублюсь. Глубоко и надолго. Проснусь — возможно, через день. Возможно, через месяц. Никто не скажет.

Да и не важно.

Главное — уйти как можно дальше отсюда.

Потому что пустоты долго не остаются пустыми.

Особенно, когда с лица земли стирают отряд гвардейцев.

Их будут искать. Пошлют кого-то из сильнейших.

Из памяти Рафы я выудил много.

Например, Осколочный легион — каждый там одарённый, почти высший. На одном уровне с Рафой. Если не сильнее.

Легион Черепа — просто, но со вкусом: каждый там высший, но все они ублюдки и садисты. Отряд зачистки королевства.

И, как оказалось, высшие — далеко не вершина магических ступеней.

Вершина военной машины — Чистые. Не просто маги, а сверхлюди, что перешагнули рубеж восприятия в двести метров. Каждый из них стоит двадцати высших.

Но даже Чистые не могли тягаться с ним.

Вазгис Дежард. Император.

Единственный, кто разорвал границу в пятьсот метров.

И является нынешним королём Жарона.

---

Я оглянулся в последний раз.

Но уже не на лагерь, а туда, где за небольшими деревьями виднелись крыши пустых домов.

Я помахал — не знаю, кому, и не знаю, зачем.

Но я думаю, так было правильно.

Сказал: «Спасибо».

И поклонился.

На душе не стало легче.

Но я будто отпустил нить, что держала меня.

И смог сделать первый шаг в степь.

Дорога вела меня через степи, холмы, скользила по кромке леса — мир раскрывался с новых сторон. Впервые за долгое время я забрался настолько далеко от привычных пейзажей. Ощущения напоминали переезд в другой город. Или даже страну.

Но мысли мои были заняты другим. Я пытался разложить по полочкам новую информацию, осмыслить её, вытянуть зерно истины из всего услышанного. Что я вообще знаю о магии? Об этом мире?

Высшие — не предел. «Чистые» — тоже. Но чем они отличаются друг от друга, кроме объёма энергии и радиуса восприятия? Почему кто-то способен достичь высот, а кто-то застревает на полпути? Рубеж Императора — пятьсот метров… но разве это вершина?

Слишком много вопросов.

Раз так — нет смысла крутиться в пустоте. Нужно сосредоточиться на том, что я действительно знаю. Или, точнее, знал — в прошлой жизни. Сейчас многое изменилось, но основа осталась.

Кулинария.

Магическая — возможно. Может, она уже известна элите королевства. Не зря же отец рассказывал, как за мазверями и плодами вековых деревьев охотятся ловчие. Но я расспрашивал Рафу — она ничего не знала. Или не хотела говорить. Значит, такие знания — не в руках простых солдат. И это даёт мне шанс.

Хорошо. Вернёмся к себе. К телу. К опыту.

Я поймал Фугу. Его плоть, как и моя кровь, даёт силу. Наполняет, очищает, поднимает вверх — магия, впитанная через желудок. Это даже не пища… это допинг чистого могущества.

Хорошо. Но что дают плоды деревьев? Корнеплоды? К чему ведёт путь, что я избрал? Ведь если плод размером со скалу обладал бы полной силой во всей своей массе — это была бы бомба. Через чур. А значит, магия где-то глубоко. В сердце. В ядре.

А вода? Что с той водой из озера, о котором рассказывал Бург? Это уже интереснее. Если их эффекты различны — можно ли их соединить?

Вот оно — направление. Вектор. Основа для размышлений. И у меня впереди ещё около двенадцати дней дороги.

Я достал карту и начал бегло рассматривать всё, что на ней было. Вот оно — озеро Вайк. Обозначено каплей воды. Без подписей, без предостережений. Может, Бург преувеличил. Или того гиганта уже выловили. Но проверить — обязан. Лично.

На карте были и другие интересные места: постоянный опорный лагерь ловчих и одно Вековое дерево, находящееся под непрерывным дозором. У ловчих, наверняка, есть свои карты — куда более подробные. Но сунуться туда в моём нынешнем состоянии — равносильно самоубийству.

Значит, цель — простая: найти хотя бы один новый ингредиент. Создать первую формулу. Тренироваться каждый день. Увеличивать радиус восприятия, готовиться к встрече с теми, кто стоит выше. Рафа была сильна. Но даже её уровень — это только ступенька.

А до высших — ещё пропасть. А за ними — чистые. А за ними…

Я продолжал идти, пока допинг не начал выгорать. Пока мог, я не спал. Не ел. Только пил — собирал влагу из воздуха, пил из случайных ручьёв. Сухие запасы берег — на потом. На утро пробуждения.

Сейчас же, спустя почти два дня пути, я отдалился от прежнего местоположения примерно на двести километров и стоял перед входом в Немушский лес.

Он ничем не выделялся на карте. Просто тёмная масса зелени, в центре которой — туманное пятно: болото. Я вошёл в чащу ровно настолько, чтобы за спиной исчез горизонт. Лишь деревья, корни, и слабый сквозняк, с трудом пробивающийся сквозь листву.

Я решил — пора на привал.

Магия слушалась лениво, с натугой, но всё ещё подчинялась. Земля мягко поддалась моим мыслям — и уже через несколько минут скромное укрытие было готово. Небольшая землянка, не выше метра, с маскировкой из веток. Под землёй — плита, что служит мне кроватью, каменная полка, раскладка под еду.

Я достал вещи. Разложил. На плиту постелил шкурку Фугу. Лёг на спину.

Усталость пришла мгновенно. Волной. Рука дрогнула. Глаза закрылись.

Последнее, что я подумал, перед тем как провалиться в сон:

«В следующий раз, когда проснусь — начну создавать настоящие рецепты. Не для выживания. А для силы. Для войны.»

---

Я проснулся так же внезапно, как и уснул.

Ни снов, ни света, ни ощущения времени — будто выдернули из небытия.

В голове стоял гул.

Сначала я подумал, что умер. Тело не чувствовалось вовсе — только холод и тупое давление в груди. Ни сил, ни тепла, ни желания двигаться. Просто лежал — и слушал, как где-то глубоко внутри бьётся сердце.

Попробовал пошевелить пальцами. Сперва — бесполезно. Затем — слабое подрагивание. Деревянные, чужие конечности, будто их привязали к моей плоти формально, для вида.

Что со мной…

Словно я выгорел изнутри. Словно за пределами магии — всего лишь мешок мяса, который должен был разложиться.

Понадобилось несколько попыток, чтобы просто перекатиться набок. При этом я сбился с дыхания — грудь заполнилась горячим песком, лёгкие будто собирались лопнуть. Пришлось лежать ещё пару минут, просто глядя в темноту. И ждать, пока боль в рёбрах отступит.

Голова всё ещё гудела. Мысли не складывались — одни рваные импульсы, чужие, неоформленные. Я даже не понял, где нахожусь, пока рука не зацепилась за холодный камень. Каменная плита. Землянка. Моё убежище. Я вспомнил, как прятался. Как засыпал.

Сколько прошло?

Я не знал.

Собравшись, я попытался приподняться — точнее, встать на локоть. В этот момент тело предательски повело вбок, и я рухнул на пол.

Больно. Резко. До слёз. Но боль была даже в чём-то отрадной — значит, ещё живой.

Я пополз. Руками, грудью, подбородком — всё равно как. Главное — дотянуться до припасов. Яма, в которой я оказался, казалась глубже, чем я помнил.

Пальцы наткнулись на что-то сухое — еда. С трудом поднял свёрток, вытащил первый кусок и сунул в рот. Сразу же выплюнул.

Гнилое.

— Чёрт… — прошипел я. Голос выдался хриплым, как у старика на смертном одре.

Пошарил ещё. Всё испорчено. Вяленое мясо, сухари — гниль и кислятина.

Как?..

Я ведь не на месяц засыпал...

Пошатываясь, я попытался нащупать магию. Выдернуть хоть крошку энергии, хоть вспышку. Попробовал использовать восприятие — заглянуть наружу, уловить движение, тепловой след — но в голове ударил набат, и я едва не потерял сознание.

Магия во мне была. Где-то глубоко. Но она не слушалась.

Тело — слишком слабое.

Ядро ещё живо, а оболочка треснула.

Я заскрежетал зубами. Паника обвилась вокруг шеи удавкой, но я не имел права сдаваться. Нащупал в темноте ножи и начал ковырять землю над собой. Она была твёрже, чем я ожидал — будто кто-то спрессовал крышку укрытия, превратив выход в запечатанную ловушку.

Но я точно не делал этого.

Руки дрожали, порезы от кромки ножа вспыхивали болью, но я продолжал. Копал. Резал. Скреб. Отдыхал минуту — задыхаясь, как загнанный зверь, — и снова вгрызался в землю. Воздух был сухим, пах пеплом. Лёгкие горели. Будто я вдыхал горячую сажу. Я знал это ощущение — я уже сгорал однажды и мог сравнить.

Всё происходящее казалось каким-то невероятным сном. В голове не укладывалось. Я ведь просто хотел немного отдохнуть…

И вот, в какой-то момент, нож провалился в пустоту. Я замер… но не увидел света. Ни рассвета, ни заката, ни даже звёзд. Я расширил отверстие, выковырял ещё кусок... и тогда мне на лицо упал холодный сгусток.

Снег.

Я замер.

Это же…

Снег.

Сердце сжалось. Глаза округлились. Сейчас зима.

Я спал… долго.

Слишком долго.

Сердце заколотилось. Это не входило в мои планы. Я рассчитывал на пару дней, ну, может, на неделю. Даже месяц — допустимо. Но не так.

Теперь весь мой план рассыпался, как прах.

Но умирать здесь я не собирался. В землянке — сдохну от голода. Выйду — замёрзну, если не найду пищу. Всё сводилось к одному: нужно жрать. Что угодно — крысу, белку, мох, падаль. Главное — что-то. А потом, когда тело восстановится — через магию вырваться отсюда.

И выжить.

Обязательно выжить.

Силы уходили. Холод пробирался под кожу. И выбора не было.

Я собрал всё, что имел, в сумку — руки дрожали, пальцы почти не гнулись — и снова начал расчищать отверстие. Куски мерзлой земли вперемешку со снегом сыпались мне на лицо, за шиворот, под колени. Руки промокли до костей, замёрзли, и боль стала тупой, глухой, но всё равно пульсирующей. Нельзя было останавливаться. Только ковырять дальше. Пока, наконец, выход не стал достаточно широким, чтобы я мог втиснуться.

Снега надо мной оказалось не так уж много — сантиметров двадцать, может, чуть больше. Но верхняя корка...

Толстый, промёрзший ледяной панцирь. Днём он подтаивал, ночью смерзал. Плотный, как стекло. Я раз за разом бил по нему ножом, потом локтем, головой, пока не пошли трещины. Пока не хрустнул последний слой и не раскрылся первый глоток воздуха.

Холодного. Свежего. Живого.

Я замер.

Даже небо выглядело иначе. Размытое. Тусклое. Без звёзд — лишь мутная, синеватая плёнка, пропитанная слабым светом луны.

Но я его видел. Свет.

И этого было достаточно, чтобы внутри страх и паника подутихли.

Я выбрался наружу. Движения напоминали ползание мёртвого червя. Ноги не держали, руки скользили, сугробы подо мной ломались. Но я не лежал без дела и продолжал дышать — и это уже была победа.

Оглядевшись, я не увидел ничего живого.

Вокруг простирался безмолвный, окоченевший лес.

Снег лежал ровными пластами, нетронутыми даже ветром. Заснеженные валуны возвышались, будто затонувшие в земле гиганты. Кусты выглядели чёрными пятнами на белом фоне — сморщенные, поломанные, застылые. Из-под снега кое-где торчали обнажённые корни, сухие, скрюченные, словно когти древнего зверя, давно ушедшего в небытие.

Лес был пуст.

Ни шагов. Ни голосов. Ни треска веток.

Даже птицы не кричали.

Тишина стояла глухая, давящая. Словно мир сам затаил дыхание.

Лунный свет пробивался сквозь прорехи в голых кронах — тусклый, рассеянный, будто простыня света, растянутая по снегу. Всё казалось приглушённым и далёким, как будто я смотрел на лес сквозь стекло. Даже воздух казался более плотным, вязким.

Это было не просто отсутствие жизни — это была вымерзшая, вычищенная до костей тишина.

Я заставил себя подняться. Ноги скрипели от напряжения, суставы будто смазали песком. Но я шёл. Шёл — потому что другого выхода не было.

Сначала надеялся на удачу: вдруг найду остатки падали, дохлую птицу, грызуна — хоть что-то. Но лес был слишком тих.

Под одним из сучьев я заметил пару тёмных пятен. Подошёл ближе. Ягоды.

Сухие, сморщенные, будто уже пережили собственную смерть, но не гнилые. Без запаха.

Я сорвал одну, раздавил пальцами.

Мякоть начала таять, забирая остатки тепла. Тёмная. Горькая даже на вид — но, если повезёт, не ядовитая.

Я съел три.

И не умер сразу — значит, сгодится.

Потом нашёл ещё одну. Под снегом. Пришлось копать голыми руками. Пальцы горели, в ногтях пульсировала боль. Но я всё равно ел. По чуть-чуть. По одной.

На вкус было отвратительно.

Именно то, что нужно.

А потом... всё потемнело. Просто выключилось. Будто кто-то щёлкнул рубильником.

Прямо посреди снега.

Я, кажется, даже рассмеялся перед этим. Или попытался.

«В прошлой жизни я сгорел заживо. В этой, похоже, замёрзну, пытаясь проглотить лесную изжогу…»

Там, на подкорке угасающего сознания, я услышал будто ангельские голоса:

— Мама, он что, мёртвый?

— Отойди, Вайка, и не тычь палкой.

И я провалился обратно во тьму...

Глава 18 Судьба или совпадение

Пейзажи перед моими глазами не сменялись от слова совсем, так же как и моё самочувствие. Я был на грани смерти каждый день на протяжении уже недели — с того момента, как Вайка и её мать, Зейна, подобрали меня в лесу.

Я всё ещё так и не смог их поблагодарить и вообще узнать, как они меня нашли. Моё сознание возвращалось лишь на пару часов в сутки, разбитое на крошечные минуты, словно кто-то выдавал время по каплям, строго дозируя.

Но даже в этом полусознательном состоянии я постоянно ощущал их присутствие. Видел, как эти двое то и дело пытаются удержать во мне ту кроху жизни, что осталась. Смачивают мне губы водой или отваром, помогают глотать пищу — если это вообще можно так назвать. Скорее это было тёплое питьё: перемолотые варёные крупы, молоко, возможно с какими-то травами. Ложка за ложкой, терпеливо, не выказывая усталости.

Иногда я чувствовал, как мягкая ткань касается моей кожи — они утирали пот или грязь с лица. Иногда я ощущал запах: молока, древесины, немного прелой шерсти и сена — повозка пахла путешествием, жизнью в пути.

Я не понимал, где они берут еду и всё остальное. В моём поле зрения — только внутренняя часть закрытой тканью повозки, да их лица, возникающие надо мной, как тени ангелов. Ни неба, ни дороги, ни звуков снаружи. Всё глушил толстый войлочный полог, защищающий от холода и чужих глаз.

Каждый раз, пробуждаясь, я звал их — хотел задать вопросы, хотел просто сказать «спасибо». Но голос был таким слабым, что я не слышал его даже сам. Слова застревали внутри, как снежный ком в горле.

Иногда Вайка замечала мои попытки и улыбалась. Не как девочка, а как взрослая, пережившая многое. В её взгляде было что-то странное — усталость, но не от меня, а от чего-то гораздо большего. Она заботилась, по-настоящему. Понимающе. Без слов.

Я не знал, что удерживало их рядом. Может, это была жалость, может — сострадание. А может, вовсе ни то ни другое. Просто странная, упрямая человечность, о которой я почти забыл.

Но даже в таком состоянии — благодаря их заботе и вниманию — ко мне начало возвращаться восприятие. Всего пара метров, но и этого хватало, чтобы хоть как-то отвлечься от собственной немощности и взглянуть наружу. Я ощущал, как покачивается повозка, как колёса продавливают снег, оставляя за собой борозды. Чувствовал, как тепло внутри борется с холодом, что сочится сквозь щели.

Иногда я направлял взгляд глубже — сквозь ткань, сквозь снег — и «видел», как под холодной коркой дремлет земля. Там, в темноте, притаились семена будущих цветов, в коконах затаились насекомые, свернулись клубком грызуны в забытых норах. Всё затаилось. Всё почти не дышало, не тратило ни капли лишнего, будто само время остановилось. Природа спряталась от холода, от самой смерти — и ждала.

Так и я — почти не дыша, без движения, ждал весны внутри самого себя.

Я лежал, свернувшись в кокон из шкур и старых одеял — в этой тёплой клетке, как в утробе. И где-то внутри, глубоко, надежда всё ещё шевелилась — едва заметно, но жива.

Я надеялся, что совсем скоро смогу встать. Произнести, наконец, хоть слово. Отблагодарить. Узнать этих людей. Их историю. Их мотивы.

Но это — позже.

Сейчас я просто путешествую с ними. Не знаю — где. Не знаю — куда. Но я благодарен им за каждый день, в котором они со мной нянчатся.

---

Наступил новый день, а с ним — и новое пробуждение. Но в этот раз…

Я проснулся иначе.

Не от боли. Не от удушающего холода или обжигающей жажды.

Просто… проснулся. Тихо. Спокойно. Без паники и гудящего вакуума в голове. Словно впервые за долгое время я действительно спал, а не проваливался в бездну между жизнью и смертью.

Живот урчал так громко, что я невольно улыбнулся. Это был самый настоящий голод, такой обычный, почти домашний.

Я медленно разлепил веки. Ткань шатра, светлая от солнца. Запах дыма, варёного молока и чего-то вроде каши. Впервые за долгое время я больше не чувствовал смерть, стоящую за моей спиной.

Я глубоко вдохнул — в грудной клетке что-то хрустнуло, но это была терпимая боль. Знак, что тело живо.

— Эй… — хрипло прошептал я. Голос соскользнул с губ, едва различимый, но я услышал его.

