Магическая свалка для попаданки

Глава 1

— Потерпи, Кати, скоро этот балаган закончится, и ты сможешь вернуться домой. — Мой новоиспеченный муж Процион по-доброму улыбается в седую бороду, чмокает меня в макушку и треплет по темным волосам.

Но балаган только начинается: толпу гостей развлекают шуты и скоморохи. Они нарочито нелепо падают, распевают скабрезные куплеты, в которых объясняют молодым, то есть мне и старику Проциону, как делать детей. Всё это сопровождается изображением физиологических звуков.

Несколько мужиков соревнуются, кто откусит больший кусок от кабаньего окорока.

М-да… Хороший тамада и конкурсы интересные, как говорят в моем родном мире. Я устала так, словно разгружала вагоны, а мне надо изображать счастье и веселье. Процион же, хоть и немолодой, но держится с достоинством.

— Ты уверена, что останешься в столице и будешь поступать в Академию? — тихо уточняет он.

— Да, Проци! Спасибо, что дал мне такую возможность, — улыбаюсь ему.

Мой муж Процион кивает, осушает бокал, который уже с полчаса носит в руке, и смеётся. А потом с беспокойством на лице оттягивает ворот свадебного камзола, словно тот давит. Гости ничего не замечают и продолжают веселье.

Процион краснеет и тянется ко мне. Смотрю в его слишком блестящие глаза, и мне становится страшно за старика. Неужели приступ? Только не здесь! Только не сейчас…

Подставляю плечо и веду его к столу, где стоит мой бокал с растаявшим льдом. Я сразу после подачи опрокинула в себя поданный нам холодный напиток, оставив кубики льда на дне. А Процион побоялся простудиться и ждал, пока лёд растает.

Процион судорожно хватается за горло и синеет.

Мы пробиваемся сквозь толпу гостей, но никто не обращает на нас внимания. Хохочут, пьют, тычут пальцами в скоморохов.

Я пытаюсь удержать грузного старика одной рукой, а второй шарю в нагрудном кармане его жилета под камзолом. Там должны быть пилюли.

К нам подбегает племянник Проциона Лакаш. Один из многочисленной своры бездельников. В кои-то веки я рада видеть этого избалованного щеголя, который сегодня на правах свидетеля крутится рядом, подает нам блюда и напитки.

Лакаш помогает усадить дядю на место жениха — украшенный цветами стул с высокой спинкой. При этом случайно задевает локтем мой бокал, и тот со звоном разбивается, содержимое растекается лужицей. Несколько капель летит на подол моего белого платья.

Я наконец нахожу пилюли и подношу пару ко рту мужа. Но тот сцепил зубы в страшной улыбке и, кажется, не может расслабить челюсти.

За три года, что я прожила в этом мире под опекой Проциона, я успела насмотреться на приступы его проклятой болезни. Но такое вижу впервые.

Лакаш застыл в растерянности, держит дядю за плечи. Я пытаюсь ложкой разжать зубы мужа и впихнуть в него лекарство. На губах старика выступает зелёная пена, его тучное тело начинает трясти, он хрипит, хватается руками за подлокотники и судорожно сжимает их. Выгибается дугой, ломает правый подлокотник, ноги бьют по полу.

Все это под аккомпанемент свистящего хрипа, клокочущего в горле.

— Процион, держись… — повторяю я. — Пожалуйста, не умирай! Кто-нибудь, помогите! — кричу, но голос глохнет в месиве праздничных звуков.

Процион дёргается вниз и обмякает в кресле, сползает наполовину на пол и замирает, уронив голову на грудь.

Я с ужасом понимаю: конец! Но не верю. Все так стремительно произошло. Пара мгновений — и единственного моего друга в Драконарисе больше нет.

Я прижимаюсь к телу доброго старика, из меня рвется дикий вой. Яростно и горько рыдаю.

Я все время теряю близких. Несколько лет назад, когда я была ученицей выпускного класса гимназии в небольшом постсоветском городке, из-за ядовитого выброса на местном предприятии погибли мои родители. Дедов и бабок у меня тоже уже не было: почти всех забрали рак или астма.

Несмотря на горе, я в тот же год поступила на химбио с намерением стать экологом и кошмарить заводы и фабрики. Чтобы больше никто не терял родных так, как я.

А потом, три года назад, во время экологической демонстрации у проходной предприятия, которое слило в промысловую реку сотни тонн отравленных отходов, в меня выстрелил охранник. Я думала, что умираю. И даже стала перебирать, что скажу родителям при встрече.

Но когда открыла глаза, увидела обеспокоенное лицо похожего на Санта-Клауса старика. Он с необычной для почтенного возраста прытью нес меня в каменный особняк, на котором я мельком заметила гаргулий. За нами по траве тянулась дорожка крови из моей раны. А в небе парили драконы. Один из них и спас меня от смерти магией исцеления.

