Магия и Мускулы

Пролог: Разминочный подход

Тисовая улица была одним из тех мест, на которые достаточно взглянуть всего один раз, чтобы понять: здесь живут совершенно нормальные люди. Дома стояли ровными рядами, лужайки были подстрижены так старательно, словно каждая травинка заранее знала своё место, изгороди не лезли на тротуар, машины выглядели чистыми и ухоженными, а мусорные баки появлялись у дороги только тогда, когда им следовало там появляться. Конечно, даже здесь случались прискорбные исключения вроде слишком громких детей или криво подстриженных кустов, но в целом улица могла гордиться собственной нормальностью и образцовостью для всего Соединённого Королевства. Ну и особенно хорошо сюда вписывался аккуратный дом семейства Дурслей, где всё было чисто, правильно и, что самое главное, совершенно обычно. Ну… почти совершенно.

Вот дверь дома тихо отворилась, и наружу выглянула девочка лет тринадцати, что сперва быстро посмотрела по сторонам, словно проверяла, не собираются ли небеса внезапно разразиться дождём. Не обнаружив ничего подозрительного, Генриетта Поттер вышла уже целиком, прикрыла дверь и направилась к красивой клумбе. Дома её почти всегда называли короче и куда нежнее – Генри. И это ласковое сокращение отлично ей подходило, ведь сама девочка была заметно красивой даже для столь юного возраста: невысокая даже по сравнению со сверстницами, с мягкими правильными чертами лица, большими изумрудно-зелёными глазами и густыми чёрными волосами минимум до лопаток. Последние обладали характером едва ли не более упрямым, чем хозяйка, так как их можно было расчесать и уложить, а потом обязательно находилась прядка, решившая, что никакие правила лично её не касаются. Сегодня таких было сразу несколько, но Генри уже не обращала внимания, присев у клумбы так, чтобы не испачкать лёгкое летнее платьице.

Садоводом Генри себя не считала, но помогать по дому умела и любила. Потому она сперва осторожно полила цветы, затем взялась за небольшие ножницы и срезала подсохшие кончики там, где это было необходимо. Делала всё неспешно и аккуратно, чтобы даже тётя Петунья, весьма требовательная в вопросах порядка, вряд ли нашла к чему придраться. Тем более размеренность себе юная леди вполне могла позволить, ведь вокруг стояло погожее прекрасное утро, где-то вдали проехала одинокая машина, со стороны соседнего двора донёсся лай собаки, над изгородью чирикали птицы и… раздался странный глухой звук. Будто нечто очень тяжёлое опустили на землю. Но Генри даже головы не подняла. Через несколько секунд звук повторился, следом послышался металлический скрип и тяжёлый выдох. Девочка лишь чуть передвинула лейку и продолжила заниматься цветами.

Удар повторился вновь. Потом ещё раз. Затем ещё. Каждый сопровождался всё тем же скрипом металла и размеренным дыханием, причём в какой-то момент по воде в оставленной рядом лейке прошла лёгкая рябь. Вот теперь Генри посмотрела в сторону боковой стены дома, за которой располагался задний двор. Не напугано, не встревоженно и даже не удивлённо — скорее с тем выражением, с каким смотрят на часы, вспоминая, сколько там ещё осталось времени. Девочка мельком оценила уже почти приведённую в порядок клумбу, отметила оставшиеся недочёты, лишь затем закончила начатое, собрала всё использованное и направилась в обход дома, туда, откуда продолжали доноситься столь подозрительные звуки.

Стоило ей завернуть за угол, как очередной тяжёлый вдох сменился металлическим скрипом, затем короткой паузой и новым глухим ударом. Кто-нибудь менее привычный вполне мог начать всерьёз задаваться вопросом, что же такое завелось за домом у этой тихой семейки. Особенно крупный зверь? Неведомое чудовище? Или нечто ещё более страшное? Ну-у-у… Нет, ответом было: “Ничего подобного, это просто Дадли Дурсль делал свои утренние упражнения, сейчас, например, приседал со штангой”

– Дадли, тебе долго ещё? – ласково поинтересовалась Генри, показавшись из-за угла и совершенно спокойно наблюдая, как брат в очередной раз опускается вниз с массивным стальным инвентарём на плечах, а затем так же размеренно поднимается обратно. – Мама уже скоро позовёт нас завтракать, и, если ты опять придёшь весь мокрый, она сперва отправит тебя в душ, а еда остынет.

