Маггл с гачей. Том 1

Глава 1

Весна пришла в Гленмор не теплом, а дождём.

Он шёл третьи сутки, мелкий и настойчивый, и лежал на склонах серой пеленой. Вода стекала по каменным оградам, собиралась в колеях старой дороги и глухо барабанила по жестяной крыше сарая. Вереск почернел от влаги. Даже овцы, привычные к здешней погоде, сбились плотнее и стояли, опустив головы.

Каллум Фрейзер сидел на перевёрнутом ведре у кухонной двери и пытался натянуть правый сапог.

Сапоги принадлежали Эйлин. Три года назад они были ей велики, потом стали впору, а к нынешней весне начали жать. Мать сказала, что для работы во дворе они ещё сгодятся, и поставила их рядом с дверью. Каллум воспринял это как разрешение.

Он упёрся пяткой в каменный пол и потянул сапог обеими руками. Тот поддался неожиданно, и Каллум едва не опрокинулся вместе с ведром.

— Ты куда собрался? — спросила Эйлин, не переставая водить ножом по хлебу.

Эйлин стояла у стола и намазывала масло на ломоть хлеба. Ей было девять. Она носила тёмные волосы коротко, потому что прошлым летом в них дважды запутывались колючки, и после второго раза мать потеряла терпение. Сейчас Эйлин смотрела на брата с тем выражением, которое появлялось у неё всякий раз, когда она замечала возможность донести взрослым.

— К папе, — ответил Каллум и снова потянул за упрямое голенище.

— Папа велел тебе оставаться в доме, — напомнила сестра.

— Он велел не ходить к дальнему загону, — возразил Каллум.

— Он велел не мешаться, — с удовольствием уточнила Эйлин.

Каллум нахмурился. Последнее отец действительно говорил, хотя не сегодня, а вчера. Но Эйлин всегда соединяла разные слова взрослых так, чтобы получалось выгодно для неё.

— Я не буду мешаться, — упрямо произнёс Каллум.

— Ты уже мешаешься, — сказала Эйлин и откусила угол хлеба. — Мама чуть не наступила на тебя с тазом.

— Это было утром, — пробормотал Каллум.

— Значит, сегодня ты уже один раз помешался, — заключила сестра с таким видом, будто спор был окончательно решён.

На это Каллум не нашёл ответа. Он отвернулся и занялся вторым сапогом.

На кухне пахло мокрой шерстью, золой и густым супом, оставленным на краю плиты. На спинке стула сохла отцовская куртка, но сохла плохо: в доме было прохладно, а дверь почти не успевала закрыться. Мойра Фрейзер то входила, прижимая к груди чистые тряпки и бутылки с тёплым молоком, то снова исчезала во дворе. Каждый раз вместе с ней в кухню врывался ветер.

Шла трудная неделя. Ягнята появлялись один за другим, будто овцы заранее сговорились не оставлять Дугласу времени на сон. Две ночи отец провёл в сарае. Утром он пришёл за горячей водой, выпил чай стоя и почти не разговаривал. Под глазами у него залегли тёмные круги, а на рукавах засохла кровь.

Каллум хотел помочь.

Ему часто говорили, что он ещё мал. Это было правдой, но казалось несправедливым. Он умел наливать воду курам, не расплёскивая половину по двору. Умел принести чистую тряпку, если объяснить, какую именно. Знал, какая защёлка на нижней калитке заедает и что её нужно сначала приподнять, а уже потом тянуть на себя. Он различал почти всех овец у ближнего загона, хотя отец утверждал, что это невозможно.

Взрослые замечали только то, чего он ещё не умел.

Накануне Каллум доказал обратное — по крайней мере, так ему казалось.

Дуглас отправил его за двумя чистыми полотенцами. Каллум не перепутал корзину с выстиранными тряпками и ящик со старыми, не уронил ничего в грязь и вернулся раньше Эйлин, которую послали за бутылкой.

— Эти? — спросил он, протягивая свёрток.

Отец проверил край верхнего полотенца.

— Эти. Положи на доску и не касайся мокрыми руками.

Каллум положил. Потом остался возле двери, ожидая следующего поручения.

Дуглас работал с ягнёнком, который родился слабым и не хотел вставать. Мойра растирала его полотенцем, Эйлин держала бутылку. В узком месте четвёртый человек действительно мешал.

— Теперь в дом, — сказал отец.

Каллум задержался у доски, высматривая, что ещё можно подать.

— Я могу принести воду. Или другие тряпки.

— Всё нужное уже здесь, — Дуглас кивнул в сторону дома. — Не заставляй меня следить ещё и за тобой. Понадобишься — позову.

После такого объяснения остаться означало уже не помогать. Каллум нехотя пошёл к двери.

Каллум ушёл обиженным. Через полчаса его действительно позвали — понадобилась сухая бечёвка. Он нашёл нужный моток в мастерской, хотя на полке лежали три похожих. Вернулся и снова получил только короткое «хорошо».

Вечером Каллум спросил мать, почему ему не разрешают делать больше, если он оба раза всё принёс правильно.

Мойра чистила грязь с деревянной ручки и не сразу поняла вопрос.

— Потому что полотенце и бечёвка — не овца, — объяснила Мойра, складывая ткань.

— Я знаю, — недовольно отозвался Каллум.

— Принести вещь можно научиться за один раз. Понять, когда животному плохо, почему плохо и что не надо трогать, — дольше.

— Папа тоже иногда зовёт Маклина, — напомнил он.

— Именно потому, что знает не всё, — мать затянула узел на свёртке.

— Но если мне никогда не разрешат, я никогда не научусь, — возразил Каллум.

Мойра отложила щётку и посмотрела на него внимательнее.

— Тебе разрешают смотреть, подавать и спрашивать. Потом разрешат больше.

— Все говорят «потом», — проворчал Каллум. — А как я пойму, что оно уже наступило?

— Мы с отцом скажем.

Это был один из взрослых ответов, в которых не содержалось ни дня, ни месяца, ни понятного условия. Каллум мог стать старше завтра, потому что завтра проживёт ещё один день. Но мать явно имела в виду не это.

— Насколько старше?

— Настолько, чтобы сделать то, что тебе сказали, и остановиться, когда сказали остановиться.

— Я останавливаюсь.

Мойра посмотрела на щётку в своей руке. Каллум вспомнил, что утром ему велели не заходить в кладовую, а он всё равно вошёл искать чистые полотенца, потому что не знал, где ещё они лежат.

— Иногда, — исправился он.

— Вот когда «иногда» станет «обычно», поговорим.

Каллум решил, что это несправедливый способ считать. Каждый раз, когда он слушался, ничего не происходило. Никто не говорил: сегодня Каллум не открыл калитку, не взял нож, не ушёл за стену и потому стал надёжнее. Зато одну ошибку взрослые помнили неделями.

Он завёл собственный счёт.

До ужина Каллум выполнил четыре просьбы. Поставил сапоги у двери, не трогал горячую крышку, принёс Дугласу чай и выпустил кур только после того, как дождь ослаб. Пятой просьбой было лечь спать. Её он выполнил не сразу, потому что хотел записать четыре предыдущих достижения на обороте старой квитанции.

Мойра нашла его возле лестницы с карандашом.

— В постель, — велела Мойра, указав на лестницу.

Каллум крепче прижал лист и попросил дать ему ещё минуту: если отложить до утра, половина мыслей исчезнет.

— Одну минуту, — уступила мать. — И потратишь её на запись, а не на объяснение, почему тебе нужна вторая.

Каллум лёг, но утром помнил все четыре пункта. Он повторил их Эйлин, пока та расчёсывала волосы.

— Ты хочешь награду за то, что поставил сапоги? — спросила она.

— Нет. Хочу, чтобы мне разрешали помогать по-настоящему.

Мойра попросила найти ленту, затерявшуюся среди сложенного белья. Каллум поморщился: он говорил о ферме, а не о домашней мелочи.

— Помощь не становится ненастоящей только потому, что она тебе неинтересна, — заметила мать.

Каллум нашёл ленту под её кроватью. Эйлин сказала «спасибо» таким торжественным голосом, что благодарность превратилась в насмешку.

Сегодня он собирался получить пятый или шестой настоящий пункт. Осмотреть ближний загон, заметить проблему раньше взрослых, принести именно то, что нужно. После этого Дуглас, возможно, перестанет говорить «не мешайся» каждый раз, когда Каллум появляется у сарая.

Пятилетний Каллум ещё не знал, что надёжность невозможно накопить списком правильных мелочей, а затем потратить на одно нарушение.

Каллум натянул второй сапог, встал и сделал несколько шагов. Ноги в них немного болтались, зато вода не должна была попасть внутрь.

Эйлин пригрозила позвать мать. Каллум бросил через плечо, что она может звать кого угодно, и слишком быстро вышел за дверь.

Дождь оказался холоднее, чем выглядел из кухни. Он сразу забрался за ворот свитера и осел мелкими каплями на ресницах. Каллум поморгал, привыкая к серому свету, и спустился с плоского камня, служившего ступенькой.

Ферма лежала на пологом склоне. Выше стоял дом — приземистый, сложенный из тёмного камня, с двумя трубами и окнами, которые дрожали в рамах при сильном ветре. Ниже располагались сарай, маленькая мастерская и два загона. За ними земля уходила к ручью, а дальше снова поднималась, разделённая низкими каменными стенами на неровные пастбища.

Дуглас находился в сарае. Изнутри доносилось беспокойное блеяние и его негромкий голос. Отец говорил с животными терпеливее, чем с людьми. Каллум подошёл к воротам и заглянул в щель.

— Я могу что-нибудь сделать? — спросил Каллум, стараясь перекричать беспокойное блеяние.

Дуглас даже не обернулся.

— Можешь вернуться в дом, — отозвался Дуглас, не поднимая головы.

Каллум предложил по очереди воду и чистые тряпки, но всё уже принесла мать. Каждая новая попытка лишь отвлекала отца.

— Найди работу, которую не нужно выдумывать у меня над ухом, — сказал Дуглас.

Каллум помолчал.

— Я могу посмотреть загон, — после паузы предложил Каллум.

На этот раз отец оглянулся. Он стоял на коленях в соломе возле овцы, тяжело дышавшей и вытянувшей шею. Рукава рубашки были закатаны. Его широкие ладони казались рядом с животным слишком большими, но двигались осторожно.

— Ближний, — наконец согласился Дуглас и указал подбородком в сторону двора. — Только снаружи. Внутрь не лезь и калитку не открывай.

Каллум кивнул.

— И не уходи за стену, — добавил отец, заметив, как быстро сын собрался исчезнуть.

— Не уйду, — пообещал Каллум.

— Повтори, — потребовал Дуглас.

— Не открывать калитку. Не заходить в загон. Не уходить за стену, — старательно перечислил Каллум.

Дуглас несколько секунд смотрел на него, проверяя, не торопится ли сын повторить слова, не поняв их. Потом кивнул в сторону двора.

— Иди, — разрешил Дуглас.

Каллум отошёл от сарая, довольный полученным поручением. Ближний загон он осматривал и без разрешения, но теперь это была работа.

В загоне находились двадцать три овцы. Вчера их было двадцать четыре.

Каллум пересчитал ещё раз. Овцы двигались и заслоняли друг друга, поэтому он забрался на нижний камень стены, ухватился за мокрый столб и начал считать по головам. Двадцать три.

Он поискал глазами белую морду с чёрным пятном возле левого уха. Отец называл эту овцу Тридцать Седьмой, потому что так было записано в его тетради. Эйлин звала её Чернильницей. Каллум не любил это имя, но другого не придумал.

Чернильницы в загоне не было.

Вчера вечером она тяжело ходила и держалась отдельно. Отец заметил это тоже, ощупал ей живот и сказал, что время ещё не пришло. У западной стены осенью просела кладка. Дуглас выправил её, а с внутренней стороны поставил две длинные доски, чтобы овцы не тёрлись о свежую работу.

Каллум спустился и обошёл загон. Доски лежали на земле. В жидкой грязи возле них виднелись следы копыт.

Он вернулся к сараю.

— Папа! — позвал Каллум, остановившись у ворот сарая.

Ответа не было. Изнутри раздалось протяжное блеяние, затем Дуглас что-то резко сказал. Каллум заглянул в щель, но теперь видел только спину отца.

— Одной овцы нет! — крикнул он в тёмную щель.

— Что? — наконец отозвался Дуглас из глубины сарая.

— Чернильницы нет. Доски упали, — торопливо объяснил Каллум.

— Скажи матери, — распорядился Дуглас, снова скрывшись за овцой.

Мойра как раз пересекала двор с новым тазом воды. Каллум побежал к ней, но большие сапоги захлюпали и заставили перейти на шаг.

— Мам, одной овцы нет. С пятном, — выпалил Каллум, преградив ей дорогу.

— Какой ещё овцы? — Мойра остановилась так резко, что вода плеснула через край таза.

— Из ближнего загона, — пояснил Каллум, отступив от холодных брызг. — Там двадцать три, а было двадцать четыре.

Мойра остановилась и посмотрела сначала на сына, потом на загон.

— Ты уверен? — спросила Мойра, оглядывая загон через его плечо.

— Я дважды посчитал, — уверенно ответил он.

Из сарая позвал Дуглас. Мойра крепче перехватила таз.

— Иди в дом, Каллум, — велела Мойра, уже поворачиваясь на голос мужа. — Я скажу отцу, как только освобожусь.

— Но она могла уйти к ручью, — возразил Каллум и шагнул следом.

— Недалеко уйдёт. Сейчас не до неё, — напряжённо ответила мать.

— У неё будет ягнёнок, — напомнил он.

— Каллум, — произнесла Мойра, остановившись в дверях сарая.

Мать редко повышала голос. Ей не понадобилось делать это и сейчас. Достаточно было того, как она произнесла его имя.

— В дом, — повторила Мойра медленнее и скрылась в сарае.

Каллум остался посреди двора.

Он знал, что должен послушаться. Отец занят. Мать занята. Пропавшая овца вряд ли ушла далеко. Взрослые найдут её позже, а если она вернётся сама, над ним будет смеяться Эйлин.

Потом он снова посмотрел на упавшие доски.

Следы вели вниз по склону.

Каллум решил не искать овцу. Он только посмотрит, в какую сторону она ушла, и сразу вернётся. Отец запретил уходить за стену, но тогда он ещё не знал про следы.

Такое объяснение показалось Каллуму достаточно разумным.

Он пролез через отверстие между столбом и стеной и пошёл по следам.

За изгородью ветер чувствовался сильнее. Он гнал дождь поперёк склона и прижимал траву к земле. Следы быстро наполнялись водой, но пока оставались заметными. Рядом с отпечатками копыт тянулась неровная борозда, словно животное иногда волочило ногу.

Каллум прошёл до большого валуна, потом до зарослей дрока. Отсюда дом ещё был виден. Он обернулся. Двор казался маленьким, фигуры взрослых исчезли в сарае, а из трубы кухни поднимался дым.

Следовало вернуться.

Где-то впереди коротко и хрипло заблеяла овца.

Каллум пошёл на звук.

Он нашёл Чернильницу в ложбине за каменной грядой. Овца лежала на боку, тяжело вздымая живот. Её задняя нога застряла между двумя камнями, шерсть вокруг копыта потемнела от крови. Рядом лежал ягнёнок.

Сначала Каллум решил, что тот мёртв. Ягнёнок был маленьким, мокрым и почти не двигался. Потом его ухо дрогнуло.

Каллум спустился в ложбину, скользя подошвами по траве.

— Всё хорошо, — тихо сказал он, хотя ничего хорошего не было. — Я позову папу.

Овца дёрнулась, пытаясь встать, и снова упала. Каллум хотел освободить её ногу, но вспомнил отцовские руки и понял, что не сумеет. Камни были тяжёлые, а если потянуть неправильно, можно сделать хуже.

Он поднялся на край ложбины и закричал:

— Папа! — закричал Каллум, сложив ладони возле рта.

Ветер унёс голос к ручью.

Каллум позвал ещё два раза. Дом отсюда скрывался за подъёмом. Даже если кто-то вышел во двор, его не могли увидеть.

Надо было возвращаться за взрослыми.

Ягнёнок снова шевельнулся. Он попытался поднять голову, открыл рот, но звука почти не получилось. Его мокрая шерсть прилипла к тонкому телу.

Каллум вспомнил бутылки с тёплым молоком и ящик у плиты, куда отец клал слабых ягнят. До дома было недалеко. Если оставить ягнёнка здесь, он продолжит лежать под дождём. Если взять его с собой, отец сможет помочь сразу.

Мальчик снял шерстяной свитер. Под ним была рубашка, и холод немедленно пробрался к коже. Каллум завернул ягнёнка так, как видел в сарае, стараясь закрыть ему голову от дождя. Потом просунул руки под маленькое тело и поднял.

Ягнёнок оказался тяжелее, чем ожидалось. Каллум прижал его к груди и выбрался из ложбины на коленях. Чернильница проводила его хриплым криком.

— Я приведу папу, — пообещал Каллум, глядя на дёрнувшееся ухо овцы. — Сначала отнесу его и приведу.

Он двинулся к дому.

Свёрток с ягнёнком закрывал землю прямо перед ногами. Каллум шёл медленно, ставя сапоги боком на особенно крутых местах. Руки начали болеть почти сразу. Приходилось останавливаться и прижимать ношу коленом, чтобы перехватить удобнее.

Ягнёнок был жив. Каллум чувствовал слабые движения у себя под ладонью.

— Уже недалеко, — говорил он ягнёнку, подстраивая шаги под собственное тяжёлое дыхание. — Там тепло. Мама даст молока. А папа вытащит твою маму.

За каменной грядой показалась крыша дома. Каллум обрадовался и пошёл быстрее.

Левый сапог наступил на плоский камень. Камень качнулся в размокшей земле.

Нога уехала в сторону.

Каллум попытался удержаться, но руки были заняты. Он выпустил ягнёнка, взмахнул ладонями и упал на колено. Завёрнутое в свитер тело покатилось вниз по склону и ударилось головой о выступавший из травы серый камень.

Звук был негромким.

Каллум несколько мгновений стоял на четвереньках, не понимая, что произошло. Потом бросился вниз, снова поскользнулся и добрался до ягнёнка уже ползком.

Тот лежал на боку. Передние ноги мелко дрожали.

— Нет, — выдохнул Каллум.

Каллум поднял его и прижал к себе.

— Нет, нет, — повторял он, прижимая ягнёнка к груди. — Я нечаянно. Вставай.

Ягнёнок вытянул шею. Из ноздри выступила тонкая тёмная струйка. Дрожь прекратилась.

Каллум положил ладонь ему на грудь. Он не знал, где именно нужно искать сердце, поэтому водил рукой по мокрой шерсти, надавливал пальцами и ждал. Иногда ему казалось, что внутри что-то бьётся, но это стучало собственное сердце.

Он сидел под дождём, держа ягнёнка на коленях.

Несколько минут назад тот был жив. Ранен, замёрз, но жив. Каллум хотел донести его до дома. Если бы он не поднял ягнёнка, если бы пошёл за отцом, если бы смотрел под ноги, если бы крепче держал — этого бы не случилось.

— Я тебя уронил, — прошептал Каллум, не отрывая взгляда от неподвижной морды.

Перед глазами появился прямоугольник тусклого белого света.

Каллум отшатнулся и едва снова не выпустил мёртвое животное. Прямоугольник остался на месте. Дождевые капли проходили сквозь него, не оставляя следов. Посередине медленно проступили чёрные буквы.

ДОСТИЖЕНИЕ ВЫПОЛНЕНО

ПЕРВОЕ УБИЙСТВО

НАГРАДА: ОБЫЧНЫЙ БИЛЕТ (1 ШТУКА)

Глава 2

Каллум прочитал сообщение ещё раз.

Слова не изменились.

ПЕРВОЕ УБИЙСТВО

Он знал, кто такие убийцы. О них иногда говорили взрослые, когда думали, что дети заняты своим. Убийцы были людьми из плохих историй. Они прятались от полиции, попадали в тюрьму и никогда не убивали нечаянно.

Каллум опустил взгляд на неподвижного ягнёнка. Мокрая белая шерсть на его голове слиплась вокруг тонкой тёмной струйки.

— Я не хотел, — тихо сказал мальчик.

Белый прямоугольник не исчез.

— Я его нёс домой, — упрямо добавил Каллум, словно от этих слов надпись могла измениться.

Ответа не последовало.

На нижней строке медленно проступил маленький рисунок. Он напоминал билет с зубчатыми краями. Каллум видел похожие в руках у кондуктора, когда они с матерью ездили на автобусе в Инвернес. Только этот был белым, как само окно, и висел в воздухе.

Каллум осторожно поднял палец. Прикоснуться к рисунку не получилось: палец прошёл сквозь него. Однако билет дрогнул, будто прикосновение всё-таки почувствовал.

Надпись сменилась.

ИСПОЛЬЗОВАТЬ БИЛЕТ? ДА / НЕТ

Каллум уставился на два коротких слова, чётких и равнодушных.

Он не знал, для чего нужен билет. Не знал, кто положил его в белое окно и что произойдёт, если нажать «да». Но ягнёнок лежал у него на коленях, и из носа животного вместе с дождевой водой стекала тёмная кровь.

Если окно появилось сейчас, оно должно было быть связано с ним.

Может быть, билет был нужен, чтобы всё исправить.

Каллум нажал «да».

Белый прямоугольник расширился. Мёртвый ягнёнок, мокрый склон и собственные руки остались перед глазами, но поверх них возникло множество быстро сменявших друг друга картинок.

Каллум увидел красную бутылку, серебристую рыбу, башмак, чёрный камень, связку ключей. Потом что-то похожее на глаз, длинное перо и зелёную дверь. Картинки мелькали всё быстрее, пока не слились в разноцветную полосу.

Он зажмурился.

Полоса осталась.

Каллум открыл глаза как раз в тот момент, когда движение начало замедляться. Перед ним проплыли деревянная кружка, свёрнутая цепь, жёлтая шапка. Следом показались две серые руки.

Полоса остановилась.

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО

РЕДКОСТЬ: ОБЫЧНАЯ

НАЗВАНИЕ: РАБОЧИЕ ПЕРЧАТКИ (1 ПАРА)

ОПИСАНИЕ: ПЕРЧАТКИ ИЗ ПЛОТНОЙ СИНТЕТИЧЕСКОЙ ТКАНИ С ПРОРЕЗИНЕННОЙ ПОВЕРХНОСТЬЮ ЛАДОНЕЙ. ЗАЩИЩАЮТ РУКИ ОТ ГРЯЗИ, ССАДИН И НЕГЛУБОКИХ ПОРЕЗОВ. РАЗМЕР РАССЧИТАН НА ВЗРОСЛОГО ЧЕЛОВЕКА.

Каллум дочитал до конца и долго смотрел на карточку.

— И всё? — растерянно спросил Каллум.

Ничего не произошло.

— А ягнёнок? — Он перевёл взгляд с карточки на маленькое тело у своих колен.

Карточка оставалась перед глазами.

Каллум почувствовал, как в горле снова становится тесно. Он не знал, чего именно ждал. Наверное, что ягнёнок вздрогнет и начнёт дышать. Что белое окно скажет ему, как исправить сломанную шею. Что кто-то взрослый, пусть даже спрятавшийся внутри непонятной штуки, возьмёт всё на себя.

Вместо этого ему дали перчатки.

— Мне не нужны перчатки, — произнёс Каллум, чувствуя, как голос начинает дрожать.

Дождь шуршал по траве. Где-то за каменной грядой кричала Чернильница.

Внизу карточки появилась новая строка.

ИЗВЛЕЧЬ ПРЕДМЕТ?

Каллум не нажал. Он перечитал описание, стараясь понять, не пропустил ли чего-нибудь важного.

«Ткань» он знал. Из ткани мать шила одежду и заплаты. «Ссадина» была у него на колене прошлым летом. «Порез» однажды появился у матери, когда нож соскользнул с моркови.

На слове «синтетической» Каллум остановился.

Он медленно прочитал его ещё раз, разбивая на части.

Син-те-ти-че-ской.

Слово ничего не объяснило.

«Прорезиненная» тоже было незнакомым, хотя внутри пряталась понятная «резина». Резиновыми были сапоги. Значит, ладони перчаток либо сделали из резины, либо чем-то похожим покрыли.

Каллум нажал на непонятное слово.

Карточка не изменилась.

— Что значит «синтетическая»? — спросил он, тщательно выговаривая длинное слово.

Ответа не было.

Он задал вопрос ещё раз, громче. Потом спросил про прорезиненную поверхность. Белое окно умело показывать слова, но разговаривать не собиралось.

Каллум вытер нос тыльной стороной ладони. Ему стало очень холодно без свитера. Рубашка промокла, пальцы онемели, а колено после падения начинало болеть.

Чернильница снова закричала.

Он вспомнил про застрявшую овцу.

Каллум положил ягнёнка на свитер и поднялся. Окно двинулось вместе с ним, оставаясь прямо перед глазами. Он повернул голову — карточка скользнула в сторону и снова оказалась там, куда он смотрел.

— Уйди, — потребовал Каллум и сердито махнул на карточку ладонью.

Она не ушла.

Каллум попробовал обойти её, потом махнул рукой. На краю карточки обнаружился маленький крестик. Он нажал на него.

Окно исчезло.

От неожиданности Каллум замер. Он моргнул несколько раз, посмотрел на серое небо и снова на пустое место перед собой.

— Вернись, — испуганно прошептал он.

Ничего.

Теперь он испугался, что прогнал окно навсегда. Страх оказался совсем другим, не похожим на тот, что появился после падения. Несколько мгновений назад перчатки были ему не нужны. Теперь, когда карточка исчезла, Каллуму отчаянно захотелось вернуть хотя бы их.

Он подумал о белом прямоугольнике.

Тот сразу появился.

ИЗВЛЕЧЬ ПРЕДМЕТ?

Каллум выдохнул.

Он нажал на строку.

Воздух перед ним дрогнул. Что-то серое выпало из пустоты прямо на ягнёнка.

Это действительно были перчатки.

Каллум поднял одну. Она оказалась толстой и шершавой снаружи. Ладонь и пальцы покрывал чёрный материал, гладкий на ощупь и совсем не похожий на шерсть. От перчатки пахло новой вещью — слабо и неприятно.

Он натянул её на правую руку. Кончики пальцев остались пустыми, а край почти дошёл до локтя.

Описание не обмануло. Перчатки предназначались взрослому.

— Каллум! — донёсся со стороны дома приглушённый ветром голос отца.

Каллум вздрогнул.

— Каллум!

На этот раз ближе.

Он стянул перчатку зубами, сложил обе вместе и огляделся. Оставить их рядом с ягнёнком было нельзя. Отец сразу спросит, откуда они взялись. В карманы брюк перчатки не помещались, а свитер лежал под мёртвым животным.

Каллум свернул их так туго, как смог, и засунул за пояс со спины. Край рубашки прикрыл серый комок. Перчатки холодили поясницу и мешали нагнуться, но другого места не было.

— Я здесь! — крикнул Каллум, торопливо одёргивая мокрую рубашку.

Ответом стало его имя, произнесённое так, что Каллум сразу понял: отец сердится и боится одновременно.

Дуглас появился на гребне. Он шёл быстро, держа в руке пастуший посох. За ним бежала Бран, старая овчарка с поседевшей мордой.

Увидев сына, Дуглас остановился. Потом заметил лежавшего на свитере ягнёнка и спустился по склону уже почти бегом.

— Ты цел? — резко спросил Дуглас.

Он схватил Каллума за плечи, ощупал руки, голову и лицо. Отцовские пальцы были тёплыми и пахли овцой.

— Колено болит, — признался Каллум, осторожно сгибая ногу.

— Где ты был? — Голос Дугласа стал жёстче, хотя руки всё ещё торопливо ощупывали сына. — Мать сказала тебе идти в дом.

— Я нашёл Чернильницу, — сбивчиво ответил Каллум и указал дрожащей рукой за гряду. — Она там, в ложбине. У неё нога между камнями.

Дуглас посмотрел в указанную сторону, затем опустился возле ягнёнка. Положил ладонь ему на грудь, коснулся шеи и отнял руку.

— Он был жив, — сказал Каллум, внимательно следя за лицом отца.

Отец ничего не ответил.

— Я нёс его домой, — продолжил он после короткой паузы. — Потом упал.

Дуглас перевёл взгляд на качавшийся в грязи плоский камень.

— Он ударился головой, — продолжил Каллум, с трудом заставляя себя произнести следующее. — Я его убил.

Последние слова прозвучали почти без голоса.

Отец поднялся и снял непромокаемую куртку. Под ней на нём осталась тонкая рубашка с закатанными рукавами. Дуглас накинул куртку Каллуму на плечи и застегнул верхнюю пуговицу. Куртка закрыла сына почти до сапог.

— Ты его уронил, — негромко поправил Дуглас.

— Он умер из-за меня, — возразил Каллум и упрямо сжал губы.

— Ты пытался помочь, — сказал отец, медленно подбирая слова.

— Но он был жив, — повторил Каллум.

Дуглас провёл ладонью по мокрым волосам сына. Обычно он не знал, что говорить, когда Эйлин или Каллум плакали. Сейчас Каллум не плакал, и от этого отец выглядел ещё более растерянным.

— Это был несчастный случай, — произнёс он наконец. — Ты не хотел причинить ему вреда.

Каллум вспомнил белые буквы.

ПЕРВОЕ УБИЙСТВО.

— А если не хотел, тогда это не считается? — спросил Каллум, не поднимая глаз.

Дуглас нахмурился.

— Что именно? — переспросил Дуглас, не понимая вопроса.

Каллум не ответил.

Со стороны ложбины донёсся слабый крик овцы. Дуглас оглянулся.

— Сможешь дойти до дома? — спросил он уже другим, деловитым тоном.

— Да, — коротко ответил Каллум.

— Идёшь прямо туда. Никуда больше не сворачиваешь. Понял?

Каллум кивнул.

— Скажи матери, где мы. Я освобожу овцу и приведу её. Бран останется с тобой до стены.

Дуглас поднял ягнёнка вместе со свитером. Каллум хотел попросить отдать свитер, но слова застряли. Отец понёс мёртвое животное к ложбине, а Бран толкнула мальчика носом в локоть.

Каллум пошёл домой.

Перчатки за поясом тёрлись о спину при каждом шаге. Он боялся, что они выпадут, поэтому держал одну руку под отцовской курткой и время от времени поправлял их.

До стены Бран шла рядом. Потом остановилась, посмотрела вслед Каллуму и побежала обратно к Дугласу.

Мойра ждала возле калитки.

Она сначала обняла его так сильно, что заболели рёбра, потом отстранила и ударила ладонью по плечу. Удар получился слабым и неловким.

— Никогда больше так не делай.

— Не буду, — пообещал Каллум, глядя в мокрый камень у порога.

— Ты хоть понимаешь, что мог потеряться? Упасть в ручей? Сломать себе шею?

Каллум кивнул.

Мать снова притянула его к себе. Под её подбородком он осторожно прижал ладонь к спине, проверяя перчатки.

— Овца в ложбине, — пробормотал он, уткнувшись лицом в материнское платье. — Папа пошёл за ней.

— Я знаю. Эйлин увидела, что тебя нет, и подняла крик.

Каллум посмотрел на сестру. Та стояла у двери, обхватив себя руками. Обычно после такого она сказала бы: «Я же предупреждала». Сейчас Эйлин молчала.

— В дом, — велела Мойра. — Снимай всё мокрое.

Мать пошла следом. На пороге Каллум вспомнил о перчатках за поясом и остановился.

— Чего встал? — устало спросила Мойра, подтолкнув его ладонью между лопаток.

— Ничего, — слишком поспешно ответил Каллум.

Он снял непромокаемую куртку. Свёрнутые перчатки выскользнули из-за пояса и упали на каменный пол.

Мойра посмотрела на них.

— Это откуда? — спросила она без особой тревоги.

Каллум не успел придумать хорошего ответа.

— Нашёл, — ответил Каллум после едва заметной заминки.

— Где нашёл? — Мойра перевернула перчатку и провела большим пальцем по чёрной ладони.

— В траве, — повторил он свою короткую ложь.

Мать подняла перчатки, расправила одну и осмотрела с обеих сторон. Большого интереса находка у неё не вызвала.

— Наверное, кто-нибудь из работников Макферсонов обронил. Потом спросим.

Она положила перчатки на край стола и принялась расстёгивать мокрую рубашку Каллума.

— Они мои, — поспешно заявил он и потянулся к находке.

Мойра отвела перчатки в сторону.

— Пока они принадлежат тому, кто их потерял. Если никто не объявится, оставишь себе.

Каллуму не понравилась разница между «нашёл» и «получил», особенно когда найденное уже успело показаться своим.

Эйлин тут же проверила. Она натянула перчатку, растопырила длинные пустые пальцы и показала Каллуму серую лапу.

— Даже мне большие, — объявила Эйлин.

— Положи обратно, — потребовал Каллум.

— А то что? — насмешливо спросила сестра и подняла серую ладонь повыше, чтобы он не дотянулся.

— Эйлин, — устало произнесла мать.

Сестра сняла перчатку и бросила её рядом со второй. Через минуту она уже спрашивала, удалось ли отцу вытащить Чернильницу. Необычная находка перестала её занимать.

Дуглас вернулся после темноты.

Чернильницу он привёл на верёвке. Овца почти не наступала на повреждённую ногу, тяжело дышала и несколько раз останавливалась по дороге. Ягнёнка отец оставил в сарае, накрыв старым мешком.

Каллум ждал возле кухни, пока Дуглас снимет мокрую куртку.

— Она будет жить? — спросил он сразу.

— Не знаю. Ногу освободил, кость, кажется, цела. Утром позвоню Маклину.

— А ягнёнок?

Отец посмотрел на него усталыми красными глазами.

— Ягнёнок умер, Каллум.

— Я знаю, — Каллум сжал край стола. — Просто хотел услышать, что ты скажешь.

Дуглас понял вопрос, скрывавшийся за вопросом, но другого ответа у него не было.

Каллум и сам не знал. Возможно, хотел услышать, что после возвращения домой появилась новая возможность. Что ветеринар сможет сделать то, чего не сумело белое окно. Но Дуглас произнёс окончательно, и никакой взрослый ответ не изменил случившееся.

Мойра поставила перед отцом горячую тарелку. Дуглас сел, потёр лицо ладонями и только тогда заметил перчатки на краю стола.

— Чьи?

Каллум напрягся всем телом.

— Я нашёл.

— Где?

— На дальнем поле, — ответил Каллум. Теперь к траве добавилось место. — Недалеко от ягнёнка.

Отец взял одну перчатку, осмотрел ладонь и швы. Каллум следил за каждым движением. Дуглас мог узнать материал, марку или человека, которому принадлежала пара. Мог спросить, почему чистые перчатки лежали под дождём и не испачкались так же, как рубашка.

— Велики, — сказал отец.

Каллум расправил серую ладонь поверх своей и заявил, что дорастёт.

— Тогда тебе придётся не потерять их раньше, чем это случится, — заметил Дуглас.

Дуглас положил перчатку обратно и начал есть.

— А чьи они? — спросил Каллум, не выдержав. — У Макферсонов бывают такие?

— Могут быть у них, у сезонных работников или у тех, кто помогал со стеной. Завтра спрошу.

— А если все скажут, что не их?

Отец поднял взгляд от тарелки.

— Спросим. Если никто не признает — оставишь.

— А полиция?

Мойра повернулась от плиты.

— Какая полиция?

— Если кто-то потерял.

Эйлин засмеялась.

— Они пришлют всех полицейских Шотландии искать левую перчатку.

— Их две.

— Тогда вдвое больше полицейских.

Дуглас устало провёл ладонью по столу.

— Никто не вызывает полицию из-за рабочих перчаток. Завтра спрошу у Макферсонов и людей, которые помогали со стеной. На этом всё, — Дуглас положил пару на край стола.

— А если хозяин потом вспомнит?

— Отдашь, — спокойно ответил отец.

— А если я уже буду ими пользоваться?

— Снимешь и отдашь, — повторил Дуглас, закрывая разговор.

Для отца каждый вопрос имел короткий ответ. Перчатки не являлись загадкой. Они были парой недорогой рабочей одежды, которую кто-то мог обронить в поле. Каллум знал, что никто их не ронял, и потому представлял находку огромной. Дуглас не знал и видел обычную вещь.

Каллум же весь вечер поглядывал на край стола.

Он боялся, что перчатки исчезнут так же внезапно, как появились. Потом боялся, что вернётся их настоящий хозяин, хотя знал, что никакого хозяина поблизости быть не могло. Когда мать отнесла мокрую одежду сушиться, Каллум забрал перчатки и спрятал под кроватью.

Только ночью, когда Эйлин заснула, он снова подумал о белом окне.

Оно появилось сразу.

ДОСТИЖЕНИЯ: 1

БИЛЕТЫ: 0

ПОЛУЧЕННЫЕ НАГРАДЫ: 1

Каллум накрылся одеялом с головой. Белые буквы остались перед ним, освещая не ткань, а только собственное пустое пространство.

Он открыл описание перчаток и снова нашёл непонятное слово.

СИНТЕТИЧЕСКОЙ.

На этот раз Каллум повторил его несколько раз, пока не убедился, что запомнил правильно.

Перчатки были велики, пахли незнакомо и пока только мешали сгибать пальцы. Но описание обещало защиту от ссадин и неглубоких порезов. Каллум посмотрел на собственные костяшки, постоянно исцарапанные камнем, проволокой и грубой шерстью.

Если научиться работать в перчатках, он сможет делать то, после чего сейчас мать отбирала у него нож или отправляла промывать ладонь. Сможет дольше помогать отцу. А если руки не будут болеть, останется больше времени на собственные попытки.

Подарок был неудобен сейчас и полезен потом.

Каллум ещё не умел называть это развитием. Он просто решил, что сначала выяснит, из чего сделаны перчатки, затем научится в них держать инструменты, а после придумает, для какой работы они подходят лучше всего.

Завтра он посмотрит в словаре Эйлин.

Глава 3

К утру дождь прекратился.

Он не ушёл далеко. Тяжёлые серые облака по-прежнему висели над холмами, цепляясь за вершины, а с крыши через равные промежутки падали крупные капли. Но впервые за несколько дней в доме стало тихо. Ветер больше не толкал стёкла, вода не шуршала в водостоке, и из нижней комнаты доносился только мерный стук ножа о разделочную доску.

Каллум проснулся под собственной кроватью.

Точнее, верхняя половина его тела находилась под кроватью, а ноги остались снаружи. Одной рукой он обнимал серые перчатки. Вторую придавил грудью, и она почти не чувствовалась.

Несколько мгновений Каллум лежал неподвижно, глядя на тёмные доски над самым носом. Потом вспомнил склон, ягнёнка и белые буквы.

Он быстро вылез и сел на холодный пол.

Эйлин спала на своей кровати у противоположной стены, отвернувшись к окну. Её одеяло сбилось, открыв полосатую ночную рубашку и одну босую пятку. В тусклом утреннем свете комната выглядела совершенно обыкновенной. Два деревянных сундука. Умывальный таз на табурете. Крючки с одеждой. Трещина в штукатурке над дверью, похожая на ветку без листьев.

Каллум посмотрел на перчатки.

Они тоже выглядели обыкновенными.

Серая ткань на тыльной стороне была грубой, но ровной. Чёрное покрытие ладоней слегка блестело. На запястье каждой перчатки имелась короткая синяя полоска, а внутри — маленький белый ярлычок с буквами и цифрами. Каллум узнал только несколько знаков. Слова были не английскими.

Он поднёс одну перчатку к носу. Слабый резкий запах сохранился.

Вчера Каллум решил, что пахнет новой вещью. Теперь это показалось недостаточным объяснением. Новые шерстяные носки пахли шерстью. Новые сапоги — резиной. А перчатки пахли чем-то, чему он пока не знал названия.

Каллум подумал о белом окне.

Оно появилось перед ним так быстро, что он всё равно вздрогнул.

ДОСТИЖЕНИЯ: 1

БИЛЕТЫ: 0

ПОЛУЧЕННЫЕ НАГРАДЫ: 1

Каллум оглянулся на сестру. Эйлин не пошевелилась.

Он закрыл окно, мысленно попросил его вернуться и снова закрыл. На третий раз попытался вызвать только описание перчаток. Получилось не сразу. Сначала открылось главное окно, затем Каллум нажал на строку с наградами и увидел маленькое изображение серой пары.

Под изображением находилась вчерашняя карточка.

РЕДКОСТЬ: ОБЫЧНАЯ

НАЗВАНИЕ: РАБОЧИЕ ПЕРЧАТКИ (1 ПАРА)

ОПИСАНИЕ: ПЕРЧАТКИ ИЗ ПЛОТНОЙ СИНТЕТИЧЕСКОЙ ТКАНИ С ПРОРЕЗИНЕННОЙ ПОВЕРХНОСТЬЮ ЛАДОНЕЙ. ЗАЩИЩАЮТ РУКИ ОТ ГРЯЗИ, ССАДИН И НЕГЛУБОКИХ ПОРЕЗОВ. РАЗМЕР РАССЧИТАН НА ВЗРОСЛОГО ЧЕЛОВЕКА.

Каллум коснулся изображения. Потом настоящей перчатки. Затем снова изображения.

Ничего не произошло.

Он попробовал прижать настоящую перчатку к карточке, надеясь вернуть её туда, откуда она появилась. Серые пальцы прошли сквозь белое окно и ткнулись в край кровати.

Перчатки остались у него.

— Я так и знала, что ты с ними спишь, — раздался сонный голос Эйлин.

Каллум захлопнул окно одним испуганным движением мысли и обернулся.

Сестра лежала, натянув одеяло до подбородка, и щурилась на него сквозь растрёпанные волосы.

— Я не спал с ними, — ответил Каллум, прижимая перчатки к груди.

Эйлин напомнила, что нашла его под кроватью вместе с пропажей.

— Они упали, — объяснил он.

Сестра посмотрела на одинаково чистую пару, потом на брата.

— Разумеется. Обе сразу забрались под твою кровать, чтобы ты их спас.

Каллум посмотрел на свою находку, словно только теперь заметил, что перчаток действительно две.

— Они вместе упали, — объяснил он.

Эйлин зевнула и села. Несколько секунд она разглядывала брата, но слишком устала, чтобы продолжать допрос.

— Мама сказала, тебе сегодня нельзя выходить из дома.

— Почему? — Каллум нахмурился, хотя ответ уже начинал вспоминаться.

— Потому что ты не слушаешься, уходишь неизвестно куда и заставляешь всех искать тебя под дождём, — перечислила Эйлин, загибая пальцы. — А ещё папа сказал, что поговорит с тобой после завтрака.

Последняя часть прозвучала с заметным удовольствием.

— Он уже говорил со мной вчера, — пробормотал Каллум, натягивая рубашку.

— Вчера он тебя нашёл. Это не считается разговором.

Каллум не был уверен, что Эйлин права, но спорить не стал. Он спрятал перчатки под сложенным одеялом и начал одеваться.

Колено за ночь стало жёлто-фиолетовым и распухло. Когда Каллум натянул чулок, шерсть неприятно задела ссадину. Он зашипел и выпрямил ногу.

— Покажи, — потребовала Эйлин, сразу забыв о предстоящем наказании.

— Не надо, — быстро ответил он и поджал больную ногу.

— Мама всё равно увидит.

Она спустила ноги с кровати и наклонилась. Каллум попытался прикрыть колено ладонью, но сестра уже заметила синяк.

— Огромный, — с уважением сказала Эйлин. — Почти как у меня после забора Макферсонов.

— У тебя был меньше, — возразил Каллум, разглядывая собственный синяк.

— Ты его даже не видел. Тебе было три.

Каллум видел. Он помнил, как сестру принесли домой на спине у отца, как она плакала и одновременно требовала не выбрасывать порванные брюки. Но доказывать это было бессмысленно.

— Чернильница жива? — спросил он вместо этого, перестав спорить о том, что всё равно нельзя было измерить.

Улыбка исчезла с лица Эйлин.

— Папа привёл её ночью. Она в маленьком стойле.

— А нога? — Каллум замер, держась за пояс ещё не застёгнутых штанов.

— Не знаю. Он не разрешил мне смотреть.

Каллум натянул штаны осторожнее обычного и первым вышел из комнаты.

На кухне было тепло. В плите потрескивал торф, окна запотели, а на столе стояла миска овсяной каши. Мойра резала вчерашний хлеб тонкими ломтями. Увидев сына, она отложила нож.

— Подойди, — велела мать, вытирая руки о передник. — Дай посмотрю на тебя при свете.

Каллум послушно приблизился. Мойра повернула его лицо к окну, осмотрела царапину возле виска и ощупала затылок. Её пальцы пахли мукой и луком.

— Голова не болит?

— Нет, — ответил Каллум и после короткого раздумья добавил: — Только колено.

— После завтрака промоем ещё раз. Если будешь хромать сильнее, покажем доктору Маклину.

— Я не хромаю, — упрямо сказал Каллум.

Каллум сделал шаг в сторону, стараясь поставить ногу ровно. Колено тут же отозвалось тупой болью.

Мойра заметила, но спорить не стала.

Дуглас вошёл через несколько минут. От него пахло холодным воздухом, сырой соломой и дымом. Он вымыл руки в тазу, долго растирая тёмную грязь между пальцами, и сел во главе стола.

Каллум ждал разговора. Отец молча положил себе кашу, разломил хлеб и только после первого глотка чая посмотрел на сына.

— Чернильница пока жива, — сказал он.

Каллум перестал возить ложкой по миске.

— Она поправится? — спросил Каллум, не поднимая ложки.

— Не знаю. Ногу сильно сдавило, и она потеряла много сил. Сегодня посмотрим, сможет ли нормально есть.

— Я могу посмотреть на неё? — тихо попросил он.

Дуглас положил хлеб рядом с миской.

— Нет.

Каллум опустил глаза.

— Ты неделю не выходишь со двора без меня или матери, — продолжил отец спокойным, ровным голосом. — Даже к ближнему загону. В сарай заходишь только с разрешения. Услышал?

— Услышал, — ответил Каллум, сжав ложку в пальцах.

— Почему я это запрещаю?

— Потому что я ушёл за стену, — ответил Каллум после паузы.

— Не только поэтому, — спокойно возразил отец.

Каллум помолчал. Правильный ответ он знал, но произнести его оказалось труднее, чем повторить запрет вчера в сарае.

— Потому что вы не знали, где я.

— Мы не знали, где ты, — подтвердил Дуглас. — Не знали, упал ли ты в ручей, застрял ли между камнями или пошёл к дороге. Я оставил рожавшую овцу и искал тебя. Мать оставила работу и искала тебя. Эйлин бегала вокруг дома без плаща и звала тебя.

Сестра перестала жевать и недовольно посмотрела на отца. Видимо, эта часть не предназначалась для общего сведения.

— Я хотел только посмотреть на следы, — пробормотал Каллум.

— Верю, — сказал Дуглас. — А потом услышал овцу. Потом решил дойти до ложбины. Потом решил сам понести ягнёнка. Каждый раз тебе казалось, что ты отойдёшь ещё совсем немного.

Каллум медленно кивнул.

Отец не кричал. От этого становилось хуже. Если бы он рассердился, Каллум мог бы сердиться в ответ. Но Дуглас выглядел только усталым.

— Я нашёл её, — тихо произнёс Каллум.

— Нашёл, — согласился отец. — И это хорошо. Если она выживет, то потому, что ты заметил пропажу. Но хорошее не убирает плохого. Ты всё равно нарушил обещание и подверг себя опасности.

Каллум снова кивнул.

Под столом Эйлин легонько толкнула его носком в голень. Он не понял, хотела она поддержать его или просто проверить, хромает ли он на самом деле.

После завтрака Дуглас вернулся в сарай, а Мойра усадила Каллума возле окна и промыла ссадину. Холодная вода щипала. Каллум стискивал зубы и следил за двором сквозь мутное стекло.

Отец дважды проходил между сараем и маленьким стойлом. Во второй раз он нёс ведро тёплой воды.

— Она ведь может умереть? — спросил Каллум.

Мойра отжала тряпку над тазом.

— Может, — ответила она после небольшой паузы. — Но твой отец сделает всё, что умеет.

— А если этого не хватит?

Мать посмотрела на него внимательнее.

— Иногда не хватает.

Это был тот же ответ, который Каллум уже получил вчера, только без белых букв.

Мойра смазала ссадину пахучей мазью и обвязала колено чистой полоской ткани. После этого она дала ему корзину с высохшими носками и велела разложить их парами. Наказание не освобождало от домашних дел.

Каллум сел на коврик возле плиты. Эйлин чистила картофель за столом и время от времени бросала на него очистки, когда мать отворачивалась. Каллум сначала не реагировал. После третьей очистки поднял её и положил сестре на макушку.

— Я всё чувствую, — предупредила Эйлин, не оборачиваясь.

— Тогда зачем не снимаешь?

Она сняла очистку и показала ему язык.

Обычное утро понемногу возвращалось. Мойра поставила тесто, Эйлин пожаловалась на тупой нож, в трубе один раз громко завыл ветер. Только Каллум постоянно вспоминал про лежавшие наверху перчатки и белое окно, которое мог вызвать одной мыслью.

Дуглас действительно спросил о находке в тот же день. Мойра велела Каллуму принести перчатки вниз, чтобы отец мог показать их соседям.

Каллум услышал разговор возле ворот. Пришёл Джеймс Макферсон с мотком проволоки. Дуглас показал ему пару.

— Твои?

Джеймс сжал чёрную ладонь, посмотрел на размер и покачал головой.

— Нет. У меня кожаные. Может, кто из сезонных оставил.

Мойра попросила расспросить остальных работников, если он их встретит. Мужчина кивнул и вернулся к своему делу.

На этом мужчины перешли к повреждённой стене и цене новых столбов.

Каллум ждал, что Джеймс вернётся к перчаткам. Тот не вернулся. Не спросил, почему ткань новая, откуда именно взялась находка и не видел ли кто-нибудь незнакомца. Через пять минут пара снова лежала на кухонном столе, а взрослые обсуждали проволоку, которая стоила больше и была нужна сейчас.

Когда с носками было закончено, он поднялся.

— Можно взять словарь Эйлин?

Сестра перестала скрести ножом по картофелине.

— Зачем тебе мой словарь? — спросила Эйлин, повернувшись вместе со стулом.

— Там ищут слова, — напомнил Каллум. — Мне нужно «синтетический».

Любопытство победило нежелание делиться, и сестра пододвинулась ближе.

Каллум заранее решил не произносить его при матери. Теперь понял, что объяснить просьбу без этого не получится.

— Синтетический.

Мойра продолжила месить тесто, не проявив никакого интереса.

Эйлин нахмурилась.

— Это когда что-то ненастоящее, — неуверенно объяснила Эйлин.

— Ненастоящее не существует, — возразил Каллум. — А перчатки существуют.

— Я хотела сказать: сделанное человеком.

Каллум постучал по столу и напомнил, что его тоже сделали люди. Эйлин нахмурилась: объяснение, которое казалось понятным минуту назад, рассыпалось от каждого нового вопроса.

— Дерево сначала выросло само, — наконец сказала она. — А синтетическое делают... целиком.

— Из чего?

— Если бы я знала, словарь был бы не нужен.

Она вытерла мокрые пальцы о передник и сходила наверх. Через минуту перед Каллумом легла толстая книга в потёртой синей обложке. Когда-то словарь принадлежал самой Мойре, потом перешёл к Эйлин. Несколько страниц выпадали, а на полях встречались карандашные рисунки.

Каллум отнёс книгу к окну.

Алфавит он знал, но искать слово оказалось медленнее, чем читать готовую страницу. Сначала Каллум открыл слишком далеко, потом вернулся назад. В словаре нашлось «синее», за ним «синица», потом сразу «синяк».

«Синтетического» не было.

Он проверил ещё раз. Затем поискал «синтетическая» и «синтетической», не понимая пока, почему окончания должны исчезнуть.

— Здесь нет, — разочарованно сказал Каллум.

— Значит, неправильно ищешь, — отозвалась Эйлин, не поднимая головы от картофеля.

Мойра вытерла руки и подошла к окну.

— Дай сюда.

Она полистала словарь, нашла нужное место и тоже нахмурилась.

— Старый школьный словарь. В нём половины слов нет.

— А ты знаешь, что это значит? — спросил Каллум.

— Сделанное человеком из других веществ, а не полученное прямо от растения или животного. Нейлон, например.

Каллум посмотрел на её передник.

— Он синтетический?

Мойра потёрла ткань между пальцами.

— Нет, это хлопок, — ответила Мойра, снова принимаясь за тесто.

— А мой свитер? — Каллум потянул себя за рукав.

— Шерсть, — терпеливо сказала мать.

— А сапоги? — Он выставил вперёд одну ногу.

— Резина. И прежде чем ты спросишь, я не знаю, считается ли она синтетической именно в твоём смысле.

— А из каких веществ делают нейлон? — немедленно спросил Каллум.

Мойра вздохнула и вернула словарь на подоконник.

— Этого я не знаю. Спроси учительницу, когда закончится пасхальная неделя. Или найдём книгу в библиотеке.

Ответ не удовлетворил Каллума, но был лучше Эйлиного «ненастоящее».

Он перевернул последнюю исписанную страницу словаря и нашёл там чистое место. Писать в чужой книге запрещалось. Каллум немного подумал, затем попросил у матери бумагу.

Мойра дала ему оборот старого счёта и короткий карандаш.

Каллум сел за край стола и медленно вывел печатными буквами:

СИНТЕТИЧЕСКИЙ — СДЕЛАННЫЙ ЧЕЛОВЕКОМ ИЗ ДРУГИХ ВЕЩЕСТВ. НЕ ШЕРСТЬ И НЕ ХЛОПОК. ПРИМЕР: НЕЙЛОН.

Ниже он добавил:

ИЗ ЧЕГО ДЕЛАЮТ НЕЙЛОН?

Он перечитал обе строки. Во второй обнаружил пропущенную букву, стёр её пальцем и написал заново. На бумаге осталось серое пятно.

— Для чего тебе это? — спросила Эйлин, заглядывая через плечо.

Каллум накрыл лист ладонью.

— Хочу знать, — ответил он, не убирая ладони.

— Зачем? — Эйлин склонила голову набок.

Он хотел ответить, что знать лучше, чем не знать. Но это звучало так, будто он снова считает сестру глупее себя.

— Просто хочу, — сказал Каллум.

Эйлин пожала плечами и вернулась к картофелю.

К полудню Дуглас вошёл в дом за чистой тряпкой. Каллум сразу вскочил из-за стола.

— Как Чернильница?

Отец задержался у двери. Усталость по-прежнему лежала на его лице, но между бровями исчезла глубокая складка.

— Воду пьёт, — сообщил он. — И немного поела.

— Значит, будет жить? — с надеждой спросил Каллум.

— Значит, сейчас ей лучше, чем утром.

Дуглас не любил обещать того, чего не знал. Каллум уже понял, что другого ответа сегодня не получит.

Он посмотрел на листок со своим первым записанным вопросом.

Потом осторожно сложил его вчетверо.

Глава 4

На третий день домашнего наказания Каллум впервые в жизни съел яблоко снизу вверх.

Начал он с маленькой тёмной впадины, где оставался сухой хвостик цветка. Кожица вокруг оказалась сморщенной, мякоть — жёсткой и немного кислой. Есть было неудобно. Сок стекал по пальцам, а круглая верхушка всё время выскальзывала из ладони.

Каллум старательно догрыз яблоко до черенка и положил огрызок на край тарелки.

Белое окно не появилось.

Он подождал.

За кухонным окном Дуглас тащил к сараю охапку свежей соломы. Мойра развешивала во дворе выстиранные тряпки, пользуясь редким сухим утром. В печной трубе потрескивала сажа. Ничего необычного не происходило.

Каллум подумал: «Достижения».

ДОСТИЖЕНИЯ: 1

Список оставался прежним.

ПЕРВОЕ УБИЙСТВО

— Не считается, — пробормотал Каллум.

Эйлин не сразу поняла, что брат разговаривает не с ней, а с огрызком.

— Что именно тебя не устраивает?

Она сидела напротив и переписывала в тетрадь арифметические задачи. Кончик языка выглядывал между губ всякий раз, когда сестра выводила особенно трудную цифру.

Каллум поспешно закрыл окно.

— Яблоко.

Эйлин подняла голову и посмотрела на оставшийся огрызок.

— А что с ним? — Эйлин отложила карандаш и посмотрела на огрызок.

Каллум признал, что с яблоком ничего не произошло, но всё равно ожидал какого-то результата.

— От простого завтрака? — Эйлин снова потянулась к карандашу.

Каллум нахмурился. Иногда сестра задавала правильные вопросы совершенно случайно.

— Я впервые съел его не с той стороны, — объяснил он.

— У яблока нет правильной стороны, — возразила Эйлин.

Каллум уверенно заявил, что все начинают сверху. Эйлин в ответ забрала огрызок, повернула его перед лицом и сообщила, что сама начинает сбоку.

— И ты оставил здесь половину яблока, — заметила она.

Каллум обиженно назвал остаток сердцевиной. Эйлин молча откусила от «сердцевины» тонкую полоску мякоти и вернула огрызок на тарелку. Каллум посмотрел на него с раздражением. Теперь было непонятно, съел ли он яблоко снизу вверх полностью или только почти полностью.

Возможно, поэтому система ничего не дала.

Эта мысль продержалась до следующего опыта.

Каллум взял лист бумаги, на котором записал значение слова «синтетический», и ниже вывел:

1. СЪЕЛ ЯБЛОКО СНИЗУ ВВЕРХ — НИЧЕГО.

Он поставил после строчки короткую черту, потом добавил:

МОЖЕТ БЫТЬ, НЕ ДОЕЛ.

Писать мелко Каллум ещё не умел. Буквы получались широкими, неровными и занимали слишком много места. Пришлось перевернуть старый счёт и продолжить между напечатанными строками на другой стороне.

Следующей попыткой стало хождение задом наперёд.

Каллум начал от кухонной двери и собирался дойти до лестницы. Он сделал шесть шагов, задел пяткой ведро и сел в него. Ведро с грохотом опрокинулось, а Каллум ударился локтем о каменный пол.

