Магия Крови

Глава 1 Маленький город.

Это был маленький город, каких сотни в нашей провинции. Один завод, трубы которого были видны со всех сторон. Местные говорили, что плохо, когда они дымят. Но плохо оказалось тогда, когда они дымить перестали.

Как-то поехав на кладбище, чтобы навестить бабушку, он с матерью, увидел, что с могилки срезаны все алюминиевые части оградка. Крест, который его отец вовремя покрасил в цвет чугуна, был не срезан. Пока не срезан. Позже его украли на металлом тоже. И мальчик по имени Ваня, слышал, как мать выговаривала отцу, что надо было не экономить, а поставить бетонный памятник. Бетонные памятники не трогали.

А мальчик запомнил срезанную с креста фотографию бабушки, которую ворам все же совесть взять не позволила. И годы ее жизни, захватившие практически весь трагический век. «1910-1993».

Он помнил, что ее звали Клавдия Павловна. А вот остальное забыл. Не сразу, правда, она долго являлась к нему во снах и разговаривала с ним.

Изменения в их город пришли не заметно, как приходит зима. Еще вчера ветер играет с рыжей, уже опавшей листвой, а сегодня уже на месте потрескавшихся дорожек, и пожухлой травы на газонах лежит снег.

Еще вчера работали магазины, и, постояв в очередях можно было что-то купить, на имевшие хоть какую-то цену деньги. А сегодня, люди подходили к прилавкам. Отходили. Считали мятые, словно фантики, рубли и отходили. А потом брали не упаковками, а граммами, подорожавший товар.

А потом, словно плесень в доме, в котором никто не живет, в город начали приходить разные секты и проповедники.

Кто снимал комнаты в доме культуры, для проповедей и устраивал там каждую вторник, четверг и субботу необычную молитву. С музыкой и танцам.

А кто-то внизу, в закрывшемся кинотеатре утроил небольшой рынок.

А еще на улицах появились стакане. Это были смуглые, неприятные люди, и в руке каждого у них был стакан. Их женщины и дети просили милостыню, в эти же стаканы, а их мужчины наладили игру, в три стакана.

Игра была вроде бы простая, надо было угадать, где скрывается шарик. Под каким непрозрачным стаканом скрывается. Но сделать этого было нельзя.

И мужики проигрывали за день те деньги, которые ждали на заводе три месяца. А женщины потом их ругали.

Проиграл и отец Вани. Это был крупный мужчина, прошедший путь от рабочего первого разряда, до начальника цеха. Он мог в руках согнуть железный прут. Но Ваню он не бил, в отличие от других отцов. Он жалел его и учил жизни, которую познал с разных сторон.

Ваня помнил, как отец пришел домой, дыша холодом и остатками спиртного. Тихо, а не как обычно после зарплаты, открыл дверь. И согнувшись стоял, слушая выговор своей маленькой, по сравнению с ним, жены.

Он виновато теребил шапку. И говорил что-то про то, как хотел выиграть. Выиграть деньги, и уже устроить ей и сыну праздник.

Мальчик слушал из угла комнаты, где ему было шкафом отгорожено место.

А потом подошел к полке. И разбил копилку об пол.

Удар копилки прозвучал как выстрел, и отец и мать подошли к двери и посмотрели внутрь. Ваня собирал и маленькие, и совсем небольшие монетки желтого и белого железа, и собирал мятые купюры.

С зимних сапог отца текла коричневая, растаявшая, соленая грязь. Но мама его не ругала.

Они словно загипнотизированные смотрели на Ваню.

А тот спокойно встал и подошел к отцу. Взял его огромную руку в свою ручку. И сказал: — Пошли.

И отец как-то сразу послушался. И пошел. А мама, не задавая, против своего обычая, вопросов, одела Ваню в его пальто. Закрутила шарф. И надела старую, уже чуть маленькую шапку.

Но варежки она заставила одеть его самого. Варежки в эту страшную, холодную зиму, были необходимы.

Стаканы никуда не уходили. Вокруг них толокся народ, а старший, седоусый стакан раскручивал меленькие, железные посудинки.

Ваня отодвинул народ, и странно, что все послушались его, а не его огромного, в полтора человеческих роста отца.

Он кивнул и отец поставил деньги. И Ваня указал на место, где был шарик.

И шарик действительно оказался там. В этом не было ничего не обычного. Приметливый народ уже понял, что несколько раз стаканы давали выиграть, втягивая простодушных людей в игру.

И отец ставил прибывающую, но пока все равно тоненькую пачечку денег. Но и народ прибывал. К смотрящим за игрой, присоединялись люди, выходящие со смены с завода. Все они знали играющего. Только немного странно было, что называл ответ на вопрос, где прячется шарик не взрослый, могучий мужчина, а маленький, чуть ли не до колена отца не достающий малец.

Ставки росли, и уже в руках у отца была чуть ли не вся проигранная ранее сумма.

Седоусый стакан уже снял с себя шапку, раскручивая и закручивая непонятную игру узоров из стаканчиков. И уже начинали кучковаться в группы по два или три не известных в городе типа, пытаясь оттереть играющего, но тот стоял как скала, называя новую ставку, и забирая выигрыш.

А малец все отгадывал правильное место, то, где лежит серебряный, словно ртутная капля вертлявый шарик.

А малец не отгадывал. Он просто знал, где шарик должен лежать. И шарик там и оказывался.

То есть Ваня понимал, что дядя, крутящий стаканы, движением руки поднимает шарик за манжет своей щегольской дубленки, но шарик все равно оказывался на том месте, куда указал малец.

Несколько раз мутные типы старались поднять шум, что пора уступить место. Но суровые лица рабочих и их сжатые кулаки останавливали тот порыв.

Кого-то даже двое сухих, но прочных как перекрученная ветрами древесина, работяг, вынесли за круг, и посадили в сугроб.

Подъехало две красных, режущих глаз в свете тусклых фонарей «пятерки». Из них вышло четверо приблатненного типа людей. Но даже они не рискнули вмешаться в игру. Слишком много было вокруг честных рабочих курток, поношенных зимних шапок, и истоптанных, постаревших сапогов, мастеровых.