Так я стала попаданкой в мире, наполненном волшебством и фантастическими существами. Заправляли тут драконы — в человеской ипостаси типичные аристократы. Мне повезло очутиться в Драконарисе — столице Эльдратории.

Наверное, именно так выглядели средневековые города: мрачные, величественные, с вытянутыми шпилями, узкими улицами и грязными площадями.

Мне действительно повезло, что попала я в сад местного богатого чудака — Проциона Ракуна. Этот добродушный старик спас мне жизнь и сразу проникся ко мне отеческим чувствами.

Своих детей у него не было — лишь толпа племянников разной степени родства, наглости и бестолковости. Процион взял меня под крыло, помог изучить местный язык, историю, обычаи, вывел в свет.

За шесть месяцев до совершеннолетия, которое тут наступает для девушек в двадцать один год, меня стали осаждать женихи. Много женихов. Всем хотелось сосватать за себя диковинную невесту — попаданку. И тогда Процион оказал мне последнюю услугу.

В Эльдратории не жалуют незамужних совершеннолетних женщин. Для них закрыты многие возможности. Их не берут на учебу, предлагают самую низкооплачиваемую и недостойную работу.

Замужние дамы, напротив, получают всё, что хотят. Если, конечно, муж одобряет пожелания. Мужья тут контролируют жен от и до. Диктуют им, что надевать, что читать, с кем и против кого дружить.

Понимая, что меня ждет или унылое прозябание, или настолько же унылый брак, Процион позвал меня замуж.

И сейчас, на нашей свадьбе, я, рыдая в голос, обнимаю его неподвижное тело.

В глубоком горе я и не замечаю, как наступает мертвая тишина. Не вижу, как нас обступают гости. Из скорби меня вырывает визгливый крик старушки-соседки, которая никогда меня не любила. Сейчас эта милейшая карга тычет в меня узловатым пальцем и злорадно верещит:

— Она отравила его! Убийца!

Глава 2

Из пиршественного зала я прямо в свадебном платье отправляюсь в тюрьму.

Допросы сменяются опознаниями. Затем выездами на место. Потом происходят ещё какие-то следственные действия, которых я не запоминаю. Они сливаются в унылый бесконечный кошмар. Всё это время мне не дают спать.

Я сижу на очередном допросе и едва не падаю от усталости. Глаза закрываются. Сознание уплывает, но я хватаю его за хвост и возвращаю. Правда ненадолго.

— Ну давай, Кати, признайся, что отравила мужа, — доверительно шепчет следователь. — И мы отпустим тебя спать.

Я мотаю головой.

— Давай, Кати, ради памяти старика, — уговаривает он.

— Давайте ради памяти Проциона вы попытаетесь найти настоящего убийцу, — повторяю, наверное, в сотый раз заплетающимся языком.

— Свидетели видели, как ты заталкивала ему в рот какие-то пилюли. Что это было?

— Лекарства от сердца, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть непринужденно.

Вопросов о пилюлях я боюсь больше всего.

— К сожалению, мы не можем их проверить и убедиться, что ты говоришь правду… — качает головой следователь.

— Почему? — пытаюсь изобразить удивление.

— Они пропали, — дознаватель упирает тяжелый взгляд в мои глаза. — Ты знаешь, где они?

Опять мотаю головой, стараясь придать лицу выражение обеспокоенности. На самом деле я знаю, что случилось с пилюлями: я сама впопыхах затолкала их в щели между досками, пока ждала гвардию.

На это у меня была одна, но очень весомая причина. Никто не должен узнать, от какого недуга страдал Процион.

Много десятков лет назад его покусал оборотень. Процион тогда еще был мальчишкой и жил с родителями-бедняками в глухой деревне. Ни о какой медицине в той глуши и речи не шло. А местная знахарка окончательно выжила из ума и лечила не реальные болезни, а леворукость и скрип зубами. В лучших традициях альтернативщиков — мочой и медом.

В итоге заражение достигло такого уровня, который уже нереально было отмотать назад, лишь купировать. Мелкому Проциону повезло, что в деревню заглянул бродячий алхимик и обратил внимание на мальчика с явными признаками ликантропии.

До старости Процион хранил эту тайну и в полнолуние пил выписанное алхимиком средство. Не мне раскрывать этот секрет. Пусть меня обвинят в убийстве, но чистое светлое имя добродушного Проциона Ракуна останется незапятнанным.

Следователь отводит в сторону взгляд, с досадой цокает. Допрос окончен.

Меня наконец ведут в камеру, которая пахнет носками подростка и выглядит как мечта социопата. Холодный каменный мешок без окон и мебели. Я валюсь на тощий соломенный матрас и моментально проваливаюсь в небытие.

— Кати Ракун, на выход! — Грубые руки дёргают меня за плечи и резко поднимают.

Просыпаюсь моментально. Меня бесцеремонно держит стражник с поросячьими глазками и кабанскими пропорциями. Толкает к двери. Выводит и сопровождает, держа за плечо, по коридору.

