Магическая академия для попаданки, или Дракона не вызывали!

Глава 1

В конспекте, который я старательно выводила серебряным стилусом на шершавой поверхности листа из коры драконьего дерева, красовалась нелепая, с моей точки зрения, пометка. Ровно напротив словесной тирады Ортанилы горт Дарсканайской о том, что фениксы не горят, я вывела: «Вранье. Фениксы не горят на кострах и повторно не возрождаются» — и для убедительности подчеркнула дважды, чуть не процарапав магический носитель.

Я — Василиса. Тридцать пять лет, в прошлом — скромный филолог-германист, в настоящем — адептка с зачатками пиромантии и стойким ощущением, что кто-то наверху очень неудачно пошутил. В магический мир Орионас я попала не по своей воле: просто переходила дорогу на зелёный свет, а очнулась уже в этом мире, сжимая в руках обгоревший амулет, и с дикой головной болью. Первые полгода я провела, пытаясь найти портал домой, но местные магистры только снисходительно качали головами: «Пути судьбы неисповедимы, адептка». С тех пор я смирилась и теперь учусь на факультете магической зоологии, потому что в моём мире я обожала всякую живность, а здесь — это был единственный способ получить стипендию и жильё.

Лекционная аудитория Академии «Аструм Инкарнатум» — средоточие магии и архитектурного абсурда. Сводчатый потолок, сплетённый из живых ветвей плакучей ивы, мерцал тысячами светлячков, заменяющих свечи. Пол был выложен полированным обсидианом, в глубине которого, как в чёрном зеркале, отражались наши лица. Пахло здесь озоном, сушёным тимьяном и почему-то мокрой шерстью — наследие зверинца, располагавшегося этажом ниже.

На кафедре, возвышаясь над нами всем своим тигриным величием, стояла Ортанила горт Дарсканайская. Оборотница была под два метра ростом, с царственной осанкой и гибкими, пружинистыми движениями, которые выдавали в ней хищника. Её серебристые волосы были стянуты в тугой пучок, но пара острых, чутких ушей с чёрными кисточками постоянно подрагивала, улавливая любой шорох. Сегодня она была в парадной мантии изумрудного цвета, расшитой золотыми рунами, но я всё равно видела, как под тканью перекатываются мощные мышцы плеч. Когда она злилась — а злилась она часто, — её глаза начинали вертикально сужаться, и в их жёлтой глубине проскальзывал хищный огонёк.

— Итак, адепты, — её голос, низкий, с лёгким рычанием, разносился по залу безо всяких усилителей. — Фениксы — существа разумные. Более того, они относятся к высшей касте магических созданий, наравне с драконами и единорогами. Их интеллект сопоставим с нашим, а память — почти бесконечна. Они селятся на востоке империи, у Золотистых гор. Эти горы — не просто геологическое образование, а магический барьер. Сами скалы там пропитаны кварцевой пылью, которая аккумулирует солнечную энергию. Для феникса это — родная стихия. Без этого света и тепла они чахнут.

Она взяла с кафедры длинную указку из кости мамонта и ткнула в висящую в воздухе голографическую карту. Я заворожённо следила за тем, как крошечные огненные точки, обозначающие гнёзда, переливались на проекции.

— Адепт Онтарий, — рыкнула она, не поворачивая головы. Я покосилась на здоровенного парня с рогами, который сидел на заднем ряду и смущённо вертел в руках кистень. — Да, ваши родичи — знаменитые охотники из клана Железного Когтя. Но даже они не способны похитить птенца феникса. Во-первых, гнездо расположено на пике, который охраняют стихийные вихри. Во-вторых, если до яйца дотронется тот, кто не был избран птицей, он просто самоиспепелится. На месте. Без права на реанимацию. Понятно?

Онтарий, который, кажется, хотел похвастаться семейными реликвиями, виновато вжал рога в плечи и промычал что-то утвердительное.

— Что касается гоблинов, — продолжила Ортанила, прохаживаясь между рядами, и я ощутила, как от её мантии веет сухим жаром, будто от хорошо прогретой солнцем шерсти. — Да, они регулярно пересекают гряду Золотистых гор, нарушая границу. Но поверьте, им нужны не птицы. Им нужны ископаемые — золотоносный кварц, который они продают тёмным алхимикам. Фениксы для них — слишком хлопотная добыча. Эти пташки, если их разозлить, могут спалить дотла целый караван. Огненный столб высотой в сотню локтей — не самое приятное зрелище, когда ты едешь на ящере с грузом контрабанды.

Тут она остановилась прямо около моей парты, и я почувствовала, как на меня повеяло запахом грозы и сухой листвы. Её тонкие ноздри трепетали. Я постаралась прикрыть ладонью свой конспект, но она, кажется, уже прочитала мои каракули.

— Адептка Ростана, — голос стал мягче, но не менее стальным. — Вы хотите спросить, почему они не перелетают через горы?

Синеволосая русалка с соседнего ряда вскинула руку, и её жабры на шее возбуждённо захлопали.

— Ну, они же птицы, магистр! Разве они не могут просто взять и…

— Не могут, — отрезала Ортанила. — В степях нет кварцевых россыпей. А фениксы питаются не червяками и зёрнами, как ваши домашние канарейки. Их пища — чистая магия солнца, преломлённая в кристаллах. Без неё у них слабеет огненная сущность, перья тускнеют, и они превращаются в обычных, жалких, почти не магических птиц. Для феникса это равно смерти. Медленной и позорной.

Я почувствовала, как у меня защипало глаза. В моём родном мире фениксы всегда были символом возрождения, вечной надежды. А здесь они оказались просто избалованными геофагами, привязанными к месторождению полезных ископаемых.

— Далее, — Ортанила щёлкнула пальцами, и на стенах зажглись новые иллюстрации. — Фениксы создают пары один раз и на всю жизнь. Их ритуал ухаживания длится около ста лет. Самец приносит самке не веточки и пух, а… внимание, — она выдержала театральную паузу, — самые красивые кристаллы чистого огня, которые он добывает в жерлах вулканов. Если она принимает дар, они сплетают свои энергетические коконы. В прямом смысле. Их души переплетаются. Если один умирает, второй следует за ним в течение суток, не в силах вынести пустоты.

В аудитории стало тихо. Даже вездесущие гномы, вечно шуршащие свитками, замерли. Я вдруг остро ощутила своё одиночество. Мне тридцать пять, я попаданка без шанса на возвращение, и самая близкая «пара» у меня — это ворчливый библиотечный призрак, который иногда подсказывает мне нужные стеллажи.

— Что? — Ортанила резко обернулась, и я поняла, что она уставилась прямо на меня. Вернее, на мои руки. Я неосознанно начала вырисовывать на полях тетради языки пламени, и стилус начал дымиться, оставляя на древесной коре коричневые подпалины. — Адептка Василиса, ну откуда вы взяли такую чушь? — Её усы хищно дрогнули. — Нет, фениксы не сгорают в кострах и не возрождаются вновь. Что значит, прочитали в книжках? Не знаю, где вы находите такие книжки, но читать надо только литературу, рекомендованную преподавателями академии. Это вам не сказки для несмышлёнышей.

Я подняла голову и встретила её жёлтый, пристальный взгляд. Мне ужасно хотелось сказать ей, что я читала это в «мире грёз», как она выразилась. Что у нас, на Земле, эта птица — символ бессмертия, и это давало нам, людям, надежду на то, что даже после самого страшного пепла можно восстать. Но вместо этого я сглотнула и выдала:

— Простите, магистр. У меня… у меня в роду были поэты. Мы любим метафоры.

Ортанила горт Дарсканайская наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Метафоры, говорите? — Она хмыкнула, и по аудитории пробежал холодок. — Вы, адептка, — самая настоящая загадка. И ваши «метафоры» сжигают ваши же конспекты. — Она ткнула пальцем в мою тетрадь, из которой уже валил тонкий дымок. — Перепишете лекцию к завтрашнему утру. С нуля. И без поджогов.

Я покорно кивнула, чувствуя, как мои уши заливаются краской. Сзади кто-то захихикал — кажется, это был Онтарий, которому стало легче оттого, что нагоняй получила не только он.

Но когда Ортанила отвернулась и продолжила рассказывать о кладке фениксов (оказывается, яйца у них из чистого обсидиана, и высиживает их самец, излучая жар, а самка лишь охраняет периметр), я снова склонилась над своей горелой тетрадью.

Осторожно, кончиками пальцев, я провела по подпалинам и, подумав, что у меня всё равно уже нет репутации примерной студентки, тонко приписала в самом низу: «Но я всё равно верю. Потому что, если даже здесь, в этом мире строгой логики, нет места на чудеса — значит, я зря сюда попала. И я докажу им, что огонь может умирать и рождаться заново. Хотя бы на уровне теории».

Я сделала глубокий вдох и постаралась слиться с партой, сделанной из цельного куска окаменевшего молочного дерева. Этот трюк у меня получался плохо — во-первых, потому что молочное дерево было нежно-розовым с золотыми прожилками, а моя академическая мантия имела цвет варёной свеклы. Во-вторых, потому что прямо над моим ухом снова раздался этот голос.

— Адептка Василиса, — Ортанила горт Дарсканайская склонилась так низко, что я увидела каждый завиток на её серебряном пучке. — У вас есть привычка вещать ересь на моих лекциях. Скажите, книги у вас дома тоже самовозгораются, или вы помогаете им магией?

Я подняла глаза и попыталась изобразить максимально невинное лицо. В свои тридцать пять я освоила это искусство в совершенстве — на Земле оно помогало выкручиваться перед строгой заведующей кафедрой. Здесь оно почему-то не работало. Оборотни чуяли ложь за версту, а тигрицы — особенно.

— Магистр, — начала я самым сладким голосом, — это просто художественный вымысел. В моём мире есть легенда, что феникс…

— Адептка, мы изучаем зоологию, а не мифологию Земли, которую вы, кстати, так и не удосужились толком описать ни одному преподавателю, — отрезала Ортанила, и её хвост, которого я раньше не замечала (надо полагать, он был спрятан иллюзией), недовольно дёрнулся под мантией. — Продолжим, пока вы не сожгли всю академию.

Она выпрямилась во весь свой немалый рост, и по аудитории прокатился шелест — все её студенты, от мелких домовых до здоровенных троллей, синхронно выдохнули. Я огляделась.

Лекционный зал магической зоологии в Аструм Инкарнатум был тем ещё цирком. Во-первых, потолок здесь находился на высоте примерно десяти метров, потому что иначе огр с соседней парты, сидящий на специально усиленном табурете, пробивал бы головой перекрытия. Огр этот, кстати, носил имя Грумм Большой Топор и был самым прилежным студентом на курсе — он делал конспекты размером с ладонь взрослого человека, выводя каждую букву с такой тщательностью, что у меня начинала болеть шея, когда я просто смотрела на его свитки.

Стены аудитории были покрыты живыми обоями — чешуйчатой корой, которая переливалась всеми оттенками изумрудного и бронзового, создавая иллюзию, что мы сидим внутри гигантской ящерицы. По этой коре время от времени пробегали крошечные светящиеся жучки, которые служили здесь вместо люстр. Жучки эти были приручены много веков назад, но всё равно иногда сбивались в стаи и начинали выписывать в воздухе замысловатые узоры, отвлекая адептов от лекций. Особенно доставалось эльфам — они могли смотреть на танцующих жучков часами, забывая открыть рот.

На переднем ряду сидел мелкий адепт по имени Тимми Ногтегрыз, гоблин-полукровка, который вечно что-то жевал. Сейчас он старательно грыз угол своей тетради, измазанной чем-то зелёным, и при этом умудрялся строчить записи с такой скоростью, что его стилус дымился от трения. Рядом с ним, занимая два места, развалился вампир Аристарх Кровавый Бриз — высокий, бледный, в чёрном кожаном плаще с сотней заклёпок, который, несмотря на своё пафосное имя, отчаянно боялся пауков. Прямо сейчас он с ужасом косился на соседнюю парту, где домовик-леший в натуральную величину перебирал свои моховые волосы и стряхивал с них мелких лесных клещей.

— Так, вернёмся к фениксам, — громыхнула Ортанила, и по её голосу было понятно, что она начала терять терпение. А когда тигрица теряла терпение, у неё обострялось обоняние, и она начинала чуять все скрытые деликатесы, которые адепты прятали в карманах. — Фениксы — умнейшие создания, — она взмахнула рукой, и над нашими головами повисла трёхмерная проекция птицы. — Они обладают даром предвидения. Но нет, адепт Онтарий, — она резко развернулась к моему однокурснику, — они не предсказывают, кто кого полюбит. Они предсказывают движение тектонических плит, извержения вулканов и смену магических потоков. Потому что, в отличие от вас, рогатый вы мой, они мыслят стратегически, а не гормонально.

Онтарий, который действительно хотел спросить что-то про любовь (этот здоровяк каждую неделю менял предмет обожания: на прошлой — это была русалка Ростана, на этой — эльфийка с факультета травничества), покраснел до кончиков рогов. Его рога, кстати, были украшены медными кольцами, которые по местной традиции цепляли в знак совершеннолетия. Они мелодично звякнули, когда Онтарий понуро опустил голову.

— Магистр, — подал голос мелкий гоблин с переднего ряда, не переставая жевать, — а они вкусные?

Тишина повисла такая, что стало слышно, как жучки на потолке перешёптываются.

— Простите? — Ортанила медленно, с угрозой, повернулась к Тимми. Её глаза начали менять цвет с янтарного на ярко-жёлтый. Хищный.

— Ну, фениксы, — ничуть не смутился гоблин, вытащил из-за щеки кусок неизвестной субстанции и сунул его обратно. — Они же огненные. Может, если их правильно замариновать, они как остренькие куриные крылышки? У нас в клане есть старый рецепт…

— Адепт Ногтегрыз, — голос Ортанилы стал похож на рык разъярённой кошки, которую вдобавок окатили ледяной водой, — вы будете месяц отмывать клетки в зверинце. И кормить грифонов сырым мясом. Без перчаток.

Тимми на секунду задумался, видимо, прикидывая, стоит ли крылышки того, а потом отрицательно замотал своей зелёной головой.

— Не надо, магистр. Я пошутил, — затараторил он. — У нас, у гоблинов, такое чувство юмора. Мы же не едим разумных существ! Ну, почти не едим.

Я фыркнула в кулак. Боже, как же здесь было смешно. Каждый день, каждое занятие — как отдельный цирковой номер с элементами магии, угрозы расправы и незаконного оборота вяленых улиток (это была местная валюта на чёрном рынке академии).

Ортанила тем временем взяла себя в руки и щёлкнула пальцами, заставляя проекцию феникса вращаться. Птица была великолепной — размером с небольшого дракона, вся золотисто-красная, с длинным хвостом, который, судя по проекции, струился огненным шлейфом. Но на деле, как говорила преподавательница, это были просто светоотражающие перья. Никакого огня. Скука.

— Повторяю для тех, кто грезит кулинарией, — она сверкнула глазом в сторону Тимми, — фениксы — высшие разумные. Они говорят на двадцати трёх диалектах, включая древнеэльфийский. Они ведут дипломатические переговоры с императором раз в пять лет. Поймать феникса — всё равно что похитить вашего декана. Бессмысленно и чревато последствиями.