– Осталось ещё десять, – коротко ответил Дадли, даже не сбившись с дыхания, после чего совершил очередное приседание. – Теперь девять.

– Хорошо, тогда я подожду, – легко согласилась Генри и, поставив садовые принадлежности возле двери, присела на край небольшого крыльца. Торопить брата она не собиралась, ибо прекрасно знала: если Дадли сказал десять, значит будет десять. В вопросах тренировок он вообще обладал удивительной, временами даже несколько пугающей дисциплиной, которая появилась ещё в раннем детстве и с каждым годом становилась лишь сильней.

Если Генриетта была невысокой и рядом с братом казалась совсем уж миниатюрной, то Дадли природа словно решила создавать по иному чертежу. В тринадцать он уже заметно возвышался над большинством сверстников, а широкие плечи, поджарое сложение и развитая мускулатура делали его похожим скорее на героя старинной картины, зачем-то одетого в современную одежду. При этом в нём не было ни грамма какой-либо лишней массивности или той “вздутости”, которые Генри пару раз видела у других спортсменов в тренажёрном зале, куда однажды попала, когда отец хотел записать Дадли на занятия. У её брата в отличие от них всё выглядело гармонично и каким-то несправедливым образом сочеталось с правильными чертами лица, насыщенно-голубыми глазами, да аккуратно уложенными светлыми волосами. Последнее было заслугой тёти Петуньи, отчего даже после тренировки причёска Дадли временами выглядела приличнее волос Генри после десяти минут борьбы с непослушными локонами

Когда-то вот это вот всё действительно пугало девочку. Нет-нет, не сам Дадли, ибо его Генри не боялась, кажется, вообще никогда, но вот то, чем он занимался… вот подобное имело место быть. Хотя потом страх сменился сперва непониманием, ну а окончательно масштабы… кхм… своеобразности братца юная леди осознала, когда пошла в школу и увидела занятия других мальчиков на физкультуре. Один одноклассник после пары десятков отжиманий ходил весь следующий урок гордый собой, словно покорил гору. Генри тогда благоразумно промолчала о том, что Дадли в похожем возрасте считал в десять раз большее количество повторений скорее разминкой, а позже она вообще перестала сравнивать брата с кем-либо. Так было проще для всех, особенно для благоразумия самой девочки.

– Четыре, – в это время спокойно произнёс Дадли, в очередной раз опустившись вниз, – Последние три.

Генри невольно улыбнулась. За долгие годы она не просто привыкла к тренировкам брата, но даже нашла в них нечто успокаивающее. Всё происходило как-то совсем размеренно: сперва вдох, затем движение, короткая пауза, подъём, выдох. Дадли не спешил и относился к происходящему так, словно подобное было самой обычной частью утра. И почему-то, когда Генри слышала знакомое ровное дыхание, ей самой становилось спокойней. Брат тренировался, тётя Петунья хлопотала по дому, дядя Вернон скоро спустится к завтраку – значит всё было в порядке.

И да, хорошее это слово “брат”. Именно так Генри уже лет пять точно называла Дадли у себя в голове, пускай формально он приходился ей кузеном. Но такое обозначение их родства использовалось почти исключительно для посторонних, тогда как для неё самой всё было проще: они росли в одном доме, вместе завтракали, спорили, мирились и знали друг о друге побольше, чем иные родные братья с сёстрами. Так что да, Дадли был её старшим братом, а сама Генри для него сколько себя помнила была или “мелкой”, или “сестрёнкой” и никак иначе. Правда мелкой всё же чаще, прямо-таки до раздражения, особенно когда этот огромный дуболом без предупреждения подхватывал её на руки… хотя совсем уж сильно злиться на подобное у Генри почему-то никогда не получалось.