Я попытался приподняться, но руки дрожали — тело всё ещё было слишком слабым. Тогда я просто повернул голову и увидел край повозки, пёстрое покрывало, свисающее с борта. Где-то снаружи кто-то двигался — лёгкие шаги по снегу едва различимо доносились сквозь стенки. Я пытался угадать, кто это, но по звуку различить не мог, а восприятие, хоть и стало чуть сильнее, всё ещё не дотягивалось.

Поэтому я попробовал окликнуть ещё раз:

— Эй… — чуть громче. Горло саднило, но теперь голос вырвался чётко. Пусть и с трещиной.

Через пару мгновений в проёме появилась она — та самая. Девушка с белыми, как снег, волосами. Вайка. Я не раз слышал, как они называли друг друга по имени, но также Вайка обращалась к Зейне «мама». Семья из двух женщин, беспечно путешествующих зимой вдвоём, ещё и таскающих с собой умирающего парня, — выглядело это, мягко говоря, странно.

Она замерла, увидев мои открытые глаза, а потом неожиданно широко улыбнулась. Светло. Без напряжения. В её зелёных глазах что-то блеснуло. Она потянулась ко мне, будто не верила в увиденное.

— Ты очнулся, — сказала она. — Полностью?

Я кивнул. С трудом, но кивнул. Хотел ответить, сказать что-то вроде «спасибо» или «кто вы вообще?», но из горла вырвался только сиплый смешок.

— Подожди, я зову маму, — сказала Вайка и исчезла.

Вскоре в повозку вошла взрослая женщина. Высокая, с резкими чертами и серыми глазами. Зейна. Её лицо было собранным, но в нём читалась усталость. И облегчение.

— Живой, значит. Хорошо, — коротко бросила она и присела рядом. — Пить хочешь?

Я кивнул. Она поднесла к губам глиняную чашу. Я сделал глоток — жидкость была тёплой, вязкой. Что-то вроде настоя с молоком. Почти сразу стало легче.

— Спасибо… — выдохнул я, почти шёпотом.

— Думала, не скажешь этого ни разу, — сказала Зейна и мягко хмыкнула. — Что ж. Значит, поговорим, когда станет полегче.

— Где… мы? — спросил я с усилием.

— Далеко от тех мест, где ты умирал, — ответила Вайка, вернувшись внутрь. — Сейчас едем в деревню. Там безопаснее, чем в лесу.

Я закрыл глаза на миг. Слишком много ощущений сразу. Тело зудело, голова кружилась, но внутри что-то расправлялось. Внутри снова появлялась жизнь.

— Я даже имени твоего не знаю, — сказала Вайка.

— А я… не знаю ваших.

Мне не хотелось врать людям, которые меня спасли, но всё же я проявил немного осторожности.

— Тогда будем знакомы, — улыбнулась она. — Я Вайка. Это моя мама, Зейна. А ты кто?

Я посмотрел на неё. Хотел назвать настоящее имя, но… почему-то замешкался.

— Я Нут, — наконец выдохнул я. Всё же было неправильно начинать знакомство с лжи. — Будем знакомы.

— Что ты там делал в лесу? — не унималась Вайка, наклоняя голову, как любопытная птица.

Но после строгого, молчаливого взгляда Зейны она мгновенно замолкла и пулей вылетела из повозки наружу, будто её и не было. Воздух внутри повозки сразу стал тише и спокойнее.

— Отдыхай, — коротко сказала Зейна. — Я сейчас ещё принесу попить.

— А можно мне мяса? — не выдержал я, не скрывая, как отчаянно желудок требовал пищи. Он урчал так громко, что, казалось, требовал отдельного разговора. Я бы в этот момент, наверное, продал душу за сочный, горячий кусок чего-нибудь жирного.

— Нет, конечно, — отрезала она. — Твой желудок ещё не окреп после голода. Не сможешь сейчас таким питаться — только навредишь себе.

На этих словах она вышла из повозки. Я услышал, как за её спиной захрустел снег. И пусть речь была неразборчивой, но сразу стало понятно, что она отчитывает Вайку за её нескромные вопросы. Это даже немного развеселило — диалог между ними был настолько живой, что казался почти домашним.

Хотя неудивительно — Вайке на вид не было и пятнадцати, максимум. Путешествовать зимой вдвоём с матерью, в сопровождении умирающего парня — это уже само по себе звучало как начало легенды или глупой сказки. А по характеру Зейна была не самым душевным собеседником — строгая, молчаливая. Похоже, для Вайки я стал своеобразной оттепелью среди бесконечной зимы. Поэтому я даже не подумал обижаться.

Буквально через пару минут она вновь появилась в повозке. В руках — глубокая глиняная тарелка, от которой шёл пар, и ложка, вырезанная из дерева, с замысловатыми рисунками по ручке. Её нос немного покраснел от холода, но глаза всё так же светились.

— Ты ложку держать сможешь? — спросила она, немного наклонившись.

— Думаю, нет. Извиняюсь, — ответил я, чуть виновато.

Она демонстративно закатила глаза, но в этом не было раздражения. Скорее — игра.

— Ну ладно… покормлю тебя как маленького, — вздохнула она и, улыбнувшись краем губ, села ближе.

Не знаю, зачем был весь этот спектакль, но притворяться она явно не умела. Вся её суть — живая, тёплая, настоящая. С каким энтузиазмом она кормила меня, с каким-то почти праздничным настроем — сразу было понятно, ей нравилось проводить время с новым попутчиком.

Когда мы закончили, она аккуратно вытерла мне рот куском ткани, улыбнулась ещё шире и вышла наружу.

Снаружи они снова о чём-то переговаривались, и я всё так же не мог различить слов. Но мне и не хотелось вторгаться в их личное пространство. Зато восприятие продолжало расширяться. И наконец, я смог «дотянуться» до костра, у которого они сидели, словно мысленно шагнул туда.

Перед глазами постепенно прояснилась картина: две лошади, одна повозка, аккуратно сложенные припасы в отдельном ящике — словно походный холодильник. Личные вещи: немного одежды, снаряжение, мешки, охотничий лук… Мы стояли посреди поляны. По крайней мере, в радиусе двадцати метров не было ни деревьев, ни кустов.

И тогда я заметил нечто, что сразу заставило внутренности сжаться. Куртка Зейны. Не та меховая, в которой она сейчас была, а другая — висевшая на крючке у входа. Армейская. С вышитым на груди символом — закрученной спиралью, знаком ветра.

Армейский знак.

Она состоит в рядах армии?

Она знает, что я маг?

Куда они меня везут?

Мне грозит опасность?

Мысли рванули, как натянутая нить, лопнувшая под давлением. Лавина вопросов обрушилась на меня. Тревога, с которой я, казалось бы, уже попрощался, снова стиснула горло. Секунду назад мне было спокойно, а теперь я снова падал в чёрный котёл, полный страха и подозрений.

Что делать? Как себя вести?

С другой стороны… они же спасли меня. Если бы хотели убить — сделали бы это сразу. Или бросили бы в лесу.

Но может, всё это было ловушкой? Может, они везут меня в столицу — сделать ручным поваром для короля?

Бред. Паранойя. Никто из живых не видел меня под действием допинга и тем более не знает, что я могу их готовить. Что уж говорить — даже о том, что я маг, никто не должен знать. Но с другой стороны… Зейна точно ко мне прикасалась. А маг мага чувствует. Так что... мне оставалось только ждать дальнейшего разговора, о котором она упоминала до этого. Именно он мог прояснить всё.

Эта мысль немного успокоила. Но всё равно, где-то в глубине сознания я уже начал строить план на случай побега. Если всё, что было до этого — всего лишь часть игры. Или чей-то хорошо продуманный спектакль.

Я продолжал наблюдать, как они то и дело отходили от костра — по очереди, а иногда и вместе. Вайка таскала дрова — значит, поблизости был лес. А Зейна принесла пару заячьих тушек. Было до боли в животе сложно смотреть на всё это. Я постоянно переключал взгляд с их движений на мясо. То ли мой организм сходил с ума от одного только вида разделанной тушки, то ли я на подсознательном уровне уже не мог подозревать этих людей во враждебности. Они кормили меня, заботились… спасли.

Пока я так размышлял, они приготовили похлёбку — из талого снега, какой-то крупы и мяса. Я чувствовал запах и даже будто ощущал вкус на языке, будто тело уже готовилось к еде. Когда Зейна протянула руку за третьей тарелкой — я сразу понял: настал момент того самого разговора.

Они вошли в повозку почти одновременно. Поставили еду на пол. Зейна села рядом, посмотрела прямо в глаза и спокойно начала:

— Я знаю, что ты маг, — её голос был ровным, без злобы. — И знаю, насколько ты силён. Но я сильнее. Так что если сделаешь хоть шаг не в ту сторону — я тебя убью. Без колебаний. Несмотря на то, что вытащила тебя с того света.

Её взгляд прожигал насквозь, но не пугал — он был честный. Прямой. Без игры.

Глаза Вайки метались между мной и Зейной. Она знала, о чём пойдёт речь, но, кажется, не ожидала такого жёсткого тона.

— Спасибо, что спасли, — сказал я тихо, не отворачиваясь. — У меня и мысли не было причинить вам вред. Только благодарность. И… желание отплатить тем же.

— Это хорошо. Но сначала — объясни, что ты делал один в лесу, так далеко от поселений. И почему у тебя при себе была карта гвардейцев.

Я замолчал. Не хотелось начинать с себя — тем более после упомянутой карты. И потому, вместо ответа, просто ткнул пальцем в сторону выхода, туда, где на крюке висела гвардейская куртка.

— Вы первые…

Зейна не рассердилась. Даже её взгляд не выдал раздражения — хотя я повёл себя, мягко говоря, грубо. Она лишь чуть кивнула и начала рассказывать свою историю — свою и Вайки...

Оказалось, Вайка — не её родная дочь.

Почти десять лет назад Зейна была в отряде гвардейцев. Только закончила обучение в тренировочном лагере. Это было её первое задание — на север, в поселение, где, по сведениям, скрывали мага. Магом оказалась маленькая девочка. Родителей арестовали и почти сразу казнили — за сокрытие мага в семье. А девочку, по закону, должны были отправить на обучение в военную академию. Должны были…

На деле таких, как Вайка, просто убирали. Тихо. Без следа. Обучение стоит слишком дорого, и если ребёнка не удалось вовремя завербовать — легче избавиться. Таков был настоящий приказ. И он достался Зейне.

Но она не смогла. Не смогла убить ребёнка. Она переступила через присягу, убила двоих из своего отряда — и сбежала вместе с девочкой.

С тех пор они вдвоём. Не задерживаются в деревнях, не оставляют следов, а в города им и вовсе путь закрыт. Даже спустя столько лет за голову Зейны всё ещё назначена награда — тридцать золотых. А ради таких денег предают даже родных.

Пока Зейна рассказывала, я смотрел на Вайку. Её плечи постепенно опускались, взгляд стал тяжёлым, виноватым. И когда она подняла глаза на меня — я понял: она стесняется своей истории. Своего прошлого.

Настала моя очередь.

Я рассказал всё. Ну… почти всё. Рассказал, как ушёл в лес, и как в это время мой дом сожгли. Как гвардия пришла и перебила всех. Как голем напал на отряд и спас меня. Я упомянул его — но не сказал, кто он на самом деле. Не сказал, что это был я. Потому что за этим последуют вопросы, на которые я пока не готов отвечать — про магзверей, про допинг… про то, кем я являюсь.

Когда я замолчал, Вайка вдруг подошла и крепко обняла меня. Без слов. Просто — по-человечески. Мы оба оказались сломаны одной и той же системой. Двое магов, которых должны были уничтожить. Но мы выжили. И, надеюсь, не зря.

Зейна смотрела на нас молча. И в какой-то момент в её взгляде исчезла прежняя твёрдость. Исчезла угроза. Она просто положила руку мне на плечо и слабо улыбнулась:

— Похоже, теперь у меня двое детей… Вайка, ты ведь не против?

— Как я могу быть против? — всхлипывая, ответила Вайка и прижалась ко мне ещё сильнее.

— Я постараюсь быть полезным… — прошептал я.

Мне было чертовски приятно услышать то, что сказала Зейна. После моих слов она тоже не сдержалась. Обняла нас обоих. Так крепко, что в груди у меня снова что-то хрустнуло, но в тот момент мне было всё равно. Ради этого тепла можно было терпеть любую боль.

Последнее, что я спросил, — это точную дату, когда они нашли меня. Сослался на то, что не ориентировался в пространстве и времени из-за голода. Ответ был прост:

— Двадцать третий день зимы, — шепнула Вайка.

Я быстро всё подсчитал: три дня с остатка лета, девяносто дней осени и двадцать три — зимы. Целых сто шестнадцать дней.

Моё отношение к допингу после этого не изменилось кардинально — я и раньше знал, чем он опасен. Но теперь точно понимал: если бы я превысил дозу хоть немного — не проснулся бы. Увянул бы во сне.

Когда-нибудь я обязательно расскажу им всю правду. Обо всём. И обязательно отплачу за спасение — по-настоящему. А пока… я выложусь на все двести процентов, чтобы как можно скорее встать на ноги и начать помогать — хотя бы с мелочами.

Так к их семье прибавился я.

Парень по имени Нут Тарн.

Новый пассажир их долгого, опасного пути.

Я не знал, куда этот путь приведёт нас троих.

Но у меня снова были имена, к которым можно обратиться. Лица, к которым можно вернуться. Костёр, возле которого ты не чужой.

И пусть завтра снова будет бегство, холод, голод и страх — я не один.

Нас трое.

И это уже немало.

Глава 19 Далёкое далёко

Как только моё тело хоть немного окрепло и — пусть с трудом — но я начал вставать на ноги, дни мои обрели новый ритм. Утром я, спотыкаясь и держась за стенки повозки, выходил на снег и начинал с разминки. Каждое движение давалось тяжело: мышцы ныли, дыхание сбивалось, а в груди будто перекатывались камни. Но я знал: если хочу встать рядом с ними — не как больной на попечении, а как равный — нужно работать.

Из земли я вылепил себе гантели и примитивную штангу. Не тяжёлую, пористую, как морская губка, но вполне пригодную. Первые несколько дней Зейна с Вайкой только переглядывались — то ли с подозрением, то ли с сочувствием. Видимо, ни одна из них раньше не видела оздоровительной физкультуры. Особенно такой, где человек с обвисшими мышцами и выпирающими костями пыхтит под каменной штангой, балансируя между сугробами.

Я продолжал. Потихоньку. Иногда с растяжкой, иногда с застывшими суставами — но каждый день.

Питание стало важным ритуалом. Зейна готовила сытно, просто, но с душой: похлёбки, запечённое мясо, сухари, поданные с какой-то терпкой крупой. Еда восстанавливала тело, тренировки — дух. И только через неделю я почувствовал: могу больше. Не просто поднимать «тяжесть» или шагать по снегу — а тренироваться сражаться.

Вечером, когда мы сидели у костра, я наконец заговорил:

— Зейна… Я хочу тренироваться. По-настоящему. С магией. С боем.

Она не перебивала. Просто слушала, откинувшись назад, грея ладони у огня. Я рассказал ей про своё стремление защищать, про боль утраты близких без возможности помочь, про мои слабости. И как, несмотря на это, я всё ещё хочу стать сильнее. Пусть я многое утаил, но основа была правдива.

Она кивнула.

— Начнём завтра. Будешь тренироваться в паре с Вайкой. Но сначала — спарринг. Надо понять, на что ты способен.

Я кивнул. Снаружи — только лёгкая улыбка и: «Хорошо». Внутри всё похолодело. Я понимал, что в своём нынешнем состоянии точно покалечусь даже от собственной магии. Но отступать было нельзя. Значит — отдохну и выложусь по максимуму.

Я знал, что у Вайки две стихии — вода и ветер. Не знал о её уровне ничего, только то, что Зейна учила её с детства, при этом у них была одна общая стихия. Она была старше меня и явно более опытная. Конечно, я давно занимался сам, с того самого дня, как магия впервые пробудилась во мне, но уровень моего контроля и силы всё ещё был далёк от желаемого. Интересно, каков её стиль боя? Острый, как лёд? Или текучий, как вода? Или, быть может, лёгкий, как ветер? Завтрашний день обещал дать ответы.

Сама Вайка, услышав наш разговор, светилась от нетерпения. Наверное, думала, что теперь ей будет легче — будет на ком отрабатывать удары.

— Нут, знай, я завтра не намерена поддаваться, — сказала она, жуя сухарь и бросая на меня вызывающий взгляд.

Я прищурился, уже готовясь огрызнуться, но Зейна опередила меня:

— Даже не думай его недооценивать. Ты ведь тоже чувствовала его ядро. Завтра — без снисхождения. Покажи всё, чему я тебя учила.

Я посмотрел на неё. Её взгляд был сосредоточенным, почти строгим, но без раздражения. То ли она пыталась подбодрить, то ли просто давала указания обеим сторонам. В любом случае — это был вызов. И шанс.

— Нут, если я тебя завтра уделаю — ты будешь таскать за меня дрова весь месяц, — усмехнулась Вайка, потягиваясь.

— А если я выиграю, — ответил я, — ты перестанешь вламываться в повозку, когда я переодеваюсь. Навсегда. Серьёзно, мне уже неловко.

Она усмехнулась, слабо покраснела и пожала плечами:

— Ладно, идёт. Самое лёгкое пари на свете — я ведь даже ничего не теряю.

Мы ужинали под звуки потрескивающих поленьев. Небо медленно темнело, засыпая нас звёздами, как снегом. Пахло дымом, жиром и немного — травами, что Зейна подмешивала в отвар. У костра было тепло и спокойно. Но пришло время ко сну, и Зейна скомандовала на боковую.

В повозке я долго ворочался. Храп Зейны глухо перекатывался под потолком, рядом тихо посапывала Вайка. Я лежал и думал: о завтрашнем спарринге, о своей прошлой жизни, о новой.

Быть снова ребёнком — странно. Не в теле. А в памяти. В ощущениях. Будто та взрослая жизнь — не моя вовсе. И даже имя моё теперь звучало по-другому. Вообще всё было иначе, но мне это даже нравилось. Казалось, что этот мир и должен был быть моим домом, а прошлый — не больше чем ошибка.