Слишком маленький был город. И в толпе в этой стояло много их старших родственников, которые в запале могли дать им, памятуя о детстве, леща.

Подъехал и милицейский «Козелок» старший сержант, опытным взглядом глянул толпу. И не стал выходить. Сегодня было что-то в воздухе такое, что говорило о том, что его могут и не послушать.

В прошлый раз так было, когда он оказался в центре митинга, после которого снесли статую Вождя. Тогда он был моложе, не так опытен и пытался грозить демонстрантам дубинкой. Его тогда легонько отмутузили. Потом напоили. И остаток дня он провел в травмпункте, снимая побои. Правда, начальство кинуло ему в лицо эти бумажки. И он долго благодарил начальника, что ему позволили остаться служить, а не поперли, как поднявшего руку на народ.

Время изменилось, но в воздухе пахло грозой. Словно уровень озона поднялся разом, зимой, в этом конкретном месте городка.

Пачка выигранных денег на глазах толстела. И народ в возбуждении и азарте подбадривал играющего. Еще несколько бузотеров народ поднял под мышки, вынес из круга и посадил на снег. Без злобы, но уверенно.

Стакан, почти в забытьи, крутил мелькающие перед ним стаканчики. И опять малец угадывал, и угадывал место, где лежит шарик.

А потом он остановился. И остановилось все движение на площади. Старый, согбенный дед шел, опираясь на железный посох.

Его белые, цвета морозного снега, усы, висели чуть ли не до середины груди. В ушах были вставлены сережки, в которых светились красные камни, будь они настоящими, они могли бы быть вставлены в корону нового Императора Страны.

Впрочем, они и были настоящими, и добытыми с тех же рудников, только лет на пятьсот раньше.

Одет он был в длинную, черную шубу. Он ничего не просил. Но народ перед ним расступался. За ним шло два человека помоложе. Они были одеты в модные, до пять кожаные плащи, и на их головах были меховые шляпы.

Старик подошел к играющим. Посмотрел зрячим глазом на людей. Посмотрел бельмом на глазу на мальчика.

Потом обратился к его отцу:

— Здесь всё? Всё твое забрал?

Мужчина кивнул. Он выиграл больше, чем отдал, но в толпе он различал голоса тех, кто проиграл тоже, и хотел поделить, часть выигрыша с ними.

Старик кивнул и сказал:

— Тогда прекрати игру и иди.

Отец мальчика кивнул. Распихал деньги частями по карманам. Но не пошел. Словно иная, более сильная воля его держала.

Старик посмотрел бельмом второго глаза на мальчика вновь. Если бы его лицо было способно улыбаться, то это можно было назвать улыбкой.

Старик протянул мальчику руку ладонью верх. Его ладонь была изрезана сотнями ножей, и бугрилась тысячью шрамов. Мальчик руку в ответ не протянул.

Старик спросил вторично, уже у мальчика:

— Ты выиграл все твое?

Мальчик серьезно посмотрел на деда. Тот не вызывал у него ни страха, ни приязни. Обдумал вопрос. И кивнул.

Старик ждал ответа на этот вопрос, словно он был самым важным для него в жизни. И после кивка мальчика стало заметно, как внутренне его напряжение спало.

И он опять произнес: — Тогда иди.

Но мальчик обдумывал его предложение. А потом сказал, в звенящей тишине площади:

— Тогда отсюда уйдешь и ты, и все, кто с тобой.

Старик отшатнулся и упал бы, если бы его не подхватили два сопровождающих. Плащи их раскрылись и было видно, что под ними были расстегнутые пиджаки, скрывающие оружие.

Это не укрылось от взгляда людей. И толпа отхлынула от них. Впрочем, многие из рабочих уже присматривали, что они могут взять в руки. Настроения, даже под пулями отступать, у них, по крайней мере, сегодня не было.

Старик взмахнул руками. И подручные отступили, запахнув плащи. Старик выровнялся. Поднял лицо, и стало видно, что из левой ноздри по усам у него течет небольшой, но заметный ручеек крови.

Старик поднес правую руку к носу. Дождался, пока капля упадет на ладонь. Отнял руку от лица, и сказал:

-Договорились.

Мальчик смотрел на кровь, смотрел на старика, и вдруг увидел, будто он стоит в окружении огромной толпы людей, а над ним горят летние звезды, и горят степные костры. А за кострами стоят шатры.

А у главного шатра, стоит помост, на котором лежит, одетый в золотые одежды этот старик. И глаза старика закрыты. И на глазах лежат две старинные. Тяжелые золотые монеты, и на монетах вычеканен двуглавый орел со скипетром и державой в лапах. А рядом, стоит он сам. Только одежда у него чудная.

А потом мальчика закружило, и он очнулся на зимней площади родного города. И перед ним стоит тот же дед, только живой, и протягивает к нему руку.

Мальчик снял варежку и не стал убирать ее в карман. Варежка была пришита на резинку, специально протянутую сквозь рукава, заботливой мамой.

Посмотрел на примятый снег. Увидел небольшой сугроб. Где ледком был наморожен иней. Сделал шаг. И порезал руку об лед.

Ранка была маленькая, но алая капля крови выступила на ней. Он дождался, пока она не станет больше.

И протянул руку в ответ. Две руки сомкнулись. И кровь старца, и кровь мальчика смешались в одну, нерушимую клятву.

— Договорились, — эхом откликнулся мальчик.

И тут народ отошел от забытья. На площади уже не было ни седого стакана, ни сопровождавших его. Не было и старика. А был только их мастер, и его сын, выигравший огромную, не представимую кучу денег.

И сразу стало шумно. К нему подходили. Хлопали по плечу и поздравляли.

Огромный мужчина, чувствуя не заслуженность этого, конфузился. А потом раздал каждому, кто успел проиграть их проигрыш.

Но от празднования он отказался. Ведь Ваня, как-то сник, и осоловело смотрел по сторонам и зевал.

Мужчину как-то легко отпустили, и даже не настаивали на праздновании. И тем, кому вернули деньги не пропили все и не прогуляли, а большую, значимую часть донесли до своих семей.