– Один, – наконец произнёс Дадли и выполнил последнее приседание, после чего уверенно выпрямился, постоял так пару секунд и только затем снял штангу с плеч, опустив её на землю с тем самым глухим ударом. – Всё, я закончил.

– Я заметила, – с лёгким весельем проговорила Генри, поднявшись со своего места. – Пойдём? Я почти уверена, что вот теперь то мама уже приготовила завтрак.

– Угу, – коротко отозвался Дадли, вытер лоб заранее приготовленным полотенцем и бодро направился к задней двери. Правда возле самого входа выяснилось, что у молодого человека имелся шанс вообще до завтрака не добраться без очередного семейного происшествия.

Дадли привычно взялся за дверную ручку, провернул её и уже начал тянуть дверь на себя. “Начал” здесь ключевое слово, потому что в тот же миг поверх его ладони легла куда меньшая девичья рука.

– Дадли, – очень ласково произнесла Генри, после чего столь же ласково сняла пальцы брата с ручки. – Папа ведь совсем недавно заменил здесь дверь, помнишь?

– Угу, – не совсем понимая, к чему ведёт сестра, кивнул тот.

– И она теперь открывается в другую сторону, – продолжила девочка, свободной рукой слегка толкнув дверь внутрь дома, ну а та совершенно послушно отворилась. – А если бы ты ещё немного потянул её на себя, братец, то она будет открываться сразу во все стороны. Потому что ты её просто вырвал бы.

На несколько секунд Дадли замер, после чего посмотрел на дверь. Потом на ручку. И лишь затем на собственную ладонь, которой только что совершенно искренне пытался победить новые петли голой силой. Где-то в глубине голубых глаз наконец вспыхнул огонёк осознания.

– А, ну точно, – совершенно серьёзно проговорил он и благодарно кивнул сестре. – Забыл как-то об этом, спасибо что напомнила. А то я бы правда сломал, и папа опять ругался бы.

– Вот именно, – удовлетворённо отозвалась Генри, первой заходя внутрь. Выводы брата были удивительно точными, так как папа действительно бы ругался. Даже не потому, что Дадли опять сделал нечто физически неправильное для обычного человека, к такому в семье уже как-то привыкли, а потому что дверь была новой, хорошей и стоила денег. А Вернон Дурсль относился к бессмысленной порче хороших вещей примерно так же, как тётя Петунья к грязным следам на только что вымытом полу… то есть плохо. Очень и очень плохо.

Внутри доме же парочку встретил гул пылесоса и Петунья Дурсль, наводившая порядок в гостиной. Нужно ли это было? Не совсем, просто то, что любой посторонний назвал бы идеально чистой комнатой, для хозяйки пока лишь находилось на пути к идеальному состоянию. Петунья вообще умела заметить криво стоящую рамку едва ли не с другого конца комнаты, а пыль воспринимала почти как личное оскорбление и заклятого врага. Худая, всегда аккуратная и собранная, она даже во время обычной уборки выглядела так, словно в любую секунду могла ожидать чрезвычайно важного гостя.

– Вот вы где, – заметив детей, проговорила Петунья, а после внимательно посмотрела на сына. Взгляд закономерно остановился на влажных после тренировки волосах, отчего женщина чуть поджала губы. – Дадличек, после завтрака сразу в душ. И не садись пока на светлые кресла, пожалуйста.

– Конечно, ма, – сразу же согласился Дадли.

– Генри, цветы полила? – уже мягче поинтересовалась Петунья у девочки.

– Да, тётя, и кончики подрезала там, где нужно, – аккуратно отчиталась Генри. – Ножницы с лейкой пока оставила у задней двери, после завтрака уберу.