Идём запутанными проходами без окон минут десять, наконец заваливаемся в зал, где собрались пара десятков человек.

С удивлением узнаю родню Проциона. Траурные одежды, скорбные позы. При моем появлении все оборачиваются и смотрят на меня в упор. На лицах неприкрытая ненависть и неприязнь.

— Убийца! — шипит троюродная жена младшего брата Проциона Матильда. Или она седьмая бабушка его четвертого внучатого племянника? Я до сих пор путаюсь.

— И я соболезную вашей утрате, — приседаю в реверансе.

— Начинаем, — скрипуче произносит коротышка в очках, которого я сначала не заметила за кучей народа. Это Стюарт, душеприказчик Проциона.

Следователь, расталкивая присутствующих, подводит меня к душеприказчику, сидящему за столом.

— Мы не можем подтвердить причастность леди Ракун к убийству мужа, — спокойно произносит он. — Но и исключать этого нельзя. Думаю, стоит учитывать такую вероятность при распределении наследства.

Ну конечно! Как на благотворительный вечер или прополку грядок с мандрагорой — так этих ребят не дождешься. А как имущество покойного делить — так все явились. И запор с изжогой никого не мучают.

Процион не оставил завещания, и все его имущество делят прямо сейчас. Родня старика, да что уж там, теперь и моя, устраивает дележку вышитых платочков и серебряных вилок. Я молча наблюдаю этот апофеоз жадности.

Следователь усаживает меня на стул, сам стоит рядом и бдит. Я сначала пытаюсь не уснуть, но спектакль настолько интересный, что не могу оторвать глаз. Не каждый день видишь, как плечистый и пузатый мужик отнимает у пятилетки деревянную лошадку, а тот в отместку делает лужу на колени жены обидчика.

Наконец через пару часов баталий всё имущество Проциона в Драконарисе и его окрестностях распределено. Мне в столице не нужно ничего. Главный подарок старик мне уже сделал.

— Осталась одна позиция, — подслеповато щурится Стюарт, держа перед глазами последний документ. — Это в Грюнердрахе. И вступить во владения следует немедленно и лично…

Стюарт переводит взгляд на меня:

— Думаю, справедливо будет отдать эту позицию молодой вдове.

— Да я как-нибудь сама, без наследства… — пытаюсь отказаться, потому что через три дня вступительные экзамены в Академию. Попасть в вуз мне хочется больше, чем в Грюнердрах, до которого пять суток пути.

Мне на плечи ложатся тяжелые руки следователя.

— Боюсь, — скорбно произносит он, — у вас нет права отказаться. Мы и так излишне добры к вам, не стоит дразнить дракона правосудия. И не забывайте, что расследование еще ведется. И вы в числе подозреваемых.

***

Через шесть дней я пребываю в Грюнердрах. Это так же далеко от столицы, как кончик драконьего хвоста от его мозгов. Всю дорогу меня сопровождали стражники. На новом месте их сменяет пара грюнердрахских гвардейцев в зеленых мундирах.

Ни те, ни другие не произносят ни слова. Меня просто передают из рук в руки, как шкодливого котенка, не приученного к лотку.

Я всю дорогу пыталась выяснить, что мне досталось, но стражники наотрез отказывались со мной говорить. Местные гвардейцы тоже немногословны. Они забирают у столичных стражников тубус с моей грамотой на владение и молча ведут меня на самую окраину города.

Первым делом я улавливаю запах. Даже не запах, а омбре. Смердит так, что птицы должны падать с неба. В этой вони смешалось всё: тухлятина, гниль, плесень и прелость.

А потом я наконец вижу своё наследство.

— Да вы прикалываетесь… — только и могу сказать я.

Глава 3

Перед глазами раскинулась величественная свалка. Пестрые кучи мусора, подползают к городским стенам и курганами возвышаются над ними. Вонючие горы накрывают тенью находящийся тут же, за стенами Грюнердраха, стихийный лагерь беженцев, из которого доносятся голоса и детский смех.

Я медленно обвожу глазами свои владения. Лучшего наказания для подозреваемой в отравлении мужа вдовы и придумать нельзя! Только если это не попаданка-экоактивистка.

— Ну как, госпожа Ракун, — внезапно подает голос один из местных стражников, — этого вы добивались? Стоило оно того?

Я с непониманием перевожу взгляд на него.

— О чем вы?

— Может, все-таки сознаетесь? И мы посодействуем вашему возвращению в Драконарис. Заверяю вас, в тюрьме пахнет не так отвратно. А если вас признают недееспособной, возьмут на поруки или отправят под домашний арест, то и тюрьма вам не страшна.

Хмыкаю.

Во-первых, сознаваться в том, чего я не совершала, я точно не буду. Тем более за кусок мыла.

Во-вторых, у меня было пять суток пути на размышления. И вот до чего я додумалась: вероятно, отравить пытались не только Проциона, но и меня. Мы же ели и пили в тот день одно и то же. Только мне почему-то повезло.