Не доходя до дома, отец взял Ваню на руки. И то, пригревшись, уснул на его плече.

Валерий Александрович, открыл тихонько дверь квартиры. Подошедшая мама Вани помогла раздеть и уложить сына.

А потом Валерий Александрович, сидя на кухне, пересчитал деньги. И их оказалось ровно столько сколько он получил, да еще столько, сколько взял Ваня из копилки.

И Валерий Александрович вспомнил слова старика. И мысленно ответил на них: — Да, я взял только свое.

Но все же одного он не доглядел. И когда вешал пальто мальчика, из его карманов выпало две золотых, тяжелых монеты, с двуглавыми орлами на реверсе.

Но мужчина словно не слышал ни звона монет, и не видел, как они закатились под обувную полку.

Ваня заснул крепко, и не просыпался до утра, пока позднее субботнее солнце не разбудило его. Луч света, играл с его ресницами, заставляя открыть глаза. Мальчик щурился, переворачивался на бок. И через некоторое время луч света догонял его и там.

Наконец Ваня проснулся. В квартире было тихо, как бывало у них по субботам утром.

Родители уходили на рынок, чтобы купить молоко, мясо и творог, который привозили в город на продажу крестьяне из реформированных деревень.

Молоко и творог мама брала у одной хозяйки, в чьей чистоплотности была уверена. И молоко не горчило, и не пахло навозом. Хозяйка эта была справная, еще не старая женщина, и приходилась то ли маме, то ли какой-то родней, то ли давней подругой ее родни.

Но о ней все знали, что и скотина и молоко у нее хорошее.

Ваня встал из-под одеяла. На окне мороз вывел узоры, и он надел шерстяные, бабушкиной вязки носки.

И сам, в черных трусиках и майке пошел на кухню.

Там, под полотенцем его ждали накрытые пироги с начинкой из варенья. Но дела иные завали его в туалет и он вышел в небольшой коридорчик.

И вдруг, из-под полки с обувью что-то мелькнуло. Он подошел туда, аккуратно наклонился, и под полкой, с осенней, и даже летней, не убранной на зиму обовью, увидел два желтых кружка.

Он протянул руку и взял их один за одним. Потом пошел на кухню. Полюбовался отражением солнца в желтом металле монет.

А потом запах пирогов привлек его. Он пошел в свое, отделенное шкафом место, и положил желтые кружки в свои игрушки. В коробку с ними. Там, где лежал его любимый Мишка, и электрический танк, а еще свинцовые фигурки витязей и рыцарей, столкнувшихся в бою на льду озера.

Мальчик положил монетки не глядя, почти небрежно, он хотел есть, а желтые кружки выглядели менее привлекательно, как вкусно пахнущие мамины пироги.

Он прошел на кухню. Вымыл, как учили, руки. Вытер их насухо полотенцем. Взял свою кружку с желтыми цветочками. И налил заварки из чайничка с чуть отбитым носиком. А потом потянулся, привстав на цыпочки к плите, и взял оттуда чайник с кипятком.

Чайник был набран наполовину, но все равно был тяжеловат для него. Но он справился и налил в кружку чаю. Сахар он добавлять не стал. Поскольку пил его с пирогами.

Он сел на свое место за столом, спиной к двери. Пил чай. Еле пироги и смотрел на улицу.

Там было солнечно. И снег блестел на солнце. Мороз разогнал вчерашнюю серую хмарь, и казалось, что город избавился и от непогоды, и от серой плесени, которая наползала на него. Из их окна была видна улица, по которой шли люди. Люди шли радостно, ускоряя темп от наседавшего на них мороза. Перебегали от магазина к магазину, и стояли, ожидая желтых автобусов на остановках. Дожидались их. Заходили. И ехали по своим выходным делам. И автобусы деловито рассекали снег, и дымили синим, приятным дымом.

А мальчик ел пироги с начинкой из вишневого и земляничного варенья. И смотрел на людей. И ни о чем не думал. Кроме как о вкусных пирогах и чае.

А на город светило солнце. И вдалеке дымил трубами огромный завод, который давал жизнь и этим людям, и этому городу. И казалось, что так и будет всегда.

А потом, когда заскрипел в замке ключ, мальчик побежал и встретил своих родителей. И отец, поставив сумки, поднял его на руки и поцеловал. Мальчик прижался к его холодной щеке. И это было хорошо.

А потом мама склонилась к нему, и поцеловала тоже. И это было тоже хорошо.

Глава 2 Школа. И школа жизни.

Рождественские каникулы, введенные Новым Государем, кончились, как всегда, быстро. Только они наряжали елку, только он вытаскивал из-под нее подарки, как уже и хвоя начинала сыпаться на ковер, и уже начинало светлеть раньше в окнах, напоминая о не сделанных за каникулы уроках.

Ваня доделывал задания, и не залезал ни в коробку с игрушками, и почти не выходил на улицу, поиграть с ребятами в залитой коробке двора в хоккей. Он после Рождества заболел, и остаток каникул провел дома. Мама почти не выпускала его на улицу, и уж тем более на лед.

Правда, он один раз вырвался без ее разрешения. Но наутро поднялась еще большая температура. И мама отпаивала его чаем с медом и малиновым вареньем.

Он лежал накрытый тремя одеялами, и учил дроби, и правила их сложения и вычитания.

Но и это прошло, и он вернулся в свой класс, и вновь они с ребятами играли во вкладыши, и делились своими впечатлениями от новых. Заграничных мультфильмов, которые показывали каждое воскресение.

Прошла зима, и был отпразднован День Императорской Гвардии и Спасителей Отечества. Потом был окрашен в нежные, тюльпановые тона Международный День Женщины, приуроченные к Благовещенью.

Ваня ходил в школу. Сидел на уроках. Дарил цветы девочкам и по понедельникам, даже поднимал один раз, присутствовал на церемонии поднятия Знамени Империи.

Его жизнь текла, как жизнь обычного ребенка. И не было в ней ничего примечательного.