– Хорошо, милая, – удовлетворённо кивнула женщина, после чего вновь включила пылесос, сделала ещё пару движений и остановилась возле дивана. Несколько секунд Петунья оценивала расстояние между насадкой и полом под мебелью, затем перевела взгляд на сына. – Дадличек, не мог бы ты…

– Конечно, ма, сейчас, – даже не дав матери закончить просьбу, сразу же подтвердил Дадли и подошёл к дивану. Генри, прекрасно понимая, что сейчас будет, лишь чуть отошла в сторону, а подросток наклонился, одной рукой взялся за ближайшую ножку и без малейшего видимого усилия поднял весь диван примерно на высоту собственного пояса.

– Вот так нормально? – уточнил он, повернув голову к матери.

– Да, дорогой, только чуть выше с этой стороны, – буднично попросила Петунья и тут же принялась пылесосить открывшийся участок пола.

Генри наблюдала за происходящим с совершенно спокойным лицом, лишь пытаясь вспомнить, когда же подобное действо стало совершенной нормой для уборки в данном доме. А так… ну, Дадли держал одной рукой большой диван, мама убирала под ним пыль и за окнами светило солнце. Самое обычное утро самой обычной семьи.

И именно в этот момент сверху послышались тяжёлые шаги, а спустя несколько секунд на лестнице показался Вернон Дурсль. Глава семейства был мужчиной крупным, всё ещё несколько полноватым, но с легко угадываемой мощным мышечным корсетом, стоило ему лишь напрячься чуть сильнее обычного. Пшеничные волосы аккуратно уложены, голубые глаза ещё сохраняли утреннюю сонливость, зато пышные усы выглядели совершенно бодро и внушительно. Вернон собирался поприветствовать семью, но тут его взгляд упал на сына, поднятый диван и наконец на то, как именно Дадли его держит.

– Сын, – очень серьёзно начал Вернон. – Ты что делаешь?

Дадли замер, явно пытаясь понять, в чём проблема. Он даже карикатурно посмотрел себе под ноги, после на диван в свой руке и после вернул свой взор на отца.

– Маме помогаю, – честно ответил парень и даже немного приподнял диван, словно демонстрируя доказательство.

– Это я вижу, – тяжело вздохнул Вернон, после чего указал пальцем на руку сына. – Ты зачем его за ножку одной рукой держишь? Она ведь сейчас обломается. Возьмись нормально за раму и держи двумя руками, нечего хорошую мебель портить.

– А-а-а… – протянул Дадли, моментально осознав смысл замечания. После чего без всяких возражений перехватил диван уже как было велено. – Как-то так?

– Во-о-от, совсем другое дело, – удовлетворённо кивнул Вернон и лишь теперь обратил внимание на остальных. – Доброе утро, дорогая. Доброе утро, Генри.

– Доброе утро, дядя Вернон, – с улыбкой ответила девочка.

– Доброе, дорогой, – также отозвалась Петунья, как раз закончившая с последним участком пола. – Всё, Дадличек, можешь поставить.

– Угу, – аккуратно вернул блондин диван на прежнее место, причём сделал это теперь так осторожно, словно держал не тяжёлую мебель, а нечто чрезвычайно хрупкое.

– Вот и хорошо, – одобрительно проговорил Вернон и машинально поправил одну из подушек. – И запомни сынок – вещи беречь надо, ведь их может быть купить легко, но потом ещё попробуй найди такую же хорошую.

– Завтрак уже на столе, – сообщила Петунья, убирая пылесос в сторону. – Так что идёмте, пока ничего не остыло.

На это предложение никто возражать не стал. Дадли уж точно, ибо после тренировки аппетит у него обычно приобретал размеры, которые Петунья временами называла “совершенно неприличными”. Так что вся семья дружно направилась на кухню, оставляя за собой чистую гостиную, целый диван и заднюю дверь, которая благодаря Генри всё ещё оставалась прикреплена к дому. Для совершенно обычного утра семейства Дурслей результат был вполне неплохим.

