Магия дорог. СССР.

Эпиграф

Мао Цзэдун и ЦК КПК писали Сталину о том, что коммунисты, придя к власти, установят «вечную и нерушимую дружбу» между Китаем и СССР. Они постоянно предлагали, чтобы Сталин, ЦК ВКП(б) давали им свои указания по всем вопросам внутренней и внешней политики, и твёрдо заверяли, что во всей своей деятельности КПК будет руководствоваться указаниями Москвы. Например, в докладе от 4 июня 1949 г., представленном на рассмотрение политбюро ЦК ВКП(б) делегацией ЦК КПК во главе с секретарём ЦК КПК Лю Шаоци, посетившей Москву в июне — августе 1949 г., отмечалось:

«По вопросу об отношениях между ВКП(б) и КПК Мао Цзэдун и ЦК КПК считают: ВКП(б) является главным штабом международного коммунистического и рабочего движения, а КПК представляет лишь только штаб одного направления. Интересы части должны быть подчинены интернациональным интересам, а поэтому КПК подчиняется решениям ВКП(б) ‹…›. Если по некоторым вопросам между КПК и ВКП(б) возникнут разногласия, то КПК, изложив свою точку зрения, подчинится и решительно будет выполнять решения ВКП(б)».

Глава 1 Дороги, которые нас выбирают.

Светало. За кромкой далекого леса всходило солнце. Я очнулся в придорожной канаве. Где я? И как я сюда попал, я не знал. Дорога была проселочной и канава уже заросла кустами. И, казалось, что по ней уже не ездили лет как пять. Колеи покрылись маленькой, вездесущей травой. А по бокам от канавы не было ни бутылок, ни стекол, ни пачек сигарет. Впрочем, этого в этом мире могло бы и не быть. В смысле стекол, пластиковых бутылок и сигарет.

Да, приятно познакомиться. Меня зовут Виктор, для друзей Вик. И я путешественник по мирам.

Как это началось, я не помнил. То есть помнил, что было до этого. И что стало после. А вот самого момента я не помнил.

Всю мою сознательную жизнь мне говорили. Говорили, чего мне не надо делать.

Не ходить гулять в Африку, не ложится на краю.

И наоборот, все время говорили, что делать надо. Надо есть кашу. Надо убирать за собой постель, надо чистить зубы. И надо учиться. Обязательно надо учиться. С Лениным я тогда не был знаком, но фраз его выучил твердо, ведь она регулярно звучала из уст мамы: «Учиться, учиться, учиться. И еще раз учиться».

Бабушка добавляла: «Век живи, век учись, а дураком помрешь». Но мама предпочитала эту фразу не слушать. Она уважала свою маму. Хотя и жаловалась подругам, сидя за бутылочкой, что бабушка пагубно влияет на внука, бесконечно балуя его.

Но маму я все-таки слушал больше. И вот однажды, я собрался в институт.

Надел свою любимые кроссовки, надел джинсы и толстовку. Положил в рюкзак планшет с начатой игрой, кивнул матери, готовившей что-то на завтрак. Вышел на майскую улицу, покрытую инеем, и сел в свой любимый автобус. Он вез меня через центр города к Университету, стоявшему на другом берегу реки.

В стекла стеклах играли солнечные лучи, и я задремал. Голова болела после вчерашней встречи.

А встречались мы вчера с друзьями, и крепко посидели. То есть посидели на мягком диване. Но, видимо, с крепким. Частично окончания вечера я не помнил. Так что после крепкого, вполне возможно было и легкое.

Но в Университет идти было надо. Просто необходимо. Ведь преподаватель на первой паре был строгий, и зачет у него могли сдать не многие. А мне нужен был этот зачет. Без него вся моя стройная легенда, о моих отличных достижениях летела коту под причиндалы.

А причиндалы у кота намечались огромные. Да, надо отметить, что отца у меня не было. И третий подряд семестр на «отлично», давал мне шансы на Президентскую стипендию.

Но, скажите Творцу о ваших планах…

Как мне представлялось потом, водитель грузовика, везущий на бесконечные стройки в центр столицы кирпич, цемент, песок и прочие сыпучие материалы, не спал больше трех суток. Его веки закрывались, и он уснул. Уснул, грезя о своем доме, где-то в тех краях, где никогда не бывает снега. Грезя о персиковом саде, и прочих прелестях жизни.

Но он уснул за рулем. И многотонный грузовик въехал в бок автобуса. И его бампер, сминая мягкое железо, и разбивая стекла на тысячи кусочков, вонзающихся в сердце, убил и меня и других пассажиров.

Впрочем, может быть, я был не прав. Может быть за рулем сидел мой соотечественник. И представлял дом, и яблоневый сад, где-нибудь в области.

Но это не отменяло того факта, что грузовик вошел в автобус на полной скорости. И убил многих, в том числе и меня.

Я видел, приоткрыв глаза, как рассыпается хрупкая защита, и как на меня летит стекло, железо и белый свет.

В тот раз я очнулся в каком-то средневековом городе. Серые стены нависали над узкими, не видавшими долгие годы света, улочками.

Там было много крыс, дурно пахло, а еще ходили какие-то солдаты с пиками, и кололи всех, до кого могли дотянуться.

А поскольку пики были длинные, они дотягивались до всех, в том числе и до меня.

Они убили меня быстро. Пика вошла в живот. И последнее, что я видел, было дурно пахнущее лицо солдата, шарящего по моей сумке в поисках денег. Глаза закрылись. Кровавый туман сменился вновь белым светом.

И я очнулся в воде. Надо мной было небо. А вокруг была вода. Я решил, что меня вынесло в море. И там, я, естественно, пошел ко дну. Одежда быстро намокла и все мои уроки плаванья с пятого по восьмой класс мне не пригодились. Ведь в мокрой одежде долго не проплаваешь. Я проплыл. Не долго. И особо не цеплялся за жизнь.

Берега по близости не было. А грести без цели я не смог.

Последнее, что я видел там, в том водном мире, были зеленые воды, и пузырьки, выходящие с воздухом из моего рта.

И вот теперь я очнулся в придорожной канаве. Одежда была мокрая. Но холодно мне не было.

Видимо, либо я попал в теплую климатическую зону, или, что вероятнее, было лето. По крайней мере, не было ни снега, да и трава была зеленая. А листья на деревьях, поразительно напоминавших березы, говорили о том, что это березы и есть.