Мысли густели, как каша на огне, пока не загустели совсем.

Я уснул, и впервые за долгое время сон был ровным. Без боли. Без страха. Только с лёгким предвкушением.

---

Я проснулся самым первым. Не потому, что выспался — совсем наоборот. Просто Вайка, всё ещё спящая рядом, в очередной раз умудрилась ударить меня коленом прямо в пах. Это была, пожалуй, худшая из всех доступных форм пробуждения. Боль была такая резкая, что я едва не вскрикнул, но кое-как сдержался, зажав рот рукой. Медленно и тихо, чтобы не потревожить их сон, я выбрался из-под одеяла и вылез из повозки наружу.

Солнце ещё не собралось вставать, на небе висела лишь бледная полоска света на горизонте, воздух был пронизан морозом — настоящий, утренний, хвойно-чистый. Я вдохнул полной грудью, и холод тут же схватил лёгкие, будто предупреждая: «Не торопись жить».

Раз уж проснулся — решил не терять время. Умылся снегом — лицо сразу онемело, но мозги прояснились. Подготовка — всё. Я разжёг огонь под казаном, собрал снег с помощью магии и опустил внутрь, пока котёл ещё не раскалился, чтобы избежать лишнего шипения. Добавил несколько сосновых веток и корень имбиря, срезанный заранее — хороший отвар для бодрости и запуска всего организма. Вода в казане медленно начинала испаряться, и тонкий аромат хвои с пряной остротой поднимался в воздух.

Пока всё готовилось, я направился к своему импровизированному стенду со спортивным инвентарём. Он выглядел нелепо — гантели и штанга из земли, неровные, шероховатые, но служили исправно. Начал зарядку. Утренний холод пробирал до костей, поэтому я двигался быстрее, чтобы согреться и размять задубевшие мышцы и сухожилия. Казалось, каждое движение отзывалось хрустом суставов.

Разогревшись, приступил к практике: медленно и аккуратно я взывал к каждой стихии по очереди — огонь, вода, воздух, земля. Затем — по две сразу. Потом три. И, наконец, попытался охватить все четыре. Но ничего не вышло. Организм, как и ядро, был ещё недостаточно стабилен, чтобы справиться с такой концентрацией. Магия дрожала, срывалась, словно внутреннее равновесие всё ещё было под угрозой.

Когда, спустя почти час, на горизонте появились первые бледные лучи, я уже весь покрылся потом, несмотря на мороз. Над телом поднимался лёгкий пар. Я потянулся, расправил плечи и решил: хватит теории — пора к практике. Взял лук, что мне смастерила Зейна — грубоватый, но надёжный. Хотелось быть полезным, не просто болтаться у них на шее. Поэтому отправился в лес.

Как только я вошёл в чащу и активировал восприятие, стало ясно — будет непросто. Сейчас я видел лишь в радиусе тридцати метров — и то с помехами, словно кто-то наложил поверх изображения слой белого шума, как у старых телевизоров. Но я не собирался отступать. Надо было проявить себя, начать платить по счетам за проживание с ними. Тем более, как я понял, живут они впритык, за счёт продажи выделанных шкур.

Зайцы, лисицы, даже пара оленей и козёл — всё это было в повозке. Рога тоже должны были пойти на продажу. Я пробирался сквозь чащу, внимательно вглядываясь в следы под ногами, старые тропы и во всё, что попадало в поле восприятия. И вскоре заметил его — добычу, с которой не стыдно будет вернуться.

Кабан. Огромный, черношкурый, с толстыми клыками и крепкой шеей. Он рыскал в снегу, фыркая и разбрасывая лапами комья земли. Возможно, искал запасы другого зверя, а может, нанюхал съедобные корни. Я попытался натянуть тетиву — и ужаснулся. Она была настолько тугая, что мне показалось: даже если бы я был здоров, как этот кабан, всё равно не справился бы. Я выдохнул, убрал лук за спину. Решил: беру его голыми руками. Ну, с магией, конечно.

Сначала нужно было подобраться ближе, чтобы он оказался в радиусе восприятия. Я лёг на живот и начал ползти. Уплотнял под собой снег, чтобы не предал звуком — каждое движение было медленным, точным. Добрался до ёлки, спрятался за её пышной юбкой и начал подводить ману по земле — прямо к его копытам. Когда расстояние сократилось, я резко активировал технику: земляные путы схватили зверя. Всё — готово. Но нет.

Кабан даже не понял, что попал в ловушку — он просто сорвался с места, разорвав их, будто они были из затёртых тряпок. Пар из ноздрей. Животный страх в глазах. И он несётся прямо на меня. То ли совпадение, то ли он чувствовал, откуда идёт угроза — но прямо сейчас меня от гибели отделяло не больше двадцати метров. Пятнадцать метров. Четырнадцать. Я замер, сердце колотилось где-то в горле. Каменный щит? Водяная пуля? Прыжок? Я перебирал варианты в поисках идеального, пока он продолжал приближаться.

Но он не успел. Сзади раздался резкий всплеск — и из тумана, как дух, вынырнула Вайка. Я даже не почувствовал её приближения. В руке блеснул чакрам из воды, и в следующее мгновение лапы кабана были срезаны, как мягкие ветки. Он взвизгнул, начал валиться на бок. Хряк завизжал, но Вайка не медлила. Один ледяной шип — точно в сердце. Всё. Он затих. Я наблюдал эту форму магии воды впервые — остроту, точность, холодную решимость. Вспомнил своё чёрное пламя, что вспыхивало на грани ярости — и понял, что я вообще ничего не знаю о магии. Это обезоружило меня ещё сильнее. Я застыл, снова напомнив себе, насколько я был беспечен, полагаясь только на допинг и жалкие заготовки.

Как только хряк замолчал, вся боевая серьёзность Вайки испарилась. Она подбежала ко мне, осмотрела с ног до головы:

— Не ранен? Всё хорошо? — в её голосе было лишь переживание.

Но, не дождавшись ответа, продолжила:

— Чем ты вообще думал? Помереть хочешь? Или ты так решил откосить от нашего поединка?

Хоть она и язвила, было видно по тому, как она запыхалась — бежала сюда сломя голову, боясь потерять нового друга… или, скорее, члена семьи.

— Прости. Я хотел быть полезным, — сказал я честно, опуская взгляд.

Она прикусила губу, заметив моё стеснение, и вместо упрёков усмехнулась:

— Ты очень полезный. Отличная приманка вышла! — рассмеялась, а потом добавила: — Но тащить его будешь сам, как хочешь. И даже не думай говорить, что спарринг переносится, потому что ты устал.

Я не стал возражать и быстро согласился.

Она развернулась и ушла так же быстро, как появилась. А я остался с кабаном и своими мыслями.

Собрав силы, начал медленно двигать тушу — послойно, смещая землю, как гусеницы у трактора. Это был не самый быстрый способ, но зато я справился. И даже успел закончить до обеда, вернувшись в лагерь с добычей.

Зейна сидела у костра, кутаясь в свой плащ и неспешно попивая горячий настой из деревянной кружки. Её взгляд был рассеянным, задумчивым… пока не заметила меня, выходящего из леса, тяжело дышащего и волочащего за собой тушу кабана. Она сразу встрепенулась, встала и воскликнула с лёгким раздражением в голосе:

— Ну, наконец-то! Брось ты уже эту тушу и бегом сюда, а то Вайка, бедняжка, совсем задубела, пока тебя ждала!

Я бросил взгляд на «свою» добычу, вытер пот со лба и, с трудом выпрямив спину, поплёлся к костру. Морозный воздух щипал щёки, пар вырывался изо рта, а руки дрожали от усталости. Хотелось лишь опуститься ближе к огню, обхватить руками колени и просто посидеть в тишине — перевести дух, почувствовать тепло и забыть хоть на минуту, как дико ноют кости.

Но у Зейны на этот счёт оказалось другое мнение.

— В спарринге согреешься. А отдыхать ночью нужно было, — её голос стал холоднее, как и воздух вокруг. — Или ты решил, что уже достаточно восстановился, чтобы и на охоту сходить, и бой выдержать, и потом ещё тренироваться, как ни в чём не бывало?

Я сжал челюсть, но промолчал. Слова застряли где-то между горлом и сердцем, не находя выхода. Внутри всё кипело: обида, злость, и где-то глубоко под этим — знакомое чувство стыда. Я ведь и правда хотел сделать лучше, хотел показать себя, быть полезным, стать частью этой маленькой семьи. А получилось как всегда — переоценил себя, вымотался, и теперь выгляжу глупо и безответственно в её глазах.

Но оправдываться — не в моём духе. Делать нечего. Хочешь получить знания — придётся получить и пару тумаков от девочки. И пусть она старше и даже на полторы головы выше — дело было в другом. Я понимал, что Вайка сильнее, опытнее, что сражается с пяти лет, в отличие от меня. Но всё равно — проигрывать подростку?.. Хоть я и сам сейчас ребёнок, это будет горько. Особенно если потом она ещё и язвить начнёт. Но пока всё ещё впереди. Пока бой не закончился — значит, и шанс есть.

Зейна между тем взмахнула рукой, и снег на поляне начал закручиваться и улетать, как по мановению волшебной кисти. Через пару секунд перед нами оказался идеально круглый, вычищенный участок земли — ровный ринг, в котором у нас будут равные шансы. Там уже стояла Вайка, весело перекидывая ледяной чакрам из одной руки в другую.

— Правила простые, — сказала Зейна, глядя строго. — Вышел за предел круга — проиграл. Бой до трёх касаний. Только точные, чистые удары. Не покалечьте друг друга. — Она задержала взгляд на мне. — И я надеюсь на честный бой.

Это «честный» было сказано с особым нажимом, и я, конечно, уловил скрытый смысл. Возможно, она опасалась, что я попытаюсь выкрутиться, применить что-то неожиданное или опасное. Да, она приняла меня в семью, но всё ещё не видела меня в бою. Не знала, на что я способен. Или чего я боюсь. Но это не отменяло того, что стало немного обидно.

С правилами я спорить не стал.

И медленно шагнул в круг, чувствуя, как с каждым шагом сердце стучит всё громче. Пригнулся, принял боксёрскую стойку — ту самую, что помнил из прошлой жизни. Ударная техника, в которой чувствовал себя хоть немного уверенно.

Но стоило мне встать в позицию, как Вайка фыркнула и рассмеялась:

— Серьёзно? Что это за кривая стойка, как у уличных кулачных бойцов? — дразняще протянула она.

Мне снова стало стыдно. Горло сжалось, щёки вспыхнули жаром. Но вместо того, чтобы отступить, я вцепился в эти эмоции, как в топливо. Превратил их в ярость. В решимость. В упрямство.

— Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, — выдавил я.

Но Вайка лишь громче залилась хохотом.

Зейна подняла руку вверх. На мгновение всё вокруг будто замерло. Лес стих. Ветер прекратился. Снег перестал сыпаться с еловых веток.

Я стоял на краю, плечи чуть приподняты, дыхание сбивалось уже от предвкушения. Внутри всё сжималось. Я знал: вблизи с Вайкой мне нечего ловить. Но и бегать долго я не смогу.

Она стояла напротив — лёгкая, быстрая, с бесшабашной уверенностью во взгляде. Её пальцы лениво крутили ледяной чакрам, и из воздуха уже поднималась лёгкая дымка — туман, подчинённый её воле.

— Ну, хоть не падай сразу, — усмехнулась она, поднимая волосы в хвост. — Я сегодня в ударе.

Я не ответил. Вместо этого — сосредоточился. Пальцы дрожали от холода, от истощения. Я поднял руку и призвал первый слабый поток воздуха — тонкий щит между нами. Не для защиты, а чтобы оттянуть её наступление.

— Начали! — громко произнесла Зейна с края круга и резко взмахнула рукой, давая сигнал к началу боя.

Вайка мгновенно переменилась в лице — и от того у меня пошли мурашки по спине. И в следующий миг сорвалась с места.

Она мчалась почти бесшумно, лёд скользил под её сапогами. С каждым шагом её чакрам то появлялся, то растворялся в водяной завесе вокруг рук. Не доходя пары метров, она резко метнула вперёд сгусток воды, как копьё. Я нырнул вбок, перекатился по земле и тут же поднял каменный барьер, но слишком поздно — удар пришёл сбоку.

Груди коснулся вихрь — касание. Я закашлялся, сжав бок. Первый раунд — за ней.

— Один — ноль, — произнесла Зейна ровно.

Я поднялся, тяжело дыша. Вайка уже кружила сбоку, двигаясь по дуге. Вокруг неё поднимался лёгкий пар — воздух был насыщен влагой. Туман усиливался.

«Нельзя дать ей закрыть мне обзор…»

Я резко выкинул ладонь — огненная вспышка разрезала воздух. Не чтобы попасть — чтобы испарить часть снега из воздуха и сбить её ритм. Вайка прищурилась, но не отступила.

— Ага, уже пыхтим, — поддела она. — Ты там не вспыхнешь, как сухая ветка?

Слова ранили точнее, чем чакрам. Я зарычал. Нет. Не сейчас.

Я сделал шаг вперёд и сгустил воздух — создал резкое давление перед ней. Она вздрогнула, потеряла равновесие. В этот момент я ударил — коротким всплеском воды по ногам. Она подскользнулась, и я тут же метнулся ближе, коснувшись её плеча тыльной стороной ладони.

— Один — один, — сказала Зейна.

Вайка поднялась, стряхивая земляную крошку с колен.

— Ну, мальчишка… — в её голосе появилось уважение, вперемешку с азартом. — Это было ничего так.

Но взгляд Зейны стал серьёзнее.

— Соберись, Вайка. Это не игра.

Ответом стал свист — чакрам вспорол воздух, едва не задев мою щеку. Я откатился назад, но она уже была рядом. Серия ударов — руками, с подмороженной водой вокруг костяшек. Один — уклоняюсь, второй — глушу порывом ветра, третий — не успеваю. Её локоть касается моей груди.

— Два — один, — с холодной точностью отметила Зейна.

Я пошатнулся. Всё тело гудело. Но… я видел, как Вайка сделала шаг вперёд. Слишком уверенно.

Я рванул на неё, одновременно поднимая каменную плиту из земли. Встал на неё, оттолкнулся вверх. Она метнула мне в ноги водяной хлыст, но я уже в воздухе. Сил почти не осталось — но был один шанс.

Сгустил воздух под собой, резко сбавил падение и, летя прямо на неё, вытянул руку — лёгкое касание по лбу. В тот же момент её кулак ткнулся мне в челюсть.

— Оба. Третье касание.

— Бой окончен, — прозвучал голос Зейны.

Я лежал на земле, тяжело дыша. Вайка стояла рядом, кидая взгляды удивления на меня и Зейну, затем разогнала туман взмахом руки и рассмеялась:

— Ну ты и таракан, Нут. Мелкий, худющий, а не сдаёшься.

Я слабо усмехнулся, утирая пот со лба:

— Я ведь мужчина...

Вайка протянула мне руку:

— Ещё какой мужчина. Не пройдёт и пары лет — будешь нас защищать и командовать.

Я покраснел, а Вайка подняла меня и шепнула на ухо:

— Старайся. Мы в тебя верим.

И повела за руку к костру:

— Думаю, тебе сегодня уже можно мясо. Тем более тебе нужны силы на тренировку с Зейной.

Мы сидели у казана, наминая вкусную кашу с мясом. Зейна отчитывала Вайку за легкомыслие в бою, а меня — за то, что пошёл в лес без разрешения.

Но мне это даже нравилось. Это была настоящая жизнь — без игр и масок. Очередной шанс на счастье, который я не имею права упустить.

Глава 20. Ценности жизни

Зима подходила к концу. Снега становилось всё меньше, и глаза всё чаще цеплялись за первые островки луга с зелёной, только что проросшей травой. Ветер уже не кусал, а скорее ласково щекотал кожу, принося запах сырой земли и талого снега. Моё тело, наконец, вернуло былую форму — даже немного превзошло себя прежнего. С момента, как меня спасли, прошло более шестидесяти дней, из которых почти пятьдесят заняли тренировки, спарринги и охота. Каждый день, проведённый рядом с Вайкой и Зейной, был по-своему важен — наполнен делом, движением, смыслом.

Я узнал многое — и ещё больше почувствовал. Усталость от постоянных упражнений сменялась азартом от малейших побед: увернулся в нужный момент, почувствовал ману в воздухе, понял, как сжать поток, не сломав его. С каждым днём уровень моего восприятия рос — благодаря новой технике Зейны. Сейчас я уже мог похвастаться шестьюдесятью двумя метрами чувствительности — и продолжал двигаться вперёд. Но чем сильнее я становился, тем серьёзнее Вайка относилась к нашим поединкам. Я всё ещё ни разу её не одолел и задолжал уже почти год ношения дров и два желания, которые она начала просить взамен на тренировки.

Первое, чему меня обучила Зейна, — это «давящая медитация». Та самая техника, которой, как оказалось, довольно давно Лесс лишил себя магии. Наверное, он знал о ней только как о способе самоуничтожения источника маны — иначе научил бы меня сам. Суть была в следующем: магию внутри себя можно спрессовывать — как будто сжимаешь пружину. Это давление постепенно укрепляет ядро и усиливает саму магию. Чем сильнее ты сжимаешь потоки, тем мощнее становится результат. Но с этим нужно быть осторожным.

Если переусердствовать — сдавить слишком сильно и не удержать — магия рванёт изнутри. Не наружу, как в техниках, а прямо в ядре. Тогда оно разрушится, и восстановить его будет уже невозможно. Это опасно. Очень опасно. Но именно такой подход даёт настоящий рост.

Сначала всё приходилось делать сознательно: медленно сжимать, проверять реакцию, чувствовать, как мана уплотняется. Но со временем ядро начинало само удерживать нужное давление — будто училось вместе со мной.