Сама же кухня у Дурслей, как и всё в доме, была местом аккуратным и устроенным так, чтобы каждая вещь находилась там, где ей положено. На столе уже стояли тарелки, исходил паром чай, а в центре красовалось количество еды, которое было для обычной семьи несколько чрезмерным. Да, даже учитывая, что их было аж четверо. Впрочем, стоило Дадли сесть на место, как вопрос у любого стороннего наблюдателя отпал бы сам собой. Собственно, сама Петунья давно усвоила: сын после утренней тренировки относился к завтраку с серьёзностью человека, пережившего голодовку, и потому готовила с запасом. Генри только потянулась к чашке, как тётя уже положила ей тост, явно считая, что одним чаем растущий организм сыт быть не может.

– Спасибо, тётя, – с улыбкой поблагодарила Генри и принялась намазывать тост джемом, пока напротив Дадли методично расправлялся сначала с яйцами, затем с сосисками и уже поглядывал в сторону оставшихся тостов. – Дадли, ты хоть жуй нормально, никто у тебя завтрак не отберёт.

– Я нормально жую, – несколько удивлённо отозвался брат, после чего действительно стал жевать медленнее, видимо решив, что раз сестра сделала замечание, то со стороны всё выглядело не так уж хорошо. – Вот, теперь нормально?

– Теперь да, – удовлетворённо кивнула Генри, а Вернон, устроившийся во главе стола с газетой, одобрительно хмыкнул. В доме Дурслей вообще бытовало немало подобных мелких правил: не говорить с набитым ртом, не оставлять после себя грязную посуду, не класть локти на стол и, как выяснилось совсем недавно, не пытаться открывать новую заднюю дверь в неправильную сторону. Последний пункт, правда, пока касался преимущественно одного единственного члена семьи и время от времени нарушался, но они работали над этим.

В любом случае, если смотреть со стороны, семейство и вправду жило хорошо и, что для хозяев имело особое значение, совершенно нормально. Вернон ходил на работу, Петунья следила за домом, дети учились, помогали по хозяйству, временами спорили и так же быстро мирились. Соседи при всём желании посплетничать не могли предъявить Дурслям ничего интереснее того, что их сын уж слишком высокий, а племянница чересчур красивая и воспитанная. Ну да, случались кое-какие странности. Но у кого их нет? Вот у Генри, например, из таких странностей были волосы.

С волосами девочки тётя Петунья в своё время вела долгую и бесславную войну. Они плохо укладывались и совершенно не желали сохранять ту длину, которую им пытались придать. Как-то Петунья отвела племянницу к парикмахеру и велела сделать причёску покороче, чтобы где-то до плеч. Ну и вечером, когда новую причёску представляли мужской части семьи, всё выглядело прекрасно. Да вот только на следующее утро Генри проснулась с волосами почти прежней длины. Петунья несколько минут молча смотрела то на девочку, то на расчёску, после чего сказала лишь, что сегодня они опоздают к завтраку. Попытки потом повторялись с тем же результатом, отчего семья решила оставить волосы в покое. Пускай волосы растут как растут, раз им так хочется.

Было ли это странно? Возможно. Но Генри была здоровой, волосы выглядели хоть беспорядочно, но по-своему красиво, а потому проблему лучше было не трогать. Примерно туда же Вернон когда-то определил привычку Дадли заниматься с весами, от которых у любого тренера случился бы нервный припадок. Сын никогда ни с кем в школе не дрался, учился прилично и всегда помогал матери. Какая же тут проблема? Совершенно нормальный, благовоспитанный мальчик. Очень сильный, конечно. Но разве плохо, когда ребёнок растёт крепким и здоровым? Вот Вернон считал, что это не проблема, хотя конечно в своё время бегать за четырёх летним карапузом ему было тяжеловато.

– Дадли, не забудь после завтрака убрать за собой, – напомнила Петунья, хотя особой необходимости в этом уже давно не было. Сын и без того первым делом собрал свою тарелку, чашку и приборы, стоило закончить с последним тостом. – И в душ, дорогой. Мы не поедем в зоопарк, пока ты пахнешь так, словно уже успел там побывать.