А березы, как я помнил, давали листики не раньше середины мая. Ну, или к июню, если зима была суровой, а весна поздней. Я встал. Попрыгал на ноге, вытряхивая из ушей воду. Случайно застрявшую в рубашке ракушку я выкидывать не стал, и положил в карман на счастье.

Выжал, как мог легкую куртку и осмотрелся. Ни огромного дерева со мхом, ни даже камня с надписями, ни даже банального указателя передо мной не было.

Но как я где-то читал, если есть дороги, то есть и те, кто их прокладывает.

Предположение показалось мне логичным, и я пошел по дороге. Просто, для того чтобы идти. Вода весело чавкала в мокрых кроссовках. И мне было приятно, что я не потерял хотя бы их.

Светило солнце, и березки махали мне веточками. И на душе стало хорошо. И я предпочел не думать о том, что со мной такое, и такое мне выпало посмертие, или это последние минуты жизни умирающего мозга.

В конце концов, какая разница, если я живу и дышу и чувствую?

Впрочем, полянка земляники, за которой мы с бабушкой ходили на даче, развеяла мои сомнения окончательно. Я полакомился лесной ягодой, и даже мне особо не пришлось отмахиваться от комаров. То ли комаров здесь тоже не было, то ли уже были они не такие злые. Я шел по размытой, разбитой двумя колеями дороге. В воде, набранной в колее, отражалось синее небо и облака.

Я шел и рассматривал ровный, рядами посаженный лес. И понимал, что тот, кто вырубил лес, росший здесь до этого, позаботился о том, чтобы восстановить его.

Ровными рядами высаженные сосенки, длинными иголками приветствовали погожий день. Пролетали стрекозы. И через три часа пути одежда моя подсохла, и мне стало жарко. Я снял куртку, и летнее солнце высушило и рубашку и брюки.

Людей все еще я не встречал. Хотя несколько раз видел сложенные и бревна с лесосек, и места от костров, в которых сожгли не нужные ветки.

Я присел отдохнуть около бревен. Я сидел не долго. Со стороны, откуда я пришел, раздался звук мотора. Этот звук показался мне самым радостным событием, за весь сегодняшний день. Даже пришедший вовремя общественный транспорт радовал меня меньше.

Я встал и повернулся лицом к звуку. Через несколько минут шум усилился и на дорогу выскочил старенький грузовик. То есть грузовик выглядел новым, даже с учетом заляпавшей его грязи, но я понимал, что это модель старая, похожая на модель грузовиков из старых фильмов, где на бампере были приварены хромированные буквы «ЗИЛ», «Газ», или даже «ЗИС». А за рулем должен был сидеть обаятельный, рубаха-парень, который обязательно бы подвез меня до деревни, ну, или умудренный жизнью усатый шофер, которого ждала дома жена и много детишек.

Грузовик подъехал, но за рулем оказался не опытный шофер, и даже не молодой улыбчивый водитель, а вполне уверенная в себе девица. Ей было около двадцати пяти, то есть не намного больше, чем мне, но машину вела она уверенно, и не боялась застрять ни в колее, ни в иных труднопроходимых местах.

Я поднял руку, выставив большой палец вверх. Она притормозила машину, перегнулась и открыла пассажирскую дверцу, крикнула:

— Запрыгивай! Если остановимся, застрянем!

Я разбежался, и запрыгнул на подножку машины и залез внутрь. Как ни странно, в кабине было уютно. Сиденья были удобными и большими, покрытыми мягкими чехлами, приборная панель украшена фотографиями, на которых я рассмотрел портреты советских кинозвезд, если не ошибаюсь, молодого Вячеслава Тихонова, и Ноны Мордюковой. Также было несколько фотографий не известных мне азиатских актеров, а также карточка с изображением пожимающих друг другу руки товарища Сталина и товарища Мао.

— Светлана! — сказала водитель и протянула мне руку.

Я пожал крепкую, натруженную руку Светланы и ответил:

— Вик, — и увидев ее удивленный взгляд, поправился, — то есть Виктор.

Светлана кивнула. Еще раз оглядела меня и спросила:

— Из Москвы?

Я кивнул и ответил:

— Да.

— Я так и подумала, — ответила она, — а что ты так далеко от своего стройотряда отбился?

Я не определенно хмыкнул. Ответа на свой вопрос она, видимо, получить не ожидала. И просто спросила дальше:

— Теперь, когда построили коровник, куда путь держите?

Я не знал до ее вопроса ни о коровнике, ни о том, куда мы держим путь, но все же ответил, самое простое, что мне пришло в голову:

— Дальше поедем строить.

Она опять кивнула. И от дальнейших расспросов меня спасла расширяющаяся колея, которая заставила ее прибавить газу и следить больше за дорогой, чем за разговором. Наконец, проселок кончился, и машина выехала на вполне приличную гравийную дорогу, с аккуратными канавами и даже покошенной по краям ее травой.

Светлана явственно выдохнула, и сказала:

— Ну, студент, до станции я тебя доброшу, а вот дальше сам.

— Спасибо, Светлана, — ответил я.

Она помотала головой от моей столичной вежливости, но, ни острить, ни уточнять ничего не стала.

Гравийная дорога вскоре перешла в асфальтовую дорогу, и мы въехали в аккуратный рабочий поселок с двухэтажными домами, фасады которых были отштукатурены и покрашены в желтый цвет.

Перед подъездами зданий были разбиты аккуратные цветники, и на специальных местах стояли легковые автомобили. Там были и знакомые мне по старым фильмам «Волги», и «Чайки», а также неизвестные мне, но больше похожие на американские машинки.

Проехали мы и несколько магазинов, на открытых витринах которых были разложены больше похожие на муляжи головки сыров и висели связки колбас. Стояли и газетные ларьки.

Машина проехала по улице и выехала на небольшую площадь, на которой было два памятника. Вернее был один памятник Ленину, а второй был памятник двойной, странный, невиданный мною нигде.

Двое мужчин, стоя лицом к площади и поджимали друг другу руки. На одном из них была воинская шинель, украшенная Звездой Героя и неизвестным мне орденом.

На втором была гимнастерка, с таким же орденом и Звездой Героя.

Светлана была занята, иначе я бы не мог скрыть своего удивления. Один из стоящих был, несомненно, Иосифом Виссарионовичем Сталиным. А вот второй был, также, несомненно, Мао Цзэдуном.

Мы объехали памятник и подъехали к зданию с колоннами, на котором была надпись на двух языках. Китайских иероглифов я не знал, но надпись на русском гласила, что это «Вокзал».

Я поблагодарил Светлану, и она кивнула мне в ответ. Дождалась, пока я захлопнул дверцу машины, и уехала, оставив после себя облачко сизого дыма.