Я понял: увеличить объём ядра тренировками невозможно. Его границы заданы природой и растут, разве что, с организмом. Но можно изменить плотность маны и скорость её восстановления. И здесь всё снова упиралось в старую практику — доводить себя до нуля, полностью опустошать ядро. Это заставляло его тянуть ману быстрее, глубже — как засуха тянет воду из самых дальних корней. Так я и продолжал: сжимаю, опустошаю, снова наполняю. Каждый раз — чуть сильнее, чуть точнее.

Теперь я ощущал это не только разумом, но и телом: где заканчивается поток, где начинается перегруз. Ошибиться всё ещё было страшно, но с каждым днём я становился увереннее — и справлялся лучше.

Если в первые дни магию в ядре можно было описать как воду — текучую, лёгкую, но из-за этого сложную в захвате, ускользающую сквозь пальцы, — то теперь она больше напоминала подсолнечное масло: гуще, плотнее, тяжелее. Она текла неохотно, но управлять ею стало легче, как будто пальцы наконец нашли сцепление с её вязкой поверхностью. Я ощущал это в каждой технике — даже простейшие из них становились насыщеннее, глубже, напряжённее. А вместе с этим менялись и мои боевые приёмы: движения стали плавнее, контроль потоков — точнее, а сила — чуть более ощутимой. Всё росло, пусть и не так стремительно, как хотелось бы.

Как мне объяснила Зейна, чтобы иметь возможность замораживать воду — делать из неё настоящий лёд — недостаточно просто вызывать стихию. Нужно уметь сжать ману настолько, чтобы она достигала полутвёрдого состояния — тогда контроль станет лучше, и появится возможность менять её агрегатное состояние: из воды в пар, из пара в лёд — и как душе угодно, лишь бы хватило умений. В голове это легче всего представлялось как вязкая, холодная глина: она не течёт, но ещё и не застывает полностью. Такой уровень, как мне сказали, был у Вайки. Она только недавно начала применять эту технику, а потому постоянно тренируется — даже в бою, постоянно меняя тип атак: с ледяного чакрама на туманную завесу, из которой прилетают болючие водяные пули.

Она гордилась этим. Говорила об этом между делом, но с той характерной искрой в глазах, когда не нужно слов, чтобы понять — это её достижение. Её восемьдесят шесть метров восприятия были её личной гордостью… до того момента, как она узнала, что я, в свои десять с половиной лет, уже перешагнул за шестьдесят. Сначала она прищурилась, словно не поверила. Потом пошла пересчитывать всё в уме. А потом, не сказав ни слова, просто ушла на вечернюю тренировку — и с того дня стала заниматься ещё дольше и упорнее. И этот день не стал исключением.

Очередная тренировка подошла к концу. Небо стало тускло-синим, и между верхушек елей уже проглядывали первые звёзды. Мы втроём заняли места у костра — пламя потрескивало, бросая мягкий свет на лица. Я, размахивая руками, рассказывал Вайке, какое вкусное рагу могу приготовить, если найду немного чёрнолиста. Она слушала, буквально облизываясь, и всячески поддакивала, будто уже чувствовала вкус. Стоило мне однажды приготовить еду вместо Зейны — и всё, меня с «должности» повара больше не снимали. Но я и не стремился — в этом было что-то по-настоящему тёплое: готовить для своих, видеть, как они наслаждаются, — это приносило так необходимое чувство дома.

Зейна, как обычно, молчала. Она сидела немного поодаль, с видом охотника на привале. В руках — кружка с её любимым елово-имбирным отваром. Пар поднимался в вечерний воздух, смешиваясь с дымом костра. Она выглядела усталой, но спокойной. И, кажется, даже довольной.

— Завтра тренировок не будет, — вдруг сказала она, не поднимая головы. — Вы хорошо потрудились. Пора и отдохнуть. Завтра заглянем в деревню — на вырученные деньги купим чего-нибудь вкусного. К праздничному столу.

Я удивлённо вскинул брови:

— Праздник?

— Точно! — опередила её Вайка и едва не подпрыгнула на месте. — Завтра же последний день зимы!

Последний день зимы… Это означало только одно — начало Пяти Священных Дней.

Вайка тут же подскочила, глаза её загорелись. Она заговорила быстро, сбивчиво, взволнованно:

— Мы должны остаться в деревне! Это же знак! Всё совпало! Я надену своё праздничное платье, прыгну через костёр! Обязательно зарыть пару семян, обливание водой, и, конечно, перья — я сама их соберу! И по ветру! О, и ещё пироги — нам обязательно нужны пироги!

Она тараторила, не сбавляя темпа, будто боялась, что Зейна сейчас передумает. Рядом с ней я выглядел спокойнее, но внутри уже начал вынашивать идею — нельзя упустить такой шанс. Вайка потеряла родителей, потеряла детство и, возможно, не раз пропускала эти дни. Сейчас у неё был шанс — хоть немного вернуть себе то, что когда-то было украдено.

Я не стал говорить это вслух. Вместо этого просто сел поудобнее, надул щёки, поджал губы и, подмигнув Вайке, начал жалобно тянуть:

— Ну пожа-а-алуйста… — голос у меня получился нарочито тонкий, капризный, почти плаксивый.

Вайка сразу подхватила игру, ещё громче:

— Зеееейнаааа! Ну мы же заслужили! Мы были хорошими! Мы не пропустили ни одну тренировку! Мы же просто хотим один день, всего один день, ну пожааалуйста!

Мы выли в унисон, перебивая друг друга, словно сговорившиеся дети, у которых отняли сладости. Было глупо, смешно и нелепо — и именно поэтому сработало.

Зейна резко схватилась за уши и со стоном в голосе закричала:

— Ладно! Хорошо! Только замолчите вы уже!

Мы замерли. Потом посмотрели друг на друга… и одновременно радостно закричали. Вайка, как заведённая, схватила меня за руки, закружилась, начала прыгать, смеяться, визжать от счастья. Её белые, распущенные волосы взлетали за ней, подсвеченные костром, словно тонкие ленты света. Её улыбка была не просто широкой — она была настоящей, живой, не скрывающей ни капли эмоций.

В этот момент она была не бойцом, не ученицей, не сиротой, не частью чужой войны — просто подростком. Счастливым, взволнованным, настоящим.

Я смотрел на неё — и всё внутри будто сжималось. От нежности. От желания сохранить этот момент как можно дольше. От ощущения, что всё не зря.

Рядом Зейна закатила глаза, но улыбнулась. Та самая её усталая, но тёплая улыбка — как у взрослого, который устал бороться с детской бурей, но всё же рад, что она есть. Она молча подкинула в костёр пару щепок и уселась поудобнее. Кажется, ей тоже было тепло от этой сцены.

И пусть путь ещё далёк и тернист — на ближайшие дни в нём будет место только празднику.

---

На следующий день, как и было обещано, мы собрали лагерь. Воздух был прохладным, но с каким-то особенным оттенком — как бывает только в последние зимние утра, когда солнце уже старается, но не может пробить мороз до конца. Небо, будто вымытое за ночь, сияло чистотой, а из-под копыт лошадей поднималась лёгкая снежная пыль.

Осталось только покормить наших спутников.

Турхан — крупный, вороной, с блестящей, как лак, шерстью — встретил меня недовольным фырканьем и попытался увильнуть от поцелуя в морду, который я уже по привычке пытался ему навязать. Настоящий характер — своевольный, как у старого вояки.

Шабба — рыжая, более изящная, с ясными, умными глазами — была куда терпимее и ласковее: позволила себя погладить, но тут же уткнулась в сено, не проявляя ко мне больше ни капли интереса. Утро как утро.

Я направился внутрь повозки, откуда слышались приглушённые бормотания — Вайка, судя по голосу, не могла определиться между двумя причёсками.

Она сидела у импровизированного водяного зеркала, едва мерцающего на утреннем свету, и расчёсывала волосы, которые за ночь успели взъерошиться и виться как попало.

— Вай, — негромко позвал я, прислоняясь к краю повозки. — Ты бы могла и мне немного помочь?

— С чем? — отозвалась она, не поворачивая головы. Голос был чуть раздражённый — как у человека, которому мешают в процессе великого таинства. Она как раз распутывала особенно упрямый узел на затылке.

— Мне бы с волосами что-то сделать, — пожал я плечами. — А то выгляжу как пугало. Ты же не хочешь, чтобы с твоего спутника смеялись и тыкали пальцами?

На этих словах она застыла. Медленно повернулась, прищурилась — будто проверяя, не шучу ли я — и, когда поняла, что нет, лицо её вспыхнуло азартом. Она тут же подскочила ко мне, как будто только и ждала этого.

— Ну наконец-то, — пробормотала с торжеством. — А то я уж думала, ты так и будешь ходить с этой паклей.

Она усадила меня на своё место, хмыкнула довольно и, щёлкнув пальцами, создала тонкие ледяные ножницы — сверкающие, хрупкие на вид, но с чётким звоном, как у стекла.

— Укороти как считаешь нужным, — вздохнул я. — Лишь бы в глаза не лезло.

— И всё? — разочарованно спросила она. — Я-то думала, будет что-то интересное: косички, птичьи перья, может, чёлка набок… А ты — «укоротить»!

— Я пришёл, чтобы пальцами не тыкали, а не наоборот.

Она хмыкнула, но приступила к делу. Стригла сосредоточенно, с видом хирурга перед важной операцией. Я не смотрел, что она делает — честно говоря, было всё равно. Но вот на её лицо — не мог не смотреть.

Как она сосредоточенно прикусывала губу. Как чуть высовывала язык, когда двигалась особенно осторожно. Как краснела, когда ловила мой взгляд и тут же делала вид, что занята исключительно волосами.

Умилительнее ничего я не видел.

Наконец, она отступила, обошла меня кругом, оценивающе кивнула — и выдала с довольной улыбкой:

— Ну, кавалер… Все девочки будут бегать.

И вот тут, неожиданно, накатила волна мыслей. Таких, что раньше мой детский мозг будто бы глушил или отмахивался.

Но ведь правда — у меня же рано или поздно появится девушка. Потом, возможно, семья. Жена. Дети?

А как мне, с памятью взрослого, к этому относиться? Мне было тридцать два, когда я умер. И уже десять здесь… сорок два?

Или считать себя десятилетним? А может, я вообще где-то застрял — между возрастами и временами?

Всё это вдруг показалось запутанным. Слишком запутанным — как узел на затылке Вайки.

Я ушёл в себя с головой и не заметил, как она ущипнула меня за щёку.

— Нравится, спрашиваю?! — переспросила она, надувшись.

— Конечно нравится. Спасибо большое.

Кстати, не знаю, как там за мной будут бегать, но от тебя, пожалуй, придётся палкой отгонять.

Её щёки тут же покрылись ярким румянцем, в глазах блеснула весёлая искра.

— Ты правда так думаешь? — чуть тише спросила она. — Потому что если это шутки...

Но я не дал ей договорить.

— Конечно. Ты будешь самой красивой на празднике.

От десятилетнего «кавалера» это, возможно, прозвучало слегка глупо — но в ней что-то сразу изменилось. Будто внутри распустился бутон.

Вайка заулыбалась так широко, как будто её только что назвали принцессой. Ни следа раздражения — только светлая, почти гордая радость.

Она продолжила собираться, а я, выдохнув, вышел наружу.

Зейна стояла у костра, закидывая снегом тлеющие угли. Огонь, хоть и пытался сопротивляться, всё же постепенно сдавался. Вокруг витал запах хвои, пара гари и чистого, свежего снега.

— Я со всем закончил, — сказал я, подходя ближе. — Можем ехать.

Мы переглянулись и пошли запрягать лошадей.

Дорога была недолгой — нам оставалось всего около четырёх часов. Деревня, в которую мы направлялись, была уже пятой по счёту, но первой, куда мы попадали все вместе. Обычно Зейна брала с собой Турхана, грузила его шкурами и всем, что можно было обменять или продать, и отправлялась на закупы. Она объясняла это тем, что такие вылазки опасны — и это действительно было правдой. Никогда не знаешь, на кого нарвёшься в деревне: даже высший, знакомый с её старым портретом, мог напасть со спины и убить.

А отправлять Вайку одну — тоже не вариант. Причина была проще: ей попросту не доверяли деньги за продажу товаров. Не потому, что она могла их прогулять — вовсе нет, — а потому, что она не умела ни читать, ни писать, и в математике была откровенно слаба. Даже если бы ей заплатили пять серебряных в меди, она не смогла бы проверить правильность суммы. Но над этим мы уже начали работать: я попросил Зейну купить любую, самую дешёвую книгу для чтения. А математику и письмо, пусть и нехотя, мы начали проходить в импровизированном классе под открытым небом. Иногда к нам присоединялась и сама Зейна. Так что, если всё пойдёт по плану, вскоре вопрос безграмотности в лагере будет закрыт.

На подходе к Рижэ — так называлась деревня — нам начали встречаться местные жители. Кто-то возвращался с охоты, кто-то тащил на спине связку дров. Всё шло как обычно, но чем ближе мы подъезжали, тем сильнее становилось у меня чувство беспокойства. Я никак не мог его объяснить. Как мне показалось, и Зейна, управляющая повозкой рядом со мной, тоже слегка напряглась. Хотя, может, это её обычное состояние при въезде в любую деревню. Только Вайка была спокойна как всегда — она подшивала своё платье к празднику, добавляя к узорам новые фигурки птиц и цветов.

И вот, наконец, показались первые дома. Всё было украшено в преддверии праздника: на дверях висели хвойные венки, воздух наполнял запах горящих у входов трав. Люди выставляли резные статуэтки богов, выносили на улицы столы, угощали соседей, и всё это — в самых красивых одеждах. Но постепенно я начал понимать, что именно не давало мне покоя. Сколько бы людей мы ни видели, среди них не было ни одного ребёнка. Ни одного. И тут я осознал: на мне задерживаются пристальные взгляды вовсе не потому, что я чужак… а потому, что я ребёнок.

Хоть ничего ещё не произошло, я тут же поделился своими наблюдениями с Зейной.

— Я уж подумала, что показалось… Но раз и ты заметил, значит, правда, — произнесла она медленно и тихо, будто боялась, что нас подслушивают.

— Ты бывала тут раньше? — спросил я, оглядываясь по сторонам в поисках хотя бы одного мальца.

Она на секунду задумалась перед ответом:

— Года полтора назад. Но тогда тут было… живее.

Мы не стали останавливаться и направились прямиком к лавке скупщика, у которого Зейна обычно закупалась. Привязав лошадей, мы с Зейной пошли внутрь, оставив Вайку в повозке.

За дверью нас встретило небольшое, плотно заставленное помещение: от специй до самодельных украшений, от керамики до резных безделушек.

— Здравствуй, дорогая, опять привезла отличные вещи? — сказал хозяин, не поднимая головы от счётов.

То ли он действительно её помнил, то ли просто привык так встречать всех своих покупателей, но Зейна, не моргнув глазом, охотно подыграла ему — будто между ними и впрямь было давнее знакомство.

— И тебе здравствуй. Да вот — шкуры, рога и травы сушёные, — ответила Зейна.

— Отлично, отлично. Сейчас вот закончу и выйдем, покажешь, — пробормотал он, не отрываясь от своего дела.

Пока они разговаривали, я бродил между полками, разглядывая товар. На одной из полок я заметил бусы с мелкими камнями мутно-зелёного цвета. Потянулся рукой, чтобы рассмотреть их при свете, но торговец вдруг резко поднял голову и процедил:

— Молодой человек, руками не трогать, если не собираешься покупать. И вообще… почему не в лагере на подготовке?

На вопрос Зейны о каком лагере и какой подготовке, он, удивлённый, поведал всё, что знал — от слухов до официального распоряжения из местного гарнизона. Как оказалось, несколько месяцев назад в одной деревне вырезали всё население, включая отряд гвардейцев. Говорили, что за нападением стоят дикие маги из Зарго. После этого по всей округе начали забирать детей — «для защиты и обучения будущих защитников государства». Их отправляли в военные лагеря вблизи столицы. Это, якобы, делалось по королевскому указу.

Мы с Зейной молча слушали, хотя услышанное повергло нас в ступор. Она знала — пусть и не всё — о том, что произошло в Вакурте, в моём родном доме. Спорить с продавцом не имело смысла. Мы просто солгали, что обязательно заглянем в гарнизон, но добавили, что я очень болен и вряд ли смогу пройти подготовку. Несмотря на то что прошло уже больше двух месяцев с момента моего спасения, мои впалые глаза и бледная кожа всё ещё могли служить доказательством болезни. Торговец кивнул, вопросов больше не задал. Спустя пару минут он вышел с нами на улицу, осмотрел товар и быстро предложил обмен на необходимые нам вещи.

Пока он договаривался с Зейной, я всё обдумывал. Подготовка… в столице… почему именно дети? Неужели среди всех этих ребят ищут меня — как виновника того, что случилось в Вакурте? Но как? Все свидетели были мертвы. А мертвецы, как известно, не слишком разговорчивы… В голове теснились вопросы, а ответов не было.

Получив всё необходимое, мы решили, что заночуем за деревней. Так было спокойнее, и меньше шансов нарваться на местных солдат с расспросами, почему мы с Вайкой ещё не в лагере.

Вечером, сидя у костра, я спросил Зейну, что она думает обо всём этом.

— Это полнейший бред, — отрезала она. — Либо королевство готовится к большой войне, либо случилось нечто настолько серьёзное, что Вазгис готов выложить за это все свои деньги…

С каждой минутой её слова всё сильнее отзывались в моих мыслях. Подозрения обретали очертания. Пусть свидетелей нет, но, похоже, кто-то всё-таки ищет. И, возможно, ищут именно меня. Или то, что я умею...

Я понял — больше нельзя держать правду при себе. Эти люди приняли меня в семью. Я не должен подвергать их опасности из-за молчания. Они должны сами решить, хотят ли идти дальше рядом со мной. Но сначала... сначала я хотел устроить праздник для Вайки. Не только ради неё — но и ради себя. На случай, если после услышанного они всё же решат оставить меня.

Глава 21. Гром среди ясного неба

У каждого из четырёх священных дней был свой вечерний ритуал — особый, под стать богу, которому он посвящён, и тому, что тот приносит в этот мир.

В первую ночь, собравшись у костра, все делили еду, угощая друг друга, благодарили Алтэя за плодородный год и закапывали пару семян вдали от дома — напоминая себе, что дары богини даны не ради личной наживы, а во имя общего блага и процветания.