А вдруг настоящий убийца захочет снова попытать счастья? Помешать ему может только моя бдительность и расстояние между нами. На следователей, которые уверены в моей виновности, рассчитывать не приходится.

И, наконец, в-третьих… Свалка! Ну камон! Это же просто мечта!

Я еще на первом курсе выбрала свалки темой научной работы. Изучила сотни кейсов со всего мира, читала статьи, смотрела документалки о суперсовременных полигонах, о том, как минимизируют вред от них.

До практики так и не успела дойти. Да и кто бы дал мне, сопливой студентке, развернуться с дурацкими проектами на мусорном полигоне? А тут — собственное поле для экспериментов! Дыхание перехватывает — и не от отвратного смрада, а от возможностей!

Так что решено: я остаюсь. Мне не привыкать жить без удобств, так что без слуг и особняков как-нибудь справлюсь.

Протягиваю открытую ладонь и требую:

— Документы!

Стражники переглядываются. Они явно не этого ожидали.

— Госпожа, — вкрадчивым тоном продолжает тот, что предлагал сознаться, — вы уверены, что хотите вступить во владение?

Он нерешительно сжимает в руках тубус. Я выдергиваю его из рук стражника.

— Да. Уверена, — говорю твердо. — Как и в том, что не травила Проциона Ракуна.

— Тогда мы вас проводим к смотрителю, — блеет второй стражник.

Они ведут меня по узкой размытой дороге между вонючими холмами в сердце полигона. Демонстративно закрывают носы белыми платками.

А я смотрю во все глаза, пытаясь найти систему. Но не нахожу. Деревянные двери, рыбьи кости, осколки бутылок и гнутая железная подкова лежат в одной куче. Под ногами хлюпает.

Ни навесов, ни ограждений. Работы предстоит много…

Мы выходим к окруженной горами мусора хижине. Она обнесена нехитрым заборчиком, который худо-бедно удерживает всякий хлам. На пороге сидит сгорбленный немолодой мужчина и, кажется, спит.

— Смотритель! — трясет его за плечо стражник-провокатор.

Мужчина приподнимает кустистые седые брови и смотрит на нас водянистыми голубыми глазами.

— Господа офицеры? Чем могу быть полезен? — скрипуче спрашивает он.

— Это новая хозяйка свалки. Всё ей расскажешь и покажешь, — приказным тоном говорит тот же стражник. Затем бросает на меня взгляд: — Удачи вам, госпожа Ракун.

На этом мои провожатые разворачиваются и уходят по петлистой хлюпающей дорожке.

— Так вы новая вдова Проциона Ракуна? Которая его отправила, — скрипуче уточняет старик.

— Я вдова Проциона Ракуна, — ровно отвечаю я и упираюсь взглядом в блеклые глаза смотрителя. — Остальное домыслы и сплетни.

— Ну да — ну да… — бормочет старик и отводит взгляд. — Ну… Проходите, устраивайтесь. Только у нас тут удобств нет, вам, барышням, наверное, не понравится.

— Для начала введите меня в курс дела. Расскажите, где что, познакомьте с работниками.

— А чего тут вводить-то? — хмыкает смотритель. — Вот свалка, — обводит рукой вокруг себя. — Вот работник, — ударяет себя кулаком в грудь.

Дела-а-а… Один работник, и тот дряхлый смотритель.

— И каков круг ваших обязанностей? — спрашиваю строго.

— Так известно что — смотреть… — разводит он руками.

— На что смотреть? — уточняю я, не удержавшись от ироничной интонации.

— Знаете что, — сердится дед, — за те деньги, которые я получаю на этом месте, — только смотреть. Хотите большего — платите больше!

Какой шустрый! Вот только нет у меня денег. Ни монеточки. Откуда их взять? Смотрю в водянистые глаза, в глубине которых вспыхивает алчный огонек.

— Пока я не вникну в работу, ничего не обещаю, — отрезаю я.

Старик скрещивает руки на груди, смеряет меня взглядом и выпячивает подбородок.

— Вот как… Ну тогда я увольняюсь! — с этими словами он протягивает руку и требует: — Выходное пособие! Утроенное!

Эльдратория построена на бюрократии, которая склеивает империю лучше суперклея. Поэтому я в ответ протягиваю руку и жёстко произношу:

— Обходной лист! Отчёт! За полгода. И ваш вариант трудового договора, — затем из уважения к возрасту все же добавляю: — Будьте добры.

Лицо старика вытягивается так, что я всерьез опасаюсь за судьбу его нижней челюсти.

И тут за спиной раздается шорох и звук шагов. Старикан расплывается в мстительной улыбке. Алчные огоньки в глазах хищно вспыхивают.

— Ах вот так, значит? Ну сейчас вам не поздоровится… — шепчет он, потирая ладони.