Я огляделся. Площадь была ухоженная. И на ней росли высокие деревья. А среди деревьев, была надпись, тоже на двух языках.

Я прочел надпись: «Приветствуем коммунистических строителей 1970–1971 года!».

Это было неожиданно, ведь как нам говорили, что после хрущевских реформ, все памятники Сталину были снесены. Но, то ли о Хрущеве здесь никто не слышал, то ли я попал в такой мир, где не слышали о таких реформах.

Я подошел к стенду с газетами.

«Правда» от 25 мая 1970 года выглядела свежей и только что наклеенной.

Там, на передовице Генеральный Секретарь Объединенной Коммунистической Партии Советского Союза и Китайской коммунистической партии, товарищ Молотов Вячеслав Михайлович, принимал у себя, в Москве дорогого друга, Секретаря Коммунистической Партии Китая товарища Мао Цзэдуна.

Я отошел от стенда с газетой и огляделся. Небо не упало, и также по нему плыли облака. Трава также была зеленая. Вот только асфальта было много для такого маленького городка. И чисто было. Аккуратно. Но это было как раз не удивительно. На маленьком автомобильчике, больше напоминавшем игрушечный, проехал дворник. Он остановился. Вышел из машинки. Сгреб в короб только ему видимый мусор, и поехал дальше.

Такого я, конечно, ожидать не мог.

Я пошел на вокзал, открыл тяжелую, деревянную дверь. Вошел внутрь. Прохладный, побеленный зал встретил меня. Над выходом на перроны я увидел надпись: «Станция Сталинск».

Я подошел к огромной, наборной карте, на которой была изображена вся карта железных дорог Севера страны. Ярким, красным рубиновым цветом горела Москва. Городок Сталинск был обозначен зеленым изумрудом. И находился Сталинск, где-то посередине, между Пекином, горевшим желтым цветом, и Москвой.

Я рассматривал карту, и, в целом, не знал, что делать дальше. У меня не было ни денег, ни продуктов, ни, самое главное, понимания того, что и мне делать и куда держать путь.

Но отчаиваться было рано. Бытовые нужды затянули меня. В центре вокзала был обустроен маленький, питьевой фонтанчик, и я подошел и напился из него воды.

Организм, получивший воду, начал требовать и пищи, но пока с этим как-то не заладилось.

Открылась дверь вокзала и в нее вошел человек небольшого роста, одетый в белый льняной костюм. Волосы на голове у него были взъерошены, а на небольшом, курносом носу были надеты круглые очки в черной оправе.

Человечек близоруко сощурился, осмотрел зал. Потом вдруг резко остановил свой взгляд на мне, улыбнулся, и на весь пустой зал закричал:

— Товарищ Виктор Лапин, где же вы потерялись, дорогой мой!

Я растеряно оглянулся. Обращались, видимо, и совершенно точно, ко мне. Зал был пуст.

А старик, дремавший в уголке на рюкзаке, явно был не в счет.

Человек энергично подошел ко мне, протянул ладонь и представился:

— Секретарь передвижной газеты «Гудок». Товарищ Семенов.

Я пожал руку. И товарищ Семенов продолжил:

— Что же вы так задержались, товарищ Лапин?

Он еще раз осмотрел меня, и, не давая ответить продолжал:

— А где ваш багаж?

Я невнятно промычал о вздорных обстоятельствах, при которых его утратил.

Товарищ Семенов придирчиво осмотрел меня вновь. Потом улыбнулся. И сказал, больше себе, чем мне:

— Исправим, обеспечим, направим.

Я вышел из вокзала, поддерживаемый за руку товарищем Семеновым, и он объяснял мне, что из-за опоздания я упустил отправку каравана строителей и машин на строительство четвертой ветки Байкало-Амурской магистрали, и должен буду нагонять его. Я кивал, не имея представления ни о цели, с которой я буду догонять строителей, ни о самой четвертой ветки магистрали, ни даже о том, за кого меня принял товарищ Семенов.

Но, уточнят ничего пока не стал, поскольку во первых не успевал вклиниться в поток его слов, а во вторых уточнять пока было нечего.

Товарищ Семенов вел меня, цепко держа за руку, ведя к только ему известной цели. Но привел он меня туда, куда я больше всего хотел попасть.

Магическая надпись «Столовая» сияла надписями на двух языках, к чему я, впрочем, уже начал привыкать. Товарищ Семенов отдал на входе два талона на обед бдительной китаянке одетой по поварской моде в белый халат, и такой же белый колпак, и мы оказались в царстве вкусной и здоровой пищи.

Проводник мой выбрал комплексный обед номер два, состоявший из рассольника, макарон по-флотски и компота с булочкой.

Я же выбрал себе комплексный обед номер три, состоявший из щей, пюре с котлетой, неизменного компота и булочкой, только не с капустой, а с маком.

Мы сели за свободный столик, накрытый скатертью, и принялись кушать. На время первичного насыщения мой проводник был сосредоточен и молчалив.

Но, к моменту принятия компота, он снова стал разговорчив и мил.

Глава 2 Поездка.

Я наслаждался насыщенным вкусом щей, сваренных на натуральном, прекрасном мясе, и заправленным сметаной, и вспоминал о вкусе, о котором мне рассказывала бабушка. Сам, по понятным причинам, я есть такую сметану не мог, потому что родился позже.

Пришел черед и пюре, тонко размазанному по тарелке, а также котлете, источающей потрясающий аромат, а затем и компоту из сухофруктов.

Товарищ Семенов, тем временем рассказывал, что моей целью было и будет написать статью в «Московскую пионерскую правду», о поездке, на строительство магистрали. То и дело хлопал себя по карманам, говоря о том, что и задание, и удостоверение, и командировочные в редакции. Спрашивал меня:

— Как там Москва?

Потом сам себе отвечал на этот вопрос. Восхищался новыми зданиями, и новым Дворцом Съездов, построенным товарищем Молотовым, по довоенным планам товарища Сталина.

Как я понял его, этот дворец съездов был построен на месте бассейна, или еще до этого стоявшего там буржуазного Храма Христа Спасителя, и представлял собой огромное, пятисотметровое здание, сделанное из бетона и стали, и покрытое белым мрамором. А внутри был не представимо большой Зал Съезда Советов, куда собирались делегаты со всей страны, от Желтого Моря, до моря Балтийского.

А на вершине этого здания была статуя пятидесяти пяти метров, из чистого золота, и статую сначала проектировали только Владимира Ильича Ленина, но в последний момент добавили и второго Великого вождя, товарища Сталина.