– Конечно, мам, – сразу же согласился тот, поднявшись из-за стола. – Я посуду помою, потом в душ. И можно я после возьму пару профитролей? Не сейчас, а потом. Ну… после душа.

– Можно, – благосклонно разрешила Петунья, и лицо Дадли едва заметно посветлело. Профитроли он любил давно и совершенно искренне. Не то чтобы иные сладости были молодому блондину противны или он их не ел, Дадли очень даже ел всё вкусное и с повышенным содержанием сахара, просто именно эта сладость пришлась ему больше всего по душе. Так что, если дома появлялась коробка с нужным содержимым, остальным разумнее было заранее отложить себе несколько штук, иначе к вечеру делить могло оказаться уже нечего.

Дадли взял тарелку, сделал два шага к раковине и вдруг замер. Причём замер настолько резко, что Генри, уже знакомая с подобными паузами брата, сразу насторожилась. Обычно именно так он выглядел в момент, когда вспоминал что-нибудь важное, забытое буквально пять минут назад.

– Штанга, – наконец произнёс Дадли с таким выражением, будто это одно слово объясняло вообще всё. В его случае, впрочем, так оно и было. – Я её во дворе оставил.

– Тогда сначала её убери, а потом посуду, – тут же распорядилась Петунья, даже не удивившись. – И не оставляй полотенце на крыльце.

– Угу, – кивнул сын и направился к задней двери, но уже на полпути обернулся к Генри. – Ты профитроли будешь?

– Один, наверное, – подумав, ответила та. – Только ты мне оставь этот один, хорошо?

– Оставлю, – совершенно серьёзно пообещал Дадли и вышел из кухни. Генри проводила его взглядом и тихо улыбнулась. Вот за подобные вещи на него и было сложно злиться дольше пары минут: брат мог забыть про дверь, штангу или лежащее на крыльце полотенце, но если Генри просила оставить ей один-единственный профитроль, то Дадли бы сделал всё возможно, чтобы этот профитроль пережил, наверное, даже конец света.

После ухода Дадли на кухне стало непривычно тихо. Вернон сложил газету, Петунья наконец села сама и налила себе чая, а Генри, закончив с завтраком, принялась помогать складывать посуду ближе к раковине. Впрочем, долго заниматься этим ей не дали, ибо сегодня всё же был день не совсем обычный, даже если семья Дурслей очень любила именно такое определение.

– Генри, милая, ты помнишь, что выезжаем сразу после того, как Дадличек приведёт себя в порядок? – спросила Петунья, отпив немного чая. – Если не будем тянуть, то к открытию как раз успеем спокойно добраться, а там и народу ещё будет не так много.

– Конечно помню, тётя, – тут же подтвердила девочка. – Я уже всё приготовила. Только переоденусь перед выходом.

– Вот и умница, – одобрительно сказала женщина. Сегодня Дадли исполнялось тринадцать, и праздновать решили поездкой в зоопарк. Именинник сам выбрал именно его, потому что, по собственным словам, “там интересно и на горилл посмотреть можно”. Вернон счёл аргумент разумным, Петунья не возражала, а Генри была только за, ведь животных она любила куда больше многочасовых походов по магазинам, которые тётя временами называла отдыхом.

– В обед перекусим там, если место будет приличное, – продолжил уже Вернон, отложив газету. – А вечером домой. Торт мать заказала хороший, подарки спокойно откроем здесь, без этой суеты. Вообще не понимаю людей, что тащат подарки куда-то в город, а после беспокоятся о том, не забыли ли они чего-то.

– Да папа просто хочет сперва ещё раз сам проверить, хорошо ли всё упаковано, – с невиннейшим выражением заметила Генри, чем заслужила одновременно смешок Петуньи и подозрительный взгляд дяди.