Онтарий поднял руку снова, и Ортанила тяжело вздохнула, словно вселенская тяжесть легла на её плечи.

— Что ещё, Онтарий?

— А если я не похищать, а просто сфотографирую? — спросил он простодушно. — У меня есть новый артефакт, который делает моментальные картинки. Там где вспышка — очень яркая. Феникса это не поранит?

— Это не поранит феникса, — устало произнесла Ортанила, потирая переносицу, — но это ослепит вас, и вы проведёте полгода в лазарете, потому что фениксы не любят, когда их снимают без их королевского позволения. У них, знаете ли, самомнение больше, чем у драконов.

Тут я не выдержала и хихикнула. Громко. На весь зал. Ортанила обернулась ко мне так стремительно, что её идеально уложенный пучок едва не развалился.

— Адептка Василиса, вы снова смеётесь над моей лекцией?

— Ни в коем случае, магистр, — я честно попыталась согнать улыбку с лица, но она не сходила. — Просто я представила Онтария с фотокамерой посреди гнезда феникса. И как он будет объяснять птицам, что он не охотник, а просто «арт-фотограф».

— И что же в этом смешного? — Ортанила прищурилась, но в уголках её губ я заметила странное подёргивание. Кажется, она тоже подавляла смех. Это была редкая удача — тигрицы вообще не умели смеяться на публике, считая это «несерьёзным поведением для хищника».

— Ну, — я развела руками, стараясь звучать максимально беззаботно, — в моём мире фотографы тоже вечно лезут куда не надо. У меня был знакомый, который полез в клетку ко льву, чтобы сделать «эксклюзивный кадр». Лев потом его тапки жевал две недели. А Онтарий, если честно, очень похож на него. Только с рогами.

По аудитории прокатился сдавленный хохот. Аристарх Кровавый Бриз забыл про своих пауков и заржал так, что его клыки сверкнули в свете жучков. Даже Грумм-огр перестал писать и улыбнулся своей зубастой пастью, отчего все свитки на его столе подпрыгнули.

Онтарий насупился, но его рога обиженно звякнули, выдавая, что он не злится, а скорее смущается.

— Итак, — Ортанила стукнула указкой по кафедре, возвращая внимание зала. — Фениксы. Продолжим. Они создают пары один раз и на всю жизнь. Самец ухаживает ровно сто лет. Сто лет, адепт Василиса, — она выразительно посмотрела на меня. — Это вам не «свидание в таверне после лекций».

— А я за сто лет и не выйду никуда, магистр, — вздохнула я драматично, прижимая руку к груди. — Мне моих тридцати пяти хватило, чтобы понять: мужчины — они везде одинаковые. И с рогами, и без.

Ортанила закатила глаза — совсем по-человечески. Потом взяла с кафедры глиняную чашу с водой и плеснула туда каплю какой-то эссенции. Вода вспыхнула, и в воздухе зависло изображение двух фениксов, кружащих друг вокруг друга. Они были прекрасны: их огненные перья переливались, как драгоценные камни, а в центре танца пульсировал золотистый шар.

— Когда они сплетают свои души, — продолжала Ортанила, — они создают общий энергетический кокон. Выглядит это так, — она указала на шар, — как солнце в миниатюре. Если один умирает, второй не живёт и дня. Печально, но факт.

— А если развод? — спросил вдруг Тимми, снова вытаскивая изо рта свой резиновый кусок. — Они разводятся? Ну, типо, если не сошлись характерами за сто лет ухаживаний?

Ортанила посмотрела на него так, словно он только что предложил сварить суп из младенцев-единорогов.

— У фениксов, — произнесла она с ледяным спокойствием, — нет разводов. У них нет измен, скандалов и дележа гнезда. Им это не нужно. Они — идеальные супруги.

— Скучно, — констатировал Аристарх Кровавый Бриз с соседнего ряда. — Вот у нас, вампиров, всё интересно: интриги, кровные распри, проклятия, разрывы помолвок через дуэли…

— Адепт Кровавый Бриз, — повернулась к нему Ортанила, — если вы ещё раз расскажете о ваших семейных дрязгах на моей лекции, я попрошу декана перевести вас на факультет некромантии, где ваш романтический пафос оценят по заслугам.

Аристарх побледнел ещё сильнее, что было почти невозможно, и умолк.

А я снова взглянула на свою тетрадь. Я уже хотела написать очередную колкость, но передумала. Вместо этого я нарисовала на полях маленького феникса, который сидел на ветке и внимательно слушал лекцию. Подписала: «В отличие от некоторых студентов».

Рядом с этой нелепой картинкой я вывела: «Фениксы не горят. Но моя надежда дожить до конца этой лекции горит ярким пламенем. Особенно когда Ортанила начинает говорить про сто лет ухаживаний. Интересно, а у людей-тигров тоже столетний срок? Или они, как и все оборотни, предпочитают быстрые знакомства на магических ярмарках?»

— Адептка Василиса! — рявкнули надо мной. Я вздрогнула, и мой стилус оставил длинную фиолетовую полосу через всю страницу.

— Я здесь! — выпалила я, поднимая голову, и встретила янтарный взгляд Ортанилы.

— Мне кажется, или вы опять пишете что-то, что не относится к теме занятия? — она протянула руку, и я поняла, что это конец.

— Это конспект, магистр! — я попыталась закрыть тетрадь, но тигриная реакция была быстрее. Тетрадь вылетела из моих рук, перевернулась в воздухе и упала прямо на кафедру, раскрывшись на странице с нарисованным фениксом и подписью про «быстрые знакомства».

Повисла звенящая тишина. Тимми подавился своим резиновым куском и закашлялся. Аристарх закрыл лицо ладонями. Онтарий пригнулся, словно ожидая взрыва.

Ортанила взяла тетрадь, посмотрела на неё, потом на меня. Её усы дрогнули.

— Адептка Василиса, — её голос звучал ровно, без единой эмоции. — Вы — единственная студентка, которая умудряется делать лекции интереснее, чем я. Это… талант. — Она закрыла тетрадь и протянула её мне. — Я не спрашиваю, что за «быстрые знакомства» вы имели в виду. Но имейте в виду: завтра я проверяю ваши знания по этой теме устно. Без тетради. Надеюсь, ваш юмор так же хорош, как и ваша память.

Я взяла тетрадь, судорожно кивнула и уткнулась в парту, чувствуя, как уши заливаются малиновым цветом.

Грумм-огр через два ряда поймал мой взгляд, сочувственно кивнул своей огромной башкой и тихо, чтобы слышали только мы, прогудел:

— Крепись, Василиса. Мы все так через это проходили. Она добрая, просто рычит много.

— Рычит, — выдохнула я, — и ещё умеет читать мысли через мою тетрадь. Эх, приключения на мою голову…

Ортанила, словно услышав это (а она наверняка услышала), снова повернулась и прищурилась. Но в этот раз в её взгляде мелькнула не угроза, а что-то похожее на искреннее, почти человеческое веселье.

— Продолжим, адепты, — сказала она, и в её голосе впервые за всю лекцию проскользнула мягкая, бархатная нотка. — Кто знает, что фениксы делают, когда у них нет настроения общаться с магами?

Я подняла руку. Ортанила вздохнула, но кивнула.

— Закатывают истерику и поджигают ближайший лес? — предположила я.

— Почти угадали, — она усмехнулась, обнажая клыки. — Они просто улетают на север, в ледяные пустоши, и сидят там в одиночестве, пока их не позовут обратно. Иногда — по сто лет. Без еды, без общения. Просто ждут.

— А я бы не выдержала, — буркнула я в тетрадь. — Сто лет без кофе и интернета. Хотя, здесь даже интернета нет, — я задумалась, — что уж говорить о фениксах.

Тимми услышал и шепнул через ряд:

— А что такое интернет?

— Это, — торжественно ответила я, — такая магия, с помощью которой можно смотреть, как танцуют коты, не выходя из дома.

Глаза гоблина загорелись священным огнём понимания.

— Я хочу такую магию!

— Адепты! — рявкнула Ортанила, и мы оба, как нашкодившие котята, прижали уши и вернулись к конспектам.

Я снова взяла стилус, подумала, улыбнулась про себя и на чистой странице написала: «Фениксы: не горят, не разводятся, клюют только тех, кто заслужил. Очень похоже на преподавателей этой академии. Разница в том, что тигры хотя бы не умеют предсказывать будущее. Или умеют? Чёрт, надо было идти на факультет бытовой магии, там хоть посуда летает без обидных комментариев».

И я закрыла тетрадь, решив, что этот конспект точно останется при мне, даже если завтра Ортанила устроит мне экзамен-допрос с пристрастием. По крайней мере, я буду знать, что не зря просидела здесь два часа, слушая про идеальных огненных птиц, которые живут дольше, чем я успела прожить целых две жизни.

Глава 2

Последняя лекция этого дня, а именно урок Ортанилы горт Дарсканайской, наконец-то закончилась. И мы все вздохнули с таким облегчением, будто с нас всех одновременно сняли проклятие вековой немоты. Даже жучки на потолке, казалось, выдохнули и начали танцевать веселее. Грумм-огр с грохотом захлопнул свой свиток размером с ковёр, Тимми наконец выплюнул свой злополучный резиновый кусок (который, как выяснилось, был засохшим пирожком с капустой, припрятанным ещё с прошлой недели), а Аристарх Кровавый Бриз провёл рукой по своим идеальным чёрным волосам и демонстративно вышел, всем видом показывая, что он слишком крут для этого мира.

Я, наоборот, выползла из аудитории с чувством выполненного долга и с тетрадью, которая грозилась дымиться при каждом моём взгляде на неё. Солнце Орионаса — огромное, оранжевое, похожее на переспелый апельсин — уже клонилось к закату, окрашивая стены академии в тёплые медовые тона. В коридорах было шумно: гномы с грохотом тащили свои сумки, набитые артефактами; пара вампиров в углу увлечённо обсуждала, чья кровь вкуснее — эльфийская или оборотническая (шёпотом, чтобы никого не обидеть); а несколько домовых с воплями гоняли кого-то невидимого по потолку.

— Василиса, ты жива? — раздался голос прямо у моего уха, и я подпрыгнула.

— Астариэль, я тебя умоляю, не подкрадывайся, — простонала я, оборачиваясь. — Я после лекции Ортанилы как варёный кролик. Хотя нет, кролик быстрее соображает.

Передо мной стояла Астариэль — моя лучшая подруга, эльфийка с внешностью фарфоровой статуэтки, которую случайно оживили и наделили магией растений. Она была высокой, стройной, с длинными пепельными волосами, которые она заплетала в косы по эльфийской моде — с живыми цветами, которые никогда не увядали. Сегодня в её волосах красовались крошечные золотые хризантемы, которые пахли мёдом и солнечным светом.

Глаза у Астариэль были изумрудные, с таким ярким зелёным отливом, что, глядя в них, хотелось взять лопату и посадить что-нибудь. И её магия, кстати, работала именно так: всё, к чему прикасалась Астариэль, начинало цвести. Даже мои замшевые перчатки после её рукопожатия выпускали маленькие белые бутоны, которые, впрочем, тут же засыхали — у меня с магией растений были сложные отношения.

Астариэль была дочерью императора эльфов — это означало, что она носила титул «Цветущая Принцесса» и могла в любой момент приказать казнить кого-нибудь за слишком громкое чавканье. Но на практике Астариэль была настолько доброй, что даже муху не обидела — она просто выращивала вокруг неё цветочный горшок и ставила на подоконник, чтобы муха жила в комфорте.

— Ты снова злила Ортанилу? — спросила она с улыбкой, которая могла бы растопить вечную мерзлоту. — Я слышала, как ты про «быстрые знакомства» писала.

— А ты откуда знаешь? Ты же на заднем ряду сидела, где твои фикусы цветут!

— У меня хороший слух, — эльфийка пожала плечами, и её косы мелодично звякнули хрустальными подвесками. — И потом, я видела, как она твою тетрадь читала. Ты — мой герой. С тех пор как мой брат попытался украсть драконий зуб, я не видела, чтобы кто-то так смело шёл на конфликт с преподами.

— Это не смелость, — вздохнула я. — Это мазохизм. Ладно, пошли в столовую, я там хочу залить свою печаль компотом из драконьих ягод. Или тем, что они там выдают за компот.

Мы прошли через центральный холл, где висел огромный герб академии — виверна, обнимающая книгу, с надписью «Знание сжигает невежество». Когда я впервые увидела эту надпись, я подумала, что это шутка про Ортанилу. Но нет, это был реальный девиз.

— Погодите! — за спиной послышалось цоканье когтей по каменному полу, и к нам подбежала Онкара. Оборотница-пума, дочь богатейшего купца, торговавшего магическими кристаллами. Онкара была низенькой, коренастой, с копной рыжих волос, которые вечно торчали в разные стороны, будто её только что подключили к розетке. Её глаза были жёлтыми, как у её второй ипостаси, и постоянно щурились, словно она кого-то высматривала в толпе.

Онкара носила куртку из кожи виверны (настоящей, подарок отца) и неизменный серебряный амулет с изображением пумы. В отличие от Астариэль, которая двигалась плавно, словно цветок на ветру, Онкара двигалась с энергией урагана. И не зря: её магия была воздушной. Она могла создавать порывы ветра, завихрения и даже небольшие смерчи. Правда, последний раз, когда она тренировалась, случайно запустила смерч в столовую, и оттуда целый час вылетали тарелки с супом. С тех пор её запускали в зал для тренировок с пометкой «Опасно».

— Вы слышали, что Ортанила сказала про гоблинов? — Онкара перешла на быстрый шаг, едва не врезавшись в статую единорога. — Ну, про то, что они кварц воруют?

— Слышали, — кивнула я. — А что?

— Мой отец как раз поставляет кварц для академии! — радостно сообщила Онкара. — Он говорил, что гоблины пытались перехватить его караван в прошлом месяце. Представляешь, они устроили засаду прямо у Золотистых гор! Но отец нанял боевых грифонов, и гоблины сбежали, оставив свои штаны. Буквально. Он привёз их как трофей.

— Зачем твоему отцу штаны гоблинов? — спросила Астариэль, с лёгким отвращением разглядывая свои идеальные ногти.

— Не знаю, — пожала плечами Онкара. — Он сказал, что это «историческая ценность». У него в кабинете целая коллекция — штаны гоблинов, шляпы троллей, зуб вампира…

— Зуб вампира? — я подняла бровь. — Я думала, вампиры не сдают зубы добровольно.

— Он не добровольно, — ухмыльнулась Онкара. — Это был мой дедушка. Они поспорили, кто выпьет больше крови на ярмарке. Дедушка выиграл.

Мы вышли из главного корпуса и направились по мощёной дорожке к зданию столовой. Академия располагалась в долине, окружённой невысокими холмами, поросшими серебристым мхом. Сейчас, на закате, мох светился мягким голубоватым светом, создавая впечатление, что мы идём по лунной дорожке.