Эйлин выронила карандаш и расхохоталась.

— Что ты делаешь? — спросила она, прижимая ладонь ко рту.

Каллум сердито выбрался из железного обода и заявил, что намеренно пытался пройти кухню задом.

— Тогда всё получилось, — Эйлин вытерла выступившие от смеха слёзы. — Раньше ты так в ведро не садился.

Каллум потёр ушибленный локоть. На этот вопрос у него имелся ответ, но говорить правду было нельзя.

— Хотел проверить, смогу ли.

Новый приступ смеха достаточно ясно показал мнение Эйлин о результате.

Белое окно не появилось даже после того, как Каллум повторил путь, на этот раз оглядываясь через плечо. Он дошёл до лестницы, не столкнулся ни с одним предметом и для уверенности поднялся задом на первую ступеньку.

Ничего.

В список добавилась вторая строка:

2. ПРОШЁЛ ЗАДОМ ЧЕРЕЗ КУХНЮ — НИЧЕГО.

Потом Каллум впервые:

— продержал ложку на носу пять ударов настенных часов;

— надел рубашку пуговицами назад;

— прочитал одну страницу книги, начав с последней строки;

— выпил воду, зажав нос;

— простоял в чулане с закрытой дверью, пока не досчитал до ста;

— написал своё имя левой рукой.

Последнее заняло почти весь остаток утра. Карандаш постоянно выскальзывал, а буквы получились такими кривыми, что Эйлин прочитала имя как «Каллом».

Система не признала ни одной попытки.

К обеду лист был исписан с обеих сторон, локоть болел, а пуговицы на рубашке пришлось застёгивать заново. Каллум чувствовал себя обманутым.

В сообщении возле мёртвого ягнёнка ясно говорилось: достижение выполнено. Первое убийство. Значит, важным могло быть слово «первое». Каллум нашёл множество вещей, которые сделал впервые, но система их не замечала.

Возможно, она замечала только плохие вещи.

Эта догадка ему не понравилась.

Каллум посмотрел на муху, ползавшую по запотевшему стеклу. Она тёрла передние лапки и время от времени перелетала с места на место. Убить её было нетрудно. Тогда получилось бы первое убийство мухи.

Он поднял ладонь.

Муха остановилась.

Каллум вспомнил, как мелко дрожали ноги ягнёнка после удара о камень. Опустил руку и открыл окно. Холодный воздух ворвался на кухню, качнул занавеску и унёс муху наружу.

— Мама велела не выпускать тепло, — заметила Эйлин, не отрываясь от тетради.

Каллум закрыл окно.

В список он ничего не записал.

После обеда мать разрешила ему выйти во двор. Только до верёвки с бельём и только потому, что он должен был собрать высохшие вещи. Небо оставалось облачным, но между серыми слоями иногда появлялись бледные голубые прорехи. Земля под ногами всё ещё хлюпала. На каменных оградах блестела вода, а от сарая тянуло тёплым запахом навоза и сырой соломы.

Каллум надел найденные перчатки.

Мойра разрешила оставить их, пока никто из соседей не спросит о пропаже. На руках пятилетнего ребёнка они выглядели нелепо. Серые манжеты закрывали запястья, а пустые концы пальцев загибались, мешая брать прищепки.

Зато чёрная поверхность ладоней почти не намокала.

Каллум провёл рукой по мокрой верёвке. Вода собралась на чёрном покрытии мелкими блестящими каплями и скатилась вниз. Серая тыльная сторона потемнела, впитав влагу.

«Прорезиненная», — вспомнил он.

Значит, мать была права: не вся перчатка сделана из одного материала.

Каллум попытался снять с верёвки полотенце. Пустой палец перчатки зацепился за деревянную прищепку. Та выскочила и упала в грязь.

— Если испачкаешь чистое бельё, будешь стирать заново, — предупредила Мойра с порога.

— Я только проверяю перчатки, — объяснил Каллум, поднимая прищепку.

— Проверяй после того, как принесёшь полотенца.

Он стянул перчатки и засунул их за пояс. Голыми руками работа пошла быстрее.

После белья Каллум всё-таки вернулся к испытанию.

Карточка называла четыре вещи: грязь, ссадины, неглубокие порезы и взрослый размер. Размер он уже проверил. Грязь тоже можно было проверить без вреда.

Каллум выбрал возле стены два одинаково мокрых комка земли. Один размял голой левой рукой, второй — правой в перчатке. Потом раскрыл ладони.

Левая стала коричневой до складок кожи. Земля забилась под ногти и прилипла к маленькой царапине возле большого пальца. На чёрной поверхности правой руки грязь лежала сверху неровным слоем.

Каллум стряхнул обе.

С перчатки большая часть упала сразу. Голую ладонь пришлось вытирать о траву, но тёмные линии остались.

Он провёл перчаткой по воде в бочке. Грязь смылась мутным облачком. Серая ткань на тыльной стороне намокла и потемнела, чёрная ладонь осталась почти сухой внутри. Каллум снял перчатку и проверил кожу. Вода проникла только возле слишком широкой манжеты.

Значит, защита от грязи не означала, что вся рука никогда не намокнет. Жидкость могла попасть сверху.

Следующей была ссадина.

Каллум нашёл плоский камень с шершавым краем. Сначала потёр по нему кусочком старой ткани. После пяти движений на ткани поднялся пух, после десяти появилась тонкая просвечивающая полоска.

Он надел перчатку и повторил тем же пальцем.

Чёрное покрытие заскрипело. Следа почти не было.

Каллум нажал сильнее.

На четвёртом движении камень соскользнул, и палец ударился о землю. Боли не возникло, однако внутри перчатки ноготь упёрся в пустой длинный кончик. Испытание снова изменилось: теперь он проверял не материал, а то, насколько плохо большая вещь сидит на маленькой руке.

Он остановился и записал результат на обратной стороне списка первых разов:

КАМЕНЬ ПОРТИТ ОБЫЧНУЮ ТКАНЬ БЫСТРЕЕ. ЧЁРНАЯ ДЕРЖИТСЯ.

«Устойчива к ссадинам» относилось к рукам или к самой перчатке? Карточка говорила «защищают руки». Материал мог однажды протереться, сохраняя кожу до этого момента. Десять движений ответа не давали.

Для пореза Каллум сначала посмотрел на кухонный нож.

Он лежал возле хлебной доски, широкий и острый. Если перчатка действительно защищала от неглубокого пореза, можно было очень слабо провести лезвием по пальцу.

Каллум представил, как ткань расходится и нож всё-таки входит в кожу. «Неглубокий» не означало «любой». Он не знал, какую силу система считает небольшой, и не мог попросить мать помочь, не объясняя карточку.

Нож остался на кухне.

Вместо него Каллум взял сухую колючую веточку из кучи у стены. Прижал остриё к старому лоскуту. Оно раздвинуло нити. Затем положил внутрь пустой перчатки комок шерсти, чтобы тот изображал палец, и нажал веткой снаружи.

Колючка скользнула по чёрному покрытию. При втором нажатии оставила светлую точку. При третьем проколола поверхность и застряла, но до шерсти внутри не дошла.

Каллум замер.

Он повредил награду в первый же день.

Осторожно вытащил ветку и растянул чёрный материал. Отверстие почти исчезло, но маленькая точка осталась. Карточка не обещала, что перчатки вечные или сами чинятся.

Желание проверить сильнее боролось со страхом окончательно испортить единственную награду. Каллум выбрал страх.

В тетради появилось:

КОЛЮЧКА МОЖЕТ ПРОКОЛОТЬ СНАРУЖИ. ДО ПАЛЬЦА НЕ ДОШЛА.

НЕ ПРОВЕРЯТЬ НОЖОМ НА РУКЕ.

Последнее правило он обвёл дважды.

Описание системы оказалось полезным, но недостаточно точным для опасного опыта. «Защищает» не означало «можно специально подставляться». Если Дуглас говорил не хвататься за большой камень только из-за перчаток, то же относилось к ножу, колючкам и механизмам.

Каллум промыл повреждённую ладонь перчатки, отжал серую ткань и положил сушиться на плоском камне. Вторую оставил рядом для сравнения. Мокрая высыхала медленнее, чем ожидалось. Чёрное покрытие удерживало воду не только снаружи: попавшая внутрь тоже выходила плохо.

К вечеру Мойра подняла обе с камня.

— Почему одна мокрая?

— Мыл.

— Тогда выверни, иначе утром внутри будет холодная лужа.

Каллум попытался вывернуть пальцы. Длинные узкие концы не поддавались.

Мать показала, как завернуть манжету, прижать ткань полотенцем и оставить отверстиями к тёплому воздуху, но не слишком близко к огню.

— Резина потрескается от жара, — объяснила она.

— Это резина?

— Похоже на покрытие. Точно не знаю.

Ещё одно обычное правило взрослого оказалось полезнее карточки: система сообщила свойства награды, но не сказала, как её сушить.

Чернильницу держали в маленьком стойле у дальней стены сарая. Каллум слышал её негромкое блеяние всякий раз, когда проходил по двору. Внутрь ему по-прежнему не разрешали.

Собрав бельё, он остановился возле открытых ворот. В полумраке двигался отец. Дуглас менял солому под овцой, стараясь не тревожить повреждённую ногу.

Каллум поставил корзину на землю.

— Я не захожу, — заранее сказал он.

Дуглас оглянулся через плечо.

— Вижу, — отозвался Дуглас, продолжая разгребать солому.

— Можно посмотреть отсюда? — спросил Каллум и показал глазами на открытый проход.

Отец выпрямился, упираясь ладонью в колено. Несколько мгновений он оценивал расстояние между сыном и воротами.

— До порога, — разрешил Дуглас. — Дальше ни шага.

Каллум подошёл и встал так, чтобы носки сапог не пересекали потёртую деревянную планку.

Чернильница лежала на свежей соломе. Шерсть на повреждённой ноге состригли, открыв распухшую кожу с тёмными кровоподтёками. Рядом стояло ведро воды и деревянная кормушка. Овца подняла голову, заметила Каллума и коротко заблеяла.

Он не понял, узнала она его или просто ждала еду.

— Ей лучше? — спросил Каллум, крепче сжав ручку корзины.

— Немного, — ответил отец, разгребая вилами влажную солому. — Жар не поднялся. Ест сама. Это хорошие признаки.

— А плохие?

Дуглас посмотрел на сына, затем указал на повреждённую ногу.

— Пока почти не опирается. Если внутри что-нибудь сильно порвано, может не восстановиться.

— Тогда она умрёт? — спросил Каллум, не отрывая взгляда от распухшей ноги.

— Не обязательно. Но овца, которая не может ходить, долго не проживёт без постоянной помощи.

Каллум разглядывал тёмные пятна на коже. Ему хотелось спросить, можно ли что-нибудь сделать прямо сейчас. Однако он уже знал ответ: отец делал всё, что умел.

— Я нашёл её, — сказал Каллум. — Это считается помощью?

Отец отложил вилы и вытер ладони о штаны.

— Конечно, считается, — твёрдо ответил отец.

— Даже если ягнёнок умер? — Каллум произнёс это почти шёпотом.

Дуглас медленно выдохнул через нос. Вопросы сына явно были труднее работы с соломой.

— Одно не отменяет другого, — наконец ответил он. — Ты помог найти Чернильницу. А с ягнёнком произошёл несчастный случай.

Каллум посмотрел на овцу. Система пока ничего не сообщила.

Наверное, потому, что Чернильница ещё не поправилась. Или потому, что её спасал отец, а не он. Или потому, что найти животное было недостаточно трудно.

Возможных причин становилось слишком много.

— Пап, а что такое достижение?

Дуглас удивлённо приподнял брови и попросил привести пример. Каллум упрямо хотел узнать значение самого слова.

Отец задумался, подбирая объяснение.

— Это когда человек сделал что-то трудное или важное и у него получилось.

— Впервые? — немедленно спросил он.

— Не обязательно. Можно много раз пытаться, прежде чем получится.

— А если впервые съесть яблоко снизу? — Каллум настороженно ждал ответа.

Дуглас посмотрел на него долгим взглядом.

— Это ты сегодня делал? — спросил Дуглас после короткого молчания.

— Да, — подтвердил Каллум.

— И как? — В голосе отца появилась едва заметная насмешка.

— Кисло, — честно ответил Каллум.

Уголок отцовского рта дрогнул.

— Тогда это скорее опыт, чем достижение.

Каллум несколько секунд обдумывал разницу.

— А опыт — это когда узнал что-нибудь?

— Иногда. А иногда — когда сделал глупость и запомнил, почему больше так делать не надо.

Каллум вспомнил опрокинутое ведро.

— Я сегодня получил много опыта, — признался он.

Дуглас тихо рассмеялся. Это был первый раз после происшествия на склоне, когда Каллум услышал его смех.

— Неси бельё матери, — сказал отец, снова берясь за вилы. — Пока не получил ещё больше.

Каллум поднял корзину и пошёл к дому.

После ужина он достал исписанный лист и перечитал список. Возле каждого пункта поставил маленькую букву «О».

ОПЫТ.

Ни один из этих первых разов не был трудным или важным. Даже если Каллум выполнял их намеренно, после этого ничего по-настоящему не менялось.

Внизу листа он написал новое правило:

НЕ ВСЁ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ ВПЕРВЫЕ, — ДОСТИЖЕНИЕ.

Каллум долго смотрел на строчку. Потом добавил ещё одну:

ВАЖНОЕ ДОЛЖНО ЧТО-ТО МЕНЯТЬ.

Он посмотрел на серые перчатки. В них можно было нести колючие ветки и не царапать ладони. Это что-то меняло. Перевёрнутая рубашка не меняла ничего, кроме расположения пуговиц.

Каллум зачеркнул яблоко, ложку и чулан. От длинного списка осталось три строки и большое пятно от карандаша.

Так он впервые получил от своих достижений хоть какую-то пользу — освободил половину листа.

Глава 5

Через два дня Дуглас разрешил Каллуму снова подходить к сараю.

Наказание не закончилось. За стену мальчику по-прежнему было нельзя, к ручью — нельзя, в загоны — только вместе со взрослым. Однако теперь он мог носить пустые вёдра, собирать яйца и стоять у порога маленького стойла, если не мешал работе.

Каллум старался не мешать.

Он обнаружил, что это сложнее, чем казалось. Когда взрослый занят, любой вопрос становится помехой. Если же молчать слишком долго, можно пропустить момент, когда вопрос действительно важен.

Утром Каллум принёс отцу чистую тряпку и остановился возле стойла.

Чернильница стояла на трёх ногах. Повреждённую она держала чуть приподнятой, касаясь соломы только краем копыта. Бока овцы заметно впали после родов, шерсть свалялась и потемнела от сырости, но голова больше не лежала на полу. Чернильница жевала сено медленными круговыми движениями.

— Она ест, — с облегчением сказал Каллум.

Дуглас забрал у него тряпку и присел возле кормушки.

— Понемногу.

— Значит, поправляется? — Каллум с надеждой посмотрел на отца.

— Значит, у неё есть силы жевать, — осторожно ответил отец. — Это лучше, чем если бы сил не было.

Каллум уже привык, что Дуглас не соединяет одно хорошее событие с обещанием хорошего конца.

— А почему она жуёт, если во рту ничего нет?

Отец посмотрел на овцу. Та продолжала двигать нижней челюстью, хотя от кормушки отвернулась несколько минут назад.

— Возвращает пищу из желудка и пережёвывает ещё раз.

— Из какого желудка? — переспросил Каллум, решив, что ослышался.

— Из первого, — ответил Дуглас, не отрываясь от повязки.

— У неё несколько? — удивился Каллум.

— Четыре отдела, — объяснил Дуглас, завязывая тряпку вокруг повреждённой ноги. — Рубец, сетка, книжка и сычуг.

Каллум нахмурился.

— Книжка? — Каллум недоверчиво сморщил нос.

— Так называется, — подтвердил отец.

— Почему? — не отступал Каллум.

— Потому что внутри складки, похожие на страницы.

— Ты видел? — спросил он и тут же заметил, как остановились руки отца.

Руки отца на мгновение замерли.

— Видел.

Каллум хотел спросить, где именно, но понял сам. На ферме иногда разделывали овец. До сих пор внутренности животных были для него просто красными и серыми кусками, на которые мать не разрешала смотреть слишком долго.

Он перевёл взгляд на жующую Чернильницу.

— А если она перестанет так делать?

— Значит, пищеварение работает плохо или овца серьёзно заболела.

Каллум запомнил ответ.

После этого он начал считать движения челюсти. Сначала дошёл до шестидесяти, потом сбился, когда Чернильница наклонилась к сену. Он начал снова. На третьем счёте Дуглас велел ему отнести грязную тряпку матери.

В тот день овца жевала каждый раз, когда Каллум заглядывал в стойло.

На следующее утро тоже.

Потом начался новый дождь.

Он оказался слабее прежнего, но холоднее. С крыш свисали прозрачные нити воды, двор снова стал скользким, и работа переместилась под навесы. Родилось ещё пять ягнят. Один не мог самостоятельно пить, и Мойра кормила его из бутылки каждые несколько часов. Дуглас почти не выходил из большого сарая.

Каллуму поручили носить на кухню пустые бутылки.

Он выполнял работу медленно и аккуратно. Серые перчатки оставались наверху: в них было невозможно удержать стеклянную бутылку. Каллум уже проверил это над кроватью. Первая бутылка выскользнула из слишком длинных пальцев и подпрыгнула на одеяле. После этого он решил не испытывать удачу над каменным полом.

Проходя мимо маленького стойла, Каллум каждый раз смотрел внутрь.

Утром Чернильница лежала возле кормушки. В полдень она стояла, отвернувшись к стене. Вечером снова лежала.

Каллум не увидел в этом ничего странного. Другие овцы тоже то стояли, то ложились. Но перед сном он вспомнил, что ни разу не заметил движения её челюсти.

Эта мысль не давала уснуть.

— Если не можешь уснуть, хотя бы не буди кровать, — сонно попросила Эйлин.

Каллум замер на спине, но старые доски успели выдать каждое прежнее движение долгим скрипом. Несколько минут он слушал, как сестра дышит в темноте, затем повернулся на бок ещё осторожнее.

Кровать всё равно скрипнула.

— Эйлин, ты спишь?

— Уже нет, — недовольно отозвалась она из-под одеяла.

— Овцы всё время жуют? — спросил он в темноту.

— Нет. Иногда они спят, — сонно ответила Эйлин.

— А когда не спят? — продолжил Каллум после короткой паузы.

— Откуда я знаю? — раздражённо пробормотала сестра.

— Ты старше, — напомнил Каллум.

— Это не значит, что я овца, — отрезала Эйлин.

Эйлин натянула одеяло на голову, показывая, что разговор закончен.

Каллум закрыл глаза. Утром он спросит отца. Ночью всё равно ничего сделать нельзя.

Через некоторое время он уснул.

Утром вопрос забылся.

Мойра торопила детей за стол, Дуглас искал потерянный фонарь, один из ягнят выбрался из ящика у плиты и оставил на полу мокрый след. Каллум поймал его возле лестницы, получил по рукаву копытом и помог вернуть обратно. После завтрака мать отправила его за яйцами.

Только проходя мимо стойла, Каллум вспомнил Чернильницу.

Овца стояла у дальней стены, низко опустив голову. Сено в кормушке выглядело почти нетронутым. В ведре темнела вода.

Каллум присел у порога.

— Чернильница.

Овца повела ухом, но не повернулась.

— Иди сюда.

Он протянул ладонь, хотя между ними оставалось несколько шагов. Обычно овцы подходили, если ожидали получить что-нибудь вкусное. Чернильница не двинулась.

Каллум посмотрел на её челюсть.

Она не жевала.

Вчера Дуглас сказал, что это может означать болезнь. Но «может» не означало «обязательно». Возможно, овца только что закончила жевать. Возможно, она устала. Возможно, Каллум опять мешается и придумывает важность там, где её нет.

Он решил подождать до десяти.

Сосчитал медленно, делая паузу после каждого числа. Потом до двадцати. Чернильница лишь один раз переступила передней ногой.

Каллум заглянул в кормушку. На верхних стеблях лежали две небольшие тёмные крупинки. Он сначала принял их за грязь, потом понял, что это мышиный помёт. Значит, сено пролежало нетронутым достаточно долго, чтобы ночью к нему пришла мышь.

Рядом стояло ведро. Вчера Каллум заметил на внутренней стенке светлую царапину возле самой воды. Теперь вода оставалась на том же уровне.

Он поднялся и побежал к большому сараю.

Возле ворот вспомнил наказание и остановился. Отец находился внутри, по другую сторону нескольких перегородок. В проходе металась овца, не желавшая идти в соседний загон. Дуглас и Мойра пытались направить её между двумя деревянными щитами.

— Папа! — позвал Каллум.

Дуглас не услышал.

— Папа! — повторил он громче.

Овца шарахнулась от голоса и ударилась боком о щит.

— Не кричи! — резко бросил отец, удерживая доску. — Что случилось?

Каллум сразу почувствовал себя виноватым. Сейчас Дуглас освободится, сам посмотрит животных и всё заметит. Можно было подождать.

Потом он вспомнил мышиный помёт в кормушке.

— Чернильница не ест, — сказал Каллум, стараясь говорить громко, но не кричать. — И воду не пьёт.

— Откуда ты знаешь? — спросил Дуглас уже внимательнее.

— Сено лежит со вчера. На нём мышь была. И вода возле той же царапины.

Дуглас посмотрел на сына поверх спины овцы. Раздражение на его лице сменилось вниманием.

— Она жуёт? — Он передал Мойре край щита.

— Нет. Я считал, — ответил Каллум и невольно сжал пальцы.

Отец передал свой край щита Мойре.

— Подержишь?

— Иди, — ответила она, упираясь сапогом в нижнюю перекладину. — Мы справимся.

Дуглас вышел из сарая. Каллум побежал к маленькому стойлу, но отец положил тяжёлую ладонь ему на плечо.

— Не торопись на мокрых камнях.

Они дошли быстрым шагом.

Чернильница осталась у стены. При появлении Дугласа она подняла голову, однако не попыталась отойти. Отец вошёл в стойло, опустился на колено и приложил ладонь к её боку.

— Давно так стоит? — спросил он.

— Я не знаю. Когда пришёл, уже стояла.

Дуглас ощупал живот, заглянул овце в рот и провёл пальцами по шее. Потом коснулся ушей. Чернильница слабо дёрнула головой.

— Принеси мою сумку, — велел отец. — Она на гвозде возле задних ворот. Коричневая, с ремнём.

Каллум побежал.

Сумка оказалась тяжёлой. Он нёс её двумя руками, прижимая к животу. Внутри звякали стеклянные флаконы и металлические инструменты. На обратном пути Каллум один раз споткнулся, но удержался. После случая с ягнёнком он смотрел на землю почти при каждом шаге.

Дуглас достал из сумки небольшой термометр. Каллум не видел, как отец измерял температуру: тот заслонил овцу спиной. Через несколько минут Дуглас поднял стеклянную палочку к свету.

— Плохо? — спросил Каллум.

— Высокая, — коротко сказал отец.

— Она умрёт? — спросил Каллум, глядя на стеклянную палочку так, будто мог сам прочитать ответ.

— Пока не знаю.

Дуглас снова ощупал овцу, затем внимательно осмотрел грязную шерсть под хвостом. Его лицо стало мрачнее.

— После ягнёнка внутри что-то осталось, — пояснил он, заметив взгляд сына. — Началось воспаление.

Каллум понял не все слова, но сейчас спрашивать не стал.

— Можно вытащить? — Каллум перевёл взгляд на живот овцы.

— Возможно. Но сначала позовём Маклина.

Доктор Маклин лечил и людей, и животных только в представлении Каллума. На самом деле людей лечил другой доктор, живший в городке, а Маклин был ветеринаром и никогда не разрешал называть себя просто «коровьим врачом», как делали некоторые дети.

Телефона в доме Фрейзеров не было.

Дуглас быстро написал несколько слов на клочке бумаги и позвал Эйлин. Сестра появилась на пороге в чужом плаще и с растрёпанными волосами.

— Беги к Макферсонам, — сказал отец, складывая записку. — Попроси мистера Макферсона позвонить Маклину. Скажи, срочно, но не несись по дороге как безголовая.

— Что случилось? — Эйлин посмотрела на маленькое стойло.

— Чернильнице хуже.

Она взяла записку и побежала к калитке. Дуглас окликнул её, заставил надеть капюшон, и только потом отпустил.

Ожидание растянулось почти на два часа.

Дуглас напоил овцу тёплой водой из бутылки и сделал укол. Каллум наблюдал с порога, стараясь запомнить последовательность действий. Игла вошла в кожу легко. Чернильница вздрогнула, но сил сопротивляться у неё не было.

— Что там? — спросил Каллум, когда отец убрал шприц.

— Лекарство от заражения.

— Оно её вылечит? — спросил Каллум, стараясь разглядеть этикетку на флаконе.

— Должно помочь. Но одного лекарства может быть мало.

Каллум хотел записать название, однако Дуглас уже убрал флакон в сумку. На светлой этикетке было много мелких букв, которых он не успел прочитать.

Машина ветеринара появилась после полудня. Старый зелёный автомобиль остановился возле дома, забрызгав грязью нижний камень стены. Из него вышел высокий человек в коричневом пальто и резиновых сапогах. В одной руке он держал чёрную сумку, в другой — свёрнутый фартук.

— Где больная? — спросил Маклин вместо приветствия.

Дуглас повёл его к стойлу. Каллум пошёл следом.

— А ты остаёшься снаружи, — предупредил отец, не оборачиваясь.

— Я и так снаружи, — ответил Каллум и остановился у привычной планки.

Ветеринар осмотрел Чернильницу быстрее Дугласа, но задавал много вопросов. Когда она родила? Вышло ли последующее? Как долго была зажата нога? Когда перестала есть? Какую дозу лекарства уже получила?

Дуглас отвечал точно, кроме последнего времени.

— Вчера вечером ещё стояла у кормушки, — сказал он. — Утром мальчик заметил, что сено не тронуто и вода на том же уровне.

Маклин оглянулся на Каллума.

У ветеринара было длинное красное лицо, мокрые седые волосы и густые брови, сходившиеся над переносицей. Каллум невольно выпрямился.

— Сам заметил? — спросил Маклин.

— Сам, — ответил Каллум.

— И про жвачку он спросил ещё несколько дней назад, — добавил Дуглас.

Ветеринар коротко кивнул.

— Хорошо смотрел. Ещё день без лечения — и разговаривали бы уже о другом.

Каллум посмотрел на Чернильницу. Он не хотел спрашивать, о чём именно они разговаривали бы завтра.

Маклин снял пальто, надел поверх рубашки плотный фартук и попросил горячей воды. Мойра увела детей на кухню.

— Я могу помочь, — возразил Каллум, задержавшись возле двери.

— Ты уже помог, — сказал отец. — Теперь дай работать тем, кто умеет.

Каллум ушёл.

На кухне Эйлин подробно рассказывала матери, как мистер Макферсон сначала не мог дозвониться, потому что линия была занята, а потом перепутал номер. Мойра слушала вполуха и разливала по кружкам чай.

Каллум сел возле окна.

Из маленького стойла время от времени доносились приглушённые голоса мужчин. Один раз Чернильница громко закричала. Каллум сжал край стула обеими руками. Мойра поставила перед ним кружку тёплого молока, но он не притронулся.

— Они делают ей больно? — спросил он.

— Возможно, — ответила мать, садясь рядом. — Иногда без этого нельзя помочь.

— Она знает, что они помогают?

Мойра посмотрела в сторону сарая и покачала головой. Овце нельзя было объяснить ни лекарство, ни необходимость боли.

— Значит, для неё отец и доктор просто мучают её, — тихо сказал Каллум.

— Сейчас — возможно, — ответила мать. — Поэтому помогать трудно не только тому, кому больно.

Каллум нахмурился, пытаясь представить, как можно объяснить овце необходимость лечения. Слова она всё равно не поймёт. Оставалось только причинить ей боль и надеяться, что потом станет лучше.

Через полчаса Маклин вернулся в дом вымыть руки. Рукава его рубашки были мокрыми почти до локтей.

— Убрали, что смогли, — сообщил он Мойре. — Антибиотик оставил Дугласу. Следить за температурой, водой и кормом. Если завтра не станет хуже, шансы приличные.

— Спасибо, доктор, — сказала Мойра и налила ему чай.

Маклин взял кружку, но не сел. Он посмотрел на Каллума поверх горячего пара.

— Продолжай следить за жвачкой, молодой человек.

Каллум кивнул.

Ветеринар выпил чай несколькими большими глотками и уехал. Его зелёная машина медленно поднялась по грязной дороге и исчезла за каменной стеной.

До вечера Чернильница не ела.

Каллум проверял её так часто, как позволяла мать. Он стоял у порога, считал дыхание, смотрел на воду и ждал движения челюсти. Дуглас больше не прогонял его, но каждый раз напоминал не заходить внутрь.

Перед ужином Чернильница наклонила голову к ведру и сделала несколько долгих глотков.

— Папа! — позвал Каллум, не сводя глаз с воды. — Она пьёт.

Дуглас подошёл, остановился рядом и положил ладонь сыну на плечо.

— Вижу.

Они молча смотрели, пока овца снова не подняла голову.

Белое окно не появилось.

Каллум и не ожидал. Пока Чернильница только выпила воды. Это ещё не означало, что она выживет.

Но теперь он знал: иногда важное начинается с такой маленькой вещи, что её легко не заметить.

Глава 6

На следующее утро Чернильница снова жевала.

Каллум заметил это ещё от ворот. Овца лежала на чистой соломе, вытянув повреждённую ногу, и медленно двигала нижней челюстью. Рядом в кормушке виднелось небольшое углубление. Кто-то съел верхний слой сена.

Мальчик подбежал к стойлу, но вовремя остановился перед деревянной планкой.

— Папа! — крикнул он через плечо. — Она жуёт!

Из большого сарая никто не ответил.

Каллум присел на корточки и начал считать. На этот раз не движения челюсти, а время. Он дошёл до ста, сбился, когда Чернильница перестала жевать, и начал сначала. Через несколько минут овца снова принялась за жвачку.

Каллум хотел позвать отца ещё раз, но удержался. Дуглас всё равно проверит её. Не каждую хорошую мелочь требовалось немедленно превращать в общий переполох.

Он пошёл собирать яйца.

После завтрака отец измерил Чернильнице температуру. Каллум ждал возле стойла, держа пустое ведро обеими руками.

— Ну? — спросил он, когда Дуглас вынес термометр к свету.

— Ниже, чем вчера, — ответил отец. На его небритом лице появилось осторожное облегчение. — Это хорошо.

— А она ела, — добавил Каллум, не желая упустить ни одного хорошего признака.

— Вижу, — ответил Дуглас и закрыл футляр.

— И жевала два раза. Долго, — продолжил Каллум.

Дуглас убрал термометр в узкий футляр.

— Продолжай смотреть. Только не стой здесь весь день. От одного твоего взгляда она быстрее не поправится.

— А медленнее? — Каллум настороженно отступил от порога.

Отец задумался, будто вопрос требовал настоящего ответа.

— Если будешь её тревожить — может. Больным животным нужен покой.

Каллум отступил от порога на шаг.

Весь день он заставлял себя не ходить к стойлу слишком часто. Сначала решил проверять Чернильницу после каждого домашнего дела. Это оказалось неудобно: некоторые дела занимали пять минут, другие — почти час. Тогда Каллум привязал проверки к еде. После завтрака, перед обедом, после обеда и перед ужином.

Между ними он занимался обычными вещами.

Мойра дала ему щётку и велела оттереть засохшую грязь с сапог. Каллум попробовал делать это в рабочих перчатках. Теперь он понимал назначение чёрного покрытия: мокрая земля почти не касалась рук. Однако слишком длинные пальцы снова мешали. Щётка выскользнула дважды, а на третий раз ударила его по голени.

Каллум снял перчатки.

Пока они оставались полезными только для того взрослого человека, на которого были рассчитаны.

Эта мысль показалась ему несправедливой. Награда принадлежала ему, но пользоваться ею нормально он не мог. Каллум попробовал подвернуть пальцы внутрь, затем перетянул запястья ниткой. Стало немного лучше, но щётку всё равно приходилось держать слишком крепко.

— Ты их испортишь раньше, чем дорастёшь, — заметила Эйлин, проходя мимо с корзиной.

Каллум спрятал спутанную нитку за спиной и заверил, что ткань распрямится. По виду перчаток уверенность была преждевременной.

Эйлин поставила корзину на землю и взяла одну перчатку. Потёрла чёрную ладонь большим пальцем, потом потянула серую ткань возле манжеты.

— Странные, — протянула Эйлин, ощупывая чёрное покрытие.

Каллум насторожился.

— Почему? — спросил Каллум, сразу насторожившись.

— У папы другие. И у Макферсонов другие, — объяснила Эйлин, растягивая серую ткань между пальцами.

— Мама сказала, такие делают из нейлона, — неуверенно возразил Каллум.

— Она сказала, что нейлон синтетический. Она не сказала, что эти из нейлона.

Каллум недовольно забрал перчатку. Эйлин была права, и от этого её замечание раздражало сильнее.

— Тогда из чего они?

Каллум не знал, и это раздражало сильнее сестринских насмешек.

— Можно распороть и посмотреть внутри, — предложила Эйлин с деловитым видом.

— Нельзя! — Каллум выхватил перчатку из её рук.

Каллум прижал перчатки к груди так быстро, что сестра засмеялась.

— Тогда никогда не узнаешь, — заметила она.

— Можно узнать, не ломая, — упрямо сказал он.

— Как? — Эйлин выжидающе подняла брови.

Он не ответил. Именно это ему ещё предстояло придумать.

Эйлин забрала корзину и ушла к дому. Каллум расправил перчатки на плоском камне. Одна выглядела немного более помятой, но никаких настоящих повреждений не появилось.

Он записал на своём листе новый вопрос:

КАК УЗНАТЬ, ИЗ ЧЕГО СДЕЛАНА ВЕЩЬ, НЕ ЛОМАЯ ЕЁ?

Места почти не осталось. Каллум попросил у матери ещё один старый счёт. Мойра дала ему сразу три листа и перевязала их бечёвкой, чтобы не потерялись.

— Для школы? — спросила она.

— Для вопросов, — ответил Каллум, прижимая листы к груди.

— Учительница задала записывать вопросы? — Мойра перестала перевязывать бумагу.

Каллум замялся.

— Нет. Я сам, — сказал Каллум после короткой заминки.

Мойра посмотрела на уже исписанный лист. Прочитала определение синтетического материала, список бессмысленных первых разов и два правила внизу.

— «Сначала надо понять, что важно», — вслух произнесла она. — Это отец тебе сказал?

— Нет. Я сам понял, — ответил он, немного выпрямившись.

— Из-за яблока? — уточнила мать, и в уголках её глаз появились смешинки.

Каллум удивлённо посмотрел на неё.

— Эйлин рассказала, — объяснила мать, улыбнувшись краем губ.

— Она всё рассказывает, — недовольно пробормотал Каллум.

— Не всё. Только то, над чем можно посмеяться.

Мойра вернула листы и осторожно затянула бечёвку.

— Записывать вопросы полезно. Только ответы тоже записывай. Иначе соберёшь целую книгу непонятного.

— А если ответа нет? — спросил он, глядя на плотно исписанные строки.

— Тогда оставь место, — посоветовала Мойра и вернула ему листы.

Каллум посмотрел на плотно идущие одна за другой строки. Для ответов он места почти не оставил.

Пришлось начать новый лист.

К вечеру Чернильница впервые поднялась, опираясь на повреждённую ногу. Она сразу перенесла вес обратно на три здоровые, но копыто осталось на земле.

Дуглас увидел это вместе с Каллумом.

— Она стоит на ней, — прошептал мальчик, боясь спугнуть животное громким голосом.

— Немного, — так же тихо ответил отец.

Чернильница сделала короткий неровный шаг к кормушке. Повреждённая нога дрогнула, однако выдержала.

Дуглас положил ладонь Каллуму на макушку и один раз взъерошил волосы.

— Хорошо, что ты вчера позвал меня.

— Маклин сказал, ещё день — и было бы поздно.

— Возможно, — осторожно ответил отец.

— Значит, я её спас? — Каллум поднял голову, ожидая простого ответа.

Отец не ответил сразу. Он смотрел, как овца выбирает губами тонкие стебли сена.

— Ты заметил, что ей стало хуже, — наконец сказал Дуглас. — Я начал лечение, Маклин сделал остальное. Мы все помогли.

Каллуму хотелось услышать простое «да». Вместо него отец снова дал ответ, в котором каждому доставалась только часть.

— Но если бы я не заметил? — не отступал Каллум.

— Тогда мы могли опоздать.

Этого оказалось достаточно.

Белое окно не появилось ни в тот вечер, ни на следующий день.

Чернильница съела почти всё сено. Ещё через день температура стала нормальной. Дуглас снял старую повязку, осмотрел ногу и разрешил овце несколько минут походить по пустому проходу между стойлами.

Каллум наблюдал от ворот.

Чернильница хромала. Каждый шаг давался ей с заметным усилием: голова опускалась, спина изгибалась, повреждённое копыто едва касалось земли. Но она шла сама.

До открытого двора овца не дошла. Дуглас развернул её и вернул на солому.

— Теперь она будет жить? — спросил Каллум.

Отец закрыл засов и проверил его ладонью.

— Если не появится ничего нового, будет.

Слова прозвучали спокойно, почти буднично. Именно поэтому Каллум им поверил.

Он ждал до ужина. Потом до темноты. Лёжа в кровати, несколько раз вызывал белое окно.

ДОСТИЖЕНИЯ: 1

БИЛЕТЫ: 0

ПОЛУЧЕННЫЕ НАГРАДЫ: 1

Числа не изменились.

Наутро Чернильница снова встала. Через неделю её вывели в маленький загон. Она ещё берегла ногу, зато толкнула мордой другую овцу, добираясь до кормушки.

Первый выход оказался короче, чем хотелось Каллуму. Дуглас открыл перегородку, Чернильница шагнула на утоптанную землю и остановилась. На солнце шерсть выглядела грязнее, чем в стойле. Повреждённая нога дрожала.

— Ей больно, — сказал Каллум. — Зачем тогда выводить?

— Потому что без движения нога тоже не станет крепче. Но движения нужно столько, сколько она выдержит, а не сколько хочется нам.

Чернильница дошла до воды, попила и попыталась повернуть к остальным. Дуглас перегородил путь доской.

— Почему нельзя к стаду?

— Там её могут толкнуть. Или она сама забудет, что больна, пока не станет поздно.

Каллум посмотрел, как овца упирается лбом в доску. Чернильница действительно не выглядела существом, способным разумно ограничить нагрузку.

Отец вернул её через десять минут. На следующий день дал пятнадцать. Потом снова десять, потому что нога опухла.

Выздоровление не шло ровной линией. Хороший день не обещал, что следующий окажется лучше.

Каллум завёл для Чернильницы таблицу. Утро и вечер. Ела или нет. Стояла. Сколько шагов. Дуглас увидел лист на двери стойла.

Первая версия таблицы выглядела убедительнее, чем была.

В понедельник утром Каллум поставил возле «ЕЛА» крест. Он не видел, как Чернильница касается сена. Вечером Дуглас спросил:

— Откуда знаешь, что не ела? — спросила Мойра.

— Я смотрел, — ответил Каллум.

— Сколько? — Мать задержала на нём внимательный взгляд.

— Долго, — повторил он, уже менее уверенно.

— Весь день? — уточнила она.

— Нет, — признался Каллум.

Отец показал на кормушку. Верхний слой сена был примят, несколько коротких стеблей лежали на полу.

— Она могла есть, пока тебя не было.

— Тогда как узнать?

Дуглас взял небольшой пучок, взвесил в ладони и положил отдельно от остального.

— Дать известное количество. Потом посмотреть, сколько осталось. Но и это не скажет точно, сколько проглотила. Часть уронит, часть затопчет.

Каллум перечеркнул «НЕ ЕЛА» и написал «НЕ ВИДЕЛ, КАК ЕЛА».

Фраза занимала втрое больше места и сообщала меньше. Именно поэтому была правильнее.

С водой возникла похожая проблема. Каллум провёл угольную черту на наружной стороне ведра. На следующий день уровень оказался ниже.

— Значит, пила, — решил он. — Куда ещё могла деться вода?

Отец поднял ведро. Под ним солома была влажной.

— Выплеснула. Ведро наклонилось. Испарилось немного. Ты сам мог долить не до черты.

Каллум поставил ведро на более ровную доску и начал отмечать уровень изнутри короткой царапиной на деревянной палочке. Палка должна была каждый раз касаться дна. Но если держать её под углом, мокрая граница поднималась выше.

Он сделал на верхнем конце поперечную планку, которая ложилась на край ведра и удерживала палку вертикально. Теперь измерение повторялось лучше.

В первый вечер вода опустилась на ширину ногтя. Каллум записал число и обрадовался. Утром уровень оказался выше прежнего.

Вода не могла вернуться сама.

— Я долила, — сказала Мойра, когда он спросил. — Она почти выпила всё.

— Почему не сказала?

— Потому что поила больную овцу, а не проводила твой опыт.

Каллум хотел возразить, но понял: для матери важнее было дать воду, чем сохранить чистое измерение. Таблица должна была подчиняться лечению, а не наоборот.

На дверь стойла он повесил маленькую дощечку:

«ЕСЛИ ДОЛИЛИ ВОДУ — ПОСТАВИТЬ ЧЕРТУ».

Эйлин нарисовала на ней кружку, чтобы, по её словам, даже овца поняла. Дуглас действительно начал ставить короткие отметки. Мойра один раз забыла. Каллум больше не считал непонятное повышение чудом.

Температуру самостоятельно ему измерять не позволяли. Стеклянный ветеринарный термометр был слишком дорогим и мог разбиться. Каллум стоял рядом, пока Дуглас пользовался им, и записывал число.

— Тридцать девять и восемь, — сказал отец.

Каллум написал 39,8.

На следующий вечер получилось 39,4.

— Стала лучше на четыре, — сказал Каллум.

— На четыре десятых градуса.

— Это много?

— Это ниже. Хорошо, если остальные признаки тоже не хуже.

— А если завтра будет тридцать девять и пять?

— Тогда может быть погрешность, время дня, движение перед измерением или снова поднимается температура.

— Как узнать что именно?

— Измерить ещё раз позже и посмотреть на овцу, а не только на столбик.

Каллуму не нравилось, что точный термометр тоже не давал одного точного ответа. Но Чернильница могла только что встать, испугаться, лежать в более тёплом месте. Цифра принадлежала моменту, не всей болезни.

Он добавил время измерения.

Потом погоду.

Потом записал, стояла овца перед этим или лежала.

Строки становились такими длинными, что один день занял половину листа. Каллум попробовал сократить слова буквами. На третий день забыл, означает «С» сено, стояла или спокойно.

— Что значит этот крест? — Мойра коснулась ногтем пометки.

— Хромала сильнее, — объяснил Каллум.

— А этот круг?

— Не знаю. Я забыл.

— Тогда круг ничего не сообщает, — мать вернула ему лист.

Отец взял карандаш и рядом с условными знаками написал короткие слова. Каллум сначала возражал, что так занимает больше места. Через два дня сам не смог вспомнить значение ещё одного символа и переписал таблицу.

Он впервые записывал не систему и не собственные догадки, а обычное изменение живого существа. Цифры и отметки не лечили Чернильницу. Они позволяли заметить, что после долгой прогулки на следующий день хуже.

Дуглас сократил время выхода.

— Из-за таблицы? — спросил Каллум.

— Из-за ноги. Таблица помогла не полагаться только на память.

Это различие Каллум тоже записал.

В конце апреля они перегнали часть овец на новое пастбище. Чернильница осталась в маленькой группе возле фермы. Каллум счёл это несправедливым: трава дальше была свежее.

— Она не знает, что пропускает, — сказала Эйлин.

Каллум возразил: Чернильница видит остальных и наверняка замечает разницу.

— Если бы овцы думали о справедливости, они давно объявили бы нам войну за стрижку, — ответила сестра.

Каллум не нашёл хорошего ответа. Он нарвал молодой травы за стеной и принёс Чернильнице. Овца съела, не проявив благодарности. Система тоже промолчала.

В мае Маклин приехал повторно. Он осмотрел копыто, согнул сустав и заставил овцу пройти по твёрдому двору.

— Хромота останется? — спросил Каллум.

Ветеринар вытер руки о ветошь.

— Может остаться немного. Может почти пройти. Слишком рано обещать.

— А если делать упражнения?

— Это овца, не беговая лошадь. Хороший корм, сухое место, чистое копыто и разумное движение. Остальное сделает время или не сделает.

Каллуму не понравилось «или не сделает». Но к началу лета Чернильница уже ходила по ближнему загону и только после долгого стояния заметно берегла ногу.

Никакого момента полного выздоровления не произошло. Не было утра, когда Дуглас объявил: теперь она здорова. Просто однажды Каллум понял, что несколько дней не проверял таблицу первым делом.

Чернильница снова стала одной из овец, хотя и хромой.

Каллум смотрел на неё, пока Дуглас менял воду.

— Ты чего такой мрачный? — спросил отец.

— Ничего, — Каллум отвернулся к стойлу.

— Она поправляется.

— Я вижу.

Каллум действительно радовался. Просто часть его всё это время ждала белых букв. От понимания стало стыдно, словно он помогал овце не только ради неё самой.

Система наградила смерть ягнёнка и промолчала, когда Чернильница выжила.

Она не была судьёй. Не говорила, какой поступок хороший. Не утешала и не благодарила.

Вечером Каллум достал лист с правилами и добавил новую строку:

ХОРОШЕЕ НЕ ОБЯЗАНО БЫТЬ ДОСТИЖЕНИЕМ.

Он подумал и ниже написал:

СИСТЕМА НИЧЕГО МНЕ НЕ ДОЛЖНА.

Последняя фраза ему не понравилась. Каллум всё равно оставил её.

Глава 7

К июню рабочие перчатки перестали пахнуть новой вещью.

Теперь от них пахло землёй, мокрым камнем и иногда овечьим жиром. Чёрное покрытие на ладонях потускнело, серые манжеты покрылись тёмными пятнами, которые не уходили после стирки. На одном указательном пальце появилась тонкая царапина.

Каллум испугался, когда увидел её впервые. Карточка обещала устойчивость к ссадинам и неглубоким порезам, но не говорила, можно ли перчатки починить. Он растянул покрытие пальцами. Царапина не проходила насквозь. Под ней ткань оставалась целой.

Мойра заметила осмотр.

— Порвал насквозь?

Каллум показал, что повреждён только верхний слой.

Она вывернула палец, проверила шов и вернула.

— Тогда носи. Рабочая вещь без следов работы бывает только в магазине.

Каллум не успокоился.

— А если царапина станет больше? Может, зашить сейчас?

Мойра снова взяла перчатку и растянула чёрное покрытие между пальцами.

— Зашивают ткань, когда нити разошлись. Здесь сверху только содран слой.

— Можно прошить вокруг, чтобы не расходилось.

— И сделать много настоящих дырок иглой вместо одной царапины.

Этот ответ показался Каллуму недостаточным. Ожидание превращало маленькое повреждение в будущее большое без всякой попытки его остановить.

— А приклеить?

— Чем?

Каллум посмотрел в сторону мастерской. Там стояли столярный клей, банка с густой чёрной смолой и несколько неизвестных ему составов.

— Клеем.

— Столярный отвалится, когда согнёшь палец. Смола останется липкой или станет твёрдой. Иногда плохой ремонт портит вещь быстрее царапины.

Мойра вернула перчатку.

— Сначала наблюдай. Если ткань цела, защита пока работает.

«Наблюдай» было действием, хотя сначала звучало как отсутствие действия.

Каллум обвёл царапину на бумаге, приложив палец перчатки боком. Сам след был слишком тонким, поэтому нарисовал его отдельно и измерил школьной линейкой: меньше половины дюйма. На следующий день сравнил. Потом через неделю.

Царапина не росла.

Зато рядом появилась вторая, короче. Каллум не знал, когда именно: после стены, веток или переноски ведра. Рабочая вещь получала повреждения не только в назначенных опытах.

Он попросил у Мойры старую перчатку для ремонта. Она нашла в корзине кожаную рукавицу Дугласа с разошедшимся боковым швом и шерстяную, протёртую на большом пальце.

— Эти всё равно выбрасывать, — сказала мать. — Можешь портить дальше.

На кожаной рукавице Каллум сначала попробовал обычную иглу. Она вошла с трудом, согнулась и едва не выскользнула.

— Не ладонью дави, — остановила Мойра. — Проткнёшь себе руку тупым концом.

Она дала напёрсток и более толстую иглу. Показала, как прокалывать старые отверстия, не создавая новый ряд рядом. Каллум сделал шесть стежков. Они получились разной длины, а последний стянул края слишком близко, образовав складку.

— Держится, — сказал он.

— Пока не надел.

Он просунул руку. Складка упёрлась в ребро ладони. При сжатии шов тянул кожу и мешал согнуть мизинец.

Пришлось распороть два стежка и сделать заново.

Шерстяную перчатку Мойра заштопала сама, но позволила Каллуму держать деревянный грибок внутри. Нить шла не только через края дыры. Мать создавала поперёк пустого места новую сетку, затем переплетала её в другом направлении.

— Получается новая ткань, — заметил Каллум.

— Маленький кусок. Не такой хороший, как прежний.

— Почему?

— Другая нить, другое натяжение, и вокруг уже всё изношено.

Заплата не возвращала предмет в первоначальное состояние. Она создавала новое слабое место, которое позволяло пользоваться дальше.

Для чёрного покрытия системных перчаток ни кожаный шов, ни шерстяная штопка не подходили. Каллум всё же испытал клей на старых вещах.

Капля столярного клея высохла на коже светлой коркой. При первом сгибе треснула. Смола держалась лучше, но оставляла липкость даже через два дня и собирала пыль. Кусочек резины от старой прокладки удалось приклеить, однако край цеплялся за ткань, а место стало толстым и почти не гнулось.

Мойра позволила попробовать ещё один состав — резиновый клей из маленького тюбика, которым Дуглас латал сапоги. Только на обрезке, возле открытой двери.

— Почему дверь?

— Пары. И не нюхай, чтобы узнать запах.

Клей тянулся прозрачной нитью и приставал к пальцам. Каллум работал щепкой. Маленькая резиновая заплата после высыхания держалась и гнулась лучше остальных, но на тонкой царапине была бы толще самого повреждения.

— Если появится дыра, можно так? — спросил он.

— Возможно. Сначала на маленьком месте. И не на пальце, где будет всё время сгибаться.

Каллум записал способ, хотя настоящую перчатку не тронул.

Через месяц первая царапина оставалась прежней. Чёрная поверхность вокруг потускнела, и след стал менее заметен.

Это не означало, что материал восстановился. Просто вся ладонь понемногу становилась похожа на повреждённое место.

Каллум перестал осматривать её каждый день. Раз в неделю проверял швы, пальцы и манжеты. После особенно грязной работы мыл прохладной водой, сушил вдали от печи и не складывал влажными.

Система дала готовую вещь. Уходу за ней пришлось учиться у матери, старых рукавиц и собственных неудачных заплат.

Перчатки всё ещё были велики. Каллум научился загибать края и прижимать пустые кончики пальцев к ладоням, когда поднимал небольшие камни. Это помогало плохо: ткань собиралась складками, а предметы выскальзывали.

Мойра так и не нашла хозяина.

Она спросила у Макферсонов, показала находку ветеринару и однажды взяла в деревню. Каллум весь день ждал её возвращения, представляя, что кто-нибудь узнает редкую синтетическую ткань, приведёт полицию или просто потребует вещь назад.

Мать вернулась с покупками и перчатками поверх корзины.

— Никому не нужны, — сказала она. — Теперь можешь считать своими.

Слова были важнее, чем она знала. До этого Каллум пользовался наградой как найденной вещью, которую взрослые ещё могли вернуть. Теперь у перчаток появилось обычное место: крючок в сарае рядом с его старой курткой.

— Для тебя всё равно велики, — добавила Мойра. — Не лезь в них к механизмам. Свободную ткань затянет раньше руки.

Она показала на вал старой веялки. Между металлическими частями оставалась узкая щель.

— Даже если машина остановлена?

— Особенно если ты решил, что остановлена, а кто-то другой повернул ручку.

Каллум запомнил. Перчатки защищали от одних опасностей и добавляли другие.

Лето пришло сухое и ветреное. После весенних дождей трава поднялась густая, овцы быстро набрали вес, зато каменные стены осыпались там, где вода вымыла землю.

Дуглас каждое утро выбирал новый участок. Сначала снимал верхний ряд, потом шатал каждый крупный камень сапогом. То, что выглядело прочным, иногда выпадало от одного толчка.

Каллум носил мелкие камни, собирал обломки и держал бечёвку, пока отец выравнивал кладку.

— Почему не положить их с цементом? — спросил он.

— Тогда вода не уйдёт через стену и вытолкнет целый кусок зимой. Сухая кладка двигается понемногу и остаётся стоять.

— Но эта упала.

— Потому что двигалась слишком много лет без ремонта.

Дуглас показывал, как поворачивать каждый камень широкой стороной внутрь и не ставить два круглых друг на друга. Каллум видел только тот край, который оставался снаружи. Отец думал ещё о весе внутри стены.

Перчатки защищали ладони, но не делали его сильнее. Большой камень оставался большим. Однажды Каллум обхватил тяжёлый обломок, поднял до колен и почувствовал, как тот начинает выскальзывать из пустых пальцев.

— Поставь, — сказал Дуглас.

Каллум попытался доказать, что донесёт, но отец повторил уже без возможности для спора:

— На землю. Сейчас.

Каллум сделал ещё шаг. Камень наклонился. Отец подхватил и забрал.

— Не доказывай камню, что ты упрямее.

— Я поднял.

— И почти уронил на ногу. Поднять — не то же самое, что безопасно перенести.

Дуглас установил обломок в нижний ряд и повернул широкой гранью наружу.

— Хороший инструмент помогает сделать то, что тебе по силам. Не добавляет вторую спину.

Каллум посмотрел на серые перчатки. Система описала защиту от грязи, ссадин и неглубоких порезов. Про силу там ничего не было.

— Я знаю.

— Тогда принеси два маленьких вместо одного большого.

Каллум принёс три. Дуглас ничего не сказал, потому что три маленьких действительно удалось донести.

Однажды перчатки всё-таки зацепились. Каллум складывал тонкие ветки, одна вошла под свободную манжету и резко потянула руку. Он не пострадал, но ткань удерживала сильнее голой кожи. Пришлось остановиться и освободить ветку второй рукой.

Вечером Каллум записал: «ЗАЩИТА МОЖЕТ ЦЕПЛЯТЬСЯ». Это не было скрытым свойством награды. Обычные большие перчатки делали то же.

В июле началась стрижка.

На ферму приехали двое мужчин с машинками, длинными шнурами и запахом табака. В сарае стало жарко и шумно. Овцы сопротивлялись, били копытами, а потом выходили наружу непривычно узкими, словно половина животного оставалась лежать кучей на полу.

Каллуму доверили собирать короткие клочья шерсти возле стены. Хорошее руно складывали отдельно, грязные и короткие части — в другой мешок. Сначала он путался.

— Это куда? — спросил Каллум, поднимая влажный клочок.

Стригаль взглянул одним глазом.

— К отбросам. Видишь жёлтый край?

— Можно отрезать.

— Можно. А можно не смешивать и не заставлять другого искать.

Каллум положил правильно.

Он постоянно оглядывался: вдруг один из приезжих узнает перчатки. Мужчины работали с инструментами, тканью и разной защитной одеждой. Возможно, слово «синтетический» им знакомо лучше.

Никто не узнал.

Один попросил метлу, второй велел не путаться под ногами. Для них перчатки были просто перчатками — немного большими, грязными и подходящими для работы.

Во второй день Каллум нарочно оставил их на крючке, пока стригали пили чай. Один мужчина снял собственные кожаные рукавицы рядом и даже не посмотрел на серую пару.

Это открытие оказалось важным. Не каждая награда требовала сложной легенды. Обычная вещь могла попасть к ребёнку десятком обычных способов, и взрослые не обязаны были искать невозможный одиннадцатый.

После стрижки Дуглас отвёз шерсть на продажу. Вернулся поздно, с усталым лицом и конвертом в нагрудном кармане. За ужином родители говорили о цене, доставке и крыше. Каллум слушал, но понимал мало. Деньги существовали не одной монетой, а строками: столько пришло, столько уже обещано за топливо, столько уйдёт ветеринару.

— Мы теперь богатые? — спросил он.

Эйлин засмеялась.

Дуглас отломил хлеб.

— Теперь можем заплатить за то, что купили раньше.

Мойра объяснила, что большой конверт не означает богатства: хозяйство приносит деньги и тут же требует их обратно.

— Счета тоже большие, — сказала она.

Каллум посмотрел на перчатки, сушившиеся у двери. Система могла дать предмет из пустоты, но пока не дала ничего, что родители могли безопасно продать. Даже перчатки стоили бы меньше одной поездки ветеринара.

Он не предлагал. Семья не нуждалась в одной детской паре настолько, чтобы объяснять её происхождение второй раз.

В августе Фрейзеры поехали на летнюю ярмарку.

Палатки тянулись вдоль поля: инструменты, ткань, посуда, семена, дешёвые игрушки. Пахло жареным луком, мокрой травой и навозом от выставочных животных. Дуглас остановился у деталей для насосов, Мойра — возле ткани. Эйлин сразу потянула Каллума к сладостям.

У одного торговца на крюках висели рабочие перчатки: кожаные, брезентовые, шерстяные, с резиновыми пятнами на ладонях. Каллум долго сравнивал швы и манжеты. Точно такой пары не было, но несколько выглядели достаточно похоже, чтобы награда перестала казаться вещью без местного аналога.

— Потерял что-то? — спросила Мойра.

— Ищу синтетическое.

— Здесь почти всё понемногу синтетическое, — сказала она и показала яркие мотки верёвки. — Нейлон. На дождю не гниёт так быстро, как пенька.