Во вторую ночь славили Кахона: люди всматривались в своё отражение на тихой воде под лунным светом, чтобы не забыть, кем они были и кем стали. Затем умывались — словно впитывая знания, что веками жили в глубинах озёр и рек.

В третью ночь обращались к Эрайсу. Всё, что накопилось старого и ненужного, бросали в пламя, избавляясь от груза прошлого. После этого, один за другим, прыгали через костёр, символизируя решимость сделать шаг вперёд — в новую жизнь.

В четвёртую ночь просили Тенейлу о переменах… или, наоборот, о стабильности. Те, кто жаждал изменений, бросали перья по ветру — показывая, что готовы быть унесёнными в неизвестность. А те, кто хотел остаться в привычном, клали маленькие камни себе под ноги — словно укрепляя почву под собой, отказываясь сдвигаться с места.

Так завершался круг — цикл года — и наступал особый день. День без зимы, без весны, без богов и забот. Только праздник, только веселье, вкусная еда, звонкая музыка, искристое вино. День, когда позволено всё забыть и просто быть. Просто жить.

И именно этим мы сейчас планировали заняться.

Завершив последний ритуал с перьями, которого так долго ждала Вайка, — мы с ней направились в центр деревни. Там уже вовсю кипела жизнь. Зейна осталась в лагере — присматривать за всем, прикупив себе заранее небольшой бочонок эля. На прощание она пригрозила нам кулаком, хмыкнув с улыбкой:

— Только без глупостей!

Центральная улица деревни была почти неузнаваема. Повсюду суетились люди: кто выносил скамейки и столы, кто таскал миски, скатерти, хлебные корзины, кто просто кружился в танце под хмельной напев. Местные сносили всё, чем могли угостить: дымящиеся горшки с тушёными корнеплодами, домашний хлеб, бочонки с соленьями, пироги с орехами и вареньем. Всё — щедро, от души. Пахло печёной мукой, мёдом и дымом костров. Кто-то, не забыв о красоте, нарвал первых полевых цветов и разложил их по столам, словно напоминая — весна уже тут.

Одни пели, другие стучали в бубны, кто-то хлопал в ладоши в такт. Казалось, из-за отсутствия детей праздник решили сделать особенно шумным — чтобы хоть немного заполнить пустоту. Но стоило к толпе взрослых подойти двум неизвестным детям, музыка оборвалась. На нас тут же обратили внимание.

Взгляды были не враждебные — скорее весёлые, слегка любопытные. Один плотный мужчина с большой кружкой эля встал, качнувшись, и крикнул:

— Проходите, гости дорогие! Не стойте, празднуйте с нами!

Музыканты заиграли с новой силой.

Почти сразу к нам подскочили две женщины в белых льняных платьях, расшитых синими и красными нитями. Они весело смеялись, кружились и, подхватив Вайку за руки, вытащили её в танец. Я остался стоять в одиночестве, неловко переминаясь с ноги на ногу.

И тут сзади на плечо легла чья-то тяжёлая рука. Я обернулся и увидел настоящую гору — мужика с густой чёрной бородой, шириной с два человека и ростом под два метра. Он хмыкнул:

— Ты чё стоишь? Тебя ж уже пригласили! — и, не дожидаясь моего ответа, поднял меня, словно тряпичную куклу, и усадил себе на плечи.

— Держись!

Он рванул в пляс за остальными, пока я пытался хотя бы не свалиться. Народ смеялся, кто-то хлопал, а музыка только разгоралась.

Всё вокруг гудело: гудели песни, дым от жаровен и жареного мяса, запахи, смех, крепкий деревенский мёд, фруктовые настойки. Кто-то притащил запечённого поросёнка, другого встретили восторженные оклики, когда увидели огромного сома на деревянном блюде. Горшки с похлёбкой, караваи, целые горы пирогов... От разнообразия запахов и видов у меня громко заурчало в животе.

Мужик, на плечах которого я сидел, тут же услышал это и радостно заорал:

— У нас тут голодный парнишка! Но чтобы есть — сначала спой!

Музыка резко оборвалась. Я замер. Все обернулись и уставились на меня. В горле пересохло, сердце колотилось, как кузнечный молот. Петь? Я? Мне проще пирог из сорока ингредиентов испечь или пятерых накормить в чистом поле, чем перед толпой хоть строчку вытянуть.

Но тут я увидел её. Вайка стояла в толпе, чуть прищурившись, и улыбалась. А потом громко закричала:

— Давай, Нут!

И это будто зажгло искру. Кто-то рядом подхватил, потом ещё, и вот уже, казалось, вся деревня скандировала моё имя.

Делать было нечего. Я глубоко вдохнул и сказал себе: этот день должен остаться с нами навсегда. Я попросил музыкантов сыграть что-нибудь простое, подстроиться — и запел:

---

Не стены держат дом родной,

Не крыша — от беды.

А голос тёплый за окном

И детские следы.

Там пахнет хлебом и дождём,

И садом у ворот,

Где каждый взгляд — как свет во тьме,

А голос — звон колоколов.

И если путь ведёт во тьму —

Я вспоминаю — и иду.

Я не один, я не слепой —

Со мной мой дом, он за спиной.

Те, кто со мной — моя броня,

Моя молитва, суть огня.

И пусть весь мир пойдёт вразнос —

Семья поможет поднять нос.

И даже если всё сгорит —

Я заново его сложу.

Пока вы рядом, и горит

Огонь в глазах —

Я не сбегу.

---

Когда я закончил, на пару секунд повисла тишина — и тут же её разорвали свист, хлопки, радостные крики. Меня аккуратно спустили с плеч, и тот же мужик заорал:

— А теперь мою любимую!

Он затянул деревенскую песню — громко, звонко, с частушками, — и музыканты тут же подхватили. Вайка метнулась ко мне, выбежала из толпы, схватила за руки и закружила в танце. В её глазах горел настоящий восторг.

Я смеялся, крутился, неловко пытался попасть в такт — но чем больше двигался, тем свободнее себя чувствовал. Всё внутри словно оттаяло. Я танцевал, как умел, и плевать на то, что движения были неуклюжими. Вайка радовалась — и это было всё, чего я сейчас хотел.

Потом был ужин. Долгий, вкусный, шумный. Потом — снова танцы, песни, прыжки через костёр. Кто-то упал и весь вымазался в саже, кто-то сорвал рукав, а кто-то медленно танцевал в обнимку с любимым. Всё было по-настоящему.

Мы встретили рассвет — уставшие, с хриплыми голосами, с грязью на сапогах и залитыми светом глазами. Люди начали расходиться по домам, чтобы немного отдохнуть и вернуться вечером — продолжить веселье и встретить первый весенний день.

Нас с Вайкой не хотели отпускать: каждый норовил приютить, накормить, постелить перину. Но мы отказались — решили, что первый рассвет должны встретить с Зейной. Ведь это — семейный праздник.

На обратном пути Вайка болтала без умолку. То про мужчину, наступившего ей на ногу в танце, то про то, как дико боялась за платье, когда прыгала через костёр. А потом — со смехом — рассказала, как её пытались засватать. Мол, показывали ей портрет какого-то Филли, сына одной из женщин, что танцевала с Вайкой. Сам он, правда, в столице, «но парень надёжный, крепкий, хозяйственный», — говорили о нём.

Она покраснела, когда вспоминала, как не знала, что ответить. А потом, глядя на дорогу, вдруг выдохнула:

— Это был самый лучший день в моей жизни.

И я понял — нам это было действительно нужно. Но оставалось еще одно: встретить первый рассвет, рассказать им правду — и дождаться их решения.

---

В лагере мы обнаружили Зейну, спящую у почти угасшего костра, с пустым бочонком, прижатым к груди. Солнце уже поднималось, рассеивая лёгкий туман, и оставлять её на холодной земле было нельзя.

Я осторожно наклонился, коснулся её плеча:

— Вставай, Зейна. Пошли в повозку.

Она только отмахнулась, бормоча сквозь сон:

— Ещё пять минут...

— Давай, поднимайся, — вмешалась Вайка, слегка раздражённая, но беззлобно. — Через пять минут у тебя нос отвалится от холода.

Зейна резко вскочила, дёрнувшись, будто её окатили холодной водой:

— А? Что? Я что, уснула?

— Конечно, уснула. Бочонок же осушила до дна, — сказала Вайка с ухмылкой и поднятой бровью.

— Вот же дура... — простонала Зейна, схватившись за голову.

Мы с Вайкой помогли ей подняться. Похмелье настигло её без пощады — Зейна едва держалась на ногах. Повезло, что мы заранее всё подготовили: повозка уже была устелена мягкими шкурами. Мы затащили её внутрь, и она без сопротивления плюхнулась в том, в чём была — грязная, пахнущая дымом и элем.

Внутри было тепло, и воздух быстро наполнился тяжёлым запахом алкоголя и храпом. Вайке это не помешало, и она уснула почти сразу, укрывшись с головой, а я лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок повозки, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Я перебирал слова, пытаясь найти оправдание, в которое поместится правда. Но всё звучало либо глупо, либо страшно.

Сна не было от слова совсем. Я выбрался наружу. Воздух был прохладным и свежим, с лёгким привкусом дыма и лесной влаги. Мне хотелось просто немного пройтись, но я увлёкся: покормил лошадей, подготовил заготовки на ужин, даже собрал пару скромных букетов из полевых цветов — будто наивно надеялся, что это сгладит то, что предстояло рассказать.

Потом вернулся к кострищу, подкинул пару слегка влажных брёвен и скинул на них каплю огня с указательного пальца, уселся рядом и наблюдал, как языки пламени потихоньку съедали тихо шипящие дрова. Я продолжал думать, пока мой взгляд не упал на тот самый бочонок. Я поднял его, потряс — на донышке ещё плескалось немного.

Я не знал, можно ли мне, или нет, но, с другой стороны, мне показалось, что я нуждался в этом как никогда.

Сделал пару глотков — солодовая сладость вперемешку с лёгкой горечью разлилась во рту — и не успел понять, как лёгкое тепло в груди сменилось тяжестью в голове. Удивительно, но я опьянел почти мгновенно. И наконец уснул прямо под открытым небом, под солнцем, лицом к небу.

Когда я проснулся, на удивление, голова не болела. Небо уже потемнело, а в повозке зашуршало — Вайка и Зейна лениво выбрались наружу, зевая.

— А ты чё тут сидишь? — спросила Зейна.

Я снова хотел солгать, что только выбрался наружу, но меня как ошпарило: сколько можно врать?

— Просто не спалось... — протянул я, зевая.

Мы занялись подготовкой к ночи: принесли дров, приготовили кашу на копчёном мясе, запах которой сводил с ума Вайку. Я вручил девушкам слегка подвявшие букеты — это вызвало «бурю эмоций». Наконец, мы втроём устроились у костра. Зейна, потирая виски, рассказывала истории из жизни — грустные и смешные. Одна была — о том, как пошла на рынок менять рыбу на обувь, а вернулась без рыбы и босиком. Мы смеялись. Но я был отстранён.

Затем Вайка рассказывала о своих мечтах, о том, что хочет успеть совершить за жизнь. Что постоянно кидает перья Тенейле, чтобы та унесла её далеко-далеко — в невероятные приключения.

А я... я молчал. Слушал. С каждым часом внутри всё сильнее натягивалась струна. Еда была безвкусной, ночное небо не вызывало никаких эмоций, и даже свежий воздух казался затхлым и удушающим. Время тянулось слишком долго.

— Нут, — сказала вдруг Вайка, щурясь на огонь, — ты чего молчишь, как в воду опущенный?

Я вдохнул. Мысли стали ясными. Страх отступил. Пора.

И словно в подтверждение моих мыслей, за горизонтом медленно поднялись первые лучи солнца — девушки вскочили, как по команде, раскинув руки, встречая рассвет. Смеялись. Согревая ладони в свету.

Я смотрел на них и чувствовал, как всё внутри дрожит.

— Послушайте... — начал я. Голос предательски дрогнул. — Мне нужно вам кое-что рассказать.

Они обернулись.

— Что-то случилось, Нут? — Вайка сразу напряглась. В её голосе была лёгкая тревога.

Зейна не сказала ни слова, но подошла ближе, села рядом и плавно кивнула.

— Вайка, ты тоже сядь, пожалуйста. Разговор... не из простых.

Она было усмехнулась, но, заглянув мне в глаза, застыла. Посерьёзнела.

— Если кто-то тебя обидел — ты только скажи, — прошептала она.

— Дело не во мне, — наконец начал я. — А в том, что из-за меня можете пострадать вы.

Вы приняли меня в семью. Вы спасли мне жизнь... И я обязан отплатить тем же.

— Продолжай, — в голосе Зейны звенела сталь.

— Дети. Из деревень. Их забирают... скорее всего, по моей вине.

— ЧТО?! — Вайка не выдержала. — Как это — из-за тебя?!

— Дай объяснить.

Я начал сначала.

— Однажды... мне приснился сон. Там были боги. Все — вместе. Они показали мне будущее...

Я сглотнул.

— Весь мир был в огне. Пепел. Крики. Разруха. Я стоял в центре... бессильный что-либо изменить.

— Нут, это просто сон, — прошептала Вайка. — Что ты как маленький...

— Не перебивай! — выкрикнул я, не сдержавшись. Она вздрогнула, отшатнулась.

— Дело не в сне. А в том, что я сделал потом...

Я достал ножи, показал рукоятки.

— Я нашёл Фугу. Магзверя. Рогатого зайца. Я знал, что его мясо даёт силу — но по страшной цене. Я начал эксперименты. Хотел сохранить эффект, но убрать последствия. И... получилось.

Зейна вскочила:

— Ты вообще понимаешь, что говоришь?! Лучшие алхимики королевства всё ещё пытаются разгадать эту тайну! А ты, ребёнок, говоришь, что нашёл какого-то Фугу и справился?!

— Да. Но... в ту самую ночь, пока я готовил, трое солдат убили мою семью. Я узнал об этом, когда попробовал результат. Моё восприятие... я заглянул за километр леса...

На этих словах Вайка отпрянула, как будто я стал другим человеком.

— Я сорвался. Пришёл в бешенство.

Закрывая глаза, я продолжил:

— Я пришёл за убийцами. Но убил всех в гарнизоне. Без колебаний. И ни на секунду не пожалел. Но потом выяснилось: плата за силу осталась — просто изменилась. Я уснул. На шесть дней.

А когда проснулся — в городе уже были гвардейцы.

Остальное вы знаете. За исключением того, что ГОЛЕМ — это был я. Я снова мстил. Убивая десятки. Без колебаний. А когда вы нашли меня — я только пробудился. Отдал за ту ярость почти сто дней... И чуть не умер.

— Но вы спасли меня — убийцу, чудовище... монстра в теле ребёнка.

На моих глазах появились слёзы. Я не пытался давить на жалость — это были искренние эмоции.

Тишина. Густая, как смола. Обволокла пространство вокруг.

Вайка молчала, с широко открытыми глазами. Зейна смотрела сквозь меня.

Я не смог выдержать тишину.

Встал. И начал бежать. Хотелось сбежать как можно дальше. Но кто-то схватил меня за руку.

Зейна.

— Ах ты мелкий идиот...

На её глазах не осталось сухого места. Вслед за ней примчалась и Вайка, обхватив меня со всей силы.

— Стой, стой, стой!.. — сквозь слёзы кричала Вайка. — Это всё правда?!

— Да.

— Ты хоть раз думал... зачем я тренируюсь? — продолжила она в истерике.

— Чтобы защититься? — спросил я, уже тоже срываясь на слёзы.

— Нет, Нут. — Голос Вайки был громким, усиленный магией ветра. — Ради мести! Всем, кто виновен в смерти моих родителей! — прокричала она, повалив огромные деревья позади нас.

— Мне ли тебя судить... — уже шёпотом сказала она.

Зейна присела рядом.

— Когда я сбежала с Вайкой... как ты думаешь, что сделали с моими родителями и братом?

Я приподнял глаза и увидел боль в её взгляде.

— Они казнили их, — продолжила она. — Но в чём они были повинны? В том, что я спасла ребёнка от животных?

Слова с трудом сорвались с её губ — Зейна сжала их, но всё же заговорила:

— Вся наша жизнь — поиск возможности и силы. И вот судьба свела нас вместе... Ты нам поможешь?

– А если вы пострадаете? Если вас убьют? Я больше не хочу терять близких! — крик вырывался прямиком из души.

— Тогда стань сильнее и защити нас, — сказала Вайка, утирая слёзы с покрасневших глаз.

Затем замахнулась и ударила меня в живот.

— Но лгать больше не смей, — выдохнула она. — Мы семья, чёрт тебя дери.

Я согнулся, чуть было не выпустив содержимое желудка.

— Хорошо... — прохрипел я. — Прости, Вайка.

— Только Вайка? — леденящий голос Зейны ударил в затылок.

— И ты... Вы обе. Простите. Я боялся рассказать... пока не осознал, что больше нельзя скрывать.

Мы говорили ещё долго. Я рассказал всё: про свойства допинга, про его потенциальные возможности, про другие ингредиенты и что я планирую с ними делать. О том, что, скорее всего, только я умею его готовить. И что именно меня, вероятно, сейчас ищут.

Зейна лишь кивала.

Они с Вайкой поддержали мои догадки и идеи по поводу дальнейшего развития магической кулинарии. Но, как и я, не понимали: откуда о моём существовании мог узнать Вазгис. Но это было и не важно — если он так отчаянно бросал ресурсы на поиски, это означало, что все козыри были у нас в руках.

И тогда мы решили не медлить — выдвигаться к Одинокой Скале, в Безымянных степях, на поиски нового ингредиента.

Нас ждал долгий путь длиною в месяц.

Мы были полны решимости. Вдохновлённые. И договорились: увеличить количество тренировок. А ещё — удвоить занятия по письму, чтению и математике.

Потому что сила — это хорошо.

Но знания — это то, что делает нас по-настоящему опасными.

Глава 22. Как никогда раньше.

Сон...