Здание столовой было отдельно стоящим — архитектурный шедевр, как любил говорить ректор. Это был громадный купол, сделанный из спрессованных сосновых шишек и стекла, которое никогда не мыли, но оно всегда оставалось прозрачным (магическая самоочистка, на которую уходила половина бюджета факультета). Вокруг купола вились живые лианы с цветами, которые раскрывались только вечером и пахли ванилью и корицей. От этого запаха у меня всегда урчало в животе, даже если я была сыта.

Внутри столовой было ещё интереснее. Мы вошли через высокие двери, украшенные резьбой в виде пирожков (местный юмор — «вход через выпечку»), и сразу попали в огромный круглый зал, разделённый на сектора по расам. Эльфы сидели в левой части, где столы были сделаны из живого дерева, а на тарелках всегда красовались салаты с лепестками. Оборотцы занимали правую часть — там стояли грубые деревянные лавки, и на столах преобладало мясо. В центре, в отдельном круглом секторе, расположились все остальные: люди, гномы, вампиры, домовые, гоблины и прочие разумные существа.

Сегодня в столовой был настоящий хаос. С потолка, который был имитацией звёздного неба, свисали магические светильники в виде летающих тарелок, которые периодически сталкивались друг с другом, вызывая искры. Повара — пара здоровенных огров в белых колпаках — колдовали над котлами, откуда доносились запахи, которые могли бы поколебать уверенность даже самого опытного гурмана.

— О, сегодня суп из хвоста саламандры! — прочитала вывеску Астариэль и побледнела. — Я… я, наверное, возьму салат. И ещё салат. И десерт тоже салат.

— А я буду мясо, — радостно потёрла руки Онкара. — Слышишь, как котлы булькают? У них там, наверное, тушёный вепрь с яблоками! Ммм!

— Онкара, ты же в прошлый раз съела три порции вепря, и у тебя полдня шерсть лезла, — напомнила я.

— Это была удачная линька, — отмахнулась она. — Отец сказал, что когда шерсть лезет после вепря, значит, он свежий.

Мы взяли подносы из бамбука (местное поветрие — экологичная посуда, которую потом съедали гоблины в качестве десерта) и встали в очередь. Впереди нас, огрызаясь, спорили Тимми с каким-то троллем из-за последней порции жареных улиток. Тимми размахивал своей вилкой и что-то кричал про «клановую честь», а тролль просто молча смотрел на него сверху вниз, периодически облизываясь.

— Я никогда не привыкну к этим очередям, — вздохнула я, оглядываясь. — В моём мире мы заказывали еду с доставкой. Сидишь дома, нажимаешь на артефакт, и через час приносят еду.

— У нас тоже есть доставка, — хмыкнула Онкара. — Но она стоит как три яйца виверны. И приносит только жареных воронов. Не знаю, кто на такое подписывается.

— Ой, смотрите! — Астариэль невоспитанно ткнула пальцем в сторону соседнего сектора. — Мой двоюродный брат опять пытается произвести впечатление на ту русалку. Он выращивает розы прямо у неё на столе.

Я проследила за её взглядом. Тощий эльф в серебристой мантии сосредоточенно махал руками, и из-под тарелки его соседки действительно лезли розовые бутоны. Русалка смотрела на это с лёгким недоумением, потому что у неё на столе уже вырос целый сад, и она просто не могла поставить тарелку с ухой.

— Ну, романтика, — я пожала плечами. — У нас на Земле парни дарят цветы. Только у них это выглядит не так… садоводчески.

— А как ухаживают ваши парни? — заинтересовалась Онкара.

— По-разному, — я задумалась. — Некоторые приносят цветы, некоторые — шоколад. А некоторые просто пишут «привет» в магической сети и надеются на чудо.

— Странный мир, — синхронно сказали эльфийка и оборотница.

Мы наконец добрались до раздачи. Огр-повар взглянул на нас своим единственным глазом и грозно спросил:

— Чего желают маленькие леди?

— Салат, — пискнула Астариэль.

— Мясо! — рявкнула Онкара.

— А вам? — повар уставился на меня.

Его глаз светился красным — побочный эффект магии огня, который он использовал для приготовления.

— Компот из драконьих ягод, — сказала я, — и всё, что вы посоветуете, но без крови, без живых ингредиентов и без того, чтобы оно шевелилось.

— Скучная вы, — констатировал огр, но всё равно навалил мне полную тарелку тушёных овощей с куском хлеба, который дымился.

Мы нашли свободный столик в общем секторе, прямо у окна с видом на серебристый мох. Я села, выдохнула и, не дожидаясь, пока подруги усядутся, схватила ложку.

— Так, — начала Онкара, откусывая огромный кусок мяса и жуя с наслаждением, — давай честно. Что ты там написала в тетради? Ну, помимо того, что про «быстрые знакомства»?

— А ты всё слышала? — прищурилась я.

— У меня слух, как у пумы, — она довольно прищурилась. — И я сидела на первой парте. Я видела, как она читала. И ты краснела. Это было очень забавно.

— Я не краснела, — возразила я, вонзая вилку в овощи. — У меня просто… лицо горело. От жары. Там было душно.

— Там всегда прохладно, — вставила Астариэль, аккуратно перекладывая салат из общей тарелки в свою.

— Астариэль, ты не помогаешь.

— Я не хочу помогать, — улыбнулась эльфийка. — Мне нравится смотреть, как ты выкручиваешься.

— И что я должна была сделать? — я развела руками. — Она спросила меня про книги. Я сказала правду. У нас на Земле фениксы горят. В книгах. Я не знаю, почему здесь они не горят, но это же не моя вина, что у вас тут всё через одно место.

— Через место? — переспросила Онкара, жуя. — Какое место?

— Ну, не буквально. Это идиома. Означает, что всё нелогично.

— У нас всё очень логично, — обиделась Астариэль. — Просто у вас, людей, странное представление о логике.

— У вас тут столетиями ухаживают за одной птицей! — взорвалась я. — Птицей! Сто лет! За это время в моём мире можно трижды развестись, снова жениться, родить детей, и ещё успеть собрать коллекцию марок!

— А что такое марки? — заинтересовалась Онкара.

— Это… — я запнулась. — Неважно. Ладно, оставим фениксов. Они меня сегодня довели. Давайте лучше обсудим, что завтра на завтрак.

— Завтра, — мечтательно протянула Онкара, откусывая ещё кусок, — завтра будут пирожки с мясом грибной виверны. Я слышала, как повара обсуждали.

— Пирожки с грибной виверной, — я сглотнула. — Звучит как… ну, как что-то, что может взорваться у тебя во рту.

— Именно! — обрадовалась Онкара. — Поэтому они и вкусные!

— Ты неисправима, — покачала головой Астариэль.

Я улыбнулась, глядя на своих подруг. Вот такие у меня были друзья в магической академии. Эльфийская принцесса, ненавидит мясо. И дочь купца, которая может съесть целого вепря и попросить добавки. А я — попаданка, которая до сих пор не знает, как правильно колдовать, но точно знает, как смешить преподавателей.

День заканчивался, за окном смеркалось, и серебристый мох загорался всё ярче. Столовая гудела, кто-то на эльфийском секторе громко возмущался, что салат не достаточно свежий, в центре вампир и гном играли в кости (и, судя по лицу гнома, проигрывали), а над головой кружились светящиеся тарелки.

Я откинулась на спинку стула и подумала: «Ну, мир Орионас странный. Но, чёрт возьми, здесь никогда не бывает скучно».

Глава 3

Мы вывалились из столовой сытые, довольные и слегка оглушённые грохотом, который устраивали гномы за соседним столиком. Они играли в «Камнепад» — настольную игру, где вместо фишек использовались настоящие булыжники, и каждый проигрыш сопровождался таким ударом по столу, что наши тарелки подпрыгивали. Астариэль даже прикрывала свой салат руками, чтобы его не разнесло по всей округе.

— Я никогда не пойму их азарта, — вздохнула эльфийка, когда мы вышли на крыльцо. — Зачем кидаться камнями, если можно просто вырастить цветок и понаблюдать за его ростом?

— Потому что, Астариэль, — с набитым ртом сказала Онкара (она прихватила с собой пирожок на выход), — цветы не пахнут победой. А камни пахнут.

— Камни не пахнут, — возразила я.

— Пахнут. Если это камни, на которых сидел дракон, — авторитетно заявила оборотница и щедро откусила от пирожка ещё половину.

Вечерний воздух Орионаса был тёплым и чуть влажным, с отчётливым запахом серебристого мха и ночных цветов, которые распускались с заходом солнца. Мы пошли по главной аллее, мимо фонтана, в центре которого стояла статуя единорога, изрыгающего воду изо рта. Вода была магической: она переливалась всеми цветами радуги и время от времени взлетала вверх, образуя маленькие водяные фигурки. Сегодня единорог почему-то плевался драконами.

— Смотрите, — показала я пальцем. — Опять у него приступ художественного творчества.

— О, — оживилась Астариэль, — наш декан по магии воды вчера экспериментировал с заклинаниями. Говорят, он хотел сделать русалок, а получились драконы. Сказал, что это «новая концепция».

— «Новая концепция», — хмыкнула я. — Это как мои попытки пожарить яичницу магией. Я хочу яичницу, а получается уголь. Тоже, видите ли, «новая концепция».

— Ты просто неправильно концентрируешься, — сказала Онкара, доедая пирожок и облизывая пальцы. — Надо злиться на яйцо. Представлять, что оно тебя обидело. Тогда оно поджарится идеально.

— Я не хочу злиться на яйцо, — отрезала я. — Яйцо не виновато в моих проблемах. Оно просто хотело стать омлетом.

Мы миновали фонтан и углубились в парк, который тянулся на полпути от столовой до общежитий. Парк в Аструм Инкарнатум был отдельным произведением магического искусства. Каждое дерево здесь дышало: их стволы мягко пульсировали изумрудным светом, а листья тихо перешёптывались между собой на древнем языке природы. Когда ветер касался крон, они издавали звук, похожий на шелест тысяч страниц перелистываемой книги. Я в первый раз, когда услышала это, чуть не споткнулась от восторга.

— Слушайте, — сказала я, замедляя шаг. — Они опять шепчут. Интересно, о чём? О погоде? О том, что эльфы опять заказали слишком много салата?

— Деревья не сплетничают, — с достоинством заметила Астариэль. — Они обсуждают только важное. Магические потоки, смену времён года, перемещение подземных вод...

— А ещё они обсуждают, — перебила Онкара, принюхиваясь, — кто вчера прятался в кустах с любовницей. У них отличное обоняние, знаете ли. Они всё чувствуют корнями.

— Откуда ты знаешь? — я удивлённо уставилась на неё.

— Мой отец однажды задолжал одному древнему дубу пару золотых монет, — пожала плечами Онкара. — Так дуб всем в парке рассказывал про его долги в течение года. Приходилось обходить его стороной, потому что он шелестел: «Твой отец должник, золото не вернул». Это было унизительно.

Мы рассмеялись, и наш смех разлетелся по парку, спугнув пару светящихся бабочек, которые пили нектар из ночных лилий. Бабочки были размером с мою ладонь, их крылья светились мягким голубым светом, и они оставляли за собой длинные искрящиеся шлейфы. Одна из них села на плечо Астариэль, и та с нежностью дотронулась до неё пальцем.

— Привет, малышка, — прошептала эльфийка. — Ты тоже в общагу?

Бабочка взмахнула крыльями, и в воздухе засияла крошечная голографическая надпись: «Да, в крыло номер три».

— Это они так общаются, — объяснила Астариэль, увидев моё удивлённое лицо. — Световые письмена. У нас в эльфийских садах каждая бабочка знает свой адрес.

— У нас на Земле бабочки просто умеют летать и быть красивыми, — сказала я. — Они не знают адресов. Им это не нужно.

— Бедные бабочки, — вздохнула эльфийка. — Как они находят дорогу домой?

— Они просто живут там, где цветы, — я пожала плечами. — Им не нужны адреса, им нужен нектар.

Мы свернули с главной аллеи на узкую тропинку, вымощенную круглыми камнями, которые светились тёплым оранжевым светом под ногами. Тропинка вилась между кустов с колючими ягодами (их собирали для эльфийских настоек), огибала большой валун, покрытый мхом, который шевелился и менял цвет от серебристого до изумрудного, и наконец вывела нас к зданию общежития.

Общага — или «Терем Студентов», как её торжественно именовали в академических документах — была чем-то средним между сказочным замком и коммунальной квартирой. Это было массивное трёхэтажное здание из тёмного камня, который днём казался серым, а ночью начинал переливаться всеми цветами радуги, словно камень впитывал магию и отдавал её обратно в темноте. Окна общежития были разных форм и размеров: круглые, как иллюминаторы; треугольные, как у готических соборов; и даже одно окно в форме звезды на третьем этаже, где жил декан факультета бытовой магии. Говорили, что он сам так захотел, потому что «звёзды вдохновляют на чистку котлов».

Крыша была покрыта живой черепицей — маленькими пластинками, которые походили на чешую драконов. В темноте они издавали тихий, едва слышный звон, словно тысячи крошечных колокольчиков. От этого звука у меня всегда начинала кружиться голова, но приятно.

— Дверь сегодня синяя, — заметила Онкара, подходя к входу. — Вчера была красная.

— Это зависит от настроения общежития, — объяснила Астариэль, касаясь рукой дверной ручки, которая была сделана из полированного обсидиана и нагревалась под пальцами. — Если здание в хорошем расположении духа, дверь зелёная или синяя. Если оно устало — серая. Если злится — красная. Красный цвет означает, что оно не хочет никого впускать и ждёт, пока кто-нибудь принесёт ему угощение.

— То есть, если мы не покормим дверь, она не откроется? — уточнила я, вспоминая, что вчера при входе никто ничего не давал.

— Её надо погладить, — сказала Астариэль, и провела ладонью по прохладной поверхности двери. — Вот так. Привет, Терем. Мы пришли домой.

Дверь издала довольный скрип, который походил на урчание гигантского кота, и медленно открылась, впуская нас внутрь. На пороге лежало маленькое яблоко — кто-то из студентов уже оставил подношение.

— У нас в мире двери сами открываются, — прошептала я, переступая порог. — Ну, или с помощью ручки. Но не надо их гладить.

— А точно не надо? — спросила Онкара, оглядываясь на дверь.

— Не надо, — усмехнулась я. — Наши двери не обижаются.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Лестница была винтовой, сделанной из корней деревьев, которые росли прямо под зданием. Корни были гладкими от времени, но тёплыми на ощупь, словно дерево всё ещё жило и дышало. На каждой ступеньке были вырезаны руны, которые мягко светились, когда кто-то наступал на них. Считалось, что они защищают общежитие от злых сил и от студентов, забывающих свои ключи. Ключи, кстати, были магическими — они работали только в руках своего владельца и могли принимать любую форму: от монетки до пёрышка.

— Наш коридор, — объявила Астариэль, когда мы вышли на второй этаж. — Сейчас проверим, не воры ли мы.

Она подошла к стене, на которой висел портрет старого ректора с очень строгим лицом. Портрет ожил, как только Астариэль приблизилась, и ректор нахмурился.

— Кто? — спросил он голосом, напоминающим скрип несмазанной кареты.

— Астариэль, Онкара, Василиса, — отчеканила эльфийка. — Комната 217. Студентки.