Каллум потрогал гладкий шнур. Материал был другим, но слабый чужой запах напомнил первые дни перчаток.

— Его тоже человек сделал из других веществ? Из каких?

Мойра знала, как нейлоновая верёвка ведёт себя под дождём, но не из чего её производят. За устройством мира снова пришлось идти к книгам.

Мойра не раздражалась, признавая незнание. Просто пошла к пуговицам.

Каллум остался у верёвки. На ярлыке мелкими буквами были написаны слова, часть которых он не понимал. Он запомнил название производителя и вечером попытался записать по памяти. Ошибся в двух буквах.

На следующей поездке в библиотеку нашёл в справочнике «нейлон». Определение содержало ещё три незнакомых слова. Каллум выписал их. Одно объяснение превращалось в несколько новых вопросов.

Первым было «полимер».

В детской энциклопедии рядом нарисовали длинную цепочку из одинаковых кружков. Подпись сравнивала её с бусами. Каллум знал бусы Эйлин: отдельные стеклянные шарики можно было пересчитать, нить — разрезать. Нейлоновая верёвка под увеличительным стеклом распадалась не на кружки, а на тончайшие гладкие волоски.

Он нашёл «молекулу». Объяснение начиналось с атомов. Статья об атомах сообщала, что они слишком малы для обычного микроскопа, и содержала рисунок с шариками разных цветов.

Каллум посмотрел на увеличительное стекло, подаренное школой для общего стола, затем снова на рисунок.

Если шарики нельзя увидеть, откуда взрослые знали, как их рисовать?

Он выписал вопрос на отдельный лист и подошёл к стойке.

Миссис Керр принимала возвращённые книги. Перед ней стояла пожилая женщина с тремя любовными романами и долго доказывала, что пятно на обложке уже было. Каллум ждал, рассматривая коробочку с карточками. В каждой карточке имелись фамилия, название и ряд цифр. Книг было больше, чем он способен обойти за день, но миссис Керр находила нужную полку почти сразу.

Когда женщина ушла, библиотекарша посмотрела на лист Каллума.

— Ты хочешь книгу про молекулы или спрашиваешь, почему художник их видел? — уточнила миссис Керр.

— Он не видел. Здесь написано, что нельзя, — Каллум повернул книгу к ней.

— Значит, рисунок — модель, — объяснила библиотекарь.

— Выдумка? — переспросил он.

— Не совсем. Карта тоже не похожа на настоящую землю. Дороги на ней слишком широкие, дома иногда вообще не нарисованы, но карта всё равно может быть верной в том, для чего её сделали.

— Откуда знают, где кружки? — Каллум ткнул пальцем в цветную схему.

Миссис Керр сняла очки и протёрла край стекла.

— Короткий ответ: по тому, как вещества ведут себя, когда их соединяют, нагревают, пропускают через них свет и делают много вещей, которых я не смогу объяснить правильно. Длинный ответ займёт несколько лет учёбы.

— А книга есть?

— Есть книга, которая начнёт длинный ответ. Не закончит.

Она повела его не к детским полкам, а к справочникам для старших школьников. Там нашёлся учебник химии с таблицами, формулами и рисунком установки из стеклянных трубок. Каллум понимал отдельные слова: вода, газ, масса, нагревание. В предложениях они соединялись так, что смысл снова исчезал.

— Я почти ничего не понимаю, — признал он.

— Это нормальное свойство книги, взятой слишком рано.

— Тогда она бесполезна.

— Нет. Теперь ты знаешь, какие ступеньки пропустил.

Миссис Керр открыла предметный указатель в конце и показала, как искать слова не по всей книге, а по номерам страниц. Потом нашла главу о пластмассах. В ней упоминались нефть, уголь, целлюлоза, смолы и вещества с названиями длиннее строки в тетради.

Каллум ожидал одного ответа на вопрос «из чего делают синтетическое». Получил несколько разных исходных материалов и ещё больше способов обработки.

— Значит, синтетическое делают из нефти? — спросил он.

— Некоторое.

— А нейлон?

— Книга говорит, что его получают химическим способом. Подробности спроси у учителя естествознания, когда до него дорастёшь.

— А эти перчатки?

Он едва не показал руки, хотя награда лежала дома. Пришлось закончить вопрос иначе:

— Перчатки с чёрной ладонью.

— Ладонь может быть резиновой, а ткань — нейлоновой, полиэфирной или смешанной. Без ярлыка я буду угадывать.

Карточка системы являлась лучшим ярлыком и одновременно худшим. Она назвала покрытие синтетическим, но не дала состава. Плотная ткань осталась вообще без названия.

Каллум переписал из книги четыре слова. Пятое не поместилось на строке. Он перенёс его по слогам неправильно, и миссис Керр исправила карандашом.

Домой он уехал не с ответом, а с пониманием, насколько широким был вопрос.

Он проверил дома разные верёвки. Пеньковая впитывала воду и темнела. Короткий нейлоновый обрезок, отданный торговцем после распаковки, почти не менялся. Пенька легче удерживала узел, гладкий нейлон иногда скользил.

Перчатки и верёвка были синтетическими, но это не делало их одинаковыми.

Каллум добавил шерстяную нить и полоску старой резиновой прокладки. Получились четыре материала, происхождение которых он знал хотя бы приблизительно: растение, овца, сделанная человеком верёвка и резина неизвестного происхождения.

Он отрезал куски одинаковой длины. Сделать их одинаковыми по толщине не получилось. Пеньковая бечёвка была толще шерсти, нейлон — тоньше обеих, а резиновая полоска вообще не являлась нитью. Сравнивать прочность напрямую было нечестно.

Каллум всё равно привязал к каждому по маленькой жестянке и начал добавлять камешки.

Шерсть растянулась первой, но не сразу порвалась. Пенька выдержала больше веса и лопнула возле узла. Нейлон не порвался: узел медленно пополз, пока жестянка не коснулась пола. Резина вытянулась почти вдвое и вернулась не до прежней длины.

Первая запись «НЕЙЛОН ПРОЧНЕЕ» оказалась слишком уверенной. Каллум зачеркнул её. Нити имели разную толщину, а нейлон победил не прочностью — груз просто опустился из-за скользкого узла.

Он попросил Дугласа показать узел для гладкой верёвки.

— Для чего? — спросил отец.

— Она развязывается под грузом.

Дуглас взял обрезок, сложил петлю и провёл конец обратно способом, который Каллум не успел запомнить.

— Ещё раз. Медленно.

— Если будешь смотреть на конец, а не на всю руку.

Со второго раза Каллум повторил. Узел держался лучше, но после груза затянулся так сильно, что пришлось поддевать ногтем.

— Хороший? — спросил он.

— Для одного дела. Плохой, если хочешь быстро развязать.

Одинаковый материал менял поведение не только от состава, но и от того, что с ним сделали.

Проверка воды заняла два дня. Каллум взвесить образцы не мог — кухонные весы не замечали такой малости, — поэтому нарисовал на бумаге их цвет и толщину до намокания. Оставил в четырёх блюдцах на ночь, затем развесил возле мастерской.

Пенька потемнела и долго оставалась холодной на ощупь. Шерсть промокла неравномерно: снаружи вода собиралась каплями, но сжатая нить всё же отдала влагу пальцам. Нейлон выглядел почти прежним. Резина не изменилась заметно.

На следующий день пеньковая нить стала жёстче. Шерстяная высохла с изгибами. Нейлон сохранил форму узла.

Каллум хотел проверить огонь. В книге говорилось, что некоторые искусственные волокна плавятся, а натуральные горят иначе. Он уже приготовил металлическую крышку и ведро воды, когда Мойра увидела возле двери свечу.

— Что собираешься жечь? — Мойра остановилась в дверях мастерской.

— По одному концу ниток.

— Зачем?

— Узнать, какие плавятся.

Мойра посмотрела на четыре образца, затем на закрытую дверь мастерской.

— И чем будешь дышать, пока узнаёшь?

Каллум не ответил.

— Нейлон убери. Резину тем более. Шерсть и пеньку можешь поджечь снаружи, если я рядом. Незнакомую ткань не жгут носом над дымом.

— Я не собирался носом.

— Дым сам найдёт.

Опыт провели на каменной плите во дворе. Пенька загорелась маленьким жёлтым пламенем и оставила серый пепел. Шерсть съёжилась, потемнела и запахла палёными волосами. Эйлин вышла на крыльцо, скривилась и спросила, зачем брат портит воздух.

Нейлон и резину Каллум не поджёг. Это оставило таблицу незаконченной, но незаконченная таблица была лучше дыма неизвестного состава в лёгких.

Рабочие перчатки тем более остались целыми. Отрезать от них кусок ради сравнения означало уничтожить часть единственной награды. Каллум мог проверять только естественно повреждённые края, а там пока не торчало ни одной свободной нити.

Он рассматривал ладонь под увеличительным стеклом. Чёрное покрытие имело крошечные неровности. На сгибах оно становилось светлее, но не отслаивалось. Ткань манжеты состояла из переплетённых серых волокон, среди которых попадались более блестящие.

Это могло означать смесь материалов. Могло — разный свет. Без отдельного волокна и знания Каллум только угадывал.

В таблице рядом с перчатками он написал не название вещества, а:

«СИСТЕМА СКАЗАЛА — СИНТЕТИЧЕСКОЕ. КАКОЕ ИМЕННО — НЕ СКАЗАЛА».

В тетради появились правила:

ОБЫЧНЫЙ ПРЕДМЕТ МОЖЕТ БЫТЬ ИЗ НЕЗНАКОМОГО МАТЕРИАЛА.

ЛЮДИ НЕ ИЩУТ ЧУДО, ЕСЛИ ЕСТЬ ПРОСТОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ.

НЕЗНАКОМОЕ СЛОВО НЕ ОЗНАЧАЕТ НЕОБЫЧНОЕ СВОЙСТВО.

НЕ НАДО ПОКАЗЫВАТЬ БОЛЬШЕ, ЧЕМ НУЖНО.

До осени система не появлялась.

Каллум проверял всё реже. Иногда проходила неделя, прежде чем он вспоминал вызвать состояние.

ДОСТИЖЕНИЯ: 1

БИЛЕТЫ: 0

ПОЛУЧЕННЫЕ НАГРАДЫ: 1

Числа не менялись от перенесённых камней, собранной шерсти или выученных слов.

Рабочие перчатки постепенно становились просто летней вещью. Каллум надевал их у стены, снимал перед механизмами, сушил на крючке и иногда забывал проверить, где они лежат.

За лето он выяснил их настоящую пользу. В перчатках можно было дольше таскать камни, не стирая ладони. Чёрное покрытие удерживало мокрую верёвку лучше голой кожи. Колючая проволока всё равно могла проколоть ткань, поэтому к ней отец не подпускал, зато шерсть, грязь и шершавое дерево перестали быть причиной закончить работу раньше.

Перчатки не сделали Каллума сильнее. Они позволяли дольше пользоваться той небольшой силой, которая у него уже была. Это стало первым понятным ему видом усиления.

Только он знал, что они никогда не висели в магазине, не лежали в траве и не принадлежали Макферсонам.

Они выпали из ряда, где мелькали красная бутылка, серебряная рыба, зелёная дверь и вещи, которых Каллум не умел назвать.

Чтобы увидеть следующую, требовался билет.

А система молчала всё лето.

Глава 8

Каллуму исполнилось шесть в дождливый октябрьский понедельник.

Утром ничего особенного не произошло. Мойра разбудила его раньше Эйлин, велела умыться холодной водой и поставила миску овсяной каши. Дуглас уже ушёл к овцам. За окном серело низкое небо, по стеклу ползли капли.

— С днём рождения, — сонно сказала Эйлин и толкнула маленький свёрток.

Внутри лежал мешочек из тёмно-синей ткани с красным шнурком. Швы шли немного криво, зато подкладка была двойной.

— Для камней, — объяснила сестра. — Или бумажек. Только не клади мокрых червей.

— Я никогда не клал червей к бумажкам.

— Значит, подарок уже помогает.

Каллум проверил шнурок. Он затягивался туго, но держал. Мешочек понравился, хотя настоящие системные записи всё равно лежали под расшатанной половицей.

— Ты сама сшила? — Каллум развернул подарок.

— Нет, овцы ночью.

Каллум провёл пальцем по кривому шву. Эйлин сразу протянула руку забрать подарок.

Каллум прижал подарок к груди.

— Я не сказал, что плохо.

Мойра подарила две пары новых шерстяных носков. Дуглас вечером обещал принести кое-что из мастерской. День рождения выглядел как обычный понедельник с несколькими вещами сверху.

Каллум доел половину каши, когда перед глазами возникло белое окно.

ДОСТИЖЕНИЕ ВЫПОЛНЕНО

ДОСТИГНУТ ВОЗРАСТ: 6 ЛЕТ

НАГРАДА: ОБЫЧНЫЙ БИЛЕТ (1 ШТУКА)

Ложка остановилась возле рта.

— Горячо? — спросила Мойра.

Каллум втянул кашу и обжёг язык.

— Немного.

Он закрыл сообщение. Сердце билось быстрее, но Эйлин смотрела в тарелку, Мойра резала хлеб.

Система не молчала навсегда.

Она ждала дня рождения.

Это был первый повторяемый закон, который Каллум мог увидеть. Ягнёнок дал достижение за событие. Возраст пришёл без действия, ровно в нужный день. Если правило сохранится, следующий билет появится через год.

Год казался очень долгим. Но впервые у ожидания имелся конец.

В школе Каллум думал о билете почти постоянно. Ошибся в двух примерах, хотя обычно решал такие легко, и написал букву слишком близко к краю.

— Ты сегодня старше или только важнее выглядишь? — спросил Финли Макферсон, заглядывая в тетрадь.

— А ты всё тот же, — ответил Каллум. — Я проверил по первому вопросу.

Финли нахмурился, пытаясь решить, обидели ли его. Миссис Грант велела обоим смотреть в собственные тетради.

На перемене дети поздравили Каллума ещё раз, потому что Морна принесла две карамели и одну отдала ему. Финли предложил обменять на стеклянный шарик. Каллум отказался. Обычная карамель принадлежала этому дню, а билет — другой его части, о которой нельзя говорить.

Использовать крутку в школе он не собирался. Первая награда выпала прямо наружу. Если новая вещь окажется большой, шумной или живой, спрятать в классе не получится. Даже маленький предмет потребует объяснения.

Один раз Каллум всё же вызвал вопрос использования в туалетной кабинке. Белые строки появились. Он смотрел на «ДА» несколько секунд, затем выбрал «НЕТ».

Закрытая дверь не делала школу безопасным местом. Кто-нибудь мог постучать. Награда могла не поместиться. Каллум не хотел провести день, охраняя невозможную вещь в ранце.

Он проверил только одно: билет не исчез после отказа.

БИЛЕТЫ: ОБЫЧНЫЙ (1)

Никакого срока рядом не было. Это не доказывало, что срока нет вообще, но позволяло дождаться хотя бы вечера.

В дверь постучали.

— Ты там уснул? — спросил Финли.

Каллум закрыл окно.

Каллум промолчал. Это не мешало думать и заставляло Финли самостоятельно решать, считать ли его спящим.

— Если ты так притворяешься, получается неубедительно, — сообщил тот.

Финли несколько секунд переваривал это за дверью, потом потребовал освободить кабинку. Каллум вышел и вымыл руки дольше обычного, чтобы лицо перестало выглядеть напряжённым.

На следующем уроке миссис Грант раздала цветные картонные полоски и велела сложить из них узор. Каллум построил квадрат, затем треугольник внутри. Белая строка билета всё время ощущалась рядом. Не видимая, но готовая открыться от одной мысли.

Он поймал себя на том, что выбирает движения слишком медленно. Морна уже склеила дом с красной крышей. Финли сделал нечто, похожее на лодку, и успел приклеить рукав к парте. Каллум всё ещё перекладывал одну синюю полоску.

— Клей высохнет раньше, чем ты решишь, — сказала миссис Грант.

— Я хочу ровно.

— Ровно не означает никогда.

Каллум прижал полоску. Она легла немного косо. Исправлять было поздно.

Билет тоже не становился безопаснее от одного ожидания. Вечером всё равно придётся выбрать момент и принять случайный результат. Но разница между промедлением и подготовкой существовала. В школе он не мог подготовить место. Дома мог поставить миску, одеяло и корзину.

На обеде Морна спросила, что ему подарят вечером.

Каллум признался, что так и не придумал, чего хочет. Морна напомнила: мать спрашивала заранее именно для того, чтобы не решать это за обедом.

Каллум представил, как объясняет Мойре: нужна пустая комната, крепкий ящик, ведро воды и, возможно, клетка. Вместо этого сказал:

— Хорошую бумагу, — решил Каллум. — Такую, на которой чернила не расползаются.

Морна заявила, что только он способен превратить школьную принадлежность в праздничное желание.

Обычные подарки выбирали люди, которые знали Каллума. Сестра сшила мешочек для камней. Мать связала носки нужного размера. Отец что-то делал в мастерской. Даже когда вещь не нравилась, у неё имелась причина попасть именно к нему.

Система причины не обещала.

Мысль помогла перестать гадать, что выпадет. Не полностью. На уроке чтения Каллум трижды вернулся к одной строке, потому что вместо героя книги представлял вчерашнюю полосу наград. Но он больше не пытался уговорить билет дать полезное.

Во дворе дети играли мокрым кожаным мячом. Каллум сначала не хотел участвовать: если билет вдруг появится сам или исчезнет от удара, он ничего не сможет сделать. Потом вспомнил, что первое сообщение ждало, пока он его прочитает. Система не требовала сидеть неподвижно рядом с наградой.

Он вышел.

Мяч попал ему в плечо, Финли поскользнулся, Морна закричала, что линия ворот была в другом месте. На несколько минут Каллум перестал думать о билете совсем.

Когда вспомнил, испытал короткий страх и тут же вызвал состояние.

БИЛЕТЫ: ОБЫЧНЫЙ (1)

Награда ждала без его внимания.

Это тоже было знанием. Система не исчезала, если Каллум жил обычный день.

После уроков он не побежал домой. Дождался автобуса, помог Эйлин донести книги и не открывал окно по дороге. Сестра дважды спросила, почему он такой тихий.

— Мне шесть, — напомнил Каллум. — Я должен сначала подумать.

— Судя по твоему лицу, это тяжёлая работа, — заметила Эйлин.

Дома пришлось кормить кур и переодеваться. Затем пришли Макферсоны. Мойра испекла яблочный пирог, Дуглас подарил деревянную коробку с крышкой на маленьких медных петлях. Внутри лежали карандаш, короткая линейка и три листа плотной бумаги.

— Для записей, — сказал отец. — Чтобы они больше не жили под матрасом.

Каллум едва не спросил, откуда Дуглас знает. Потом вспомнил обычные школьные листы возле кровати. Тайник под половицей отец не нашёл.

— Ты сделал коробку?

— Верх и низ. Петли старые.

Каллум провёл по гладкой крышке. Пахло свежей стружкой и маслом. На углу остался маленький след ножа.

— Почему здесь выемка?

— Потому что рука соскользнула.

— Можно исправить.

— Можно снять ещё дерева. А можно оставить напоминание не снимать лишнее.

Коробка была обычной и при этом единственной. Каллум поставил внутрь синий мешочек. Тот поместился точно по длине, словно подарки договорились заранее, хотя Эйлин утверждала, что ничего не знала.

Пирог съели почти весь. Финли доказывал, что шесть свечей нужно задувать по одной, иначе желание делится между ними. Эйлин сказала, что он выдумывает.

— Если по одной, последнее желание будет самое сильное, — настаивал Финли.

— Тогда первые пять свечей бесполезны, — ответила она.

Каллум задул все сразу и пожелал остаться ночью один хотя бы на пять минут.

Желание исполнилось только после десяти.

Эйлин ушла вниз за водой. Мойра складывала посуду. Дуглас провожал Макферсонов до дороги. Каллум закрыл дверь спальни, сел между кроватями и вызвал билет.

ИСПОЛЬЗОВАТЬ ОБЫЧНЫЙ БИЛЕТ? ДА / НЕТ

Он проверил комнату. Под кроватью стояла новая коробка. Рядом лежало старое одеяло: если выпадет хрупкое, не разобьётся о доски. Для жидкости Каллум поставил миску. Для живого — корзину, хотя понимал, что птицу она не удержит.

Снизу доносились голоса. Шаги пока не поднимались.

Каллум выбрал «да».

Перед глазами понеслась полоса изображений.

Зелёный сапог.

Связка белых перьев.

Стеклянная трубка.

Чёрное колесо.

Комок рыжей шерсти.

Деревянная дверь.

Чашка с тремя ручками.

Серебряная рыба.

Маленькое дерево в горшке.

После перчаток Каллум знал, что желание ничего не выбирает. Но всё равно успевал думать: рыба может быть живой, горшок разобьётся, дверь не поместится.

Изображения замедлились.

Мимо прошли мешок красного песка, сломанный нож и пустой тёмный квадрат.

Полоса дёрнулась назад и остановилась на квадрате.

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО

РЕДКОСТЬ: РЕДКАЯ

НАЗВАНИЕ: МАЛОЕ ЛИЧНОЕ ХРАНИЛИЩЕ

ОПИСАНИЕ: СОЗДАЁТ ПРИВЯЗАННОЕ К ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ ИЗОЛИРОВАННОЕ ПРОСТРАНСТВО ОБЪЁМОМ 0,5 КУБИЧЕСКОГО МЕТРА. ПРЕДНАЗНАЧЕНО ДЛЯ ХРАНЕНИЯ НЕЖИВОЙ МАТЕРИИ. ПРЕДЕЛ ДОПУСТИМОЙ МАССЫ: 100 КИЛОГРАММОВ.

Каллум прочитал описание дважды.

Половина кубического метра ничего не объясняла. Он знал метр как длину школьной палки, но объём пока представлял плохо. Сто килограммов означали много — больше него самого и, вероятно, Эйлин вместе. Насколько больше, он не знал.

«Изолированное» звучало как закрытое от остального. «Привязанное к пользователю» — как принадлежащее только ему. Слово «материя» было незнакомым в таком употреблении. По смыслу означало вещи, но почему система не написала просто «вещи»?

Главным оставалось другое.

Хранилище нельзя уронить на пол. Оно не закричит, не разобьётся и не выползет из-под кровати.

Внизу появилась строка:

ПРИНЯТЬ СВОЙСТВО? ДА / НЕТ

Каллум насторожился. Перчатки требовалось извлечь. Теперь система предлагала изменить что-то, связанное с ним самим.

Он перечитал «предназначено для хранения неживой материи». Значит, живое либо не принималось, либо погибало. Проверять на человеке или животном нельзя. Ограничение массы могло означать, что лишняя вещь не войдёт. Или что хранилище сломается.

Из коридора донеслись шаги Эйлин.

Времени на размышление не осталось. Отказ мог уничтожить награду. Принятие, по описанию, только создавало пространство.

Каллум выбрал «да».

СВОЙСТВО ПОЛУЧЕНО

Карточка исчезла.

Он пошевелил руками, проверил живот и грудь. Ничего не болело. Комната не стала больше, новой двери не появилось. Каллум попытался мысленно спросить «где», но получил лишь странное ощущение пустого места рядом с мыслью.

Эйлин толкнула дверь.

Она не открылась сразу, потому что Каллум сидел рядом и край одеяла попал под створку.

— Почему заперся? — Эйлин дёрнула дверь ещё раз.

Каллум объяснил, что дверь прижало одеялом, но это прозвучало недостаточно убедительно даже для него самого.

Он показал край. На этот раз объяснение было полностью правдивым.

Эйлин посмотрела на миску, корзину и покрывало.

— Что делаешь?

— Проверяю подарок.

Каллум взял деревянную коробку и открыл крышку.

— Для этого нужна миска? — Сестра посмотрела на посуду возле кровати.

Каллум хотел использовать её как подставку, пока не выяснил очевидное: коробка была шире.

Сестра пожала плечами, поставила кружку возле кровати и начала переодеваться. Каллум убрал миску и корзину на место, стараясь не выглядеть слишком торопливым.

В тот вечер он больше не пытался вызвать хранилище. Лежал под одеялом и ощущал только нетерпение. Хотел коснуться коробки и проверить, исчезнет ли. Хотел узнать, можно ли вернуть. Хотел положить внутрь записи до того, как кто-нибудь найдёт половицу.

Но первый опыт рядом с Эйлин мог стать последним секретным опытом.

Каллум дождался, пока сестра уснёт, затем всё равно не рискнул. Она могла проснуться от скрипа или увидеть предмет в момент появления.

Где-то рядом теперь существовало пустое место размером, которого он не понимал.

Оно принадлежало только ему.

Если описание не обманывало, впервые у Каллума появилось место, куда никто из семьи не мог заглянуть случайно.

Но тайник был только самым очевидным применением.

Внутри можно хранить инструменты, которые ему ещё рано оставлять на виду. Можно носить воду и еду, не занимая руки. Можно собирать материалы, не выбрасывая один ради другого. Если следующая награда окажется опасной, её не придётся прятать под кроватью рядом с Эйлин.

Полку в чулане рано или поздно найдут. Хранилище могло стать первым имуществом, которое действительно зависело только от решений Каллума.

Но сначала требовалось убедиться, что оттуда можно достать положенное обратно.

Глава 9

Проверить хранилище Каллум смог только на следующий день.

Утром Эйлин собиралась в школу и не могла найти тетрадь по арифметике. Мойра следила за кашей, Дуглас искал потерянный ремень от фонаря. Каллум трижды начинал подниматься наверх и трижды получал новое поручение.

После завтрака нужно было покормить кур.

Потом принести щепу.

Потом мать обнаружила, что он не застелил кровать.

— Я застелю позже, — пообещал Каллум, не отрываясь от своего занятия.

Мойра молча посмотрела на незастеленную кровать, потом на сына. Каллум знал этот взгляд: если он действительно не собирался забывать, проще было доказать это сейчас.

Новое пустое пространство принадлежало только Каллуму. Свободное время по-прежнему принадлежало всей семье.

Во время каждого дела он чувствовал награду рядом с мыслью. Не само место, а возможность обратиться к нему. Это напоминало слово, которое вертится на языке: Каллум не видел его, но знал, что оно есть.

Он попытался вызвать хранилище, пока сыпал зерно курам.

Перед глазами ничего не появилось. Никакой двери, карточки или внутренней комнаты. Только ощущение пустоты — не в животе и не в груди, а где-то сбоку от обычных мыслей.

Курица клюнула его в сапог.

— Отойди, — сказал Каллум.

Она не отошла.

Первый опыт пришлось отложить.

После обеда Дуглас уехал к Макферсонам, Мойра занялась стиркой, а Эйлин сидела на кухне над арифметикой. Каллум взял жестяную кружку и направился за сарай.

— Куда? — крикнула мать.

Он остановился. Просто исчезнуть из кухни с кружкой оказалось недостаточно обычным.

— Попить хочу, — ответил Каллум, стараясь заслонить кружку бедром.

Эйлин перевела взгляд с посуды на ручей. Для воды из бочки кружку не требовалось прятать.

— Не лезь к ручью. Возьми из бочки, — велела сестра и освободила ему дорогу.

Каллум набрал воду из бочки, сделал несколько глотков и только потом спрятался в узком проходе между стеной мастерской и старым навесом. Отсюда не было видно окон дома. Земля оставалась влажной после дождя, у стены рос тёмный мох, сверху свисал край ржавого желоба.

Он выглянул в обе стороны.

Поставил кружку на землю.

Подумал о хранилище.

Ощущение пустоты стало яснее. У него не было стен, пола или света. Каллум не мог представить, большое ли оно и можно ли туда заглянуть. Система назвала объём, но цифры плохо превращались в форму. Место просто ждало предмет.

Он коснулся кружки и представил её внутри.

Кружка исчезла.

Каллум отдёрнул руку. На мокрой земле остался круглый след от донышка. Несколько капель блестели там, где качнулась вода.

Он заглянул под доски. Потом за ящик. Даже провёл ладонью по земле, хотя видел сам момент исчезновения.

Кружки не было.

Но она ощущалась в пустом месте: холодная, металлическая, наполовину наполненная водой. Каллум знал о её положении почти так же, как знал положение собственной руки с закрытыми глазами.

Он протянул ладонь и захотел вернуть кружку.

Она появилась чуть выше пальцев. Каллум едва успел поймать. Вода качнулась и плеснула на рукав.

Он рассмеялся, потом тут же оглянулся.

Никто не пришёл.

Следующие несколько минут Каллум убирал кружку и возвращал её. Сначала держал обеими руками, затем одной. Пробовал касаться ручки, края и донышка. Хранилище принимало предмет целиком независимо от места касания.

Он поставил кружку на бок. Убрал. Вернул над травой.

Она появилась лежащей и упала всего на толщину пальца. Значит, положение сохранялось.

Каллум перевернул кружку вверх дном, прижал к земле и убрал. При извлечении она оставалась перевёрнутой.

Потом налил немного воды, положил на бок и приготовился к луже. Кружка исчезла раньше, чем вода успела вытечь. Внутри хранилища она ощущалась лежащей. Когда Каллум вернул её через несколько секунд, вода выплеснулась на землю так, словно пауза ничего не изменила.

Он вытер руки о штаны и записал на клочке бумаги:

«ПОЛОЖЕНИЕ ОСТАЁТСЯ. ВОДА ЖДЁТ ВНУТРИ?»

Слово «ждёт» показалось странным, но подходило лучше остальных.

Несколько секунд с водой ничего не доказывали. Она могла вытекать очень медленно или остановиться по другой причине. Каллум решил оставить кружку внутри до вечера.

Это означало лишиться материнской посуды на несколько часов. Он вернул кружку, вылил землю, вымыл и отнёс на кухню прежде, чем Мойра заметила пропажу. Для долгого опыта требовалась собственная ёмкость.

В деревянной коробке нашлась маленькая жестянка из-под леденцов. Дуглас отдал её Каллуму для кнопок, поэтому принадлежность была понятной. Кнопки он пересыпал в синий мешочек, налил в жестянку воду и поставил на бок на сухом листе бумаги.

Вода сразу поползла к краю крышки.

Каллум убрал жестянку.

Через час извлёк над другим сухим листом. Первая капля появилась только после возвращения, прошла по тому же месту и упала на бумагу.

Он снова убрал ёмкость — теперь на ночь. Утром капля продолжила путь, словно между двумя мгновениями ничего не было.

Хранилище не просто удерживало воду невидимой стенкой. Внутри не происходило само вытекание.

Каллум проверил другое изменение.

Отрезал от собственного яблока две тонкие дольки. Одну положил на блюдце возле окна, вторую — на кусочек бумаги в хранилище. Через час наружная поверхность стала бурой и суховатой. Внутренняя осталась светлой.

Через день он извлёк вторую. Она начала темнеть только с этого момента.

Каллум съел обе, чтобы мать не нашла еду среди опытов. Потемневшая была мягче по краю, но не испорчена.

Третьей проверкой стал тёплый камень. Он подержал небольшой плоский обломок возле кухонной печи, пока тот не стал приятно горячим, завернул в ткань и убрал. Рядом оставил похожий камень снаружи.

Через полчаса наружный остыл. Извлечённый сохранил тепло.

— Почему ты греешь камни? — спросила Эйлин, появившись в дверях.

Каллум спрятал обе руки за спину. Один камень лежал в ладони, второй уже исчез.

— Холодные неприятно держать.

— Тогда не держи.

Она ушла, не дожидаясь объяснения. Каллум записал результат и добавил новое предостережение: тёплая вещь после нескольких часов могла выглядеть подозрительно. Если зимой достать горячий камень из пустого кармана, простого объяснения не будет.

Он хотел проверить огонь, но даже шестилетнему Каллуму было понятно, что горящая свеча — плохой первый предмет. Если хранилище остановит пламя, внутри останется огонь. Если не остановит, огонь окажется в неизвестном месте рядом со всеми записями. Если свеча не примется как часть горения, опыт ничего не даст.

Вместо неё Каллум использовал мокрую нитку.

Два одинаковых отрезка он намочил, выжал и один повесил возле печи, второй убрал. Через час первый высох. Второй после извлечения всё ещё был влажным.

К вечеру на листе появилось:

ВНУТРИ НЕ ТЕЧЁТ.

НЕ ОСТЫВАЕТ.

НЕ СОХНЕТ.

ЯБЛОКО НЕ ТЕМНЕЕТ.

Слово «время» Каллум написал ниже, обвёл и поставил вопросительный знак. Может быть, время действительно не шло. Может быть, хранилище отдельно сохраняло воду, тепло и еду. Но одно объяснение подходило сразу ко всем опытам.

Проверить часы было нельзя. Собственных часов у Каллума не было, а кухонные слишком велики и принадлежали семье. Даже если убрать будильник Эйлин, исчезновение заметят раньше результата.

Он отложил прямую проверку до дня, когда часы станут его вещью.

Объём тоже требовал опытов.

Половину кубического метра Каллум пытался представить как большой куб. Школьная метровая линейка была почти с него ростом, но «половина кубического» не означала половину длины. Если разрезать куб пополам, получится прямоугольный ящик. Если сделать стороны короче, число меняется сразу в нескольких местах.

Он построил форму из бечёвки и четырёх палочек, затем понял, что отметил только квадрат на земле. У объёма требовалась высота.

Дуглас застал сына за попыткой привязать вторую рамку над первой.

— Что строишь?

— Половину кубического метра.

Отец посмотрел на перекошенные палочки.

— Пока строишь плохой забор.

— Как выглядит половина кубического метра?

Дуглас взял рулетку, отмерил по метру вдоль пола и показал высоту примерно до середины голени взрослого.

— Вот ящик метр на метр и полметра вверх. Это будет половина кубометра.

— А если высокий и узкий?

— Тогда считай длину, ширину и высоту. Формы могут быть разными, объём — одинаковым.

Каллум внимательно посмотрел на воображаемый ящик. Он оказался больше ожидаемого. Туда поместилось бы много кружек, но не целая овца, если только складывать её способом, о котором Каллум думать не хотел.

— Зачем тебе? — спросил Дуглас.

— В книге было.

— Тогда в книге должна быть и картинка.

Картинки не было, но отец не попросил показать страницу. Каллум разобрал рамку и сохранил размеры в тетради.

Вес в сто килограммов измерить оказалось ещё труднее. Каллум весил намного меньше. Даже полный мешок корма не принадлежал ему и был слишком тяжёлым для безопасного опыта.

Он начал с собственных камней. Складывал их в деревянную коробку и убирал вместе. Хранилище принимало. Добавлял по одному, пока коробка не стала настолько тяжёлой, что Каллум едва отрывал её от земли.

Награда всё равно принимала груз.

Это показало полезную разницу: ограничение хранилища было выше силы Каллума. Он мог убрать то, что способен лишь немного приподнять или сдвинуть, а потом извлечь в другом месте. Но появляющийся тяжёлый ящик мог упасть на ногу.

Каллум вернул коробку над землёй с высоты ладони. Она ударила глухо, дно треснуло, один камень выкатился.

Он испугался не шума, а подарка Дугласа. Быстро вынул камни и прижал треснувшую доску. Щель осталась.

Вечером отец увидел повреждение.

— Уронил? — Мойра осмотрела расколотый угол коробки.

Каллум признался и сразу показал целые пальцы ног.

— Тогда повезло коробке меньше. Завтра склеим, — решила мать.

Каллум не признался, что уронил её из пустого пространства. Ложь не потребовалась: он действительно уронил.

После ремонта появилось правило:

ТЯЖЁЛОЕ ВОЗВРАЩАТЬ ТОЛЬКО НА ОПОРУ. НЕ НА РУКИ.

Границу в сто килограммов он не проверил. Для этого потребовалось бы опасно тяжёлое или чужое имущество. Достаточно было знать, что предел существует и пока лежит выше того, чем шестилетний ребёнок способен разумно распоряжаться.

Следующим стал камень размером с яйцо. Он исчез.

Короткая палка — тоже.

Два камня одновременно Каллум удержал в одной ладони и убрал вместе. Внутри они ощущались отдельными. Он вызвал только один. Второй остался.

Значит, хранилище не превращало всё положенное вместе в один предмет.

Горсть рыхлой земли принялась иначе. Каллум набрал её с земли и попытался убрать. Исчезли только плотные комки, которых касались пальцы; мелкая почва просыпалась между ними. Он повторил с землёй в кружке. Теперь кружка исчезла вместе со всем содержимым.

— Сосуд считается частью? — прошептал Каллум.

Он вернул кружку и высыпал землю. Отдельные предметы можно было убрать вместе, если они находились внутри его вещи. Но получится ли вызвать землю без кружки? Каллум представил только содержимое.

Ничего.

Представил кружку — она появилась с землёй.

Возможно, мелкая земля не считалась отдельным предметом. Возможно, Каллум просто не умел выбрать её внутри.

Вопрос отправился в записи.

Возле стены стоял пустой деревянный ящик. Каллум положил ладони на край и попытался убрать.

В ощущении хранилища словно возникло сопротивление. Ящик дрогнул — или Каллум сам его качнул, — но не исчез.

Он был слишком большим, слишком тяжёлым или чужим.

Чтобы различить причины, мальчик принёс собственную деревянную коробку, подаренную на день рождения. Она легко помещалась под мышкой, внутри лежали карандаш и линейка.

Коробка исчезла целиком.

Каллум вызвал её обратно, открыл крышку и пересчитал содержимое. Карандаш и линейка остались на местах.

Он снова убрал коробку. Попытался извлечь только карандаш.

Карандаш появился в руке.

Значит, содержимое не становилось недоступным. Каллум убрал карандаш отдельно и вызвал коробку. Внутри лежала только линейка.

Это было полезно и немного тревожно. Если он забудет, что предмет находится внутри другого, хранилище всё равно должно позволить его найти. Пока вещей мало, ошибка невозможна. Потом — неизвестно.

Каллум вернул коробку под кровать и попробовал материнское ведро. Оно было пустым и легче ящика.

Не исчезло.

Значит, дело было не только в размере.

Он уже хотел проверить садовую лопатку, когда услышал голос:

— Ты что делаешь?

Каллум обернулся так резко, что ударился локтем о стену.

Эйлин стояла возле угла мастерской, прижимая учебник к груди. Он не услышал её шагов по влажной земле.

— Ничего, — слишком быстро ответил Каллум.

— Ты десять минут ходишь туда-сюда с маминой кружкой.

Кружка находилась в хранилище.

Каллум посмотрел на пустые руки и впервые понял: отсутствие предмета тоже может выдать секрет.

— Поставил и теперь не помню куда, — сказал он.

Эйлин напомнила, что минуту назад кружка была у него в руке.

Эйлин посмотрела на землю. Круглые влажные следы тянулись между бочкой и навесом. Один был совсем рядом с сапогом Каллума, но кружки нигде не лежало.

— Как можно потерять кружку за стеной? — Эйлин заглянула ему за плечо.

Каллум продолжил поиски, не отвечая. Сестра демонстративно подняла собственную кружку как доказательство того, что посуда обычно остаётся в мире.

Каллум не нашёл ответа.

— Мама зовёт есть, — сказала Эйлин. — И кружку найди, а то скажу.

Она ушла.

Каллум дождался, пока шаги стихнут, извлёк кружку за ящиком и поднял с земли так, будто нашёл. Потом специально испачкал донышко влажной почвой.

На кухне Эйлин посмотрела на кружку, но ничего не сказала.

У Каллума появилось новое правило: предмет нельзя убирать, если кто-то помнит его в руках и может спросить, куда он делся.

После еды он продолжил опыты в спальне. Дверь оставил приоткрытой, чтобы слышать лестницу.

Собственная одежда не исчезала, пока была надета. Каллум касался рукава и представлял его внутри — ничего. Снятый носок хранилище приняло сразу.

Он попробовал убрать шнурок, не вынимая из ботинка. Не получилось. После того как вытащил, шнурок исчез.

Это могло означать, что часть вещи нельзя отделить без физического отделения. Каллум потянул себя за волос и попытался убрать один волос, всё ещё растущий из головы.

Ничего.

Он дёрнул сильнее, поморщился и посмотрел на вырванный волос между пальцами. Теперь хранилище приняло.

Каллум сразу вернул его, затем выбросил. Хранить собственный волос не было причины.

С живым возникла неожиданная граница.

По подоконнику полз маленький жук. Каллум подставил ладонь, дождался, пока тот заберётся, и попробовал убрать.

Жук остался.

Он ползал между пальцами, щекоча кожу. Каллум повторил несколько раз. Хранилище не отзывалось.

На полу лежала мёртвая муха. Её система приняла сразу.

Каллум так быстро извлёк муху обратно, что она упала ему на колено. Он смахнул её и долго вытирал пальцы о штаны.

Живое не принималось. По крайней мере, маленькое живое насекомое.

Куриное яйцо хранилище приняло.

Каллум держал его над ладонью, ощущая гладкую скорлупу, и вдруг подумал о цыплёнке внутри. Яйцо вернулось в ту же секунду. Он побежал к гнезду и осторожно положил обратно.

Только вечером вспомнил, что петуха у них не было. Значит, цыплёнка тоже.

Но хранилище приняло яйцо как неживой предмет. Если однажды попадётся оплодотворённое, граница может проходить не по оболочке, а по жизни внутри. Проверять это Каллум не собирался.

Чужие вещи оставались сложнее.

Вечером он попросил у Эйлин старый обломок карандаша.

— Зачем? — спросила Эйлин, не отдавая карандаш.

— На один маленький рисунок. Новый для этого жалко.

— Бери, — разрешила она наконец.

Карандаш исчез в хранилище без сопротивления.

Каллум вернул его на стол.

— Возьми обратно, — Каллум протянул карандаш.

Эйлин с подозрением спросила, как он успел нарисовать всё задуманное за одну минуту.

— Да, — соврал Каллум слишком быстро.

Эйлин пожала плечами и сунула обломок в пенал. Теперь хранилище его не принимало.

Разрешение меняло принадлежность, но не всякое разрешение. Мать разрешала Каллуму пить из кружки, однако кружка оставалась семейной. Эйлин сказала «бери» так, будто отдала карандаш навсегда. Когда взяла обратно, он снова стал её.

Каллум не знал, понимала ли система слова или намерение владельца.

Он записал вопрос, затем спрятал лист под половицу. Рядом уже лежали перчатки и прежние заметки.

Половой настил скрипнул.

Каллум замер. Доска поднималась труднее, чем месяц назад. Дерево разбухло от сырости, а край начал крошиться. Если продолжать открывать тайник каждый день, Мойра заметит царапины во время уборки или Дуглас решит закрепить расшатанный пол.

В ту ночь Каллум перенёс в хранилище рабочие перчатки, системные записи и новую коробку. Под половицей оставил только пыль и старую щепку. Потом осторожно прижал доску обратно.

Тайник исчез.

Это облегчало жизнь. Никто не мог случайно найти невозможные записи. Не требовалось ждать пустой спальни, чтобы достать перчатки. Каллум мог носить важные вещи при себе, не чувствуя их веса.

Одновременно ложь стала проще. Любой предмет можно было убрать прежде, чем начнут искать. Любую мелочь — присвоить, если система почему-то позволит. Никакой выпуклости под рубашкой, никакого звона в кармане.

Каллум разложил перед собой новый лист и написал крупными буквами:

«ЖИВОЕ НЕ ПРИНИМАЕТ».

Ниже:

«ЧУЖОЕ НЕ ПРИНИМАЕТ, ПОКА НЕ ОТДАЛИ».

Он подумал о кружке и исправил:

«ПОКА НЕ ОТДАЛИ НАВСЕГДА».

Следующая строка:

«ВОДА В КРУЖКЕ НЕ ВЫЛИВАЕТСЯ, ПОКА ВНУТРИ».

И последняя:

«НЕ УБИРАТЬ ВЕЩЬ, ЕСЛИ КТО-ТО ТОЛЬКО ЧТО ЕЁ ВИДЕЛ».

Каллум перечитал.

Первые три правила описывали хранилище. Последнее — людей.

Уже в первый день оно оказалось не менее важным.

На следующей странице Каллум начал список того, что хотел держать внутри: молоток, перчатки, записи, еду, воду, верёвку и хорошие камни.

Потом добавил найденные винты. Гладкую палку. Две пустые коробки. Кусок синего стекла, который однажды видел у дороги.

Список быстро стал длиннее страницы.

Каллум посмотрел на старую щепку, оставленную под половицей, и не стал убирать её только потому, что теперь мог. Если вещь не была нужна снаружи, внутри она полезнее не становилась.

Он сложил лист и убрал в хранилище. Сам список занял место первым.

Глава 10

Первые недели после получения хранилища Каллум пытался положить туда всё, до чего мог дотянуться.

Карандаши исчезали легко. Камни — тоже. Пустая кружка помещалась, полная водой отказывалась только в том случае, если Каллум пытался убрать одну воду без самой кружки. Деревянная коробка исчезала вместе с содержимым, если принадлежала ему и целиком умещалась в допустимый объём.

Живое система не принимала.

Каллум выяснил это не на животном. Он положил в спичечную коробку мокрую вату и три зерна овса. Сухие зёрна исчезли. Одно, из которого уже показался белый корешок, осталось на ладони.

ЖИВЫЕ СУЩЕСТВА НЕ МОГУТ БЫТЬ ПОМЕЩЕНЫ В ЛИЧНОЕ ХРАНИЛИЩЕ

Сообщение успокоило и сразу породило новые вопросы. Система считала живым проросшее зерно, но не сухое. Каллум не знал, в какой именно момент одно становилось другим. Проверять на насекомых, мышах или птенцах он не стал.

Время внутри будто останавливалось. Мокрая нитка оставалась мокрой. Тёплый камень не остывал. Отломленный кусок яблока не темнел, пока лежал в пустом пространстве, а после извлечения начинал портиться как обычно.

С водой всё оказалось сложнее.

Каллум наполнил две одинаковые кружки до проведённой углём черты. Одну поставил под кровать, вторую убрал в хранилище. Через сутки вода под кроватью стала холодной, на поверхности плавала пылинка. Извлечённая кружка сохранила ту же слабую теплоту, с которой исчезла.

Он решил оставить её ещё на неделю.

На третий день Эйлин нашла контрольную кружку.

— Почему у тебя вода под кроватью? — спросила она, держа её двумя пальцами.

Каллум сначала сказал, что забыл её утром, но Эйлин напомнила: сейчас уже вечер, а он никогда не пил в постели. Объяснение становилось хуже с каждым словом.

Каллум забрал кружку и вылил воду. Опыт потерял контрольный образец, зато дал другой результат: вещи, оставленные снаружи, могли найти, переставить или выбросить. Для хорошего сравнения требовалось не только две одинаковые вещи, но и место, где обе дождутся конца проверки.

Через неделю вода из хранилища выглядела прежней. Каллум не стал её пить. Отсутствие запаха и грязи не доказывало, что вода безопасна после пребывания в невозможном месте. Он вылил её во дворе и долго наблюдал за мокрым пятном, словно земля могла показать что-нибудь необычное.

Пятно высохло.

На третий опыт с яблоком Мойра обнаружила, что от одного плода почти ничего не осталось.

— Ты его ешь или допрашиваешь? — спросила она, рассматривая блюдце с аккуратными дольками.

Каллум объяснил, что сравнивает, какая долька быстрее потемнеет.

Каллум посмотрел на две одинаковые половинки. Одна пролежала в шкафу, другая — несколько часов в хранилище.

— Какая быстрее потемнеет.

— Если продолжишь отрезать, обе быстрее закончатся, — ответила мать. — Возьми одно маленькое яблоко и не трогай остальные.

После этого Каллум записал первое правило расхода: опыт не должен стоить семье больше, чем обычная детская глупость.

Хранилище хотелось использовать постоянно. Убирать туда ранец по дороге в школу. Прятать тяжёлые книги. Носить запасную еду, фонарь, молоток и сухую одежду. Никогда больше ничего не забывать.

Именно поэтому приходилось пользоваться им реже.

Однажды Эйлин увидела его без ранца возле лестницы, а через минуту — уже с ранцем в комнате.

— Ты где его оставлял? — спросила она.

Каллум назвал верхний этаж. Мойра только что была там и ничего не видела.

Каллум сделал вид, что проверяет ремень.

Версия с нижним этажом оказалась не лучше: там всё это время находился сам Каллум. Он признал, что больше правдоподобных мест не осталось.

Эйлин долго смотрела на него, потом решила, что брат просто не хочет признавать забывчивость. В тот вечер Каллум положил ранец на обычный крючок и больше не убирал целиком без необходимости.

Он стал носить вещи так, чтобы возможность оставалась полезной, но не заметной. В ранце лежали фляга, бечёвка, мел и старый платок. В хранилище — запасные носки, рабочие перчатки, небольшой фонарь и тетрадь с системными записями. Если кто-нибудь осмотрит его карманы, там найдётся обычный детский мусор. Если случится беда, нужное можно будет извлечь.

Проверка случилась в школе раньше, чем он ожидал.

На уроке арифметики миссис Грант велела достать линейки. Каллум сунул руку в ранец и сразу понял, что его линейка лежит в хранилище. Утром он убрал её вместе с тетрадью для опытов и забыл вернуть.

Достать предмет под партой было легко. Никто не смотрел на его ладонь. Но ещё вчера Морна видела пустой боковой карман, куда Каллум обычно засовывал линейку.

Он продолжил рыться в ранце.

— Потерял? — спросила Морна.

Каллум кивнул. Её удивило не отсутствие линейки, а то, что аккуратный Каллум вообще признался в потере.

Миссис Грант заметила, что работа не началась.

— В чём затруднение, Каллум?

— Линейку забыл.

Учительница протянула ему запасную — деревянную, с тёмным чернильным пятном возле числа семь.

Каллум выполнил задание ею. Собственная линейка всё это время находилась на расстоянии одной мысли. Не использовать её оказалось неприятно, но правильнее, чем позволить вещи появиться там, где её уже не нашли.

После уроков он вернул запасную.

— Завтра не забудь свою, — сказала миссис Грант.

— Не забуду.

Морна услышала и усмехнулась.

— Конечно, не забудешь.

На следующий день Каллум принёс линейку в обычном кармане ранца. Он специально показал её, когда доставал тетрадь, и только вечером снова убрал в хранилище.

В списке правил появилась строка:

ЕСЛИ ВЕЩЬ УЖЕ ИСКАЛИ И НЕ НАШЛИ, ОНА НЕ ДОЛЖНА ПОЯВЛЯТЬСЯ СРАЗУ.

Зима показала пределы полезности лучше опытов.

Цены на корм выросли. Дуглас пересчитывал мешки, Мойра резала масло тоньше, керосиновую лампу стали гасить раньше. Семья не голодала, но каждый испорченный предмет получал цену. Каллум мог сохранить еду от порчи. Не мог создать новую.

Он предложил хранить часть зимнего запаса в своей комнате.

— Там теплее, — заметила Мойра.

Каллум предложил сам следить за картофелем и перебирать его при первых признаках порчи.

Мать улыбнулась, но мешки оставила в кладовой.

Тайно убрать несколько килограммов было возможно. Объяснить, почему картофель не занимает места и появляется свежим через месяцы, — нет. Кроме того, запас принадлежал семье, а не Каллуму. Возможность взять вещь без свидетелей не превращала её в его вещь.

Он ограничился тем, что проверял кладовую чаще. Первым заметил влажное пятно под нижним ящиком и позвал мать. Они перенесли овощи, заменили сырую доску и спасли больше, чем Каллум сумел бы незаметно спрятать.

Через неделю мороз прихватил водяную бочку. Дуглас разбил верхний лёд, но к вечеру желоб снова замёрз. Для слабой овцы требовалась тёплая вода, и Мойра наполнила небольшое ведро на кухне.

— Донесёшь до ближнего сарая? — спросила она.

Каллум кивнул и сразу подумал о хранилище. Ведро могло исчезнуть у плиты и появиться уже возле овцы. Вода не остынет, руки не устанут, ничего не расплещется.

Но Мойра увидит, как он выходит без ведра. Дуглас встретит его у сарая. А само ведро принадлежало хозяйству, не Каллуму.

Он взял ручку обеими руками.

На улице ветер толкнул в лицо колючий снег. Каллум шёл короткими шагами, стараясь держать воду ровно. Возле стены подошва попала на лёд. Ведро качнулось, потянуло руки в сторону, и Каллум сел в снег.

Половина воды выплеснулась.

Дуглас вышел на шум и посмотрел сначала на сына, потом на тёмное пятно вокруг него.

Отец прежде всего спросил, не обжёгся ли он. Убедившись, что нет, велел подниматься медленно.

Каллум поднялся. Штаны промокли, ладони болели от ручки.

— Я смотрел под ноги, — сказал он.

— Лёд от этого не исчезает.

— Надо было взять меньше.

— Надо было взять два лёгких ведра, — поправил отец. — Первое донёс, вернулся за вторым. Быстрее бывает не там, где меньше ходишь.

Они налили воду заново и пошли вместе. Дуглас нёс одно ведро, Каллум — другое. На этот раз не пролилось почти ничего.

Вечером Каллум записал, что хранилище позволило бы выполнить задачу лучше. Потом добавил: «НО НЕ ОБЪЯСНИЛО БЫ КАК».

Эта строчка раздражала. Тайная способность часто предлагала самый удобный способ и тут же делала его невозможным из-за чужих глаз.

Никакого окна не появилось.

Весной слабый ягнёнок не мог сосать. Каллум держал ему голову, пока Мойра медленно давала тёплое молоко из бутылки. Утром ягнёнок стоял. Через два дня вернулся к матери.

В ту же весну прохудилась крыша кормового сарая. Вода капала на край сложенных мешков. Пока Дуглас переносил корм, Каллум расставлял вёдра и отмечал мелом мокрые места на полу.

— Почему не чинить сейчас? — спросил он.

— Потому что крыша мокрая, лестница мокрая и я тоже стану мокрым, прежде чем упаду на мокрый двор, — ответил отец.

— Корм портится.

— Поэтому сперва спасаем корм.

На следующий сухой день они поднялись к крыше. Каллум оставался внизу, подавал гвозди и держал лестницу. Работа казалась маленькой, пока Дуглас не перенёс вес на верхнюю перекладину.

— Не отходи, — сказал он. — Если лестница поедет, я поеду вместе с ней.

Каллум вцепился в боковины. Хранилище не могло удержать лестницу. Перчатки защищали ладони, но не добавляли веса. Приходилось стоять, упираться сапогами в землю и делать обычную часть общей работы.

После ремонта Дуглас позволил ему забрать короткие сухие обрезки реек.

— Зачем они тебе?

— Сделаю коробку.

— Тогда сначала вытащи гвозди. В кармане они коробку сделают уже из тебя.

Каллум выпрямил два пригодных гвоздя, остальные отнёс в железный лом. Доски хранил обычным образом возле верстака. Только самый маленький образец с необычно ровным срезом убрал в личное пространство для будущего сравнения.

Вещь не становилась ценной потому, что помещалась в хранилище. Но хранилище позволяло сохранить то, что Каллум уже выбрал сам.

Система снова промолчала.

Каллум перестал ждать награды после каждого полезного дела. Белые окна не платили за помощь, хорошую отметку, починенную крышу или вовремя замеченную сырость. Они появлялись по собственным правилам.

В школе возникла другая опасность.

Миссис Грант пересадила Каллума на первую парту, потому что он слишком часто смотрел вниз, мысленно проверяя содержимое хранилища. Морна Маккей заметила, что у него то исчезает красный карандаш, то снова появляется, хотя Каллум почти никогда ничего не забывал.

— Ты всё время знаешь, где твои вещи, — сказала она.

Каллум возразил, но прозвучало это неубедительно даже для него. Слова Морны и впрямь были не похвалой, а подозрением.

Каллум начал тренироваться обращаться к хранилищу, не меняя взгляда. Если требовался карандаш, сперва открывал пенал. Если хотел убрать найденный камень, нёс его домой в кармане и только потом прятал. Иногда специально оставлял ненужную линейку на столе или просил бумагу у учительницы, хотя собственная лежала в пустом пространстве.

Однажды Морна решила проверить его.

На перемене она взяла с края парты синий карандаш Каллума и спрятала в рукаве. Он заметил движение, но ничего не сказал. Когда началось рисование, открыл пенал, перебрал карандаши и попросил синий из общего стакана.

— А твой где? — спросила Морна.

Каллум ответил, что сегодня не знает. Именно слово «сегодня» заставило её посмотреть внимательнее.

Она продержалась почти весь урок. Потом карандаш упал из рукава и покатился между партами.

— Нашёлся, — сказала Морна.

Каллум сразу понял, что она взяла карандаш нарочно. Морна хотела проверить, заметит ли он отсутствие; теперь её интересовало, почему он всё это время молчал.

Каллум пожал плечами.

— Хотел узнать, вернёшь ли.

Морна нахмурилась, словно опыт неожиданно поставили уже над ней. После урока она положила карандаш на парту и больше его вещи не прятала.

Каллум же понял, что изображать забывчивость тоже нельзя слишком старательно. Если человек видел, как предмет украли, бессмысленно делать вид, будто пропажи не заметил. Иногда естественнее было рассердиться.

Он понял, что тайну выдаёт не только невозможное действие. Её могла выдать слишком правильная жизнь.

Летом хранилище перестало быть чудом, которое хотелось проверять каждый час. Оно стало инструментом. Очень хорошим, опасно удобным и потому требующим привычек не меньше молотка или ножа.

Последний серьёзный испуг случился во время стрижки. Каллум убрал в хранилище собственные рабочие перчатки, чтобы не потерять среди чужих вещей, и почти сразу услышал голос Дугласа:

— Надень перчатки и придержи калитку.

Каллум машинально потянулся к пустому поясу.

— Где они?

— В мастерской.

— Тогда принеси. Овцы подождут, пальцы — не всегда.

Пришлось бежать через двор, войти внутрь, закрыться от случайного взгляда и только там извлечь перчатки. Когда Каллум вернулся, Дуглас уже удерживал калитку плечом.

— Долго искал?

— Под досками лежали.

— Для этого у гвоздя есть крючок.

Каллум надел перчатки и занял место у створки. Ложь сработала, но заставила отца ждать и добавила несуществующие доски, под которыми вещь будто бы лежала. Если Дуглас позднее станет искать там другой инструмент, объяснение превратится в новую проблему.