Глава 4

Я даже обернуться не успеваю, как смотритель верещит, словно сорока, которой прищемили хвост:

— Господин губернатор! Господин губернатор! Вы как раз вовремя! Вот она, хозяйка, с нее и спрашивайте, а от меня наконец отстаньте.

Вот так гости! Ещё и это “с нее спрашивайте” заставляет поежиться от нехорошего предчувствия. Я быстро разворачиваюсь, чтобы встретить губернатора. От резкого движения подол моего платья разлетается и… цепляется за торчащий из кучи мусора железный прут.

Я не замечаю этого и делаю шаг к губернатору. Плотная ткань подола натягивается и дёргает меня назад. Я от неожиданности падаю на спину. Понимаю, что сейчас насажусь ребрами на этот прут, как шашлык на шампур. Успеваю закрыть рот и задержать дыхание, ожидая проезжающей боли под лопаткой. И зажмуриваюсь.

Но ничего не происходит. Я не то что не напарываюсь на прут, я даже не падаю. Осторожно открываю глаза и лицезрею покачивающиеся кучи мусора. Вернее, это я покачиваюсь. В воздухе. Какая-то сила удерживает меня от падения.

А потом я перевожу взгляд и вижу губернатора. Мамочки мои! Я пропала…

Во-первых, он высоченный. Во-вторых, он широк в плечах. В-третьих, стройный, с длинными каштановыми волосами и аккуратной бородой. На дорогущей одежде ни пятнышка, несмотря на то, что губернатор дошлепал до сердца свалки.

Ну и в каких-то там, он смотрит. На меня. Одновременно снисходительно и с неприязнью. И главное, зрачки у него… вертикальные. Губернатор Грюннердраха дракон. Вроде и живу в Эльдратории три года, а все никак не привыкну ни к драконьему снобизму, ни к драконьему могуществу.

Кстати, о могуществе. Это губернатор силой магии не даёт мне упасть. Но и не ставит на ноги, сохраняя меня в нелепом и беспомощном положении.

Он медленно вальяжно подходит. Останавливается напротив и смотрит в упор.

Я вроде как отхожу от шока. И мне не приходит в голову ничего лучше, как сделать реверанс. В моем положении это, наверное, выглядит комично. Но хоть кто-то тут должен оставаться вежливым. Губернатор не собирается этого делать, так что придется мне.

Барахтаюсь в воздухе, но тем не менее развожу юбки и изгибаясь, как гусеница на листочке.

Губернатор хмыкает и… слегка кланяется. Затем ставит меня на ноги.

— Вот видите, что бывает, если не соблюдать требования к свалкам, — изрекает он.

Это не голос человека, это рокот морского прибоя, и он почти сбивает меня с ног. Коленки дрожат, а сама я не могу вымолвить ни словечка в свою защиту. Да что же это за магия такая?!

Катя, соберись! Возьми себя в руки! Ты всё это время держалась и противостояла имперским дознавателям, грюннердрахским сторожам и даже одному смотрителю свалки! Неужели тебя с толку собьет мужик?

Да, чертовски привлекательный, высокий, стройный мужик… От взгляда которого я плавлюсь, как масло на солнце. Эй! К делу!

Я собираю остатки самоконтроля.

— Видите ли, господин… — смотрю на него выжидающе.

Если б мне позволили перед отъездом в Грюннердрах воспользоваться библиотекой Проциона, я бы приехала сюда подготовленная от и до. У меня комплекс отличницы в терминальной стадии, и я всегда предпочитаю подготовиться заранее.

— Фламберг, — кивает губернатор. — Кадмон Фламберг.

Это точно какие-то темные чары! Потому что как иначе объяснить, что мое сердце пропускает удар, а слова просто не проникают в мозг? Как он сказал? Конд… Бр-р-р… Нет! Точно не так…

— Видите ли, — повторяю я, — я только что прибыла и еще не успела изучить ситуацию. Если тут есть какие-то нарушения, — сглатываю, а сама думаю: “Если? Да тут нарушения невооруженным глазом видны, под ногами валяются и хлюпают! Ну и бред же ты несешь, Катя!” — так вот, если тут есть нарушения, я просто не успела их обнаружить.

Губернатор смеряет меня таким насмешливым взглядом, что я мечтаю провалиться под землю. Затем подходит, берет меня под локоть и рокочет:

— Ну так пройдемте. Я вам покажу нарушения, — и мягко, словно в вальсе, увлекает меня по дорожке между мусорных гор.

Мы беззвучно скользим над петляющей тропинкой, губернатор крепко прижимает меня и наставительным голосом перечисляет:

— Посмотрите, госпожа Ракун, все отходы перемешаны…

А он подготовился, в отличие от меня!

— Железо с деревом, гнилая пища с лекарствами. Участков для отходов, которые реагируют со средой, нет. Навесов нет. Ограждений нет. Охраны нет. Отводных желобов нет. Сеток нет. Силосных ям нет. После дождя… — он замолкает, и я ощущаю затаенный гнев.