И теперь Учитель и Ученик поворачивали свои головы вслед за солнцем. С утреннего востока на Запад. Товарищ Семенов понял, что сказал что-то не то.

И добавил:

— Ну конечно, товарищ Лапин, не только головы вертятся, а сами статуи на специально сделанных постаментах поворачиваются вслед за солнцем. Да что Вам рассказываю? Вы же и без меня все это и так знаете!

Я авторитетно кивнул ему. И товарищ Семенов опять начал говорить о том, о сем, поедая булочку и компот.

Он говорил о новых проспектах. И о новых площадях цветущей Москвы. Я подтверждающе мычал, и продолжал, есть свой обед.

После сытного обеда мы пошли в редакцию. Светлый кабинет с огромным столом, заваленным газетами и стоявшей пишущей машинкой и был кабинетом моего собеседника.

На дверях сверкающая золотом надпись гласила, что это кабинет главного редактора «Правды города Сталинска», а также члена-корреспондента Телеграфного Агентства Советского Союза товарища С. Я. Семенова.

Товарищ Семенов выдал мне распечатанный на машинке приказ, который гласил, что т. В. А. Лапин, студент третьего курса факультета журналистики Московского Государственного Университета им. М. В. Ломоносова, на период прохождения производственной практики, зачислен в штат газеты корреспондентом, и направлен в командировку на строительство вместе со студенческим отрядом.

Я расписался в приказе, вполне себе пишущей шариковой ручкой.

После этого мне было выдано красивое, красное удостоверение корреспондента, в котором я тоже расписался. Я открыл удостоверение с некоторым содроганием, но, тем не менее, с фотографии в удостоверении на меня смотрел вполне похожий на меня паренек. Только вот он был гладко выбрит. А у меня была вполне хипстерская бородка и усы, что, впрочем, вопросов не вызывало.

Товарищ Семенов уже успел в своем, не прекращающемся монологе обсудить романтику тайги, стройки и прочих прелестей работы в полевых условиях. При этом одобрительно глядя на меня, москвича, вполне вписывающегося в романтику тайги, строительных отрядов и легкого, но не долгого таежного лета.

Выданы мне были и командировочные из расчета тридцати двух дней, в размере шести рублей, тринадцати копеек в сутки, с учетом надбавок за сложность задания, и места выполнения — таежной зоны, что составило вполне приличную сумму в 196 рублей 16 копеек.

Товарищ Семенов отправил меня в кассу. И там, за зарешеченным окошком кассир, строгая женщина не определенного возраста и необъятной души, выдала мне три пятидесятирублевые бумажки, четыре красных десятирублевых бумажки с профилем Ленина, и шесть маленьких клочков бумаги рублевого достоинства. Шестнадцать копеек были мне выданы железными монетками.

Я расписался за них, принял деньги. Отойдя от окошка, я с удивлением рассматривал деньги. Если десятирублевые красные денежные знаки мне были знакомы, хотя и надписи на китайском были на них мне в новинку, то пятидесятирублевые денежные знаки были мне не известны.

На них был изображен профиль товарища Сталина, известный мне и по кинофильмам, и по наградам моего прадеда. Профиль был такой же как на медали «За победу над Германией». Приметный и выдающийся профиль. Также были неизменные надписи на китайском. Что они гласили, было мне не понятно, но, скорее всего, они также обозначали номинал денежных средств.

Я аккуратно свернул деньги и убрал их в карман куртки. Вернулся в кабинет, где товарищ Семенов махнул мне рукой, как бы говоря, чтобы я присел.

Сам он разговаривал по телефону:

— … как нет машины? Да ты что? К нам человек из самой Москвы приехал, а у тебя машины нет? Что мне Петру Ивановичу лично звонить? Что? Пришлешь? Попросишь? Вот и ладненько! Буду ждать!

Товарищ Семенов положил трубку. И уже обратился ко мне:

— Что Виктор, не ожидал? Выбил я тебе машину! Поедешь с комфортом, раньше поезда будешь на месте. Обещал райисполком дать самого опытного водителя! Домчит и не заметишь! Ну, чего стоишь? Присядем на дорожку.

И в этом жесте было столько домашней заботы и теплоты, что я сел на стул. И мы чуток помолчали. Затем товарищ Семенов вернулся в себя. Вновь появилась эта деловитая суетливость. Он достал из ящика стола фотоаппарат:

— Лучше немецкого трофейного, — пояснил он, — наш, советский «Зенит». Он протянул мне чехол с фотоаппаратом.

Встал и я. Взял технику, лихорадочно вспоминая, как дед возился почти с таким же. Многого я не помнил, но взвести затвор и сфотографировать, думаю, у меня бы получилось.

Он хлопнул меня по плечу и мы вышли на крыльцо.

Ждали мы на удивление не долго. И без удивления я увидел, как из-за поворота выезжает давешняя машина. И за рулем сидит знакомая мне Светлана. Она увидела меня. Подъехала к крыльцу. Открыла пассажирскую дверь. Поздоровалась снова со мной.

— А, вы уже знакомы, — без удивления, словно он и не ожидал иного, воскликнул товарищ Семенов, — тогда поехали!

Я сел в автомобиль, и Светлана тронулась с места, как и прежде оставляя за собой синий дым.

В этот раз, она успела помыть машину, и хромированный бампер, и синие дверцы кабины сияли чистотой. На бампере китайскими иероглифами было выведено какое-то слово. Но русского перевода не было.

А вот сама Светлана, как мне показалось, умылась, и даже переоделась в чистый комбинезон. От нее тонко пахло сиреневым мылом, и мне стало казаться, что такой красивой девушки я не видел никогда в своей жизни.

Волосы у нее были собраны в пучок, но это не мешало мне понять, что волосы у нее чуть вились и были цвета спелой ржи, желтого, чуть в отлив золота цвета.

— Светлана, мы очень торопимся? — спросил я ее.

Она не отвечала.

— Я потерял багаж, и хотел бы купить нужные для жизни вещи, — я мотивировал свой вопрос пояснением.

Она не отвечала вновь. Но вскоре машина замедлила ход, въехала в карман, остановившись у двухэтажного здания, на фасаде которого была выведена надпись: «Галантерея и хозяйственные товары».

Светлана кивнула мне на магазин. Я вылез из машины и вошел внутрь. Магазин был разделен на несколько отделов за прилавками которых стояли одетые в белые блузки и строгие синее юбки продавщицы. По середине зала стояла небольшая, огороженная будочка, где над вырезом стекла была неизменная надпись «Касса».