— Астариэль... — ректор задумался, и его портрет на секунду закаменел. — Цветущая Принцесса. А это кто с вами? — он уставился на меня с подозрением.

— Василиса, — повторила я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — С Земли. Попаданка. Сделайте лицо попроще.

Ректор ничего не сказал, но его портрет слегка покраснел — явно пришёл в замешательство. Через секунду он кивнул, и дверь за его спиной открылась с лёгким звоном.

— Проходите, — буркнул портрет. — Но не шумите после полуночи. У нас есть правила.

— Ага, — сказала я, проходя мимо. — Правила. Конечно.

Мы вошли в комнату. Это была просторная квадратная комната с высокими потолками, где вместо люстры висел рой светлячков в стеклянной сфере. Они кружились медленно, как планеты, освещая всё мягким золотистым светом. У каждой из нас была своя кровать: у Астариэль — плетёная из живых виноградных лоз, которые выпускали свежие листья и иногда цветы (к утру эльфийка спала в настоящем цветнике). У Онкары — широкая, с балдахином из выделанной шкуры, которую она украсила амулетами-оберегами. У меня — самая обычная деревянная, на которой я спала, но иногда она скрипела, и я подозревала, что она тоже на что-то намекает.

Стены комнаты были увешаны нашими вещами: у Астариэль — сушёные травы, пучки цветов и несколько иллюстраций с флорой Орионаса. У Онкары — охотничьи трофеи: пара рогов, когти неизвестного зверя и карта, где были отмечены все окрестности академии с возможными местами обитания магических существ. У меня — земные артефакты: телефон, который давно разрядился, блокнот с рецептами, которые я переписывала из мира, и книга на русском языке, которую я нашла у букиниста и которую никто, кроме меня, не мог прочитать.

— Я устала как дракон после охоты, — объявила Онкара, плюхаясь на кровать. Она растянулась во весь рост и, не меняя позы, щёлкнула пальцами. Над её кроватью закружился маленький ветерок, который начал аккуратно сдувать пыль. — Магия воздуха — лучшая. Не надо делать уборку руками.

— А моя магия — лучшая, — возразила Астариэль, подходя к своему цветнику. Она коснулась виноградной лозы, и та зацвела белыми бутонами. — Вот. Красота. У тебя ветер — у меня цветы. Васька, а у тебя что?

— У меня — ленивое неумение, — я рухнула на свою кровать, которая жалобно скрипнула. — Но зато у меня есть феноменальная способность выводить преподавателей из себя. Это тоже магия?

— Это талант, — поправила Онкара, прикрывая глаза. — Мой отец говорит, что за талант платят. Особенно если это талант раздражать.

— А твой отец платил за то, чтобы раздражать? — спросила я, закидывая руки за голову.

— Он платит за всё, — ответила Онкара с закрытыми глазами. — Это его главный талант. У него денег столько, что он может купить даже настроение двери.

— О, это было бы полезно, — я улыбнулась. — Представляете: идёшь в общагу, а дверь уже зелёная и открывает тебе с поклоном.

— Мой отец однажды заказал у гномов дверь, которая сама кланяется, — подхватила Онкара. — Но она оказалась такой гордой, что кланялась только императору. Пришлось вернуть.

Астариэль фыркнула от смеха, прикрывая рот рукой.

— В эльфийском дворце двери вообще не кланяются. Они просто открываются, когда чувствуют твою ауру. Это гораздо элегантнее.

— Твоя аура — это запах роз и самодовольства, — хмыкнула Онкара.

— А твоя — это запах мяса и ветра, — парировала эльфийка.

— Девочки, не ссорьтесь, — я примиряюще подняла руку. — Давайте лучше обсудим завтрашние занятия. У нас что? Магия быта?

— О, боги, — простонала Онкара, переворачиваясь на живот. — Я не могу ещё раз чистить котлы магией воды. У меня от этого шерсть выпадает.

— А у меня — засыхают цветы, — вздохнула Астариэль. — Я ненавижу бытовую магию. Это унизительно для эльфийской принцессы.

— А я, — я театрально приложила руку к груди, — я, возможно, наконец пойму, как сделать так, чтобы моя одежда гладилась сама. В моём мире это называют «утюг». У нас нет магии, у нас есть электричество. И оно работает.

— Что такое электричество? — хором спросили подруги.

Я задумалась.

— Это... как магия, только без магии. Ну, представьте, что у вас есть артефакт, который работает не от вашей силы, а от энергии молний. И этой энергией вы питаете всё: от света до утюга.

— Молнии? — Онкара села на кровати, её глаза загорелись. — Мы можем управлять молниями! Это же стихия воздуха! Почему ты не сказала раньше?

— Потому что я хочу, чтобы мои носки были сухими, а не поджаренными, — отрезала я. — У вас тут все хотят завоёвывать мир. А я хочу просто пить чай и не обжигаться.

— Чай? — Астариэль подошла к маленькому столику в углу, где стоял глиняный чайник. — Хочешь мой травяной сбор? Он помогает от стресса.

— Спасибо, — я благодарно кивнула. — Стресса у меня сегодня — хоть отбавляй. После лекции Ортанилы мне нужен не чай, а ванна с успокоительной магией.

— О, у меня есть такая! — воскликнула Онкара, вскакивая с кровати. Она подбежала к своему сундуку, который стоял в углу, и откинула крышку. Из сундука вылетели три пары носков, один охотничий нож и несколько засушенных жуков. — Вот! — она извлекла на свет маленький стеклянный пузырёк с голубой жидкостью. — Это «Сонный ветерок». Добавляешь в воду — и вся усталость улетает. Отец привёз от альпийских гномов.

— А это не превратит меня в лягушку? — с подозрением спросила я.

— Превратит, — серьёзно сказала Онкара. — Но на один день. Это плата за быстрое снятие стресса.

— Тогда я лучше чай, — я поспешно приняла кружку из рук Астариэль.

Эльфийка налила мне тёмный, пахучий отвар, и по комнате разлился аромат мёда и лесных трав. Я сделала глоток и почувствовала, как напряжение медленно стекает с плеч.

— Вкусно, — выдохнула я. — Моя мама говорила, что чай лечит всё. Кроме плохого настроения.

— А плохое настроение лечится хорошей дракой, — наставительно заметила Онкара, подходя к окну. — Смотрите, закат. Красота!

Мы подошли к окну и посмотрели наружу. Огромное оранжевое солнце почти коснулось горизонта, окрашивая парк в золотисто-розовые тона. Серебристый мох уже засветился ярко-голубым, а в небе стайки магических птиц выводили свои последние вечерние узоры.

— Знаете, — сказала я, глядя на это великолепие, — иногда я забываю, что я не дома. Но когда смотрю на такие закаты, я думаю: «Ну, может, оно того стоило».

— Ты всё ещё хочешь вернуться? — спросила Астариэль тихо, касаясь моего плеча.

Я помолчала.

— Не знаю, — честно ответила я. — Здесь у меня есть вы. Здесь есть магия. И есть Ортанила, которая пытается меня сожрать. Но... дом — это дом. — Я вздохнула. — Хотя, если честно, я уже начинаю скучать по этому дому. Даже по скрипучей кровати.

Кровать скрипнула, словно подтверждая мои слова.

— Тебя поняли, — усмехнулась Онкара. — Так, девчонки. Завтра у нас трудный день. Ложимся спать. Я хочу набраться сил, чтобы победить в «Камнепад» с гномами.

— Ты и так там всегда побеждаешь, — заметила Астариэль.

— Но завтра я выиграю по-крупному, — хитро прищурилась Онкара. — Я узнала, как они жульничают.

И, довольная своей тайной, она подошла к своей кровати, плюхнулась на неё и мгновенно засопела, как котёнок.

Мы с Астариэль переглянулись и улыбнулись.

— Она может уснуть за две секунды, — сказала эльфийка. — Я завидую.

— А я завидую её метаболизму, — вздохнула я, залезая под одеяло. — Спокойной ночи, принцесса.

— Спокойной ночи, попаданка, — ответила Астариэль и с лёгким вздохом погасила светлячков.

В комнате стало темно, только за окном мерцал голубой свет мха, да ветер тихо шептал в кронах деревьев. Я смотрела в потолок, на котором при свете звёзд проступали магические руны защиты, и думала о том, как странно устроена жизнь. Я — попаданка с Земли, где люди не верят в магию, — живу в мире, где двери надо гладить, деревья сплетничают, а фениксы не горят. И это самое невероятное из всего, что со мной случалось.

Я уснула, и мне приснилось, что я лечу над Золотистыми горами на спине феникса, и он говорит мне: «Василиса, ты слишком много иронизируешь, но мы всё равно тебя любим». Сны в Орионасе — они тоже магические.

Глава 4

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Или нет. Это была не тряска, а ощущение, что я лечу вниз с огромной высоты. Такое бывает, когда просыпаешься от собственного падения во сне. Я дёрнулась, открыла глаза и поняла, что нахожусь в своей кровати в общежитии, а надо мной склонилась Онкара — её рыжая грива торчала во все стороны, а глаза светились жёлтым даже в полутьме.

— Ты стонала, — сообщила она. — И смеялась. Одновременно. Это было жутко.

— Просто сон, — прошептала я, отворачиваясь к стене. Но сон не уходил. Он остался где-то там, под веками, и мне хотелось закрыть глаза и снова провалиться в него — даже если он был странным и немного болезненным.

Сон был о доме. О моём доме на Земле.

Мне снилась наша кухня в панельной девятиэтажке на окраине города. Та самая кухня, где вечно пахло жареным луком и мамиными пирожками, и где на подоконнике стоял фикус в горшке, который папа поливал, когда не забывал. Родители сидели за столом — такие же, какими я запомнила их в последний раз. Мама, невысокая, пухленькая женщина с седыми прядями в тёмных волосах (она всегда говорила, что это «не седина, а семейная магия»), наливала чай в мою любимую кружку с надписью «Лучший филолог кафедры». Папа, седой, с вечными очками на кончике носа, что-то читал в газете и периодически что-то бурчал про политику.

И я была там. Сидела за столом, как раньше, только теперь я — не та, что ушла. В руках — тот самый телефон, который сейчас лежит в моей тумбочке мёртвым грузом. И мама смотрит на меня с лёгким укором:

— Васенька, ты же обещала позвонить. Три дня от тебя ни слуху ни духу.

Я открыла рот, чтобы сказать, что не могла позвонить, потому что меня засосало в портал и выплюнуло в мир с магическими фениксами и тигрицами-преподавательницами, но вместо этого выпалила:

— Мам, у нас тут преподавательница — оборотень. Представляешь? Настоящая тигрица. И она проверяет конспекты. Я даже не знаю, что страшнее: она или твой взгляд, когда я забываю вынести мусор.

Мама почему-то не удивилась. Она только покачала головой и протянула мне пирожок с капустой.

— Ешь, а то опять худая. Смотри, одни кости. Рост метр семьдесят пять — это, конечно, хорошо, но ты весишь как воробей после диеты. Иди сюда, — она потянулась и потрепала меня по тёмно-каштановым волосам, которые во сне были длиннее, чем сейчас. — Ты же у меня всегда была худышкой. И глаза карие вон как горят. Ну, чего сидишь? Рассказывай, кого ты там встретила, в своей академии.

Папа отложил газету, посмотрел поверх очков.

— Она опять про свои книжки рассказывает, — проворчал он, но в голосе была мягкость. — Я же говорил: не надо было филологию кончать. Пошла бы в программисты. Сидела бы сейчас в офисе, чай пила, зарплату получала...

— Пап, я была филологом! — возмутилась я во сне, чувствуя, как знакомое тепло разливается в груди. — Я писала статьи! У меня был свой стол на кафедре! И чай я пила там каждый день!

— Какой такой стол? — фыркнул папа. — Ты с того стола однажды упала, когда тянулась за словарём на верхней полке. И книгу свалила на заведующую. Я до сих пор помню, как она на тебя смотрела.

— Я хотела посмотреть значение слова «рефракция»! — взорвалась я. — И она не смотрела, она просто сказала, что я «дезориентированный профессорский сюрприз».

Мама засмеялась — так, как умела только она. Звонко, чуть громко, от души. Она всегда смеялась, даже когда я приносила из школы двойку по алгебре и говорила, что «это не двойка, это философский взгляд на числа».

— А помнишь, — сказала мама, вытирая слёзы, — как ты в университете, на первом курсе, пыталась объяснить старосте, что ты не должна сдавать зачёт, потому что у тебя «аура не соответствует предмету»?

— Он тогда закатил глаза, — я улыбнулась воспоминанию. — И сказал: «Василиса, аура у тебя что надо, но зачёт ты сдавать будешь, как все». А я потом не сдала, — вздохнула я. — Пришлось пересдавать три раза.

— Потому что ты слишком много думаешь, — папа поднял палец. — Надо меньше думать и больше делать. Я тебе говорил.

— Это не я, это ты, — парировала я. — Помнишь, как ты в прошлом году искал очки, а они у тебя были на голове? И ты спросил у мамы, куда дел очки? Ты думал? Нет. Ты просто делал вид, что думаешь.

Мама снова рассмеялась, и папа обиженно надул губы, что делало его похожим на старую, добрую сову. Я смотрела на них и чувствовала, как что-то щемит внутри. Как будто я здесь — и я же там, в магической академии, — одновременно. И вот я хочу рассказать им всё: про Ортанилу, которая рычит, про Астариэль, которая выращивает цветы из воздуха, про Онкару, которая может поднять ветер и съесть целого вепря.

Но во сне язык не поворачивался. Вместо этого я просто сказала:

— У меня есть подруга-эльфийка. Ей бы понравился твой фикус, мам. Она бы с ним поговорила.

Мама удивлённо подняла бровь.

— С фикусом? Васенька, ты там что-то не то употребляешь?

— Нет, — я засмеялась. — Просто... ну, в моём новом мире магия есть. И эльфы. И они умеют разговаривать с растениями. Только я пока не научилась.

— Ой, Васенька, — мама улыбнулась, но в её глазах мелькнула грусть. — Если бы ты только знала, как я хочу, чтобы ты была рядом. Мы так ждём, когда ты придёшь в гости. Брат вон приезжал позавчера, с детьми. Твои племянники спрашивали, где тётя Вася. Максим говорил, что ты обещала научить их читать по слогам. А теперь, говорит, они сами научились. На тебя обиделся маленько.

Я почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Мой младший брат — ему уже тридцать, а я всё помню его пятилетним, когда он держал меня за руку и шёл в первый класс. Сейчас у него семья, двое мальчишек — Ванька и Серёжка. Максим, мой брат, всегда был серьёзнее меня. Он стал инженером, строил мосты и всегда говорил, что «надо быть ближе к земле, Вась, а не витать в облаках». А я витала. И витаю до сих пор — только теперь в буквальном смысле, между мирами.

— Скажи ему, — прошептала я, — что я приду. Я обязательно приду. Я просто... не знаю дороги обратно.

Мама взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой, мягкой, пахла мукой и ванилью. Я вдохнула этот запах и поняла, что сейчас проснусь. Всегда так: как только становится слишком хорошо, сон обрывается.

— Васенька, — сказала мама, сжимая мои пальцы, — мы всегда будем ждать. Ты только не теряй себя. Ты — наша. Ты всегда была нашей, даже когда уходила в свои книжки. Мы любим тебя, худышку нашу, с твоими карими глазами и вечными вопросами.