Ещё совсем недавно он был лучшей наградой в окончании долгого дня. После тренировки, с измотанным телом и опустошённым ядром, я падал на шкуры в повозке и отрубался моментально — засыпал без мыслей, без снов, с каким-то естественным счастьем во всём теле. Тогда это казалось приятным.

Но теперь…

Теперь я начинал ненавидеть сон.

Каждая минута, проведённая в беспамятстве, теперь казалась потерянной возможностью — шагом назад. Я стал ловить себя на том, что считаю: сколько именно часов я не успел потренироваться, прочитать, продумать. Треть суток, каждый день — без пользы. А ведь это сотни, тысячи часов… и если бы я не спал вовсе… кто знает, насколько дальше я бы зашёл.

Да, Зейна говорила, что я продвигаюсь с бешеной скоростью. Что по меркам большинства учеников — я чудовище. Идеал. Но она не видела, что я видел.

Не чувствовала то, что чувствовал я. Тот сон про будущее не давал покоя, и я всё чаще просыпался от кошмаров, где погибали Зейна и Вайка, а потом все, кого я знал, собирались вокруг меня и кричали, почему же я их не спас. Как мог так подвести.

С приближением к уровню «Вязкой глины» — к той самой границе, где сил оболочки ядра больше не хватало и оно начинало буквально сопротивляться сжатию — мой рост полностью остановился. И это злило.

Потому что Вайка уже шагнула дальше. Начав развивать следующий уровень, который можно было описать таким словом как «известняк» — уже твёрдый, но легко крошится, — тем не менее, это значительно повлияло на твёрдость создаваемого ею льда и силу атак. В который раз разорвав дистанцию между нашими способностями.

А я — застрял.

Нет, это не было провалом. Так и должно было быть — Зейна говорила. Это фаза стабилизации. Когда внутри ядра происходят малозаметные, но важные изменения: уплотнение стенок, увеличение давления, подстройка под тело. Это как крепатура после первой тренировки. Только магическая.

На этом этапе использовать магию — можно. Хоть и немного криво, но получается. А вот тренировки давящей медитации — под запретом. Слишком опасно. Боль, возникающая в теле, прерывает концентрацию. А без абсолютного контроля сжатия маны — можно совершить фатальную ошибку.

С каждым новым уровнем масштаб ошибок растёт. И последствия тоже.

Лесс разрушил только своё ядро. Так как он не практиковал эту технику. Не пострадал, хоть и потерял путь к магии. Но если я допущу ошибку сейчас — ядро не просто разрушится. Оно может взорваться. И если это случится — пострадают органы. Возможно, я даже умру на месте.

А если ту же ошибку совершит кто-то вроде Чистых магов?

Будет взрыв. Настоящий.

Такой, который не оставит ничего в радиусе сотен метров. По крайней мере, так говорит теория. Подтверждённых случаев немного — маги на этих уровнях слишком осторожны, и их не то чтобы много.

Зейна рассказывала об одном случае. Парень из столицы. Очень хотел попасть в ряды «Чистых». Упертый, с манией доказать всем, что он достоин. Он перестарался во время тренировок… и взорвал гарнизон. Один из лучших. Девять человек погибли. Включая его самого, конечно.

Он стал предостережением. Именем, которое шепчут при упоминании магической нестабильности. Его не клеймят — его помнят. Чтобы не повторить.

И я не собирался пополнять его компанию.

Нет. Я должен был пройти через это. Спокойно. Чётко. Холодно.

Поэтому я сейчас стоял у костра, мешая ещё не загустевшую кашу, и боролся с собой.

Это был четырнадцатый день пути. И лишь третий из примерно семи суток стабилизации. Казалось бы, ничего особенного. Все через это проходят. Но я — чувствовал себя не в потоке. Как будто меня немного подбросило, и я всё ещё лечу, не касаясь земли. Не могу зацепиться. Ни умом, ни телом.

Я смотрел в котелок, но голова была занята другим. Руки сами перемешивали деревянной ложкой густой вар. Это было не свойственно мне — я всегда относился к готовке на высшем уровне, но теперь, без новых ингредиентов, кулинария уходила на второй, если не третий план.

Рядом, всего в десятке шагов, шёл спарринг — Вайка против Зейны.

Я смотрел в их сторону, постоянно перебирая в голове варианты, как бы я ответил на ту или иную атаку. Когда стоило защититься, а когда рвануть в атаку. И когда мои предсказания были удачными — чувствовал странное: зависть. Гордость. Тепло. И… лёгкую тревогу.

Зейна не использовала ничего, кроме стихии ветра — и всё равно прижимала Вайку к обороне. Беспрерывно. Холодно. Точно. Вайка пыталась отступать, сменить позицию, найти брешь — но каждый раз Зейна будто предугадывала её действия и отсекала путь отступления.

Словно она танцевала. Ловко, спокойно — и безжалостно.

— Ты смотришь, но не видишь, — крикнула Зейна. — Каждое моё движение говорит о том, куда я пойду дальше! — продолжила она, не сбавляя напора.

Я впервые видел Зейну такой. Сконцентрированной, но весёлой. Глаз блестел, губы изогнуты в улыбке, но удары были точны, как скальпель.

Когда Вайка попыталась использовать тактику с облаком пара — она взорвала ледяной купол, разбив его в пар — казалось, что она наконец нашла момент для атаки. Но не успела и шагнуть из тумана.

Зейна рванула вовнутрь и оказалась рядом. Почти без звука. А дальше — воздушный кулак.

Хлопок. Вайка полетела назад, и уже в падении получила контрольный воздушный щелбан в лоб. Громкий, звонкий. Такой, от которого щеки покраснели даже у меня.

— Ещё раз! — заорала Вайка, вскакивая. Голос сорвался.

Зейна только рассмеялась и вновь приняла боевую стойку.

Вот она — разница.

За последние дни они обе изменились. И не внешне. Внутри.

Была в них теперь какая-то стойкость. Твёрдость. Структура. Словно после моего рассказа, клятвы и принятия общего плана, в каждой из них проснулась настоящая воля.

И это вдохновляло.

Даже меня.

Ещё два спарринга — и время на магические тренировки подошло к концу.

— Всё, на сегодня хватит, — скомандовала Зейна, взглянув на примитивные солнечные часы. — Еда — и за уроки.

Вайка тут же скривилась, как от укуса чего-то кислого. Учёба была для неё худшим элементом расписания. Она с радостью тренировалась бы с утра до ночи, колотя кулаками лёд, вызывая бури, но как только речь заходила о грамматике, чтении или математике — она становилась самым упрямым существом на земле.

Я разложил по тарелкам горячую кашу — густую, на бульоне из фазана, с добавлением степного щавеля. Удивительно, но щавель в этих местах рос почти везде. А вот магия — становилась редкостью. И чем дальше, становилось только хуже.

Сначала изменилась земля — концентрация маны в ней падала с каждым пройденным километром. Затем воздух. Теперь уже в восприятии начали появляться зоны, где магии не ощущалось вовсе. Пустоты. Будто мы приближаемся к границе ничего.

Это пугало. Я чувствовал, что впереди нас ждёт зона, где магия станет не просто редкостью, а пропадёт полностью. Где мы останемся только с тем, что есть внутри. Это будет испытание.

— Вот блин… туда ещё столько дней идти… — проворчала Вайка, уплетая кашу. — А потом ещё и возвращаться…

— Четырнадцать туда, четырнадцать обратно. Сколько в сумме? — тут же поддел я её.

Глаза Вайки округлились. Она отложила ложку, схватила палочку и начала рисовать на земле.

— А без чёрточек? — сказал я с фальшивым учительским тоном.

Она замерла. Минуту думала. Лоб морщился. Губы шевелились.

— Двадцать четыре…? — неуверенно выдала она.

— Хах! Вот деревянная! — гордо заявила Зейна. — Правильно будет двадцать пять!

Я только схватился за голову. Всё-таки она годами обменивала шкуры у торговцев. Неудивительно, что её там помнили. Её можно было обсчитать — и она всё равно вернётся.

— Ладно, — сказал я тяжело, — значит, сегодня три урока математики…

Вайка вскинулась, будто я плеснул в неё ледяной водой. Но слово было сказано. Приговор подписан.

Вечер обещал быть долгим.

Я засыпал их задачками: скорость, расстояние, яблоки, груши. Простые, как детские сказки — но Вайка ошибалась в каждой второй. Только когда я начал слышать верные ответы чаще неправильных, я позволил им закончить.

Они зевали, глаза слипались, речи путались. И всё же — справились.

Стоило мне сказать: «На сегодня всё», — как обе, словно по команде, бросились в повозку и захрапели в унисон.

Я потушил костёр, обошёл лагерь, проверил животину, узлы, которыми они были привязаны. Это уже стало частью каждого дня и важным ритуалом перед сном, без которого я теперь не мог успокоиться и лечь спать.

Но как бы я ни хотел больше часов в сутках — отдыхать нужно так же серьёзно, как и тренироваться. Поэтому, больше не медля, я зашёл в повозку и лёг спать. Быстрее усну — быстрее проснусь.

---

Следующие дни будто шли под копирку: дорога, тренировки, уроки, сон. Менялись только мелочи — и поведение лошадей.

Турхан, хоть и был своенравным, обычно вёл себя спокойно, особенно в дороге. Но теперь он заметно нервничал, с каждым километром становился всё более беспокойным. Шабба — обычно уравновешенная, даже флегматичная — теперь срывалась в истерику от малейшего шороха.

Но их поведение уже не казалось странным — не здесь.

Через сто сорок метров, по словам Зейны, начиналось… что-то. Или, вернее, заканчивалось. Она не могла описать это — только говорила, что чувствует: нечто иное, чуждое, как чёрное пятно на белом холсте.

Когда мы приблизились ещё на семьдесят метров, всё стало только хуже. Лошади встали, как вкопанные, вздыбились и, несмотря на все наши уговоры, просто отказались идти дальше. Турхан чуть не скинул упряжь, а Шабба била копытом, дышала прерывисто и смотрела в одну точку — туда, где, как уже видел и я, заканчивался магический мир.

Зейна осталась с повозкой, чтобы удержать животных и успокоить их, а мы с Вайкой подошли ближе — рассмотреть, что же их так напугало.

На первый взгляд — ничего особенного. Та же степь. Та же трава. То же небо.

Но восприятие… Оно не исчезло, но было абсолютно бесполезно по ту сторону невидимого барьера.

Мир за границей казался вырезанным. Пустым. Магия, живущая обычно в воздухе, в земле, в каждой пылинке… здесь отсутствовала. Полностью. Абсолютно. Как будто кто-то вырезал кусок реальности и вставил туда чёрную дыру — бесформенную и немую.

— Это… купол, — пробормотала Вайка. — Или… не знаю. Стена?

— Нет. Это просто пустота, — сказал я. — Место, где магии нет вовсе.

Мы стояли ещё немного. Рассматривать было особо нечего, но, по словам Вайки, она чувствовала страх на каком-то животном уровне. Как она объяснила:

— Всё во мне — от кожи до ядра — хочет отступить. Не идти туда. Не приближаться.

И я её понимал. Для тех, кто знал только мир, пронизанный магией, увидеть такое — всё равно что впервые взглянуть в открытый космос, не зная, есть ли у тебя скафандр.

Но выбора у нас не было. Мы должны были добраться до той самой скалы, узнать, что она скрывает, и завершить начатое.

Мы вернулись к повозке и рассказали Зейне, что видели и чувствовали.

— Ой, не нравится мне всё это… — сказала она. — Животных не обманешь, они чувствуют. Но, с другой стороны… они и мышей боятся.

Она задумалась, потом добавила: — Ладно, внутрь нужно. Быстро зайдём и выйдем, по одному. И медленно.

Под конец она сказала это с заметным усилием.

— Но, Вай, ты не хочешь остаться? Я могу сходить, а ты посиди в повозке, — заботливо спросила Зейна.

Хоть Вайка и была встревожена, даже напугана, она отказалась, сказав, что если идёт мелкий, то идёт и она.

Зейна кивнула и добавила: — Осторожно.

Мы вновь аккуратно подошли к границе. Я поднял небольшой камень и швырнул его внутрь. Подождал минуту — ничего не произошло.

— Ладно… Я пойду первый. Если что-то случится — зови Зейну, сама не иди!

Вайка хотела было возразить, но так ничего и не сказала — лишь кивнула и прошептала: — Будь осторожен.

Я протянул руку — и замер. Ком в горле стал твёрдым, как камень. Я сглотнул — и шагнул.

Сначала — кисть. Я пошевелил пальцами: ничего. Затем — локоть. Шаг за шагом, и я оказался внутри.

…И сразу ощутил её. Пустоту. Не холод, не боль. Просто… ничто. Густое, давящее со всех сторон. Место, где магии не было вовсе. Ни сверху, ни внизу. Только высокая трава, выше моего пояса, и тишина.

Ядро внутри меня сжалось. Оно будто скукожилось, жадно оберегая сокровище, что внутри. Но больше ничего не происходило. Здесь было безопасно, хоть и непривычно.

— Всё нормально, — сказал я, оборачиваясь к Вайке. — Можешь идти.

Она сжала кулаки, кивнула и, с широко раскрытыми глазами, резко шагнула вперёд. Купол впустил её без звука, без вспышек, без сопротивления.

Но в следующую секунду она замерла. На её лице успел отразиться ужас.

Она упала на колени, обхватив себя руками, и закричала от боли так, что кровь застыла в жилах. Я включил восприятие — и обомлел. Поток маны, как яркая река, вырывался из её тела, вытягивался нитями и исчезал вдали — туда, в сторону той самой скалы. На её одежде начали проступать кровавые пятна в местах, откуда вытекала магия.

Как будто её магия была вырвана силой. Или сама стремилась туда — против воли носителя.

— ВАЙКА! — крикнул я и рванул к ней.

Не думая, я оттолкнул её — выбросить из купола. Она упала на спину, и лишь половина её тела оказалась за пределами аномалии. В ту же секунду раздался лёгкий хлопок воздуха.

Зейна. Уже здесь.

Она не спрашивала. Схватила Вайку за руки и рывком вытащила её наружу. Затем снова шагнула вперёд и протянула мне руку, наполовину заходя в купол.

Я отмахнулся и закричал: — Стой! Помоги ей!

Зейна сразу кивнула.

Вайка была без сознания. Её лицо бледное, кожа покрыта потом. Зейна подняла её, аккуратно придерживая голову, оттолкнулась от земли — и полетела к повозке.

Я бросился следом.

---

Спустя несколько часов Вайка очнулась. Лицо перекошено, взгляд мутный, зрачки чуть расширены, будто она до сих пор где-то там — в пустоте.

Она обвела нас глазами, губы дрогнули, и хрип сорвался с горла: — Что… произошло?

Пальцы её дернулись, она попробовала приподняться, но тут же скривилась от боли. Тело обмякло, и только тихий стон вырвался из груди.

— Не шевелись, — я положил ладонь на её руку, мягко прижимая обратно. — Просто лежи. — Я видел, как твоя магия… буквально вырывалась из тебя. Ты что-то помнишь?

Она медленно покачала головой. — Нет… — выдохнула едва слышно и снова провалилась в темноту.

Я поднял глаза на Зейну. Её губы были плотно сжаты, а взгляд — тяжёлый.

— Я пойду сам, — сказал я. — А вы отойдите настолько, чтобы магия вернулась.

— Ты серьёзно думаешь, что я отпущу тебя туда после того, что случилось? — её голос дрогнул. — Ещё неделю идти до того места, и кто знает, что будет глубже? Может, там и для тебя опасно.

— Неважно, — я сжал кулаки. — Вайка пострадала из-за меня. Я должен достать то, ради чего мы сюда шли. Иначе всё было зря.

— Неважно?! — Зейна шагнула ближе. — Ты думаешь, она хочет, чтобы ты умер там?

Мы спорили ещё несколько минут, но я чувствовал, что застрял в бесконечном круге слов. Я просто вышел из повозки, поднял рюкзак и пошёл к границе.

— Зейна, хватит. Я пойду, — бросил я через плечо.

— Нет, — отрезала она, догоняя. — Даже не думай. Вайка не простит меня, если я отпущу тебя одного.

— Но только я могу туда попасть без риска.

— Откуда ты знаешь? — её голос стал резким. — Может, оно просто выбрало Вайку первой жертвой, а с тобой не успело начать.

— Тогда проверь сама, — я кивнул на купол. — Пошли в него воздушную пулю.

Она тяжело выдохнула, но подняла руку. Поток ветра закрутился, сжался и сорвался вперёд. В тот момент, когда он коснулся невидимой стены, магия внутри вспыхнула и превратилась в тонкий, ослепительный поток, устремившийся туда же, куда я видел утекающую силу Вайки.

— Видишь? — спросил я.

Я собрал в ладонях собственный снаряд и отправил его следом. Он прошёл внутрь без вспышек, без потерь, пробил высокую траву и исчез где-то дальше.

Зейна нахмурилась. Спор в её глазах угас, но на смену пришло что-то другое — тревога, смешанная с отчаянием.

— Тебе десять лет, — тихо сказала она. — А там… я даже не знаю, что там.

— Я не дурак, — я смотрел прямо ей в глаза. — Я понимаю риски. Обещаю: каждые пятьсот метров буду запускать воздушную пулю и следить, что происходит. Но нам нужно то, что там есть. Очень нужно.

— Но мы даже не знаем… А если там ничего? — прошептала она. — Только пустота…

— Я знаю только одно, — я сделал шаг к границе. — Я дойду до конца. И вырву с корнем то, что сделало это с Вайкой.

Зейна моргнула, и я впервые заметил, как в её глазах блеснули слёзы. — Подниму Вайку на ноги… А ты вернись, слышишь? Мы будем ждать тебя в трёх днях пути отсюда.

Я улыбнулся — устало, но твёрдо. — Не забывайте про уроки. Вернусь — проверю. И даже не сомневайся, что я вернусь. Я ведь всегда возвращаюсь… Главное — вы дождитесь.

Глава 23. Корень проблем

Мой прежний мир был серым, пустым и даже сухим — прямо как эта лишённая магии земля.

Без права на чудеса, без капли краски, она, наверное, существовала столетиями, задушенная тенью одного-единственного корнеплода.