В отделе сумок и чемоданов я купил дорожную полурюкзак — полусумку. То есть напоминала сумка больше небольшой твердый чемодан, но могла носится на плечах, как рюкзак.

Мне на серой бумажке была выписана ее цена. Я подошел к центру зала и выбил у кассирши чек. Вернулся к отделу, где мне была выдана сумка, после проверки чека, конечно.

Потом я пошел к отделу готовой одежды. Где купил несколько трусов, майку и четыре пары легких, хлопчатобумажных носков шерстяных. Добротное, хлопковое белье было мягким, и я посмотрел на бирку. Картонная бирка гласила, что трусы произведены в городе Ухань, Китайской Советской Социалистической Республики, на 12592 филиале фабрики «Большевичка».

Там же, судя по этикеткам были произведены и носки и майки.

Я также пошел с бумажкой, на которой были расписаны цены к центральной кассе. И также мне был выдан напечатанный синими чернилами чек.

После я пошел к отделу охотничьей одежды. Там, скучающая милая продавщица, помогла мне выбрать полевой костюм туристический, цвета хаки. И также выписала бумажку. Я попросил ее показать мне берцы. Но она с удивлением посмотрела на меня и скала, что это не ее отдел, а тетя Маня должна вот-вот прийти с перекура.

Аргумент был железобетонный, но, действительно, тетя Маня пришла с перекура, пока я выбивал в кассе чек на покупку костюма.

С берцами, термосом, спичками, охотничьим ножом история повторилась и в общей сложности я ходил к кассе, наверное, раз пятнадцать. По крайней мере, количество бумажек в мусорном ведре у кассы увеличилось раза в два.

Наконец я был экипирован и вышел на улицу. Новый, только с иголочки костюм фабрики «Советский охотник», производство Китайской ССР, провинция Шаньхань, берцы производства Грузинской ССР, город Гори, охотничий нож на поясе, производства города Златоуст, РСФСР.

Я был доволен собой и сиял как пять начищенных специальной пастой копеек.

Светлана стояла у колеса, и как заправский шофер из фильмов пятидесятых что-то там проверяла. Я, который последний раз менял колеса на прадедовском «Москвиче», вникать в обстановку не стал, и стоял напротив нее, такой весь из себя красивый и гордый собой.

Светлана подняла голову и рассмеялась, сгоняя с меня всю спесь:

— Ты что, на карнавал собрался? — осадила она меня.

Я потупился, оскорбился, и прикрикнул на нее:

— Чего стоим, поехали!

Светлана удивленно взглянула на меня, в ее глазах промелькнула черная тучка, но спорить она не стала. Вытерла руки тряпкой, такой промасленной, что на мой взгляд она скорее пачкала, чем очищала, положила и тряпку и ключ во внешний ящик для инструментов над колесом. И села за руль.

Она поехала плавно, и мы ехали выезжая из городка по свежее настеленному асфальту, но тем не менее сумка-ящик-рюкзак, бился мне по ногам.

Я перебирал покупки, и вдруг крикнул:

— Стой!

Светлана притормозила, и услышала за спиной возмущенный гудок незнамо как оказавшегося здесь автомобиля. Она много чего еще услышала в распахнутое окно обгоняющей нас машины.

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Понимаешь, давай вернемся, я забыл купить зубную щетку, — сказал я виновато.

Светлана беззвучно выругалась, переключила передачу и надавила на газ. Грузовик дернулся и начал набирать ход. Вторую и третью передачу она переключила в течении минуты.

Мы выезжали из города. Машина набирала ход. Мерно гудел мотор, и мне вдруг захотелось спать. Этому способствовало, конечно, однообразие пейзажа. Быстрое мелькание деревьев за окном и внезапно навалившаяся усталость.

Я проснулся от того, что машина стояла. Судя по тому, что вокруг было тихо, машина остановилась уже давно.

За стеклами машины было темно.

А вот Светланы в кабине не было. Я вышел из машины тоже, увидел высокое небо, усеянное тысячами звезд. Я рос в городе, и никогда не видел такого неба. Зимой небо было укрыто тучами. Летом, все сбивали светящие прямо в глаза фонари.

Я огляделся. Светланы не было и у машины. Я обошел грузовик, и со стороны ранее закрытой для меня, я увидел костер, над которым на железных рогатинах висел котелок. Светлана, нагнувшись перемешивала то, что в нем варилось. И здесь я вновь увидел силуэт ее тонкого стана, облегаемого комбинезоном, с приятными, выступающими округлостями.

Она не увидела меня, скорее почувствовала мой взгляд:

— Проходи, садись, чаю будешь?

— Да, спасибо, а где мы?

Светлана удивленно смотрела на меня, как я понял потом, пораженная моей непривычной здесь вежливостью, которую многие здесь бы сочли за слабость.

— Мы на ночевке, — снизошла она до ответа. Потом попробовала варево. Нашла его вполне годным для поедания. Взяла большую поварешку, стальную миску, и положила мне с горочкой гречневой каши с тушенкой.

Я взял ложку, и сначала пробуя, а потом сметая. Незаметно для себя съел предложенное угощение. Я поблагодарил ее. Она никак не отреагировала и резко бросила:

— Выезд в пять, — сказала мне Светлана, — налево родник. Умыться можно там. Миску и ложку вымыть. Оставишь у костра. Спальник слева от платки. В палатку не суйся.

Она четко расставила приоритеты и объяснила мне обстановку. Родник оказался действительно слева. Из расщелины между двух камней текла читая вода, и утекала вниз, сквозь камень и мох. Я вымыл миску. Ложку. Умылся сам. Морская соль высушила кожу и кожа начала шелушиться. Было прохладно, но я скинул одежду и вымылся сам.

Вода оживляла и бодрила тело.

Когда я вернулся к костру Светлана уже спала. По крайней мере, палатка была задернута. Котелок снят с огня, и на моем месте, деревянном чурбачке, стояла уже почти остывшая кружка терпкого чаю.

Я сел на пенек, и пил горячий чай, смотрел на угли и думал. Потом я отошел и посмотрел на небо. Созвездия были знакомые, такими, какими я помнил у себя дома.

Но помнил я не много. Учебник географии и обществоведения говорил, что полярная звезда показывает, как и мох на Север. Но ни мха, ни полярной звезды я не опознал.

Я отходил от костра, смотря на бескрайний небосвод. А потом, оступился, и покатился кувырком вниз. Резкая боль. И я потерял сознание.