Губернатор выводит меня на окраину свалки, и я понимаю его глухую злобу. Мой мусорный полигон вплотную подходит к реке. Причем располагается он выше по течению, чем Грюннердрах. Это значит, что после дождя литры токсичной жижи сливаются в реку и попадают в город.

Я тоже молчу, потому что понимаю: перед ним бессмысленно оправдываться, он ценит лишь дела. А я за первые пять минут владения свалкой успела лишь с подчиненным поцапаться.

— Думаете, это всё? — рокот губернатора всё больше походит на рык.

Он тянет меня в обход мусорного кургана, и мы оказывается в стихийном лагере беженцев. На меня смотрят сотни голодных злых глаз. Обитатели лагеря выглядят бледными и изможденными.

— Вы взимаете с этих несчастных плату за то, что они живут на вашей свалке и питаются объедками с нее! Это бесчеловечно! — рычит мне в ухо губернатор.

Это поистине какой-то уникум. Видала я драконов, но таких, которых бы заботили проблемы людей, — ни разу.

— Спасибо, господин губернатор, — выдавливаю я, глядя в его глаза, похожие на расплавленное золото. — Я приму меры.

— Конечно, примите… — бросает губернатор, разжимает руки и отходит, пропуская ко мне беженцев.

Те окружают меня. Смотрят угрюмо и с угрозой.

Глава 5. Кадмон

Я отхожу всего на пару шагов. Потому что, как бы ни был зол на эту девчонку, но ее смерти не хочу. Моё присутствие сдержит разгневанных беженцев.

На секунду я допускаю, что поступил жестоко, потому что хозяйка свалки выглядит так, будто только что узнала не то что о ее проблемах, а о ее существовании! Но я слишком много повидал таких изворотливых особ, поэтому не позволю себя обмануть.

От девчонки, которая пахнет луговыми травами, на одну секунду взвивается острый запах страха. Но ровно на одно мгновение.

Я стою в стороне и наблюдаю, как черную вдову (да, я знаю о ней всё: ее имя, возраст, что она попаданка и что она главная подозреваемая в убийстве мужа) окружают ободранные, исхудалые, похожие на тени, беженцы.

Внимательно слежу за ее лицом. Но не вижу ожидаемого отвращения или брезгливости. Лишь лёгкий излом бровей, мокрый блеск в глазах, намекающие на… сочувствие?

Это любопытно. Продолжаю наблюдать. Через час в ратуше встреча городского совета. Но я на нее готов опоздать, если беседа девчонки с беженцами окажется достаточно увлекательной.

Первым к Кати подходит чумазый мальчуган лет шести. И она… садится на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, заглядывает ему в глаза и с улыбкой говорит:

— Привет!

Мальчик от неожиданности засовывает палец в рот и замирает. Потом выдает искренне:

— Ты красивая…

По толпе прокатывается смешок.

— Спасибо, — девчонка улыбается ещё шире. — А ты тут, наверное, главный?

Мальчик звонко хохочет, оценив шутку. Женщины невольно улыбаются, глядя, как наряженная богачка кокетничает с маленьким замарашкой. Мужчины недоверчиво переглядываются.

— Нет! — отмахивается рукой от забавного предположение чужачки мальчик. — Я Вуди. А главный у нас Бай.

Девчонка протягивает парнишке руку, совершенно не боясь запачкаться, и доверительно говорит:

— Приятно познакомиться, Вуди. А я Кати. Ты, наверное, оруженосец Бая, раз такой смелый? Познакомь меня с ним.

Мальчик берет Кати за руку и ведет в сторону угрюмого здоровяка со спутанными черными космами и неровной бородой. На нем красная рубаха, застиранная и с кое-как зашитыми прорехами. Бай прожигает хозяйку свалки мрачным взглядом глубоких черных глаз.

Ну давай, девочка, покажи свою истинную суть! Скриви симпатичную мордашку, скажи что-нибудь высокомерное. Мне до дрожи хочется уличить ее в притворстве.

Но ей снова удается удивит меня. Оказавшись напротив Бая, она выпускает ладошку Вуди, треплет его по голове, а затем… приседает перед здоровяком в реверансе, словно перед бароном.

— Приветствую вас, господин Бай! — она выныривает из реверанса и складывает руки перед собой в замок. — Я Кати Ракун, только что вступила во владение этим местом.

Тот угрюмо кивает, но на дне глаз плещется удивление.

— Приветствую вас, госпожа Ракун.

Я три месяца добивался от него хоть слова. Опаленный невзгодами, войной, холодом и враждебностью местных жителей, нагруженный ответственностью за своих людей, он не отличался доверием и лишь недавно согласился со мной общаться.

Конечно, я мог поступить проще: принять ипостась дракона и дохнуть огнем, но разве это принесет мне от этого человека что-то, кроме страха и тихой ненависти? Нет, тут надо с умом подходить. Я много способов перепробовал, а желаемого добился очень не сразу. А это темнокудрое создание без труда выстраивает диалог с угрюмым вождем беженцев.