Я шёл и думал: если даже растение, наделённое силой, способно творить такое — высасывать из почвы все соки, лишать её жизни и вырывать магию из самого пространства, хотя для существования ему нужно не больше, чем любой скромной травинке, — значит, мы все заражены одним и тем же. Болезнью жадности эволюции.

Вырасти выше всех.

Стать сильнее всех.

Не оставить остальным и шанса.

Но ради чего? Чтобы остаться единственным живым на этой выжженной земле? Чтобы смотреть на мир, в котором больше ничего не осталось, кроме тебя?

Эх… если даже свекла рвётся уничтожить всё вокруг, лишь бы удержать первенство, то что будет с человеком, которому попадёт в руки такая сила? Что будет со мной?

А что сделают Вайка и Зейна, если когда-нибудь получат такую же? Или после того, что они пережили, они имеют право на всё?..

Интеллект — корень всех проблем.

Жил бы себе, как дерево, и просто рос.

Никаких тебе мыслей, никаких сожалений. Только жажда и стремление к солнцу…

Я поднял руку к небу, прикрывая глаза от ослепительного света. Ни облачка. Сухой жар палил сверху, как раскалённое железо. В горле стоял неприятный, горький ком. Хотелось собрать хоть немного влаги из воздуха, но я сдерживался. Нужно экономить магию.

Вечером, когда спадёт зной, или утром, когда на траве выступит роса, на сбор воды уйдёт куда меньше сил.

Сегодня был уже третий день пути. Живности вокруг — почти нет. Без магии ловить её в этой высокой траве почти невозможно, но… в этом была своя азартная нотка. Как в лотерее: никогда не знаешь, что достанется на ужин.

Сегодня мне «выпал» перепел. Небольшой, но большего и не нужно: крупную дичь готовить дольше, а значит, придётся расчищать вокруг костра больше места — лишняя трата времени и сил, которые и без того все уходили на дорогу.

Я шёл столько, сколько мог, пока жара не выжимала из меня последние силы. Спал днём под самодельным навесом, а двигался вечером, ночью и ранним утром. Сейчас как раз настало время привала.

Я разложил свои скромные пожитки, натянул свой плащ на трёх кривых ветках, чтобы спрятаться от солнца, сложил костёр и занялся тушкой: быстро обскубал её, выпотрошил, набил внутри местными травами и на импровизированном вертеле поставил над лёгким пламенем.

Аромат жарящегося мяса мягко поплыл в воздухе, щекоча нос и пробуждая голод.

Но не успел я перевернуть перепела, как за спиной послышалось лёгкое, но быстро нарастающее шуршание.

Я немного привстал и замер.

Шорох становился всё отчётливее — будто кто-то спешил, раздвигая сухие стебли. Высокая трава колыхалась, образуя ровную полосу.

Что-то шло прямо ко мне.

И, судя по тому, как быстро оно сокращало расстояние, целью был либо я… либо мой ужин.

Я достал второй нож и встал в боевую стойку: левую руку выставил вперёд, правую занёс чуть назад и вверх, готовясь к замаху. Сердце колотилось так, что каждый удар отдавался в висках гулким эхом. Пальцы дрожали, но я крепко сжимал рукояти — пусть хоть вся степь навалится, я встречу её во всеоружии.

Шорох замер буквально в метре. Высокая трава стояла передо мной настолько плотной стеной, что я не видел, кто скрывается там, в густых зарослях. Лишь собственное дыхание, сбившееся и прерывистое, мешалось с ритмом моего сердца.

Мы стояли так — я и невидимый противник, — казалось, прошло уже полжизни. Тишина резала слух хуже любого крика.

Но нападения не последовало.

— Ну же! — закричал я, и голос мой прозвучал неожиданно хрипло. — Давай!

Я с силой топнул ногой и рванул вперёд, размахивая ножами. Лезвия рассекали воздух, задевая траву, но вместо ожидаемого звука услышался совсем иной.

Рык. И тихое, протяжное шипение.

Не угроза, а стон. Боль и паника, сдавленные в жалобный крик.

Я остановился и замолчал, затем осторожно раздвинул заросли — и увидел.

Маленький рыжий котёнок степной кошки. Настолько худой, что рёбра и позвоночник проступали под кожей. Он выгнул спину, поднял клочья шерсти, пытаясь показаться грозным. Левое ухо разорвано и залеплено грязью, хвост почти отсутствовал. Глаза едва открывались — то ли от болезни, то ли от раны. И всё же он стоял. Шипел. Сражался.

У меня защемило внутри.

Я спрятал ножи, протянул руку, но стоило шевельнуться траве — котёнок отскочил и бросился прочь.

Сразу стало понятно: он бежал вслепую, натыкаясь на толстые стебли. Видно, полагался только на слух и обоняние. Наверное, именно запах мяса привёл его к моему костру.

Я сорвался за ним. Не думал — просто бежал.

Почему? Не знаю. Может, потому что скучал по Фугу. Может, его хрупкий, болезненный вид зацепил что-то внутри. А может, потому что его судьба — израненная, но упрямая — напоминала мою собственную.

Высокая трава хлестала по лицу и рукам, жар с каждой секундой нарастал в лёгких. Пот катился по лицу, превращая зрение в размытые блики. Я задыхался, но не останавливался.

Магию использовать было нельзя — слишком опасно. Без восприятия я мог промахнуться или случайно навредить и без того измотанному зверьку. Оставалось только гнаться, сжимая зубы и преодолевая жажду и изнуряющую жару.

Через пару минут я был выжат, словно лимон. Дыхание стало рваным, будто внутри горело пламя. Я уже готов был упасть, бросить эту затею…

Но вдруг он остановился.

Котёнок рухнул на спину, распластавшись в траве. Лапки — худые, с едва намечающимися когтями — тянулись вперёд, размахивая в пустоту. Он был слишком слаб даже для бегства. Но всё равно сражался. До конца.

Я опустился рядом, глядя на него.

— Тише, — сбитым дыханием выдохнул я. — Я не враг тебе. Не съем я тебя. Слишком ты худой... и совсем без магии.

Я снял рубашку, осторожно накинул на крошечное тело. Он дёрнулся, но сил сопротивляться уже не осталось. Замотал его, как младенца, и прижал к груди. Под тканью чувствовалось дрожание — слабое, но живое.

Я поднялся и пошёл обратно по примятой тропинке. Ноги тянулись свинцом, голова болела от усталости, а солнце жгло незащищённое тело, но теперь мне было всё равно. На руках у меня был новый друг и спутник.

Вернувшись к костру, я осторожно положил его в тени укрытия и размотал голову. Он начал шипеть, как маленький чайник, но когда я протянул ему кусок мяса, он, не раздумывая ни секунды, вцепился в него и начал чавкать, издавая страшно забавные звуки. Закончив с первым, вторым, а затем и третьим куском, он, кажется, даже подобрел. Я аккуратно погладил его пальцем по голове, на что он только глубоко вздохнул и свернулся клубком под рубашкой.

Я сидел рядом и долго смотрел на этот крошечный свёрток.

Одиночество, давившее меня последние дни, будто отступило. Словно в этой пустынной степи я смог выговориться, поделиться своими мыслями — и получил ответ. И всё это исходило от слабого сопения маленького живого существа.

И я уже знал его имя.

Дакар. Как гонка по пустынной земле. Только теперь я больше не бегу в одиночестве — я нашёл своего штурмана, с которым мы обязательно дойдём до финиша.

— И всё же... не смог бы я жить, как дерево, и променять это ощущение тепла внутри на жизнь без забот. Ведь это и не жизнь была бы вовсе, а существование.

— Правда, Дакар? — спросил я у своего нового друга.

Но он лишь сильнее сжался в клубок. Я ещё пару часов говорил с ним обо всём — и о перерождении, и о кулинарии: что хочу попробовать, а что думаю окажется мерзким. Конечно, он не понимал ни слова, но зато привыкал к моему голосу и к ощущению, что рядом кто-то есть. Кто-то, кто заботится и не хочет навредить.

Перед сном я аккуратно прижал его к себе и, обняв рукой, провалился в самый сладкий сон за последние годы.

Вот только пробуждение оказалось вовсе не сказочным.

Резкая боль, быстрые удары сердца, всплеск адреналина — всё это разом вырвало меня из сна. Котёнок умудрился высвободить лапу, вцепился в меня когтями, подтянулся ближе и вонзил в мою руку свои крошечные, но острые, как иглы, зубы.

Я подорвался так резко, что сначала даже не увидел, что он всё ещё висит на моём предплечье, держась мёртвой хваткой. Картина и впрямь странная: худенький комок шерсти болтается в воздухе, но вцепился так, будто держит привычную добычу, а не существо в десятки раз больше себя. Впрочем, удивляться тут было нечему: пусть он маленький, но это всё же дикий зверь. Ему нужна не только забота, кормёжка и лечение — главное впереди: воспитание.

Кричать на него или, не дай бог, ударить — смысла не было. Вместо этого я стиснул зубы, аккуратно опустил его на землю, чтобы не висел на мне, и оторвал кусочек от давно остывшего перепела. Подсунул под нос.

Он не отпустил сразу, но запах сделал своё дело: челюсти дрогнули, и, выпустив мою руку, котёнок зашипел и тут же жадно вцепился в завтрак. Пока он рычал и ел, я осторожно провёл ладонью по ткани рубашки, где была его спина. Но он был так увлечен, что даже не заметил.

Затем я собрал из ночного воздуха немного живительной влаги: сперва напился сам, а после того, как Дакар доел, достал его уже полностью из рубашки, взял за холку и поднёс каплю размером с кулак к его мордочке. Начав осторожные водные процедуры. Ему это явно не нравилось — он дёргался, шипел, но сил на побег не хватало. Сначала я промыл глаза, затем уши и хвост, вытащил дюжину клещей, а после облил его новой порцией чистой воды.

Судя по морде, ему стало легче. Он таращил на меня свои огромные янтарные глаза, постоянно меняя размер зрачков с непривычки. Я посадил его на землю между своих ног и дал ему в вознаграждение за проявленное терпение ещё один кусок мяса, на который он тут же накинулся. Но потом снова вздыбился и даже попрыгал вперёд, издавая смешные «пшики», будто защищая свою добычу. Я протянул руку — но он так и не решился напасть. Тогда я аккуратно поднял его. Он ещё шипел, но я ткнул пальцем ему в лоб и удерживал, чтобы привыкал к тактильности и немного угомонился. Буквально через минуту он перестал шуметь — может, привык, а может, устал; в любом случае спектакль закончился быстро.

Я снова набрал воды в ладонь и поднёс ближе. На этот раз он немного насторожился, но понял, что это для питья, и бросился к воде, погрузив в мою ладонь почти всю голову. Жадно хлебал, пуская пузыри через нос, будто мог утонуть в собственной жажде.

Когда мы оба напились и позавтракали, я начал собирать лагерь, пока котёнок бродил рядом, не теряясь из виду. Потом, когда закончил, я отрезал рукав от рубашки и смастерил своеобразную переноску, устроил Дакара внутри. Ему было не тесно: он лежал, как в гамаке, у меня на груди, и мы двинулись дальше — вглубь степной глуши, навстречу повелителю здешних земель.

Котёнок почти всё время вёл себя смирно: спал, тихо сопел, а просыпаясь, встречал меня взглядом и слушал голос. Иногда требовательно мяукал — хотел есть, пить или просто размяться. Дорога оставалась однообразной, но каждый новый день теперь был не похож на предыдущий. Радость — когда он впервые спокойно уснул у меня на руках. Тревога — когда исчез на час, и я метался по степи, разыскивая его. Всё это наполняло мою рутину жизнью и усиливало желание двигаться вперёд.

Так незаметно прошло четыре дня с момента встречи с Дакаром. И вот, прямо перед полуднем, в самый солнцепёк, я заметил вдали чёрный пик, едва выглядывающий из-за колышущейся травы. Семь дней пути позади, дорога впереди всё ещё далёкая — но мы были уже так близко, что мне казалось, будто я чувствую на языке сладость победы, смешанную с горечью возможной неудачи.

Неудивительно, что на карте гвардейцев об этом месте не было почти ничего. Лишь пара заметок, ведь магам сюда не добраться, а те, кто лишён восприятия, просто не смогли бы рассмотреть внутренности скалы и понять, что в ней скрывается, кроме аномального жара снаружи. Бург был одним из таких — он даже не знал, что блуждал в аномальной зоне, лишённой магии.

Но радоваться было рано. Не исключено, что даже я со своим восприятием могу остаться с пустыми руками. Или не сумею пробиться сквозь сверхпрочную оболочку, о которой упоминал Бург.

Но всё это будет решаться только завтра. Сейчас же я, как обычно, разложил лагерь и прилёг в тень, позволяя телу расслабиться после однообразного пути. Со вчерашнего дня я не встретил никакой дичи, и моим ужином стал лишь подсохший на солнце щавель. Он ещё попадался целыми островками в бескрайнем травяном море. Для меня хватало, а вот Дакару такой рацион не подходил.

После продолжительного мяуканья, на которое он ничего не получил, кроме моих виноватых извинений, он вальяжно отправился в степь на охоту. Так он делал не раз: то возвращался с мышью, то с кузнечиками, так что я уже привык доверять его вылазкам. Если не вспоминать первый раз, когда я, охваченный паникой, бегал по всей степи, разыскивая его. Теперь же это стало частью нашей рутины: я устраиваю лагерь, он отправляется на охоту, а потом мы делим отдых под шаткой тенью моего навеса.

Сегодня, правда, всё пошло иначе. Вернулся он ни с чем и устроился не рядом, а чуть в стороне. Вид у него был обиженный. Впрочем, я понимал, почему: едва мы улеглись, я неудачно выдохнул на него щавелевой отрыжкой. Удивительно, что после такого хамства он не бросил меня насовсем, а лишь немного прошипел, глядя мне в глаза, и всё-таки остался — пусть и у ног, которые, если честно, тоже пахли далеко не свежестью.

Я потянулся, провёл ладонью по его шерсти, и он смиренно замурлыкал. На этой ноте примирения я улыбнулся, закрыл глаза и провалился в сон.

Проснулся же я в очередной раз совсем по-другому, чем рассчитывал: щавель решил напомнить о себе. Живот скрутило так, что пришлось резко подниматься и искать место подальше от лагеря. Дакар сонно приподнял голову, посмотрел на меня с таким видом, будто понимал больше, чем следовало, и снова улёгся спать.

---

Когда я вернулся, солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом. Небо было налито красным, трава отливала чистым золотом, а вдали темнела цель нашего пути — одинокий пик, торчащий из равнины, как величественный маяк, встречающий заблудшие души.

Я смотрел на него, и дыхание становилось неровным. Столько дней шагов, жажды, голода и тишины — и всё ради этого. Одинокая скала, чёрная, как уголь, словно сама земля вытолкнула наружу кусок своей тайны.

До сих пор она была лишь отметкой на карте, чужими словами, обрывками слухов. Теперь же я видел её своими глазами. И вскоре я коснусь её поверхности, смогу ощутить ту силу, что скрыта под оболочкой, и, возможно, разгадать тайну, к которой даже не смогли бы приблизиться другие маги.

Но сейчас же — только ожидание. Горькое и сладкое, как настой из трав, что жгут язык, но дарят тепло в груди. Я поймал себя на том, что дрожу, будто мальчишка перед первым свиданием. Что ждёт меня там, у подножия? Новый ингредиент, способный изменить всё? Или же пустота, насмешка над моей верой и жертвой Вайки?

Я посмотрел на Дакара — он всё ещё дремал, свернувшись клубком в моём рукаве, что так сильно ему полюбился. Его спокойствие будто говорило: «Иди. Я рядом. Мы справимся».

Я глубоко вдохнул, глядя на тёмный силуэт впереди, и понял: вскоре точно всё изменится. В какую сторону — решит сама скала.

Глава 24. Раскол

К скале я приблизился на рассвете — и в одиночку. Дакара пришлось оставить в лагере, примерно в километре от финиша: сладкий запах, что ещё недавно был едва уловим, теперь стал настолько удушающим, что казалось — я вдыхаю не воздух, а густой сироп. Каждое дыхание липло к лёгким, обволакивало горло тягучей сладостью, и вместо свежести утреннего ветра я чувствовал только тошнотворное давление. От него кружилась голова, подкашивались ноги, и лишь ранняя прохлада немного спасала.

Хоть Бург и упоминал эту особенность, к такому её проявлению я явно не был готов. Впрочем, он бывал здесь зимой, а значит, зловоние усиливалось с повышением температуры. Страшно представить, что творится здесь в разгар лета, когда солнце превращает степь в раскалённую сковороду.

Вблизи «скала» казалась ещё больше, а пространство вокруг — ещё более мёртвым, чем на подходе. Земля пересохла до трещин, будто вся влага покинула её давным-давно. Ни единой травинки, ни жука, ни птичьего крика — только сухой хруст почвы под ногами и тяжёлый запах в воздухе. Каждый вдох обжигал горло такой сухостью, что казалось, я сам испаряюсь с каждым выдохом.

И всему виной была она.

Я поднял взгляд вверх, рассматривая поверхность гигантской свеклы. Из многочисленных трещин сочился густой, тёмно-красный сок. Он медленно стекал вниз, застывал коркой на чёрной, шершавой коре и источал запах такой силы, что казалось — сама земля дышит гнилью. Где-то внутри сок пузырился, тихо шипел, будто сам корнеплод задыхался от собственного смрада.

Я положил ладонь на поверхность. Она оказалась горячей и… словно слабо пульсировала, будто под толстой оболочкой билось сердце. От прикосновения по коже побежали мурашки, и я непроизвольно задержал дыхание. Закрыв глаза, я задействовал восприятие — но вместо ожидаемого взгляда внутрь корнеплода ощутил лишь лёгкое покалывание на кончиках пальцев.

Несмотря на то что я уже больше недели находился в этой зоне, это был первый случай, когда моя магия — пусть и слабо, но против моей воли — начала просачиваться в оболочку свеклы-переростка. Возможно, дело было в прямом контакте. А может, её поглощение маны становилось всё сильнее, постепенно адаптируясь. Кто знает, может, ещё пару лет — и даже я не смог бы к ней приблизиться.