Я поднес руку к голове. Рука ткнулась во что-то липкое. Я поднес руку ко рту. Это была кровь. Но кровь уже подсыхала и голова не болела. Я встал. Ощупал себя.

Кроме головы других ран не было. Я обернулся, влез назад по пригорку. И посмотрел в сторону, откуда пришел. Костер горел, но мне показалось, что около костра мечутся какие-то неровные тени.

Я пригнулся и осторожно ускорил шаг. Около костра сидели двое, вернее двое не считая Светланы. Она сидела прислоненная к чурбачку, и ее руки были связаны сзади нее. Волосы были растрепаны и в не верном свете костра я видел, что на лице у нее появилась царапина, а лямка комбинезона стянута с одного плеча.

Ворот футболки был надорван. И сквозь него я мог различить розовую, манящую меня, и как я понимал не только меня ее плоть.

Грубый голос что-то говорил. И тон у говорившего был вопросительный и агрессивный.

Я проверил нож, висящий на поясе. Отстегнул застежку и вынул его в руку. Я вспомнил уроки деда.

Я и дед стоим на поляне, около лесного озера. Дед одет в камуфляжный костюм. Обычно мягкий его взгляд зол и сосредоточен. В руке у него обычная деревянная палка.

В моей руке тяжелый, трофейный, прадедовский финский нож.

— Бей, — говорит мне дед.

Я наскакиваю на него, вытянув вперед руку. Дед легко отбивает ее, и уже через мгновенье я стою на коленях и палка прижата к моему горлу.

— Ты убит, — говорит мне дед и толкает меня в спину. Я падаю и трава унизительно щекочет мое лицо.

Я встаю, разворачиваюсь и кидаюсь на деда. Он опять отбивает мою попытку. Тыльной стороны ладони влепляет мне пощечину.

— Бей, а не напрыгивай, — учит он меня.

Я встаю и вновь нападаю на него. У деда больные ноги, и он носит очки, когда читает газеты, или смотрит телевизор. Но я, здоровый пятнадцатилетний лось, не могу достать его.

И вот сейчас. В этой ночи, я слышу голос деда и его слова.

— Бей, бей первым.

И я сжимаю нож. Пригибаюсь и вымеряю места для удара. Я слышу противные голоса и сокращаю дистанцию. Сокращаю ее спокойно, не смотря на то, что чья-то черная рука треплет нежную грудь Светланы.

Глава 3 Ночные гости

Я подхожу к костру. Ровное дыхание. Тихие, не слышные в треске поленьев костра шаги. Я понимаю, что их трое. Один роется в палатке. Один в машине, и еще один, самый старший допрашивает на ломанном русском языке Светлану. У них может быть оружие и бить надо так, чтобы никто не вскрикнул.

Я обхожу урода, держащего руку на груди Светланы. Вымеряю удар и бью сзади, в печень, одновременно перехватываю его голову, закрываю рот и опускаю на землю.

Светлана смотрит на меня выпученными, ошалевшими от происходящего глазами. Я подношу палец правой руки ко рту и говорю:

— Тсс.

Светлана успокаивается и кивает. У меня нет времени развязать ей руки, и я совершенно автоматически любуюсь ее совершенной грудью.

— Эй, Такиро-сан, — раздается от автомобиля. Я ускоряю ход, приближаюсь к машине. Здесь свет костра мне помогает. Он слепит стоявшего у открытой дверцы машины мужчину. Он видит силуэт, но не понимает, кто это.

Я не даю ему этого понять. Правая рука выкинута. И нож входит в горло. Мужчина, небритый, с черными волосами, бровями, и шрамом через все лицо оседает на землю.

Я поддерживаю тело. Вытаскиваю нож. Сажаю его около машины. Со стороны может показаться, что он сел, и рассматривает что-то у себя на коленях. В ночи, на черной его форме заключенного кровь не видна.

Я оглядываюсь. Из палатки раздается шум и сопение третьего нападавшего.

Он что-то поет про себя, про дочь прокурора, про большую любовь, и при этом потрошит девичьи вещи. Я понимаю, что он мечтает сейчас, в свою очередь снасильничать ее.

Четкость зрения и адреналин, выброшенный в кровь, делают свое дело. Я делаю все четко, как учил меня дед.

Я сбоку подхожу к палатке. Беру валяющуюся на земле миску. Кидаю ее на землю.

Раздается металлический звук. Миска попала на камень. Третий нападавший, жирный, не старый еще человек с поросячьим лицом оборачивается. И нож встречает его глаз. Пробивает роговицу, и уже легче входит в мозг.

Человек мертв. И я вынимаю нож. Вытираю его о куртку и иду назад, к костру. Светлана уже почти выбралась, распутав узел, которым ее связали. Я стараюсь не смотреть на нее. Она протягивает руки, и я разрезаю веревки. Она вскакивает и пинает лежащего перед ней.

— Гад, гад, гад, — ругается она.

Я не останавливаю ее. Адреналин уходит и меня начинает потряхивать.

Я отворачиваюсь. Светлана выплеснула эмоции. Она поправляет футболку, комбинезон.

Подходит ко мне и говорит:

— У меня есть рация. Я вызываю подмогу.

Я киваю, осматриваю себя. Руки у меня в крови, но костюм я почти не запачкал.

Я оглядываюсь. Даже мой чай, стоявший рядом с чурбачком, я умудрился не пролить.

Сажусь на него. И пью чай. Из машины слышны переговоры.

— Я рейс номер 13. Прием.

— Прием. Рейс 13. Я пост милиции номер 3.

— У меня происшествие. Код 1. Повторяю происшествие код 1. Я на остановке по маршруту номер 4. Прием.

— Принял. Выезжаем. Отбой.

Светлана вылезает из машины. Подходит ко мне. Я смотрю на нее. И вдруг она нагибается. И резко. Слово кусает, целует меня в губы. Потом также резко отходит на шаг в сторону. И ждет. Я опускаю голову. Пью чай.

В воздухе начинает клубиться туман и становиться зябко.

Сквозь туман слышны моторы и звук шуршания шин о гравий.

Я поднимаю голову. Фары слепят на меня и в лицо. Из машины выскакивают двое. Один крупный, светловолосый мужчина в форменном кителе. Я различаю четыре звездочки с одним просветом. «Капитан, — думаю я».

Капитан подходит к Светлане и обнимает ее.

С сиденья водителя выскакивает молодой лейтенант, он осматривает поляну, подбегает ко мне, разворачивает меня и бьет кулаком в лицо. Я успеваю повернуться, перехватить руку, и лейтенант лежит лицом вниз. А мне в затылок капитан упирает свой пистолет.