Вечером Каллум прибил возле своего места отдельный крючок. Перчатки висели на нём всякий раз, когда семья могла их увидеть. В хранилище он убирал пару только перед настоящей необходимостью.

Секретность оказалась не искусством придумывать хорошие ответы. Лучший ответ вообще не требовался, если вещь заранее лежала там, где ей полагалось.

Каллум пользовался им, когда преимущество действительно что-нибудь меняло. Хранил записи, сохранял образцы, носил небольшой запас на случай неприятности. Всё остальное оставлял в шкафах, ящиках и карманах, где вещи ожидали увидеть окружающие.

За год он не получил ни одного нового достижения.

Осенью дождь снова размягчил дорогу. Овцы сбились к каменным стенам, школьная комната по утрам пахла мокрыми пальто. До седьмого дня рождения оставалась неделя.

Каллум начал просыпаться раньше.

Каждое утро перед глазами была только тёмная спальня. Он лежал, слушал дыхание Эйлин и пытался угадать, что способна выдать следующая полоса.

Перчатки помогали работать. Хранилище позволяло сберегать и прятать.

Третья награда могла оказаться лучше.

Могла оказаться совершенно бесполезной.

В ночь перед днём рождения Каллум долго не засыпал. Белого окна ещё не было.

Эйлин во сне отобрала край одеяла. Каллум потянул его обратно, получил пяткой по голени и всё-таки закрыл глаза.

Разбудил его дождь.

За окном ещё не рассвело. По стеклу ползли редкие капли, комната остыла так сильно, что дыхание едва заметно белело над подушкой. Эйлин занимала свою половину кровати и часть его.

— Подвинься, — прошептал Каллум.

Сестра пробормотала что-то невнятное и завернулась плотнее.

Каллум сел, нащупал одежду и натянул свитер поверх рубашки. В этот момент перед глазами возник ровный белый прямоугольник.

Сон исчез.

ДОСТИЖЕНИЕ ВЫПОЛНЕНО

ДОСТИГНУТ ВОЗРАСТ: 7 ЛЕТ

НАГРАДА: ОБЫЧНЫЙ БИЛЕТ (1 ШТУКА)

Глава 11

Карточка ничем не отличалась от прошлогодней. Ни поздравления, ни объяснения, почему прожитый год заслуживал награды. Система фиксировала факт, а не праздник.

Каллум подтвердил получение и закрыл окно прежде, чем Эйлин окончательно проснулась.

— Ты опять криво застегнулся, — сказала она.

Он посмотрел вниз. На этот раз рубашка была застёгнута правильно.

— Всё правильно.

— Я знаю, — довольно сказала Эйлин. — Хотела проверить, всё ли равно посмотришь.

Каллум решил, что Морна и Эйлин не должны никогда оказаться в одной комнате надолго.

Билет он оставил неиспользованным.

За два года Каллум убедился, что крутка не требует спешки. Награда не становилась лучше от ожидания, но одиночество уменьшало риск. Поэтому он спустился, съел овсяную кашу и действительно удивился, когда отец положил возле миски свёрток в промасленной ткани.

Внутри лежал складной карманный нож.

Тёмная рукоять с двумя латунными заклёпками была потёрта у края. Лезвие складывалось туго и пахло машинным маслом.

— Он новый? — спросил Каллум.

— Для тебя — новый, — ответил Дуглас. — До тебя им пользовался твой дед.

Каллум провёл пальцем по рукояти, не касаясь щели лезвия.

— Дедушка Дональд?

— Да. Носил его почти каждый день.

— Почему перестал?

— Потому что умер, — сказала Эйлин с набитым ртом.

Мойра посмотрела на неё.

— Это правда, но её можно было подать мягче.

Эйлин пожала плечами и снова занялась кашей. Каллум и в самом деле знал, но отчего-то после её слов нож показался тяжелее.

Дуглас раскрыл нож и положил плашмя на ладонь.

— Я почистил и заточил. Слушай правила. Пользуешься только рядом со мной или матерью. В школу не носишь. Раскрытым не бросаешь. На себя не режешь. Пальцем остроту не проверяешь.

— Как тогда проверять?

— На дереве. Или спросить человека, который уже однажды проверил пальцем.

Отец показал короткий белый шрам у основания большого пальца.

— И что он скажет? — заинтересовалась Эйлин.

— Что нож был острый.

Она фыркнула. Мойра тоже улыбнулась, хотя тут же забрала подарок и убрала на верхнюю полку.

— После школы, — сказала она. — И только если вернёшься без замечаний.

— Это мой подарок.

— Поэтому ты получишь его. А пока он будет твоим подарком там, где никто не отрежет себе палец перед автобусом.

Каллум мог позже убрать нож в хранилище — система, вероятно, приняла бы его как собственность. Но отцовское разрешение пользоваться только рядом со взрослым оставалось. Хранилище не отменяло условий подарка.

После школы Дуглас вернул нож. Под навесом он показал, как строгать сухую ветку короткими движениями от себя.

Каллум держал слишком близко к лезвию.

— Большой палец убери, — сказал отец.

— Так ветка поворачивается.

— Пусть лучше поворачивается ветка, чем нож войдёт в палец.

Первые стружки получились толстыми и неровными. Лезвие норовило уйти в сторону. Каллум давил сильнее, ветка внезапно поддалась, нож прошёл дальше ожидаемого.

Дуглас перехватил его запястье.

— Поэтому медленно.

— Если давить меньше, почти не режет.

— Поменяй угол. Сила — не единственное, чем работает инструмент.

Отец показал. Тонкая стружка свернулась светлым колечком.

Каллум повторил. Его стружка порвалась, но стала тоньше.

— Когда смогу один? — Каллум снова посмотрел на дорогу впереди.

— Когда перестанешь спрашивать через каждые две минуты.

Каллум принялся считать про себя. Он успел выстругать плоскую грань, прежде чем Дуглас забрал нож до следующего раза, — гораздо раньше, чем мальчику удалось доказать, что две минуты уже прошли. Подарок принадлежал Каллуму, но хранился пока на верхней полке. Это было неприятно и разумно одновременно.

Перед тем как убрать подарок, отец позволил Каллуму вычистить грязь из паза деревянной щепкой и капнуть масла на шарнир. Под старой грязью обнаружились две неровные буквы: «Д. Ф.».

— Дед сам вырезал? — спросил Каллум.

— Скорее всего, — ответил Дуглас. — У него буквы всегда смотрели в разные стороны.

Каллум подумал о безымянных вещах из гачи. Система сообщала название и свойство, но не рассказывала, кто оставил царапину и почему кончик лезвия стал короче.

— Можно рядом вырезать «К»?

— Можно. Но сначала реши, хочешь оставить имя или тебе просто не терпится что-нибудь поцарапать.

Каллум посмотрел на буквы деда и решил пока ничего не добавлять. Владеть вещью не всегда означало немедленно оставить на ней след.

Вечером пришли Макферсоны. Миссис Макферсон принесла кекс с изюмом, её муж долго обсуждал с Дугласом цену комбикорма. Дети играли возле печи. Каллум несколько раз смотрел на часы.

— Ждёшь, когда мы уйдём? — спросил Аласдер.

Каллум поспешно отвёл взгляд от часов.

— Просто хочу узнать время.

— А я уж подумал, ты пытаешься взглядом выгнать нас за дверь.

Каллум ничего не ответил. Аласдер усмехнулся и вернулся к карточной игре.

Стрелки двигались мучительно медленно. Когда гости наконец ушли, нужно было убрать чашки, собрать крошки и помочь сложить дополнительный стул. Потом Эйлин долго рассказывала в постели, как младший Макферсон спрятал кусок кекса в карман и забыл.

— Он завтра найдёт, — сказала она.

— Или мать найдёт при стирке.

— Поэтому смешно.

— Спи.

— Это у тебя день рождения, а командуешь как старик.

Дыхание сестры стало ровным только через полчаса.

Каллум подоткнул одеяло под её плечо и устроился на полу возле кровати. Перед собой положил сложенное вчетверо старое покрывало. Если выпадет тяжёлая вещь, она не должна удариться о доски. После получения хранилища награду можно было убрать сразу, но Каллум не знал, всегда ли система разрешит отложить извлечение.

Он вызвал билет.

По светлой полосе понеслись изображения.

Кожаный ремень с медной пряжкой.

Связка высушенных трав.

Пять одинаковых стеклянных шариков.

Ржавая дверная петля.

Синий кусок мыла.

Книга без названия.

Полоса начала замедляться. Указатель миновал коробку с зелёной крышкой, прошёл по краю тонкой серебряной цепочки и остановился на карточке с силуэтом человека, стоящего на одной ноге.

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО

РЕДКОСТЬ: НЕОБЫЧНАЯ

НАЗВАНИЕ: РАВНОВЕСИЕ

ОПИСАНИЕ: ПАССИВНАЯ ОСОБЕННОСТЬ. УЛУЧШАЕТ НЕПРОИЗВОЛЬНУЮ КОРРЕКЦИЮ ПОЛОЖЕНИЯ ТЕЛА. НЕ УВЕЛИЧИВАЕТ ФИЗИЧЕСКУЮ СИЛУ И НЕ ПРЕДОТВРАЩАЕТ ПАДЕНИЕ ПРИ ОТСУТСТВИИ ОПОРЫ.

Каллум перечитал описание.

Ничего не упало на покрывало. Он пошевелил руками, согнул колени и осторожно повернул голову. Тело оставалось прежним.

ПРИНЯТЬ ПАССИВНУЮ ОСОБЕННОСТЬ? ДА / НЕТ

Перчатки можно снять. Нож — сложить. Даже хранилище находилось как будто не внутри него, а рядом. Эта награда должна была изменить тело, а описание не сообщало, можно ли отменить изменение.

Каллум выбрал «нет».

ПАССИВНАЯ ОСОБЕННОСТЬ ОЖИДАЕТ ПРИНЯТИЯ.

Значит, отказ не был окончательным. Он мог подумать до утра, недели или следующего дня рождения. Но новых сведений от ожидания не появилось бы.

Система не казалась доброй. Она вообще пока не показывала, что способна быть доброй или злой. Она исполняла правила, которых Каллум не знал. Но ни одна из прежних наград не содержала скрытой ловушки.

Он снова вызвал карточку и выбрал «да».

На мгновение заложило уши, словно автобус быстро спустился с холма. Пол едва заметно качнулся. Каллум опёрся ладонью о доски.

ОСОБЕННОСТЬ ПРИНЯТА

Он медленно поднялся и встал на одну ногу.

Первые секунды ничего не происходило. Потом тело повело вправо. Бедро и плечо едва заметно сместились сами, возвращая вес над ступнёй. Движение было настолько маленьким, что Каллум скорее почувствовал его, чем увидел.

На второй попытке он простоял меньше. На третьей ступня попала на складку покрывала, опора смялась, и Каллум чуть не врезался плечом в кровать. Способность успела развернуть его боком, но твёрдого пола поверх ткани не создала.

Эйлин заворочалась.

— Хватит шуметь, — сонно потребовала она.

Каллум замер. Эйлин послушала несколько секунд и недовольно натянула одеяло на голову, словно даже наступившая тишина была устроена неправильно.

Каллум сел. Результат ему понравился именно тем, что не выглядел чудом. Незаметное преимущество легче сохранить в секрете.

Утром он записал вопросы.

Работает ли с закрытыми глазами?

Помогает ли на скользком?

Исправляет ли неожиданный толчок?

Можно ли её натренировать?

Последний вопрос занимал его больше остальных. Если способность имела постоянный предел, она иногда спасала от падения. Если тело могло учиться на каждой удачной поправке, награда становилась началом.

Первый безопасный снаряд Каллум устроил в дальнем углу мастерской. Положил широкую доску прямо на пол, провёл поперёк пять меловых черт и десять раз прошёл от одного конца к другому. Потом повторил с закрытым левым глазом, затем правым, после — с обоими закрытыми.

С закрытыми глазами стало хуже. Равновесие не заменяло зрение. Зато, наступив носком рядом с краем, Каллум раньше обычного переносил вес обратно.

Через неделю он поднял один конец доски на кирпич. Ещё через две — подложил кирпич под второй. Выше поднимать не стал: падать на каменный пол даже с небольшой высоты было больно, а синяк пришлось бы объяснять.

Он отмечал не только удачные проходы. Один раз доска качнулась, и Каллум наступил на пол после четвёртой черты. В другой — дошёл до конца, но размахивал руками. В третий упал на колено. Рядом с каждой попыткой появились разные пометки.

Слово «получилось» скрывало слишком много.

Осенью способность впервые помогла без приглашения. Каллум нёс половину ведра воды от насоса, поставил сапог на мокрый камень и почувствовал, как подошва уходит в сторону. Нога ещё скользила, а тело уже повернулось, плечо подалось назад, свободная рука опустилась. Он всё-таки сел в грязь и расплескал воду, но затылком о край корыта не ударился.

Дуглас обернулся на плеск.

— Цел? — спросил он, подходя ближе.

— Да, — ответил Каллум и посмотрел на мокрый бок.

Отец перевёл взгляд с грязных штанов на корыто.

— Вода решила иначе.

Он протянул руку, но Каллум поднялся сам.

— Камень скользкий.

— Осенью они все скользкие, — заметил Дуглас. — Смотри не только куда ставишь ногу, но и куда полетишь, если она уйдёт.

Каллум запомнил совет. Способность помогала телу исправлять ошибку, но не выбирала безопасное место для падения.

Зимой доску пришлось убрать: Дугласу понадобилось дерево для ремонта загородки. Каллум не стал спорить и перенёс упражнения наружу. Ходил по нижнему ряду каменной стены, не забираясь выше колена; носил кружку с водой; медленно приседал на одной ноге, держась пальцами за столб.

Эйлин однажды застала его у стены.

— Ты зачем ходишь туда и обратно? — спросила она, остановившись с охапкой сухих веток.

— Проверяю камни.

Эйлин недоверчиво посмотрела на его сапоги.

— Руками было бы быстрее.

— Зато ногой сразу чувствуешь, какой шатается.

Она немедленно полезла следом. На третьем камне покачнулась, спрыгнула и заявила, что стена плохая. Каллум понял: упражнения, которые выглядели странно в одиночестве, рядом с другим ребёнком превращались в игру.

Они стали проходить стену наперегонки, хотя бежать по неровным камням было негде. Эйлин двигалась быстрее, широко расставляя руки, и дважды спрыгивала на землю, когда очередной камень начинал шататься. Каллум ни разу не оступился, зато перед каждым промежутком замедлял шаг и проверял носком следующую опору.

Эйлин первой добралась до конца стены, соскочила в траву и повернулась к брату.

— Ты идёшь как старик, — объявила она, нетерпеливо притопывая сапогом.

— Старики по стенам не ходят, — возразил Каллум и осторожно переступил через широкую щель.

— Вот именно. Пока ты доберёшься, успеешь состариться.

Она сорвалась с места и побежала обратно к дому. Каллум посмотрел ей вслед, затем всё-таки прошёл стену до конца. В скорости Эйлин победила честно. Спрыгивать на землю посреди дороги и не считать это поражением она тоже научилась честно, но уже самостоятельно.

К Рождеству Каллум убедился, что «Равновесие» не делало его ловким во всём. Он по-прежнему плохо ловил мяч, медленнее Аласдера бегал и не мог подтянуться на балке больше двух раз. Если мышцы уставали, способность лишь аккуратнее сообщала телу о приближающемся падении.

Зато на мокром дворе он реже хватался руками за стену. Когда овца толкала сбоку, успевал переставить ногу. Спускаясь по склону, мог смотреть на животных, а не только на собственные сапоги.

Перемена была заметна, но объяснялась возрастом. Родители видели мальчика, который рос, работал и становился увереннее. Никто не искал в каждом удачном шаге невидимую награду.

Весной Дуглас начал чаще оставлять ему самостоятельные поручения. Не важные и не опасные: проверить воду в дальнем корыте, принести моток верёвки, досчитать мешки, убрать инструменты после работы. Каллум не просил большего после каждого выполненного дела. Он понял, что доверие накапливалось медленнее денег и терялось быстрее.

С ножом свобода тоже появилась не сразу. Осенью Дуглас стоял рядом и следил за каждым движением. Зимой мог отвернуться к другой работе, но оставался в мастерской. Весной он разрешил Каллуму одному заострить несколько колышков, а потом проверил и колышки, и пальцы. К лету правило стало проще: сначала сказать, для чего берёшь нож, после работы сложить его и вернуть на место. Если отец находил раскрытое лезвие или брошенный инструмент, прежние ограничения возвращались.

Постепенно расширилось и место, где Каллуму позволяли бывать одному. Он мог ходить к ручью, дальнему корыту и вдоль ближних оград, если перед уходом говорил матери или отцу, куда направляется и когда вернётся. До дороги, торфяных ям и дальнего склона без взрослого ходить запрещалось. Фраза «к обеду» означала именно обед: однажды Каллум задержался возле ручья на двадцать минут и следующие два дня снова работал только в пределах двора.

Родители не перестали за ним следить. Просто теперь большую часть времени Каллум должен был следить за собой сам.

Однажды вечером он всё же заговорил сам.

Дуглас сидел возле мастерской и правил напильником зубья старой пилы. Каллум дождался, пока отец закончит ряд.

— Можно мне пользоваться дальним углом? — спросил он.

— Ты и так там бываешь, — ответил Дуглас, не отрывая взгляда от пилы.

— Не просто бывать. Поставить ящик. Хранить камни, дерево и то, что я делаю.

Дуглас провёл пальцем не по зубьям, а вдоль полотна.

— Для чего тебе отдельное место?

— Чтобы мои вещи не мешали вашим. И чтобы Эйлин не брала их без спроса.

— Я один раз взяла! — донеслось из-за двери.

Каллум оглянулся. Сестра сидела на пороге и чистила сапог палочкой.

— И давно ты там сидишь?

— Достаточно давно, чтобы услышать клевету, — возразила она.

Дуглас спрятал улыбку в бороде.

— Угол получишь, если освободишь его сам. Ничего тяжёлого без меня не двигаешь. Ножом один не работаешь. Инструменты возвращаешь туда, откуда взял.

— А мой ящик можно закрывать?

Отец посмотрел внимательнее.

— От сестры?

— От пыли тоже.

— Крышку сделаешь — закрывай. Замок тебе пока не нужен.

Это было не столько, сколько хотел Каллум, но больше, чем имел вчера.

Следующие недели он разбирал угол. Целые обрезки складывал по длине, ржавый металл показывал отцу, мусор выметал. Из четырёх досок собрал низкий ящик с крышкой. Петли вышли кривыми; одна сторона закрывалась раньше другой. Дуглас не переделал за него, только показал, где дерево трётся.

С виду в ящике лежали камни, верёвки, школьная линейка и неудачные деревянные детали. Настоящие записи Каллум по-прежнему держал в хранилище. Но теперь у него появилось место, где необычные инструменты или материалы однажды могли лежать, не вызывая немедленного вопроса.

В начале лета способность спасла его серьёзнее.

После ночного дождя одна молодая овца выбралась за низкую часть ограды и спустилась на каменистый склон. Каллум увидел белую спину издалека. Дуглас работал у дальнего поля; до него пришлось бы бежать несколько минут.

Каллум взял верёвку и пошёл следом, но не стал спускаться прямо. Короткий путь проходил по мокрой осыпи. Он обогнул склон, вышел ниже животного и медленно поднялся навстречу.

Овца попятилась. Камень под задней ногой сорвался и застучал вниз. Каллум остановился.

— Тихо, — сказал он, хотя голос дрожал сильнее, чем хотелось. — Я тебя не тащу. Просто стой.

Он набросил петлю не на шею, а провёл верёвку перед животным, заставляя его повернуть. Овца рванулась, верёвка натянулась и дёрнула Каллума вбок. Под левой ногой поехал мелкий щебень.

Тело присело прежде, чем он успел испугаться. Правая ступня встала поперёк склона, свободная рука упёрлась в землю. Каллум не удержал овцу силой — выпустил верёвку. Животное сделало два шага и остановилось у пучка травы.

Если бы Каллум решил, что способность позволит удержать его на ногах, они упали бы оба.

Он поднялся, обошёл овцу ещё раз и повёл её наверх без натяжения. Дуглас встретил их уже возле ограды.

— Почему не позвал? — спросил отец, переводя взгляд с сына на склон.

— Пока дошёл бы, она могла спуститься ниже.

— А могла потянуть тебя.

— Потянула. Я отпустил.

Дуглас помолчал.

— Правильно, что отпустил. В следующий раз сначала зови. Овца стоит меньше твоей ноги.

Это прозвучало не как похвала. Но вечером отец разрешил Каллуму самостоятельно проверить дальнюю ограду и принести список расшатанных камней. Свобода снова пришла в виде новой работы.

К восьмому дню рождения ящик в мастерской был полон, шаги по мокрым камням стали увереннее, а листы с первыми измерениями казались Каллуму записями другого человека. Он так и не узнал, усилилась ли сама способность. Возможно, лучше стало только тело, которому целый год давали правильную подсказку.

В ночь перед днём рождения дождя не было. Дом затих, балки изредка щёлкали от холода. Каллум проснулся ещё до рассвета и всё-таки вздрогнул, когда белые строки возникли перед глазами.

ДОСТИЖЕНИЕ ВЫПОЛНЕНО

ДОСТИГНУТ ВОЗРАСТ: 8 ЛЕТ

НАГРАДА: ОБЫЧНЫЙ БИЛЕТ (1 ШТУКА)

Он не стал использовать его в спальне.

Год назад система подарила ему одно слово. Каллум потратил двенадцать месяцев, выясняя, как на нём стоять.

Теперь оставалось узнать, куда следующий билет позволит ему шагнуть.

Глава 12

Каллум добрался до мастерской только после завтрака.

В день рождения работа не исчезала. Нужно было вынести золу, наполнить корыто и помочь Дугласу заменить доску в маленькой калитке. Отец позволил ему самому выбрать подходящий обрезок, но дважды заставил перемерить ширину.

— Если отпилишь коротко, назад не приставишь, — сказал Дуглас.

Каллум знал это и всё равно ошибся на четверть дюйма при первой отметке. Мысли возвращались к билету. Белый прямоугольник ждал где-то рядом с сознанием, не мешая видеть и не позволяя забыть о себе.

Только когда отец ушёл к дальнему загону, Каллум прикрыл дверь мастерской. Не запер: запертая изнутри дверь вызвала бы больше вопросов, чем ребёнок, возившийся в подаренном углу.

Он положил на верстак сложенное одеяло. После прошлогодней награды эта предосторожность могла оказаться ненужной. С тем же успехом билет мог выдать чугунную печь.

Каллум прислушался. Во дворе скрипнула калитка, затем стихли шаги. Из дома доносился голос Эйлин, спорившей с матерью о посуде.

— Использовать билет, — тихо сказал он.

Полоса пошла быстрее, чем Каллум успел устроиться на табурете.

Глиняный кувшин с двумя ручками.

Сложенный вчетверо красный плащ.

Дюжина квадратных гвоздей.

Белая птица с четырьмя крыльями.

Кусок чёрного хлеба.

Чья-то обутая нога, ступающая на воду.

Медные очки с тёмными стёклами.

Никакого порядка Каллум не видел. После способности ему хотелось найти среди изображений ещё один силуэт человека, однако следующей показалась связка рыбы, затем пустой стул, затем каменный спуск, уходящий в темноту.

Полоса замедлилась.

Указатель пересёк край мешочка с белым порошком, прошёл над деревянной ложкой и остановился на изображении чёрного отверстия в скале. Возле отверстия лежал сломанный рельс.

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО

РЕДКОСТЬ: РЕДКАЯ

НАЗВАНИЕ: ДОСТУП К МАЛОМУ ПОДЗЕМЕЛЬЮ «СЛОМАННЫЙ ЗУБ»

ОПИСАНИЕ: ПРЕДОСТАВЛЯЕТ ДОСТУП К ОДНОМУ ИЗОЛИРОВАННОМУ ПОДЗЕМЕЛЬЮ МАЛОЙ КАТЕГОРИИ.

ПРИНЯТЬ ДОСТУП? ДА / НЕТ

Каллум не двигался.

Слово «подземелье» он знал. В замках подземельями называли помещения под землёй, где держали пленников. В приключенческих книгах там находили кости, сокровища и тайные ходы. Ни в одной книге ребёнку не советовали входить туда одному.

«Доступ» не был самим местом. Система предлагала дорогу.

Название «Сломанный Зуб» ничего не объясняло. Так мог называться рудник, пещера, трактир или корабль. Изображение показывало рельс, но картинки во время крутки могли вообще не относиться к награде.

Каллум выбрал «нет».

ДОСТУП ОЖИДАЕТ ПРИНЯТИЯ.

Карточка осталась. Он обошёл верстак, посмотрел на пустое одеяло, затем снова прочитал описание. Ни срока, ни цены за принятие, ни условия возвращения.

Отказаться навсегда он мог позже. Получить редкую награду и даже не проверить её казалось не осторожностью, а страхом, переодетым в разумное решение.

Каллум выбрал «да».

Карточка исчезла. На стене не появилась дверь, пол не раскрылся. В перечне наград возникла новая строка:

ДОСТУПНЫЕ ПОДЗЕМЕЛЬЯ: 1

Он сосредоточился на ней.

«СЛОМАННЫЙ ЗУБ»

ОТКРЫТЬ ПРОХОД? ДА / НЕТ

Каллум выбрал «нет» так быстро, что окно погасло.

Система была готова открыть проход здесь. Вероятно, она была готова открыть его и в спальне, и в школьном туалете, и посреди двора. Это не означало, что проход останется привязан к месту. Не означало и обратного.

За дверью мастерской зашуршали сапоги.

Каллум успел снять одеяло с верстака и кинуть его на свой ящик прежде, чем вошла Эйлин.

— Мама спрашивает, куда ты дел синюю кружку, — сообщила она.

— Я её не брал.

— Она сказала, что ты пил из неё утром.

— Я поставил возле насоса.

— Значит, всё-таки брал. Мама так и сказала.

Каллум хотел возразить, что его спрашивали о другом, но по выражению лица сестры понял: точность формулировки никого, кроме него, не интересовала.

— Принеси, пока она не замёрзла.

Каллум вышел вместе с ней. Проход пришлось отложить.

До вечера он думал не о том, что могло находиться внутри, а о проверках.

Если проход открывался только один раз, нельзя тратить его на взгляд издалека. Если закрывался за вошедшим, нужна верёвка. Если место было без воздуха, требовалась свеча. Если внутри жили люди, появление чёрной дыры могло привлечь внимание раньше, чем Каллум увидит их.

Он составил список, потом зачеркнул половину.

Проверить воздух.

Проверить время.

Проверить закрытие.

Проверить предметы.

Проверить звук.

Проверить другое место.

Проверить живое.

Последняя строка ему не нравилась. Живым объектом мог стать жук или червь, но Каллум ещё помнил ягнёнка. Убивать что-нибудь ради проверки, без которой можно обойтись, он не хотел.

На следующий день мастерская долго не пустовала. Дуглас чинил упряжь, затем заходила Мойра за пустыми банками, потом Эйлин искала свою палку, хотя никто не соглашался, что палка принадлежит именно ей.

Каллум ждал.

После обеда отец ушёл за сеном. Мать развешивала бельё за домом. Эйлин отправили собирать яйца.

Каллум закрыл главную дверь мастерской на крючок. На этот раз короткая задержка была безопаснее внезапного свидетеля. Перед свободной каменной стеной он поставил табурет, на табурет — зажжённую свечу. К подсвечнику привязал бечёвку и намотал другой конец на руку.

Потом встал сбоку.

Каллум вызвал перечень наград и сосредоточился на новой строке.

ДОСТУПНЫЕ ПОДЗЕМЕЛЬЯ: 1

«СЛОМАННЫЙ ЗУБ»

ОТКРЫТЬ ПРОХОД? ДА / НЕТ

Раньше система предлагала принять награду или использовать билет. Теперь в ней появился целый отдельный раздел и действие, которого вчера не существовало.

Каллум ещё раз убедился, что перед стеной ничего не лежит. Затем выбрал «да».

В воздухе возникла вертикальная чёрная черта.

Она не лежала на стене. Между камнем и чернотой оставалось расстояние в ладонь. Черта беззвучно расширилась, стала выше Каллума и разошлась в прямоугольник с неровными, будто обломанными краями.

Он невольно отступил. Табурет остался на месте, пламя свечи продолжало дрожать, а посреди знакомой мастерской теперь находилось отверстие туда, чего секунду назад здесь не было. Каллум ожидал увидеть дверь или хотя бы изображение на стене. Чёрный прямоугольник висел отдельно от камня и показывал настоящее пространство за собой.

За ним находился другой воздух.

Каллум почувствовал это прежде, чем что-нибудь увидел. Из прохода потянуло сухим холодом, запахом каменной пыли и чем-то металлическим, похожим на старые монеты, которые Дуглас держал в жестяной коробке.

По ту сторону тянулся короткий каменный коридор. Свет свечи доходил до пола и выхватывал две узкие железные полосы. Рельсы.

Один был цел. Второй лопнул возле самого прохода, и острый конец поднялся над шпалой, как тёмный зуб.

Название оказалось буквальным.

Каллум смотрел почти минуту. Ничего не двигалось. Не слышалось воды, голосов или шагов. Только слабый сквозняк заставлял пламя свечи наклоняться в сторону прохода.

Он подтянул бечёвку и медленно толкнул табурет длинной доской. Передние ножки пересекли чёрную границу. Свеча не погасла. Её свет стал меньше, словно часть яркости осталась по другую сторону.

Каллум протолкнул табурет целиком.

Бечёвка свободно проходила через границу. Пламя горело ровно.

Он медленно досчитал до трёхсот, стараясь не ускоряться, затем вытянул табурет обратно. Свеча продолжала гореть. На ножках появилась серая пыль.

Воздух имелся. По крайней мере возле входа.

Каллум снова сосредоточился на разделе подземелья, оставив бечёвку протянутой через границу.

ПРОХОД ОТКРЫТ

ЗАКРЫТЬ ПРОХОД? ДА / НЕТ

Он выбрал «да».

Чёрный прямоугольник начал сжиматься.

Каллум ожидал, что движение остановится возле нити. Вместо этого края прохода сошлись, и натяжение на руке мгновенно исчезло. Оставшийся в мастерской конец бечёвки мягко упал на пол.

Каллум поднял его.

Волокна заканчивались на одной ровной линии. Они не были разорваны или перетёрты — бечёвку словно обрезали очень острым ножом одним движением.

Он представил на её месте собственную руку и несколько секунд не открывал проход.

Когда чёрный прямоугольник появился снова, второй конец бечёвки лежал в коридоре. На серой пыли сохранились четыре следа ножек табурета. Значит, место не создавалось заново при каждом открытии, а закрывающаяся граница не останавливалась перед попавшими в неё предметами.

Каллум вытянул отрезанный кусок палкой и сложил оба конца рядом. Потеря нескольких футов хорошей бечёвки была неприятной, но правило стоило запомнить:

НИЧЕГО НЕ ОСТАВЛЯТЬ В ГРАНИЦЕ.

Для следующей проверки он бросил за проход отдельную гайку. Она звякнула о камень и осталась возле сломанного рельса. Каллум закрыл проход, подождал и снова открыл. Гайка лежала на прежнем месте.

Потом попробовал открыть проход возле другой стены мастерской.

Чёрная линия появилась в новом месте. За ней находился тот же коридор и та же гайка, но теперь Каллум смотрел на неё под тем же углом, что прежде. Положение выхода внутри подземелья не изменилось.

Это означало, что вход можно открыть где угодно с этой стороны, а внутри он всегда приводил в одну точку.

Каллум записал вывод и сразу приписал:

ПОКА ПРОВЕРЕНО ТОЛЬКО В МАСТЕРСКОЙ.

Он не знал, откроется ли проход в поле, доме или другом городе. Проверять на виду не собирался.

На третий день Каллум принёс зеркало размером с ладонь. Положил его на табурет под углом и протолкнул в коридор, надеясь увидеть пространство за поворотом. Зеркало показало часть стены, собственное пламя и ничего полезного.

Он хлопнул в ладоши перед проходом. Из коридора вернулось короткое эхо. Затем стукнул ложкой по рельсу длинной палкой.

Звук ушёл далеко.

Сначала раздался чистый металлический тон. Спустя несколько мгновений из глубины пришёл другой — более низкий и дробный, будто рельс продолжался за поворотом, разветвлялся и передавал удар через множество соединений.

Каллум замер, прислушиваясь.

Больше ничего.

Он закрыл проход.

Четвёртая проверка едва не закончилась разоблачением. Каллум оставил чёрный прямоугольник открытым, а сам отмерял шагами расстояние до двери мастерской. Снаружи позвала мать.

— Каллум!

Он резко повернулся. Пятка задела ведро, стоявшее возле верстака. Равновесие удержало тело, но ведро покатилось с грохотом.

— Здесь! — крикнул он, одновременно приказывая проходу закрыться.

Чёрная рама исчезла. Через несколько секунд Мойра постучала.

— Почему заперто?

Каллум снял крючок.

— Я двигал ящик и не хотел, чтобы Эйлин вошла.

Мать посмотрела на ящик. Он действительно стоял поперёк прохода между верстаком и стеной.

— Если сестра мешает, попроси её не входить, — сказала Мойра. — А запираться здесь нельзя. Что-нибудь упадёт — мы даже к тебе не попадём.

Каллум опустил взгляд и пообещал больше не закрывать крючок.

Мойра оглядела ведро на боку, одеяло и бечёвку.

— Ты опять что-то измеряешь?

— Сколько места займёт ящик, если поставить вдоль стены.

Это было правдой только потому, что Каллум действительно измерил расстояние после закрытия прохода.

— К ужину вымой руки, — сказала мать. — И верни ведро.

После её ухода Каллум добавил к списку ещё одно правило:

НЕ ЗАПИРАТЬ ДВЕРЬ. ПОДПИРАТЬ ТАК, ЧТОБЫ УСПЕТЬ УСЛЫШАТЬ.

Любопытство росло быстрее, чем количество ответов. Он уже знал, что проход можно закрывать, предметы возвращаются, время внутри продолжает идти, а воздух возле входа пригоден для огня. Он всё ещё не знал главного: сможет ли выйти сам.

Проверить это предметом было невозможно.

Каллум думал о верёвке. Если проход закроется, когда он войдёт, бечёвка могла оказаться перерезана или утянута внутрь. Если он потеряет сознание, никто не узнает, где искать.

Он мог рассказать отцу. После этого тайна перестала бы принадлежать только ему, а объяснить источник чёрного прохода без системы было невозможно.

Он мог не входить.

Этот вариант оставался самым безопасным и самым бесполезным.

Подготовка заняла шесть дней.

Большой электрический фонарь принадлежал Дугласу, и его отсутствие заметили бы сразу. Каллум взял маленький фонарь с потёртым металлическим корпусом, который отец отдал ему после покупки нового. Проверил батарейки на кухне, затем выключил и положил рядом запасную пару, купленную несколько месяцев назад на сбережённые карманные деньги. Батарейки стоили достаточно, чтобы не оставлять свет включённым без нужды.

В хранилище он поместил:

моток крепкой бечёвки;

две свечи и коробок спичек;

мел;

флягу воды;

кусок хлеба с сыром;

чистую ткань;

маленькую бутылку кипячёной воды;

карманный нож;

рабочие перчатки;

школьную линейку;

карандаш и сложенные листы;

молоток, который отец разрешал брать;

несколько гвоздей;

тонкую деревянную палку длиной почти с него.

Тяжёлый лом он оставил. Восьмилетний мальчик мог донести его до входа, но долго идти с ним не смог бы. Хранилище снимало вес при переноске, однако извлекать тяжёлую железку в тесном месте было опасно.

Вместо лома Каллум взял короткую монтировку, найденную среди старых инструментов. Дуглас считал её слишком маленькой для большинства работ и позволил положить в личный ящик.

Аптечка получилась хуже всего. Каллум знал, как промыть царапину и перевязать порез. Не знал, что делать при сломанной ноге, укусе неизвестного животного или ядовитом воздухе. Чистая ткань не становилась лечением только потому, что лежала в хранилище.

Перед первым входом он оставил на верстаке записку:

Я ПОШЁЛ К РУЧЬЮ. ВЕРНУСЬ К ОБЕДУ.

Потом долго смотрел на неё.

Оставить записку было не то же самое, что предупредить мать перед уходом. Уже за это Каллум лишился бы недавно полученной свободы. Хуже того, если он не вернётся, искать начнут у ручья. Ложь потратит время и уведёт родителей в неправильную сторону.

Каллум порвал записку.

Вместо неё Каллум сказал Мойре, что хочет подогнать крышку своего ящика и возьмёт карманный нож. Мать разрешила, но велела вернуть его на полку до обеда. Это давало ему меньше времени, зато семья знала, где он был перед исчезновением и какой инструмент находился при нём. Если подземелье не выпустит, правда всё равно останется недоступной, но хотя бы никто не полезет в холодную воду.

Дверь мастерской он не запер. Подпер изнутри пустым ящиком так, чтобы тот громко проехал по полу, если кто-нибудь войдёт.

Фонарь зажёг до открытия прохода.

Ремень хранилища не существовал, но Каллум всё равно машинально проверил карманы: мел, нож, бечёвка. Самые необходимые вещи он оставил на себе. Если система почему-то откажется отдавать содержимое после входа, у него останется хоть что-то.

Каллум вызвал раздел подземелья и выбрал «да» под уже знакомым вопросом:

ОТКРЫТЬ ПРОХОД?

Чёрная черта разошлась в воздухе.

Коридор встретил его тем же сухим холодом. Серые следы табурета сохранялись. Гайка лежала возле сломанного рельса.

Каллум привязал конец бечёвки к ножке верстака. Не потому, что верёвка могла вытащить его через закрытую магическую границу. Она показывала направление назад и давала рукам занятие.

Он просунул палку.

Потом руку в рабочей перчатке.

Холодный воздух коснулся запястья. Никакого сопротивления.

Каллум поставил одну ногу на каменный пол по ту сторону. Равновесие немедленно подсказало разницу: шпала под сапогом лежала чуть выше пола, а подошва касалась её только краем.

Вторая нога оставалась в мастерской.

Он мог отступить.

Каллум перенёс вес вперёд и целиком вошёл в подземелье.

Чёрный проход за спиной не исчез.

Мастерская оставалась в нескольких шагах: знакомый верстак, сложенное одеяло, свет из грязного окна. Бечёвка свободно проходила через границу.

Каллум выдохнул так резко, словно всё это время находился под водой.

Он сделал один шаг назад и вышел.

Потом снова вошёл.

Граница пропускала его в обе стороны.

На сегодня этого уже должно было хватить.

Каллум посмотрел туда, где рельсы уходили за каменный поворот. Луч фонаря скользнул по стене и на мгновение зацепил ряд знаков, вырезанных над низкой нишей.

Они не походили ни на английские буквы, ни на цифры.

Под знаками кто-то давно оставил отпечаток ладони. Ладонь была меньше руки взрослого человека, но пальцы тянулись непривычно далеко.

Каллум подошёл ближе.

Из-за поворота донёсся тонкий звон.

Будто далеко в темноте один металлический предмет осторожно ударился о другой.

Каллум погасил фонарь.

И впервые понял, насколько полной может быть темнота под землёй.

Глава 13

Каллум простоял в темноте, считая собственные удары сердца.

Звон не повторился.

Он включил фонарь. Жёлтый круг прыгнул по стене, рельсам и низкому своду. Ниша под непонятной надписью оставалась пустой. За поворотом ничего не показалось.

Звук мог создать остывающий металл. На ферме крыша иногда щёлкала после захода солнца, а водяные трубы стучали без прикосновения. Но рудник был заброшен достаточно давно, чтобы здесь нечему было остывать после работы.

Каллум отступил к проходу.

Любопытство требовало заглянуть за поворот. План требовал выйти после первой проверки. Если он нарушит собственное решение в первые пять минут, все остальные правила станут просто словами на бумаге.

Он перешёл границу и закрыл проход.

Знакомая мастерская показалась слишком светлой и тёплой, хотя в щели окна серело пасмурное утро. Каллум отвязал бечёвку от верстака и проверил время. В подземелье он провёл меньше десяти минут.

На листе появилась первая запись:

ПРОХОД ПРОПУСКАЕТ МЕНЯ ОБРАТНО.

Потом:

ВНУТРИ ЕСТЬ ЗВУК. ИСТОЧНИК НЕИЗВЕСТЕН.

Он хотел открыть проход снова немедленно. Вместо этого убрал фонарь, вернул ящик на место и пошёл помогать отцу.

Второго посещения пришлось ждать до следующего дня.

Дуглас отправился к соседу за деталью для насоса. Мойра занялась стиркой, а Эйлин ушла с подругой к ручью.

— Я буду в мастерской, — сказал Каллум матери. — Хочу закончить крышку ящика. Нож возьму ещё раз.

— Возьми, — разрешила Мойра, встряхивая мокрую простыню. — И к обеду придёшь сам, чтобы я за тобой не ходила.

— Приду, — пообещал он.

Мать знала, где его искать, но не знала, что мастерская станет только входом. Каллум получил почти два часа: достаточно для короткой разведки и слишком мало, чтобы забыть о времени.

Он надел рабочие перчатки, положил в карман запасные батарейки и открыл проход. Бечёвку снова закрепил за верстак, но теперь размотал почти весь моток. Через каждые десять коротких шагов завязал крупный узел. Это была плохая мера расстояния и хорошая возможность найти дорогу руками, если фонарь погаснет.

Возле входа всё оставалось прежним.

Каллум коснулся сломанного рельса палкой. Железо не двигалось. Поднятый конец был не отломан ударом сверху: поперёк металла проходила неровная светлая трещина, а края слегка выгнуло наружу. Будто рельс разорвало изнутри.

Он присел и посветил между шпалами. Каменная крошка, высохшая грязь, две плоские металлические пластинки. Одну он поддел палкой и только потом взял в перчатке.

Пластинка оказалась квадратной, с круглым отверстием посередине. На поверхности сохранились неглубокие знаки. Она могла быть шайбой, частью крепления или деньгами с дырой для шнура.

Каллум положил её обратно. Пока он не знал правил места, уносить чужую вещь было глупо. Если здесь существовал владелец, даже ржавая пластинка могла оказаться достаточной причиной для обвинения в воровстве.

До поворота он насчитал двенадцать шагов.

За ним коридор расширялся.

Луч фонаря сначала выхватил деревянный край, затем чёрное колесо, потом целый корпус вагонетки, накренившейся над ремонтной ямой. Один бок лежал на каменном полу, другой удерживала толстая цепь, уходившая к потолку.

Каллум забыл о звоне.

Он видел шахтёрские вагонетки на фотографиях и однажды — возле закрытой угольной выработки, мимо которой проезжал автобус. Те были грубыми металлическими коробами на четырёх колёсах. Эта выглядела иначе.

Корпус состоял из тёмных пластин, соединённых без видимых заклёпок. Передняя часть сужалась и поднималась, как нос лодки. По краям проходили медные полосы. Внутри находилось одно узкое сиденье и два рычага разной длины. Колёса имели глубокую канавку, охватывающую рельс с двух сторон.

Вагонетка словно была рассчитана не просто катиться вниз, а удерживаться на пути при резком наклоне.

Каллум подошёл ближе, проверяя пол палкой.

Ремонтная яма оказалась неглубокой возле края и уходила под вагонетку. Из неё пахло старым маслом. На стене висели крюки, несколько пустых, несколько с инструментами.

Рукояти были короткими. Дугласу пришлось бы держать такой молоток тремя пальцами. Рабочая часть, напротив, казалась слишком тяжёлой для детской руки. Клещи имели длинные узкие ручки с кольцами на концах. Один ключ был изогнут под углом, который Каллум никогда не встречал.

Он посветил на непонятный отпечаток у входа и сравнил со своей ладонью.

Короткая ладонь. Длинные пальцы. Низкий свод. Маленькие рукояти.

Место строили не дети. Здесь работали взрослые, просто их тела отличались от человеческих.

Эта мысль должна была напугать. Вместо этого Каллум ощутил почти болезненное желание увидеть одного из них.

До сих пор система была единственным доказательством того, что мир устроен неправильно. Перчатки можно было изготовить на неизвестной фабрике. Хранилище нельзя было объяснить, но и показать его без собственного участия никто не мог. Здесь же находилась целая мастерская, построенная людьми с непривычными руками.

Не людьми, поправил себя Каллум.

Он не знал, как их называть.

На краю ямы лежала отвёртка. Каллум поднял её палкой, осмотрел и взял в руку. Рукоять удобно упёрлась в ладонь, а длинная выемка легла между пальцами. Инструмент был холодным, но сухим. Металл почти не покрылся ржавчиной.

В этот момент над головой снова звякнуло.

Каллум присел так резко, что колени ударились о камень. Фонарь взметнулся к потолку.

Цепь над вагонеткой медленно качалась.

На одном из звеньев сидело что-то синее.

Сначала Каллум решил, что это птица. Существо было размером примерно с его ладонь и держалось за цепь двумя тонкими ногами. Потом оно повернуло голову.

Лицо оказалось почти человеческим.

Острый подбородок, широкий рот, блестящие чёрные глаза. Уши вытягивались в стороны. За спиной дрожали два полупрозрачных крыла, похожие не на птичьи, а на крылья крупного насекомого.

Существо смотрело на Каллума.

Каллум смотрел на него.

Он медленно положил отвёртку на пол.

— Привет, — сказал он.

Синее создание наклонило голову. Потом тоже открыло рот и издало высокую быструю трель. Звуки слипались, меняли высоту и ничем не напоминали английскую речь.

— Я не понимаю.

Существо повторило более громко. В конце явственно прозвучало что-то похожее на вопрос.

Каллум показал пустые ладони.

Существо расправило крылья и сорвалось с цепи.

Он выставил руку, ожидая удара. Синяя фигура облетела его голову так быстро, что фонарь не успевал удержать её в круге света. Воздух щекотнул ухо. Крылья гудели тонко, почти как лесная муха.

Создание зависло перед лицом Каллума.

Вблизи оно выглядело ещё невероятнее. На руках имелось по пять длинных пальцев. Голое тело было худым, с выступающими коленями и локтями. Никакой одежды. Кожа не просто казалась синей в свете фонаря — она действительно была ярко-синей, темнее на спине и почти серой на животе.

Существо протянуло руку к фонарю.

Каллум отвёл его.

Синий человечек снова затрещал, на этот раз недовольно, и попытался схватить металлический ободок. Каллум поднял фонарь выше. Существо полетело следом.

— Горячо, — предупредил он. Лампочка почти не нагревала корпус, но другого понятного слова не нашлось. — Не трогай.

Человечек посмотрел на поднятую руку, потом на лицо Каллума. Широкий рот растянулся.

Он схватил мальчика за прядь волос и дёрнул.

— Ай!

Существо взвизгнуло. Звук был настолько похож на смех, что Каллум рассердился и одновременно сам улыбнулся.

— Так нельзя.

Оно снова потянулось к волосам. Каллум прикрыл голову ладонью. Человечек облетел руку, дёрнул с другой стороны и отскочил прежде, чем его успели поймать.

Из темноты ответил ещё один тонкий смешок.

Каллум медленно повернул фонарь.

На верхнем рельсе ремонтного подъёмника сидели трое. Ещё один выглядывал из пустого крюка. Два синих лица показались над краем вагонетки.

Их было не меньше семи.

Первое существо вернулось к цепи и быстро затараторило остальным. Каллум различал повторяющиеся звуки, но не смысл. Все разом посмотрели на него.

Он отступил на шаг.

Семь существ взлетели.

Каллум пригнулся. Вместо нападения они закружились вокруг луча. Один пролетел сквозь свет и попытался поймать яркое пятно на стене. Другой сел на плечо Каллума, запустил пальцы в шерсть свитера и принялся рассматривать шов. Третий повис на бечёвке.

— Не трогай, — сказал Каллум и осторожно снял его пальцы с нити.

Существо позволило убрать руку, но сразу схватилось снова.

Каллум вынул из кармана обычную стальную шайбу и показал на ладони. Синий человечек отпустил бечёвку, подлетел, схватил шайбу обеими руками и унёс к вагонетке.

Остальные заметили добычу.

Началась драка.

Трое налетели на владельца шайбы. Они пищали, хватали друг друга за ноги и крылья, падали на дно вагонетки, снова взлетали. Шайба переходила из рук в руки, пока один человечек не просунул её в щель под медной полосой. Все немедленно потеряли интерес.

Каллум запомнил место.

Если существа собирали металл, они могли быть источником первого звона.

Он достал карандаш и бумагу. Человечки окружили их ещё быстрее, чем шайбу. Один сел на край листа. Другой схватил карандаш за тупой конец и потянул.

— Это моё, — сказал Каллум.

Он потянул обратно.

Существо не отпустило. К нему присоединилось второе. Каллум держал карандаш двумя пальцами, стараясь не сломать. Два синих человечка тянули всем телом, часто взмахивая крыльями.

Они были сильнее, чем выглядели.

Не настолько, чтобы отнять карандаш у ребёнка. Но их общий рывок оказался ощутимым.

Каллум отпустил.

Оба человечка полетели назад и врезались в стену. Один отскочил, второй повис вверх ногами на крюке. На мгновение стало тихо.

Потом вся группа завизжала от восторга.

Синие человечки начали повторять игру. Они приносили карандаш, держали перед ним и отдёргивали, когда он протягивал руку. Один подлетел слишком близко. Каллум схватил карандаш, существо удержалось, и оба снова потянули.

На этот раз Каллум не отпускал первым. Он медленно ослабил пальцы. Синий человечек заметил изменение и тоже перестал тянуть, словно хотел сохранить напряжение.

Они понимали игру.

Каллум засмеялся.

Существа ответили резким хором. Несколько начали дёргать его за рукава, требуя внимания. Одно село на голову. Другое попыталось вынуть мел из кармана.

Страх отступил. Перед Каллумом находились не насекомые и не птицы. Они пользовались руками, смеялись, спорили из-за вещей и намеренно повторяли действия. Возможно, у них имелся язык.

Он указал на себя.

— Каллум.

Семь чёрных глаз смотрели без понимания.

— Кал-лум.

Первый человечек защёлкал языком. В середине длинной трели послышалось «калам», затем свист.

— Почти.

Каллум указал на него.

— А ты?

Человечек показал острые мелкие зубы и потянулся к его пальцу. Каллум убрал руку.

— Ладно. Потом.

Он решил не идти глубже. Встреча уже изменила всё. Нужно было записать внешний вид существ, примерное число и поведение, а затем найти в библиотеке хотя бы похожее описание.

Каллум повернулся к выходу.

Синий человечек снова дёрнул его за волосы.

— Хватит, — сказал Каллум строже.

Он отмахнулся. Существо легко ушло от ладони и дёрнуло сильнее.

Другой человечек ухватился за левое ухо.

Каллум вскрикнул и махнул фонарём. Свет метнулся по залу. Существа разлетелись, но не испугались. Напротив, движение им понравилось.

Один схватил его за капюшон. Второй повис на рукаве. Третий стащил с головы шерстяную шапку и понёс к потолку.

— Верни!

Каллум подпрыгнул. Шапка поднялась выше. Остальные закружились рядом, передавая её из рук в руки.

Он попытался не реагировать. Поднял карандаш, сложил бумагу и пошёл к коридору.

Шапка упала перед ногами.

Каллум наклонился. В последний момент синий человечек выдернул её, и пальцы сомкнулись на пыли.

Снова смех.

— Очень смешно, — пробормотал Каллум.

Он достал вторую шайбу и бросил к вагонетке. Почти все существа устремились за блеском. Шапку отпустили.

Каллум поднял её, стряхнул пыль и ускорил шаг.

Первый толчок пришёлся между лопаток.

Он был слабым, но неожиданным. Равновесие перенесло вес на переднюю ногу. Каллум обернулся.

Позади зависли двое крылатых человечков. Один выставил руки и снова толкнул его, едва он повернулся. Второй наблюдал.

— Нет, — сказал Каллум.

Он показал ладонь, как Дуглас показывал собаке соседа.

Существо повторило движение. Маленькая синяя ладонь поднялась перед лицом, затем человечек засмеялся и ударил по пальцам.

Каллум убрал руку.

Сбоку дёрнули бечёвку. Узел пополз по полу в обратную сторону. Ещё два существа тянули нить к ремонтной яме.

— Отпустите!

Каллум схватился за бечёвку. Синие создания потянули сильнее. К ним присоединилось третье.

Можно было отпустить и потом найти нить. Но она вела к выходу. Каллум не хотел позволять им унести единственную страховку.

Он дёрнул верёвку на себя.

Существа взвизгнули. Одно сделало полный оборот в воздухе, другое едва не ударилось о край ямы. Все трое захлопали крыльями и рванули одновременно.

Каллум проехал подошвами по пыли на полшага. Способность удержала его над ногами.

Существа замерли.

Потом закричали ещё громче.

Для них появилась новая игра.

Двое вцепились в бечёвку. Ещё один схватил её ближе к проходу. Четвёртый сел Каллуму на плечо и потянул за ворот, будто помогал остальным. Острые пальцы царапнули шею.

— Перестаньте!

Каллум отпустил нить и ударил ладонью по плечу. Человечек успел отлететь. Остальные с верёвкой попадали назад, как раньше с карандашом, и пришли в восторг.

Один нырнул к сапогам и дёрнул шнурок.

Другой толкнул в колено.

Третий снова повис на капюшоне.

Каллум пошёл быстрее. Существа летели рядом. Они повторяли его сердитый голос высокими обрывками, передразнивали взмахи рук и пытались заставить остановиться.

Пока это всё ещё можно было назвать игрой.

Каллум дошёл до узкого коридора. Здесь крылатые создания не могли окружить его со всех сторон. Он прижал локти к телу, фонарём освещая рельсы.

Кто-то сзади ухватил корпус фонаря обеими руками.

Каллум сжал пальцы.

— Нет, — повторил Каллум, сжимая фонарь крепче.

Существо потянуло. Второе вцепилось рядом. Луч задрожал, ударился о потолок и погас.

Каллум остановился.

Он не сразу понял, что произошло. Переключатель находился сбоку. Один из маленьких пальцев случайно или намеренно сдвинул его.

Темнота накрыла коридор.

Вокруг раздался смех.

Каллум нажал переключатель. Фонарь вспыхнул. Синие человечки разлетелись от света и тут же вернулись.

Один подлетел прямо к лицу и закрыл лампу ладонями. Другой снова потянулся к выключателю.

Каллум спрятал фонарь под локоть и двинулся к проходу.

Один из человечков рванулся к лицу. Острый ноготь скользнул по коже сразу под нижними ресницами.

Боль оказалась мгновенной и яркой. Глаз сам зажмурился и наполнился слезами. Каллум вскрикнул, закрыл лицо ладонью и отшатнулся. Пятка попала на поднятый конец сломанного рельса.

Тело повернулось само. Вместо падения затылком он ударился плечом о стену. Фонарь вылетел из руки, прокатился между шпалами и остался гореть боком.

Жёлтый свет лег вдоль пола.

Крылатые существа опустились ниже.

Каллум осторожно коснулся кожи под глазом. Под пальцами было мокро от слёз, но возле ресниц набухла маленькая капля крови. Он отнял руку и увидел на ладони узкий красный мазок.

Кровь.

Существа перестали смеяться.

На одно короткое мгновение Каллум решил, что они поняли.

Ближайший человечек медленно подлетел к его ладони. Наклонился, разглядывая красное пятно. Его ноздри дрогнули. Он коснулся крови кончиком пальца и поднёс к широкому рту.

Потом издал пронзительный радостный визг.

Ответили все.

Из ремонтного зала, из ниши над рельсами, из щелей, которые Каллум считал пустыми.

Не семь.

Гораздо больше.

В дальнем мраке один за другим раскрывались прозрачные крылья.

* * *

Спасибо, что читаете и делитесь впечатлениями в комментариях.

Мне хотелось подробно показать детство Каллума, его семью и то, как вдумчивый ребёнок исследует совершенно неизвестную систему. При этом я понимаю, что слишком долгое описание каждого месяца способно остановить развитие истории, поэтому часть следующих лет будет проходить быстрее — иногда по году за главу. Быт, эксперименты и постепенное взросление останутся важной частью книги, но с этого момента в жизни Каллума становится заметно больше опасностей и событий.

Глава 14

Визг прокатился по ремонтному залу и вернулся от каменных сводов многоголосым эхом.

Каллум отнял окровавленную ладонь от лица.

Существа смотрели на красный след.

Несколько мгновений назад они толкались, смеялись и вырывали друг у друга карандаш. Теперь в их движениях появилась торопливая, жадная сосредоточенность. Ближайший синий человечек облизал палец. Его широкая пасть раскрылась, показав частые острые зубы, которых Каллум прежде почти не замечал.

Из темноты продолжали прилетать другие.

Они спускались с цепей, выползали из щелей над рельсами, срывались с верхних балок. Полупрозрачные крылья ловили жёлтый свет фонаря и на короткое мгновение вспыхивали, после чего снова исчезали во мраке. Их оказалось столько, что Каллум перестал считать.

Он попятился.

Под подошвой хрустнула каменная крошка.

Все головы повернулись на звук.

— Не надо, — сказал Каллум.

Голос прозвучал тоньше обычного.

Существо с кровью на пальце метнулось к его лицу.

Каллум закрыл повреждённый глаз предплечьем. Маленькое тело ударилось о рукав, пальцы скользнули по шерсти и впились в кожу возле запястья. Ещё двое вцепились в ладонь, стараясь разжать пальцы.

Он стряхнул их.

Синие тела отлетели, перевернулись в воздухе и почти сразу вернулись.

Один человечек укусил перчатку на большом пальце. Другой повис на вороте. Третий рванул за волосы, заставив Каллума запрокинуть голову.

Это всё ещё напоминало прежнюю игру, только прежний смех стал резче, а прикосновения — больнее.

Каллум повернулся к выходу.

За поворотом, всего в нескольких десятках шагов, находился проход. По ту сторону стояли верстак и табурет, за стеной мастерской ходила мать, а дальше начинался двор, где всякая опасность имела знакомое имя. Там были собаки, ржавые гвозди, разъярённый баран и глубокий ручей. О каждом из них можно было рассказать отцу.