И в тот момент я почувствовала, как сон тает, как вода сквозь пальцы. Папа снова поднял газету, мама отвернулась к плите, и я попыталась крикнуть, что я ещё не всё сказала, что я люблю их, что я помню каждое утро, каждый их взгляд...

Но проснулась.

И теперь я лежала в кровати, глядя в тёмный потолок, где мерцали защитные руны. Стеклянная сфера со светлячками над головой едва освещала комнату. Онкара уже перестала трясти меня и снова сопела на своей кровати — она всегда засыпала мгновенно, как только убеждалась, что я в порядке. Астариэль спала в своём цветнике, и даже в темноте я видела, как её лозы мягко светятся.

Я провела рукой по лицу. Оно было мокрым. Я не плакала, я просто... дышала. И слёзы текли сами собой. Я представила мамины руки, папины очки, брата, который обижается на меня за то, что я не научила его сына читать. Я представила свой письменный стол на кафедре, вечные стопки словарей, коллег, которые дразнили меня «профессором рассеянных наук», и запах кофе из старой турки, которую я купила на барахолке.

И мне стало тепло. И грустно. И смешно одновременно.

Я села в кровати, откинула одеяло и зашуршала по полу босыми ногами в сторону маленького столика. На столике лежал мой блокнот с земными рецептами — я брала его, когда мне становилось особенно тоскливо. Я щелкнула пальцами, вызывая магический пульсар для освещения, открыла чистую страницу, взяла стилус и написала:

«Мам, пап, Максим. Не знаю, дойдёт ли это до вас. Наверное, нет. Но я хочу, чтобы вы знали: я жива. Учусь магии. Правда, пока у меня получается только поджигать конспекты и раздражать преподавателей. Нашла себе двух сумасшедших подруг — одна принцесса эльфов, другая — оборотень с вечным голодом. Мы живём в комнате, где двери надо гладить, а деревья сплетничают про должников. Я по-прежнему худая, рост, как и был — метр семьдесят пять, волосы тёмно-каштановые, глаза карие. Всё то же самое. Только теперь я могу зажечь огонь кончиками пальцев. Правда, чаще всего это происходит, когда я злюсь. Так что я не изменилась. Скучаю по вашим пирожкам и папиным советам. Обещаю, что вернусь, если найду дорогу. А пока... я здесь. И я вас помню. Ваша Васька».

Я закрыла блокнот, положила его на место и залезла обратно под одеяло. За окном всё так же светился голубой мох, деревья в парке шептались о чём-то своём, а где-то далеко, за Золотистыми горами, фениксы, наверное, предсказывали новый день.

«Завтра будет новый день, — подумала я, закрывая глаза. — И я снова пойду на лекцию Ортанилы. И снова что-нибудь напишу в тетради. И снова она будет рычать. И мои карие глаза будут гореть, как всегда, потому что я — это я. И это, чёрт возьми, единственное, что у меня осталось неизменным».

Глава 5

Я проснулась от того, что кто-то сбросил на меня подушку. Тяжелую. Очень тяжелую. Судя по весу — это была Онкарина подушка, набитая не пухом, а чем-то вроде сушёного песка и мелких кристаллов (она говорила, что это «для здоровья спины»).

— Вставай, сонная попаданка! — раздался бодрый голос оборотницы. — Первая пара через час! Некромантия!

Я застонала, уткнувшись лицом в подушку, которая теперь лежала у меня на голове. Некромантия. Боже. В моём мире некроманты — это злые колдуны, которые поднимают мертвецов и пугают детей. Здесь — это обязательный предмет первого курса, потому что «понимание смерти помогает понимать жизнь». Так сказал ректор на посвящении. Я тогда ещё подумала: «Ну, если это поможет мне понять, почему моя одежда вечно мнётся, я за».

— Дайте мне пять минут, — простонала я в подушку. — Или десять. Или час.

— У тебя час, — раздался мелодичный голос Астариэль. Она уже стояла у зеркала, заплетая свои пепельные волосы в косы. В её руках цвели маленькие белые цветы, которые она вплетала в причёску. — Но если ты не встанешь, я выращу у тебя на голове ромашковое поле. Тебе пойдёт. Зелёный к ромашкам очень идёт.

— У меня карие глаза и тёмно-каштановые волосы, — буркнула я, приподнимаясь. — Ромашки будут смотреться странно. И не надо меня озеленять.

Онкара была в пижаме. Волосы её, рыжие и вечно торчащие, сегодня были укрощены мощным ветряным заклинанием, и она выглядела почти прилично. Почти.

— Я первая в душ, — заявила она и, не дожидаясь возражений, рванула в маленькую дверь в углу комнаты.

Душевая в нашей комнате была отдельным произведением инженерно-магического искусства. Это было крошечное помещение, где помещались только раковина, унитаз и душевая кабинка — стеклянная, с мутными разводами, которые, как уверяла Астариэль, были не грязью, а «защитными рунами». Кабинка работала на магии воды — не нужно было крутить краны, достаточно было сказать: «Тёплая» или «Горячая», и вода лилась сама, регулируя температуру. Правда, иногда она путала команды, и вчера Онкара облилась ледяной водой, когда попросила «горячую, но не обжигающую».

— Двадцать минут, — крикнула Онакара из-за двери. И почти сразу оттуда донеслось шипение воды и её громкое пение. Песни у Онкары были всегда про охоту, про ветер и про то, как она однажды подстрелила виверну.

Я тем временем встала с кровати, размяла шею и подошла к своему столу. На столе лежала моя тетрадь по зоологии — та самая, с вчерашними поджогами. Я открыла её и пробежалась по конспектам, которые успела написать за вчерашний вечер перед сном. Фениксы. Сто лет ухаживаний. Кварцевые горы. Гоблины и их штаны. Я хмыкнула, закрыла тетрадь и отложила в сторону.

Сегодняшняя первая пара — некромантия. Нашего преподавателя звали профессор Мортемус Душный (я не придумываю, это его реальное имя). Высокий, бледный, вечно в чёрном балахоне, с запахом нафталина и бесконечными лекциями о «правильном обращении с останками». Он не злой, но такой скучный, что студенты на его парах иногда засыпали, и их приходилось будить магией воздуха.

Из душа вылетела Онкара, распространяя вокруг себя пар и аромат мыла с запахом хвои. Она была замотана в полотенце и тут же принялась сушить волосы магией — маленький вихрь кружился над её головой, укладывая кудри в идеальный (для пумы) беспорядок.

— Всё, я готова! — объявила она. — Астариэль, твоя очередь.

Эльфийка, которая всё это время сидела на кровати и перебирала свои травы, плавно поднялась и исчезла в душевой с грацией, которой можно было позавидовать. Через несколько минут оттуда донеслось не пение, а тихое журчание — Астариэль всегда мылась молча, но вода почему-то пела, когда она прикасалась к ней. Магия растений, говорила она. Вода тоже живая.

Пока мы ждали, успели повторить конспекты по некромантии. Я читала вслух свои заметки, а Онакара перебивала меня вопросами.

— Так, — я открыла тетрадь. — «Некромантия — это не про поднятие мертвецов, а про уважение к переходу между жизнью и смертью. Основные правила: не тревожить упокоенных без спроса, не использовать свежие останки, не называть кости по именам».

— А почему нельзя называть кости по именам? — спросила Онакара, заплетая свои влажные волосы в косу.

— Потому что, — я заглянула в конспект, — если ты назвал кость по имени, она может вспомнить, кем была, и решит, что ты её друг. А потом будет ходить за тобой. И требовать общения. А некроманты не любят, когда кости ходят за ними без разрешения.

— А если я назову кость «Скелетушка»? — не унималась Онакара.

— Тогда она будет считать, что у вас интимные отношения, — сказала я с серьёзным лицом. — Я так понимаю, это плохо.

Онкара задумалась, потом пожала плечами:

— Ну, прикольно. У меня будет друг-скелет. Он хотя бы не будет просить денег.

Астариэль вышла из душа, закутанная в длинное эльфийское полотенце с вышитыми лилиями. Её волосы, мокрые и блестящие, струились до пояса, а на лице была блаженная улыбка.

— Вода сегодня тёплая, — сказала она. — С магией лотоса. Хорошо пахнет.

— Вода с лотосом, — фыркнула Онкара. — А у меня — вода с хвоей. Я как ёлка. Хотя ёлки тоже красивые, ничего не скажешь.

Я принимала душ последняя, молча. И у меня была просто вода, без запахов.

Выйдя из душевой, я залезла в шкаф, где висели мои академические мантии. Их было две — парадная (цвета варёной свеклы, как я уже упоминала) и повседневная (тоже свекольная, но с меньшим количеством золотых нашивок). Я выбрала повседневную, натянула её поверх простого серого платья и застегнула пряжки. В зеркале отразилась я — худая, ростом метр семьдесят пять, с тёмно-каштановыми волосами, которые сегодня были собраны в небрежный пучок на затылке. Карие глаза смотрели на меня с лёгкой усталостью, но я улыбнулась себе и подмигнула.

— Ты справишься, Вась, — сказала я своему отражению. — Некромантия — это просто... ну, скелеты. Все любят скелеты.

Мы быстро собрались: я пристегнула к поясу сумку с тетрадями, Астариэль взяла свой посох — тонкую палку из живого дерева, который никогда не увядал, — а Онкара нацепила свои любимые кожаные перчатки с когтями (она говорила, что они «придают вес» её заклинаниям).

Выйдя из комнаты, мы прошли мимо портрета ректора, который на этот раз спал — он закрыл глаза и тихо похрапывал в своей раме.

— Устал, бедный, — вздохнула Астариэль. — Наверное, вчера допоздна ловил студентов, которые шумели после полуночи.

Мы спустились по винтовой лестнице из корней, вышли из общежития и быстро перешли парк, который утром выглядел особенно волшебно. Серебристый мох ещё не погас после ночи, но уже начал бледнеть под первыми лучами солнца. Деревья шептали что-то тихое, а птицы — яркие, с перьями цвета радуги — прыгали по веткам.

— Некромантия в подвальном корпусе, — напомнила я, когда мы подошли к главному зданию. — То есть, под землёй. В подземелье. Куда нас ведут через чёрный ход.

— Это для атмосферы, — объяснила Астариэль. — Чтобы вы привыкали, что смерть — это не страшно, а просто... темнота.

— Я не боюсь темноты, — сказала Онкара, щёлкая пальцами, и над её головой закружился маленький воздушный вихрь. — Я боюсь, что Мортемус опять расскажет про свои коллекции костей. В прошлый раз он показывал нам череп хомяка, который жил несколько веков назад. Это было не очень увлекательно. Я чуть не уснула.

Мы спустились вниз по каменной лестнице, которая вела в подземелье. Ступени были влажными, покрытыми мхом, а стены — из грубого серого камня, на котором виднелись тёмные пятна. Свет давали факелы с синим пламенем — они горели магией и не чадили.

Перед нами открылась дверь в аудиторию. Она была массивной, из чёрного дуба, с ручкой в виде черепа. Как только я коснулась ручки, череп открыл рот и сказал:

— Имя и цель.

— Василиса Дартова, адептка, — ответила я. — Цель — узнавать новое и не умереть от скуки.

Череп захлопал костяными челюстями, что, видимо, должно было означать смех, и дверь открылась.

Внутри аудитория выглядела как типичная подземная лекционная: высокие своды, чёрный камень стен, парты из тёмного дерева, и на каждой — маленькая свеча, которая горела призрачно-голубым светом. На кафедре стоял профессор Мортемус Душный — иссохший, с длинными седыми волосами, собранными в хвост, в чёрном балахоне, расшитом серебряными нитями. Он держал в руках кость и смотрел на неё с такой любовью, будто это был его котёнок.

Мы заняли места в центре. Онкара тут же положила голову на парту, готовая к спячке. Астариэль села ровно, но я видела, как её лозы на посохе подрагивали — она тоже не любила некромантию.

— Итак, адепты, — заговорил Мортемус голосом, похожим на скрип рассохшегося сундука. — Сегодня мы поговорим о том, как не разбудить мертвецов, когда вы случайно наступили на могилу.

Я вздохнула и достала тетрадь.

«Некромантия, — написала я, — урок номер три. Тема: "Как не разбудить мертвецов". В моём мире это называется "этикет на кладбище". Здесь — экзамен на выживание. Хорошо, что я всегда ношу с собой блокнот и ручку. И хорошо, что в этом мире есть магия, которая позволяет не умереть от скуки, потому что, если честно, Мортемус рассказывает так медленно, что даже мумии бы уснули».

Я зевнула, прикрывая рот ладонью, и заметила, что Онкара уже спит, положив голову на руки. Я пихнула её локтем, она вздрогнула, открыла глаза и снова уставилась на Мортемуса с усталым видом.

Мортемус тем временем подошёл к столу, на котором лежала большая книга в кожаном переплёте, и раскрыл её на середине.

— Запомните, адепты: если вы почувствовали холодок на спине, а вокруг никого нет — вероятно, это дух. Не паникуйте. Просто скажите: «Привет, я живая, не обращай внимания», и продолжайте идти.

Я посмотрела на Астариэль. Та одобрительно кивнула. Кажется, в этом мире был и такой метод борьбы с призраками.

Я вздохнула и снова уставилась на профессора, мысленно вспоминая мамин пирожок и папины очки. И думала о том, что если бы они знали, что я сейчас сижу на лекции по некромантии в подземелье магической академии, они бы сказали: «Васенька, ты точно не перегрелась?»

«Всё в порядке, — ответила я им мысленно. — Я просто учусь жить среди мёртвых и живых одновременно. И, честно говоря, мёртвые гораздо вежливее некоторых преподавателей».

И я снова принялась записывать конспект, стараясь не думать о том, что сегодня вечером меня снова ждёт ужин с подругами, разговоры о фениксах и, возможно, новый сон о доме.

Глава 6

После лекции мы отправились в практический зал, который располагался этажом ниже. Там было холодно, сыро и пахло так, будто кто-то закопал библиотеку и забыл её выкопать. Стены здесь были выложены из тёмного камня с прожилками, которые светились тусклым зелёным светом — магические светлячки, только кладбищенские. Они не летали, а просто сидели на стенах и мерцали в такт каким-то своим ритмам.

Посередине зала стоял длинный стол из чёрного дерева, на котором лежали... скелеты. Настоящие. Человеческие. Семь штук. Семь абсолютно одинаковых скелетов, сложенных в анатомической позе, как экспонаты в музее. Я сглотнула и посмотрела на Астариэль. Та выглядела так, будто её сейчас вырвет цветами (в прямом смысле: её лозы на посохе побледнели и съёжились).

— Не волнуйся, — шепнула Онкара, — это учебные. Они уже сто лет лежат здесь. Никакой крови, мяса, кишок. Только кости. Чистые, сухие, почти родные.

— Родные? — переспросила я, стараясь не дышать слишком глубоко.

— Ну да, — Онакара пожала плечами. — Как дедушкины после смерти. Он тоже завещал свой скелет академии, но его украли гоблины. Говорят, продали на сувениры.

— Это ужасно, — сказала я.