— Папа, не надо, почти кричит Светлана, — это журналист из Москвы, он меня спас.

Потом она обращается ко мне:

— Виктор, отпусти его.

Я держу еще мгновенье, потом отпускаю. Лейтенант переворачивается. Резким рывком встает на ноги и тянется к кобуре.

Капитан останавливает его:

— Отставить!

Лейтенант с неохотой убирает руку от кобуры.

Светлана начинает рассказывать:

— Я вышла в рейс и проехала от Сталинска досюда за пять часов. Потом, расположилась на ночлег. Я спала, когда ко мне в палатку ворвались трое. Они выволокли меня.

У капитана, лейтенанта и меня сжались кулаки.

— А потом они привязали меня к бревну и спрашивали про дорогу, ключи и деньги. А затем Виктор убил их всех, и освободил меня.

Капитан повернул голову в мою сторону. В его глазах читалось недоверие, но факты говорили о том, что все-таки это был я.

Я пожал плечами:

— Так было надо.

Капитан кивнул. Он подошел к своей окрашенной в желтой цвет машине. В моем мире ее бы назвали внедорожником.

Мощный бампер и полный привод. Жесткая, мужская машина. И тоже с китайскими иероглифами вместо названия марки.

Капитан сообщил о происшествии и вызвал экспертов.

Я подбросил дров в костер. И опять, как и в машине, мне нестерпимо захотелось спать.

Светлана заметила это. Подошла ко мне. Посмотрела на голову. Вытащила аптечку.

— Да ерунда, — сказал я ей.

Но она, не обращая внимания на мои слова, обработала рану. Перетянула голову бинтом.

И ласково, но грубо сказала:

— Вали спать, спальник твой там, — и указала на палатку.

Я не знаю, почему я послушался ее. Но когда проснулся, солнце было высоко над головой и на поляне было не естественно тихо. Я расстегнул молнию спальника.

Сел. Огляделся. Ни полицейских, нет, милицейских, машин не было. Не было никого, кроме Светланы, готовящей что-то на костре опять.

Она повернулась ко мне и улыбнулась.

Комбинезон был застегнут. И ничто не говорило о ночном происшествии.

Она снова пригласила меня поесть. И я снова сел за трапезу и снова поблагодарил ее. Она опять посмотрела на меня своими прекрасными голубыми глазами. И опять ничего не сказала.

— Это были заключенные, сбежавшие из лагеря, — начала она внезапно, — старший, по кличке «Японец», сидел в наших лагерях еще с войны. Он сидел, потом убивал конвоиров и сбегал. Его ловили, били, бросали в карцер, а потом он сбегал вновь.

Я посмотрел на нее, и она ответила на мой немой вопрос:

— Его не могли убить, у себя, дома, он был каким-то приближенным к их императору человеком. И его держали как важного заключенного, для возможных переговоров о мире. Но все благодарны, что этот нелюдь мертв.

Она протянула мне пачку фотографий. На фотографиях люди в камуфляже, мучили людей, одетых в полосатую форму. На переднем плане стоял одетый в роскошную форму офицер, с подкрученными усами.

Я мельком, всего лишь мельком, видел вчерашнего нападавшего, но почему-то был уверен, что это именно он. Он вчера допрашивал Светлану, и именно он вчера был убит первым.

Ни сожаления, ни жалости к нему я не почувствовал. Враг, а это был и мой личный враг, был убит. Лишь чувство удовлетворения и хорошо выполненного дела росло во мне.

И я приблизил свое лицо к лицу Светы, и захотел ее поцеловать.

Она отстранилась, задумчиво посмотрела на меня, и сказала:

— Еще не время.

И я как-то понял, что сейчас еще не время нам быть с ней.

Беседа скомкано продолжилась:

— Отец сделает все, чтобы не впутывать ни меня, ни тебя в историю со сбежавшими заключенными. Он сказал, что в рапорте будет звучать, что они сами убили друг друга, не поделив что-то. В целом, это не важно. Важно, что они мертвы. И мы можем ехать дальше.

Я вновь пил чай. А потом спросил:

— Твой парень?

И она как-то сразу поняла, о ком идет речь:

— Нет, — отвечала она, потом подумала, и добавила, — мой одноклассник и сосед. Он и в милицию то пошел, чтобы получить согласие моего отца на брак со мной.

Я посмотрел на нее и спросил:

— А ты?

— Что я?

— Ты хочешь быть с ним?

Света посмотрела на меня и сказала:

— Я не знаю. Еще вчера мне было все равно. А сегодня, я не знаю. Он хороший парень. Но я честно не знаю.

Я допил чай, выплеснул остатки чаинок на траву, туда, где еще засыхали пятна крови.

Встал, пошел к роднику. Вымыл кружку. Вымыл тарелку. Умыл еще раз лицо. Оглядел манжеты куртки и замыл, не увиденные мной ночью, пятна крови.

Когда я вернулся, Светлана уже собрала палатку, и ждала меня у открытой двери машины.

Я сел на свое место и мы поехали. Дорога была отсыпана крупным щебнем, и не приспособлена для передвижения легковых автомобилей, впрочем, легковушек здесь и не было.

Пару раз навстречу нам попадались большегрузные автомобили, сигналили фарами, и Светлана тоже включала свет.

Автомобиль ехал ровно. И часы тянулись за часами. Вскоре, солнце стало заходить за горизонт, и Светлана съехала на только ей знакомый поворот. Я понял, что мы едем по просеке.

Слева и справа от нас шумели высокие, достающие до неба, сосны.

Теплый воздух обдувал нас сквозь открытые окна. Я смотрел по сторонам, и не заметил, как машина въехала на открытое пространство.

Впереди, словно капля в ладонях, сияло чистотой голубое озеро, отделенное от таежного мха небольшой полоской песка.

Света остановила грузовик, и двигатель в последний раз чихнул. Посмотрела на меня и вышла из машины. А потом, расстегнула лямки комбинезона, и осталась только в футболке, едва скрывающей начало ее длинных ног.

Она не оборачиваясь, с разбегу окунулась в озеро, и поплыла. Я вышел из машины. День был жаркий, и дорога и пыль утомили меня. Но бежать я не спешил. Я снял куртку, рубашку, и, помедлив, снял и брюки, аккуратно сложив их на сиденье. Посмотрел на себя, на трусы, которые могли сойти за плавки, и бросился в воду тоже.