Каллум шагнул к коридору.

Существа двинулись вместе с ним.

Одни летели возле плеч, другие тянулись к кровоточащей коже под глазом. Кто-то схватил бечёвку и натянул её в сторону ремонтной ямы. Несколько человечков опустились между Каллумом и поворотом, беспорядочно мелькая в свете.

Он ускорил шаг.

Стая сгустилась.

— Отойдите! — крикнул Каллум, отмахиваясь фонарём.

Металлический корпус задел крыло. Существо завертелось, ударилось о рельс и пронзительно завизжало.

На одно мгновение остальные замерли.

Каллум побежал.

Он успел сделать три шага.

Синие тела ударили сзади и с боков. Одно повисло на ухе. Двое вцепились в волосы. Кто-то обхватил обеими руками шнурок на сапоге и потянул вверх. Другой человечек налетел прямо в висок.

Каллум качнулся.

Внутри тела возникло знакомое, почти безмолвное ощущение неверного положения. Правая ступня сама ушла в сторону. Колено согнулось, плечо повернулось навстречу рывку. Он не упал, хотя на миг перестал понимать, где находится пол.

«Равновесие» удержало его на ногах.

Страх — нет.

Каллум закричал и рванулся вперёд. Существа тащились за ним, хлопая крыльями. Ухо обожгло болью. Волосы натянулись так сильно, что перед глазами выступили слёзы.

Он ударил ладонью по голове.

Пальцы встретили маленькую спину. Существо сорвалось, но прядь волос осталась в его кулаке.

Каллум увидел её — тёмную, зажатую между длинными синими пальцами, — и заплакал ещё до того, как понял это.

Не от боли.

Оттого, что выход был близко, а его не пускали.

Он хотел домой.

Не исследовать границу. Не узнавать, почему существа изменились после крови. Не запоминать их поведение для записей. Каллум хотел оказаться на кухне, где пахло печным дымом и варёным картофелем. Хотел, чтобы отец вошёл в мастерскую и увидел, что происходит. Хотел, чтобы мать оттёрла кровь и сказала, насколько плох порез.

— Мама! — закричал он.

Камень вернул ему чужой, надломленный голос.

Никто снаружи не мог услышать.

Существа ответили восторженным визгом.

Один человечек подлетел снизу и обеими руками потянул кожу под повреждённым глазом. Каллум успел зажмуриться. Ногти прошлись по веку, не добравшись до самого глаза.

Он вслепую махнул фонарём.

Раздался глухой удар.

Что-то упало на рельсы.

Каллум открыл здоровый глаз. Синий человечек лежал между шпалами, одно крыло было сложено под телом. Он шевельнулся, попытался поднять голову и не смог.

Стая вокруг него завизжала.

Теперь в этих звуках слышалось не веселье.

Каллум попятился к стене. Выход оставался впереди, но между ним и коридором кружились десятки крыльев. Свет фонаря выхватывал то открытый рот, то чёрные глаза, то узкие руки, уже испачканные его кровью.

Он бросился вправо, надеясь обогнуть вагонетку.

Существа угадали движение раньше, чем Каллум добрался до её края. Они налетели низко, хватаясь за брюки и сапоги. Трое потянули левую ногу в разные стороны.

Каллум споткнулся о рельс.

Тело снова исправило падение: бедро повернулось, свободная нога перескочила через металл, ладонь ударилась о борт вагонетки. От толчка по тёмному корпусу прошёл низкий гул.

Он остался стоять.

Но каждый такой рывок отнимал силы. Способность знала, куда поставить ногу. Она не могла сделать ногу сильнее. Не могла разжать пальцы на его вороте и не могла показать свободную дорогу через живую синюю завесу.

Каллум дёрнул фонарь к себе.

Ремешка не было. Два существа ухватились за корпус и тащили его вверх. Третье нашло переключатель.

Свет погас.

Темнота была полной.

Не такой, как ночью в спальне, где за окном белело небо и рядом дышала Эйлин. Здесь исчезли стены, рельсы и выход. Остались только частые удары крыльев, скользящие по коже пальцы и запах старого масла, смешанный с кровью.

Каллум нажал переключатель.

Ничего.

Кто-то удерживал его с другой стороны.

Он закричал, прижал фонарь к груди и ударился спиной о вагонетку. Металл загудел. Существа взвизгнули ещё громче.

Пальцы полезли под ворот.

Зубы сомкнулись на предплечье сквозь свитер.

Каллум попытался оторвать одно существо, но другое вцепилось в мизинец и потянуло его к широкому рту. Рабочая перчатка защитила кожу. Челюсти скрипнули по плотной ткани.

— Папа! — закричал Каллум в темноту. — Папа!

Ответом стало эхо.

Он уже не верил, что его услышат. Всё равно звал.

Существа дёргали его назад, от коридора, будто понимали, куда он хочет добраться. Несколько опустились на плечи. Одно сидело на голове и обеими руками тянуло ухо. Другое царапало щёку, стараясь найти новую кровь.

Каллум попытался идти.

Левая нога сделала шаг.

Правую удерживали.

Он рванул её на себя, и маленькие пальцы разжались. Сразу новый удар пришёлся под колено. Тело качнулось, нашло опору, устояло.

Ещё шаг.

Ещё.

Он двигался вслепую, волоча на себе стаю. Каждый раз, когда его тянули вбок, способность возвращала вес над ногами. Каллум почти не управлял этим. Он лишь хотел вперёд, к выходу, к свету мастерской.

Потом бечёвка затянулась вокруг щиколотки.

Существа, игравшие с ней прежде, научились тянуть вместе.

Ногу резко вырвало назад.

«Равновесие» заставило Каллума опустить руки и повернуть плечо. Он не ударился лицом, но всё-таки оказался на коленях. Камень прошёлся по коже даже через ткань. Фонарь вылетел из рук.

Свет вспыхнул, когда корпус ударился о пол.

Жёлтый круг лёг вдоль рельсов.

Выход был виден.

Чёрный прямоугольник стоял за поворотом — маленький, невозможный, почти рядом.

Каллум пополз.

Существа навалились на спину. Они не весили много по отдельности, но их стало слишком много. Свитер натянулся на горле. Кто-то схватил его за обе лодыжки. Другие тянули бечёвку обратно в зал.

Каллум протянул руку к коридору.

До поворота оставалось несколько шагов.

Он вдруг понял, что может не добраться.

До этого опасность оставалась набором отдельных вещей: ногти возле глаза, зубы на рукаве, натянутая бечёвка. Теперь они сложились вместе. Каллум был один, глубоко под чужим каменным сводом. Родители не знали, где он. Если существа повредят второй глаз или всё-таки столкнут его в ремонтную яму, никто не придёт только потому, что он достаточно громко позвал.

От этой мысли страх сделался огромным. Он заполнил грудь, сдавил горло, прошёл холодом по животу. Каллум перестал чувствовать ушибленные колени. Осталось одно животное желание — вырваться туда, где были взрослые.

Человечек приземлился перед ним, присел на рельсе и с любопытством посмотрел в лицо. На его подбородке темнела кровь Каллума.

Потом он обеими руками взял мальчика за нижнюю губу.

Боль была ослепительной.

Каллум закричал и ударил существу в лицо.

Не отмахнулся.

Ударил.

Маленькое тело отлетело к стене. Голова встретилась с камнем с коротким, сухим звуком. Существо упало и осталось лежать.

Каллум подтянул колени и попытался встать.

Существа не дали.

Они тянули его назад, цеплялись за свитер и волосы. Один человечек снова схватил бечёвку. Другой обмотал её вокруг сапога, подражая тому, что получилось прежде.

Каллум нащупал возле рельса палку.

Он не собирался драться. Хотел расчистить перед собой хотя бы один шаг.

— Пожалуйста, — всхлипнул он, сам не понимая, к кому обращается. — Пустите меня.

Существа ответили визгом.

Первый взмах прошёл слишком высоко. Дерево ударило по стене, боль отдалась в ладони. Второй пришёлся по существу, висевшему на рукаве. Маленькое тело сорвалось, ударилось о борт вагонетки и упало между шпалами.

Каллум снова рванулся к выходу.

Ему удалось сделать шаг.

Потом ещё один.

На эти два шага пришлась вся его надежда. Чёрная граница за поворотом стала чуть ближе. Каллум уже представлял, как упадёт на деревянный пол мастерской и захлопнет проход, а потом побежит к матери, даже если ради этого придётся рассказать всё.

Синий человечек вцепился в волосы. Каллум развернулся, пытаясь достать его палкой. Дерево встретило сразу несколько тел. Одно отлетело к стене, второе попало под край накренённой вагонетки, третье закувыркалось по полу.

Каллум не увидел, что с ними стало.

Он видел только коридор.

Стая отхлынула на несколько мгновений. Дорога почти открылась.

Каллум бросился вперёд.

Один сапог всё ещё был обмотан бечёвкой.

Нить натянулась.

Тело понесло к рельсам. «Равновесие» успело повернуть бедро и выбросить руки перед лицом, но удержать Каллума на ногах уже не смогло. Он упал на бок, придавив собой двух существ, которые держались за свитер.

Под ним что-то хрустнуло.

Раздался крик.

Каллум шарахнулся в сторону. Ладонь попала на прозрачное крыло. Оно смялось под весом, как сухой лист.

Существо завизжало.

Каллум тоже закричал.

Он попытался подняться, скользя руками по камню. Синие человечки снова бросились к лицу. Один ударился о его щёку, другой просунул пальцы в рот, цепляясь за распухшую губу.

Каллум вслепую махнул палкой.

Дерево попало во что-то мягкое.

Он махнул ещё раз.

И ещё.

Не вперёд, не по выбранной цели — вокруг себя, стараясь не подпустить гудящую стаю к глазам. Палка задевала камень, рельсы и вагонетку. Иногда после удара раздавался визг.

Дорога к выходу исчезла за крыльями.

Каллум попятился, всё ещё пытаясь добраться до неё боком. Сапог наткнулся на край ремонтной ямы. Он качнулся над чёрным провалом, но способность заставила тело резко присесть и перенести вес вперёд.

Палка выскользнула из пальцев и упала в яму.

Каллум остался без неё.

Существа налетели сразу.

Он съёжился и закрыл лицо локтями. На одно мгновение Каллум перестал искать выход. Хотел только сохранить глаза. Маленькие руки тянули его одежду, зубы скребли по перчаткам, и он уже не понимал, с какой стороны придёт следующая боль.

Они висели на рукавах, тянули ворот, кусали перчатки. Один человечек добрался до уха. Зубы сомкнулись на коже.

Каллум взвыл и ударил ладонью по голове.

Не попал.

Рядом, на каменном бортике, лежали короткая отвёртка, клещи и изогнутый металлический стержень, которым, вероятно, сдвигали колёса. Каллум схватил стержень обеими руками.

Он оказался слишком тяжёлым.

Рукоять не легла в детские ладони. Каллум не почувствовал себя вооружённым. Между его лицом и стаей просто появилось что-то твёрдое, за что можно было держаться.

Каллум хотел только сбросить существо с уха и взмахнул через плечо. Инерция повела руки дальше. «Равновесие» заставило переставить ногу, иначе мальчик сам свалился бы в ремонтную яму.

Металл встретил маленькое тело.

Хруст Каллум услышал сквозь собственный крик.

Существо упало.

На лбу появилась новая боль. Брошенная кем-то гайка рассекла кожу над бровью. Тёплая кровь потекла вниз.

Стая завизжала.

Каллум увидел раскрытые рты и длинные пальцы, тянущиеся к красному следу.

Он снова позвал мать.

Получился только хрип.

Существа ринулись к нему.

Каллум зажмурился и замахал стержнем.

Он не хотел смотреть, куда попадает. Если открыть глаза, он снова увидит зубы возле ресниц. Поэтому Каллум держал веки стиснутыми и плакал в темноте, хотя фонарь продолжал гореть где-то на полу.

Первый взмах рассёк пустой воздух.

Второй ударил по вагонетке. Тёмный корпус отозвался таким густым звоном, что несколько существ шарахнулись в стороны и столкнулись друг с другом.

Третий взмах закончился мягко.

Кто-то упал к его ногам.

Каллум не открывал глаз. Он плакал, кричал и отмахивался от прикосновений. Тяжёлый стержень тянул руки вниз. Каждый новый взмах становился короче предыдущего.

Существо вцепилось в левый рукав.

Каллум дёрнулся и ударился плечом о вагонетку, раздавив человечка между своим телом и металлом. Почувствовал короткий хруст, но не понял, откуда он пришёл.

Другое существо обхватило сапог. Каллум пнул, пытаясь освободить ногу. Маленькое тело отлетело к краю ямы и исчезло внутри.

Крылья хлопали возле самого лица.

Каллум поднял стержень обеими руками и опустил перед собой.

Раз.

Другой.

На третий руки не поднялись до конца.

Он был не сильным. Только испуганным.

Металл становился тяжелее с каждым движением. Ладони горели, плечи дрожали, дыхание срывалось. Каллум уже не мог бы добежать до прохода, даже если бы стая внезапно расступилась.

Ему казалось, что сейчас руки опустятся и всё начнётся снова. Существа повалят его, доберутся до лица, а он уже не сможет даже закрыться. От этого Каллум всхлипывал ещё сильнее и всё-таки поднимал стержень — невысоко, неловко, лишь бы не подпустить их ближе.

Но существа этого не знали.

Они продолжали наскоки. Одни бросались к свежей крови, другие хватали стержень и тут же отлетали от его веса. Несколько попытались тянуть Каллума одновременно. Каждый раз «Равновесие» заставляло его переставить ступни и встретить рывок всем телом.

Он оставался стоять.

Только поэтому они не смогли навалиться сверху.

Каллум этого ещё не понимал. Он знал лишь, что камень по-прежнему находится под сапогами, а не перед лицом. Его тянут, но он не падает. Его руки слабеют, однако между глазами и когтями всё ещё остаётся металл.

В этом не было уверенности.

Была крошечная надежда, что он выдержит ещё один рывок.

Один человечек спикировал прямо перед здоровым глазом.

Каллум вскинул руки.

Металлический стержень встретил его в воздухе.

Существо отлетело назад и сбило ещё двух. Все трое ударились о каменную стену. Одно упало сразу. Два других шевелились на полу, запутавшись крыльями.

Каллум попятился от них.

Под подошвой оказалось что-то мягкое.

Он едва не упал. Способность перенесла вес на другую ногу. Каллум не посмотрел вниз, только ещё сильнее прижался спиной к вагонетке и выставил стержень перед лицом.

Стая наконец отступила.

Не вся. Два существа ещё кружили под сводом. Одно ползло к рельсам. Другие лежали там, куда их отбросили удары, падения и тяжёлое тело самого Каллума.

Он никого не преследовал.

Не мог.

Стержень выскальзывал из рук. Каллум удерживал его только потому, что боялся остаться без последней преграды. В груди что-то кололо. Каждый вдох выходил коротким всхлипом.

Одно из летающих существ метнулось к нему.

Каллум ударил слишком поздно. Металл прошёл следом, но человечек, уклоняясь, врезался в натянутую цепь. Крыло завернулось. Маленькое тело по дуге ударилось о край ремонтной ямы.

Второе рванулось вверх, подальше от стержня, и в темноте налетело на свисающую цепь. Звенья загремели. Существо упало у дальней стены, и Каллум больше не увидел его движения.

Вся схватка заняла, вероятно, меньше минуты. Каллум не мог этого знать. Ему казалось, что он уже давно стоит в старом каменном зале, а руки вокруг поднимаются и падают сами.

Теперь они не поднимались.

Он стоял, прижавшись к вагонетке, и всхлипывал на каждом вдохе. Конец стержня лежал на полу. Пальцы сводило от напряжения.

Каллум всё ещё ждал нападения.

Прошло несколько секунд.

Никто не дёрнул его за волосы.

Никто не коснулся глаз.

Каллум осторожно приоткрыл здоровый глаз. Перед лицом не было синих рук. Между вагонеткой и коридором впервые появилась пустая полоса камня.

Выход оставался открытым.

Он выжил.

Облегчение оказалось таким сильным, что Каллум едва снова не упал. Из груди вырвался короткий звук, похожий одновременно на смех и рыдание. Ему хотелось бросить стержень и бежать, но ноги не слушались.

Слева скребнул камень.

Каллум развернулся.

За вагонеткой находился последний синий человечек.

Тот самый, у которого ещё до нападения одно плечо висело ниже другого после удара фонарём.

Теперь одно прозрачное крыло было сломано у основания. Нога вывернулась и не держала веса. Тёмная кровь покрывала бок. Существо отползало, помогая себе здоровой рукой, пока не упёрлось спиной в стену.

Каллум пошёл к нему.

Стержень волочился по камню.

Существо попыталось взлететь. Сломанное крыло дёрнулось. Тело лишь перевернулось на бок.

Каллум поднял металл.

Нужно было ударить.

Так же, как остальных.

Пока оно двигалось, опасность не закончилась. Пока смотрело на него, могло снова броситься к лицу. Могло укусить. Могло позвать тех, кто прятался глубже.

Каллум поднял стержень над головой.

Существо не напало.

Оно прижалось к камню и закрыло голову обеими руками.

Длинные синие пальцы легли на затылок. Локти сомкнулись перед лицом. Всё маленькое тело дрожало, ожидая удара.

Каллум смотрел.

Несколько минут назад он сам закрывал голову руками и ждал, когда его отпустят.

Он хотел к маме.

Возможно, существо тоже хотело куда-то, где его не будут бить.

Металлический стержень качнулся.

Каллум попытался удержать его, но пальцы разжались.

Железо ударилось о камень.

Звон прокатился по опустевшему залу.

Существо вздрогнуло и ещё сильнее прижало руки к голове.

Каллум отступил на шаг.

Потом ещё на один.

Ярость ушла так быстро, будто вместе с выпавшим стержнем из тела вынули опору. Колени подогнулись. «Равновесие» подсказало движение, которым можно было удержаться, но Каллум не послушался.

Он сел прямо на каменный пол.

Вокруг лежали маленькие тела.

Одно было прижато к рельсу. Другое почти исчезло под вагонеткой. Возле стены темнели следы ударов. Некоторые существа ещё подрагивали, и Каллум не мог понять, были ли они живы или крылья двигались от сквозняка.

Он посмотрел на перчатки.

Тёмная кровь покрывала пальцы и ладони.

Каллум сорвал их, отбросил и увидел собственные руки — маленькие, исцарапанные, с красными вмятинами на коже.

Этими руками он держал стержень.

— Мама, — прошептал Каллум.

Губа болела. Слово получилось невнятным.

Он повторил громче:

— Мамочка, — повторил он, но голос утонул под каменными сводами.

Никто не ответил.

Тогда Каллум заплакал уже не от боли и не оттого, что его не выпускали. Он плакал громко, захлёбываясь воздухом, прижимая руки к груди и раскачиваясь на холодном полу. Так плачут дети, когда слишком долго старались позвать взрослых и наконец поняли, что взрослые не придут.

Последний синий человечек лежал у стены, всё ещё закрывая голову.

Каллум не знал, сколько времени прошло.

Когда он попытался подняться, его вырвало между рельсами.

После этого он долго стоял на четвереньках, слушая, как в огромной старой мастерской постепенно стихает эхо собственного плача.

Система молчала.

Глава 15

Каллум поднялся не сразу.

Тело ещё вздрагивало после плача, будто не понимало, что нападение закончилось. В желудке ничего не осталось, но горло снова и снова сжималось. Он отполз от грязного места, сел спиной к холодному борту вагонетки и подтянул колени к груди.

В ремонтном зале стало тихо.

Не по-настоящему. Где-то в глубине мерно капало. Над рельсами покачивалась цепь. Иногда прозрачное крыло на каменном полу подрагивало от слабого сквозняка, и Каллум вскидывал голову, нащупывая рядом металлический стержень.

Никто больше не нападал.

Последнее существо оставалось у стены.

Оно убрало руки с головы, однако не пыталось ползти. Лежало на боку, приоткрыв широкий рот, и часто дышало. Целое крыло мелко дрожало. Второе торчало под неправильным углом. Повреждённая нога вытянулась по камню и казалась тоньше пальца Каллума.

Мальчик смотрел на него и плакал уже без голоса.

Он мог уйти.

Чёрный проход оставался открытым. За ним были мастерская и дом. Нужно было поднять фонарь, добраться до границы и закрыть её. Синий человечек не мог лететь следом. Возможно, не мог даже доползти до коридора.

Каллум положил ладонь на камень и заставил себя встать.

Колени дрожали. «Равновесие» подсказало положение ступней, но не убрало слабость. Ему пришлось опереться о вагонетку и подождать, пока пол перестанет покачиваться.

Металлический стержень лежал рядом.

Каллум поднял его.

Последнее существо дёрнулось и снова прикрыло голову.

Сделать один шаг оказалось трудно. Второй — ещё труднее.

Если ударить сейчас, опасность закончится. Каллум сможет уйти, не думая, что раненый выберется из ремонтного зала или приведёт других.

Он остановился.

Такая мысль была страшнее самого существа.

Каллум уже не защищался. Никто не держал его за волосы, не кусал и не закрывал дорогу к выходу. Синий человечек не мог подняться.

Теперь удар был бы не бегством.

Каллум разжал пальцы.

Стержень звякнул о камень. Существо вздрогнуло.

— Не буду, — прошептал Каллум.

Он не знал, понял ли его раненый. Сам Каллум тоже не до конца понимал, что обещает: не ударит сейчас, не ударит никогда или вернётся и попытается помочь.

По привычному распорядку до обеда оставалось уже недолго. Каллум понял это по свету в коридоре и по голоду, который только теперь начал ощущать.

Мать велела прийти самому. Если он не появится, она отправится в мастерскую. Увидит открытый проход. Позовёт отца. Возможно, войдёт внутрь.

При мысли, что синие человечки могли напасть на Мойру, Каллуму снова стало холодно.

Нужно было выйти.

Он заставил себя осмотреть зал.

Считать тела не хотел. Взгляд всё равно отмечал их: у рельса, возле ямы, под краем вагонетки. Некоторые лежали так неподвижно, что сомнений не оставалось. Другие сохраняли слишком естественное положение, и Каллум ждал движения.

Он подошёл к ближайшему.

Маленькая грудь не поднималась.

Каллум протянул руку, но не коснулся синей кожи. Отдёрнул пальцы и отошёл.

Проверять остальных он не смог.

Рабочие перчатки нашлись там, где он их отбросил. Тёмные пятна уже начали подсыхать. Каллум завернул их друг в друга и убрал в личное хранилище отдельно от чистых вещей.

Стержень оставил на полу.

Это был инструмент рудника, не его оружие. От одной мысли прикоснуться к рукояти снова сводило пальцы.

Фонарь продолжал гореть возле вагонетки. Корпус был поцарапан, но стекло уцелело. Каллум поднял его и несколько раз нажал переключатель. Свет гас и возвращался.

Палка сломалась. Один обломок лежал возле стены, второй исчез среди тел. Искать его Каллум не стал.

Бечёвка тянулась к выходу, местами сбившись в петли. Каллум освободил конец из маленьких пальцев погибшего существа. Пришлось разжать их по одному.

Он отвернулся, но продолжал чувствовать прикосновение.

Последнему человечку требовалась вода.

Каллум не был уверен, что таким существам вообще нужна вода. Однако всё живое, за которым он помогал ухаживать на ферме, пило. Оставить раненого без неё означало выбрать его смерть, только медленную и происходящую без Каллума.

Он достал флягу.

Металлическая крышка служила маленькой чашкой. Каллум налил немного воды и поставил на пол в нескольких шагах от существа.

Раненый сразу поднял здоровую руку.

Не для того, чтобы взять чашку. Он прикрыл лицо.

Каллум остановился.

— Это вода, — сказал он тихо. — Я не подойду.

Слова ничего не изменили.

Он толкнул крышку деревянным обломком. Металл заскользил по камню. Когда чашка приблизилась, существо резко ударило по ней ладонью.

Вода разлилась.

Каллум отшатнулся сильнее, чем требовалось.

Синий человечек тоже попытался отползти. Повреждённая нога подогнулась, крыло зацепилось за пол. Существо издало низкий хриплый звук и замерло.

Каллум налил воду снова.

На этот раз оставил крышку дальше — там, куда раненый мог добраться сам, если захочет.

Еды у него не было. Каллум пришёл исследовать рудник и взял только то, что считал нужным для себя. До появления существ он даже не подумал, что в подземелье придётся кого-нибудь кормить.

Оставалась одна вода.

Мало, но сейчас он ничего больше не мог сделать.

Каллум закрыл лицо ладонями.

Плакать снова было нельзя. До обеда оставалось слишком мало времени.

Он собрал фонарь и бечёвку. Возле поворота обернулся.

Последнее существо не двигалось. Чёрные глаза следили за ним поверх согнутой руки.

— Я вернусь, — сказал Каллум.

Обещание вырвалось прежде, чем он решил его дать.

Он пошёл к выходу.

Каждый шаг отзывался болью. Ухо горело. Нижняя губа распухла и пульсировала. Под свитером саднили укусы, а кожа под глазом ныла при каждом моргании. На лбу кровь дошла до брови и начала засыхать.

Коридор казался длиннее, чем прежде.

Каллум несколько раз оглядывался, ожидая увидеть летящие за ним синие фигуры. Никого не было. Только жёлтый свет скользил по рельсам, сломанным изнутри, и по стенам, возведённым неизвестными низкорослыми мастерами.

У самой границы Каллум остановился.

Мастерская по ту сторону выглядела обыкновенной до боли: деревянный верстак, табурет, серый свет из окна. Здесь он звал родителей. Между ним и домом всё это время оставался один шаг, который ему не позволяли сделать.

Каллум перешёл.

Закрыл проход.

Чёрный прямоугольник сжался и исчез. Вместе с ним пропали рельсы, каменный холод и неподвижные тела.

Никакого сообщения не появилось.

Каллум и не знал, должно ли оно появиться. Система дала ему доступ, не объяснив назначения этого места. Не предлагала задания, не называла врагов и не обещала награды за убийство.

Это было даже хуже. Произошедшее нельзя было свалить на чужое требование или правило подземелья. Каллум сам вошёл внутрь. Сам не ушёл раньше. А потом защищался так, как сумел.

Ему снова стало дурно.

Он сел на табурет, но времени успокаиваться не было.

Сначала раны.

Каллум вылил немного воды на чистую ткань и прижал к коже под глазом. Щипало так сильно, что ноги непроизвольно поджались. Порез находился ниже нижних ресниц. Сам глаз видел, хотя изображение плыло от слёз.

Он закрыл здоровый глаз и посмотрел на окно.

Свет.

Рама.

Тёмный край крыши.

Всё различалось.

Порез на лбу был неглубоким. Ухо оказалось хуже: возле края темнели две маленькие дуги от зубов, кожа распухла. Нижняя губа кровоточила изнутри.

Под свитером нашлись царапины и укусы. Большинство не пробили рубашку. Один след на предплечье дошёл до кожи.

Ни одну рану нельзя было показать матери вместе с правдой.

Каллум снял свитер. На ткани остались дырки, вытянутая горловина и тёмные пятна, часть которых принадлежала не ему. Убрал его в хранилище и надел старую рабочую кофту, лежавшую в мастерской.

Кровь с лица смыл. Волосы пригладил водой. Ссадины на ладонях испачкал древесной пылью, чтобы они походили на след падения.

Потом посмотрел в маленькое зеркало.

Скрыть всё было невозможно.

Под глазом проступала красная дуга. Лоб можно было прикрыть волосами. Распухшую губу — никак. Ухо пылало.

Каллум попытался придумать объяснение.

Упал на ящик.

Зацепился за крюк.

Прикусил губу.

Три случайности сразу. Даже Эйлин не поверила бы.

Из дома позвала Мойра:

— Каллум!

Он вздрогнул так, что едва не уронил зеркало.

— Иду! — крикнул он.

Голос сорвался.

Каллум убрал грязную ткань и флягу, открыл дверь мастерской и вышел.

Дневной свет ударил по повреждённому глазу. Он зажмурился. Ветер коснулся мокрого лица, и на одно мгновение Каллуму показалось, что крылья снова прошли возле уха.

Он резко поднял руку.

Ничего.

Только двор, бельевая верёвка и мать возле двери.

Мойра увидела его и перестала вытирать руки передником.

— Что случилось? — спросила она.

Каллум хотел ответить подготовленной фразой.

Вместо этого губы задрожали.

Он опустил голову.

Мать пересекла двор быстро, но не побежала. Она уже протянула руку к его лицу, однако остановилась, увидев кровь под глазом и распухшую губу.

— Иди сюда, — сказала Мойра.

Каллум бросился к ней.

Первый шаг вышел неловким, почти с падением. «Равновесие» поправило движение, но дальше он уже не бежал правильно — только спешил преодолеть несколько последних ярдов, разделявших его и мать. Врезался в неё, обхватил руками за пояс и прижался так сильно, словно синие пальцы всё ещё могли оттащить его обратно.

Всё, что он удерживал от рудника до дома, разом перестало держаться.

Каллум заплакал снова.

Не тихими слезами, которые можно незаметно стереть рукавом. Его затрясло всем телом. Воздух входил короткими болезненными глотками, между ними вырывались всхлипы. Он пытался что-то сказать, но губы не слушались, а из распухшего рта выходили только обломки звуков.

До этой минуты Каллум промывал раны, прятал окровавленную одежду и придумывал объяснение. Всё это время он словно продолжал бежать. Теперь бежать больше не требовалось, и страх, который не помещался внутри, хлынул наружу.

Мойра обняла его, одной ладонью прижав затылок, второй — спину. Каллум почувствовал тепло её тела, запах муки и печного дыма. Именно этого он хотел там, когда звал в темноте.

— Тише, — прошептала мать. — Я здесь. Всё, я здесь.

Каллум зажмурился и прижался крепче. Пальцы свело на складках передника. Он не мог разжать их, даже когда понял, что причиняет матери боль.

— Мам, — наконец выговорил он. — Мам...

Других слов не получилось.

На несколько мгновений ему стало безразлично, увидит ли она систему, заберёт ли его находки и запретит ли входить в мастерскую. Он едва не сказал про чёрный проход. Первое слово уже поднялось к губам.

Потом Каллум вспомнил тела возле рельсов.

Если рассказать, мать захочет увидеть место.

Он проглотил признание вместе с новым всхлипом.

Мойра не торопила. Она медленно гладила его по затылку и повторяла, что он дома. Держала сына, пока сильная дрожь не сменилась редкими судорожными вздохами, а пальцы не перестали мять ткань передника.

Только после этого Мойра осторожно отстранила его. Каллум сразу попытался прижаться обратно.

— Я никуда не ухожу, — сказала мать. — Мне нужно посмотреть на тебя.

Она оставила одну руку у него на плече, а второй взяла за подбородок и повернула лицо к свету.

— На меня посмотри.

Каллум поднял глаза.

— Что произошло? — повторила Мойра.

— Я упал, — ответил он.

Это была правда.

Под настойчивым взглядом матери Каллум добавил, что упал в мастерской на ящик, а потом задел крюк.

Ложь получилась слабой. Каллум услышал это сам.

Мойра коснулась кожи под глазом. Он отшатнулся.

Мойра осторожно прикрыла ему здоровый глаз и велела посмотреть на край крыши. Каллум видел ясно, изображение не двоилось.

Мать осмотрела лоб и губу. Потом заметила ухо.

— Это тоже крюк? — тихо спросила Мойра.

Каллум не ответил.

Мойра повернула край уха и увидела следы зубов.

Её пальцы замерли.

— Кто тебя укусил?

— Не знаю, — выговорил Каллум.

Мать произнесла его имя уже строже, требуя не ответа, а правды.

Он смотрел на траву.

Сказать «маленький синий человечек» было невозможно. Мать решит, что он ударился головой и путается. Если поверит — потребует показать место. Если увидит проход, тайна закончится.

А там оставалось раненое существо.

Каллум представил, как отец входит в ремонтный зал с ружьём или тяжёлой лопатой. Представил тела. Представил последний удар, который всё-таки будет нанесён взрослой рукой.

— Там была мышь, — выговорил он.

Мойра медленно отпустила ухо.

— Мышь укусила тебя в ухо?

Каллум молчал.

Мать перевела взгляд на царапину под глазом. Спрашивать о ней вслух уже не понадобилось.

Он сжал зубы. Распухшая губа заболела.

Мать взяла его за плечо и повела в дом.

На кухне пахло супом. На столе лежал нарезанный хлеб. Всё было таким, каким Каллум представлял в темноте рудника, но облегчения не пришло.

Мойра посадила сына возле окна, промыла раны и обработала их резкой пахучей жидкостью. Каллум держался за край стула. Когда ткань коснулась уха, он всхлипнул.

Мать остановилась.

На щеках, вероятно, остались следы слёз, которых вода не смыла. На вопрос матери Каллум ответил только, что ему было больно. Сейчас тоже. Мойра отложила ткань и дала ему перевести дыхание, затем молча закончила обрабатывать раны и присела перед ним, чтобы их лица оказались на одной высоте.

Каллум сидел, опустив руки между коленями. После объятий во дворе ему стало немного легче и одновременно тяжелее лгать. Мойра провела ладонью по его волосам, убирая прядь со лба, и Каллум снова потянулся к ней прежде, чем успел решить, достаточно ли он для этого взрослый.

Мать обняла его за плечи.

Он прижался щекой к её рукаву, осторожно, чтобы не задеть ухо. Мойра ничего не спрашивала, пока дыхание сына не стало ровнее.

— Послушай меня. Я не стану сердиться за правду. Если в мастерской завелось животное, я должна знать. Если ты ушёл куда-то без разрешения, я должна знать. Если кто-то сделал это с тобой, тем более.

Каллум почувствовал, как в горле снова поднимается плач.

Он хотел рассказать.

Хотел, чтобы мать знала про проход, старый рудник, вагонетки и существ. Хотел больше никогда не входить туда одному. На несколько секунд тайна показалась совершенно ненужной вещью — тяжёлой дверью, которую он сам удерживал закрытой между собой и родителями.

Потом Каллум вспомнил белые слова системы.

Первое убийство.

Билет.

Перчатки, появившиеся в руках.

Хранилище.

Подземелье.

Он не знал, что сделают взрослые с тем, чего не смогут объяснить. Не знал, отберут ли награды, запретят ли пользоваться, расскажут ли кому-нибудь. Не знал даже, смогут ли увидеть проход так же, как он.

Желание рассказать было сильнее страха потерять систему.

Но для признания требовалось произнести первое слово. Каллум так и не смог.

— Я полез к верхней полке, — сказал Каллум. — Там была сетка. Я упал и запутался.

Мойра смотрела на него долго.

— Сетка кусается? — спросила Мойра.

Каллум опустил глаза.

Мать встала.

— После обеда покажешь.

Он кивнул.

За столом Каллум почти не ел.

Эйлин рассказывала, как у Макферсонов петух погнался за почтальоном. Обычно Каллум спросил бы, уронил ли тот сумку. Сейчас слова проходили мимо. В каждом скребущем звуке вилки по тарелке ему слышались ногти по камню.

Дуглас ещё не вернулся.

Мойра несколько раз смотрела на сына, но при Эйлин больше не спрашивала.

После обеда они пошли в мастерскую.

Каллум заранее знал, что правдоподобного места для его ран нет. Нижние крюки висели далеко от ящиков. Проволочная сетка лежала у стены и не могла сама обмотаться вокруг головы.

Он показал на верхнюю полку.

— Хотел достать оттуда.

— Что именно? — переспросила мать.

Каллум оглядел лежавшие вещи.

— Тонкую доску, — ответил Каллум после короткой заминки.

Мойра сняла её сама.

— Она лежала у края.

Каллум подтвердил, что не дотянулся и поэтому полез на ящик.

Мать осмотрела пол.

Следов борьбы здесь не было. Только грязь с сапог, табурет и несколько сдвинутых обрезков.

— А мышь? — напомнила Мойра.

Каллум молчал.

Мойра вздохнула.

— Ты опять берёшь кусок правды и строишь вокруг него забор.

Те же слова она уже говорила раньше. Теперь они оказались тяжелее.

— Сегодня и завтра в мастерскую не входишь, — продолжила мать. — Потом поговорим с отцом. Один с ножом больше не работаешь.

Каллум кивнул.

Запрет означал, что он не сможет вернуться к раненому существу.

Он едва не признался прямо сейчас.

Но дверь тайны уже закрылась, и открыть её после всех сказанных слов стало ещё труднее.

Вечером Дуглас осмотрел раны.

Отец говорил мало. Проверил, как двигается глаз, спросил о тошноте и головокружении. Каллум честно ответил, что его вырвало.

— После удара? — спросил Дуглас.

— Немного позже, — ответил Каллум.

Родители переглянулись.

Дуглас провёл перед лицом сына двумя пальцами, заставляя следить взглядом.

— Завтра останешься дома. Если снова затошнит или начнёт болеть сильнее, поедем к врачу.

Каллум испугался не врача, а того, что взрослые станут наблюдать за ним весь день.

— Уже лучше, — поспешно сказал Каллум.

— Это решишь не ты, — ответил отец.

Ночью Каллум почти не спал.

Стоило закрыть глаза, темнота наполнялась крыльями. Синие пальцы тянулись к лицу. Он видел чёрный прямоугольник выхода, полз к нему и не приближался.

Один раз Каллум проснулся от собственного крика.

Эйлин села на кровати.

— Что тебе приснилось? — спросила она сонным голосом.

— Ничего, — ответил Каллум, отвернувшись к стене.

— От ничего не кричат.

Каллум натянул одеяло к подбородку.

— Я упал, — сказал он.

— Во сне? — уточнила Эйлин.

— Да, — ответил Каллум.

Сестра некоторое время смотрела на него в темноте.

— Можешь лечь ближе, если хочешь.

Каллум хотел отказаться. Вместо этого передвинулся к середине.

Эйлин легла рядом и почти сразу уснула. Её локоть упирался ему в бок, дыхание было тёплым и ровным.

До утра Каллум больше не кричал.

Он думал о существе.

Маленькие животные быстро теряли тепло. Раненый человечек мог не добраться до воды. Сломанное крыло могло продолжать кровоточить. В ремонтном зале оставались тела, запах которых привлечёт других обитателей, если они существовали.

Каллум дал обещание вернуться.

Утром Мойра не отпускала его одного даже к дальнему корыту. Пришлось ждать.

Он помог на кухне, перебрал картофель и починил застёжку на старой сумке под присмотром. Старался не спрашивать о мастерской. Каждая послушно выполненная работа была попыткой вернуть хоть немного доверия.

После полудня Дуглас позвал его во двор и снова проверил глаза.

Голова у Каллума не кружилась, больше не тошнило, оба глаза видели нормально. Дуглас выслушал ответы и некоторое время молчал.

— В мастерскую зачем полез?

Каллум повторил историю о полке.

Дуглас не стал разоблачать её. Только посмотрел на сына из-под тяжёлых бровей.

— Сегодня туда не идёшь. Завтра, если всё будет нормально, разрешу зайти со мной.

Это было слишком поздно.

— Мне нужно закончить ящик, — сказал Каллум.

— Ящик переживёт, — отрезал Дуглас.

Существо могло не пережить.

Каллум опустил голову, чтобы отец не увидел отчаяния.

До следующего утра он ждал, считая часы.

Дуглас вошёл в мастерскую вместе с ним. Осмотрел полку, ящик и крюки. Заставил Каллума показать, как именно тот якобы падал. Объяснение развалилось окончательно.

— Ты не хочешь говорить, — сказал отец. — Я не могу заставить. Но доверять тебе одному после этого тоже не могу.

Каллум почувствовал стыд.

— Мне нужно здесь поработать.

— При открытой двери.

Отец убрал нож на верхнюю полку и вышел во двор, оставшись неподалёку.

Открыть проход было нельзя.

Каллум провёл два часа, действительно исправляя ящик. Дверь стояла открытой. Дуглас несколько раз проходил мимо. Мойра звала из дома.

Только ближе к вечеру отца позвал сосед. Мать занималась ужином. Эйлин ушла кормить кур.

Каллум закрыл дверь на крючок.

Он не знал, сколько времени займёт разговор отца с соседом. Иногда тот ограничивался несколькими словами у калитки, иногда просил помочь и надолго уводил Дугласа. Каллум решил сделать только самое необходимое и уйти раньше, чем успеет потерять счёт времени.

Он взял флягу, чистую ткань, шерсть, две тонкие дощечки, сыр, яблоко и пойманных на окне мёртвых мух. Затем открыл проход.

Холодный воздух рудника коснулся лица.

Запах встретил его ещё в коридоре.

Каллум остановился.

Так пахло возле сарая, если мёртвое животное не находили сразу. Запах был пока слабым, смешанным со старым маслом и каменной сыростью, но ошибиться невозможно.

Он хотел уйти.

Тихий скрежет из ремонтного зала заставил его сделать шаг.

Последнее существо было живо.

Оно перебралось от стены к опрокинутой крышке. Вода разлилась тёмным пятном. Синий человечек держал металлическую чашку здоровой рукой.

Увидев Каллума, он поднял её перед собой.

Как щит.

Каллум остановился у входа в зал.

— Я принёс воду и еду, — сказал он.

Крышка дрогнула.

Он налил воду в другую ёмкость и палкой подтолкнул вперёд. Существо следило за движением. Когда чашка приблизилась, ударило по ней своим щитом.

Вода снова расплескалась.

— Я не заставляю, — тихо сказал Каллум.

Он сел на пол в нескольких шагах.

Несколько минут никто не двигался.

Существо держало крышку. Каллум ждал. Сломанное крыло иногда вздрагивало и цеплялось краем за камень. Каждый раз по маленькому телу проходила дрожь.

Каллум отрезал кусочек яблока складным ножом, который извлёк из хранилища. Положил возле себя и съел. Второй кусочек подтолкнул к раненому.

Человечек понюхал яблоко, коснулся языком и отбросил.

Хлеб вызвал бы, вероятно, ту же реакцию. Сыр существо взяло не сразу. Долго смотрело на Каллума, затем откусило край.

Мёртвую муху оно схватило мгновенно.

Каллум достал тетрадь.

Рука дрожала, когда он написал:

ЕСТ СЫР.

ЕСТ НАСЕКОМЫХ.

Обыденность записей была почти непереносимой. Вокруг лежали тела, а Каллум отмечал пищу, словно наблюдал за жуком в банке.

Но именно это он мог сделать сейчас.

Не вернуть погибших.

Не объяснить раненому, почему остановился.

Только принести воду, найти еду и постараться не причинить ещё больше вреда.

Каллум поставил новую крышку так, чтобы существо само решило приблизиться.

Потом начал собирать тела.

Времени заворачивать каждого отдельно не было. Каллум расстелил кусок старой ткани и переносил погибших на него, стараясь не смотреть на повреждения. Рабочие перчатки защищали руки, но не убирали ощущение маленького веса.

Первое.

Второе.

Третье.

Считать он не хотел и всё равно считал.

Четырнадцать.

Вместе с раненым их было пятнадцать.

На одном погибшем оставалась тонкая красная нитка, обмотанная вокруг запястья. Другое существо даже после смерти держало кусок блестящего стекла. У человечка со светлым животом были исцарапаны колени, как у Эйлин после падения.

Каллум перестал рассматривать лица.

Каллум стянул края ткани, перенёс тяжёлый свёрток в сухую боковую нишу и придвинул к входу несколько камней. Надёжно заложить проход он не успевал. Только убрал погибших от последнего существа и от собственного взгляда.

Для раненого нашёл низкий деревянный ящик. Проверил палкой, вытряхнул пыль и выстелил дно шерстью. Одну сторону оставил открытой.

Ящик поставил в стороне.

Внутрь положил две мухи и маленькую гайку.

Блестящий металл заинтересовал существо сильнее еды. Человечек посмотрел на гайку, затем на Каллума. Попытался подняться.

Здоровая нога выдержала.

Повреждённая подогнулась.

Существо упало и зашипело.

Каллум дёрнулся к нему.

Металлическая крышка полетела в лицо.

Он успел отвернуться. Край ударил в щёку и упал.

Каллум застыл.

Страх вернулся мгновенно: гул крыльев, пальцы на губе, тёмный коридор. Рука сама потянулась к хранилищу, где можно было нащупать тяжёлый предмет.

Он остановил её.

Перед ним лежало одно изломанное существо.

Не стая.

— Сам, — сказал Каллум, отодвигаясь.

Он сел дальше и стал ждать.

Путь до ящика занял у существа несколько долгих минут. Оно ползло, помогая себе одной рукой и целым крылом. Несколько раз замирало, тяжело дыша. Возле входа ощупало шерсть и потянулось к гайке.

Каллум не закрывал ящик.

Когда человечек оказался внутри, он придвинул воду и сыр.

Существо легло на шерсть, прижав гайку к груди.

Каллум записал:

БЕРЁТ БЛЕСТЯЩИЕ ПРЕДМЕТЫ.

Слово «любит» он писать не стал. Оно означало больше, чем Каллум действительно знал.

Снаружи мог вернуться отец.

Каллум понял, что задержался, и поднялся.

— Я приду завтра, — сказал он.

Раненый не ответил.

У выхода Каллум вызвал сведения о подземелье, надеясь хотя бы убедиться, что доступ не изменился.

Перед глазами остались только знакомые строки. Никакого объяснения произошедшего система не дала.

Он перешёл границу и закрыл проход.

Когда Каллум открыл дверь мастерской, до двора уже доносился голос Эйлин. Она звала его к ужину.

— Иду, — ответил он.

На этот раз голос почти не дрожал.

За столом Мойра спросила:

— Получилось с ящиком?

Каллум подумал о шерсти, воде и маленьком существе, сжимавшем гайку.

— Пока нет, — ответил он. — Но я понял, что делал неправильно.

Глава 16

Всю ночь Каллум просыпался от шорохов.

Иногда это была Эйлин: она переворачивалась, тянула на себя одеяло и сердито вздыхала во сне. Иногда по крыше проходил дождь. Один раз в стене заскреблась настоящая мышь, и Каллум сел прежде, чем понял, где находится.

Комната оставалась тёмной и тесной. Рядом дышала сестра. За стеной спали родители.

Никаких крыльев.

Он лёг обратно, но сердце ещё долго стучало быстро и неровно. Под закрытыми веками возникал ремонтный зал: каменный пол, неподвижные маленькие тела, опрокинутая крышка с водой. Последнее существо лежало в ящике и прижимало к груди гайку.

Каллум обещал вернуться завтра.

Теперь завтра наступило.

Он не знал, жив ли ещё тот, кому было дано обещание.

За завтраком Каллум почти не разговаривал. Мойра дважды посмотрела на него поверх чашки, затем потрогала лоб тыльной стороной ладони. Жара не было. Рана под глазом покрылась тонкой коркой, ухо болело, когда он натягивал свитер, а распухшая губа мешала жевать.

Дуглас сидел у окна и просматривал записи о закупленном корме. Закончив, он сложил лист вдвое.

— Сегодня останешься возле дома, — сказал отец. — Поможешь матери и разберёшь старую шерсть под навесом.

Каллум посмотрел в тарелку.

— А мастерская?

— При мне.

В голосе Дугласа не было злости. От этого запрет казался ещё твёрже.

Каллум кивнул и доел кашу.

Утро тянулось медленно. Он вынес золу, принёс воду, перебрал картофель и отделил отсыревшие клочья шерсти от тех, которые ещё можно было использовать для набивки. Обычно работа сама переносила его от завтрака к обеду. Сегодня Каллум замечал каждую мелочь, отделявшую один миг от следующего.

В руднике не было солнца. Существо не могло понять, утро сейчас или ночь. Оно знало только, что человек, убивший остальных, ушёл и не вернулся.

Каллум поймал себя на том, что третий раз складывает одну и ту же шерсть.

— Эту уже смотрел, — заметила Мойра.

Он поспешно переложил клочья в мешок.

— Забыл.

Мать присела рядом. Несколько мгновений она отделяла колючки от шерсти, затем негромко спросила:

— Тебе снова снилось?

Каллум дёрнул узел на мешке слишком сильно.

— Немного.

— Что именно?

Перед глазами качнулась чёрная граница. Каллум почти услышал собственный крик, ушедший в каменные коридоры.

— Я падал, — сказал он.

Это уже становилось привычным ответом. Кусок правды, вокруг которого можно было поставить новый забор.

Мойра не стала расспрашивать. Она лишь поправила ворот его рубашки, закрывая царапину на шее.

— Если захочешь рассказать, я выслушаю. Даже если натворил что-нибудь очень глупое.

Каллум опустил голову. Мать находилась так близко, что можно было наклониться и прижаться лбом к её плечу. Он хотел этого и одновременно боялся: стоило ей обнять его, и слова начинали подниматься сами.

— Я знаю, — выговорил он.

Мойра вернулась к шерсти.

К полудню дождь усилился. Дуглас ушёл к дальнему загону вместе с мистером Макферсоном: часть ограды размыло, и вдвоём они рассчитывали закончить до темноты. Перед уходом отец снова напомнил, что мастерская остаётся закрытой.

Каллум проводил его взглядом.

Существо могло ждать ещё день.

Могло и не дождаться.

После обеда Мойра поставила тесто возле печи и отправилась развешивать промокшие вещи под навесом. Эйлин сидела на кухне и переписывала школьное упражнение. Каллум помог ей найти пропущенное слово, затем сказал матери, что хочет отнести очищенную шерсть в сарай.

Мойра разрешила, не оборачиваясь.

Он действительно отнёс мешок в сарай. Потом взял заранее приготовленную флягу, кусок сыра, половину варёного яйца и банку, в которой скреблись три пойманные мухи. Всё это исчезло в хранилище, кроме банки, которую он понёс в руках.

Каллум вышел из сарая и увидел мать под навесом. Мокрая простыня на несколько мгновений закрыла ей обзор.

Он обогнул сарай и скрылся в узкой ложбине за каменной стеной. От дома её не было видно, а шум дождя заглушал шаги.

Он вызвал сведения о подземелье и выбрал открытие прохода.

ОТКРЫТЬ ПРОХОД? ДА / НЕТ

После выбора чёрная линия разошлась в прямоугольник.

Каменный коридор встретил его холодом.

Каллум стоял перед границей и не мог заставить себя шагнуть.

В прошлый раз он вошёл, потому что раненое существо оставалось живо и времени на страх почти не было. Сейчас тело помнило больше разума. Под свитером заныли укусы. Пальцы сжались, будто в них снова находился металлический стержень.

Он посмотрел через плечо.

За проходом шумел дождь. Мать была в нескольких десятках ярдов. Можно было позвать её. Можно было закрыть проход и больше никогда не возвращаться.

Из глубины рудника не доносилось ни звука.

Именно молчание заставило его войти.

Каллум взял фонарь, обмотал запястье бечёвкой и перешёл границу. Сразу после этого закрыл проход за собой. Снаружи не осталось ни двери, ни чёрной линии.

Первые шаги он сделал быстро, почти бегом. Потом опомнился, замедлился и начал освещать стены и потолок. Способность удерживала ноги на неровных шпалах, но не могла проверить темноту впереди.

На повороте Каллум остановился и прислушался.

Капля ударила о металл.

Где-то дальше протяжно скрипнула цепь.

Крыльев не было слышно.

Возле входа в ремонтный зал запах стал сильнее. Погибшие лежали в боковой нише под тканью и камнями. Каллум старался туда не смотреть.

Ящик стоял на прежнем месте.

Существо находилось внутри.

Каллум увидел сначала гайку, зажатую в маленьких пальцах, затем блестящий чёрный глаз. Второй был прикрыт. Кусок сыра исчез, мёртвые мухи тоже. Вода в крышке оставалась, но на дне плавала серая пыль.

— Я пришёл, — тихо сказал Каллум.

Существо приподняло голову.

Здоровое крыло раскрылось с сухим шелестом. Повреждённое дёрнулось следом и бессильно легло на шерсть. Маленькое лицо исказилось. Каллум не знал, было ли это болью или угрозой.

Он сел на камень в нескольких шагах.

Убегать не хотелось. Хотелось держать между собой и ящиком расстояние, которое существо не могло преодолеть одним прыжком.

Каллум достал новую металлическую крышку, налил воду и поставил возле себя. Старую трогать не стал. Потом положил кусочек яйца, сыр и одну муху.

— Это тебе.

Существо показало зубы.

Каллум невольно отодвинулся.

Разумом он понимал, что раненый почти не может двигаться. Тело видело широкий рот и помнило чужие зубы на ухе. От резкого движения металлической крышки Каллум поднял руку к лицу.

Существо не бросило её. Только подтянуло ближе к груди вместе с гайкой.

Каллум стал ждать.

Каллум начал медленно считать. До шестидесяти. Потом сначала. За несколько таких кругов человечек только один раз повернул голову к еде, а у Каллума начала затекать нога.

Он вспомнил мать под навесом.

Долго сидеть было нельзя.

Каллум медленно поднялся, оставил пищу возле ящика и отошёл к ближайшему рабочему столу. Существо проследило за ним взглядом.

— Я буду там, — сказал Каллум, показав рукой. — Не возле тебя.

Слова не могли ничего объяснить. Но голос заполнял тишину, и от этого рудник казался немного меньше.

Сидеть неподвижно дальше не имело смысла. Пока Каллум смотрел, существо не решалось приблизиться к пище, а другого случая спокойно исследовать рудник могло долго не представиться. Он выбрал ближайшее место, откуда ящик оставался виден целиком: так можно было осматривать мастерскую и одновременно следить за раненым.

Рабочий стол был ниже домашнего верстака. Раньше Каллум решил, что ножки просто укоротили после поломки. Теперь, присмотревшись, увидел: все четыре заканчивались одинаковыми широкими опорами, а поперечина находилась слишком низко для взрослого человека. Сиденье перед столом тоже было низким, с глубокой выемкой посередине.

Каллум сел.

Ступни уверенно встали на пол.

Стол делали для человека его роста. Возможно, чуть ниже.

От этой мысли стало неуютно. Маленькие крылатые существа не могли пользоваться тяжёлыми тисками. Их пальцы были достаточно длинными, но ручка весила почти столько же, сколько одно из них.

Значит, мастерская принадлежала кому-то ещё.

Каллум поднял фонарь.

На стене над столом висела металлическая табличка. Под грязью проступали неглубокие угловатые знаки. Некоторые напоминали буквы, написанные человеком, который привык вести линии ножом, а не пером. Другие состояли из крючков и пересекающихся насечек.

Он протёр край рукавом.

Надпись продолжалась в три ряда. В нижнем находилось изображение колеса с шестью спицами и перечёркнутой осью.

Каллум достал тетрадь и перерисовал первые знаки.

Получалось плохо. Одна линия казалась прямой, пока он не подносил фонарь ближе; тогда обнаруживался маленький зубец. Некоторые насечки были глубже остальных. Возможно, это имело значение.

За спиной заскребло.

Каллум обернулся так резко, что карандаш выпал.

Существо выбралось из ящика наполовину. Здоровой рукой оно тянулось к мухе. Повреждённая нога волочилась, крыло лежало вдоль шерсти. Добравшись до пищи, человечек прижал насекомое к камню и откусил голову.

Каллум смотрел.

Существо тоже смотрело на него.

Челюсти двигались быстро. Тёмное тельце мухи исчезло за несколько укусов. После этого человечек потянулся к яйцу, понюхал и ударил ладонью. Белый кусочек покатился по полу.

Сыр оно оставило.

Каллум записал:

ЕСТ НАСЕКОМЫХ.

ЯЙЦО НЕ ЕСТ.

СЫР — ВОЗМОЖНО.

Он хотел добавить, что существо стало сильнее, раз смогло выползти. Потом заметил, как дрожит здоровая рука. Человечек попытался вернуться в ящик, но повреждённая нога подвернулась. Оно ударилось плечом о край и зашипело.

Каллум привстал.

Металлическая крышка поднялась.

Он снова сел.

Существо справилось само. Забралось на шерсть, тяжело дыша, и легло так, чтобы видеть Каллума.

Сильнее оно не стало.

Просто голод заставил его потратить силы.

Каллум зачеркнул слово «возможно» возле сыра и на другой странице написал:

ДВИГАЕТСЯ МЕНЬШЕ.

БЫСТРО УСТАЁТ.

Он не знал, каким должно быть дыхание у подобных существ. Не знал, сколько они живут без воды, насколько опасно сломанное крыло и можно ли выправить ногу. Всё, чему его учили на ферме, относилось к ягнятам, овцам, собакам и домашней птице. У них не было рук, которыми можно поднять щит, и глаз, следящих с такой ненавистью.

Каллум открыл банку и выпустил оставшихся мух на камень. Одна лежала неподвижно. Вторая поползла к щели. Существо повернуло голову, но не попыталось её поймать.

Мальчик поймал муху крышкой и придвинул ближе.

Человечек не пошевелился.

По счёту прошло примерно двенадцать минут, хотя Каллум мог несколько раз ускориться или пропустить число.

Каллум заставил себя продолжить осмотр.

Под столом находился узкий шкафчик. Дверца разбухла и не открывалась. Каллум потянул сильнее, затем остановился. Шум мог напугать раненого, а сломанная ручка не помогла бы понять содержимое.

Он осветил петли. Они были не привинчены, а утоплены в дерево. Шляпок гвоздей Каллум не увидел. Провёл пальцем вдоль края и нашёл маленький металлический язычок. Нажал.

Внутри что-то щёлкнуло.

Дверца приоткрылась сама.

Каллум отдёрнул руку.

Никакого света или движения не последовало. Только из щели потянуло старой древесной пылью.

Он открыл шкаф полностью.

На двух полках лежали деревянные колодки, мотки почерневшей проволоки и ряд плоских металлических пластин. Каждая пластина имела отверстия разного размера. Возле них находился короткий стержень с заострённым концом и подвижной рамкой.

Каллум взял его.

Инструмент оказался тяжёлым, прохладным и удивительно удобным. Рукоять была рассчитана на короткую ладонь, но пальцам не мешала. Подвижная рамка скользила вдоль стержня и останавливалась на мелких насечках.

Каллум поднёс инструмент к одной из пластин. Заострённый конец входил в отверстие, рамка упиралась в край.

Что-то для измерения.