— Это бизнес, — ответила Онакара, и в её глазах мелькнула хитрая искорка.

Профессор Мортемус Душный стоял у стола, поглаживая один из скелетов по черепу с такой нежностью, будто это был его кот.

— Итак, адепты, — начал он своим скрипучим голосом, — сегодня мы будем учиться разговаривать с мёртвыми. Нет-нет, не вызывать духов, не задавать им вопросы о смысле жизни и не просить показать, где спрятаны сокровища. Мы будем... пробуждать скелет к диалогу. Самому простому. Базовому. Ну, скажем, заставить его сказать «Привет» или «Как дела». Это не сложно, но требует терпения и уважения.

Он подошёл к нашему столу и указал на три скелета, лежащих перед нами.

— Адептка Дартова, — сказал он, глядя прямо на меня, — вы будете работать с этим скелетом. Он — самый старый в коллекции. Ему около двухсот лет. В прошлой жизни он был кузнецом и, говорят, любил песни. Так что если вы настроитесь правильно, он может даже спеть.

Я уставилась на скелет, который лежал передо мной. Его череп смотрел в потолок, пустые глазницы казались особенно мрачными в зелёном свете.

— Профессор, — сказала я осторожно, — а если я что-то сделаю не так? Он не попытается меня схватить? Или не укусит?

— Скелеты не кусаются, — мягко ответил Мортемус. — У них нет челюстных мышц. Максимум, что он может сделать — это застучать зубами. Но для этого надо сильно постараться.

— У вас есть скелеты, которые стучат зубами? — спросила Астариэль с ужасом в голосе.

— О, да, — мечтательно произнёс профессор. — Один такой есть у меня дома. Он очень нервный. Постоянно переживает из-за того, что у него нет желудка.

Я обернулась к Онкаре, которая уже встала рядом со своим скелетом и с энтузиазмом потёрла руки.

— Вась, давай, это весело, — подбодрила она. — Представь, что ты разговариваешь с очень старым и очень костлявым дедушкой, который не может отказать тебе в просьбе.

— Если он откажет, я заплачу, — ответила я и вздохнула.

Мортемус достал из рукава небольшую книгу в чёрной обложке и протянул мне.

— Вот, адептка, это базовое заклинание пробуждения костей. Оно на древнем языке. Читайте медленно, с чувством. И не пытайтесь пересказать своими словами — вы можете вызвать дух, который не хотел бы приходить.

Я взяла книгу, открыла её и уставилась на руны. Они были похожи на пауков, которых кто-то нечаянно раздавил на бумаге. Я попыталась прочитать первую строчку:

— Фар-на-тус-кер-зум... нет, не так. Фар-на-тус-ке-рум?

— Близко, — кивнул Мортемус. — Но буква «р» должна быть более гортанной. Представьте, что вы кашляете и ругаетесь одновременно. Так звучит правильнее.

Я сделала глубокий вдох, представила, что я кашляю и ругаюсь одновременно, и громко произнесла:

— ФАР-НА-ТУС-КЕР-РУМ!

Скелет дёрнулся. Буквально дёрнулся всем телом, как будто его коснулись электричеством. Я отскочила на шаг.

— О, — сказал Мортемус одобрительно, — первый контакт. Теперь нужно продолжить. Скажите ему: «Ты слышишь меня?»

Я посмотрела на скелет, который теперь лежал неподвижно, и сглотнула.

— Ты... ты слышишь меня? — спросила я неуверенно.

Тишина. Я уже хотела повернуться к профессору и спросить, всё ли я делаю правильно, как вдруг череп скелета медленно повернулся ко мне. Пустые глазницы смотрели прямо на меня. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки.

— Он... он смотрит, — прошептала я.

— Да, — подтвердил Мортемус. — Это означает, что он вас слышит. Теперь попробуйте задать ему вопрос. Простой. Например: «Как тебя зовут?»

Я повернулась к скелету и снова заговорила, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Как тебя... зовут?

Скелет медленно приподнял правую руку, указал на свою грудную клетку и... застучал пальцами по рёбрам. Раз-два-три-четыре-пять. Потом ещё раз.

— Он говорит, что его зовут «Пять рёбер»? — предположила я, глядя на Мортемуса.

— Нет, — профессор покачал головой, — он просто считает. Это его старая привычка — считать удары молота по железу. Он был кузнецом, помните? Попробуйте другой вопрос. Спросите, как у него дела.

Я вздохнула и снова посмотрела на скелет.

— Ну... как дела? — спросила я. — Нормально? Или как?

Скелет замер. Потом его череп медленно поднялся, он сел — буквально сел на столе, опершись на руки. Все адепты в зале, включая Онкару и Астариэль, уставились на нас. Скелет раскрыл челюсть и издал звук:

— Скри-и-ип...

— Это значит "Спасибо"? — спросила я с надеждой.

— Нет, — сказал Мортемус, сдерживая улыбку, — это значит "Скучно". Ему не нравится ваш вопрос. Попробуйте спросить что-то более увлекательное. Например, о его любимой еде.

— У скелета нет желудка, — напомнила я.

— Но у него есть память, — ответил профессор. — Он помнит, что любил есть.

Я повернулась к скелету. Тот склонил голову набок, глядя на меня, как заинтересованный воробей (если воробьи могут быть скелетами).

— Эй, — сказала я, стараясь звучать дружелюбно, — ты любил песни, я слышала. Что ты любил петь? Может, споёшь мне что-то?

Скелет поднял голову, открыл челюсть и... начал стучать зубами в ритме. Тук-тук-тук-тук. Это было похоже на примитивную мелодию. Я замерла. Он действительно пел. Вернее, пытался петь. Но без голосовых связок это звучало как стучание кастаньет на минималках.

— Удивительно, — произнесла я. — Это очень... ритмично.

— Это гимн кузнецов, — перевёл Мортемус. — Он играет его на зубах. Довольно впечатляюще, для двухсотлетней кости.

Скелет закончил «песню» и снова уставился на меня. Я поняла, что он ждёт продолжения диалога. Я задумалась. Что можно сказать скелету, который стучит зубами в ритме кузнечного гимна? И тут меня осенило.

— Слушай, — сказала я, — а как ты думаешь, я смогу когда-нибудь освоить некромантию так, чтобы не бояться костей?

Скелет почесал свой череп пальцами (я даже не знала, что у него есть такая опция), потом поднял правую руку и показал большой палец вверх. Поднял. Вверх. Как человек. Я чуть не упала.

— Он сказал, что у вас всё получится, — перевёл Мортемус с абсолютно серьёзным лицом. — По крайней мере, так я понял жест.

— Скелеты умеют показывать лайк? — выдохнула я.

— Они умеют всё, чему их научили в прошлой жизни, — философски заметил профессор. — Этот кузнец был очень дружелюбным. Он показывал клиентам, что доволен их заказом. И вот, спустя двести лет, он делает это снова.

Я улыбнулась. Впервые за весь день я чувствовала, что некромантия — это не страшно, а скорее... забавно. Я протянула руку и осторожно коснулась плеча скелета.

— Спасибо, — сказала я. — Ты классный. И не думай, что мне грустно с тобой разговаривать. Ты, наверное, был хорошим кузнецом.

Скелет наклонил голову, будто кивая, и снова лёг на стол, принимая исходное положение.

Мортемус одобрительно хлопнул в ладоши.

— Отлично, адептка Дартова. Вы установили контакт. Это — главное. Теперь вы знаете, что скелеты — не монстры. Они просто... очень старые люди, которые потеряли всё, кроме своих привычек.

Я обернулась к подругам. Онкара стояла с раскрытым ртом и показывала мне два больших пальца. Астариэль, бледная, но с лёгкой улыбкой, прикрывала рот рукой, стараясь не рассмеяться.

— Ты поговорила со скелетом, — сказала она, когда я подошла к ней. — И он тебе показал лайк.

— В этом мире даже мёртвые знают, как поддержать живых, — ответила я с улыбкой. — Я, наверное, буду скучать по этому скелету, когда он снова уйдёт в небытие.

— Не волнуйся, — успокоила меня Онкара, — он ещё сто лет тут пролежит. А на следующем занятии ты разговоришь его о погоде.

— О погоде? — удивилась я.

— Конечно, — сказал Мортемус, услышав наш разговор. — Мёртвые очень любят говорить о погоде. Это единственное, что не меняется в течение веков: солнце, дождь, ветер. Ну, и про драконов тоже любят. В прошлый раз один скелет рассказывал мне о том, как драконы ремонтируют крыши. С тех пор я никогда не смотрю на крыши без улыбки.

Я вышла из подземелья, чувствуя себя странно счастливой. Я разговорила скелета. Я разговорила скелета! И он показал мне лайк. На Земле это было бы материалом для психотерапевта, а здесь — просто ещё один день в магической академии.

Глава 7

После некромантии у меня было ощущение, что я могу свернуть горы. Ну, или хотя бы разговорить ещё одного скелета. Я вышла из подземелья с таким гордым видом, что Онкара покосилась на меня и спросила:

— Ты чего такая довольная? Скелет тебе в любви признался?

— Почти, — ответила я. — Он сказал, что я справлюсь. Лучший комплимент за последние тридцать пять лет.

— А я? — обиженно надулась Астариэль. — Я тебе говорила, что у тебя красивые волосы.

— Это было вчера. Сегодня у меня новый стандарт похвалы, — парировала я.

Мы пересекли парк, который днём выглядел совсем иначе, чем утром. Серебристый мох уже погас, но вместо него расцвели дневные цветы — огромные, похожие на чаши, из которых вылетали золотистые пыльцевые облака. Астариэль остановилась, чтобы вдохнуть аромат, и её косы с живыми розами на мгновение засияли ярче.

— Люблю этот запах, — мечтательно произнесла она. — Напоминает о доме. В эльфийском саду у нас такие же цветы, только они ещё и поют

— Поют? — переспросила я.

— Да, тихо, как колыбельную. Это чтобы эльфы лучше спали, — объяснила эльфийка.

Я вздохнула. У нас на Земле цветы просто пахли. А здесь — пели. Наверное, если бы они заговорили, я бы уже не удивилась.

Артефакторика была в главном корпусе, на втором этаже. Аудитория выглядела как мастерская: длинные деревянные столы, заваленные инструментами, проволоками, кристаллами и какими-то непонятными деталями, которые можно было принять за запчасти к воздушному кораблю. С потолка свисали амулеты — одни светились, другие мерцали, третьи тихонько гудели. В углу стоял манекен в полный рост, весь обвешанный бусами и цепочками. Он выглядел как ёлка, которую кто-то слишком усердно украшал на Новый год

За кафедрой сидел профессор — седой гном с длинной бородой, заплетённой в косички с металлическими наконечниками. Звали его Грумли Золотой Молот. Несмотря на имя, молот у него был самый обычный, деревянный, но в руках он держал его так, будто это был скипетр. Ростом гном был с половину меня, но сидел он на высокой скамье, поэтому казался почти нормальным.

— Адепты, — начал Грумли, хрипловатым, но бодрым голосом, — сегодня мы будем учиться делать простейший артефакт — камень-хранитель. Это базовая вещь: кладёшь такой в карман, и он не даёт забыть тебе важное.

— Полезно, — шепнула я Онкаре. — Мне бы такой пригодился, чтобы не забывать, где я оставила стилус.

— Тебе бы пригодился артефакт, который ищет потерю, — ответила она. — Отец продаёт такие, но они стоят как год аренды в академии.

Грумли щёлкнул пальцами, и перед нами на столах материализовались наборы: плоские камешки, медная проволока, маленькие кристаллы и какие-то склянки с блестящей жидкостью.

— Алгоритм прост, — продолжал гном. — Берёте камень, обматываете проволокой, вставляете кристалл, закрепляете магической формулой — и вуаля! Ваш камень-хранитель готов. Он будет светиться, когда вы что-то забыли. Главное — вложить в него своё намерение. Представьте, что вам надо запомнить, скажем, где лежит ваш учебник. Или что у вас завтра экзамен. Или как зовут преподавателя.

— Я могу вложить туда мысль, что Мортемуса зовут Мортемус? — спросил кто-то из заднего ряда.

— Можете, — серьёзно ответил Грумли. — Но тогда ваш камень будет светиться всегда, потому что вы будете постоянно забывать, что его зовут Мортемус.

Я взяла камешек. Он был гладким, тёплым, почти приятным на ощупь. Проволока змеилась в моих пальцах, пытаясь ускользнуть. Я вздохнула.

Артефакты никогда мне не давались. С самого первого занятия у меня что-то шло не так. То камень взрывался, то амулет начинал петь песни гоблинов (неприличные, кстати), то вместо защиты от простуды я получала артефакт, который заставлял всех вокруг чихать. Однажды я чуть не превратила всю аудиторию в лягушек. С тех пор Грумли смотрел на меня с лёгкой тревогой.

— Итак, — сказала я себе, — просто обмотать проволокой. Просто. Медленно. Аккуратно.

Я взяла проволоку и начала наматывать её на камень. Проволока сразу же запуталась. Я попыталась распутать — получилось только хуже. Она обвилась вокруг моего пальца и начала затягиваться узлом.

— Онкара, — позвала я шёпотом, — у тебя проволока не пакостит?

— Нет, — ответила она, ловко скручивая витки. — Я просто говорю ей «лезь, куда надо». Она слушается.

— А если я скажу ей «отвали», она отвалится?

— Попробуй, — усмехнулась оборотница.

Я посмотрела на проволоку и сказала с достоинством:

— Уважаемая проволока. Не могли бы вы лечь так, как надо?

Проволока дёрнулась, сползла с камня и упала на стол. Я уставилась на неё.

— Это не лечь так, как надо, — сказала я. — Это лечь на стол и издеваться.

— Адептка Дартова, — раздался голос Грумли, и я подняла голову. Гном стоял рядом с моим столом, заложив руки за спину, и смотрел на мою проволоку с выражением человека, который уже видел всё, но всё равно не готов к новому сюрпризу.

— Профессор, — начала я, — я честно пытаюсь. Но у нас с артефактами... сложные отношения.

— Я заметил, — сухо ответил Грумли. — Ваш прошлый артефакт для поиска потерянных носков до сих пор ищет потерянную корону эльфийского королевства. Он где-то там, — он махнул рукой в сторону потолка, — летает и ищет.

— Это был несчастный случай, — сказала я.

— Несчастный случай, который мог стоить дипломатических отношений, — напомнил он. — Но мы не будем о грустном. Давайте попробуем сначала. Смотрите.

Грумли взял мой камень, проволоку и за десять секунд сделал из них аккуратную, красивую конструкцию. Кристалл сидел в центре, как в гнезде, проволока блестела ровными витками.

— Теперь ваша очередь, — сказал он, протягивая мне новый набор.

Я сглотнула и взяла камень. Проволока лежала рядом, тихая и безобидная. Я осторожно взяла её и начала наматывать. Один виток, второй. Третий — проволока выскользнула. Четвёртый — запуталась. Пятый — завязалась узелком.

— Ну же, — прошептала я, — не позорь меня перед гномом. Он и так считает меня катастрофой.

Проволока, видимо, обиделась, потому что она резко выпрямилась и начала гнуться сама, складываясь в какую-то странную спираль, которая больше походила на усик насекомого, чем на артефакт.