— Я должна принести вам извинения за то, как с вами обошлись, — продолжает рвать шаблоны в моей голове девчонка. — Скажите, пожалуйста, кто требовал от вас оплату за взятые со свалки… вещи?

— Так… Ваш покойный муж… — удивлённо тянет Бай.

— Лично? — невинно спрашивает Кати.

— Да нет… Через своего поверенного, — отвечает Бай.

— Через господина Стюарта?

— Нет, через старика, что обитает в центре свалки.

— Но это не поверенный, а смотритель, — качает головой барышня.

Вот оно! Кажется, я понимаю, что она собирается сделать. Соскочить, назначив виновным подчинённого. Всё-таки она обычная змея… Но я не позволю ей так легко отделаться.

Отхожу ещё дальше, разворачиваюсь и скольжу над кучами мусора в центр полигона.

По пути в голову приходит мысль, что девчонка могла действительно не знать о действиях муженька. Понятия не имею, что это был за человек. Просто он однажды, лет пять назад, через посредников приобрел эту свалку. И всё.

Старик-смотритель бодро топает по тропинке к выходу. Я плавно опускаюсь перед ним и прячу кожистые крылья за спиной. Увидев меня, старик вздрагивает. От меня не укрывается, как он воровато оглядывается и старается спрятать что-то под плащом.

— Куда-то собрались? — делаю шаг к нему.

Я бы мог отпустить смотрителя на все четыре стороны, но его поведение кажется мне… подозрительным.

Старик пятится.

— Так… того… Уволили меня, вот я освобождаю местечко… — бормочет он, а у самого глазки так и бегают по сторонам.

Драконье чутье не обманешь: старик что-то скрывает. Я хищно втягиваю носом воздух и ловлю запах страха, пота и… золота. Плотный сладковатый запах желтого металла.

— Помнится, вы назвали ее “хозяйка”... После этого я ее забрал, и вы не общались, — я наступаю. — С чего вы взяли, что вы уволены?

— Ну… Захотел и уволился… Я и так пять лет жизни положил на эту свалку. И мне явно недоплачивали, — он останавливается, выпячивает подбородок, в глазах вызов.

Всё его поведение говорит об одном: старик лжет. Лжет мне! За кого он меня держит? Драконье чутье с ехидцей шепчет: “За легковерного дурачка, которого можно использовать в мутных схемах”. Как только я это понимаю, забрало падает. Смотритель не уйдет от меня не дав ответов!

— Не доплачивали? — переспрашиваю, подпуская в голос холодного шипения. — Напомните, какова была сумма вашего жалования?

— Два… Нет, один золотой в месяц! — горячо сообщает старик. — Ну разве за такие деньги проживешь?

Ложь! Я снова чую это. Об этом говорят его тело и несостыковки в его рассказе! И запах денег.

— Это значит, что за пять лет вы юзаработали… шестьдесят золотых? — я неумолимо надвигаюсь на старика, нащупывая в его лжи опору для обвинений. — И много ли потратили? Жилье-то вам было предоставлено… А еда, обогрев, одежда?.. За них же надо было платить, как вы объясняли мне и тем беднягам, которые разбили лагерь неподалеку.

Он молчит. Потому что понял: я уже уловил драконьим слухом звон монет. И звенят они как кругленькая сумма, а не как жалкие крохи, которые он мне тут называет.

— Ну ладно, допустим, вы тратили на это по два золотых в год. Итого вы должны были заработать пятьдесят золотых. Верно? Видимо, их вы прячете под плащом?

Старик белеет. А я с трудом сдерживаю гнев. Смотритель водил меня за нос несколько лет, наживался на безалаберности хозяина свалки и на беззащитности беженцев. А когда понял, что дело пахнет жареным, попытался сбежать. А еще он… попытался манипулировать мною, словно мальчишкой. Натравить на новую хозяйку.

— Отлично, — я улыбаюсь, демонстрируя зубы, и снова иду на старика. — Тогда я уволю вас на правах губернатора. Вот только уладим пару моментов…

Глава 6

— Хотите сказать, что не вы назначали цену за мусор со свалки? — недоверчиво поднимает бровь Бай.

— Я узнала о свалке полчаса назад, — качаю головой. — Может, конечно, Процион назначил, но это на него совсем не похоже. Он сам вырос в нищете и при первой возможности старался помочь другим людям в тяжёлом положении.

— Вы сейчас стараетесь свалить всё на смотрителя, чтобы не нести ответственность или выгородить мужа, — уверенно констатирует Бай.

Пусть я и сумела наладить контакт с этим угрюмым человеком, но его недоверие ощущается физически. А мне крайне важно заручиться его поддержкой. Потому что план выхода из кризиса уже зреет в голове. И он базируется именно на беженцах.

Я стопроцентно уверена в порядочности своего патрона.

— Если он отдавал подобные приказы, то они должны сохраниться, — объясняю я. — Давайте прямо сейчас пойдем и поищем их.