Только однажды вечером, выходя после дневной смены, отец его Валерий Александрович, увидел стоявший перед проходной автомобиль представительского класса последней модели.

И из машины вышел представительный мужчина, бывший несомненно стаканом.

И не смотря на машину, и повадки приличного человека, он не располагал к себе. То ли из-за бегающих, не смотрящих на собеседника глаз, то ли из-за манеры общения. Которая выдавала в нем чужака.

Стоявшие у проходной рабочие, докуривающие свои сигареты наблюдали за сценой. А посмотреть было есть на что. Огромный, разъяренный Валерий Александрович, «Саныч», как они называли его за глаза, и в минуты редких совместных посиделок, пинком загоняет модно одетого стакана в его автомобиль. Потом открывает заднюю дверь и кидает его. Захлопывает дверь. И машина с визгом уезжает.

А начиналась сцена вполне мирно. Стакан, представившись Рафаэлем Эдмундовичем, позвал уважаемого Валерия Александровича на разговор.

-Здравствуйте, Валерий Александрович, — начал Рафаэль Эдмундович, — меня зовут Рафаэль Эдмундович, и я бы хотел с Вами поговорить.

Валерий Александрович не любил тот елейный тон, с которым к нему обратились. Но и обходился, старался, по крайней мере, обойтись без не мотивированной грубости.

— И вам не хворать, — ответил он и подошел к собеседнику.

А вот собеседник выбрал тон неверный. Он начал с того, что указал Валерию Александровичу, на те обстоятельства жизни, которые были общеизвестны, но говорить в приличном обществе о них не рекомендовалось.

— Знаю я, что завод не выплачивает зарплату уже в течение двух месяцев, в связи с чем семья ваша, испытывает некие материальные затруднения, — продолжил холеный господин.

— Мою семью я обеспечиваю сам, — отвечал Валерий Александрович.

Но стакан не понял вежливости и продолжил:

— Все так, все так, — он покивал головой, — но я, мы бы хотели предложить вам сделку.

Валерий Александрович промолчал. И Рафаэль Эдмундович принял это как поощрение продолжить и заговорил вновь:

— Мы хотели бы взять на полный пансион и обучение вашего сына, Ивана Валерьевича, выплатив вам, как семье его, достойное вознаграждение, — стакан помялся и назвал сумму, равную примерно пяти зарплатам Валерия Александровича, включая премии, конечно.

Эта заминка и подвела его. Он не заметил кулака, летящего ему в лицо, и место под глазом украсилось отличным, синего цвета бланшем.

Для порядка подняв и встряхнув собеседника, Валерий Александрович развернул того, и дал знатный пинок, направив стакана в открытую дверцу машины.

Потом захлопнул дверцу, и с чувством выполненного долга захлопнул дверцу.

Потом затейливо выругался, и пояснил собравшимся:

— Совсем обозрели, сына хотели у меня купить.

Потом он выругался еще. И вместо того, чтобы пойти домой, чтобы утихомирить кипящую злость, пошел с другими рабочими в ближайший пивняк. Где выпил две кружки светлого, холодного пива. История его расходилась кругами по городу, и медленно, словно только что поставленная брага, начала настаиваться, рождая в душах людей нехорошее предчувствие.

Мать Ивана, Елена Николаевна, чувствуя недоброе, на утро предлагала Ване, остаться дома, но тот рвался на встречу со своими друзьями, с которыми хотел обсудить вторую серию фильма про железного робота, спасающего мальчика и попутно мир.

Но у того мальчика в фильме был заступник. А у Вани, как выяснилось потом, не было.

Днем, около двух часов дня, в магазинчик, где Елена Николаевна, Ленка, для одних, и тетя Лена для других, ворвалась соседка, у которой сын учился в одном классе с Ваней.

Она была возбуждена, и крикнула, что:

— Стаканы похитили Ваньку.

Позже выяснилось, что не смотря на запрет матери, которая довела сопротивляющегося Ваню до школы, не смотря на его уговоры и аргументы в его взрослости, и строго-настрого наказала не выходить на улицу за беляшами, а поесть в столовой, и даже выделила несколько купюр для этого.

Но Ваня, естественно, не послушался запрета и выбежал вместе со всеми, как был в синей школьной форме, с раскрытой книжкой на плече, и значком Юного Пионера на лацкане пиджачка.

Он шел вместе со всеми, пробежал через школьное поле, уже начинающее покрываться первой весенней травой. Пролез, как и все в дырку в заборе. И подбежал к ларьку, в котором готовили беляши.

Ларек стоял на пригорке, и зимой можно было съехать, пока твои товарищи держат для тебя очередь, за беляшом, или пирожком в промасленной бумаге.

Но сегодня, рядом с ларьком стоял автомобиль, такой, какой ребята видели только на вкладышах от жвачки.

Его бампер был хромирован, а прозрачные, квадратные фары сияли блеском, отраженного в них солнца.

При виде Вани, из машины вышел узнанный бы сразу отцом Ивана, Рафаэль Эдмундович.

И, как рассказывали ребята, он показал Ване, кто говорил, медальон на цепочке, кто утверждал, что это была золотая монета, как у пиратов мультфильме.

Старшаки ничего не говорили, а просто молчали.

Они видели и машину, и вышедшего стакана, и слышали разговоры взрослых о вчерашнем происшествии, но сделать ничего не успели.

Стакан не хватал мальчика, не угрожал ему. А просто показал блестящую вещь, и мальчик просто пошел за ним.

Сел в машину. И когда ребята хотели к ней подойти, стакан баранкой просто развернулся и уехал.

Весть о похищении всколыхнула небольшой городок. Слухи об этом разносились по городу волной, от проходной завода, стоявшего на одном конце города, по улице Вождя, через перекресток с улицей Писателя, до другого конца города, где стояла больница.

И люди как-то стихийно, не сговариваясь, начали выходить на улицы. И уже вскоре колонны людей с разных концов города потянулись к берегу реки, протекавшей рядом с городом, где на высоком берегу, словно мухоморы, начали расти каменные дома с крышами из кранной черепицы.

Это были дом местных стаканов, которые за последние годы сильно поднялись.