Он достал школьную линейку. Расстояния между насечками не совпадали ни с дюймами, ни с половинами дюйма. Деления были слишком частыми и неодинаковыми: возле острия располагались тесно, дальше расходились.

Каллум попробовал измерить гвоздь, потом проволоку и толщину пластины. Рамка позволяла каждый раз сохранить размер, даже если вынуть предмет.

Это было полезно.

Не настолько, чтобы немедленно унести. Каллум ещё не знал, принадлежали ли вещи из подземелья ему и не исчезнет ли проход после первой кражи.

Он положил инструмент обратно точно на пыльный след.

На внутренней стороне дверцы обнаружилась ещё одна надпись. Рядом были вырезаны три рисунка: целое колесо, колесо с трещиной и обод отдельно от ступицы. От каждого изображения шла линия к одному из отверстий в металлической пластине.

Мастерская ремонтировала колёса.

Не только колёса. За ремонтной ямой Каллум видел вагонетку без передней оси, связку цепей и изогнутые куски рельсового крепления. Стол стоял там, где рабочий мог измерить повреждённую деталь и подобрать замену.

Слово «Сломанный Зуб» впервые получило возможный смысл. Зубом могли называть выступ на колесе, шестерне или рельсовом механизме.

Каллум записал предположение.

Ему захотелось пройти дальше: осмотреть шкафы, заглянуть под вагонетку, проверить боковую дверь. Любопытство пришло внезапно и почти обрадовало. Несколько минут он думал не о погибших и не о собственном страхе, а о том, как устроена вещь.

Потом из ящика раздался слабый хрип.

Каллум вернулся.

Существо лежало на боку. Целое крыло мелко дрожало. Крышка со старой водой перевернулась, серая жидкость впиталась в шерсть.

Он вытащил мокрый клочок длинной деревянной планкой. Человечек ударил по ней, но вяло, без прежней резкости.

Каллум заменил шерсть возле входа, не касаясь той, на которой лежало существо. Новую воду оставил в широкой неглубокой чашке. Её край был слишком тяжёлым, чтобы перевернуть одним движением.

Существо следило за руками.

— Я не трону крыло, — сказал Каллум.

Он и не собирался. Одна мысль о попытке выпрямить прозрачную пластину вызывала тошноту. Каллум помнил звук удара металлического стержня. Возможно, кость была раздроблена. Возможно, в крыле костей вообще не существовало.

Сначала нужно понять строение.

Для этого потребовались бы рисунки, книги или здоровое существо.

Здоровых больше не было.

Каллум закрыл глаза.

Перед ним снова оказались маленькие тела. Одно со стекляшкой в пальцах. Другое с красной нитью на запястье. Он постарался оттолкнуть воспоминание, но увидел замах собственных рук.

— Я не хотел, — прошептал он.

Раненый оскалился.

Каллум не знал, услышало ли существо слова. Если услышало, они ничего не меняли. Желание не убивать не вернуло остальных.

Каллум спохватился, когда понял, сколько раз уже начинал счёт сначала.

Каллум вскочил. Нога затекла и подвернулась. «Равновесие» бросило тело в сторону, не позволив упасть на ящик. Существо прижалось к шерсти и подняло крышку.

Он схватил фонарь и тетрадь. Банку забыл на камне. Бечёвка зацепилась за ножку стола; пришлось рвануть, едва не опрокинув низкое сиденье.

До выхода он бежал.

Темнота прыгала по стенам. Рельсы блестели под ногами. На повороте Каллум ударился плечом, но не остановился.

У конца коридора он снова открыл проход и несколько секунд наблюдал за ложбиной. Никого. Каллум пересёк границу и выбрал закрытие.

ЗАКРЫТЬ ПРОХОД? ДА / НЕТ

Чёрный прямоугольник исчез.

Из-за сарая донёсся голос Эйлин. Каллум обогнул стену и вышел ей навстречу.

— Мама зовёт. И сердится.

Под навесом его ждала Мойра. В руках она держала пустой мешок из-под шерсти.

— Я просила отнести его в сарай.

— Отнёс.

— А потом?

Дождь стекал с края крыши ровными нитями. Каллум смотрел на них, стараясь не трогать распухшее ухо.

— Ходил за каменную стену.

— Я просила отнести шерсть, а не исчезать.

Мойра перевела взгляд на его колени. На штанах лежала серая каменная пыль, которой не было во дворе.

Каллум поспешно провёл ладонью по ткани и только сильнее размазал её.

Мать заметила.

— Где ты был?

Сердце снова забилось быстро. Каллум почувствовал почти тот же страх, что перед входом в подземелье, только теперь бежать было некуда.

— За стеной.

— Где именно?

— Не знаю.

Мойра долго смотрела на него. Каллум ждал новых вопросов, запрета или обещания всё рассказать отцу.

Вместо этого мать устало провела ладонью по лицу.

— Иди в дом. Переоденься.

— Мам...

— Сейчас, Каллум.

Он пошёл.

У двери Мойра всё-таки окликнула его:

— Я не понимаю, чего ты так боишься. Но вижу, что ты боишься. И от этого мне страшно за тебя.

Каллум замер спиной к ней.

Ему захотелось вернуться, обнять мать и рассказать всё от первого белого окна до маленького существа в ящике. Желание было таким сильным, что он сделал полшага.

Потом вспомнил оставленную в руднике банку.

Если мать войдёт, она увидит погибших.

Если отец узнает, проход закроют для Каллума раньше, чем он поймёт, можно ли спасти последнего.

— Я не могу пока сказать, — прошептал он.

— Почему?

Каллум не нашёл ответа.

Мойра отвернулась первой.

* * *

Вечером Дуглас вернулся мокрый, усталый и сердитый из-за размытой ограды. Мойра рассказала ему о мастерской не сразу. Каллум услышал их разговор уже в постели: голоса доносились снизу глухо, отдельные слова терялись в треске печи.

Эйлин лежала рядом и водила пальцем по запотевшему стеклу.

— Они про тебя говорят, — сообщила она.

Каллум и сам это знал.

— Ты опять полез на полку?

— Нет.

— Тогда почему не скажешь?

Он повернулся к стене.

Эйлин некоторое время молчала. Потом пододвинулась ближе и шепнула:

— Если ты что-то сломал, лучше сказать до того, как папа найдёт. Когда он находит сам, у него лицо хуже.

Каллум невольно представил лицо отца перед чёрным проходом.

— Я ничего не сломал.

В памяти хрустнуло прозрачное крыло.

Он натянул одеяло выше.

Шаги Дугласа поднялись по лестнице. Дверь открылась, впуская полосу жёлтого света.

Отец не вошёл. Постоял на пороге и посмотрел на детей.

Каллум притворяться спящим не стал.

— Завтра поговорим, — сказал Дуглас.

— Хорошо.

Дверь закрылась.

Эйлин тихо выдохнула.

— Я же говорила: лицо хуже.

Каллум не ответил.

В руднике остались чистая вода, сыр и две мухи. Этого должно было хватить до завтра.

Он повторял это, пока не уснул.

Утром Дуглас не стал кричать. Он потребовал рассказать, куда сын уходил и откуда принёс серую пыль.

Каллум повторил, что был за каменной стеной, но точного места не назвал.

После этого он замолчал.

— Значит, одному за пределы двора тебе пока нельзя, — сказал отец. — Ты возвращаешься в крови, врёшь матери и всё равно исчезаешь.

— Мне нужно кое-что закончить.

— Что?

Каллум сжал пальцы.

— Не могу сказать.

Дуглас посмотрел на него тяжело, но без гнева.

— Тогда и я не могу сделать вид, что всё в порядке.

Отец забрал карманный нож и велел Каллуму весь следующий день работать рядом со взрослыми.

Теперь между ним и подземельем находилась не запертая дверь, а чужое внимание.

На следующий день Каллум дождался поручения отнести верёвку к ближней ограде. За каменной стеной ему хватило нескольких секунд, чтобы открыть проход, войти и закрыть его за собой.

До ремонтного зала дошёл медленнее, чем прежде. После разговора с отцом рудник не стал опаснее, но ощущение пути изменилось. Каллум впервые ясно понял, что оставляет позади не только родителей, но и возможность позвать их на помощь.

Существо было живо.

Оно лежало у входа в ящик. Вода уменьшилась. Муха исчезла, сыр остался нетронутым.

Каллум сел на прежний камень.

— Я пришёл.

Человечек открыл оба глаза.

Крышку поднять не попытался.

Каллум достал пойманного в сарае жука и положил между ними. Существо проследило за движением, но осталось лежать.

Он придвинул жука ближе.

Никакой реакции.

Ещё ближе.

Маленькая рука медленно вытянулась из ящика. Пальцы сомкнулись на жуке. Существо не отводило взгляда от Каллума, пока подносило добычу ко рту.

Впервые оно ело, не дожидаясь, пока он отвернётся.

Каллум почувствовал облегчение — короткое, почти радостное.

Потом увидел, сколько времени понадобилось раненому, чтобы разжевать пищу.

Существо не начинало ему доверять.

Оно просто становилось слишком слабым, чтобы ждать.

Глава 17

Перед возвращением Каллум открыл проход лишь на узкую щель и несколько секунд наблюдал за внешней стороной. Выбранная им ложбина за каменной стеной оставалась пустой. Дождь шуршал по траве, скрывая тихие звуки.

Он расширил проход, шагнул наружу и сразу закрыл его.

Никакой двери, следа или чёрной линии не осталось. Только примятая трава под сапогами.

Каллум выбрался из ложбины, но на мокром склоне нога поехала. «Равновесие» развернуло тело, спасая затылок, однако коленом он всё равно ударился о камень.

Несколько мгновений мальчик лежал под дождём, сдерживая плач. Потом поднялся и очистил штаны от серой рудничной пыли, насколько смог.

До дома он дошёл медленно.

На кухне Мойра чистила морковь. Она посмотрела на мокрое плечо, потом на колено.

— Где упал?

— Возле сарая.

— Ты сегодня часто падаешь возле мест, куда не собирался ходить.

Каллум замер.

Мать положила нож и протянула руку.

— Покажи.

На колене темнел свежий синяк, кожа оставалась целой. Мойра ощупала ногу, попросила согнуть и разогнуть. Каллум послушался.

— Ходить можешь. Бегать сегодня не будешь.

Он кивнул.

Мойра не отпустила его сразу. Провела пальцами по серому следу на рукаве и спросила, почему земля возле сарая другого цвета.

Каллум ответил, что ходил дальше, к каменной стене.

— Я велела оставаться возле дома.

— Я недалеко.

— Достаточно далеко, чтобы я не видела, как ты упал.

Мать отправила его переодеваться и до конца дня оставила при себе.

Каллум поднялся в спальню.

Дверь не запиралась. Мойра никогда не запирала детей в комнате, однако впервые Каллум почувствовал себя именно запертым. Внизу звенела посуда. По двору прошёл Дуглас, вернувшийся раньше обычного. Через несколько минут голоса родителей стали слышны под потолком, но слов Каллум не разобрал.

Эйлин пришла через час.

Она прикрыла дверь и посмотрела на брата с тем выражением, с каким обычно рассматривала овцу, застрявшую головой в ограде.

— Ты правда опять ушёл за стену?

Каллум сидел на полу возле кровати.

— Правда.

— Зачем?

— Хотел побыть один.

Эйлин покачала головой, показывая, что объяснение её не убедило.

Каллум неожиданно рассмеялся. Всего один раз, коротко и почти болезненно. Смех сразу перешёл в судорожный вдох.

Эйлин села рядом.

— Там страшное?

Каллум посмотрел на неё.

Сестра не знала о системе и чёрном проходе, но видела его лицо после нападения и слышала ночной крик.

— Не выдумывай, — сказал Каллум.

— Я не выдумываю. Это ты всё время что-то недоговариваешь.

Он отвернулся к окну.

Эйлин подтянула колени к груди и некоторое время ждала. Не получив ответа, она заговорила снова:

— Если ты опять уйдёшь и вернёшься ещё испуганнее, я пойду за тобой.

— Не пойдёшь.

— Тогда скажу маме раньше, чем ты успеешь уйти.

Каллум сжал губы. Даже отрицание могло подсказать сестре больше, чем молчание.

— Ты не узнаешь.

Эйлин обиделась, но спорить не стала. Она только отодвинулась и прислонилась спиной к кровати.

Дверь открылась. На пороге стоял Дуглас.

Эйлин немедленно принялась рассматривать собственные ногти.

Отец позвал Каллума вниз.

Разговор оказался коротким. Дуглас запретил сыну уходить за пределы двора без прямого поручения и потребовал каждый раз говорить, куда тот направляется.

Каллум кивнул. Теперь исчезнуть незаметно стало труднее, но доступ оставался: для входа хватало нескольких секунд за сараем, стеной или поленницей.

Вечером он почти не ел. Эйлин несколько раз ловила его взгляд, но больше не задавала вопросов.

Ночью Каллум вызвал хранилище и перебрал содержимое. Рабочие перчатки. Фонарь. Бечёвка. Нож. Карандаши. Вода и еда, которые он заранее прятал для походов.

Проход можно было открыть в любом месте. Войдя, Каллум закрывал его за собой; перед возвращением снова открывал и проверял, свободна ли внешняя точка. Родители могли перекрыть дорогу или следить за ним, но не могли запереть само подземелье.

Каллум сел на постели.

Эйлин спала, раскинув руку. За окном дождь ослаб. Дом скрипел привычно и спокойно.

Открывать проход в спальне было нельзя. Если сестра проснётся, спрятать чёрный прямоугольник не получится. В кухне и сарае слишком часто бывали взрослые.

Оставалась старая каменная кладовая возле дальнего края двора. Летом там держали пустые корзины, зимой — часть корма. Сейчас помещение почти не использовали: крыша протекала, дверь перекосилась.

Каллум лёг, но больше не уснул.

* * *

До кладовой он добрался на рассвете.

Сказал Мойре, что проверит воду у кур, и действительно проверил. Потом обошёл сарай, проскользнул вдоль стены и вошёл в перекошенную дверь.

Внутри пахло мокрым камнем и старой соломой. Через дыру в крыше падал серый свет. Свободного места было мало, но Каллум сдвинул две корзины и получил участок стены шириной с дверь.

Если мать позовёт, услышать отсюда будет трудно. Каллум решил считать время про себя и уйти после девяти медленных сотен, даже если не закончит.

ОТКРЫТЬ ПРОХОД? ДА / НЕТ

Чёрный прямоугольник закрыл часть старой кладки. По ту сторону ждал знакомый коридор.

Каллум вошёл.

Бечёвку на этот раз не оставлял: она могла выдать проход, если кто-нибудь заглянет в кладовую. Отсутствие страховки тревожило, хотя Каллум уже доказал, что может открывать выход изнутри.

В ремонтном зале ничего не двигалось.

Существо лежало в ящике, свернувшись вокруг гайки. Жук исчез. Вода осталась почти нетронутой.

Каллум присел в нескольких шагах.

— Я ненадолго.

Чёрные глаза открылись.

Каллум показал новую муху. Положил её возле ящика и сразу отвернулся, занявшись водой. Когда снова посмотрел, муха оставалась на месте.

Он пододвинул её палочкой.

Существо приоткрыло рот, но голову не подняло.

Каллум почувствовал холод, не связанный с рудником.

Животные иногда переставали есть перед смертью. Он видел это у слабых ягнят. Сначала они ещё пытались встать, потом только следили за матерью, а потом переставали следить.

— Тебе надо поесть.

Существо моргнуло.

Каллум раздавил муху краем крышки. Запах стал сильнее. Человечек вытянул руку и коснулся добычи, но пальцы не сомкнулись.

Помочь напрямую Каллум не мог. Он не знал, можно ли кормить его насильно, и слишком хорошо помнил его острые зубы.

Мальчик поставил рядом свежую воду, убрал старую пищу и заменил намокшую шерсть возле входа. Потом достал кусок плотной ткани и сделал над ящиком низкий навес, закрепив края камнями. Внутри стало темнее и, возможно, немного теплее.

Существо не сопротивлялось.

Это пугало сильнее прежних ударов.

По его счёту прошло около шести минут.

Каллум оставил раненого в покое и вернулся к низкому столу. Банка стояла там, где он её забыл. Одна муха умерла, другая ползала по стеклу. Каллум выпустил живую возле ящика.

Шкафчик под столом теперь открывался легко. Он достал измерительный стержень, металлические пластины и одну деревянную колодку. На колодке имелись углубления, точно повторявшие часть колеса. В них осталась тёмная блестящая пыль.

Каллум соскоблил крупинку на лист бумаги.

Пыль не размазывалась, как уголь, и не оставляла рыжего следа, как ржавчина. Под фонарём отдельные частицы отдавали зелёным.

Он завернул образец.

Рядом со столом находился высокий узкий шкаф. Высоким он казался только рядом с остальной мебелью: верхняя полка доходила Каллуму до подбородка. Дверцы были заперты тем же скрытым язычком. Внутри висели инструменты.

Не хаотичной кучей. Для каждого в деревянной панели вырезали собственное углубление.

Короткий молоток с квадратным бойком.

Три напильника разной формы.

Клещи с изогнутыми губками.

Ручная дрель, у которой вместо привычной рукояти находилось тяжёлое кольцо.

Два ключа для гаек неизвестного размера.

Маленькая пила с очень тонкими зубьями.

Часть мест пустовала. Под каждым оставалась надпись из угловатых знаков.

Каллум провёл пальцем по контуру отсутствующего инструмента. Выемка напоминала крюк или короткий серп.

Все рукояти были рассчитаны на небольшие ладони. Не детские: дерево потемнело и выгладилось от долгой работы, а на молотке сохранились следы сильных ударов. Работники были ниже людей, но не слабее детей.

Каллум взял напильник.

Металл почти не потускнел. Насечка оставалась острой. Инструмент удобно лёг в руку, хотя рукоять была толще, чем на отцовских напильниках.

Это можно было использовать дома.

Сразу захотелось убрать его в хранилище.

Каллум остановился.

До закрытия подземелья вещи никуда не исчезнут. Если доступ останется навсегда, торопиться незачем. Если существует неизвестное условие, лучше сначала понять место.

Он вернул напильник.

Над шкафом висела широкая доска с рисунком. Несколько листов истлели, но один сохранился под тонкой металлической рамой. На нём рабочий устанавливал колесо на вагонеточную ось. Вокруг фигуры шли короткие подписи и стрелки, однако сам порядок действий Каллум понимал по изображениям.

Он поднял фонарь выше.

У рабочего были длинные пальцы с выступающими заострёнными ногтями и жилистые предплечья. Ниже художник отдельно изобразил его голову в профиль.

Длинный нос.

Заострённое ухо.

Глубоко посаженный глаз.

Каллум поднёс фонарь почти вплотную.

Это был не человек.

И не синее крылатое существо.

Рисунок мог быть условным. Старые мастера часто изображали людей некрасиво или нарочно преувеличивали черты. Но рабочие столы, короткие рукояти и низкие двери повторяли пропорции нарисованной фигуры слишком точно.

Мастерскую построил другой народ.

Мысль не сопровождалась белым окном или торжественным открытием. Она просто возникла и осталась.

Каллум несколько мгновений стоял перед чертежом, чувствуя, как мир становится больше.

В школе рассказывали о римлянах, пиктах, королях и войнах. Дома взрослые говорили о соседях, ценах и погоде. Никто не упоминал низкорослых людей с острыми ушами, строивших рудники и сложные вагонетки.

Возможно, они вымерли.

Возможно, жили далеко.

Возможно, существовали только внутри места, созданного системой.

Последнее объяснение казалось разумным, пока Каллум не посмотрел на стёртую рукоять молотка. Её держали сотни раз. На краю рабочего стола оставались отметины от неосторожных ударов. Кто-то положил в шкаф напильник, рассчитывая вернуться.

Это не выглядело декорацией для одного мальчика.

Из-под тканевого навеса донёсся скрежет.

Каллум обернулся.

Существо выползло из ящика. Оно тянулось не к еде, а к свету фонаря. Здоровое крыло раскрылось, подхватило воздух и подняло пыль. Повреждённое осталось сложенным.

Человечек попробовал встать.

Целая нога выпрямилась. Вторая подогнулась сразу.

Существо упало на бок.

Каллум сделал шаг и остановился.

Крышка не поднялась. Раненый лишь раскрыл рот.

— Не двигайся, — попросил Каллум. — Я принесу тебя обратно.

Он надел рабочие перчатки.

При виде серых ладоней существо зашипело и попыталось отползти. Здоровое крыло забило по камню. Каллум отступил.

Схватить его было бы легко. Возможно, можно было удержать одной рукой, второй поправить крыло и ногу. Но именно так начиналось прошлое нападение: чужие пальцы хватали, тянули и не позволяли уйти.

Каллум снял перчатки.

Взял плоскую дощечку и положил перед существом. На другой край поместил гайку.

Чёрные глаза проследили за блеском.

Человечек подтянулся на руках, забрался на доску и прижал гайку к груди. Каллум медленно поднял край.

Существо заскользило к середине и расправило целое крыло. Каллум замер, пока оно не сложило его снова. Затем перенёс доску к ящику и опустил на шерсть.

Раненый переполз внутрь.

Каллум почувствовал почти гордость. Не потому, что придумал сложное приспособление. Потому что смог помочь, не заставляя.

Он записал:

НЕ БРАТЬ РУКАМИ.

МОЖНО ПЕРЕНОСИТЬ НА ДОСКЕ.

ИДЁТ ЗА БЛЕСТЯЩИМ.

Потом вспомнил собственный счёт.

Он находился внутри уже дольше, чем собирался.

Каллум выругался шёпотом — словом, которое слышал от отца только при сломанной оси, — и бросился к выходу.

В кладовой всё оставалось тихо. Он закрыл проход, вернул корзины на место и выбежал наружу.

Мойра звала его от курятника.

На этот раз Каллум не стал придумывать, будто не слышал.

— Иду!

Он обогнул сарай и появился со стороны кормушек.

Мать стояла возле открытой калитки.

— Я просила проверить воду, а не исчезнуть.

— Я был в старой кладовой.

Правда вышла сама.

Мойра нахмурилась.

— Зачем?

— Искал сухую корзину.

Ложь последовала сразу за ней.

Каллум почувствовал себя ещё хуже.

Мать посмотрела на его пустые руки.

— Не нашёл?

— Нет.

Мойра закрыла калитку.

— После завтрака будешь рядом со мной.

Каллум кивнул.

Возражать он не мог.

* * *

Весь день Каллум работал возле матери.

Он чистил овощи, подметал кухню, помогал штопать мешки и ходил только туда, куда его отправляли. Мойра не следила за каждым шагом нарочно, но Каллум чувствовал её внимание. Стоило задержаться у двери, как мать поднимала голову.

За ужином Дуглас рассказывал о новой трещине в каменном желобе, а Каллум ждал подходящего места для вопроса. Несколько раз открывал рот и снова занимался картофелем.

— Если маленькая птица сломала крыло и перестала есть, что с ней делают? — спросил он наконец.

Мойра положила ложку.

— Ты нашёл птицу?

— Нет. Аласдер рассказывал.

Имя школьного приятеля пришло первым. Каллум сразу понял, что использовал человека, который не сможет подтвердить историю.

— Где он её нашёл? — спросил Дуглас.

— Не сказал.

Отец посмотрел внимательнее, но спорить из-за чужой птицы не стал.

Мойра объяснила, что раненому животному прежде всего нужны тепло, вода и покой. Крыло нельзя выправлять, не понимая, как оно устроено, а насильное кормление способно причинить больше вреда, чем голод.

Каллум запоминал каждое слово.

— Оно может поправиться само?

— Может, — ответила мать. — А может и не поправиться. Иногда дома ничем не поможешь.

— А если принести в тепло?

— Тогда у него будет больше шансов. Только Аласдеру следует сначала показать птицу взрослым.

Каллум кивнул так, словно совет предназначался приятелю.

Эйлин смотрела на него через стол. Она не знала правды, но ложь про Аласдера, кажется, узнала.

Каллум поднялся в спальню сразу после ужина.

Решение казалось простым: положить существо на доску, перенести в ящик, закрыть тканью и пройти через границу. В хранилище живое убрать нельзя — система уже отказывалась принимать растения с корнями и насекомых. Но ящик можно нести в руках.

Раненый будет сопротивляться.

Каллум наденет перчатки и не откроет крышку до дома.

Показывать его семье Каллум не собирался. Он мог спрятать переноску в пустующей кладовой, приносить туда тёплую воду и чистую шерсть, а при необходимости украдкой пользоваться материнскими средствами для обработки ран. Это было опасно и ненадёжно, но всё же лучше холодного камня.

Сильнее разоблачения Каллум боялся снова прийти и обнаружить неподвижное тело.

На рассвете Каллум взял небольшой деревянный ящик, просверлил в крышке отверстия и выстелил дно чистой шерстью. Сверху обвязал ремнём. Проверил, сможет ли открыть его одной рукой.

Затем спрятал переноску в старой кладовой.

Весь день он ждал возможности уйти.

Возможность появилась только вечером, когда Дуглас отправился к Макферсонам, а Мойра купала Эйлин и Морну. Каллум сказал, что принесёт растопку. На этот раз мать велела оставить дверь сарая открытой.

Он оставил.

Из сарая вышел через заднюю щель, добрался до кладовой и открыл проход.

Существо лежало под тканевым навесом.

Муха исчезла, но вода почти не уменьшилась. Дыхание стало частым и поверхностным. Когда Каллум подошёл, человечек не поднял крышку.

Он только прижал гайку к груди.

Каллум сел рядом, ближе, чем прежде.

— Я хочу унести тебя отсюда.

Существо смотрело.

— За стеной есть сухая кладовая. Я спрячу тебя там и принесу тёплую воду. Никто тебя не увидит.

Даже этот план оставался опасным. Каллуму пришлось бы тайком носить еду, менять шерсть и следить, чтобы в кладовую не зашли родители. Но он собирался рисковать только собственной тайной, а не раскрывать её добровольно.

Каллум достал переноску.

При виде нового ящика здоровое крыло дрогнуло. Человечек попытался отползти, но упёрся спиной в стенку убежища.

— Я не оставлю тебя здесь.

Это обещание было не менее самоуверенным, чем первое.

Каллум положил между ящиками широкую дощечку. На середину поставил блестящую гайку из своего набора, крупнее прежней.

Существо посмотрело на неё.

Не двинулось.

Каллум подождал.

До возвращения отца оставалось неизвестно сколько. Из дома могли позвать в любую минуту. Но торопить раненого означало снова хватать его руками.

Каллум сидел на камне и говорил.

Рассказывал про печь. Про шерсть у очага. Про мать, которая умеет накладывать повязки и сердится, если больное животное не пьёт. Про Эйлин, которая обязательно станет задавать слишком много вопросов.

Существо не понимало слов.

Но через несколько минут его здоровая рука легла на дощечку.

Потом вторая.

Человечек подтянул тело вперёд, добрался до большой гайки и обхватил её обеими руками.

Каллум медленно поднял доску.

Существо зашипело, раскрыло крыло, однако не упало.

Он перенёс его в новый ящик.

Прежнюю гайку положил рядом.

Человечек сразу отпустил большую и схватил старую.

Каллум закрыл крышку. Изнутри донёсся слабый удар.

Потом второй.

Он затянул ремень, поднял переноску и почувствовал, как внутри перемещается маленький вес.

— Потерпи.

Каллум направился к выходу.

Теперь страх был другим.

Он боялся не того, что встретит в темноте.

Он боялся не успеть спрятать переноску в кладовой и вернуться до того, как его хватятся.

У границы Каллум остановился и прислушался к ящику. Царапанье прекратилось. Он услышал только слабое дыхание и один раз — негромкий звон гайки о дерево.

Проход открылся в пустой кладовой. Через дыру в крыше падал вечерний свет.

Каллум поднял переноску обеими руками и шагнул наружу.

Ящик резко остановился.

Ремень выскользнул из ладони. Каллум сам пересёк границу, а переноска ударилась углом о камень со стороны рудника. Изнутри донёсся короткий визг.

Он немедленно вернулся.

— Прости. Прости.

Ящик остался цел. Каллум расстегнул ремень и приподнял крышку. Существо лежало на шерсти, прижав здоровое крыло к телу. Увидев серые перчатки, оно показало зубы.

Каллум испытал облегчение от одной этой угрозы.

Он осмотрел переноску. Дерево свободно пересекало границу, пока внутри не находилось живое существо. Тогда возникало сопротивление, не похожее на обычную стену: чем сильнее Каллум тянул, тем тяжелее становился ящик.

Проверять ещё раз целой переноской он не стал.

Вынул дощечку, положил на неё гайку и дождался, пока человечек переползёт следом. Затем медленно приблизил дощечку к проходу.

Передний край вышел в кладовую.

Гайка пересекла границу.

Когда до чёрной поверхности дотронулась вытянутая рука существа, оно вскрикнуло и отшатнулось. Дощечка при этом двигалась свободно.

Каллум отступил.

Правило стало понятным.

ОБИТАТЕЛЬ ПОДЗЕМЕЛЬЯ НЕ МОЖЕТ ПЕРЕСЕЧЬ ГРАНИЦУ.

Это были слова Каллума, не системы. Он записал их в тетради и дважды подчеркнул «обитатель». Сам Каллум проходил. Насекомые, принесённые с фермы, тоже проходили внутрь. Значит, граница удерживала не всё живое, а тех, кто принадлежал этому месту.

Он вернул существо в убежище и долго сидел рядом.

Дом находился в нескольких десятках шагов. Там были печь, чистая ткань и мать. Каллум сумел донести раненого до самой границы и всё равно остался так же далеко от помощи, как в первый день.

— Я не знал, — сказал он.

Человечек отвернулся.

* * *

Следующие посещения Каллум перестал считать отдельными походами.

Они складывались в один длинный, рваный день, разделённый домом, работой и сном. Он приносил воду, насекомых и сухую шерсть; забирал испачканную ткань; сидел возле ящика, пока дыхание существа не становилось спокойнее. Если раненый спал, Каллум исследовал мастерскую, не уходя настолько далеко, чтобы потерять его из виду.

Сначала он осмотрел инструментальный шкаф. В нём сохранились короткие напильники, изогнутые клещи, маленькая ручная дрель, свёрла, два гаечных ключа и несколько инструментов, назначения которых Каллум не понял. Большая часть подходила ему по руке лучше отцовских инструментов, хотя была сделана не для ребёнка и весила по-взрослому.

Каллум проверял только простое. Напильник снимал металл. Клещи уверенно удерживали проволоку. Дрель вращалась от кольцевой рукояти и позволяла давить на неё обеими руками. Неизвестные инструменты он не разбирал и не пытался включать: после встречи с крылатыми существами любопытство больше не казалось достаточной защитой.

На стенах он нашёл девять табличек. Две висели возле инструментов, четыре — над ремонтными местами, одна предупреждала о чём-то возле ямы. Последние две оказались прибиты к маленькой конторке за железной дверью.

В конторке сохранились листы плотного сероватого материала, похожего одновременно на бумагу и очень тонкую кожу. Чернила не выцвели. Строки состояли из тех же угловатых знаков, а возле некоторых стояли числа, которые Каллум тоже не понимал.

Он не стал выносить документы сразу.

Сначала пронумеровал стопки, зарисовал их положение и завернул каждую в найденную сухую ткань. Если записи имели порядок, смешивать их было нельзя.

В нижнем ящике стола лежали круглые металлические предметы. Одна сторона у всех была почти одинаковой: резкий профиль в колпаке, длинный нос и надпись по краю. На другой стороне бронзовых монет стоял козёл, а серебряных — крылатый дракон.

Монеты.

Каллум насчитал тридцать одну бронзовую и четыре серебряные. Некоторые слиплись от грязи, но металл почти не пострадал. Он завернул находку отдельно и попробовал убрать в личное хранилище.

Монеты исчезли без сообщения. Хранилище приняло их так же молча, как принимало камни, ткань и инструменты: названий чужим вещам оно не давало.

Каллум оставил по одной монете снаружи и очистил их влажной тканью. Под грязью открылись надписи, сделанные обычными латинскими буквами. Возле профиля на обеих монетах было выбито:

GRINGOTTS BANK

На стороне с козлом:

UNUM KNUT

1

На стороне с драконом:

UNUM SICKLE

1

Первое слово в обеих нижних надписях совпадало. Каллум не знал его значения, но стоявшая рядом единица позволяла предположить, что оно означало «один» или «одна». Тогда KNUT и SICKLE были названиями самих монет.

Слово BANK он понимал. GRINGOTTS оставалось именем: возможно, банка, владельца или места, где отчеканили деньги.

Каллум записал надписи точно, сохранив порядок строк. На нескольких документах повторялись похожие группы знаков и столбцы чисел. Возможно, перед ним лежали счета, ведомости или записи о плате за ремонт. Прочесть их он пока не мог.

Пока он исследовал, состояние последнего крылатого существа ухудшалось.

Оно ело всё реже. Сначала перестало брать сыр, затем оставляло даже раздавленных мух. Воду пило, только если Каллум ставил крышку совсем рядом. Здоровое крыло ещё раскрывалось при резком движении, но больше не поднимало тело.

Каллум не пытался накладывать новую шину. После падения и неудачи у границы любое прикосновение вызывало у раненого дрожь. Он ограничился теплом, чистой шерстью и покоем — всем, что сумел выспросить у матери, не раскрыв правды.

В последний день существо не подняло головы, когда Каллум вошёл.

Он сразу понял, что времени почти не осталось.

Не по тайному знанию и не по сообщению системы. Так же лежали слишком слабые ягнята: тело ещё дышало, но уже переставало отвечать на мир.

Каллум сел возле ящика.

Достал старую гайку и положил рядом с маленькой рукой. Пальцы не сомкнулись. Тогда он осторожно вложил металл в ладонь сам.

Существо открыло один глаз.

— Я здесь, — сказал Каллум.

Он не стал говорить, что всё будет хорошо.

Несколько дней назад сказал бы. Теперь слова казались ложью, которую раненый не понимал, но Каллум понимал слишком хорошо.

Мальчик просунул голую ладонь под край шерсти. Не касался крыла или повреждённой ноги. Просто оставил руку рядом, чтобы от неё шло тепло.

Человечек дёрнул пальцами.

Гайка тихо звякнула.

Каллум накрыл её большим пальцем, не позволяя укатиться.

Дыхание становилось реже. Между вдохами появлялись промежутки, во время которых Каллум начинал считать и каждый раз сбивался.

После одного такого промежутка грудь больше не поднялась.

Он ждал.

Потом осторожно коснулся маленького тела.

— Эй.

Существо не ответило.

Каллум потёр его спину, как отец растирал замёрзших ягнят. Подвинул ближе тёплый фонарь. Капнул воду на край приоткрытого рта и тут же испугался, что делает хуже.

Ничего не изменилось.

— Пожалуйста.

Голос сломался.

Каллум поднял существо вместе с шерстью. Оно оказалось пугающе лёгким. Голова безвольно откинулась, повреждённое крыло раскрылось под собственным весом.

Он прижал свёрток к груди.

До последнего момента Каллум надеялся, что раненый хотя бы попробует укусить его.

Этого не произошло.

Каллум заплакал.

Тихо не получилось. Сначала он только всхлипывал, продолжая тереть неподвижную спину, будто мог заставить тело снова дышать правильным движением пальцев. Потом понял, что больше ничего не произойдёт, и закричал.

Он звал существо, хотя не знал его имени. Требовал открыть глаза. Обещал принести больше мух, тёплую шерсть и любую блестящую вещь из мастерской. Обещания становились всё нелепее, а маленькая рука оставалась холодной.

Каллум хотел к матери.

Желание пришло остро и болезненно. Хотелось выбежать из рудника, вцепиться в её передник и позволить взрослому человеку исправить всё, чего он сам не сумел. Но мать не знала о проходе, а Каллум сидел слишком далеко от неё, держа на руках доказательство собственной тайны.

Он согнулся над свёртком и плакал, пока не заболела грудь. Просил прощения — за удары, за ящик, за границу, за то, что не понял раньше. Часть слов относилась к последнему существу. Часть — к тем, кого он убил в страхе и чьи тела по-прежнему лежали в боковой нише.

Когда слёзы начали заканчиваться, осталось бессильное детское ожидание: Каллум всё ещё надеялся, что сейчас произойдёт ошибка, тело дёрнется и окажется, что смерть ему только показалась.

Ошибки не произошло.

Система появилась, когда плач начал стихать.

ПОДЗЕМЕЛЬЕ «СЛОМАННЫЙ ЗУБ» ЗАЧИЩЕНО

НАГРАДА: ТЕМАТИЧЕСКИЙ БИЛЕТ (1 ШТУКА)

ДО ЗАКРЫТИЯ: 01:00:00

Последняя строка изменилась.

00:59:59

Каллум смотрел на цифры, не сразу понимая их смысл.

Подземелье не просило убить существ. Не объясняло условия. Оно просто оставалось открытым, пока здесь жил хотя бы один из них.

Теперь последний умер.

Система назвала это зачисткой.

00:59:52

Через час мастерская исчезнет вместе со всем, что Каллум не успеет вынести.

Глава 18

Цифры продолжали уменьшаться.

00:59:41

Каллум сидел на каменном полу, прижимая к груди завёрнутое в шерсть тело.

Через час мастерская исчезнет.

Он понимал значение слов. Не понимал, как система могла показывать их сейчас, когда последний пикси только что перестал дышать. Белые строки висели поверх неподвижного крыла, поверх маленькой руки и гайки, которую та больше не могла удержать.

— Убери, — прошептал Каллум.

Система не отозвалась.

— Я сказал, убери!

Крик ударился о стены.

Таймер остался.

00:59:28

Каллум всхлипнул и зажмурился. Хотелось бросить всё, уйти домой и спрятаться под одеялом. Хотелось, чтобы мать нашла его, даже если ради этого придётся рассказать о проходе. Хотелось хотя бы несколько минут не решать самому.

Но система уже начала отнимать место.

Не стены и не рельсы — пока только время. Каждая исчезавшая секунда означала вещь, которую Каллум не успеет понять, и тело, которое останется здесь.

Он посмотрел на боковую нишу.

Там лежали остальные.

Пятнадцать существ вошли в ремонтный зал. Четырнадцать погибли во время нападения. Последний прожил ещё несколько дней, ел принесённых мух, защищался крышкой и умер у Каллума на руках.

Каллум захотел собрать их. Хотя бы последнего завернуть отдельно и вынести из места, которое система собиралась уничтожить.

Таймер изменился.

00:58:47

На погребение времени не было.

Если Каллум начнёт переносить и заворачивать пятнадцать тел, он потеряет минуты, за которые мог спасти документы, инструменты и материалы. Пикси уже нельзя было помочь. Вещи ещё могли изменить его жизнь.

Мысль показалась жестокой.

Правильной она от этого не перестала быть.

Каллум осторожно положил последнего пикси в ящик и оставил возле его руки старую гайку. Накрыл тело шерстью, выпрямился и заставил себя отвернуться.

Ноги дрожали. «Равновесие» удержало тело, однако ему пришлось опереться ладонью о стену.

Каллум закрыл глаза и заставил себя вспомнить записи.

Он уже решил, что будет забирать в первую очередь, если доступ однажды начнёт закрываться. Тогда это было упражнением. Теперь настоящий порядок распадался от одного взгляда на пустой ящик.

Документы.

Инструменты.

Неизвестные материалы.

То, что поможет учиться.

То, что можно применить на ферме.

Всё остальное.

Каллум пошёл в конторку.

Свёрнутые документы лежали подготовленными на столе. Он убирал их в хранилище по стопкам, сохраняя порядок. Первый шкаф — верхняя полка. Первый шкаф — нижняя. Стол. Настенные таблички.

Несколько листов рассыпались по краям, когда Каллум попытался поднять их. Он подложил металлическую пластину и перенёс вместе с ней.

В верхнем ящике конторского стола нашлись перья, засохшая чернильница и четыре маленькие печати. На каждой был вырезан разный знак. Каллум не знал, обозначали они имена, должности или виды ремонта. Забрал все.

Нижний ящик, откуда он достал кнаты и сикли, имел двойное дно.

Каллум обнаружил его случайно. Положил ладонь внутрь, чтобы проверить углы, и услышал глухой звук там, где дерево должно было отзываться пустотой. Высота ящика снаружи не совпадала с глубиной внутри.

Он вытащил ящик целиком.

Дно удерживали четыре деревянных штифта. Два вышли пальцами. Третий пришлось вытолкнуть тонким гвоздём. Четвёртый разбух и не двигался.

Каллум посмотрел на таймер.

00:44:18

Пять минут на документы и ящик.

Он мог оставить тайник. Там могла лежать одна монета, старый ключ или ничего.

Каллум взял короткую стамеску и ударил по штифту рукоятью отвёртки.

Первый удар не помог.

Второй расколол край отверстия.

На третьем штифт провалился.

Ложное дно поднялось.

Под ним лежал плоский кожаный мешочек и сложенный вчетверо лист. В мешочке оказалась одна тяжёлая золотая монета.

Каллум протёр её большим пальцем.

На одной стороне обнаружился уже знакомый профиль в колпаке, окружённый словами GRINGOTTS BANK. На другой был отчеканен дракон с широко расправленными крыльями, а возле него шла надпись:

UNUM GALLEON

1

Галеон.

Третье название после кната и сикля. Золотая монета была больше и тяжелее остальных. Каллум не знал её стоимости, но тайник объяснял достаточно.

Он убрал монету и лист в хранилище.

Сам ящик тоже попытался убрать.

Ничего не произошло.

Каллум потянул сильнее. Ящик вышел из стола и оказался у него в руках. После этого хранилище приняло его сразу.

Закреплённую часть мебели система не считала отдельным предметом.

Или не считала принадлежащей Каллуму.

Разбираться было некогда.

Он перешёл к инструментальному шкафу.

Напильники.

Клещи.

Дрель.

Свёрла.

Два ключа.

Молоток.

Тонкая пила.

Короткие стамески.

Медный пробойник.

Рулон проволоки.

Когда Каллум снял дрель, ладонь задела тяжёлое кольцо вокруг её стержня. Обод сделал несколько почти бесшумных оборотов и продолжал вращаться уже после того, как пальцы оторвались от металла. Ничего похожего среди отцовских инструментов Каллум не видел. Разбираться сейчас было некогда, и дрель исчезла в хранилище следом за свёрлами.

Каждый следующий предмет он только быстро осматривал и убирал. Неизвестные инструменты тоже забрал: назначение можно выяснить позже.

Деревянная панель с вырезанными углублениями не отделялась. Каллум нашёл четыре крепления. Вместо гвоздей мастера использовали клинья, загнанные в пазы сверху.

Он поднялся на низкое сиденье и ударил по первому клину снизу.

Клин вышел на толщину ногтя.

Второй удар освободил его наполовину.

Панель была полезна: показывала полный состав набора и место каждого инструмента. Без неё через несколько месяцев Каллум мог забыть, какие углубления остались пустыми ещё до его прихода.

Он выбил два клина.

Третий застрял.

Четвёртый находился слишком близко к стене.

00:37:52

Каллум продолжал бить.

Панель дёрнулась и прижала его пальцы к камню.

Боль ударила до локтя. Он вскрикнул, выронил молоток и спрыгнул. Низкое сиденье качнулось под ногой. «Равновесие» заставило колено согнуться, а плечо — уйти в сторону. Каллум не упал, но задел открытый шкаф.

Сверху посыпались деревянные колодки.

Одна ударила по голове.

Он присел, закрываясь руками.

В мастерской снова стало тихо.

Каллум посмотрел на пальцы. Кожа покраснела, ногти оставались целы. Сжать кулак получилось.

Он хотел ударить панель ещё раз.

Остановился.

Тридцать семь минут казались большим сроком только до начала работы. Уже исчезла почти половина часа.

Каллум оставил панель.

Собрал упавшие колодки, убрал самые целые и направился к ремонтным местам.

Под первой вагонеткой стояли два ящика с крепежом. Болты, гайки, шайбы и шплинты были разложены по отделениям. Оба ящика Каллум мог поднять, но первый оказался слишком тяжёлым для хранилища, пока стоял на полу.

Он вытащил половину металлических деталей и убрал их отдельно.

После этого ящик исчез.

Правило про вес подтвердилось.

Каллум не знал точного предела. Хранилище принимало то, что он мог уверенно поднять и удержать. Предмет, который только сдвигался по полу, оставался снаружи.

Это означало, что целую вагонетку, шкаф или верстак забрать не получится.

Придётся разбирать.

Каллум снял с первой вагонетки металлическую цепь. Замок цепи удерживал плоский штифт; гоблинский пробойник выбил его двумя ударами. Затем открутил два небольших боковых крюка и латунную табличку с номером.

Колёса не поддались. Гайки сидели слишком туго, а рычаг требовал силы взрослого.

Он перешёл ко второй вагонетке.

Её уже разбирали прежние работники. Одна ось лежала отдельно, два колеса стояли у стены. Каллум поднять колесо не смог. Зато снял подшипниковые кольца, крышки и четыре металлические втулки.

В длинном шкафу обнаружились материалы.

Полосы тёмной кожи.

Катушки тонкой медной проволоки.

Бруски серого металла.

Медные заклёпки.

Пластины латуни.

Небольшие куски твёрдого чёрного дерева.

Две банки густой смазки.

Каллум не знал, какие материалы редкие, поэтому брал понемногу каждого вида. Тяжёлые бруски пришлось разделить: весь ящик хранилище не принимало.

Одна банка смазки треснула у горлышка. Каллум оставил её. Загрязнить всё хранилище ради половины банки было слишком легко.

00:29:11

Половина часа закончилась.

Он ещё не вернулся в главный ремонтный зал.

Каллум побежал по коридору конторки, затем заставил себя замедлиться. Падение сейчас отнимет больше времени, чем осторожный шаг.

В ремонтном зале ждали низкий стол, шкафы, таблички и подготовленные документы. Большую часть переносимого Каллум уже забрал. Теперь начиналось то, ради чего он раньше изучал соединения.

Дерево.

На ферме хорошая сухая доска имела цену. Из неё можно было сделать ящик, полку, рукоять, починить дверь или заменить прогнившую часть ограды. Здесь стояли столы, скамьи и шкафы, собранные из старого, но крепкого дерева.

Каллум выбрал самый маленький стол.

Столешница держалась без гвоздей. Четыре шипа проходили через поперечины и фиксировались клиньями. Каллум выбил первый клин гоблинским молотком.

Второй вышел легче.

Третий раскололся.

Четвёртый провалился в паз.

Стол всё равно не распался. Дерево за годы разбухло и срослось в соединениях.

Каллум перевернул его.

Стол был тяжёлым, но вдвоём с отцом он смог бы поднять такой. Для хранилища этого оказалось недостаточно.

Он вставил стамеску в щель и начал раскачивать.

Столешница поднялась на волос.

Ещё.

Щель стала шире.

Каллум подложил деревянный клин, ударил, затем добавил второй. Соединение заскрипело.

Одна ножка внезапно освободилась.

Стол рухнул набок.

Каллум отскочил. Край столешницы прошёл возле голени и ударил о камень.

Если бы он продолжил давить сверху, нога оказалась бы под деревом.

«Равновесие» не сообщило об опасности заранее. Оно лишь помогло перенести вес, когда Каллум уже начал отступать.

Он сел на пол, тяжело дыша.

Пальцы болели. На ладони появилась заноза. Голова ныла после удара колодкой.

00:21:46

Каллум вытащил занозу зубами.

Двадцать одна минута.

Снаружи его уже могли искать.

Он разобрал стол до конца. Отделённая столешница исчезла в хранилище. Ножки и поперечины — следом. Даже сломанные клинья Каллум собрал: по ним можно понять форму крепления и вырезать новые.

Второй стол он не тронул.

Вместо этого снял дверцы с двух шкафов, выбив оси петель, и вытащил полки. Часть дерева была испорчена сыростью. Каллум проверял ножом: если остриё входило слишком легко, доску оставлял.

Из шести полок забрал четыре.

Из трёх ящиков — все три.

Низкое сиденье разобралось одним ударом по клину. Каллум убрал сиденье, ножки и фигурную поперечину.

На стене оставались таблички.

Он снял семь из девяти. Восьмая крепилась над ремонтной ямой, девятая — возле дальнего прохода. За ними пришлось бы идти.

00:14:03

Четырнадцать минут.

Каллум посмотрел на дальний проход.

Во время прежних исследований он заглядывал туда только однажды. За ним находились склад и ещё одна рельсовая ветка. В складе стояли закрытые бочки, тяжёлые сундуки и несколько предметов под брезентом.

Возможно, самое ценное находилось там.

Возможно, он потратит оставшееся время на крышку, которую не сможет открыть.

Каллум взял фонарь и пошёл.

Не побежал.

Склад встретил запахом масла и сухого дерева. Ближайшая бочка была пуста. Во второй плескалась жидкость, но Каллум не стал открывать пробку. Один сундук оказался набит ржавыми обрезками рельсовых креплений. Второй был заперт.

Под брезентом лежали запасные колёса.

Он потерял почти две минуты.

У дальней стены стоял небольшой металлический ларец. Каллум мог поднять его двумя руками, хотя удерживал с трудом.

Хранилище отказалось принимать.

Слишком тяжёлый.

Крышку закрывал замок с узкой скважиной. Ключа не было.

Каллум поставил ларец на пол и ударил по петле молотком.

Металл отозвался чистым звоном.

Ни вмятины.

Второй удар ничего не изменил.

Каллум подсунул стамеску под крышку и навалился всем весом. Инструмент выскользнул, оцарапав поверхность.

00:10:22

Десять минут.

Он продолжил.

В ларце могло находиться что угодно: золото, документы, инструменты, вещь, способная изменить жизнь семьи. Уйти, не проверив, казалось невозможным.

Каллум ударил по замку.

Ещё раз.

Пальцы онемели от отдачи.

00:09:31

В голове возник отец: если железо не поддаётся ребёнку, это не всегда означает, что ребёнок должен бить сильнее.

Каллум опустил молоток.

Он тратил последние минуты на закрытую коробку только потому, что не знал её содержимого. Неизвестность снова притворилась ценностью.

Ларец остался на полу.

Каллум забрал с ближайшей полки три маленькие коробки, моток тонкой цепи и свёрнутый брезент. Затем повернул к выходу.

00:08:47

Восемь минут сорок семь секунд.

Теперь он побежал.

Фонарь прыгал в руке. Коридор был пуст, но Каллум всё равно слышал за спиной крылья. На первом повороте сапог попал между рельсом и камнем.

Нога остановилась.

Тело продолжило движение.

«Равновесие» развернуло бедро и бросило плечо к стене. Каллум ударился, выдернул сапог и сохранил его на ноге.

Без способности он упал бы лицом на рельс.

Он побежал дальше.

В ремонтном зале Каллум остановился возле ящика последнего пикси.

Тканевый навес оставался на месте. Вода в крышке ещё не высохла. Под шерстью лежало маленькое тело.

Забрать ящик означало забрать и его.

Каллум не стал.

Потом увидел металлический круг, которым пикси защищался.

Тот лежал возле стены после последнего падения.

Каллум поднял круг.

На краю осталась маленькая царапина. Возможно, след зубов или ногтя.

Он убрал его отдельно.

00:06:12

У дальней стены находился тот самый тонкий стержень, которым Каллум отбивался во время нападения.

Он посмотрел на него.

Стержень был крепким металлом. Мог стать рычагом или инструментом.

Каллум не прикоснулся.

Некоторые вещи приносили пользу только до тех пор, пока не приходилось помнить, как именно ими пользовались.

Он собрал тетрадь, карандаш, фонарь и бечёвку.

Проверил хранилище.

Документы.

Монеты.

Инструменты.

Материалы.

Дерево.

Перечень был длинным. И всё же Каллум видел перед собой только то, чего в нём не было.

Каллум упёрся руками в колени и сделал несколько глубоких вдохов.

00:04:38

Нужно было уходить.

Он направился к выходу.

На полпути вспомнил оставленную табличку над ямой.

Обернулся.

Четыре минуты.

Табличка могла содержать одно предупреждение, которое никогда не понадобится. Могла объяснять устройство всей мастерской.

Каллум сделал шаг назад.

Остановился.

У него уже было семь табличек и все документы из конторки.

Он пошёл к выходу.

Это решение оказалось труднее, чем выбить клин из стола.

В начале коридора Каллум вызвал проход. Перед ним открылась тёмная кладовая.

Он не вышел сразу.

Сначала посветил фонарём через границу. Корзины стояли на прежних местах. Дверь была закрыта. Чужих ног не видно.

Каллум прислушался.

Снаружи доносился голос Дугласа.

Отец звал его по имени.

Каллум похолодел.

00:02:51

Он мог дождаться, пока отец уйдёт. Но через несколько минут подземелье закроется. Каллум не знал, исчезнет ли проход вместе с ним или сначала выбросит наружу.

Рисковать добычей и собственной возможностью выйти он не мог.

Каллум перешёл границу.

Закрыл проход.

ЗАКРЫТЬ ПРОХОД? ДА / НЕТ

Чёрная поверхность сжалась в линию.

На миг перед глазами осталось:

00:02:34

Потом исчезло.

Каллум стоял в кладовой.

За стеной по-прежнему существовал рудник, и ещё две с лишним минуты Каллум мог открыть проход снова. Но возвращаться означало встретить отца возле кладовой или не успеть выйти во второй раз.

Добыча находилась в хранилище. Он успел вынести почти всё, что мог поднять.

Но две таблички, закрытый ларец, колёса, шкафы и большая часть старой мастерской остались внутри.

Через несколько минут они останутся там навсегда.

— Каллум! — снова позвал отец.

Голос был ближе.

Мальчик вытер лицо, убрал фонарь и осмотрел одежду. На коленях лежала серая пыль. Рукав был порван, пальцы покраснели, на лбу наливалась шишка.

За растопкой он якобы ушёл почти час назад.

Каллум схватил пустую корзину, набил её сухими щепками из кладовой и вышел.

Дуглас стоял возле сарая. Увидев сына, он сначала быстро пересёк двор, а потом замедлился.

— Где ты был?

Каллум поднял корзину.

— Искал сухие.

Отец посмотрел на щепки, затем на его одежду.

— В кладовой час?

Каллум не знал, действительно ли прошёл целый час или Дуглас говорил так о долгом отсутствии.

— Я разбирал нижнюю кучу.

Ложь была слабой.

Отец отобрал корзину и взял Каллума за подбородок, поворачивая лицо к свету.

— Опять ударился.

— Доска упала.

Это было правдой, только доска находилась не здесь.

Дуглас осмотрел ладони.

— В дом.

— Я могу отнести растопку.

— Я сказал: в дом.

Каллум пошёл.

На втором шаге таймер достиг нуля.

ПОДЗЕМЕЛЬЕ «СЛОМАННЫЙ ЗУБ» ЗАВЕРШЕНО

ДОСТУП ЗАКРЫТ

Каждый шаг отдавался усталостью. Хотелось лечь прямо в мокрую траву. Хотелось достать последний свёрток и убедиться, что смерть не исчезла вместе с подземельем.

У двери он оглянулся на кладовую.

Обычная каменная постройка. Перекошенная дверь. Дыра в крыше.

Никаких рельсов.

Никаких крыльев.

Первое подземелье закончилось.

Глава 19

Мойра промыла ссадину на лбу и вытащила из ладони две мелкие занозы.

Каллум сидел возле кухонного стола, стараясь не смотреть на собственные руки. В хранилище лежала добыча из мастерской. Пятнадцать маленьких тел остались по другую сторону закрывшегося прохода.

— Доска упала откуда? — спросила Мойра.

— С нижней кучи.

— В кладовой нет сложенных досок.

Каллум промолчал.

Мать затянула повязку немного туже, чем требовалось. Возможно, случайно.

— Ты снова врёшь.

Он кивнул.

Отрицать было бессмысленно.

Мойра замерла.

— И даже не станешь спорить?

— Нет.

— Но правду всё равно не скажешь.

Каллум посмотрел на край стола.

— Не могу.

Мать убрала ткань и пузырёк. Лицо у неё стало усталым, как после долгого дня возле больного животного.

— Тогда завтра останешься дома. И послезавтра, если отец решит так же.

Каллум не возражал.

Подземелье закрылось. Никуда спешить больше не требовалось.

За ужином Дуглас говорил мало. Он осмотрел синяк, спросил, не кружится ли голова, и велел показать место, где якобы упала доска. Каллум отвёл его в кладовую и указал на нижнюю кучу старых щепок.

Отец поднял одну.

Она была узкой, лёгкой и не могла оставить такую шишку.

— Ещё одна часть правды? — спросил Дуглас.

Каллум сжал зубы.

— Да.

Отец положил щепку обратно.

— Неделю никуда один не ходишь.

Наказание оказалось мягче, чем Каллум ожидал, и тяжелее, чем прозвучало. Дуглас не кричал. Просто перестал пытаться вытянуть признание и повёл сына домой.

Ночью Каллум не мог уснуть.

Эйлин дышала рядом. Дождь закончился, вода из желоба капала всё реже. В темноте Каллум перебирал добычу мысленно, не извлекая.

Инструменты.

Документы.

Монеты.

Дерево.

Материалы.

Погибших среди добычи не было.

Каллум оставил их в руднике. Последнего — в ящике под шерстью, остальных — в боковой нише. Когда таймер закончился, они исчезли вместе с мастерской.

Именно к ним мысли возвращались чаще всего.

Система не требовала немедленно использовать тематический билет. Белая карточка ждала рядом с остальными сведениями. На ней не было ни описания возможных наград, ни указания, насколько они связаны с подземельем.

Каллум хотел прокрутить сейчас.

Не сделал этого.

Если выпадет предмет, который нельзя быстро спрятать, Эйлин проснётся. Если способность вызовет боль или изменение тела, родители находятся за стеной. Обычный билет он уже научился использовать осторожно. Тематический мог отличаться.

Каллум дождался, пока дыхание сестры станет ровным.

Тематический билет он использовал той же ночью.

На этот раз ничего не раскладывал на полу. Сел возле кровати, накрыл колени одеялом и вызвал карточку.

ТЕМАТИЧЕСКИЙ БИЛЕТ (1 ШТУКА)

ИСТОЧНИК: ПОДЗЕМЕЛЬЕ «СЛОМАННЫЙ ЗУБ»

ИСПОЛЬЗОВАТЬ? ДА / НЕТ

Каллум выбрал «да».