– Я просто предпочитаю порядок, – с достоинством ответил Вернон, поправив усы. – И, между прочим, один из подарков тяжёлый, так что его уж точно не следует таскать туда-сюда, так как упаковка порвётся.

– Конечно, – моментально сказала Генри, хотя улыбка выдавала её с головой. Петунья бросила на мужа выразительный взгляд, тот кашлянул и снова потянулся к газете, явно решив больше не развивать тему подарков. Всё было спокойно, уютно и привычно: за окном светило летнее солнце, чай приятно пах, а со двора даже не доносились удары штанги, потому что её владелец как раз должен был убирать инвентарь на место.

Но внезапно со стороны входной двери раздался странный звук.

Он не был похож ни на падение металла, ни на обычный грохот, которым Дадли временами сопровождал занятия. Скорее короткий шлепок, после которого послышался чужой мужской возглас, оборвавшийся на половине слова. Внезапно всё стало замолкло и стало тихо. Генри повернула голову к двери, Петунья застыла с чашкой у губ, а Вернон опустил газету и нахмурился. За годы воспитания сына он привык сперва выяснять, что произошло, и только потом решать, стоит ли волноваться и сколько будет стоить ремонт.

– Что он там ещё сделал? – первой нарушила тишину Петунья, и в голосе женщины слышалось больше усталого материнского подозрения, нежели тревоги.

– Сейчас узнаем, – Вернон уже собирался подняться, когда ручка двери медленно опустилась. На этот раз, к огромному счастью двери, в правильную сторону. Створка открылась, и в кухню вошёл Дадли. Сам он выглядел совершенно целым, спокойным и даже немного довольным собой, вот только за ворот чёрной одежды в одной руке тащил какого-то незнакомого мужчину, чьи ноги периодически цеплялись за порог.

Несколько секунд смотря на эту картину семья молчала, параллельно рассматривая “ношу” Дадли. Сей незнакомец был худым, болезненно бледным мужчиной с длинными сальными чёрными волосами. Под глазами залегли тяжёлые тени, нос был крупным и крючковатым, одежда исключительно чёрной и какой-то мешковатой, совсем выбивающейся из того, что ныне можно было назвать модой в Британии. Да и в целом выглядел мужчина, мягко говоря, не лучшим образом. Если заранее представить подозрительного типа, продающего у станции что-то запрещённое, схожесть выходила до неприличия сильной.

– Мам, Пап, я наркодилера поймал, – совершенно спокойно сообщил Дадли, будто принёс со двора не потерявшего сознание взрослого мужчину, а забытый кем-то пакет.

Петунья кра-а-а-айне медленно поставила чашку на стол.

– Ты поймал кого?! – переспросила она, и вот теперь в голосе женщины впервые за всё утро появилось настоящее потрясение.

– Наркодилера, – повторил Дадли и немного приподнял свою находку, чтобы всем было лучше видно. – Он возле калитки ошивался. Я вышел за штангой, смотрю, а он там стоит, прячется за изгородью, что-то себе под нос бормочет и всё на дом смотрит. Я спросил, чего ему надо, а он дёрнулся и полез рукой под одежду, видимо за веществами, ну вот я его и поймал.

– Сын, – медленно начал Вернон, глядя то на Дадли, то на бессознательного человека. – А почему ты вообще решил, что он наркодилер? Может, это… ну, не знаю, заблудившийся человек и он хотел попросить помощи?

Дадли посмотрел на отца так, словно вопрос был удивительно неожиданным и крайне сложным. Затем мальчик перевёл взгляд на мужчину в собственной руке и принялся перечислять очевидные, с его точки зрения, факты:

– Он бледный, – начал подросток, загибая палец на свободной руке. – Под глазами мешки, волосы грязные, ещё и одет весь в чёрное. За чужим домом прячется не с того ни с сего, да бормочет сам с собой. Когда я подошёл, испугался и полез что-то доставать из-под куртки… Ну и выглядит он странно.