Некоторые «сочувствующие» стаканам принялись звонить в милицию. Но милицейский «Уазик», со знакомым нам сержантом, был аккуратно поднят и поставлен на обочину.

Проходящий мимо народ, мягко посоветовал сержанту: «Степаныч, не мешай!».

И Степаныч, не мешал. Он поставил по рации в известность начальство. Начальство связалось с районом, который вдруг потерял свою грозность и молчал тоже.

Мер позвонил командиру воинской части, и тот, неохотно начал готовиться к выступлению.

Но этого было мало. Волна людей, человеческое море, подошла к недостроенным коттеджам стаканов. Местный стаканский барон вышел на крыльцо, и дрожащим голосом объявил, что он к этому не причастен. Не причастны и его люди.

«Да, занимаемся с разрешения распространением запрещенных веществ, — говорил он, — но к похищению не причастны. Не наши это были».

Он клялся всеми существующими вещами, и даже допустил делегацию проверить дома.

Но люди, увидавшие недоступную роскошь, вышли, рассказали об увиденном, и люди озверели еще больше.

Стаканов пока не били, но дело шло к этому. Приехавший СОБР увидел картину. Командир выстроил тонкую цепочку бойцов, от домом до автобусов. И под его охраной стаканы зашли в автобусы.

Разорению и сожжению домов он не препятствовал по двум причинам. Потому что не мог. И потому что не хотел. У него у самого был сын, ровесник Вани. А еще у него были друзья, которые видели повальную эпидемию смертей от распространяемой стаканами заразы.

Автобусы уехали и в дома вошли люди. Некоторые смогли забрать домой и телевизоры, и иную утварь. Но все же большинство вещей сгорело в огне народного гнева.

Подошедшие солдаты чуть успокоили толпу, но в целом, люди жгли мирно. Не пили пьянящие напитки, и не устраивали драк. И через два часа толпа потихоньку разошлась.

Остался наряд, да приехавшие пожарные, ждущие, пока догорят дома, чтобы пролить остатки.

Стаканов отвезли в пионерский лагерь в соседнем районе.

А Валерий Александрович пошел к жена. И они сидели за столом в кухне. И ждали вестей.

К утру власть очухалась и из области прибыл табун большезвездных чиновников.

Милиция осмелела, и наведалась с визитами как к Валерию Александровичу, так и еще к нескольким наиболее видным зачинщикам бунта. Убитому горем отцу пытались пришить межнациональную рознь, но потом охолонулись. Тем более, у него ничего из разграбленных домов обнаружено не было.

Но не все силы были направлены на усмирение людей. Остались силы и на поиски мальчика.

По горячим следам были допрошены свидетели. Были выяснены подробности драки, детали похищения, и Рафаэль, то ли Дамирович, то ли Эдмундович, был объявлен в розыск.

Нашлись и те, кто помнил и номер, и марку машины. Номер оказался ворованным, а автомобилей такой марки официально ни в области, ни вообще в стране не было зарегистрировано, было, правда, в Царской Конюшне, два, но не более.

На запрос Конюшня не ответила. Но и так было понятно, что сделали это не они.

Машина следствия закрутилась, но результатов пока не приносила. Бунт обратил на себя внимание Центра, но решено было на него закрыть глаза.

Новый Государь только входил в силу, и сам недолюбливал стаканов, памятуя, как один из его предков лишился своего лучшего коня, по вине одного из этого племени.

По легенде, перед битвой с Корсиканским Людоедом, расположились были войска в германской деревне. И по широте души не были произведены зачистки, и оставлены на постое стакане.

В результате царь остался без коня. Замена пришла не скоро, и наши войска вступили в бой с пятнадцатиминутным опозданием, что стало роковым для пруссаков и англичан.

По официальной версии, правда, дело было в подкове, поскольку интенданты разворовали гвозди, и она отлетела в самый ненужный момент, но знающие люди, в том числе и члены Царствующей фамилии, передавали эту легенду из уст в уста.

Так что Государь, получив донесение, помиловал участников беспорядков. А стаканам рекомендовал покинуть территорию вверенной ему страны. Что они и сделали.

А следствие зашло тем временем в тупик. Покрывались грязью развалины сгоревших домов. Вставала во дворах их высокая трава. И уже вскоре мальчишки начали залезать в остовы зданий и играть в них. А вестей от Вани все не было.

Успокоился и его отец, внешне по крайней мере, с головой уйдя в работу на восстановленных заводах. Не зря говорят, что не худа без добра, и стал мальчик своеобразной жертвой, которая спасла город от вымирания.

Обратили казенные люди на ситуацию. И выделили заказы заводам. А может слишком много людей недовольных на улицы вышло? Но кто об этом знать может.

Отбежали весенние ручьи. Отзвонили Светлую Пасху. Отнесли березки в церковь.

И засадили картошкой огороды. А вестей все не было. Ходила в церковь мама Вани, Елена Николаевна, и ставила свечки. Всегда за здравие, и никогда за упокой души своего сына.

Да и потише в городе стало. Посуровел город, но и очистился.

Ходили родители Вани и по святым обителям. И старец Зосима, в пятистах верстах от городка на острове живущий, сказал им:

-Жив Ваш сынок. Вернется скоро. Ждите. Великая ему судьба предстоит. А уж к добру, или худу, только Господу ведомо.

М проводил родителей. С тех пор полегче им стало. Убрала мать детские игрушки Ванины. И купили они Ване велосипед, который он всегда хотел иметь.

Валерий же Александрович, подружился с командиром поискового отряда, искавшего детей. Услышал от него, что пропадают не найденными по стране около тридцати тысяч детей. И находятся, тела только малого процента из них. А куда пропадают неведомо.

Ужаснулся отец Ванечки цифрам. Но, будучи человеком волевым и деятельным, перестал пить с горя, а организовал добровольческий отряд в своем районе, который за последующий год у нашел нескольких из пропавших по горячим следам.

Жене же он в обустройстве комнаты не препятствовал. Ибо горе ее разделял.