Полоса появилась без звука.

По ней понеслись изображения.

Короткий молоток с квадратным бойком.

Связка бронзовых ключей.

Серебристая нить на деревянной катушке.

Ладонь, ощупывающая трещину в колесе.

Кожаный фартук.

Открытая книга с угловатыми письменами.

Разбитая лампа.

Чужой рот, произносящий резкие гортанные звуки.

Ящик заклёпок.

Чёрный камень с золотой жилой.

Танцующая фигурка в красной обуви.

Последнее изображение не относилось к мастерской настолько явно, что Каллум успел подумать о случайности. Затем появилась миска с серой кашей, за ней — рука в кольчужной перчатке и связка сушёных трав.

Тематический билет не исключал постороннего.

Он только собирал вокруг себя больше вещей одного рода.

Полоса замедлилась.

Кожаный фартук прошёл мимо указателя.

Следом показалась коробка с тонкими свёрлами.

Потом — профиль длинноносого рабочего, возле рта которого стояли непонятные знаки.

Указатель остановился.

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО

РЕДКОСТЬ: РЕДКАЯ

НАЗВАНИЕ: БАЗОВОЕ ЗНАНИЕ ГОББЛЕДУКА

ОПИСАНИЕ: ПОЗВОЛЯЕТ ПОНИМАТЬ ПОВСЕДНЕВНУЮ УСТНУЮ РЕЧЬ И ЧИТАТЬ РАСПРОСТРАНЁННЫЕ ПИСЬМЕННЫЕ ТЕКСТЫ НА ГОББЛЕДУКЕ.

ВКЛЮЧАЕТ ОСНОВНЫЕ ФОРМЫ ОБРАЩЕНИЯ, РАСПРОСТРАНЁННЫЕ ОБРАЗНЫЕ ВЫРАЖЕНИЯ И НЕОБХОДИМЫЙ КУЛЬТУРНЫЙ КОНТЕКСТ.

НЕ ВКЛЮЧАЕТ РЕДКИЕ ДИАЛЕКТЫ, ЗАКРЫТУЮ РЕМЕСЛЕННУЮ ТЕРМИНОЛОГИЮ И ПОДРОБНОЕ ЗНАНИЕ ИСТОРИИ.

ПРИНЯТЬ? ДА / НЕТ

Каллум перечитал название.

Гоббледук.

Слово ничего не значило и одновременно казалось связанным с угловатыми письменами мастерской и низкорослыми рабочими со старого рисунка.

Он выбрал «да».

Боли не было.

Сначала во рту появился металлический привкус. Потом заложило уши. Каллум сглотнул и услышал шёпот.

Не в комнате.

Звуки возникали внутри памяти: короткие слова, рычащие согласные, щёлкающие окончания. Их произносили разные голоса. Один требовал. Другой торговался. Третий насмешливо исправлял неверное ударение.

Каллум закрыл уши ладонями.

Это не помогло.

Перед глазами возникли письменные знаки. Те самые крючки и углы с табличек. Теперь каждый имел звук. Знаки складывались в слова, слова тянули за собой значения.

Не английские переводы.

Некоторые понятия приходили целиком.

Слово, обозначавшее вещь, сделанную собственными руками, одновременно содержало право на неё, гордость и требование признать мастера. Слово для временной передачи предмета не означало продажи. В нём заранее присутствовал возврат.

Каллум попытался удержать всё сразу и застонал.

Эйлин пошевелилась.

Он лёг и натянул одеяло на голову.

Поток ослаб.

Знание не продолжало вливаться бесконечно. Оно уже находилось внутри, как давно выученные слова, которыми Каллум просто никогда не пользовался. Стоило подумать о воде — появлялось гоблинское слово для воды. Стоило представить молоток — приходили два: обычный ударный инструмент и молоток, которым мастер ставит личный знак.

Через несколько минут металлический вкус исчез.

Каллум открыл глаза.

Комната оставалась прежней.

Он достал одну из табличек.

Угловатая надпись больше не была рисунком.

ИНСТРУМЕНТЫ УЧАСТКА.

ВЫНОСИТЬ БЕЗ ЗНАКА ХРАНИТЕЛЯ ЗАПРЕЩЕНО.

Каллум перечитал.

Слова понимались легко. Последнее выражение — «знак хранителя» — не имело точного английского соответствия. Это была одновременно подпись ответственного, разрешение на передачу и подтверждение, что вещь вернётся.

Каллум посмотрел на хранилище, полное вынесенных инструментов.

По правилам таблички он украл их.

Мысль была неприятной.

Мастерская исчезла. Владельцы давно ушли. Инструменты всё равно были бы уничтожены вместе с подземельем. Каллум спас их.

Гоблинское знание не позволяло ему полностью принять это объяснение. Спасённая вещь не переставала быть сделанной чужими руками.

Каллум отложил табличку.

Он не собирался возвращать инструменты в несуществующий рудник. Но впервые понял, почему культурный контекст оказался частью награды: простой перевод «не выносить» скрывал половину оскорбления.

* * *

Разбор добычи занял несколько недель.

Каллум не мог разложить всё сразу. Родители по-прежнему следили за ним, мастерская использовалась всей семьёй, а спальню он делил с Эйлин. Поэтому каждый день он изучал небольшую часть, записывал результаты и снова убирал вещи.

Начал с документов.

Первая стопка оказалась рабочими заявками. В них перечислялись номера вагонеток, повреждения и назначенные мастера.

ТЕЛЕЖКА 47.

РАСКОЛ ОБОДА ПОСЛЕ УДАРА.

ЗАМЕНИТЬ КОЛЕСО.

СТАРЫЙ ОБОД ВЕРНУТЬ В ПЕРЕПЛАВКУ.

ТЕЛЕЖКА 12.

СКРЕЖЕТ ПЕРЕДНЕЙ ОСИ.

ОЧИСТИТЬ, ПРОВЕРИТЬ ВТУЛКУ.

НЕ МЕНЯТЬ БЕЗ ОСМОТРА.

Никакой тайной магии в заявках не было. Работники ремонтировали вагонетки, ругались на повторяющиеся поломки и требовали возвращать металл.

Вторая стопка содержала учёт материалов.

Железо.

Медь.

Латунь.

Кожа.

Дерево.

Масло.

Напротив стояли количества и стоимость.

Именно здесь Каллум понял деньги.

Двадцать девять кнатов составляли один сикль.

Семнадцать сиклей — один галеон.

Запись повторялась внизу нескольких расчётных листов, чтобы работники не ошибались при выдаче мелких сумм.

У Каллума имелись тридцать один кнат, четыре сикля и один галеон.

Один галеон, пять сиклей и два кната, если пересчитать всё в более крупные монеты.

Стоимость в фунтах он не знал.

Документы не сравнивали гоблинские деньги с британскими. Слово `GRINGOTTS` на монетах теперь читалось как имя, а не переводилось. Банк «Гринготтс».

Каллум никогда о нём не слышал.

В третьей стопке лежали правила мастерской.

Огонь возле масляного склада запрещён.

Повреждённые инструменты следовало сдавать хранителю.

Личный знак мастера нельзя было перебивать.

Детали, изготовленные по заказу, оставались работой создателя даже после передачи заказчику. Заказчик получал право пользоваться, ломать и передавать вещь по договору, но не право объявлять себя её создателем.

Каллум перечитывал это правило несколько раз.

В английском «владелец» казался одним словом. На гоббледуке существовали разные понятия для того, кто сделал предмет, кто заплатил, кто пользовался и кто отвечал за возвращение.

Теперь стало понятнее описание награды.

Язык действительно нёс культуру.

Не всю. Каллум не знал гоблинской истории, праздников или законов. Но понимал, почему на каждой рукояти стоял знак мастера и почему даже обломки металла требовали вернуть.

Четвёртая стопка оказалась перепиской.

Большинство писем касалось задержек, нехватки материалов и споров с управляющими рудника. Несколько раз упоминался банк «Гринготтс». Мастерская обслуживала одну из его старых подземных транспортных веток, но не находилась в главном банке. «Сломанный Зуб» был названием ремонтного участка и прилегающей выработки.

Кто и где построил сам банк, документы не объясняли.

Последние письма отличались.

СНОВА ОБНАРУЖЕНЫ КРЫЛАТЫЕ ВРЕДИТЕЛИ.

ИСПОРЧЕНА ПРОВОДКА СИГНАЛЬНОЙ ЛИНИИ.

ПРОПАЛИ МЕЛКИЕ ДЕТАЛИ.

РАБОЧИМ ВЫДАТЬ ПЛОТНЫЕ ПЕРЧАТКИ И ЗАЩИТУ ДЛЯ ЛИЦА.

Следующее:

ГНЕЗДО УДАЛЕНО.

ОСТАЛИСЬ ОТДЕЛЬНЫЕ КОРНУЭЛЬСКИЕ ПИКСИ.

НЕ ОСТАВЛЯТЬ БЛЕСТЯЩИЕ ПРЕДМЕТЫ ОТКРЫТЫМИ.

Каллум перестал читать.

Корнуэльские пикси.

Так назывались синие человечки.

Не чудовища рудника. Не безымянные существа. Пикси.

Он произнёс слово шёпотом.

— Пикси.

Оно оказалось коротким и почти безобидным.

Каллум вспомнил широкий рот, зубы на собственном ухе и металлический стержень в руках. Потом — последнего раненого, прижимавшего гайку к груди.

Знание имени ничего не исправило.

Но теперь Каллум мог хотя бы записать, кого именно оставил в исчезнувшем руднике.

Последний документ сообщал о закрытии участка. Выработка перестала окупать содержание транспортной линии. Исправные инструменты и ценные материалы требовалось вывезти, остальное — опечатать до окончательного решения.

Кто-то выполнил приказ не полностью.

Инструменты остались.

Документы остались.

Пикси вернулись после ухода работников и заняли пустые помещения.

На этом история настоящей мастерской заканчивалась.

Документы не объясняли, почему её копия или изолированный остаток оказался доступен через систему. Не объясняли, сколько лет прошло и существовало ли это место где-нибудь в мире Каллума.

Зато подтверждали главное.

Гоблины были реальны.

У них существовали банк, деньги, письменность, договоры и подземные транспортные линии.

Пикси тоже были реальны.

Мир скрывал целый народ и существ, о которых взрослые на ферме никогда не говорили.

* * *

Инструменты Каллум изучал после документов.

Надписи на деревянной панели позволили определить назначение незнакомых предметов.

Короткий раздвоенный стержень оказался съёмником для втулок.

Тяжёлое кольцо на ручной дрели называлось маховым ободом. Большая часть его веса приходилась на внешний край: мастер резко подталкивал обод ладонью, а накопленное движение ещё некоторое время вращало сверло между толчками. Верхний упор позволял второй рукой сохранять давление. Никакого волшебства в дрели не было — только непривычная конструкция и настолько точная подгонка деталей, что кольцо почти не теряло ход.

Набор тонких стержней служил для выбивания штифтов.

Плоские пластины с прорезями проверяли износ цепей.

Маленькие клещи с широкими губками использовались для установки заклёпок.

Ни один инструмент сам по себе не был волшебным.

Они были хорошо сделаны, удобно лежали в небольшой руке и решали конкретные задачи. Для Каллума это оказалось полезнее загадочного предмета, который он не мог бы показать дома.

На каждом инструменте имелся знак мастера.

Некоторые повторялись. Большую часть набора сделал один гоблин, чьё имя в переводе звучало примерно как «Гранит, расколотый третьим ударом». Культурное знание подсказывало, что сокращать его до «Гранита» при обращении было бы невежливо.

Каллум записал полный смысл, хотя не знал, жив ли мастер.

Деревянные детали дали отдельный урок.

Разобранный стол собирался без гвоздей. Шипы входили в пазы, клинья стягивали соединение, а направление древесных волокон не позволяло ножкам расшататься под нагрузкой.

Каллум сложил стол сначала на полу спальни, не забивая клинья до конца.

Все детали подошли.

Затем разобрал и зарисовал каждый узел.

Из вынесенного дерева можно было собрать один низкий стол, сиденье, четыре полки и три ящика. Оставались отдельные доски, поперечины и дверцы шкафов.

Металлические материалы он распределил по видам. Медную проволоку узнавал. Латунь тоже. Серые бруски оказались обычным железом с небольшими добавками, точный состав которых Каллум определить не мог.

Чудесного металла среди них не обнаружилось.

Это немного разочаровало.

Потом Каллум вспомнил, сколько стоила семье каждая покупная петля, и перестал считать обычный металл бесполезным.

Монеты использовать пока было негде. Продать золотой галеон как золото означало уничтожить доказательство и привлечь вопросы. Отнести в банк «Гринготтс» невозможно: Каллум не знал, где он находится и как туда попасть.

Он убрал деньги вместе с документами.

В отдельной тетради составил итог:

БРОНЗОВЫЙ КНАТ — 31.

СЕРЕБРЯНЫЙ СИКЛЬ — 4.

ЗОЛОТОЙ ГАЛЕОН — 1.

ДОКУМЕНТЫ — 6 СТОПОК.

ТАБЛИЧКИ — 7.

ПЕЧАТИ — 4.

ИНСТРУМЕНТЫ — 26.

НЕПОЛНЫЙ НАБОР. ЧАСТЬ МЕСТ НА ПАНЕЛИ БЫЛА ПУСТОЙ.

ЯЩИКИ — 3.

ПОЛКИ — 4.

НИЗКИЙ СТОЛ — 1, В РАЗОБРАННОМ ВИДЕ.

СИДЕНЬЕ — 1, В РАЗОБРАННОМ ВИДЕ.

МЕДНАЯ ПРОВОЛОКА — 3 КАТУШКИ.

ТОНКАЯ ЦЕПЬ — 1 МОТОК.

КОЖАНЫЕ ПОЛОСЫ — 11.

МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ЗАГОТОВКИ И КРЕПЁЖ — НЕ ПЕРЕСЧИТАНЫ.

СМАЗКА — 1 БАНКА.

Каллум посмотрел на последнюю строку и добавил:

ЗНАНИЕ ГОББЛЕДУКА — БАЗОВОЕ.

Ниже оставалось свободное место.

Он долго держал карандаш, затем написал:

ПОГИБЛО ПИКСИ — 15.

Это тоже было частью результата.

Не добычей.

Ценой.

Глава 20

После рудника свободы стало меньше.

Дуглас вернул Каллуму нож только через три недели. Не торжественно и не после обещания больше никогда не лгать. Однажды положил его на край верстака, когда Каллум закончил вычищать ржавчину с петель.

— Заостри два колышка, — сказал отец. — Здесь.

Последнее слово означало: на глазах.

Каллум не спорил. Проверил лезвие, сел так, чтобы стружка падала в корзину, и работал медленно. Первый колышек получился слишком плоским с одной стороны. Дуглас повертел его в пальцах, указал ногтем на срез и велел исправить.

Через несколько дней Каллуму снова позволили взять нож в мастерской без постоянного надзора. Выносить его со двора пока запрещалось.

Возвращённое доверие не ощущалось победой. Оно складывалось из маленьких разрешений, каждое из которых можно было потерять одним поступком.

Каллум это понимал.

Он перестал исчезать после поручений. Если хотел остаться в мастерской, говорил матери. Если брал молоток, возвращал его на место. Гоблинские инструменты доставал только тогда, когда оставался один, и убирал при первом звуке шагов.

Подземелье закрылось, но последствия никуда не делись. Ночью Каллум иногда просыпался от звона, которого не было. В темноте чудилось движение крыльев. Тогда он лежал неподвижно, слушал дыхание Эйлин и ждал, пока комната снова станет обычной.

О пикси он никому не рассказал.

Зато начал говорить о другом.

— Можно я сделаю себе ящик? — спросил он однажды у отца.

Дуглас отложил рубанок.

— Для чего?

— Для моих вещей.

— Каких именно вещей?

Каллум ожидал вопроса. На верстаке лежали два обычных карандаша, школьная линейка, бечёвка, несколько выпрямленных гвоздей и деревянные шаблоны соединений, скопированных с гоблинского стола.

— Для этих. И для тетрадей.

Отец посмотрел сначала на разложенные вещи, потом на сына.

— Доски откуда возьмёшь?

— Из обрезков.

— Хорошие не трогай.

— Не буду.

— Нарисуй, что хочешь сделать. Потом покажешь.

Раньше Каллум счёл бы это лишней задержкой. Теперь принёс бумагу.

Первый рисунок оказался неудобным: вид сверху не объяснял высоту стенок, а вид сбоку — расположение перегородок. Каллум сделал второй, затем третий. Размеры записал в дюймах, потому что так размечал дерево отец.

Дуглас исправил две ошибки. Дно Каллум собирался прибить в торец тонких стенок, и гвозди раскололи бы дерево. Крышку нарисовал точно по наружному размеру ящика, не оставив места для выступа.

— На бумаге всё помещается легче, — заметил отец.

— Я переделаю.

— Для этого она и нужна.

Ящик занял восемь вечеров. Каллум дважды переделывал одну стенку, испортил паз и заменил его обычным соединением на гвоздях. Тайно пользоваться гоблинской дрелью не стал: если отверстия выйдут слишком ровными, Дуглас заинтересуется инструментом.

Готовый ящик был тяжёлым, слегка перекошенным и закрывался только после нажима ладонью. Но перегородки держались, крышка не выпадала, а на внутренней стороне Каллум вырезал четыре маленьких знака, обозначавших дерево, металл, бумагу и измерение.

Это были не гоблинские слова. Он придумал их сам.

Дуглас осмотрел ящик и провёл пальцем по кривому пазу.

— Сам видишь?

— Здесь шире.

— А ещё?

Каллум проверил углы.

— Эта стенка ушла внутрь.

— Почему?

— Зажал плохо.

Отец кивнул.

— Следующий будет ровнее.

Он не сказал, что ящик хороший. Каллум всё равно унёс его в спальню с осторожностью, будто внутри уже лежало что-то хрупкое.

* * *

До девятого дня рождения оставалось несколько месяцев.

Каллум разбирал добычу маленькими порциями. Из гоблинских досок собрал низкий стол, но держал его в хранилище: появление старой мебели в доме пришлось бы объяснять. Копировал соединения на обычных обрезках, делал клинья, проверял направление волокон.

Некоторые идеи оказались полезными.

Расшатавшаяся полка в мастерской прежде держалась на двух гвоздях, которые медленно выходили из сырой стены. Каллум предложил добавить деревянные опоры снизу. Дуглас позволил ему разметить их, но пилил толстую доску сам.

Новая полка выдержала ящик с металлическим крепежом.

Потом Каллум сделал клиновую защёлку для маленького шкафа. Первая заедала зимой, потому что дерево разбухло. Вторая работала лучше. Третью Мойра попросила поставить на короб с мукой, куда Эйлин повадилась лазить за сушёными яблоками.

— Я только два взяла, — заявила сестра, наблюдая за работой.

— Поэтому мама и попросила защёлку.

— Она сказала, чтобы мыши не лезли.

— Мыши не оставляют крышку на полу.

Эйлин обиженно засопела, но дождалась, пока он закончит, и первой проверила механизм.

— Туго.

— Так и должно быть.

— Тогда мама тоже не откроет.

Мойра открыла с первого раза.

— Видишь? — спросил Каллум.

— У неё руки взрослые, — возразила Эйлин. — Это нечестно.

Разговор происходил при матери, и Каллум впервые за долгое время поймал себя на том, что не прислушивается к каждому её движению. В кармане не было системного предмета. За стеной не ждал проход. Он действительно только ставил защёлку.

Обычность принесла облегчение.

К весне Дуглас выделил сыну нижнюю полку возле дальнего края верстака. Не подарил и не назвал личной. Просто снял оттуда пустые банки и сказал:

— Здесь можешь держать свой ящик. Всё, что выступает за край, убираешь.

Каллум протёр полку дважды.

В его распоряжении оказалось пространство шириной меньше вытянутой руки. Оно всё равно казалось первым собственным местом.

Гоблинские вещи туда не попали. На полке стояли обычные инструменты, обрезки, ящик и тетрадь. Настоящая добыча оставалась в хранилище.

Каллум не считал это обманом. Родители дали ему место для вещей, о которых знали. Требовать ещё и права хранить там невозможное было бы глупо.

Нижняя полка скоро стала тесной, и дело было уже не в одной гоблинской добыче.

На ферме Каллум почти всегда помогал в чужой работе. Дуглас решал, какую изгородь чинить и какую доску заменить. Мойра говорила, куда отнести корм, воду или чистую ткань. С каждым месяцем поручения становились сложнее, но замысел всё равно принадлежал взрослым.

С ящиком всё было иначе. Каллум сам выбрал размеры, нарисовал детали, ошибся с пазом и исправлял собственную ошибку. Кривой ящик принадлежал ему от первого рисунка до последнего забитого гвоздя.

Ему хотелось места, где незаконченный механизм мог дождаться следующего дня. Места для опытов, не связанных с поручениями.

Системные вещи там было бы удобнее скрывать, однако одного этого оказалось мало. Каллум хотел однажды поставить перед родителями вещь, которой они станут пользоваться не из жалости к ребёнку.

* * *

В ночь перед девятым днём рождения дождь начался задолго до рассвета.

Вода барабанила по крыше, не давая спать. Каллум лежал лицом к окну и ждал. Два предыдущих возрастных достижения появлялись ранним утром, приблизительно в один и тот же час. Он не знал времени своего рождения, но теперь почти не сомневался: система отсчитывала прожитый год не от полуночи.

За стеклом только начинало сереть, когда перед глазами беззвучно возникло белое окно.

ДОСТИЖЕНИЕ ВЫПОЛНЕНО

ДОСТИГНУТ ВОЗРАСТ: 9 ЛЕТ

НАГРАДА: ОБЫЧНЫЙ БИЛЕТ (1 ШТУКА)

Каллум сел.

Обычный билет ощущался рядом с сознанием знакомым ровным прямоугольником. За прошедший год ожидание не стало слабее. Он знал, что может выпасть одеяло, камень, неизвестная еда или предмет, назначения которого не удастся понять.

Знал и всё равно надеялся.

На способность.

На ещё один доступ.

На вещь, которая подтвердит существование скрытого мира.

Каллум посмотрел на спящую сестру, затем выбрал билет.

ИСПОЛЬЗОВАТЬ ОБЫЧНЫЙ БИЛЕТ? ДА / НЕТ

Он выбрал «да».

Изображения сменяли друг друга слишком быстро. Медная чаша. Связка перьев. Чужая рука с тёмными узорами. Круглый плод. Железная маска. Книга без обложки. Белая птица. Несколько предметов Каллум не успел даже различить.

Движение замедлилось.

Перед ним появился тяжёлый тёмный ящик с рукоятью. Рядом лежала трубка, соединённая с корпусом коротким витым шнуром. За ящиком возвышалась катушка чёрного кабеля.

Изображение остановилось.

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО

РЕДКОСТЬ: НЕОБЫЧНАЯ

НАЗВАНИЕ: ПОЛЕВОЙ ТЕЛЕФОН РЭНДОЛЬФА КАРТЕРА

ТИП: УСТРОЙСТВО СВЯЗИ

СОСТОЯНИЕ: НЕИСПРАВНО

КОМПЛЕКТАЦИЯ: ТЕЛЕФОННЫЙ АППАРАТ (1 ШТУКА), КАТУШКА КАБЕЛЯ (1 ШТУКА)

ДЛИНА КАБЕЛЯ: 152 МЕТРА

ВТОРОЙ АППАРАТ: ОТСУТСТВУЕТ

ОПИСАНИЕ: ПОРТАТИВНОЕ УСТРОЙСТВО ДЛЯ ГОЛОСОВОЙ СВЯЗИ ПО ПРОВОДУ.

Каллум перечитал.

Слово «телефон» он знал. Телефон стоял в почтовом отделении, ещё один имелся у Макферсонов. Иногда отец пользовался им, если требовалось вызвать ветеринара или договориться о доставке.

Но привычный телефон соединялся проводами с другими домами. Этот никуда не был подключён. Второй аппарат отсутствовал, что система сообщала прямо.

Следовательно, награда была сломана и неполна.

Каллум почувствовал разочарование. Не такое острое, как ожидал. После перчаток и гоблинской мастерской он уже знал: состояние предмета в момент выпадения не определяло его окончательную ценность.

Имя было важнее.

Рэндольф Картер.

Система не объясняла, кто это.

Каллум убрал билетное сообщение и лёг, но сон не пришёл. В голове возникали вопросы.

Почему полевой телефон принадлежал конкретному человеку?

Где находился второй аппарат?

Почему кабель имел такую точную длину?

Оставалась ли информация о Картере внутри устройства?

Мог ли телефон после ремонта соединиться с чем-нибудь без второго конца?

Последний вопрос казался бессмысленным.

Он всё равно записал его утром.

К завтраку дождь усилился. Вода стекала с навеса сплошной серой занавесью. Дуглас отложил работу у дальней ограды, зато в сараях дел стало больше. Каллум помогал менять сырую подстилку, носил корм и придерживал створку, пока отец заменял верхнюю петлю.

Праздник существовал между делами.

Мойра испекла сладкий пирог с прошлогодним вареньем. Эйлин подарила Каллуму гладкий камень, на котором углём нарисовала два глаза и четыре ноги.

— Это кто? — спросил он.

— Собака, — ответила Эйлин.

— У неё нет хвоста.

Сестра перевернула камень. На другой стороне тянулась короткая чёрная черта.

— Теперь есть.

Каллум поставил собаку на свою полку в мастерской.

* * *

Впервые извлечь телефон Каллум решился через четыре дня.

Дуглас уехал за кормом. Мойра работала в доме, Эйлин играла возле кухни. Каллум сказал, что хочет привести в порядок свою полку, и действительно сначала убрал её.

Потом закрыл дверь мастерской не на крючок, а только притворил. Запертая дверь вызвала бы вопросы.

Телефон появился на верстаке с глухим ударом.

Он оказался тяжелее ожидаемого. Корпус был металлическим, с потёртой тёмной краской и кожаным ремнём. На одной стороне находилась рукоять, на другой — два металлических зажима. Трубка лежала в отдельном гнезде. Катушка кабеля пахла сыростью и старой резиной.

Каллум сразу убрал катушку обратно в хранилище. Она занимала половину верстака и могла размотаться.

Телефон осмотрел снаружи.

На крышке имелась небольшая вмятина. В углублениях засохла земля. Возле рукояти металл был исцарапан, будто аппарат тащили по камню или в спешке роняли.

Под грязью Каллум нашёл буквы:

R. CARTER

Имя совпадало с системным.

Значит, система знала о предмете больше, чем можно было установить по внешнему виду.

Каллум повернул рукоять.

Внутри что-то тяжело провернулось. Затем пальцы пронзило короткой болью.

Он вскрикнул и отдёрнул руку.

Телефон молчал.

Кожа на пальцах осталась целой. Боль исчезла почти сразу, но сердце несколько раз ударило быстрее.

Каллум посмотрел на металлический корпус.

Устройство было сломано, однако внутри ещё возникало что-то, способное укусить без зубов.

Он завернул телефон в старую ткань и убрал.

В тетради появилась первая запись:

РУКОЯТЬ СОЗДАЁТ БОЛЬ В ПАЛЬЦАХ, ЕСЛИ ДЕРЖАТЬСЯ ЗА МЕТАЛЛ.

Ниже он добавил:

ПРОВЕРЯТЬ ТОЛЬКО СУХИМИ РУКАМИ. КОРПУС НЕ ТРОГАТЬ.

Слово «электричество» Каллум слышал. В школе говорили о молнии, батарейках и проводах. Фонарь работал от электричества, хотя внутри не было ни пламени, ни движущихся частей.

Этого знания не хватало.

* * *

Каллум начал с того, что можно было делать открыто.

В школьной библиотеке нашлась тонкая книга о простых опытах с электричеством. На одном рисунке батарея соединялась проводом с лампочкой. Пока провод образовывал непрерывную петлю, лампочка горела. Разрыв останавливал ток.

Следующий опыт был сложнее. Вокруг железного гвоздя требовалось намотать тонкую медную проволоку и соединить её концы с батареей. Пока ток проходил через витки, гвоздь становился магнитом.

Телефону отводилось всего две страницы. Голос заставлял дрожать тонкую металлическую пластинку. За ней находились магнит и катушка, превращавшие эти колебания в изменения тока. На другом конце линии похожее устройство снова превращало их в звук.

Каллум несколько раз перечитал объяснение.

Общую последовательность он понял. Почему движение пластинки изменяло ток и как из одинаковой проволоки получались разные звуки, книга почти не объясняла.

Он перерисовал устройство электромагнита и показал отцу.

— Мне нужна тонкая медная проволока, — сказал Каллум. — Такая, чтобы намотать вокруг гвоздя.

Дуглас рассмотрел рисунок.

— Голая не подойдёт. Витки будут касаться друг друга.

Он порылся в ящике со сломанными вещами и достал старый электрический звонок. От корпуса отходил короткий моток тонкой проволоки, покрытой тёмным лаком.

— Этот всё равно не работает, — сказал отец. — Разбирай, только запомни, что откуда снял.

Каллум сначала отмотал часть проволоки и намотал её на длинный железный гвоздь. Концы прижал к плоским контактам старой батареи от фонаря.

Ничего не произошло.

Он добавил ещё витков, сильнее прижал провод и попробовал снова. Гвоздь не притянул даже лёгкую скобу.

Дуглас наблюдал за второй попыткой, но вмешался только тогда, когда Каллум начал разматывать катушку.

— Ты ток до меди не пустил, — сказал отец.

Он взял нож и осторожно соскоблил тёмный лак с обоих концов проволоки. Под покрытием показался красноватый металл.

— Лак не даёт соседним виткам соприкасаться. Но на концах он тоже мешает.

Каллум снова прижал очищенные участки к батарее и поднёс гвоздь к скобам.

Одна скоба дёрнулась. Вторая прилипла к ней следом.

Каллум поднял гвоздь. Обе удержались.

— Получилось.

— Ненадолго, — предупредил Дуглас. — Разомкни.

Каллум убрал один провод с контакта. Скобы сразу упали на верстак.

Проволока успела нагреться.

После этого принцип цепи стал понятнее. Батарея сама по себе ничего не делала с гвоздём. Проволока сама по себе тоже. Нужна была замкнутая дорога от одного контакта батареи к другому, проходившая через всю катушку.

Следующие недели Каллум испытывал разные гвозди и количество витков. Каждый раз записывал, сколько скоб удерживает электромагнит и как быстро нагревается провод. Эйлин подавала скобы, хотя постоянно пыталась включить в испытание гладкий серый камень.

— Он легче двух скоб, — доказывала она.

— Дело не в весе. Магнит его не притягивает.

— Потому что ты плохо намотал.

Каллум позволил ей самой поднести камень. Тот остался лежать на ладони.

— Значит, камень упрямый, — решила Эйлин и забрала его.

Когда Каллум разобрал старый звонок, внутри обнаружилась такая же катушка с железным сердечником. Рядом находилась тонкая пружинящая пластинка с маленьким молоточком. Электромагнит притягивал пластинку, молоточек ударял по металлической чашке и создавал звук.

Каллум очистил контакты, заменил оборванный провод и разложил все части на доске. Слева закрепил батарею, справа — звонок. Между ними установил кнопку из двух медных пластинок. При нажатии они соприкасались и замыкали разрыв в цепи.

Первое нажатие заставило молоточек едва заметно дёрнуться.

Каллум проверил соединения. Один очищенный конец провода касался контакта только краем. Он заново зажал его винтом.

— Теперь, — сказал Каллум.

Эйлин нажала кнопку.

Молоточек ударил по чашке. Звон получился коротким, но отчётливым.

Сестра немедленно нажала ещё раз, затем ещё трижды.

— Хватит, — сказал Каллум, накрывая кнопку ладонью. — Провод нагреется.

— А зачем тогда делать звонок, если в него нельзя звонить?

— Можно. Только не без остановки.

На шум пришла Мойра. Каллум показал ей цепь: батарею, провода, кнопку и старый звонок.

Мать нажала один раз и посмотрела в сторону дома.

— Если такую кнопку поставить на кухне, мне не придётся звать тебя через весь двор.

— Для этого нужно протянуть провод до дома, — ответил Каллум. — И защитить его от дождя.

— А ещё от овец, дверей и твоей сестры, — добавила Мойра.

До настоящей линии было далеко. Пока звонок работал лишь на верстаке. Зато в этом устройстве не осталось ни одной детали, назначение которой Каллум не мог бы объяснить.

Через несколько дней он едва его не сжёг.

Каллум намотал новую катушку, прижал кнопку деревянной струбциной и отвлёкся на запись. Сначала появился запах нагретого лака. Потом между витками поднялась тонкая струйка дыма.

Он выдернул провод из батареи и отшвырнул струбцину. Катушка обожгла пальцы даже через ткань.

Пожара не случилось. Лак на нескольких витках почернел, батарея стала горячей, а в комнате остался горький запах.

Испорченную катушку можно было выбросить и ничего не говорить. Дуглас не считал каждый фут старой проволоки. Каллум уже протянул руку к ящику с мусором, но остановился.

Год назад он возвращался домой в крови и лгал о доске, которой не существовало. Если теперь начнёт прятать каждую ошибку, отдельное рабочее место останется лишь ещё одной комнатой для лжи.

Каллум отнёс почерневшую катушку отцу.

— Я оставил цепь замкнутой, — сказал он. — Провод начал дымиться.

Дуглас взял катушку, понюхал и посмотрел на пальцы сына.

— Обжёгся?

— Немного.

— Почему не разомкнул сразу?

— Записывал и не смотрел.

Отец помолчал.

— Больше кнопку ничем не зажимай. Нажал, проверил, отпустил. Если нужно держать дольше, зовёшь меня.

Каллум кивнул.

— И батарею после работы снимаешь, — продолжил Дуглас. — Не оставляешь соединённой даже на минуту.

— Буду снимать, — ответил Каллум.

Дуглас положил испорченную катушку на верстак.

— Проволоку сам перемотаешь. Почерневшее отрежешь.

Он сердился. Но не забрал батарею и не запретил опыты.

Для Каллума это значило больше, чем если бы отец просто простил ошибку.

* * *

Оригинальный телефон он разбирал по вечерам, когда оставался один.

Крышка держалась на четырёх винтах. Два поддались сразу. Третий пришлось очистить иглой. Четвёртый не двигался.

Каллум попробовал отцовскую отвёртку, затем одну из гоблинских. Металл винта начал сминаться.

Он остановился.

Раньше желание добраться внутрь заставило бы давить сильнее. После рудника Каллум знал, что опасность иногда скрывается не в незнакомом существе, а в собственной спешке.

Винт он смазал и оставил на сутки.

Потом нагрел окружающий металл тёплой тканью, постучал по головке деревянной рукоятью и попробовал снова.

Винт повернулся.

Под крышкой находились катушки, магниты, контакты и два пустых держателя. Один провод оборвался возле зажима. Другой позеленел.

Каллум зарисовал всё до того, как прикоснулся.

На внутренней стороне крышки обнаружились бурые пятна. Он намочил одно водой. Цвет не изменился.

Это могла быть ржавчина.

Могла быть кровь.

Каллум вытер пальцы о тряпку и больше пятна не трогал.

К зиме он очистил контакты и заменил короткий участок внутреннего провода. Мембрана в трубке оказалась вдавлена. Выпрямлять её сразу было опасно: тонкий металл мог лопнуть.

Каллум сделал деревянную форму и понемногу возвращал изгиб, прижимая края, а не середину.

Работа шла медленно.

Родители не видели настоящего телефона, зато видели всё, что росло вокруг этой тайны.

Каллум не просил купить ему готовый набор. Он использовал старые детали, записывал расход проволоки и откладывал подаренные деньги на батареи. За катушки садился лишь после работы по ферме, а испорченный материал больше не прятал под мусором.

Мойра начала оставлять на краю его полки небольшие сломанные вещи — только те, от которых не зависела ничья безопасность: деревянную крышку коробки для ниток, оторванную ручку корзины, расшатавшийся крючок.

Первую крышку Каллум починил плохо. Новая петля выступала и цепляла ткань. Он хотел подпилить металл на месте, но Мойра велела снять её и переделать.

— Если вещь закрывается, это ещё не значит, что она исправна, — сказала мать, вытаскивая зацепившуюся нить.

Со второй попытки крышка легла ровнее.

Ручку корзины Каллум укрепил кожаной полосой. Крючок заменил новым и добавил деревянную подкладку, чтобы винт не вырывался из тонкой стенки.

После этого на полке стали появляться вещи от Дугласа: тупая защёлка, треснувшая рукоять мерной кружки, небольшой ящик с выпавшим дном. Отец не обещал пользоваться результатом. Осматривал, проверял и иногда возвращал со словами:

— Переделай.

Каллум переделывал.

К середине зимы общий верстак стал тесным. Свои детали приходилось убирать каждый раз, когда Дугласу требовалось чинить инструмент или разложить ремни. Незаконченные устройства возвращались в ящик, провода мялись, а однажды Эйлин случайно смешала две стопки подписанных пластинок.

Каллум несколько дней думал, прежде чем заговорил.

За ужином он дождался, пока отец закончит обсуждать размытую часть дороги.

— Можно мне использовать старую сбруйную? — спросил Каллум.

Мойра подняла взгляд от шитья.

— Для чего тебе целая комната?

— Чтобы работать. В общей мастерской я всем мешаю, и мне приходится каждый раз разбирать то, что ещё не закончено.

— Ты решил это сам? — спросил Дуглас.

Каллум кивнул.

— Сам.

— А кто будет выносить оттуда старые рамы?

— Тяжёлые я не подниму. Остальное вынесу сам.

Отец откинулся на спинку стула.

— Работа по ферме из-за этого ждать не будет.

— Не будет.

— Легко сказать сейчас, когда комната ещё не твоя, — заметила Мойра.

Каллум сжал пальцы под столом. Ему хотелось перечислить всё, что он уже сделал, но слова «я заслужил» прозвучали бы требованием.

— Давайте сначала на месяц, — предложил он. — Если я не закончу поручение или оставлю там опасную вещь, вернусь на свою полку.

Родители переглянулись.

— Дверь не запирается, — сказала Мойра. — Мы можем войти в любое время.

— Я не стану запираться, — ответил Каллум.

— Свеча только при открытой двери, — добавил Дуглас. — Батареи после работы отсоединяешь. Ножи и большие инструменты остаются в общей мастерской.

Каллум снова кивнул. Ни одно условие не оказалось неожиданным.

— И это не место, куда ты исчезаешь, никому не сказав, — произнесла мать.

Последнее условие относилось не к проводам.

Каллум выдержал её взгляд.

— Я буду говорить, что иду туда.

Мойра долго смотрела на него, словно решала, достаточно ли этих слов после прежней лжи.

— Один месяц, — сказала она.

Дуглас кивнул.

Собственная комната ещё не принадлежала Каллуму. Её можно было потерять.

От этого разрешение весило больше безусловного подарка.

* * *

Сбруйную расчищали три выходных дня.

Каллум выносил лёгкое: ремни, пустые ящики, мешки, короткие доски. Дуглас переставлял рамы и тяжёлый сундук. Мойра велела выбросить сгнившую шерсть и дважды открывала окно, пока запах сырости не ослаб.

Помещение оказалось меньше спальни. Каменная наружная стена, дощатая перегородка, узкое окно и дверь в общую мастерскую. Крыша не текла. Это уже делало комнату лучше старой кладовой.

Дуглас поставил вдоль стены невысокий верстак. Не новый: укоротил ножки старого стола и укрепил поперечиной.

— Высоко? — спросил он.

Каллум положил ладони на поверхность.

— В самый раз.

— Через год станет низко.

— Тогда поднимем.

Отец усмехнулся.

— Уже «мы».

На стене появились две полки. Каллум сам сделал держатель для мотков проволоки и деревянную планку с отверстиями для инструментов. Гоблинскую панель копировал по памяти, упрощая форму.

Мойра принесла старую занавеску для окна.

Эйлин поставила на полку каменную собаку.

— Она будет сторожить.

— У неё уголь сотрётся.

— Нарисую опять.

Комната принадлежала Каллуму не полностью. Родители входили без разрешения. Опасные инструменты оставались в общей мастерской. Работать после ужина позволяли только недолго, а свечу нельзя было оставлять без присмотра.

Но здесь находились его верстак, его тетради и вещи, сделанные его руками.

Телефон по-прежнему хранился вне комнаты.

Каллум не хотел, чтобы первая настоящая тайна испортила место в тот же день.

* * *

В конце зимы он восстановил звонок оригинального аппарата.

Телефон стоял на верстаке поздним вечером. Дверь в общую мастерскую была открыта. Из дома через двор доносились приглушённые голоса.

Каллум подключил старую батарею, надел рабочие перчатки и повернул рукоять.

Внутри щёлкнуло.

Маленький молоточек дёрнулся, коснулся металлической чашки и издал один слабый удар.

Каллум замер.

Повернул снова.

Второй удар прозвучал громче.

Он улыбнулся и записал результат.

Затем отсоединил батарею.

Молоточек снова ударил.

Один раз.

Тихо, но ясно.

Каллум посмотрел на свободные зажимы. Кабель лежал в хранилище. Батарея находилась у него в руке.

Звонок больше не двигался.

Из дома позвала мать.

Каллум накрыл телефон тканью, убрал в хранилище и вышел из мастерской.

Всю дорогу через двор ему казалось, что за спиной вот-вот прозвучит третий удар.

Глава 21

Звонок без батареи Каллум объяснил остаточным движением.

Молоточек мог застрять после поворота рукояти, а затем освободиться. Пружина могла удерживать напряжение. Он недостаточно хорошо знал устройство, чтобы объявлять один удар невозможным.

Каллум записал событие и не стал делать выводов.

Так он поступал всякий раз, когда хотел испугаться раньше, чем понимал причину.

Весной телефон перестал быть единственным проектом.

Собственная мастерская требовала обычной работы. В окно задувало через рассохшуюся раму. Нижняя полка наклонялась. Дверь задевала каменный порог. Каллум исправлял понемногу, иногда сам, иногда с отцом.

Дуглас не разрешил заменять раму целиком.

— Сначала научись чинить то, что есть, — сказал он. — Новое дерево денег стоит.

Каллум снял отсыревшую планку, вырезал тонкую вставку и посадил её на клей. Получилось некрасиво, зато щель стала меньше. Занавеска перестала шевелиться при закрытой двери.

На стене он завёл доску работ.

ЗВОНОК — РАБОТАЕТ.

ВЫКЛЮЧАТЕЛЬ — РАБОТАЕТ.

ВТОРОЙ ПРИЁМНИК — ГОВОРИТ СЛИШКОМ ТИХО.

ТЕЛЕФОН КАРТЕРА — ЗВОНОК РАБОТАЕТ. ПЕРЕДАЧА ГОЛОСА НЕ ПРОВЕРЕНА.

Последнюю строку писал только тогда, когда дверь была закрыта и он слышал родителей в доме.

Закрывать мастерскую на замок Каллуму не разрешили. Замка на двери вообще не было. Сначала это раздражало, затем оказалось полезным: отсутствие возможности спрятаться заставляло держать обычную работу отдельно от тайной.

На полках лежали проволока, гвозди, деревянные детали и школьные книги. Гоблинские инструменты появлялись лишь на время. Телефон Картера Каллум извлекал на чистую ткань, а после каждого опыта пересчитывал снятые винты.

Испытательный месяц закончился без отдельного объявления.

Каллум просто заметил, что Мойра больше не спрашивает каждое утро, убрал ли он батарею, а Дуглас однажды принёс доску и сказал:

— Оставь у себя. Завтра из неё сделаем держатели.

«У себя».

Два коротких слова означали, что сбруйную больше не считали временно освобождённым чуланом.

Доверие не стало полным. Мать по-прежнему заглядывала вечером. Отец проверял крепления и не позволял включать непроверенное устройство без присмотра. И всё же теперь родители иногда входили из любопытства, а не в ожидании очередной поломки.

Иногда Дуглас приносил деталь и спрашивал:

— Как бы ты это закрепил?

Ответ Каллума не всегда принимали. Однажды он предложил слишком тонкую поперечину, в другой раз не учёл сырость. Однако отец выслушивал до конца и объяснял отказ, прежде чем самому взяться за работу.

Однажды в комнату без стука вошла Эйлин.

Каллум успел накрыть аппарат курткой, но катушка тонкого провода осталась на столе.

— Что там? — спросила сестра.

— Разобранный прибор, — ответил Каллум, не отходя от верстака.

— Провода я вижу. Что под курткой?

Она потянулась к куртке.

Каллум поймал её за запястье слишком резко.

Эйлин отшатнулась.

— Не трогай! — выпалил он.

Она посмотрела на его руку, затем на лицо.

Каллум отпустил.

— Там острые края, — добавил он уже тише.

— Я бы не порезалась.

— Ты не знаешь.

— А ты знаешь?

Ответа не нашлось.

Эйлин развернулась к двери.

— Я маме не скажу, что у тебя опять тайна.

В её голосе не было угрозы. От этого стало хуже.

— Это не та тайна, — сказал Каллум.

Сестра обернулась.

— Они разные?

Каллум посмотрел на куртку. Под тканью угадывался прямоугольный корпус.

— Эта просто сломанная вещь.

— Тогда почему мне нельзя смотреть?

Потому что на крышке стояло имя человека из другого мира. Потому что устройство ударило звонком без батареи. Потому что Каллум уже один раз впустил неизвестное место в свою жизнь и вернулся оттуда в крови.

— Сначала я должен понять, безопасная ли она, — сказал он.

Эйлин некоторое время молчала.

— Когда поймёшь, покажешь?

Каллум хотел соврать. Простое «покажу» вернуло бы ей хорошее настроение.

— Если будет безопасно.

— Это не обещание.

— Другого не могу.

Она ушла.

Каллум ещё долго не снимал куртку с телефона.

* * *

Второй аппарат он строил из понятных деталей.

Корпус сделал деревянным. Для мембраны испортил крышку жестяной банки, затем вторую. Первая оказалась слишком толстой, вторая дребезжала. Третью вырезал ровнее и закрепил между двумя кольцами.

Катушку наматывал несколько вечеров. Тонкая проволока путалась, соскальзывала и дважды рвалась у самого конца. Каллум сделал простой ворот с ручкой, который вращал сердечник, пока вторая направляющая укладывала витки.

Дуглас увидел приспособление и спросил:

— Сам придумал?

Каллум помедлил.

У гоблинов такого ворота не было. В школьной книге тоже. Он собрал его после нескольких неудачных попыток держать катушку пальцами.

— Сам, — ответил Каллум.

Отец покрутил ручку.

— Здесь трёт.

— Я хотел переставить стойку, — пояснил Каллум.

— Если поставишь шайбу, будет легче.

Каллум вырезал деревянную шайбу. Ворот пошёл ровнее.

К началу лета второй аппарат передавал стук. Голос превращался в глухой шум.

Для первого испытания Каллум протянул провод из мастерской в общий сарай. Эйлин согласилась говорить в жестяную трубку, если ей разрешат выбрать первое сообщение.

Дуглас держал соединение возле двери и наблюдал с выражением человека, заранее ожидающего провала.

Каллум приложил самодельный приёмник к уху.

— Говори.

Сначала пришёл треск. Потом тонкий гул.

Губы Эйлин двигались, но слов Каллум не различал.

Он поправил контакт.

— Ещё раз.

Из трубки донеслось:

— …нос… большой…

Каллум прижал мембрану плотнее.

— Что?

— Я сказала, что у тебя нос большой! — закричала Эйлин уже без всякого аппарата.

Дуглас рассмеялся.

Каллум тоже, хотя уши горели.

— Работает, — сказал отец. — Плохо, но работает.

— Мембрану надо тоньше.

— И провод поднять. По земле его овцы утопчут.

Отец уже думал о следующем шаге.

Каллум посмотрел на протянутую линию.

До дома было дальше. Кабель требовалось защитить от дождя, поднять под навесом и провести так, чтобы дверь его не перетёрла.

На этот раз Каллум не начал работу самовольно. Нарисовал путь провода и показал родителям. Мойра вычеркнула участок возле кухонной двери, где кабель постоянно задевали бы корзинами. Дуглас перенёс линию под край навеса и отметил места креплений.

— Батареи сколько хватит? — спросила мать.

Каллум признался, что не знает.

— Тогда сначала неделю проверяешь на старой, — решила она. — Если будет садиться за два дня, такой звонок нам не нужен.

Мойра согласилась на одну кнопку в кухне, но не на висящие по стенам катушки. Каллум переделал план и только после этого получил разрешение.

Следующие недели Каллум работал вместе с отцом.

Дуглас сверлил отверстия в балках. Каллум устанавливал керамические держатели, найденные среди старого хозяйственного хлама. Где держателей не хватило, сделал деревянные и проверил, не замыкает ли мокрая древесина цепь.

Линия не передавала нормальную речь на всём расстоянии. Зато звонок работал.

Один короткий сигнал означал, что Каллума зовут домой.

Два — что нужна помощь в сарае.

Эйлин пыталась ввести три сигнала для пирога, четыре для гостей и пять для случая, если ей скучно. Мойра оставила только первые два.

Однажды вечером звонок прозвучал дважды.

Каллум убрал инструменты и пришёл в сарай. Дуглас удерживал овцу, пока Мойра осматривала повреждённую ногу.

— Принеси чистую ткань и маленькие ножницы, — попросила мать.

Каллум сбегал в дом и вернулся.

Ничего страшного не произошло. Овца порезалась о проволоку. Рану промыли, ткань закрепили.

Каллум увидел пользу своей работы без доказательств и объяснений: звонок прозвучал именно тогда, когда понадобилась ещё одна пара рук.

Позднее Дуглас сказал:

— Хорошая работа с линией.

Всего четыре слова.

Каллум помнил их дольше, чем поздравления с прошлым днём рождения.

Мойра похвалила иначе. На следующее утро положила возле его тарелки сломанную деревянную коробку с кухонными мерками.

— Когда закончишь свои дела, посмотришь? — спросила она.

Не «поиграешь». Не «попробуешь».

Посмотришь — так мать говорила Дугласу о вещи, которую действительно рассчитывала получить обратно исправной.

Каллум провёл пальцем по треснувшему углу.

— Сначала разберу и скажу, можно ли починить.

— Вот это и скажешь, — согласилась Мойра. — Не обещай раньше.

* * *

Телефон Картера передавал звук хуже самодельного аппарата.

Это не имело смысла. Его мембрана была тоньше, катушки намотаны плотнее, контакты изготовлены точнее. Каллум проверял каждую часть отдельно.

Трубка принимала стук, но человеческий голос превращался в низкое шуршание.

При этом иногда в ней появлялись звуки, которых никто не передавал.

Первый раз Каллум услышал дыхание.

Опыт проводил днём. Оригинальный телефон соединялся двадцатью футами кабеля с самодельным передатчиком. Эйлин находилась в школе, родители работали во дворе.

Каллум постучал по мембране второго аппарата и вернулся в мастерскую.

В трубке раздались три удара.

Значит, линия работала.

Он отсоединил один провод.

Шум исчез.

Подсоединил.

Сначала пришёл обычный треск. Затем медленный вдох.

Каллум замер.

Выдох.

Вдох.

Звук был тихим, но слишком неровным для механизма. Так дышал человек после тяжёлой работы.

— Эйлин? — позвал Каллум, хотя сестра не могла находиться у второго аппарата.

Дыхание прекратилось.

Он бросил трубку.

Она ударилась о край верстака и повисла на шнуре.

Несколько секунд Каллум смотрел на неё, ожидая голоса. Потом выбежал в общую мастерскую, обошёл стену и проверил второй аппарат.

Комната была пуста.

Мембрана не двигалась.

Провод оставался подключённым.

Каллум вернулся и услышал из висящей трубки слабый шорох.

Не дыхание.

Будто по камню медленно провели чем-то твёрдым.

Он разорвал цепь.

В тот день телефон снова оказался в хранилище, а в тетради появилась запись:

ПОСТОРОННИЙ ЗВУК ПРИ ПОДКЛЮЧЁННОМ ВТОРОМ АППАРАТЕ.

ДЫХАНИЕ.

ВОЗМОЖНО: ВЕТЕР, ДВИЖЕНИЕ МЕМБРАНЫ, ПОМЕХА В ПРОВОДЕ.

Ни одно объяснение Каллуму не нравилось.

* * *

Он не включал телефон двенадцать дней.

Обычные занятия продолжались. Нужно было помогать с овцами, чинить изгородь, ходить в школу и убирать мастерскую. Лето становилось теплее. В узком окне задерживался вечерний свет.

До десятого дня рождения оставалось меньше месяца.

Каллум думал о телефоне каждый раз, когда входил в свою комнату.

Разум требовал повторить опыт. Один звук ничего не доказывал. Возможно, трубка усилила движение воздуха. Возможно, мембрана после ремонта медленно возвращалась в прежнее положение.

Тело вспоминало рудник.

Там тоже сначала были отдельные звуки. Скрежет. Движение за тканью. Хлопанье крыльев, которое Каллум пытался объяснить любопытством существ.

Он не хотел снова продолжать только потому, что боялся признать опасность.

Поэтому составил правила.

НЕ РАБОТАТЬ НОЧЬЮ.

ДВЕРЬ ДЕРЖАТЬ ОТКРЫТОЙ.

НЕ ПОДКЛЮЧАТЬ ДЛИННЫЙ КАБЕЛЬ.

НЕ ОТВЕЧАТЬ НА ГОЛОС.

НЕМЕДЛЕННО РАЗОРВАТЬ ЦЕПЬ ПРИ ПОВТОРЕНИИ ЗВУКА.

Последнее правило он нарушил во время первого же опыта.

Телефон лежал на верстаке. Дверь была открыта, мать находилась в доме, отец — возле сарая. Каллум подключил короткий провод, оставив дальний конец свободным.

Это должно было исключить второй аппарат и любые звуки извне.

Он повернул рукоять.

Тишина.

Ещё раз.

В трубке щёлкнуло.

Потом раздался далёкий голос:

— …тер…

Каллум схватился за провод.

— Картер…

Он должен был разорвать цепь.

Вместо этого прижал трубку плотнее.

— Картер, ответьте…

Голос был мужским, измученным, почти неслышным. Слова тонули в треске.

Каллум выдернул провод.

Связь оборвалась.

Он стоял возле верстака, тяжело дыша.

Свободный конец кабеля лежал на столе.

Телефон разговаривал без второго аппарата.

В этот раз Каллум не записал «возможно». Он написал:

МУЖСКОЙ ГОЛОС ЗОВЁТ КАРТЕРА.

СВОБОДНЫЙ КОНЕЦ ПРОВОДА НЕ ПОДКЛЮЧЁН.

Под этими строками долго оставалось пустое место.

Потом Каллум добавил:

РЭНДОЛЬФ КАРТЕР БЫЛ ПЕРВЫМ АППАРАТОМ ИЛИ ЧЕЛОВЕКОМ У НЕГО.

Система называла вещь телефоном Рэндольфа Картера. Теперь формулировка обрела смысл.

Кто-то пытался дозвониться прежнему владельцу.

* * *

Последние недели перед десятилетием Каллум искал безопасный способ слушать.

Полностью безопасного не существовало.

Он сделал рычажный размыкатель. Чтобы цепь оставалась соединённой, нужно было постоянно давить ногой на деревянную педаль. Стоило испугаться и убрать ногу — пружина разводила контакты.

Дуглас увидел механизм отдельно от телефона.

— Для чего?

— Чтобы отключалось само, если я отпущу.

Отец нажал педаль, посмотрел на движение контактов.

— Пружина слабая.

— Другой нет.

Дуглас принёс более жёсткую из коробки со старыми деталями.

— Теперь палец не подставляй.

Каллум установил её.

Вечером накануне дня рождения дождя не было. Воздух стоял тёплый, пах сухой травой и овечьей шерстью. Семья закончила ужин поздно. Эйлин первой убежала наверх. Мойра убирала посуду. Дуглас проверял дверь сарая.

Каллум сказал, что оставил в мастерской тетрадь.

Это была правда.

Он собирался только подготовить аппарат к дневному опыту. Убедиться, что контакты закреплены, и уйти.

Телефон появился на верстаке.

Короткий кабель лежал рядом. Катушку длиной сто пятьдесят два метра Каллум до сих пор не исследовал полностью. Один конец соединялся с аппаратом. Второй был грубо оборван и покрыт засохшей землёй.

Каллум подключил именно катушку.

Решение пришло раньше, чем он успел его остановить. Если след последнего соединения сохранялся в телефоне, оригинальный кабель мог усилить его.

Он размотал только несколько футов. Обрезанный конец положил в деревянный ящик, чтобы тот не касался пола.

Дверь мастерской оставил открытой.

Из дома падал жёлтый свет.

Каллум нажал ногой на педаль.

Повернул рукоять.

В трубке возник треск.

Далёкий. Глубокий. Не похожий на обычный шум короткой линии.

Каллум повернул ещё раз.

Кто-то дышал.

Быстро и тяжело.

— Картер? — спросил мужской голос.

Каллум молчал.

— Картер, это ты? Ради бога, ответь.

Голос шёл из трубки, но ощущался так, словно человек находился очень далеко внизу. Слова отражались от камня.

Каллум посмотрел на открытую дверь. Дом был виден. До матери можно добежать за несколько секунд.

Он не убрал ногу.

— Если ты не Картер, не называй своего имени, — торопливо произнёс мужчина. — Ты слышишь? Что бы ни заговорило после меня, не называй ему имени.

За голосом раздался скрежет.

Что-то тяжёлое провели по камню.

— Кто вы? — спросил Каллум.

Нарушение собственного правила отозвалось холодом в животе.

Мужчина вдохнул.

— Харли Уоррен. Я внизу. Я не знаю, сколько времени прошло. Картер должен был…

Связь утонула в треске.

— Где вы?

— Не приходи, — ответил Уоррен неожиданно ясно. — Не ищи это место. Не…

Скрежет стал ближе.

Уоррен заговорил быстро, почти срываясь:

— Оно поднялось. Картер, если ты слышишь, уходи. Закопай провод. Не отвечай ему. Не слушай голос, если он станет моим.