Эта мысль одновременно радовала и пугала. Радовала тем, что я всё же успел. Пугала — потому что неизвестно, что ещё произрастает в древних лесах, бегает по равнинам или плавает в том же Озере Вайка. В честь которого, будто там обитает не безжалостный людоед, а древний дух-хранитель, назвали мою подругу.

В этом мире ещё так много тайного и пугающе интересного… Но сперва я должен покончить с этой ступенью...

Я вынул нож из-за пояса и с усилием провёл им по поверхности. Как и говорил Бург — от лезвия не осталось ни малейшего следа. Тогда я замахнулся и ударил. Не слишком сильно, чтобы не погнуть кончик лезвия, но достаточно, чтобы отколоть кусок от камня. Но результат был тем же: лишь немного сбил пыль.

— Раз физическое воздействие не вариант, то применим магию, — пробубнил я себе под нос.

Я убрал нож и выставил ладонь вперёд. На ней вспыхнуло пламя. Сначала красное, затем оно запульсировало и перешло в жёлтое. В следующий миг оно сорвалось с руки и, с гулким хлопком, что эхом разнёсся по округе, разорвалось о твёрдые стены.

Ударная волна принесла запах горелого, что смешался с удушающей сладостью, и я, закашлявшись, прикрыл рот оставшимся рукавом. Сделав несколько шагов вперёд, я внимательно разглядел место попадания. Но, кроме слегка почерневшего пятна на поверхности, ничего не изменилось. Лишь из щели возле места удара вывалился густой ком вонючего «нектара». Словно свекла насмехалась надо мной.

Я сжал зубы и выбил ногой кусок земли из-под себя — он взмыл в воздух и закрутился, наращивая обороты. Я сжал его в плотный ком и метнул в стену, разрывая звуковой барьер. Удар — и снова ничего. Едва заметное облачко пыли осело вниз, оставив поверхность нетронутой.

Я снова воззвал к огню. Снова метнул. Очередное попадание. Взрыв за взрывом, хлопок за хлопком — воздух дрожал, сок из трещин шипел от жара, но свекла оставалась невредимой.

Злость росла, вытесняя усталость и остатки здравомыслия. Я бил и бил, забывая дышать, пока пальцы не онемели, а в груди не разгорелась тяжесть. Я уже не выбирал, что запускать: пламя, камень, снова пламя, потом удар в трещину, потом ещё один. Магия вытекала из меня, как вода из пробитого сосуда.

И вот, когда сил почти не осталось, когда сердце билось так, что казалось — вот-вот вырвется наружу, я потерял контроль. Я не мог сдаться и уйти с пустыми руками. Я пообещал помочь Вайке и Зейне, они верят в меня, и я не могу их подвести. В последний раз я закрыл глаза, заставив себя собрать всё, что ещё теплилось в ядре.

Давящая медитация. Сжатие. Давление. Я вдавливал остатки магии в самую сердцевину, будто пытаясь сплющить её до точки, до раскалённого максимума. Не думая о последствиях — только о результате и долге.

И вдруг… получилось.

На ладони вспыхнуло пламя. Но оно уже не было прежним. Оно стало вязким, густым, словно сама глина загустела огнём. Каждое движение — медленное, тягучее, но при этом пламя обжигало так, что воздух звенел и колыхался.

Я стиснул его, придал форму. Копьё. Тёмно-красное, пульсирующее, будто вылепленное из расплавленного металла.

С рыком, больше похожим на крик зверя, я метнул его во всю силу.

Мир вспыхнул. Гул разнёсся по округе, земля под ногами дрогнула, а меня самого отбросило назад, сбив с ног.

Я поднял голову, вцепившись пальцами в сухую, растрескавшуюся землю. Глаза жгли и слезились от горячей пыли. Я попытался сфокусироваться на точке удара.

И застыл.

Передо мной возвышалась та же свекла-скала. Чёрная, равнодушная, непоколебимая. Ни трещины. Ни скола. Ни даже малейшей царапины от моего сильнейшего удара. Лишь очередное чёрное пятно и звук эха от взрыва, что будто смехом пронёсся над моими усилиями. Только вязкий сок с новой силой заструился из старых щелей, шипя и всё так же источая зловоние.

Ноги подкосились. Все надежды, всё напряжение, всё, что я вложил в этот удар, — рассыпалось прахом.

И в тишине, где даже сердце, казалось, замерло, я впервые допустил страшную мысль:

а если мне не суждено её расколоть?..

Она росла тут столетиями, становясь крепче день ото дня, подминая под себя всё живое вокруг. Я для неё — даже не вредитель, а лишь надоедливая мошка с раздутым самомнением. Пришёл в её владения без подготовки, в одиночку. Истратил все силы в порыве глупой злости. Ведь как это — я, великий человек, верхушка эволюции и главное, ПОВАР, проиграю какой-то СВЕКЛЕ?..

Отчаяние захлестнуло меня не просто волной, а целым цунами.

Горечь и разочарование раскололи сознание напополам, а посередине зияла пустота, в которую всё рухнуло разом. Вся дорога — зря. Травма Вайки — напрасна. Обещания, в выполнении которых я ни на миг не сомневался, оказались неподъёмными. А я — ничтожество. Я не смог ничего. Даже искры надежды, жалкого проблеска, за который можно было бы уцепиться, больше не осталось. Я испробовал всё и окончательно сдался.

А хуже всего — не осталось и магии. Внутри ядра стояла мёртвая тишина: ни капли, ни малейшей крупицы. Я проверял снова и снова, как утопающий тянется за соломинкой, но там было пусто. Совсем. Оставшись без возможности колдовать, я понял главное: мне теперь не собрать из воздуха даже нескольких капель влаги. Эта мысль била в голову, как кувалда по ржавому гвоздю: без воды, в этой жаре и смраде пустоши, я умру. Здесь. Стану очередным удобрением. Я не выберусь. Никогда.

Горло сдавило. Я вскинул голову к чёрной громадине и заорал. Бессвязно, хрипло, так, что собственный крик резал виски. Потом бросился к ней. С голыми руками.

— Это ты… всё это ты!

Я бил, бил изо всех сил. Каждый удар отзывался резкой болью, будто по костяшкам колотили кузнечным молотом. Потом — предательский, мерзкий хруст где-то внутри. Суставы дрогнули, пальцы начали неметь, а боль стала вязкой, ломящей, словно в кости вбивали гвозди.

Но мне было уже всё равно: разум отошёл на второй план, оставляя первенство слепой ненависти.

Я продолжал, не сбавляя обороты: кожа лопнула, костяшки разодрались, и раны вспыхнули огнём. Кровь заструилась по пальцам, капала на потрескавшуюся землю и тут же высыхала, оставляя лишь алые следы. Запах железа смешался со сладким смрадом свеклы. Сердце грохотало, голова кружилась — и меня вырвало прямо под ноги.

Я осел вниз. Колени подломились.

Закричал снова — хрипло, надсадно, будто в груди что-то рвалось. А потом — разрыдался. Слёзы жгли глаза, падали на руки, смешивались с кровью и грязью. Я бил кулаками землю, пока пальцы не онемели, пока мир не сузился до боли и пустоты отчаяния.

Затем, дрожащими руками, я выдернул ножи. Металл дрожал вместе со мной, но несмотря на разодранные костяшки и боль, хватка была крепка как никогда.

— Ну давай же! — сипло вырвалось. — Сожри меня! Убей, если ты сильнее!

Я обрушивал удары снова и снова. Лезвия скрежетали, скользили, оставляя лишь тонкие борозды в вековой пыли. Каждая искра была очередным плевком мне в лицо. Свекла стояла, как вечная гора, равнодушная и неподвижная. Она даже не замечала меня. Нет — для неё меня попросту не существовало.

Когда кончились силы, руки обвисли. Один нож выскользнул из пальцев, но я даже не попытался поднять его. Голова кружилась всё сильнее, дыхание судорожно рвалось, будто лёгкие скоро не выдержат.

И тогда… сдался. Почти.

Остатком ярости, бездумно, я ударил не лезвием, а рукояткой, что торчала из кулака. Последнее усилие. Последняя попытка.

Мир задержал дыхание.

Рукоять — сделанная из рога Фугу — вошла в поверхность, как горячий нож в масло. Без скрежета. Без сопротивления. Будто сама свекла не могла удержать её… или просто позволила.

Я замер. Дыхание сбилось. Сердце ударило раз, другой — и словно забыло, как работать.

И тут от места удара побежала трещина.

Сначала — тонкая, как паутинка. Ничего особенного, просто крошечный надрез. Я даже подумал, что мне померещилось. Но паутинка дрогнула… пошла дальше. Ещё. Ещё. Звук — тонкий, почти неслышимый, но я услышал его всем телом, будто треск проходил сквозь мои собственные кости.

Трещина расширялась, росла, жила своей жизнью. Сначала медленно. Потом — быстрее.

Земля под ногами дрогнула. Я вскочил, пошатнулся, не веря, что это происходит. Трещина разрасталась, виляя из стороны в сторону, словно пыталась убежать от преследования свеклы, которая сопротивлялась распаду, но уже не могла удержаться.

И вдруг всё рухнуло.

С оглушительным треском оболочка разошлась надвое. Глыбы обрушились вниз, поднимая клубы пыли и волну тошнотворного, сладкого смрада. Гул от происходящего ударил в грудь, распространяясь по всему телу, вся округа ходила ходуном, выбивая из равновесия.

Я упал, закрываясь руками от летящих осколков. Мир в ужасе трясся вместе со мной. И только когда шум стих, я поднял голову.

И обомлел.

Передо мной, сквозь оседающую пыль, взвивалось алое сияние. Оно тянулось к звёздам, вырывалось, как заключённый, слишком долго державшийся в оковах. В этом свете было не просто тепло — в нём звенели украденные жизни, годы и судьбы, что свекла жадно глотала веками.

Теперь они рвались обратно в мир. Я чувствовал их голоса, их зов — отчаянный и жадный одновременно. Сияние было слишком ярким, чтобы спрятать, слишком громким, чтобы его не заметить.

Этот луч кричал на сотни, если не тысячи километров: одно и то же слово, без остановки — «свобода!»

Но я не бросился к источнику света — я сорвался с места и начал разбирать завалы там, где обронил один из ножей. Крупные камни осыпались под моими руками, гулко гремели о скалу, но я не обращал внимания. Я выкидывал обломки один за другим; острые края впивались в кожу, рвали её, оставляя глубокие алые порезы. Кровь струилась всё сильнее, пальцы не слушались, но я не останавливался. Казалось, каждый сброшенный камень отрывал от меня часть слабости и боли.

И вдруг — металлический отблеск. Словно маленькая звезда пробилась сквозь мрак. Я схватил нож за видимую часть лезвия, рывком вытянул его на поверхность и прижал к груди. Слёзы не заставили себя ждать — они хлынули, застилая всё вокруг, и я закричал: громко, отчаянно, так, что эхом содрогнулись каменные своды. Это была не просто боль, а буря эмоций, вырвавшаяся наружу, которую я больше не мог держать в себе.

— Простите меня... простите! — я повторял одно и то же, сильнее вжимая нож в своё тело, будто боялся снова потерять.

— Я сдался, хоть и не имел на это права! Я обещал идти вперёд... обещал нести вашу волю... но я предал себя и всех вас! Простите!

Воспоминания вихрем проносились в голове: Фугу и тот миг, когда я отнял у него жизнь... обещание, которое дал ему — и которого не сдержал. Лесс, что отдал за меня магию, а потом и саму жизнь, потому что не смог защититься. Отец и мать, чьи голоса я слышал до сих пор. Мила, Бург, жители деревни... каждый из них смотрел на меня из глубины памяти. И теперь — ещё похищенные дети по всему королевству, разорванные семьи, и неизвестно, что с ними делают. Во всём был виновен лишь я.

Я дрожал, сжимая рукоять, но вместе с этим чувствовал: они не отвернулись. Все они всё ещё верили в меня, поддерживали, направляли, словно невидимые руки подталкивали в нужную сторону. А Фугу... он, как и прежде, спас меня — даже когда от него остались лишь рожки.

Я поднялся во весь рост, остриём ножа указывая в сияющее сердце скалы, и закричал:

— Я стану достоин вас всех! Я больше никогда не сдамся! Я дойду до конца и сделаю всё, что нужно. Клянусь!

Мой голос гулом прокатился по аномалии. Я знал: даже здесь, где магия мертва, мой крик достиг цели. Они услышали. И наблюдают. Теперь всё зависело только от меня.

Я двинулся вперёд. Передо мной возвышалась большая половина обрушившейся оболочки, из середины которой вырывался ослепительный алый луч. Его свет окрашивал камни вокруг в кровавые оттенки, превращая их в застывшие языки пламени. У подножия, будто терпеливо дожидаясь, торчал второй нож. Я вытащил его и вернул в ножны за поясом — там, где ему было место.

Я поднял глаза. Путь наверх лежал через отвесную скалу метров двадцати. Я посмотрел на свои руки — изрезанные, в крови, в грязи — и, стиснув зубы, начал карабкаться. Мир сузился до камня и моих рук. Я цеплялся за каждый выступ, каждый острый край, не позволяя себе думать о боли. Пальцы скользили в крови, ладони раздирал камень, но я сжимал его до онемения. Если бы пришлось — держался бы даже зубами.

На середине пути нога сорвалась, и тело дёрнулось вниз. Воздух свистнул в ушах, но я перехватился, вонзив пальцы в трещину, и замер, вися на одной руке. Никакой паники — только ярость. Я не мог упасть. Не имел права.

Стиснув зубы, я подтянулся и пополз дальше, шаг за шагом, рывок за рывком. Плечи горели, дыхание сбилось, но каждый метр был ещё одним доказательством: я иду до конца.

И наконец я выбрался на плато. Камень подо мной дрожал от усталости мышц, но я поднялся на ноги. Взгляд сразу упал на центр — там, как алый кристалл, сияла сердцевина. Она была размером с человеческую голову, её грани походили на клыки, готовые впиться в плоть. Свет бил от неё ровно, маня и обещая, но я чувствовал: он сияет лишь для того, чтобы завлекать. Ловушка, в которую, как мотыльки на свет огня, должны были собираться жадные и слабые. Они бы приходили сами, чтобы стать кормом — ещё одним слоем для новой защитной оболочки.

Я подошёл ближе и остановился, сжимая нож. Я не знал, что произойдёт, когда я вырву её... Но знал другое: эта земля оживёт. И всё поглощённое, убитое будет отомщено. Этого было достаточно.

Я поднял нож, перевернул рукоятью вниз. В горле рвался крик, и я выпустил его:

— Это тебе за Вайку!

И, вложив в удар всё, что во мне осталось, я обрушил лезвие в центр.

Звон — и сердце гиганта раскололось надвое. Свет мигнул, словно удивлённый, и погас. Несмотря на рассветное солнце, тьма сомкнулась передо мной, будто аномалия, простирающаяся на десятки километров, в мгновение сжалась в крошечную точку и исчезла, вернув всё на круги своя. В ту же секунду я ощутил, как пустота вокруг оживает, наполняется магией. Моё собственное ядро вспыхнуло, словно вдыхая свежий воздух после долгого удушья. Но спокойствие длилось недолго — скала задрожала, оболочка начала раскалываться с оглушительным треском, унося в непроглядную темноту огромные валуны.

Я быстро собрал добычу: одну половину сунул в сумку, со второй пришлось убегать, прижимая её к груди. Плато ходило ходуном, трещины под ногами появлялись из ниоткуда, унося места моих прошлых шагов в пустоту. Не раздумывая, я бросился к обрыву и прыгнул. Магии было ещё слишком мало, чтобы удержать себя на воздушной подушке, и я понёсся вниз, ветер развевал волосы и одежду, пока земля стремительно приближалась. Я упал на спину, в последнее мгновение успев немного смягчить землю в месте приземления, но удар всё равно был мощным: кровь с адреналином мгновенно разлились по телу.

Но даже так. От удара весь воздух вышел из лёгких, каждая клетка горела, но, как бы больно мне ни было, я смотрел на разваливающуюся скалу, видя, как огромные глыбы исчезают в пропасти, и, не имея возможности вдохнуть, всё равно улыбался — даже когда сознание покинуло меня.

Пришёл в себя я буквально через пару минут — вокруг ещё даже пыль не успела осесть, но всё вокруг было пропитано магией, будто она и не исчезала отсюда на долгие века. Я кое-как встал, обтрусил одежду и, хромая на левую ногу, направился к лагерю, где меня должен был ждать Дакар. Он, вероятно, испугался шума и яркого света, возможно, даже сбежал куда-то чтобы укрыться.

Но в лагере меня ждал не страх и не тревога — а обычный спящий кот. Дакар сладко мурлыкал, свернувшись клубком под навесом, совершенно не обращая внимания на хаос вокруг. Мой мир рушился и собирался заново, а он видел только сон. Но меня это не злило — напротив. Я улыбнулся сквозь усталость, аккуратно упаковал добычу, собрал лагерь, прижал кота к груди и почувствовал необычное спокойствие: пока кто-то может так сладко дремать среди хаоса, значит, это и не хаос вовсе, а лишь жизнь со своими испытаниями.

Также я понимал, что нужно спешить: на такой свет, как мотыльки, соберутся все ловчие королевства, а барьер, что до этого их сдерживал, прекратил своё существование. Гонка с финишем здесь уже началась. Внутри всё бурлило от предчувствия опасности. Но теперь у меня был козырь, добытый на пороге отчаяния — вязкая магия, новая ступень, что позволит добраться до Вайки с Зейной без промедлений.

Я выбил пласт земли под ногами и, словно на сёрфе, двинулся в путь по травяному морю — к тем, ради кого стоило пройти этот путь, даже тысячу раз...

---

Дорогой читатель, рад, что ты дочитал до этого момента. Первая книга подошла к концу, и только от тебя зависит, появится ли на свет продолжение. Подписка на автора, лайк произведению или донат на Бусти — всё это показывает твою вовлечённость в сюжет и мой мир. Спасибо за твоё время, и надеюсь на встречу в следующей части!