Но вот и грибная пора подошла. Ходили люди в лес, за подосиновиками, да белыми грибами, и теряться тоже начали. И тут уж новый отряд показал себя с лучшей стороны. И выводил пенсионеров и просто неопытных грибников из чащоб, которые окружали город.

И в один из таких поисковых дней, оказался Валерий Александрович в сосновом лесу. И место было вроде знакомое, и далеко от дороги не отходил он, а не помнил ни сосняка такого прямого, ни мха такого белого.

И тропочка оказалась под ногой торная, и пошел он по ней. И идет, дивным лесом любуется.

И видит, что между деревьев полянка блестит, и на полянке той, домик стоит, домик-пряник. Подошел по ближе он, посмотрел. Полянка то осталась, а вот вместо избы разукрашенной, стоял сруб замшелый, наполовину в землю ушедший.

И обошел он сруб этот. Обошел и обомлел. На заднем дворе стояла колода огромная, а на колоде мальчик сидит, спиной к нему повернулся и на дудочке играет.

И одет мальчик точь-в-точь как Ванечка. И школьная форма на нем, и ботиночки Ванечкины. Только лица не видно, волосы отросли, лицо закрывают.

Хотел подойти отец, а ноги то не двигаются, как прилипли ноги к месту. Не выдержал Валерий Александрович. И крикнул:

— Мой это сын, отдай, не твое это!

И как только крикнул, поднял голову мальчик. Узнал его:

— Папа, папа, — кричит, и бежит к нему.

Обнял отец сына, а по щекам слезы текут. А Ваня их вытирает, и спрашивает:

— Батя, ты чего, батя.

А отец отвечает: — Ничего, сынок, ничего!

Встречали их всем городом. Чуть ли не с флагами. Но и тут умные люди подсуетились. Вызвали на допрос отца опять. Не он ли похищение подстроил.

Но и тут укоротили их. Опять Государь помог. Увидел по новостям весть о чудесном спасении, и от себя лично подарок прислал: тульский пряник печатный, и форму новую школьную, с грамотой, чтобы учился Ваня лучше прежнего.

Спрашивали Ваню, и психологи, и опека, и следователи, и мама с папой. Только не помнил Ваня ничего. Вот ничего от слова совсем. И известный экстрасенс приезжал, Анатолий Шапировский, но ничего не помогало. Молчал паренек, где был. Не говорил.

Только из умений прибавил, что на дудочке играть.

Но класс нагнал быстро. И первого сентября пошел в школу. С портфелем и астрами. Как и все.

Глава 3 Приключения начинаются.

Не разговаривал Иван о произошедшем ни с кем. Только когда купался он в общественной бане, в которую ходил по субботам в мужское отделение вместе с отцом, увидел отец, что изрезаны запястья и вся рука у сына. И на ногах встречались порезы от мелких шрамов. И на спине были у него были порезы. Присмотрелся отец, а потом охнул. Видел он это созвездие на небе. Змееносцем оно назвалось. Вроде как тринадцатый знак зодиака был. Но никто про него официально не говорил.

Это он у экстрасенсов узнал, когда Ваню разыскивали, что родился Ваня аккурат как раз в том месяце, когда раздвинув стройные ряды перемещения Солнца по небосводу вторгается в жизнь людей таинственный Змееносец.

И не определенно говорил маг о судьбе Вани, но со старцем сошелся. Судьба будет у Вани интересной. А вот чью сторону он выберет, только от не го зависит.

И показывал то ли мошенник, то ли провидец, звездную карту, где были нарисованы звезды, один в один такие же, как на спине сына его надрезы сделаны.

Но делать было нечего, как сына рассматривать. Много тогда еще в баню с более затейливыми рисунками мужиков ходило. Кто с войны без ноги. Кто без руки. Кто обожженный весь. А кто «синим» расписан с фигурами разными.

Но в бане все сидели на одном полке. И кто с синими, и кто без них, и кто, как Ваня, в порезах и шрамах. Ваня редко пока сидел на самом верху, и как молодой часто на просьбу: — Добавь парку!

Открывал огромную, железную заслонку, за которой грелись нагретые камни, набирал в большой ковш воды и давал жару.

Жар покрывал парилку туманом, и мужчины, прошедшие и огонь и воду и медные трубы, били себя по плоти березовыми вениками.

Били так, что после трех раз веники теряли листву, и уже на четвертый раз хлестали они себя почти голыми ветками.

Парил отец и Ваню. Когда проходила пора пересменки, расстилал он большое, махровое полотенце, и ложился Ванюша, и проходил отец по его оспине и ногам большим веником.

А после выходили они в предбанник, где стоял запах пенного напитка, и слышались разговоры. О разном были разговоры. Здесь, сдвинув скамьи и сидели приблатненные ребята, пили пиво из бутылок, и жестяных банок, завернувшись в арендованные простыни.

Здесь, сидели работяги, и пили пиво из принесенных стаканов, разбавляя его беленькой. На простыни денег у них не было, и сверкали они натруженными руками своими и выходили покурить вонючие, праведные сигареты.

Отец Вани был мастером и, не роняя себя, сидел в компании рабочих, имевших высшие, шестые, или на крайний случай пятые разряды. Они степенно обсуждали работу, рыбалку, по сезону летнюю и зимнюю, и вели себя достойно, как и подобает рабочему человеку. На простыни наемные денег у них все же не было, но не роняя себя, чресла они скрывали под домашними, выстиранными и собранными их женами полотенцами.

Иван сидел и впитывал разговоры взрослых. Понимал своим умом, какие веники лучше заготавливать и когда.

Угощался рыбой, и пил свой лимонад «Буратино» из стеклянной бутылки с железной, почти пивной, одноразовой крышкой.

И зашел в этот раз разговор о том, что украли у токаря, высшего, шестого разряда, его заслуженную «семерку».

И украли не просто так, «покататься», или вытащит по глупости и наивности магнитолу, и забрать надежно укрытые в бардачке дворники, а угнали куда-то так, что и не найти было, ни в городе, ни в районе, ни в области.

Рассказывал дядя Толя, что приняли у него заявление не охотно, как бы с презрением к его небрежению к потерянной им машине. Они в пол-уха слушали о том, что машину он получил, как заслуженный ветеран труда, и ездил на ней строго от дома до дачи.