Бай смотрит всё с тем же недоверием, но соглашается. В его сопровождении топаю по грязной дорожке в сердце свалки. Остальные беженцы расходятся по делам, из чего я заключаю, что они безоговорочно верят своему лидеру.

Когда мы подходим к домику, стул смотрителя уже пуст. Значит, сбежал… Набираю в грудь воздуха и стараюсь мобилизовать всю энергию, что у меня осталась, для дальнейшей беседы. Пути назад нет. Честно говоря, никакого пока нет. Лишь намеки на маршрут.

В этот момент в дверях показывается Кадмон Фламберг. Он кажется огромным, как медведь, в крохотном, узком и перекошенном дверном проеме старого домишки. В одной руке он держит увесистый мешок, в другой — бумаги.

— Госпожа Ракун, на правах мэра Грюнендраха я провел расследование, — сразу заявляет он. — Выяснилось, что временный управляющий злоупотреблял доверием вашего мужа. Переписка с ним господина Проциона подтверждает, что он находился в неведении относительно самоуправства смотрителя.

Мы с Баем останавливаемся как вкопанные и переглядываемся. Губернатор подходит к нам и протягивает мне мешок и стопку бумаг.

— Это штраф и компенсация за неправомерные действия от смотрителя. Тут… — Кадмон встряхивает мешок, из которого доносится теплый звон, — сто пятьдесят три золотых. По закону вам еще полагается выплата от города за оказание услуг мусорного полигона — за пять лет сто золотых. Но за нарушения и бесхозяйственность город удерживает эти деньги.

Речь идет об очень больших для меня суммах. Головокружительных.

Я выдыхаю и принимаю кошель и документы. Руки у меня едва заметно дрожат. Случайно касаюсь руки господина Фламберга, и по моему телу проносится волна жара, лицо вспыхивает. Язык прирастает к небу.

Под пристальным взглядом глаз дракона мысли сбиваются в кучу. Наверное, он замечает мое замешательство, потому что его губы трогает легкая насмешливая улыбка.

— Это не всё, госпожа Кати, — рокочет он. — К сожалению, загрязнение реки пока никуда не делось. Вам необходимо в кратчайшие сроки разобраться с проблемой. Иначе свалку конфискуют и передадут более надежному владельцу, а вам придется оплатить все затраты города по устранению загрязнения.

— Сегодня же начну заниматься этим вопросом, — говорю я.

— Я буду проверять, — с улыбкой обещает Фламберг.

И от этого обещания сердце пускается вскачь, словно трусливый заяц. Прижимаю кошель и документы к груди и сажусь в неуклюжем реверансе.

— Спасибо за доверие, господин губернатор, — бормочу непослушным языком.

— Нет-нет-нет, — повторяет он низким голосом и смотрит пристально, не отводя глаз. — Я вам не доверяю. Я просто даю вам законный шанс. А теперь разрешите оставить вас, меня ждут на собрании городского совета. Я и так уже порядочно задерживаюсь. Господин Бай, госпожа Кати, — с легким полупоклоном Фламберг разворачивается и удаляется прочь.

Заходит за высокую мусорную кучу, откуда минуту спустя взмывает огромный черный дракон с узелком в передних лапах. Узелок большой, размером с человека, он дергается и, кажется, кричит голосом смотрителя. Слов не разобрать, но интонации умоляющие.

А вот дракон прекрасен. Здоровенный и при этом грациозный зверь с чешуей, похожей на осколки обсидиана. Могучие кожистые крылья бросают вниз холодную большую тень. Меня всегда завораживали хозяева Эльдратории, но этот представитель семейства драконовых словно гипнотизирует меня, не могу оторвать от него взгляд и слежу за каждым его плавным движением.

Мы с Баем, как два истукана, стоим на подходе к дому и провожаем взглядом удаляющегося дракона. Он зависает над городом, а потом ныряет вниз, скрываясь за крепостными стенами.

Бай приходит в себя первым.

— Ну что ж, госпожа Кати, если сам господин Фламберг считает вас невиновной в том, что творилось на свалке в последние годы, то и мне придется признать это, — он говорит вроде бы учтиво, но рубит с плеча, слова падают тяжелыми камнями в сердце.

— Спасибо, — выдыхаю я.

В отсутствие Фламберга я чувствую себя более уверенной. А главное, план в голове принял окончательную форму. Осталось его реализовать.

— Тогда я тоже пойду, — роняет Бай. — Оставлю вас разбираться с документацией, обживаться… — он стремительно поворачивается ко мне спиной и готовится уйти.

— Стойте! — бросаю ему вслед. — А компенсация?

Бай резко разворачивается, в один шаг оказывается рядом и нависает надо мной, словно грозовая туча.

— Вы считаете, что и мы вам что-то должны? — цедит он.

— Я считаю, что вы должны… меня выслушать, — отвечаю и перехватываю его взгляд.