Света доплыла почти до противоположного берега и ждала меня, вися на голубой воде.

Я аккуратно вошел в воду. Вода была теплой, странно теплой для этого озера. И я решил, что здесь бьют горячие ключи, которые греют воду.

Я окунулся, и вода приняла меня. Широкими гребками я поплыл к Светлане.

Она не пыталась убегать, и мы целовались с ней, вися на воде. Ее острые, вставшие грудки, прижимались ко мне. И я отвечал на ее острые, неумелые поцелуи.

Но когда я попытался обнять ее сильнее, она вновь отстранилась, и опять сказала, что еще не время.

Я улыбнулся, и отстранился. И мы поплыли назад, по золотым от закатного света водам.

Мы подплыли к берегу:

— Отвернись, — то ли попросила. То ли приказала она. И я отвернулся, и лег на прозрачную, голубую воду этого лесного озера. Надо мной было небо. А по бокам сосны, обрамляли своей драгоценной оправой этот мир.

Я улыбался.

— Ей, выходи, кто будет мне помогать? — вытащил меня из спокойствия ее голос.

Я повернулся. В несколько гребков добрался до глубины, на которой мог уже идти и вышел. Она подала мне полотенце, и сказала, чтобы я искал топливо для костра.

Я вытер волосы. И переоделся. Взял маленький топорик, который она дала мне, и пошел в лес, чтобы нарубить веток для костра.

Я сделал ошибку, не надев куртку. И комары мне об этом скоро напомнили. Жужжащий рой кровососов кружился надо мной, пока я тащил к пляжу высохшую сосенку.

Но на песку, как ни странно, комаров не было. То ли тепло воды отгоняло их, то ли приятный, но странный запах, исходящий от нее.

Я нарубил принесенные дрова. Накинул куртку, и анти-москитную шапку, похожую на шапку пчеловодов и углубился в лес.

Сухостоя было много, и я без труда добыл деревья на костер. Я натаскал огромную кучу, и Светлана сказала:

— Хватит, этого должно хватить до утра.

Пока я собирал, я заметил на деревьях странные зарубки, и решил посмотреть на них.

Зарубки были только на старых деревьях, и если бы я не прогуливал в старших классах уроки, а может быть в классах средних, то знал бы, сколько им лет. Но сосны, а может быть легендарные кедры, поскольку иголки у них были длиннее, чем у сосен, были украшены метками, в которых явственно читались символы солнца, такие, какими их рисуют дети. Круг и лучи, отходящие от круга.

Я посчитал, прошел вокруг озера, и насчитал ровно двенадцать таких деревьев. И одно, самое могучее было недалеко от нашей стоянки и разведенного Светланой костра.

Огонь весело горел, отражаясь в водах озера. И здесь не было комаров. Солнце постепенно уходило за горизонт, и в лесу появлялся туман. Но здесь, у озера не было и тумана.

— Знаешь, — начала Светлана, — мои предки пришли сюда при Иване Грозном. А другие, спасались от церковной реформы Петра, пришли сюда чуть позже. И все они, считали, что это озеро священно. Сейчас много едет сюда людей, за деньгами, за работой, но никто из них, не нашел, не обнаружил это место. И когда кто-то из наших, пытается провести чужака сюда, то озеро не показывается. Можно ходить целый день. Видеть верхушки кедров, но не прийти сюда, на это место. А вот тебя озеро пропустило…

Она задумчиво замолчала, и я сидел и пил чай тоже молча.

Я не знал что сказать. И мне казалось, что говорить ничего не надо. М еще мне казалось, что озеро светится из нутрии, а может быть, в нем отражались звезды, и вышедшая сегодня, светящая почти вертикально луна.

Ее свет проникал в воду, завораживающе освещал деревья и нашу поляну.

А я смотрел на все это и вдруг, луч луны промелькнул по одному кедру, осветил символ солнца, и отразился в нем, и отраженный свет коснулся кедра другого. И вскоре вся поляна оказалась в круге из лунного света.

Наконец, луч прикоснулся к самому большому кедру, и отразился, не замкнув круг, а как бы указал направление.

Мы смотрели заворожено на эту магию, которая открылась перед нами, и непроизвольно взяли друг друга за руки. Ладонь у Светланы была мягкая, теплая, но с натруженными мозолями от баранки руля, или занятиями с железом.

Она не оттолкнула руку, и мы пошли туда, куда нам указывал свет.

Нам казалось, что мы идем по древней, давно забытой тропе.

Я наклонился, и разгреб мох.

Так и было, под слоем древесной подстилки и мха, был камень. Камень холодил руку, и казалось, был вечным, древнее этого леса, и вообще всего, что может вообразить человек.

Я поднялся и пошел по тропе снова. Тропа расширялась. Но вдруг, тучка закрыла луну. И волшебные лучи погасли, и мы очутились почти в полной темноте.

Мы оглянулись. Я не думал, что мы ушли так далеко от поляны. Костер, который мгновенье назад горел рядом, казался маленькой красной точкой.

Луна появилась вновь, но волшебная тропа пропала. Я наклонился. Разгреб землю. И подо мхом, как и положено, была земля, без намека на тропу.

Обратно мы шли в тягостном молчании, как бывает тогда, когда тебе приоткрыли дверь в какой-то чудесный мир, а потом захлопнули ее перед тобой.

И ты не понимал, то ли ты не достоин, быть в этом лучшем мире, то ли ты еще не готов быть там, то ли этот мир никогда и не существовал вовсе, а было это лишь твое неумеренное воображение.

Магия момента ушла. И Светлана сказала:

— Я спать. Твой спальник около палатки. Я кивнул. Но спать не пошел. А добавил в костер веток и сидел, наблюдая, как они сначала вспыхивают ярким пламенем, потом загораются ветки, а потом ветки превращаются в красные угли.

Я добавлял хворост несколько раз, дожидаясь, пока он прогорит. И несколько раз наблюдал за превращением сухих веток в угли и пепел. Но озеро больше не светилось таинственным светом.

И не появлялся круг их лучей. Я хотел было поискать тропу, но и этого сделать не смог.

Как только я выходил из-под защиты озера и круга деревьев, наползал туман, и комары стаями налетали на мои незащищенные руки.

Нескольких комаров я убил, но некоторые, злые, крупны, почти с муху твари, укусили меня. Пузыри вздулись. И только догадка опустить руки в озеро, спасла меня от кожного зуда и волдырей.

Вода смягчила укусы, забрала мою усталость и тяжесть прошедшего дня.

Я залез в спальный мешок и уснул.