То ли много историй таких они слушали в своей жизни, то ли не до того было им, не до машины, когда каждый день приходили известия то об одном, то о другом найденном трупе с простреленными частями тела.

Но дядя Толя горячился, распаляя свою трудовую гордость, и его остужали кружкой пенного, с подлитой в него беленькой.

Слушал и Ваня, он в общем-то хорошо относился к этому большому, трудолюбивому человеку, который стачал ему на день рождения пушечку. Она была почти как настоящая, с блестящим, выточенным внутри дулом, и колесами.

И если в дуло стереть серу от от спички, забить шариками от подшипника, то из пушечки валил дым и шарики несильно выстреливали из нее, попадая в тевтонскую оловянную конницу.

Конница падала, и псы рыцари очередной раз проигрывали сражение.

Мальчик слушал историю, и когда все пошли на перекур, важно закутавшись в полотенца, он все крутил железную крышку от бутылки с газировкой, и как-то незаметно порезался. Острый край пробки скользнул по руке, задев капилляры и кровь выступила у него между большим и указательным пальцем. Капелька сползла на запястье, а потом, как-то сама собой капнула на портфель, дяди Толи, сидевшего на скамье со спинкой рядом с ними.

И вдруг Иван как бы поднялся над своим телом, над предбанником, где сидели, выпивали, отдыхали мужчины, пришедшие в баню, а потом взлетел над самой баней, над припаркованными у нее джипами, и копейками. Многие ехали в нее, зная, что ни один, самый придирчивый гаец, не остановит едущего из бани человека. Не по правилам и обычаем было бы это. И не задержался бы такой гаишник, ни в городе, ни быть может, на этом свете.

Взлетел Ваня и дальше, и несла его неведомая, но неодолимая сила. И вдруг увидел он мастерскую, где стояла машина, вишневая, такая как у дяди Толи, и увидел он игрушку, повешенную на переднее зеркало. И вспомнил, как играл с ней, пока ехали они на рыбалку зимнюю, и как топил дядя Толя печку не жалея, и как хорошо ему было, той почти ночью спасть в теплой машине.

И увидел он надпись над мастерской, и гласила та надпись, что это мастерские соседнего с ними городка, в котором добывали и уголь, и делали кокс, и что занимается мастерская на улице Героев Шахтерской славы, всем, от покраски кузовов и иных частей, до сборки машин из материалов заказчика.

И слышал Ваня разговор, что скоро будут они «пускать в оборот» и пригнанную им «семерку». И слышал, что говорили они пренебрежительно о дяде Толе, и что смеялись над ним и потешались.

Очнулся он, когда тронул его отец за плечо. Не заметил он ни странности сына, ни крови, поскольку пустяковая была рана, и они пошли вновь в парную, где веником Ваня был приведен в чувство реальности.

Но при этом, видения он своего не забыл. Наутро, когда отец шел в гаражи, чтобы подготовить машину к зимней езде, Ваня напросился к ним. Они шли по сонному, осеннему городу. И пришли к ряду гаражей. Отец возился с внешним, обманным замком с железной дужкой, а потом открыл замок потаенный, которым гордился. У многих прошлой зимой повскрывали гаражи, охотясь и за ломом, и за заготовками, но их замок выдержал, хотя старый замок с дужкой валялся рядом с дверью.

Отце выгнал их машину. Подошел и дядя Толя, помятый после вчерашнего. Но это было нормально. Рабочие пили в субботу, приводили себя в норму рассолом и компотами в воскресенье, и являлись трезвыми в понедельник. Не все, конечно, только те, кто себя уважал. И, естественно, и отец Вани, и дядя Толя, себя блюли.

Ваня, выбрав момент подошел к дяде Толе, и сказал, что знает, где его автомобиль. Отец и дядя Толя переглянулись, но не спросили откуда он это знает, поскольку тон у Вани был слишком уверенный.

Знающий был тон, правильный. Мальчик продолжил. Назвал город. Назвал улицу и мастерскую. А еще сказал:

— Надо действовать быстро, потому что к середине неделе машина уедет на Юг, откуда, как с Дону выдачи нет.

Мальчик уже читал про казаков и разбойников, и поэтому употребил это выражение.

Дядя Толя и отец мальчика переглянулись. Отец вытер руки от масла. И даже не надев обручального кольца, посадил сына на сиденье заднее, дядя Толя сел на сиденье переднее, и они поехали в отдел.

По случайному стечению обстоятельств следователь, ведший дело был на месте.

В пятницу было совещание, на котором разбирался пришедший из Святого-Петрограда пришел указ Императора. Обеспечить спокойствие подданных Империи, и по возможности прекратить кражи и угоны автомобилей. Если за кражи отвечал другой отдел, и голова должна была болеть у него, то за автомобили отвечал именно этот, конкретный капитан милиции.

Он сидел и разбирал заявления, и жег в свой выходной казенный свет. Из дежурки позвонили. Он дал добро, и трое человек, двое мужчин, в промасленных робах и с руками в масле, и один мальчик, на которого пропуск не выписывали, поскольку он шел с отцом, нарисовались у него в кабинете.

Дядя Толя сумбурно изложил свою версию того, где может быть автомобиль. Рассказывать, что это он узнал от пацана он не стал. А сослался на родственника жены, который жил в соседнем городе, который случайно увидел его автомобиль в мастерской, куда приехал менять подшипники.

Следователь не особо доверял этой информации, и уже не раз посылал этого потерпевшего, уже за последний месяц успевшего надоесть ему. Но делать этого не стал, поскольку последний указ изменил если не все, то многое. Причем в этот конкретный момент времени.

Было понятно, что через месяц об этом указе бы подзабыли, и цифра угнанных автомобилей была бы статистикой, но конкретно сейчас, нужны были раскрытые дела. Или хотя бы не появление новых. А с этим было тяжело.

Была проведена беседа со своими «деловыми», занимающимися кражами с автомобилей, и было получено согласие «попритихнуть».

Но вот с гастролерами, он ничего поделать не смог.