— Адептка, — сказал Грумли, — это уже прогресс.

— Правда? — я с надеждой посмотрела на него.

— Да. Вы не взорвали камень, — ответил он, и в его голосе послышалась такая искренняя радость, что я чуть не разрыдалась.

Я посмотрела на своё творение: камень с криво намотанной проволокой и кристаллом, который смотрел не вверх, а в сторону, словно пытался сбежать. Я вставила его в специальное крепление на столе и начала читать формулу закрепления.

— Эр-ту-ма-ли-ус вокс-фи-ла-ментум...

Камень засветился. Но не тем спокойным голубоватым светом, каким полагалось, а тревожным красным. И начал вибрировать. Вибрировать так сильно, что стол затрясся.

— Адептка! — рявкнул Грумли, подлетая ко мне. — Быстро отключите его!

— А как? — я в панике смотрела на камень, который уже начал подпрыгивать.

— Скажите "Финита"!

— Финита! — заорала я.

Камень мигнул, потом издал звук, похожий на отрыжку, и погас. На столе остался кучка пепла, слегка дымящаяся.

Я уставилась на неё.

— Профессор, — сказала я тихо, — я больше не могу.

Грумли тяжело вздохнул, похлопал меня по руке своей широкой ладонью и сказал с сочувствием:

— Адептка, вы, как я погляжу, артефакторика — не ваша стихия. У вас магия огня слишком... активна. Она вмешивается. Когда вы делаете артефакт, вы не просто вкладываете в него намерение, вы вкладываете свой темперамент. А ваш темперамент, как я заметил, очень... эмоциональный.

— То есть, я взрываю всё, потому что я нервничаю? — уточнила я.

— Именно, — кивнул гном. — Вам нужно успокоиться. Медитировать. Или, может быть, попробовать заняться другой магией.

— Я уже на зоологии, — вздохнула я. — Там я хотя бы не взрываю животных.

— И слава богам, — пробормотал Грумли и отошёл к следующему студенту, который сиял над своим идеально сделанным камнем-хранителем.

Я откинулась на стул и закрыла глаза.

— Вась, — сказала Онкара, которая уже закончила свой артефакт и теперь разглядывала его на свет, — ну ничего страшного. Ты просто не создана для кропотливой работы.

— Ты хочешь сказать, что я — человек-ураган, который уничтожает всё на своём пути

— Нет, — успокоила меня Онакара, — я хочу сказать, что ты — человек, который превращает проволоку в магические усики и камни в пепел. Это даже круто. По-своему.

— Ты просто пытаешься меня подбодрить, — буркнула я.

— И это работает? — она улыбнулась, обнажая клыки.

— Нет, — но я всё равно улыбнулась в ответ.

Астариэль, которая всё это время сидела и аккуратно плела свой артефакт из растений (она использовала живой плющ вместо проволоки), подошла ко мне и протянула свой камень-хранитель.

— Хочешь мой? — спросила она. — Я могу сделать тебе ещё один.

— Астариэль, это твой артефакт, — сказала я. — Ты его для себя делала.

— Я могу сделать для тебя, — улыбнулась она. — С цветами. И он будет напоминать тебе о том, что ты не должна волноваться. А если забудешь, он запоёт.

— Запоёт? — я удивилась.

— Ну да, — она пожала плечами. — Я же эльфийка. У меня всё поёт.

Я взяла её артефакт, на котором уже распустились крошечные розовые бутоны, и почувствовала, как тепло разливается в груди.

— Вы две такие... хорошие, — сказала я с чувством. — А я — чёртова стихия разрушения.

— Не говори так, — строго сказала Онакара. — Ты — наша чёртова стихия разрушения. Это совсем другое.

Мы засмеялись, и я вдруг подумала, что артефакторика — это не так страшно, если рядом есть друзья, которые готовы поделиться своим плющом.

После занятия мы пошли в столовую. Я всё ещё держала в руке подарок Астариэль — маленький светящийся камень, который мягко пульсировал и пах розами.

— Я назову его «Мой личный антистресс», — сказала я.

— Надеюсь, он не взорвётся, — заметила Онкара.

— Если взорвётся, — ответила я, — я скажу, что это моя новая магия. "Искусство эмоциональных взрывов". Грумли будет гордиться.

— Или проклинать, — добавила Астариэль.

Я засмеялась. Скелеты, гномы, взрывающиеся камни — и я, попаданка с Земли, которая учится жить в этом безумном мире.

Глава 8

После еды в столовой — где я успела съесть три пирожка с грибной виверной (они оказались на удивление вкусными, даже несмотря на подозрительное название) и выпить компот из драконьих ягод, от которого у меня на секунду покраснели кончики пальцев — мы двинулись на третью пару.

— О, сегодня построение порталов, — сказала Астариэль, заглядывая в расписание. — Новый преподаватель. Говорят, он из знатного рода.

— Из рода дорт Шанских, — подхватила Онкара, и её жёлтые глаза загорелись каким-то странным блеском. — Слышала, он дракон. Настоящий. Благородный. И очень красивый.

— Красивый? — я подняла бровь. — Ты его видела?

— Нет, — она мечтательно закатила глаза, — но все эльфийки с третьего курса говорили, что он самый красивый преподаватель в академии. Даже эльфы ему завидуют.

— А ты, Астариэль, слышала про него? — спросила я, поворачиваясь к подруге.

Та пожала плечами, и её косы с живыми розами мягко колыхнулись.

— Слышала. Брат говорил, что этот дракон участвовал в дипломатических переговорах с нашим королевством. Очень вежливый, тактичный. И опасный, конечно. Как все драконы.

— Опасный и красивый, — резюмировала я. — Классика. В моём мире такие типажи обычно оказываются или злодеями, или просто занудами.

— Не говори так, — засмеялась Онакара. — Может, он станет твоим первым любовным интересом в этом мире!

— Боже упаси, — сказала я. — Мне хватило любовных интересов на Земле. Один ушёл в горы, второй — к другой, третий просто исчез с моей туркой для кофе. И всё. Мне тридцать пять, я слишком стара для романтических приключений.

— Ты не старая, — обиделась Астариэль. — Ты просто зрелая.

— Зрелая и без турки, — фыркнула я. — И не будем обсуждать преподавателей. У нас тут учёба.

Аудитория для порталов располагалась в отдельном крыле главного корпуса — в огромном круглом зале с куполообразным потолком, на котором были нарисованы звёздные карты. Карты эти двигались, вращались и периодически меняли созвездия, как будто кто-то смотрел на небо в ускоренной съёмке. В центре зала стоял массивный каменный круг с резными рунами, а вокруг него — амфитеатром — располагались скамьи для студентов.

Мы нашли свободные места в третьем ряду и уселись, ожидая появления преподавателя. Онкара буквально подпрыгивала на месте, вытягивая шею, чтобы увидеть дверь. Астариэль сидела спокойно, но я заметила, как её лозы на посохе засветились чуть ярче обычного — верный признак волнения.

— Он, наверное, такой высокий, — шептала Онакара. — И статный. У драконов всегда осанка...

— Ты думаешь, у него есть рога? — спросила я с любопытством. — Как у Онтария?

— Нет, у драконов в человеческой форме рогов нет, — авторитетно заявила она. — Но чешуя бывает. На руках, на спине. Это красиво.

— Если это моя бывшая работа, — сказала я, — чешуя и красота — две вещи, которые редко встречаются в одном флаконе.

Онкара возмущённо фыркнула, но не успела ответить, потому что дверь распахнулась.

И вошёл он.

Ричард дорт Шанский.

Я, конечно, ожидала чего-то пафосного: дракон, аристократ, преподаватель. Может, роскошный плащ, сверкающие глаза, драматическое появление с ветром и молниями. Но нет. Он вошёл тихо, почти незаметно, в простой тёмно-синей мантии с серебряной вышивкой. Движения его были плавными, как у человека, который привык контролировать каждое своё действие. Светло-русые волосы, аккуратно зачёсанные назад, открывали высокий лоб и ясные серо-голубые глаза. В них не было ни капли надменности — только спокойствие и лёгкая, едва уловимая улыбка.

Он был красивым. Это отрицать было глупо. Высокий, стройный, с правильными чертами лица — такими, что сразу понятно: природа не поскупилась на материалы. Но я посмотрела на него и... ничего не почувствовала. Ни трепета, ни сердцебиения, ни желания упасть в обморок. Он был как картинка из журнала, красивая и далёкая.

— О, боги, — выдохнула Онкара рядом со мной, вцепившись в мою руку так сильно, что я почувствовала, как её когти впиваются в рукав. — Ты видишь его?

— Вижу, — сказала я. — Красивый. Ну и что?

— Как "ну и что"? — возмутилась оборотница. — Посмотри на его руки! Они такие... длинные. И глаза! У него глаза как море!

— В моём мире море слишком солёное, чтобы им любоваться, — ответила я.

Астариэль, которая сидела по другую сторону от меня, тихо фыркнула:

— Василиса, ты, похоже, единственная, кто не потерял голову.

— Я теряла голову один раз, в восемнадцать лет, — сказала я. — У меня тогда взяли взаймы двадцать золотых и не вернули. С тех пор я нервничаю.

Тем временем Ричард дорт Шанский подошёл к каменному кругу, положил на него свои руки (длинные, белые, с едва заметным золотистым отливом — чешуя, поняла я), и оглядел аудиторию.

— Здравствуйте, адепты, — сказал он негромко, но голос его звучал ясно и чётко, как хорошо настроенный инструмент. — Я — Ричард дорт Шанский. Ваш новый преподаватель по построению порталов.

В зале повисла благоговейная тишина. Я оглянулась: эльфийки смотрели на него с открытыми ртами, у одной даже сломалась кисточка, которой она писала, но она этого даже не заметила. Гномы, сидевшие в первом ряду, чуть не выпали из своих высоких стульев. Даже Грумм-огр, который всегда был серьёзным, смотрел на Ричарда с каким-то уважением.

— Мне кажется, у них сейчас зубы побелеют, — шепнула я Онкаре.

— Заткнись, — ответила она, не отрывая глаз от преподавателя.

— Итак, — продолжил Ричард, — построение порталов — одна из самых сложных дисциплин в академии. Требует концентрации, точности и... понимания пространства. Я буду учить вас открывать двери между точками, не уничтожая при этом сами точки. Звучит просто. На деле — требует усилий.

Он поднял руку, и в воздухе засиял золотистый круг, который начал расширяться, вращаться и вскоре превратился в портал. За ним виднелся парк — тот самый, по которому мы ходили после обеда. Я даже увидела знакомые кусты с колючими ягодами.

— Вот так, — сказал он, спокойно закрывая портал взмахом руки. — Это демонстрация. У вас получится не сразу. Но я буду помогать.

— Он ещё и добрый, — прошептала Онкара. — Я влюблена.

— Ты была влюблена в прошлого преподавателя по рунам, — напомнила я.

— Тот был так себе, — отмахнулась она. — Этот — настоящий.

Я вздохнула и уставилась на каменный круг. Мне было глубоко всё равно, насколько красив Ричард. Я просто хотела понять, как эти порталы работают, и не попадётся ли мне снова взрывной артефакт в процессе обучения.

Мы начали практику. Ричард ходил между рядами, поправлял студентов, показывал, как правильно держать руки и куда направлять магию. Девушки тянули к нему руки, просили «проверить технику», он добродушно улыбался и показывал им, как нужно. Онкара чуть не упала со скамьи, когда он подошёл к ней.

— У вас всё неплохо, адептка, — сказал он, глядя на её круг, который получился довольно ровным. — Чуть больше концентрации — и будет идеально.

Онкара, кажется, перестала дышать.

Потом он подошёл ко мне. Я пыталась создать портал и, как обычно, вместо круга у меня получился овал, который дрожал и издавал звуки, похожие на икоту.

— Адептка... — он заглянул в список, — Дартова?

— Да, — ответила я, не поднимая глаз.

— Ваш портал... оригинальный, — сказал он вежливо. — Никогда не видел, чтобы магия принимала форму овала с привкусом неуверенности.

— Это моя специализация, — буркнула я.

Он усмехнулся — легко, почти неслышно. И я вдруг поняла, что ему действительно смешно.

— Попробуйте не думать о том, что у вас не получится, — посоветовал он. — Просто представьте точку, куда вы хотите попасть. И отпустите магию.

— А если магия не захочет отпустить? — спросила я.

— Тогда скажите ей, что она вам не нужна, — серьёзно ответил он. — Магия любит быть желанной.

Я посмотрела на него. Серо-голубые глаза смотрели на меня без всякого интереса, а с лёгким любопытством. Он, казалось, изучал меня, как необычный экземпляр. И я почувствовала себя лабораторной крысой.

— Я попробую, — сказала я, отворачиваясь.

Я снова подняла руки, снова попыталась сосредоточиться. И портал... появился. Маленький, дрожащий, но ровный. За ним была не какая-то часть парка, а моя комната в общаге. Я увидела свою кровать.

— О, — выдохнула я, — я попала домой.

— Почти, — сказал Ричард, подходя ближе. — Отличный результат. Для первого раза.

Я обернулась к нему и поймала его взгляд. Он улыбался.

— Спасибо, — сказала я сухо.

— Не за что, — ответил он и пошёл дальше.

Онкара схватила меня за руку, когда он отошёл:

— Ты с ним разговаривала! Ты разговаривала с ним! И он улыбнулся тебе!

— Он улыбнулся моему порталу, — поправила я.

— Какая разница! — прошипела она. — Он заметил тебя!

— Он заметил мой овал с привкусом неуверенности, — ответила я. — И, видимо, решил, что я — случай клинический.

Фырканье в ответ. Онкару мои слова не удовлетворили.

Глава 9

После порталов у меня было такое чувство, что я могу открыть дверь куда угодно, ну, или хотя бы не взорвать её при попытке. Мы вышли из аудитории с Ричардом дорт Шанским, и я заметила, что половина группы провожала его глазами, как будто он был ходячим сокровищем. Онкара тоже была в их числе, но я деликатно потянула её за рукав.

— Онкара, ты в порядке? — спросила я.

— Я в порядке, — ответила она, не отрывая взгляда от спины Ричарда. — Просто он так красиво уходит.

— Да, очень красиво, — согласилась я. — У него даже походка идеальная. Как у дракона, который привык, что его рисуют на картинах.

— Заткнись, — беззлобно сказала она. — Ты не ценишь искусство.

— Я ценю искусство, — возразила я. — Но предпочитаю, чтобы оно не разговаривало со мной голосом, похожим на бархат.

Астариэль, которая всё это время шла чуть впереди, обернулась:

— Кстати, вы не забыли? Последняя пара сегодня — с Ортанилой.

Я остановилась как вкопанная. Сердце пропустило удар. Нет, не от страха. От осознания того, что я снова увижу тигрицу-преподавательницу, которая, кажется, вознамерилась сделать из меня идеального студента или закопать меня под камнями — что случится быстрее.

— С ней, — повторила я с лёгкой обречённостью. — Ну, хотя бы не с Мортемусом. Скелеты — это весело, но они не умеют рычать.