Вернон открыл рот, собираясь возразить, но на несколько секунд задумался. Потом ещё раз посмотрел на незнакомца. Особенное внимание уделил волосам, болезненной бледности и глубоким теням под глазами. После чего выражение лица главы семейства несколько изменилось.

– Ну… – протянул мужчина, явно не желая признавать, что логика сына внезапно перестала казаться ему совсем уж безумной. – Выглядит он и правда подозрительно.

– Вернон! – возмущённо воскликнула Петунья, уже поднявшаяся из-за стола. Она первой подошла ближе, собираясь наконец нормально рассмотреть пойманного сыном “преступника”. Но чем меньше становилось расстояние между ней и вырубленным мужчиной, тем сильнее менялось её лицо. Сначала раздражение уступило непониманию, затем глаза женщины расширились, а губы слегка приоткрылись. – Постой… Дадли, отпусти его, пожалуйста. Только осторожно! Это точно не наркодилер.

– Не наркодилер? – с заметным удивлением переспросил тот, но спорить с матерью даже не подумал. Правда после её уточнения просто бросать человека на пол тоже не стал, вместо этого аккуратно подхватил его уже двумя руками и почти без усилий усадил на ближайший стул, придерживая за плечо, чтобы тот не завалился набок. – А кто тогда?

Петунья несколько мгновений молчала, разглядывая бледное лицо мужчины так, словно вместе с ним в её безупречно чистую кухню внезапно ввалилось нечто такое, что она очень давно и очень старательно пыталась оставить позади.

– Северус, – наконец тихо произнесла она. Потом, словно это имя само по себе было недостаточным объяснением для остальных, добавила уже громче: – Его зовут Северус Снейп и я… знала его раньше. Очень давно.

Генри переводила взгляд с тёти на незнакомца и обратно. В голосе Петуньи было нечто такое, отчего любопытство мгновенно стало сильнее. Всё же тётя Петунья почти не рассказывала приёмной дочери о собственной молодости до свадьбы с Верноном, а уж о знакомых, при виде которых её лицо становилось столь напряжённым, Генри не слышала вообще никогда. Она уже собиралась спросить, откуда они знакомы, как сидящий на стуле мужчина слабо дёрнулся.

Названный Снейпом пришёл в себя не сразу. Веки дрогнули, он болезненно нахмурился и медленно открыл глаза, пытаясь понять, где находится. Взгляд скользнул по кухне, по Вернону, с опаской задержался на Дадли, рядом с которым лицо мужчины приобрело крайне нехорошее выражение, и только после этого остановился на Петунье. Именно в этот момент не такой уж и незнакомец застыл.

– Петунья? – хрипло выговорил он, и женщина едва заметно напряглась, но ответить не успела. Потому что Снейп уже увидел стоящую чуть в стороне Генри.

Если до этого мужчина выглядел бледным, то теперь кровь словно окончательно покинула его лицо. Чёрные глаза широко раскрылись, дыхание перехватило, а сама Генри невольно замерла под этим взглядом, не понимая, почему незнакомец смотрит на неё так, словно увидел привидение. Хотя, если судить по его собственному виду, кто из них больше походил на привидение – это вопрос ещё спорный и явно дискуссионный.

– Л-Лили? – едва слышно выдохнул Северус и вновь потерял сознание.

На кухне повисла такая тишина, что стало слышно тиканье часов. Петунья смотрела на Снейпа, Вернон – на Петунью, а Генри вообще не понимала, почему незнакомец назвал её чужим именем, пока до девочки не дошёл один очень удивительный факт – назвал то он её не абы каким именем, а вполне конкретным, пускай сама Генри слышала его в доме приёмной семьи крайне, крайне редко. Ну а среди всех членов семейства Дурсль только Дадли сохранял почти прежнее спокойствие. Он пару секунд изучал обмякшего мужчину, затем посмотрел на мать и с полной серьёзностью подвёл итог наблюдениям:

– Кажется, у него передоз, – сообщил Дадли. – Он опять откис и в этот раз я ничего не делал.