Он не стал направлять запрос в соседний город. А еще раз все проанализировал и отлучился к своему начальнику, благо тот тоже сидел над отчетами и статистикой.

Они о чем-то поговорили, и пригласили троицу посетителей. И там, немного робея перед двумя просветами на погонах, дядя Толя вновь повторил свою историю, добавив для несомненности деталь о его игрушке на зеркале.

Ваня покивал, и тоже подтвердил, что игрушка, и именно такая в машине была.

Неизвестно, что сработало больше, но тянуть не стали. До соседнего города было не далеко. Начальник отдела посмотрел на часы. Согласовал группу прикрытия. Командир которой был тоже не прочь покатиться. Ведь у него тоже был свой отчет. И как раз участие в важном для руководства мероприятии могло принести неплохие результаты.

Да и знал он когда-то дядю Толю, который возился с пацанами со своего двора, и мастерил им разные полезные штуковины.

Если он правильно помнил, то свисток, сточенный дядей Толей, до сих пор лежал у него где-то в отцовском гараже.

Были утрясены формальности, и местных в известность решили поставить только после завершения операции. В случае успеха, начальнику милиции района было что ответить любому из руководителей области.

А вот случае неудачи, ответственность бы нес ретивый капитан. То есть никто. Людей в милиции не хватало. Многие ушли в частные охранные предприятия, многие в коммерсанты подались, и в милиции работали либо энтузиасты, либо люди, получающие дополнительные доходы, либо совсем зеленые сотрудники.

Капитан не был зеленым, но и замазан в мутных схемах не был. Хотя связи уже на работал и от благодарностей, в рамках полномочий не отказывался.

Так что начальник милиции понимал, что особых рычагов у него на капитана нет, как понимали бы это и остальные, если бы хотели вникнуть, а в случае успеха он мог предъявить это и наверху, и попутно прищучить своего соперника-коллегу из соседнего района, не в меру проявлявшего и проявляющего заботу о стаканах.

Дядя Леша, дядя Валера и мальчик Ваня были отправлены по домам, но все они поехали в гараж, и там, уже без удовольствия, повозились с машиной.

Как потом рассказывал командир отряда СОБРА, они появились на порогу автомобильной мастерской уже под вечер.

Осенний день догорал красками, и хозяева мастерской намеривались выпускать собак. При этом ворота были не закрыты, и они вошли быстро. Магическая команда: «Всем лежать, работает СОБР», сработала и в этом случае.

В боксе для машин они нашли и машину дяди Толи, с еще не перебитыми номерами, и даже с той игрушкой на стекле, которую они написали. Следователи провели осмотр места, обнаружилось еще несколько угнанных, в разной степени переделки машин, а также примечательный автомобиль, предположительно на котором похитили в свое время Ваню.

Хозяин мастерской запираться не стал, и сказал, что купил ее с рук, по случаю, и хотел оставить себе, так что криминала на ней нет. А вот кто ее продал, он так и не вспомнил. На этом месте у него было белое пятно. Но по документам продал ее Петряну Рафаэль Эдмундович, по доверенности.

Зарегистрирован был гражданин, как ни странно в городке, по адресу, на котором уже лет тридцать как был пустырь.

Пустырь этот командир СОБРа знал, поскольку регулярно выгуливал там собаку.

Пока шли действия, прибыл заместитель начальника местного райотдела. Он был слегка помят. Пытался быть вежливым, в рамках возможного, потом пытался грубить, но у него ничего не получилось. Операцию курировала область. И слишком много неопровержимых улик было уже собрано.

А через две недели дядя Толя, в той же бане, где и рассказывал историю о похищении машины, рассказывал и о ее чудесном возвращении.

Он проставлял всем честные сто грамм, и поставлял честные литры пива, разлитые в алюминиевые бидончики, и стеклянны, трехлитровые банки.

По странному стечению обстоятельств, в этот день в одной лучшей части парились и бойцы СОБРа, а в другой местные «братки», но никто из них не побрезговал угощением от простого честного мужика, токаря от Господа шестого разряда Анатолия Михайловича.

Был там и Ваня, он пил свой законный лимонад. Заедал его новомодными чипсами, которые дядя Толя купил в ларьке. И по молчаливому согласию, на голову Вани надели шерстяную шапку, и подбросить пар не просили.

Дядя Толя не рассказывал никому о том, что сказал мальчик. Об этом не упоминал его отец, но как-то все узнали, что без чуда в возвращении машины не обошлось.

Пар накатывал волнами. Заставляя тело приятно сжиматься, а потом расслабляться в тумане. Ваня сидел на полке, и впитывал атмосферу тепла, душевного разговора, и был горд, что ему разрешили сидеть на верхней полке.

А потом, после того как пиво было выпито, и съедена маленькая, сушеная, хорошо просоленная рыбка — снеток, Все с удовольствием мылись в общей зале, смывая пот и прилипшие березовые листья кипяченой водой.

Ваня намылился, и случайно обратил внимание, что шрам от железной пробки, как-то сошел на нет, и превратился просто в еще одну полосочку.

Мыло попало в глаза, и Ваня встал, и с удовольствием опрокинул на себя шайку воды, которая и смыла и пену, и грязь.

Мужики выкинули старые веники в специальный короб. Ополоснули тазики и поставили тазики для веников на место. Тазики для мытья убрали тоже.

Они вышли. Вытерлись на сухо полотенцами. И оделись в чистое, хорошо пахнущее белье. Бутылки и бидончики тоже были упакованы. Стеклянная бутылка из-под лимонада отдана банщику.

Ваня оглянулся. Бани закрывались и последние компании собирались по домам.

После себя Собровцы оставили честные бутылки водки. И стеклянные кружки под пиво. Братки оставили после себя бутылки из-под джина, и жестяные пивные банки.

Мужики убрали за собой все сами.

День, начавшийся хорошо, заканчивался еще лучше. Машина была обмыта вновь и люди возвращались по домам. Ваня лег спать, и ему ничего не снилось. Ни порезанный палец, ни бандиты-угонщики, ни хороший, жаркий пар и березовые веники.