— Ортанила умеет рычать, — напомнила Онкара. — И она умеет смотреть так, что хочется провалиться сквозь землю. Или сквозь портал. Кстати, если бы я умела открывать порталы, я бы сбежала прямо сейчас.

— Ты хотела бы сбежать от неё или для того, чтобы догнать Ричарда? — спросила я с притворной заботой.

— О, не начинай, — засмеялась оборотница.

Мы пошли в ту же аудиторию, где была лекция утром. На этот раз там уже сидели другие студенты — те, у кого Ортанила вела практику. Я заметила, что у всех были напряжённые лица. Даже Грумм-огр, который обычно был невозмутим, сидел с таким видом, будто готовился к битве.

— Что здесь было? — спросила я у соседней эльфийки, у которой на столе лежал засохший цветок.

— Мы практиковали на фениксах, — сказала она с дрожью в голосе. — Она принесла чучело. Мы должны были описать его строение. И она сказала, что я не знаю даже основ.

— А ты знала?

— Нет, — честно призналась эльфийка. — Но она говорила это так, что мне стало стыдно за всё, что я делала последние десять лет.

Мы заняли свои места, я открыла тетрадь и приготовилась к самому страшному. Ортанила горт Дарсканайская вошла в аудиторию, и её появление можно было сравнить с выходом тигра из клетки — грозное, величественное и немного пугающее. Она была в своей изумрудной мантии, с идеально уложенными серебристыми волосами, и, как всегда, пахла грозой и сушёной листвой.

— Адепты, — начала она, окидывая нас взглядом янтарных глаз. — Сегодня у нас последняя пара, поэтому я решила проверить ваши знания по теме фениксов. Я буду задавать вопросы, а вы будете отвечать. Без тетрадей. Без подсказок. — Она посмотрела прямо на меня и добавила: — И без шуток, адептка Дартова.

— Без шуток? — переспросила я, прикладывая руку к груди. — Это почти невыносимо, магистр.

— Невыносимо будет, если вы не ответите правильно, — парировала она.

Ортанила начала опрос. Она задавала вопросы о строении перьев, о том, какую роль играют кварцевые россыпи, о социальной структуре фениксов. Большинство студентов отвечали невнятно, нервно, и тигрица недовольно качала головой.

— Адепт Онтарий, — обратилась она к парню с рогами, — расскажите, как фениксы передают знания своим детям.

Онтарий, который сидел, обливаясь потом, начал:

— Ну... они учат их... как добывать кварц... и...

— И всё? — оборвала его Ортанила. — Вы пропустили самое важное. Они передают знания через магический резонанс, вплетённый в песню. Фениксы поют, чтобы передать информацию. А вы, — она вздохнула, — не знаете даже этого.

Онтарий уныло опустил голову.

Потом настал мой черёд. Ортанила повернулась ко мне и прищурилась:

— Адептка Дартова. Скажите, как фениксы выбирают место для гнезда?

Я знала ответ. Вчерашняя лекция была у меня в голове, я перечитала конспекты, даже добавила пару своих заметок.

— Фениксы выбирают места, где кварцевые россыпи наиболее активны, — сказала я ровно. — Чем выше магический поток, тем больше вероятность, что гнездо будет там. Они также избегают мест с сильными ветрами, потому что их птенцы не могут регулировать температуру тела в первые месяцы.

— Хорошо, — кивнула Ортанила, и её усы одобрительно дрогнули. — А как они защищают свои гнёзда?

— Они используют магические барьеры, — продолжила я. — И, если кто-то приближается, они либо закидывают его огнём, либо просто улетают, чтобы его заманить в ловушку. Гоблины, кстати, часто на это попадаются.

— Откуда вы знаете про гоблинов? — удивилась она.

— Вы сами говорили, магистр, — напомнила я. — На прошлой лекции.

Ортанила посмотрела на меня с таким выражением, в котором смешались удивление и, кажется, лёгкое уважение.

— Я запомнила, — сказала я, пожимая плечами. — Наверное, потому что мне стало интересно.

Ортанила хмыкнула, но ничего не сказала. Вместо этого она продолжила опрос, и я почувствовала, как напряжение в аудитории ослабло. Тигрица, кажется, немного смягчилась. Или просто устала рычать.

Когда опрос закончился, она объявила, что мы будем писать небольшую проверочную работу по теме фениксов. Я вздохнула, взяла стилус и начала писать.

«Фениксы, — выводила я аккуратно, — разумные создания, живут в Золотистых горах, питаются магией кварца. Не горят, не возрождаются, живут парами один раз и навсегда. И, пожалуйста, не путайте их с курицами. У них разный рацион и уровень интеллекта».

Я дописала и подняла голову. Ортанила смотрела на меня из-за кафедры, и в её глазах мелькнула тень улыбки.

Когда работа была сдана, она подошла ко мне.

— Адептка Дартова, — сказала она тихо, так, чтобы никто не слышал, — вы сегодня удивили меня.

— Я тоже удивлена, — честно сказала я. — Наверное, потому что я наконец начала читать рекомендованную литературу.

— И давно вы начали?

— Со вчерашнего дня, — призналась я.

Ортанила рассмеялась. Тихим, почти неслышным смехом, который она, видимо, приберегала для особых случаев.

— Продолжайте в том же духе, — сказала она. — Тогда, возможно, вы станете лучшей адепткой на моём курсе.

— Я постараюсь, магистр, — ответила я.

Она кивнула и отошла.

Когда пара закончилась, Онкара подскочила ко мне и схватила за руку:

— Ты слышала? Она сказала, что ты удивила её! Это похоже на похвалу!

— Это почти похвала, — согласилась я. — Если бы она улыбнулась, я бы, наверное, потеряла сознание.

— Ты не потеряла, — заметила Астариэль, подходя к нам. — Но я видела, как она едва заметно улыбнулась.

— У тигриц бывает такое, — сказала я. — Это как у кошек — они улыбаются, когда хотят показать, что ты не враг. Для них это максимальная похвала.

Мы вышли из аудитории, и я чувствовала себя почти счастливой. Некромантия, артефакторика, порталы, фениксы — и все эти безумные существа, которые стали частью моей жизни. Я шла по парку, держа в руках камень-хранитель от Астариэль, и думала о том, что день выдался насыщенным.

— Знаете, — сказала я подругам, — я, кажется, начинаю привыкать к этому миру.

— Только начинаешь? — удивилась Онкара. — А я уже привыкла.

— Ты родилась здесь, — напомнила я.

— И что? — усмехнулась она. — У нас всегда было весело. А теперь у нас есть ты — и ещё веселее.

Я улыбнулась и посмотрела на закат, который окрашивал небо в тёплые оранжевые тона.

«Я справлюсь, — подумала я. — Я справлюсь здесь. Даже если это займёт у меня сто лет».

И мы пошли в общагу, смеясь и обсуждая сегодняшние приключения.

Глава 10

Утро следующего дня встретило меня солнечным светом, который пробивался сквозь занавески и рисовал на стене золотистые полосы. Я проснулась с чувством, что сегодня будет что-то странное. Или, по крайней мере, не такое, как вчера. Вчера я разговаривала со скелетом, взрывала артефакт и чуть не влюбилась в дракона (шучу, не чуть). Что может быть более нелепым, чем это?

— Сегодня первая пара — гадания и предсказания, — сказала Астариэль, заплетая косы. Она уже была в своей идеальной форме, с живыми ландышами в волосах, которые пахли так, что хотелось нюхать их вечно. — Ты готова?

— К гаданиям? — я села на кровати, зевнула. — Я тридцать пять лет живу без предсказаний. Даже на Земле не гадала. Мы там смотрели, как кофе спит, и думали, что это тоже предсказание.

— Здесь всё серьёзнее, — предупредила Онкара, натягивая свою драконью куртку. — У нас есть специальные карты. Они древние. Им сто лет. А некоторые — даже двести.

— Двести лет картам? — я удивилась. — У нас на Земле карты в основном молодые. Их рисуют за неделю до праздника.

Мы отправились в здание для гаданий. Оно было старым, с высокими окнами, которые пропускали мало света, и внутри пахло свечами, ладаном и ещё чем-то неуловимым, как давно забытые тайны. Аудитория была маленькой, круглой, с мягкими креслами, которые, казалось, обнимали тебя, когда ты садился. На столах лежали колоды карт, некоторые были в бархатных мешочках, другие — в деревянных коробочках, третьи просто лежали на столе, перевязанные лентами.

Преподавательница — высокая женщина по имени Иллюмария Вещая — была эльфийкой, но не такой, как Астариэль. У неё были серебристые волосы до пояса, без единого цветка, и глаза цвета лунного камня — бледно-голубые, почти белые. Она двигалась бесшумно, словно тень, и её голос был похож на шёпот ветра в трубе.

— Адепты, — сказала она, — сегодня мы будем учиться читать карты. У каждого из вас есть колода. Выберите ту, которая вам ближе.

Я выбрала колоду в сером мешочке. Карты внутри были тяжёлые, с рисунками, которые напоминали мне иллюстрации к сказкам. Фениксы, драконы, мечи, кубки. Красиво, но совершенно непонятно.

— Сначала вы должны перетасовать колоду, — объяснила Иллюмария. — Мысленно задайте вопрос. Только один. Четкий. Затем вытяните три карты.

Онкара и Астариэль сосредоточенно зашуршали картами. Я тоже начала тасовать. Карты выскальзывали из рук, падали на пол, одна даже улетела под стол. Я полезла за ней и услышала, как Иллюмария тихо вздохнула.

— Адептка Дартова, — сказала она, когда я вернулась на место, — ваша колода, кажется, не хочет, чтобы её тасовали.

— Она такая пугливая, — ответила я.

— Это не карты пугливые. Это у вас руки неспокойные, — заметила преподавательница, и в её голосе послышалась усмешка.

Я наконец перетасовала колоду (условно — я просто сделала вид, что всё хорошо) и вытянула три карты. Первая — меч, перевёрнутый. Вторая — башня, тоже перевёрнутая. Третья — пустая карта. Как так? Я перевернула её ещё раз — там ничего не было. Вообще.

— Профессор, — позвала я, поднимая руку, — у меня тут… пусто.

Иллюмария подошла, посмотрела на мою колоду, на пустую карту, и нахмурилась.

— Это странно, — сказала она. — Пустая карта обычно означает, что будущее не определено. Или что вы не хотите знать ответа. Или что вопросы, которые вы задаёте, не имеют значения.

— Я задала обычный вопрос, — сказала я. — Я спросила, увижу ли я когда-нибудь свою семью.

Иллюмария помолчала. Потом её взгляд смягчился.

— Судьба иногда не отвечает на вопросы, которые причиняют боль, — сказала она тихо. — Или не отвечает сразу. Вы, наверное, должны принять это.

— То есть, я никогда не узнаю? — я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Вы узнаете, — ответила она. — Но не с помощью карт. Карты — это лишь отражения. Иногда отражения тускнеют, если смотреть на них слишком долго.

Я кивнула и убрала пустую карту обратно в колоду. На душе стало тоскливо, но я решила не показывать этого.

Онкара тем временем вытянула три карты и с восторгом посмотрела на них.

— У меня здесь птица, цветок и чаша, — сказала она. — Это значит, что я скоро встречу кого-то?

— Скорее всего, вы встретите ветер, — сказала Иллюмария. — Птица — к путешествиям, цветок — к новым чувствам, чаша — к изобилию. Всё очень буквально, адептка Онкара.

— О, ветер я люблю, — сказала она довольно.

Астариэль вытянула три карты: звезду, дракона и книгу.

— Это удача, — сказала Иллюмария. — Звезда — к успеху, дракон — к могуществу, книга — к мудрости. Вас ждёт что-то великое.

— Как всегда, — улыбнулась эльфийка, поправляя цветы в волосах.

Я снова взяла колоду и решила попробовать ещё раз. Тасовала я долго, сосредоточенно, пытаясь не думать о пустой карте. Но мысли всё равно улетали к маме, папе, брату.

— Ладно, — сказала я себе, — попробуем снова.

Я вытянула три карты. На этот раз я была уверена, что они будут нормальные. Но на первой снова был перевёрнутый меч. На второй — перевёрнутая башня. А на третьей — опять пусто.

— Да что ж такое! — воскликнула я, чуть не швырнув колоду об стену.

— Может, твоя судьба — быть вечной загадкой, — заметила Онкара.

— Или просто пустотой, — пробормотала я.

Астариэль подошла ко мне и положила руку на плечо.

— Василиса, пустая карта не означает, что у тебя нет будущего. Это означает, что твоё будущее ещё не написано. Ты сама его пишешь.

— Это красиво, — сказала я. — Но я хотела бы знать, когда увижу маму. Хотя бы приблизительно.

— Карты не работают так, — вмешалась Иллюмария. — Они показывают вероятности, а не точные даты. И иногда они просто молчат, потому что не хотят вмешиваться.

— Почему не хотят? — спросила я.

— Потому что есть вещи, которые должны остаться тайной. Иначе магия теряет смысл, — ответила она.

Я вздохнула и снова убрала карты в мешочек. Я решила, что сегодня не мой день для предсказаний. Или вообще не мой век.

Когда пара закончилась, мы вышли из аудитории, и Онкара сразу же начала делиться своими впечатлениями:

— Представляешь, я вытянула птицу, цветок и чашу! Я ждала дракона или рыцаря, но птица — тоже неплохо.

— Ты вытянула то, что тебе нужно, — сказала Астариэль.

— А я вытянула пустоту, — вздохнула я. — Поздравляю меня.

— Не падай духом, — сказала Онкара. — Может, это знак, что тебе нужно просто жить и не загадывать вперёд.

— Легко тебе говорить, — буркнула я. — У тебя нет пустоты в картах.

— У меня есть пустота в голове, — засмеялась оборотница. — Но это не мешает мне радоваться жизни.

Я улыбнулась, и на душе стало немного легче. В конце концов, гадания — это просто развлечение. Я справлялась без них на Земле, справлюсь и здесь.

По пути в столовую я заметила, как по парку прошёл Ричард дорт Шанский — высокий, красивый, с идеальной осанкой. Он улыбнулся какой-то студентке, и та чуть не упала в обморок. Я лишь покачала головой.

— Слушай, Вась, — сказала Онкара, перехватив мой взгляд, — а ты его всё ещё не замечаешь?

— Замечаю, — ответила я. — Он — красивый, умный, талантливый. Но я видела таких в кино. Они всегда либо злодеи, либо жертвы обстоятельств.

— А в жизни?

— В жизни я просто хочу выучить магию, найти дорогу домой и не взрывать больше артефакты. И чтобы мне снова не выпадала пустая карта, — добавила я. — И чтобы мама была счастлива.

Мы зашли в столовую, и я сразу же направилась к компоту из драконьих ягод. Он, по крайней мере, всегда был предсказуем — кисло-сладкий и без всякой магии.

За едой я записала в блокнот:

«Сегодня пыталась гадать. Карты сказали, что у меня пустое будущее. А ещё они сказали, что я не хочу знать ответы. Они, наверное, правы. Я боюсь узнать, что никогда не увижу маму. И поэтому я просто отложу карты в сторону и буду жить. День за днём. Пока кто-то не скажет мне, что я могу вернуться. Или пока я сама не найду ответа. Но это будет без карт».