Каллум сжал трубку.

В мастерской было тепло. Ладони всё равно похолодели.

— Что поднялось?

Уоррен не ответил.

Послышался короткий влажный звук. Затем удар. Мужчина вскрикнул.

Трубка наполнилась тяжёлым дыханием, но теперь оно было другим. Медленным. Ровным. На каждый вдох уходило слишком много времени.

Каллум хотел убрать ногу с педали.

Не смог.

Страх сжал мышцы и одновременно лишил их силы. Как в руднике, когда существа перекрыли дорогу к выходу. Только теперь перед ним ничего не было. Открытая дверь ждала в нескольких шагах.

В трубке раздался голос.

Низкий и спокойный.

— Уоррен мёртв.

Каллум перестал дышать.

Это был не голос человека, говорившего прежде.

Слова произносились правильно, но между ними ощущалось что-то огромное, подражающее человеческой речи.

— А ты не Картер.

Каллум наконец отнял ногу.

Педаль поднялась.

Контакты разошлись с сухим щелчком.

Голос продолжил:

— Каллум.

Связь не оборвалась.

Телефон не был подключён.

— Каллум, — повторило оно уже ближе.

Мальчик выронил трубку, схватил кабель обеими руками и рванул из зажимов. Металл оцарапал палец. Трубка ударилась о верстак.

Из неё донёсся смех.

Не громкий. Почти беззвучный, состоящий из одних тяжёлых выдохов.

Каллум убрал телефон в хранилище.

Катушка исчезла следом.

Оборванный провод скользнул по полу и пропал последним.

В мастерской стало тихо.

Каллум стоял, прижав ладони к груди. Воздух не хотел входить. В открытой двери чернел общий сарай, а дальше лежал двор.

Из-под верстака послышалось царапанье.

Каллум закричал.

Отшатнулся, задел табурет и едва не упал. «Равновесие» переставило ногу, удержало тело, но страх уже не слушался.

Из темноты выбежала мышь.

Она метнулась вдоль стены и исчезла в щели.

Каллум смотрел ей вслед, пока глаза не наполнились слезами.

Потом побежал домой.

* * *

Мойра стояла у кухонного стола с полотенцем в руках. Увидев сына, она сразу отложила его.

— Что случилось?

Каллум пытался ответить. Получился только хриплый вдох.

Мать шагнула к нему.

Он вцепился в неё обеими руками.

Не осторожно и не думая, что скажет после. Уткнулся лицом в передник и заплакал.

Мойра обняла его.

— Каллум, ты ранен?

Он покачал головой.

— Где болит?

Снова покачал.

Слова не складывались. Если он расскажет о телефоне, придётся объяснять систему, гачу и хранилище. Если промолчит, мать снова увидит только испуганного сына, который вернулся из собственной мастерской и не способен сказать почему.

— Я услышал голос, — выговорил Каллум.

Мойра провела ладонью по его волосам.

— Чей?

— Не знаю, — прошептал он.

Ложью эти слова не были. Всей правдой — тоже.

— В мастерской кто-то был?

— Никого.

— Ты уверен?

Он кивнул.

Мать не стала немедленно требовать объяснений. Посадила его возле стола, налила воды и осталась рядом.

Дуглас вернулся через несколько минут. Осмотрел двор, сарай и мастерскую. Нашёл открытые тетради, педаль, провод от обычной линии и опрокинутый табурет.

Телефона не нашёл.

Вернувшись, отец сел напротив.

— Там никого нет.

Каллум держал кружку двумя руками.

— Знаю, — сказал он, не поднимая глаз.

— Тогда какой голос ты услышал?

— Из моего устройства.

Устройство действительно существовало. Только не то, о котором знали родители.

Дуглас нахмурился.

— Из того, которое между домом и сараем?

— Другого. Я пытался сделать приёмник.

— Ты с кем-то связался?

— Не знаю.

Каллум ожидал, что отец потребует показать аппарат.

Вместо этого Мойра спросила:

— Он угрожал тебе?

Каллум вспомнил спокойное произношение собственного имени.

— Он знал, как меня зовут.

Мать сжала его плечо.

Дуглас посмотрел на провод, уходивший из кухни к сараю.

— Завтра всё проверим. Сегодня в мастерскую не вернёшься.

Каллум не возражал.

Ночью он лёг рядом с Эйлин. Сестра проснулась, когда он подвинулся к стене.

— Тебе десять завтра, — сонно сказала она. — Взрослым страшные сны нельзя.

— Я ещё не десять.

— Тогда успевай.

Она снова уснула.

Каллум лежал с открытыми глазами.

Телефон находился в личном хранилище. Пространство там останавливало время и не пропускало живых существ. Ни один звук не мог выйти наружу.

Он повторял это, пока не начал верить.

Ранним утром, приблизительно в тот же час, когда год назад появился телефонный билет, рядом с сознанием возникло белое окно.

ДОСТИЖЕНИЕ ВЫПОЛНЕНО

ДОСТИГНУТ ВОЗРАСТ: 10 ЛЕТ

ЮБИЛЕЙНЫЙ РУБЕЖ ДОСТИГНУТ

НАГРАДА: РЕДКИЙ БИЛЕТ (1 ШТУКА)

Каллум смотрел на строки, не испытывая привычного желания немедленно увидеть награду.

Вчера он завершил целый год работы.

Телефон заработал.

Теперь Каллум знал: исправный предмет иногда бывает опаснее сломанного.

Глава 22

Утро десятого дня рождения началось не с подарков.

Мойра вошла в детскую ещё до того, как Эйлин проснулась, приложила ладонь ко лбу Каллума и внимательно посмотрела ему в глаза. За окном серел ранний рассвет. По стеклу ползли редкие капли, и комната казалась холоднее обычного.

— Голова не болит?

Каллум покачал головой.

Мойра не убрала ладонь.

— А голос? Больше не слышал?

— Нет, — ответил Каллум и отвёл глаза к окну. Даже произносить это слово вслух оказалось неприятно.

Мать не удовлетворилась ответом. Она осмотрела царапину на его пальце, спросила, не кружится ли голова, и только потом села на край кровати.

— Сегодня в мастерскую не пойдёшь.

Каллум сразу хотел возразить. Там оставались тетради, разобранная педаль и обычный телефонный провод, по которому отец мог догадаться гораздо больше, чем следовало. Телефон Картера находился в хранилище. Найти его никто не мог.

Но вчера Каллум прибежал к матери в слезах. Спорить теперь означало притвориться, будто ничего не случилось.

— Хорошо, — тихо сказал он.

Мойра задержала на нём взгляд.

— И завтра не пойдёшь один. Сначала мы с отцом посмотрим твой приёмник.

— Я его разобрал, — поспешно сказал Каллум.

Слова вырвались слишком быстро.

Мать перестала разглаживать край одеяла.

— Когда ты успел его разобрать?

Каллум почувствовал, как напряглась спина.

— До того, как прибежал. Я выдернул провода и убрал части.

Это было близко к правде. Он действительно разъединил устройство, только не на отдельные детали.

Мать медленно выдохнула.

— Тогда покажешь части.

Каллум кивнул.

Мойра наклонилась и поцеловала его в волосы.

— С днём рождения.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой.

Каллум лежал неподвижно. Белое окно давно исчезло, но редкий билет оставался у него. Вчера он ждал бы крутки с самого утра. Теперь мысль о неизвестном предмете вызывала не только любопытство.

В хранилище уже лежала вещь, способная разговаривать без соединения и произносить его имя.

Система не обещала безопасных подарков.

* * *

За завтраком Эйлин подарила ему деревянную овцу.

Фигурку она вырезала вместе с отцом. Ноги получились разной длины, шея была слишком толстой, а одна сторона покрывалась неровными следами ножа. Зато овца уверенно стояла на столе и не качалась.

— Это ты, — сообщила Эйлин.

Каллум повернул фигурку боком, разглядывая короткие ноги.

— Я не похож на овцу.

— Она тоже упрямая, — объяснила сестра и ткнула пальцем в задранную деревянную морду.

— Тогда ты зря её отдаёшь. Это твой портрет.

Эйлин нахмурилась, забрала фигурку и повернула к себе.

— Нет. У неё голова маленькая.

Дуглас кашлянул в кружку. Мойра не удержала улыбки.

На секунду всё стало обычным. Тёплая каша, запах хлеба, мокрые сапоги у двери и сестра, которая не могла подарить вещь, не оскорбив её нового владельца.

От родителей Каллум получил складной деревянный метр. Латунные шарниры двигались туго, светлые звенья были размечены чёрными делениями.

— Он не новый, — сказал отец. — Но ровный. Я проверил.

Каллум разложил метр по столу.

Раньше для длинных измерений приходилось пользоваться бечёвкой, отмечать узлы и потом прикладывать её к короткой линейке. Складной метр позволял сразу измерять доски, расстояния между отверстиями и высоту креплений.

Подарок был не игрушкой.

— Спасибо, — произнёс Каллум и провёл пальцем по первой латунной накладке.

— В кармане не носи, — предупредил Дуглас. — Сядешь — сломаешь.

— Я сделаю для него место на стене.

Отец одобрительно кивнул.

После завтрака Каллум помог вынести воду, почистил кормушки и вместе с Эйлин собрал яйца. Мастерская оставалась закрытой. Каждый раз, проходя мимо, он невольно смотрел на узкое окно.

Телефон молчал внутри хранилища.

По крайней мере Каллум ничего не слышал.

К полудню пришла бабушка Мораг. Потом появился сосед с женой и принёс маленький свёрток сладкого печенья. Разговоры тянулись вокруг погоды, овец и прохудившейся крыши амбара. Каллум сидел за столом, отвечал на поздравления и чувствовал редкий билет рядом с сознанием.

Он не торопился.

Впервые возможность крутки казалась чем-то, что можно отложить.

Только вечером, когда гости ушли, а Эйлин увлеклась оставшимися лентами, Каллум поднялся в детскую. Дверь закрывать не стал. Сел на кровать и прислушался к дому.

Внизу мать мыла посуду. Отец что-то передвигал возле печи.

Каллум вызвал систему.

РЕДКИЙ БИЛЕТ (1 ШТУКА)

ИСПОЛЬЗОВАТЬ? ДА / НЕТ

Он перечитал вопрос.

Телефон Картера тоже выпал из обычного билета. Редкость ничего не говорила о безопасности. Возможно, наоборот.

Каллум выбрал «да».

ИЗВЛЕЧЕНИЕ НАЧАТО

Белое окно исчезло. По светлой полосе понеслись изображения.

Связка костяных игл.

Чёрный плод с блестящей кожурой.

Медная чаша на трёх ножках.

Свёрнутая карта незнакомого побережья.

Пара тяжёлых сапог с металлическими носами.

Стеклянный глаз в деревянной коробке.

Каменная фигурка птицы.

Полоса начала замедляться. Указатель миновал клубок красной нити, прошёл по краю карточки с изображением узкой лодки и остановился на небольшом стальном стержне рядом с молотком.

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО

РЕДКОСТЬ: РЕДКАЯ

НАЗВАНИЕ: КЛЕЙМО ВЛАДЕЛЬЦА

ОПИСАНИЕ: ПОЗВОЛЯЕТ НАНОСИТЬ ЛИЧНОЕ КЛЕЙМО НА ПРЕДМЕТЫ.

ПОЛУЧИТЬ ПРЕДМЕТ? ДА / НЕТ

Каллум нахмурился.

После редкого билета описание выглядело почти оскорбительно коротким. Обычный набор букв для дерева можно было заказать у столяра или вырезать самостоятельно. Правда, слово «личное» могло означать не только рисунок.

Он освободил колени и выбрал «да».

На покрывале появился небольшой футляр из тёмной кожи.

Каллум подождал.

Ничего больше не произошло.

Футляр оказался размером с его ладонь. Кожа была гладкой, потёртой на углах, без застёжки. Под крышкой лежал короткий стальной стержень и маленький молоток с тёмной деревянной рукоятью.

Рабочий конец стержня закрывала кожаная накладка. Каллум снял её и увидел выгравированный знак: незамкнутый круг, пересечённый снизу короткой чертой. Рисунок ничего ему не напоминал.

На внутренней стороне крышки находилась узкая металлическая пластина.

Каллум поставил стержень на неё и осторожно ударил молотком.

Звон получился слишком громким.

Он испуганно посмотрел на дверь.

Шагов на лестнице не было.

На пластине осталось неглубокое изображение незамкнутого круга. Самое обычное углубление от металла.

Каллум провёл ногтем.

Знак чувствовался.

Разочарование стало сильнее.

Он перевернул пластину. На обратной стороне изображение не проступило. Попробовал ударить ещё раз, сильнее. Углубление стало чётче, но ничего необычного не произошло.

Может быть, клеймо действительно являлось просто хорошим инструментом.

Каллум убрал набор в хранилище. Завтра он проверит его на дереве, камне и стекле. Если знак нельзя стереть или он способен уменьшаться, польза найдётся.

Снизу позвала мать.

Каллум спрятал систему и пошёл ужинать.

Ночью ему снился звонок.

Он стоял в руднике, хотя знал, что рудник исчез. Телефон висел на дальней стене, и вместо провода из него тянулась медная нить. Она уходила в темноту за ремонтной ямой.

Кто-то вращал рукоять с другой стороны.

Каллум проснулся до звонка.

* * *

На следующий день отец осмотрел мастерскую.

Каллум заранее убрал тетрадь с записями о Картере и оставил на верстаке самодельный приёмник. Он отсоединил трубку, снял мембрану и разложил детали так, словно вчера работал именно с ними.

Дуглас проверил провод, педаль и соединения.

Он подёргал каждый зажим, затем постучал ногтем по пустому деревянному корпусу.

— Ты уверен, что голос пришёл отсюда?

Каллум смотрел на деревянный корпус.

— Вчера был уверен, — признался он. — Сейчас уже не знаю.

Отец повернул рукоять обычного звонка. Молоточек ударил по чашке.

— Без второй линии эта штука ни с кем не свяжется, — произнёс Дуглас и нахмурился, прислушиваясь к затихшему звону.

Каллум потёр оцарапанный палец большим.

— Я знаю.

Отец положил рукоять. Вместо нового вопроса он некоторое время рассматривал сына.

— Ты услышал настоящий голос или испугался шума и потом решил, что это были слова?

— Настоящий, — ответил Каллум после мучительной паузы. — Он назвал меня по имени. Больше я ничего объяснить не могу.

Дуглас внимательно посмотрел на сына. Каллум выдержал взгляд, хотя внутри всё сжалось.

— Ночью больше с проводами не работаешь, — сказал отец. — И дверь держишь открытой.

Каллум сжал губы, но спорить не стал.

— Хорошо.

— Если услышишь ещё раз, сразу зовёшь меня. Не через час и не после того, как всё разберёшь.

Каллум кивнул.

Отец поднял самодельную трубку.

— Эту штуку соберём обратно вместе. Хочу сам услышать, что она передаёт.

Это было опасно. Но отказ выглядел бы ещё хуже.

— Ладно.

Дуглас ушёл, не лишив его мастерской и не потребовав выбросить провода.

Каллум закрыл глаза.

За год он хотел доказать родителям, что способен отвечать за собственную работу. Одного испуганного вечера оказалось недостаточно, чтобы всё потерять. Однако доверие снова стало осторожным и хрупким.

Его придётся заслуживать ещё раз.

* * *

Клеймо Каллум впервые испытал на обрезке сосны.

Он поставил стержень поперёк волокон и слегка ударил молотком. Дерево смялось. Незамкнутый круг получился неровным, одна сторона почти исчезла в мягком волокне.

Каллум ударил сильнее.

Знак проступил чётко.

В следующие минуты он пытался его уничтожить. Смочил водой, потёр шерстью, соскоблил верхний слой ножом. После ножа поверхность стала светлой и шершавой, но тёмная линия осталась глубже, хотя первоначальное углубление уже должно было исчезнуть.

Каллум сострогал ещё один тонкий слой.

Знак уменьшился, сохранив форму.

После третьего слоя круг стал едва заметным. После четвёртого исчез вместе со щепкой.

Это уже не походило на обычный оттиск.

Каллум записал:

ДЕРЕВО.

ЗНАК УХОДИТ ГЛУБЖЕ УДАРА.

МОЖНО УДАЛИТЬ, ЕСЛИ СНЯТЬ ДОСТАТОЧНО МАТЕРИАЛА.

На железной пластинке клеймо появилось после одного удара. Царапины от напильника пересекали его, но рисунок не исчезал. На стеклянном пузырьке Каллум ставить знак не решился: обычный удар расколол бы его раньше всякой магии.

На ткани клеймо не работало. Стержень оставлял вмятину, и та сразу расправлялась.

На камне знак получался бледным.

На коже — тёмным и ясным, словно его выжгли.

Каллум проверил самое важное: поставил клеймо на деревянной овце Эйлин.

Разумеется, сначала спросил разрешения.

— Зачем? — насторожилась сестра.

Каллум показал ей стальной стержень, не давая брать молоток.

— Хочу поставить снизу свой знак. Тогда будет видно, чья она.

Эйлин прижала фигурку к груди.

— Она моя. Я её делала.

— Но ты подарила её мне.

Сестра подозрительно прищурилась.

— Тогда зачем спрашиваешь разрешения, если она уже твоя?

Каллум не нашёл хорошего ответа.

— Потому что ты её вырезала, — сказал он наконец. — Вдруг тебе не понравится, если я испорчу.

Эйлин забрала фигурку, долго рассматривала и ткнула пальцем в нижнюю сторону.

— Здесь. Чтобы на голове не было.

Каллум поставил клеймо на брюхе деревянной овцы. Знак лёг ровно и сразу потемнел.

— Теперь она твоя сильнее? — спросила Эйлин.

Каллум перевернул фигурку и подул на свежий оттиск, хотя тот не был горячим.

— Нет. Просто теперь на ней есть мой знак.

— Значит, бесполезно, — решила Эйлин, уже теряя интерес к опыту.

— Если она потеряется среди других игрушек, я узнаю свою.

Сестра фыркнула и направилась к двери.

— Ты и так узнаешь. Других таких страшных овец нет.

Она убежала, довольная последним словом.

Каллум оставил фигурку на полке.

Клеймо действительно ничего не делало с правом собственности. Оно сработало на подаренной вещи, на найденном камне и на отцовском обрезке, который Каллум взял без спроса. Система не останавливала удар и не задавала вопросов.

Значит, название описывало намерение владельца клейма, а не установленное правило.

* * *

Остаток лета Каллум занимался открытой работой.

Телефон Картера оставался в хранилище. Иногда перед сном Каллум вспоминал голос, спокойно назвавший его по имени, и чувствовал прежний холод. Желание снова подключить аппарат возникало, но теперь рядом с ним стояло другое желание — никогда больше не слышать тяжёлого дыхания.

Он не выбросил телефон.

Просто пока не был достаточно взрослым, чтобы продолжать.

Эта мысль злила и одновременно успокаивала.

В мастерской хватало безопасных дел. Каллум починил коробку матери, заменив треснувший угол соединением из двух деревянных вставок. Первый вариант разошёлся, когда Мойра положила внутрь тяжёлые мерки. Каллум покраснел, забрал коробку обратно и сделал соединение шире.

Во второй раз оно выдержало.

На нижней стороне он поставил клеймо.

Мать заметила знак вечером.

— Ты и коробку успел пометить? — спросила она, разглядывая незамкнутый круг.

— Это моё клеймо. Не буква, просто знак.

Мойра провела ногтем по тёмному кругу.

— Значит, теперь все будут знать, кто дважды чинил один угол.

Каллум ожидал насмешки, но мать улыбнулась.

— Хорошо, что второй раз не бросил.

Позднее отец принёс сломанный вороток от сарайной задвижки. Каллум вырезал новую рукоять, слишком толстую у основания. Дуглас заставил его несколько раз открыть и закрыть дверь мокрой рукой.

— Скользит, — признал Каллум.

— Зимой будет хуже.

Он снял рукоять, сделал неглубокие продольные грани и пропитал дерево маслом. После этого поставил своё клеймо возле края.

Отец заметил.

Он провёл большим пальцем по знаку, проверяя, не пачкается ли тот маслом.

— На моих инструментах такое без спроса не ставь.

Каллум указал на дверь.

— Это задвижка, а не твой инструмент.

— На задвижке можно, — согласился Дуглас. Потом посмотрел в сторону собственного верстака. — Но до молотков и рубанков пока не добирайся. Они всё ещё мои, даже если лежат в твоей комнате.

Слово «пока» Каллум запомнил.

Постепенно незамкнутый круг появился на нескольких вещах вокруг фермы: коробке, задвижке, держателях телефонной линии, новом крючке возле кухни. Не каждый раз Каллум клеймил сделанное. Иногда работа получалась слишком простой. Иногда знак портил бы вид.

Он начал понимать, что клеймо нравилось ему не из-за магии.

Оно превращало незаметную работу в след. Через год никто не вспомнит, кто укрепил полку или заменил рукоять. Знак останется.

Эйлин называла его «кривым колесом» и пыталась рисовать мелом на стенах. Мойра заставила её отмыть два таких рисунка с кухонной двери.

К осени родители снова перестали заглядывать в мастерскую каждый вечер.

Дуглас разрешил Каллуму самостоятельно выбирать мелкие обрезки из дальней кучи. Мойра начала оставлять возле его места вещи, которые не требовались срочно: треснувшую крышку, расшатавшуюся ручку корзины, старую рамку.

Каллум не всегда соглашался чинить.

Однажды мать принесла жестяную тёрку с оторванной ручкой. Металл возле крепления проржавел, и новая ручка не удержалась бы.

— Можно сделать, — сказал Каллум, — но она снова оторвётся.

Мойра повертела тёрку, словно надеялась найти менее ржавую сторону.

— Значит, выбросить?

— Не всю. Из целой стенки можно вырезать пластинки для контактов. Ручку тоже оставлю.

Мойра посмотрела на него с заметным удивлением.

— Раньше ты обещал починить всё, что тебе давали.

Каллум неловко пожал плечами.

— Раньше я не понимал, что некоторые вещи уже сломаны слишком сильно. Только портил материал и тратил время.

— Это полезное понимание, — произнесла мать и положила тёрку обратно на верстак. — Особенно если оно не помешает тебе всё-таки починить то, что ещё можно спасти.

Она разрешила разобрать тёрку.

Каллум вырезал из неё четыре узкие полоски для контактов. На одной поставил клеймо и оставил в коробке с образцами.

* * *

До вещей из рудника он добрался в холодный дождливый день.

Работа во дворе закончилась раньше обычного. Ветер бросал воду в маленькое окно, по крыше стучало, и мастерская наполнилась влажным сумраком. Каллум зажёг лампу, закрыл дверь и достал из хранилища ящик с гоблинскими инструментами.

Он собирался проверить дрель.

За прошедшие месяцы Каллум несколько раз разбирал её кольцевой механизм, но до конца так и не понял, почему тяжёлое кольцо продолжало вращаться после короткого движения. Внутри не находилось ни пружины, ни скрытого маховика. Металл словно дольше обычного помнил приложенную силу.

Каллум разложил детали на ткани.

Рядом лежало клеймо.

Мысль появилась без особой причины.

Он ставил знак на собственных поделках, на подарках, на найденном железе и даже на камнях. Но ни разу не попробовал добычу из подземелья.

Кому принадлежали эти вещи?

Мастерская исчезла. Работники покинули её задолго до появления пикси. Последний проход закрылся. Вернуть инструменты было некому и некуда.

Каллум называл их своими, потому что они лежали в его хранилище.

Клеймо не умело возражать.

Он начал не с дрели, а с простого пробойника.

Поставил стержень на плоскую сторону и ударил.

Металл под стержнем едва заметно дрогнул.

Каллум поднял клеймо.

Незамкнутого круга не было. Вместо него на пробойнике темнел маленький угловатый символ, похожий на раскрытые клещи.

Каллум проверил рабочую поверхность стержня. Его собственный знак никуда не исчез. Он снова поставил клеймо на пробойник, выбрав другое место, и ударил сильнее.

Новый круг начал проступать в металле, но почти сразу его линии стянулись, переломились и снова превратились в раскрытые клещи.

Каллум знал этот знак.

Не значение — сам рисунок. Такой находился на одной из табличек в руднике, возле перечня инструментов.

Каллум замер над столом.

Предмет не принял его клеймо. Чужой знак занял место раньше и не позволил поставить второй.

Дождь глухо ударял по крыше.

Каллум придвинул лампу и продолжил.

Маленький молоток тоже отверг незамкнутый круг. На месте удара появились те же раскрытые клещи. Значит, молоток и пробойник изготовил один мастер или они принадлежали одному набору.

Клещи ответили другим знаком — кругом из пяти зубцов.

На дрели проявился третий символ, напоминавший узкое глазное яблоко внутри кольца. Сколько бы Каллум ни переставлял стержень, дрель возвращала один и тот же знак.

На каждом предмете могло остаться только одно клеймо.

Любопытство вытеснило осторожность. Каллум доставал новые вещи из хранилища, но теперь выбирал их внимательнее. Обычная металлическая пластина приняла его незамкнутый круг. Гоблинские инструменты возвращали собственные знаки.

Потом он взял латунную табличку, снятую с вагонетки.

С лицевой стороны сохранялся старый номер. Каллум перевернул её и поставил своё клеймо сзади.

Латунь под пальцами потеплела.

Он отдёрнул руку.

Незамкнутый круг показался на миг, затем его края поплыли. Линия сомкнулась, вытянулась вверх и превратилась в узкую башню над расходящимися подземными ходами.

Такого символа Каллум прежде не видел. Однако под ним проступило одно слово, написанное гоблинскими знаками.

Гринготтс.

Каллум перечитал его дважды.

Цепь вернула тот же знак. Оба боковых крюка — тоже.

Четыре отметки Гринготтса лежали перед ним.

Ни на одном из четырёх предметов его собственное клеймо не сохранилось.

Старый знак оказался сильнее.

Каллум не видел в этом опасности.

Он занёс символы в тетрадь, аккуратно сложил отмеченные инструменты и вернул большую часть в хранилище.

Латунную табличку оставил на верстаке. Её следовало зарисовать точнее, пока дневной свет ещё пробивался через дождь.

Когда Каллум отвернулся за карандашом, знак башни едва заметно дрогнул.

Где-то далеко, под камнем другого города, ему ответил металл.

Глава 23

Брогар не любил слово «наказание».

Наказание полагалось за ошибку, а ошибкой он своё решение не считал.

Серебряный кубок выковал мастер Харк двадцать семь лет назад. Человеческая семья получила его во временное пользование, после чего трижды передала по наследству, заложила, выкупила и попыталась продать обратно гоблинам как собственную вещь. Брогар задержал кубок до разбирательства.

Волшебник, носивший громкую фамилию и лиловую мантию, пожаловался управляющему.

Управляющий велел вернуть изделие.

Брогар отказался.

После второго отказа его вывели из зала взысканий, лишили двух помощников и перевели на дальние выезды. Кубок всё равно остался в Гринготтсе до решения спора, но это обстоятельство никого не заставило признать правоту взыскателя вслух.

Теперь Брогар занимался потерянными ножами, поддельными застёжками и старыми котлами, которые волшебники находили на чердаках, а затем объявляли фамильными ценностями.

Работа была унизительной не из-за малой стоимости изделий. Цена металла никогда не определяла цену труда. Унижала необходимость снова и снова объяснять взрослым волшебникам, что найденная вещь не становится их созданием.

В то осеннее утро Брогар спустился в Палату отзвуков раньше служителя.

Помещение находилось ниже залов с человеческими хранилищами. Здесь не было белого мрамора, блеска золота и длинных стоек, за которыми посетителям позволяли чувствовать себя важными. Стены оставались грубыми. Между каменными рёбрами проходили тусклые металлические жилы.

В центре стоял низкий стол, выкованный из одного куска чёрного железа.

На столе лежали семь пластин.

Сначала их было три. Затем, ещё до закрытия Палаты, отозвались четыре следующих.

Брогар снял перчатку и коснулся первой. Металл ответил слабой дрожью, похожей на напряжение тетивы. В глубине пластины проступило простое гоблинское клеймо, оставленное на рабочем инструменте.

Вокруг знака сохранялось напряжение недавнего удара. Кто-то попытался втиснуть в металл другое клеймо, но старый знак проснулся и вытолкнул его.

Вторая и третья пластины хранили следы таких же неудачных попыток.

На последних четырёх проступало банковское клеймо: узкая башня над расходящимися подземными линиями.

Знак Гринготтса.

Кто-то последовательно пытался поставить собственный знак на вещи, уже отмеченные именем банка.

Все семь тянулись в одном направлении.

К северу.

Служитель Палаты вошёл бесшумно, поставил на край стола щипцы и только после этого заметил Брогара.

Он остановился, увидев снятую перчатку взыскателя.

— Вы опять вошли без допуска.

Брогар не торопясь убрал руку от пластин.

— Дверь была открыта.

— Для меня, — отрезал служитель и с явным неодобрением осмотрел следы его пальцев на чёрном железе.

— Значит, ты плохо закрыл её для остальных.

Служитель поджал тонкие губы. Его пальцы осторожно разложили пластины по кругу.

— Вчера отозвались ещё четыре, — сообщил он, возвращая одну из пластин точно на прежнее место.

Брогар наклонился ниже, изучая банковскую башню.

— Я вижу.

— Тогда зачем явились до начала смены?

— Чтобы посмотреть раньше, чем ты заговоришь.

Служитель замер со щипцами в руке, но отвечать не стал.

Брогар наклонился над чёрным столом.

Отзвук не показывал сам предмет и не называл того, кто держал клеймо. Гоблинский знак не был поводком, привязанным к каждой созданной вещи. Большую часть времени он молчал. Но попытка заменить его другим клеймом пробуждала металл.

Один отзвук мог означать ошибку. Семь ударов, нанесённых в одном месте один за другим, означали намерение.

— Расстояние? — спросил Брогар.

Служитель взял раздвоенный железный прут и провёл над пластинами. Оба конца отклонились к северу, но дрожали и расходились.

— Далеко. След то появляется, то исчезает.

— Их могли спрятать под защитой, — предположил Брогар.

Служитель неопределённо качнул головой.

— Или постоянно перемещают, — продолжил взыскатель.

— Палата не различает одно и другое, — сухо напомнил служитель, уже собирая инструменты.

Брогар раздражённо посмотрел на него.

— Ты знаешь другие слова, кроме тех, что означают незнание?

Служитель наконец позволил себе тонкую улыбку.

— Знаю. Но вы упорно задаёте вопросы, на которые Палата не дала ответа.

Это было справедливо, поэтому Брогар промолчал.

Он надел перчатку и собрал копии следов на тонкую цепь. Семь маленьких пластинок легли одна на другую. Самая тяжёлая несла знак Гринготтса.

Кому принадлежали личные клейма трёх мастеров, пока не имело значения. Но четыре других изделия носили знак Гринготтса. Кто-то пытался поставить на них собственное клеймо, и банковский знак отверг его.

Этого было достаточно для выезда.

* * *

Начальник Отдела возврата гоблинского имущества выслушал доклад, не отрываясь от письма.

Крагнир был старше Брогара почти на пятьдесят лет. Серебро в его волосах давно перестало отличаться от естественного цвета, а длинные пальцы двигались медленно только тогда, когда он хотел заставить собеседника ждать.

— Кто-то пытается переклеймить изделия Гринготтса, — сказал Брогар. — Четыре попытки за один вечер. Там же отозвались ещё три гоблинских инструмента.

Крагнир поднял глаза.

Он не проявил ни тревоги, ни удивления. Только отложил перо так, чтобы не посадить пятно на письмо.

— Новое клеймо осталось?

— Ни на одном. Старые знаки его вытолкнули, — ответил Брогар и положил цепь на свободный край стола. — Мне нужен выездной допуск.

Крагнир взглянул сначала на пластины, потом на него.

— Тебе нужно занятие, которое помешает снова спорить с управляющим.

— Это занятие находится в Шотландии.

— Ещё лучше, — произнёс начальник. — Там тебя хотя бы не услышат из главного зала.

Крагнир наконец отложил письмо. Брогар положил перед ним цепь с пластинами. Старший гоблин перебрал их, задержавшись на знаке башни.

— Клеймо Гринготтса, — произнёс он.

Брогар подвинул к нему нужные пластины.

— На четырёх изделиях.

Крагнир всмотрелся в тонкие линии.

— Номера сохранились?

— Один сохранился. В ближайших описях его нет.

Крагнир недовольно провёл длинным пальцем по краю пластины.

— Архив подождёт. Найдёшь вещи и вернёшь всё, что носит знак банка.

Брогар коснулся трёх пластин без башни.

— А остальные?

— Осмотришь. Если это частная работа, не тронешь.

Взыскатель убрал цепь в ладонь.

— Если держатель откажется вернуть наше?

— Не станешь устраивать поединок среди магглов. Установишь его имя и вернёшься за распоряжением.

Брогар недовольно повёл плечом, но кивнул.

— Понятно.

Крагнир снова взялся за письмо, показывая, что разговор окончен.

— И не ломай человеческих дверей.

— Последняя дверь была гоблинской.

Перо замерло над бумагой.

— Она стояла в человеческом доме.

— Её неправильно установили, — упрямо заметил взыскатель.

Крагнир медленно поднял на него усталый взгляд.

— Брогар.

Он умолк.

Крагнир придвинул цепь обратно.

Брогар взял цепь.

— И ещё одно.

Он остановился у двери.

— Постарайся хотя бы на этот раз вернуться без жалобы.

* * *

Брогар родился над мастерской.

В детстве он засыпал под удары молота и просыпался, когда отец разжигал горн. Металл никогда не казался ему безмолвным. Он потрескивал при охлаждении, отзывался на напильник, сопротивлялся неправильному удару и запоминал уверенную руку.

Отец делал замки.

Не великие клинки и не кубки, из-за которых спорили древние семьи. Обычные надёжные замки для кладовых, сундуков и нижних хранилищ. На каждом он оставлял маленькое клеймо в форме двух сцепленных зубцов.

После его смерти мастерскую закрыли. Инструменты разделили между родственниками. Первый замок, который Брогар увидел в человеческом доме, висел на шкафу с мётлами.

Волшебник назвал его старой безделушкой.

Тогда Брогар впервые понял, насколько легко люди отделяют вещь от создавших её рук.

Он не стал мастером. Для горна ему недоставало терпения, для тонкой работы — спокойствия. Зато он хорошо находил то, что люди предпочитали не возвращать.

Работа взыскателя подходила ему лучше.

След повёл на север неровно.

Шесть пластин несколько раз полностью остывали, а затем начинали дрожать снова, будто далёкие предметы появлялись в мире лишь на короткое время. Только одна из четырёх пластин со знаком Гринготтса сохраняла слабое постоянное натяжение. Брогар решил, что один предмет держат снаружи, а остальные прячут в защищённом хранилище.

Он добрался до небольшого шотландского города, провёл там бесполезный день, затем ушёл западнее. След пересекал пустоши, каменистые дороги и редкие поселения. Чем ближе Брогар подходил, тем меньше ему нравилось поручение.

Коллекционеры жили в домах с высокими оградами.

Торговцы выбирали места возле дорог.

Этот держатель находился среди овечьих пастбищ.

Утром одна пластина внезапно нагрелась так сильно, что прожгла подкладку кармана. Брогар остановился посреди дороги, вынул цепь и позволил ей свободно повиснуть.

Нижняя пластинка повернулась к серой каменной ферме.

Над хозяйственными постройками поднимался тонкий дым. Во дворе женщина развешивала влажную ткань. Никаких защитных чар Брогар не почувствовал. Не было ни сторожевых знаков, ни искажённого пространства, ни запаха зелья.

Маггловское жилище.

Он проверил направление ещё раз.

Цепь указывала на дальнюю пристройку.

Брогар тихо выругался.

Прежде чем подойти, он вынул из-под рубашки плоский бронзовый амулет. На одной стороне была выгравирована человеческая ладонь, на другой — лишённое черт лицо. Такие амулеты выдавали взыскателям, которым приходилось работать среди магглов. Брогар не любил человеческий облик: в нём неправильно ощущались длина рук, положение глаз и даже собственные зубы. Однако неприязнь не освобождала от правил.

Он прижал большой палец к гладкому лицу.

Металл быстро нагрелся.

По коже прошло неприятное стягивающее ощущение. Длинные пальцы стали казаться короче, уши округлились, тяжёлые надбровные дуги сгладились. Сам Брогар не изменился — амулет лишь укрыл настоящее тело убедительной человеческой оболочкой.

В потемневшем стекле ближайшего окна отразился низкорослый мужчина средних лет с широким лицом, короткими каштановыми волосами и усталыми серыми глазами.

Теперь можно было стучать.

* * *

Каллум услышал стук, когда закреплял новую ручку на ящике.

Мать была во дворе. Отец работал в сарае. Эйлин сидела на полу мастерской и раскладывала обрезки дерева по цвету, хотя утверждала, что строит деревню.

— Открой, — попросил Каллум. — У меня клей на пальцах.

— Это не дверь мастерской.

Стук повторился со стороны дома.

Эйлин поднялась.

— Тогда мама откроет.

Через несколько минут она всё равно убежала посмотреть на гостя.

Каллум продолжил работу. Рукоять требовалось удерживать, пока клей не схватится. Он обмотал ящик бечёвкой, затянул деревянную закрутку и только после этого заметил латунную табличку на краю верстака.

Знак Гринготтса казался темнее, чем вчера.

Со двора донёсся голос матери:

— Каллум!

В её тоне не было тревоги, но появилась осторожность.

Он вытер руки и вышел.

Незнакомец стоял возле кухонной двери.

Это был низкорослый мужчина средних лет в аккуратном тёмном пальто. Короткие каштановые волосы были тщательно приглажены, широкое бледное лицо казалось усталым и совершенно обычным. Только неподвижный серый взгляд не подходил человеку, которому пришлось долго идти по размокшей сельской дороге.

Потом незнакомец вынул из кармана цепь.

На ней висели семь тонких металлических пластин.

Одна медленно повернулась в сторону мастерской.

Каллум остановился.

Гость заметил это.

Его тёмные глаза задержались на мальчике, затем снова обратились к Дугласу.

— Частный банк разыскивает несколько старинных металлических изделий, — произнёс он ровным, безукоризненным английским. — Полученные сведения привели меня к вашему хозяйству.

Отец не предложил гостю войти в дом. Он вытер ладони о рабочие штаны и остался стоять между Брогаром и дверью.

— Какие именно сведения привели вас сюда?

Взыскатель поднял цепь, позволив пластинам коротко звякнуть.

— Следы старых клейм.

— Чьих клейм? — переспросил Дуглас, разглядывая металл без всякого узнавания.

— Мастеров, изготовивших разыскиваемые предметы.

Дуглас посмотрел на Мойру.

— Никаких старинных инструментов мы не покупали, — сказал он уже жёстче.

— Я и не утверждал, что они попали к вам после покупки.

Эта оговорка заставила Мойру перестать вытирать мокрые руки о передник.

Незнакомец говорил спокойно, однако в этой спокойной речи чувствовалась привычка задавать вопросы и не довольствоваться первым ответом.

— В таком случае зачем вы пришли к нам? — спросила Мойра.

Брогар не ответил сразу. Он отпустил нижний конец цепи.

Цепь в его руке снова дрогнула.

Нижняя пластина развернулась к дальней пристройке и застыла, указывая на её узкое окно.

Мойра проследила за движением и сразу обхватила Эйлин за плечи. Та попыталась высунуться из-за материнского локтя, но Мойра прижала её к своей юбке.

Дуглас подошёл на шаг ближе. Он не коснулся цепи, только внимательно посмотрел на руку незнакомца, будто искал натянутую нить или спрятанный рычажок.

— Как вы это сделали?

— Пластина отзывается на клеймо, — ответил Брогар.

— Металл ни на что сам не отзывается.

— Этот отзывается.

Спокойная уверенность незнакомца встревожила сильнее, чем если бы тот начал спорить. Отец переместился так, чтобы встать между гостем и обоими детьми.

Каллум почувствовал, как холодеет живот.

Большинство гоблинских вещей находилось в личном хранилище. Но латунная табличка лежала снаружи. Незнакомец пришёл за ней. Или за всеми предметами сразу.

Пальцы незнакомца выглядели человеческими. Одежда, голос и лицо тоже не давали ответа. И всё же цепь в его руке повернулась к вещи, которую никто на ферме не должен был чувствовать.

— След заканчивается в той постройке, — сказал Брогар. — Кому она принадлежит?

Отец сделал едва заметный шаг, закрывая Каллума плечом.

— Это мастерская моего сына. Зачем она вам?

Брогар перевёл взгляд на Каллума. Взыскатель заметил и его внезапную неподвижность, и то, как мальчик старался не смотреть на окно.

— Он собирает старые металлические предметы?

Отец перевёл взгляд на Каллума.

— Иногда приносит во двор железо, — неохотно признал Дуглас. — Гвозди, куски проволоки, всякий мусор. Как любой ребёнок, которому разрешили возиться в мастерской.

Брогар посмотрел на испачканные клеем пальцы Каллума.

— Не каждый ребёнок ставит на найденное личное клеймо.

Во дворе стало слишком тихо.

Каллум слышал капли, падавшие с края крыши в бочку.

Дуглас нахмурился.

— Откуда вам известно, что он ставит клейма?

Незнакомец поднял цепь.

— По этой причине я и упомянул следы.

— Нет, — произнесла Мойра. — Вы сказали про какие-то следы. Это не объяснение.

Она встала рядом с мужем. Теперь Каллум видел между их плечами только часть тёмной одежды и неподвижное лицо гостя.

Гость посмотрел на неё внимательнее. Кажется, он ожидал, что сельские жители испугаются упоминания банка и сами принесут всё найденное.

— Моё имя Брогар, — сказал он после короткой паузы. — Я представляю банк в деле о возврате нескольких металлических изделий. Одно из них сейчас находится в той постройке.

Он указал на мастерскую.

Дуглас не сдвинулся с места.

— Документы у вас есть?

Брогар достал из внутреннего кармана узкий кожаный футляр. В нём лежало удостоверение на плотной бумаге с названием частного банка, именем предъявителя и тиснёной печатью. Текст был составлен на безукоризненном английском и подтверждал право Брогара проводить оценку спорного имущества. Ни о гоблинах, ни о волшебниках там не упоминалось.

Отец прочитал удостоверение, передал Мойре и только после этого вернул.

— Документ разрешает вам спрашивать, — заметил он. — Не входить куда захотите.

Брогар принял удостоверение и спрятал его во внутренний карман.

— Поэтому я всё ещё стою во дворе, а не осматриваю помещение.

— И будете стоять, пока мы не поймём, что происходит, — отрезал Дуглас.

Дуглас указал подбородком на дальнюю пристройку.

— Это мастерская моего сына. Даже я теперь сначала предупреждаю, когда собираюсь войти.

Взгляд Брогара на мгновение задержался на Каллуме.

— Я понял.

— Тогда понимаете и то, что без него туда не войдёте.

Каллум удивлённо взглянул на отца.

Брогар тоже заметил эту реакцию.

— Тогда он может принести предмет сам.

— Какой именно? — спросил Каллум.

Это были первые слова, произнесённые им с момента выхода из мастерской.

Взыскатель повернулся к нему всем корпусом.

— Тот, на котором ты вчера оставил знак.

Каллум мог притвориться, что ничего не понимает. Но цепь уже привела Брогара к ферме. Латунная табличка лежала на открытом верстаке. Если незнакомец войдёт внутрь, увидит её сразу.

— Я сам принесу, — сказал Каллум, стараясь не смотреть в сторону мастерской.

Отец сразу положил ладонь ему между лопаток.

— Пойдём вместе.

— Не обязательно. Табличка лежит прямо на столе.

— Тем более не заставим господина Брогара ждать, пока ты будешь её искать, — отрезал Дуглас. По нажиму его руки Каллум понял: отпускать одного его не собирались.

Спорить при Брогаре было нельзя.

Дуглас вошёл в мастерскую вместе с Каллумом. Мойра последовала за ними, крепко держа Эйлин за руку, и остановилась у стены так, чтобы дочь оставалась у неё за спиной. Брогар не переступил порога и медленно осмотрел комнату снаружи.

Его взгляд прошёл по самодельной линии, катушкам, полкам, коробке с металлическими образцами и доске работ. На лице не появилось одобрения, но прежнее равнодушие исчезло.

Каллум взял латунную табличку.

Цепь в руке взыскателя натянулась. Семь пластин тихо звякнули друг о друга.

Дуглас резко обернулся на звук. На этот раз движение произошло совсем рядом: пластинки приподнялись под углом к табличке, хотя рука Брогара оставалась неподвижной.

— Опустите это, — потребовал отец.

Брогар позволил цепи упасть вдоль ладони. Пластинки продолжали тянуться к Каллуму, и лишь через несколько мгновений легли одна на другую.

Брогар протянул ладонь.

— Позволишь осмотреть?

Каллум не ожидал вопроса.

Он прижал табличку к животу, будто это могло защитить металл от взыскателя.

— Вы её заберёте?

— Я попросил осмотреть.

Каллум не разжал пальцев.

— А после осмотра?

Брогар опустил пустую ладонь, не пытаясь вырвать вещь.

— После осмотра я отвечу точнее.

Дуглас положил руку Каллуму на плечо.

— Сначала объясните, почему эта старая пластина вообще интересует банк.

Брогар посмотрел на отцовскую ладонь, затем на мальчика.

— На металле находится старое банковское клеймо.

— Что за клеймо? — спросил Дуглас.

— Знак Гринготтса.

Отец осмотрел башню над расходящимися линиями.

— Я вижу только один знак. Где тот, который якобы поставил Каллум?

— Его здесь нет, — ответил Брогар. — Металл не принял второй и восстановил прежнее клеймо.

— Вы говорите о куске латуни так, будто он что-то решил, — медленно произнёс Дуглас.

— Именно это я и говорю.

Отец посмотрел на цепь, затем на табличку в руках сына. Недоверие никуда не исчезло, но теперь к нему примешалось то тяжёлое, ещё не признанное чувство, которое возникает, когда привычного объяснения больше не хватает.

Каллум передал табличку.

Брогар держал её осторожно, только за края. Осмотрел знак башни, провёл ногтем по потемневшей латуни и поднёс ближе к глазам.

Его лицо изменилось.

Не сильно. Чуть сузились глаза, напряглись губы. Однако Каллум понял: взыскатель увидел не то, что ожидал.

Брогар перевернул табличку ещё раз и очень тихо произнёс на гоббледуке:

— След свежий. Кто-то действительно пытался заменить банковское клеймо.

Каллум ответил прежде, чем успел подумать:

— Я не знал, что старый знак не позволит.

Пальцы взыскателя сомкнулись на табличке.

Он медленно поднял голову.

Удивление на его лице оказалось почти страшнее гнева. Брогар смотрел на Каллума так, будто мальчик только что достал из кармана живой огонь.

Только теперь Каллум понял, кто перед ним.

Гоббледук был языком гоблинов — это Каллум знал с того самого мгновения, когда получил награду. Брогар не просто выучил несколько слов: он произносил гортанные звуки свободно, без человеческой осторожности, и вкладывал в слова оттенки, которых Каллум прежде не слышал вслух, но узнавал благодаря полученному знанию.

Человеческое лицо, обычные руки и неприметная дорожная одежда были маскировкой.

Перед Каллумом стоял представитель того же народа, который построил рудник и оставил в нём документы. Просто своего настоящего облика Брогар пока не показывал.

— Повтори, — потребовал он на гоббледуке.

Каллум осознал ошибку.

Отец сжал его плечо.

— На каком языке вы говорите?

Брогар не отвёл взгляда от мальчика.

— На языке моего народа.

Пальцы отца на плече Каллума напряглись.

— Вашего народа? — переспросил Дуглас. — Какого ещё народа?

Брогар не ответил.

— И откуда мой сын знает ваш язык? — продолжил отец, уже повысив голос.

— Это, — тихо сказал взыскатель, — я и намерен выяснить.

Мойра подтянула Эйлин ближе, затем свободной рукой взяла Каллума за запястье. Её пальцы были холодными и влажными после развешанного белья. Теперь оба ребёнка стояли рядом с ней.

— Нет, — произнесла она. — Сначала вы объясните, кто вы такой. Потом будете задавать вопросы ребёнку.

Каллум оказался между родителями и существом, которое пришло по следу спрятанных вещей.

Брогар снова заговорил на гоббледуке:

— Где остальные изделия?

Каллум ощущал на себе взгляды родителей. Всё равно ответил на том же языке, потому что английские слова сразу сделали бы тайну общей.

— Какая вам разница, если они не принадлежат банку?

— Ты пробудил семь гоблинских клейм. Четыре принадлежат Гринготтсу. Здесь находится одно из них.

Значит, он знал не обо всём.

Каллум уцепился за эту мысль.

— Тогда остальные три вас не касаются, — осторожно сказал он.

В глазах Брогара мелькнуло холодное удовлетворение. Каллум понял, что сам подтвердил существование других вещей.

— Я не называл их собственностью банка, — мягко поправил взыскатель. — Ты сам только что признал, что они у тебя. Теперь ответь на вопрос.

— Каллум, — резко произнёс отец. — Говори по-английски.

Мальчик обернулся.

Дуглас выглядел не рассерженным, а испуганным, хотя Каллум прежде не видел такого страха на его лице. Отец не понимал ни единого слова и не знал, угрожает ли незнакомец сыну или Каллум сам выдаёт ему то, что должен был скрыть. Мойра держала мальчика за запястье, словно боялась, что его могут увести прямо у неё на глазах.

— Он спрашивает про старые инструменты, — сказал Каллум.

Мойра перевела взгляд на почти пустые полки.

— Какие ещё инструменты, Каллум? Те, которых мы никогда здесь не видели?

Ответа у него не было.

Брогар продолжал держать латунную табличку только за края. Не спрятал в карман и не попытался объявить своей.

— Господин и госпожа Маклейн, — произнёс он по-английски, — у вашего сына находятся несколько изделий с клеймом банка. Я прибыл, чтобы вернуть их.

Мойра побледнела, но голос сохранила ровным.

— О каких именно вещах идёт речь?

Брогар повернул табличку в пальцах.

— Ваш сын пока отказывается их показать.

Каллум бросил на взыскателя сердитый взгляд.

Тот выдержал его совершенно спокойно.

— Каллум? — позвал отец.

В одном этом слове не было гнева. Только требование перестать уклоняться.

Каллум посмотрел на носки сапог.

— Я нашёл их.

— Где ты мог найти вещи, за которыми приезжает банк? — спросил Дуглас.

Рудник возник перед глазами целиком: чёрный проход, ремонтная яма, разбитые лампы, хлопанье синих крыльев. Каллум вспомнил тело последнего пикси, оставленное под шерстью, и холод исчезнувшей мастерской.

Он не мог сказать правду.

— В старом месте, — выговорил Каллум.

Отец убрал руку с его плеча. От этого Каллуму стало ещё хуже.

— В каком именно месте?

— Я не могу его показать.

— Не хочешь или не можешь?

Каллум заставил себя поднять глаза.

— Не могу. Его больше нет.

В тишине едва слышно поскрипывала натянутая бечёвка на ящике.

Брогар произнёс на гоббледуке:

— Либо ты очень плохой вор, либо очень необычный лжец.

Каллум почувствовал, как вспыхнули щёки.

— Я не вор, — ответил он, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Брогар протянул табличку Каллуму. Мальчик принял её, но не убрал и прижал к груди.

— Тогда покажи приобретённое и назови того, кто передал его тебе.

— Вы всё равно заберёте вещи с банковским знаком.

— Если они твои, — негромко спросил взыскатель, — почему ты сам не уверен, что имеешь право их удерживать?

Вопрос повис в воздухе.

Каллум посмотрел на латунную табличку, отвергнувшую его знак. Он называл вещи своими, потому что вынес их, изучил и сохранил. Но на стенах мастерской находились запреты. Теперь он умел их читать.

Ничего не выносить.

В день закрытия подземелья времени на размышления не осталось. Каллум забирал всё, до чего мог дотянуться.

— Потому что не знаю, мои ли они, — честно ответил он.

Брогар впервые посмотрел на него без явной враждебности.

Дуглас не понял слов, но услышал изменившийся тон.

— Хватит, — сказал отец. — Или вы оба начинаете говорить так, чтобы мы понимали, или разговор закончен.

Взыскатель перевёл взгляд на родителей. Несколько долгих секунд он словно взвешивал два разных нарушения и выбирал меньшее.

Потом достал из-под воротника плоский бронзовый круг.

— Прежде чем мы продолжим, — произнёс Брогар, — вам придётся увидеть то, чего вы видеть не должны.

Дуглас вскинул ладонь.

— Ничего больше не доставайте.

Брогар остановился, удерживая бронзовый круг двумя пальцами.

— Без этого вы не поверите моим объяснениям.

— Я уже не верю ни одному вашему объяснению. Уходите с нашей земли.

Взыскатель посмотрел на Каллума.

— Тогда вы останетесь с ребёнком, который говорит на неизвестном вам языке и хранит вещи, способные отозваться через половину страны.

Мойра сильнее сжала руку сына.

— Показывайте, — сказала она прежде, чем Дуглас успел отказать. Голос у неё дрогнул. — Но стойте там, где стоите.

Он провёл ногтем по краю амулета.

Человеческое лицо дрогнуло.

Не растаяло и не осыпалось светом — просто перестало заслонять настоящее. Широкие щёки сузились, нос вытянулся, над глазами легли тяжёлые дуги. Кисть, державшая амулет, сделалась длинной и тонкой, с непривычными суставами и тёмными, чуть заострёнными ногтями.

Мойра вскрикнула, подхватила Эйлин поперёк живота и одновременно рванула Каллума за руку. Оба ребёнка оказались у дальней стены. Дуглас шагнул перед ними, нащупал на верстаке рукоять молотка и поднял его перед собой. Прижатая к матери Эйлин заплакала.

Несколько мгновений никто не говорил.

Каллум слышал прерывистое дыхание матери и короткие всхлипы сестры. Мойра не отпускала ни одного из них: одной рукой прижимала к себе Эйлин, другой удерживала Каллума за плечо. Отец держал молоток обеими руками. Его побелевшие пальцы сжимали рукоять так крепко, будто перед ним стоял не разумный собеседник, а зверь, способный броситься в любую секунду.

Брогар не двинулся. Только положил амулет на пол у своих ног и позволил им рассмотреть себя.

— Я не пришёл причинять вред вашей семье, — произнёс он медленно. — Если бы пришёл, цепь и документы мне бы не понадобились.

— Отойдите от входа, — хрипло потребовал Дуглас.

Брогар послушно сделал один шаг назад и показал пустые ладони.

— Разговор действительно следует начать заново, — произнёс он. — Однако прежде мне необходимо узнать ещё одно.

Он посмотрел на Каллума.

— Кто научил маггловского ребёнка гоббледуку?

Глава 24

— Кто научил маггловского ребёнка гоббледуку?

Вопрос прозвучал почти спокойно.

Дуглас поднял молоток выше.

— Сначала отойдите от двери.

Брогар посмотрел на оружие без насмешки. Сделал ещё один шаг назад, остановился под дождём и медленно опустил руки. Его длинные пальцы оставались раскрытыми.

— Достаточно?

Отец не ответил.

Каллум стоял у дальней стены между матерью и Эйлин. Пальцы Мойры впивались ему в плечо. Другой рукой она прижимала к себе дочь, и Эйлин уже не плакала в голос, только судорожно втягивала воздух и не отрывала глаз от настоящего лица гостя.

Каллум прежде представлял гоблинов по старым рисункам из рудника. Те показывали согнутые над работой фигуры, длинные руки, острые профили. Живой Брогар оказался страшнее не потому, что выглядел чудовищем. Он двигался слишком осмысленно. За тяжёлыми надбровными дугами находился внимательный разум, который видел испуг семьи и терпеливо ждал.

Это делало произошедшее настоящим.

— Что значит «маггловского»? — хрипло спросил Дуглас.

Брогар перевёл взгляд на него.

— Человека, не владеющего магией.

— Мы люди, — резко сказала Мойра. — И он тоже.

Брогар слегка развернул пустые ладони, показывая, что не собирался спорить о значении, которое семья услышала в незнакомом слове.

— Я не утверждал обратного.

— Вы только что назвали его каким-то другим словом.

— Словом, которым мой народ называет немагических людей, — пояснил взыскатель уже медленнее. — Оно обозначает отсутствие способности, а не принадлежность к другому виду.

Эйлин шевельнулась у материнского бока.

— Ты не человек? — спросила она едва слышно.

Брогар посмотрел на девочку. Его лицо не смягчилось, но ответил он без прежней холодности:

— Не человек.

Эйлин снова спряталась за матерью.

Дуглас крепче сжал молоток.

— Наденьте обратно человеческое лицо.

Брогар поднял бронзовый круг с земли.

— Я снял покров, потому что вы потребовали объяснений.

— Мы увидели достаточно.

Взыскатель провёл пальцем по краю амулета. Его черты дрогнули и исчезли под прежней человеческой оболочкой. Длинные кисти стали короткими, ногти — обычными, тяжёлые дуги над глазами сгладились. Через несколько мгновений у порога снова стоял низкорослый мужчина в тёмном пальто.

Эйлин смотрела на него с ужасом, словно настоящее лицо могло проступить снова без предупреждения.

— Отведу её в дом, — сказала Мойра.

Она не попросила разрешения. Подтолкнула Эйлин к выходу, но у порога остановилась: Брогар всё ещё перекрывал узкую дверь.

— Вы останетесь здесь.

— Останусь, — согласился взыскатель и отступил от мастерской достаточно далеко, чтобы Мойра могла провести дочь, не приближаясь к нему.

Мойра увела Эйлин через двор. Девочка дважды обернулась. В доме хлопнула дверь.

Дуглас не опустил молоток.

— Теперь объясняйте.

Брогар перевёл взгляд на инструмент в его руках.

— Разговор получится продолжительным.

— Значит, у вас будет достаточно времени стоять под дождём.

— Папа, — тихо позвал Каллум.

Отец не обернулся.

— Помолчи.

В этих словах не было привычной строгости. Голос отца звучал натянуто, словно одно лишнее движение могло заставить его ударить.

Брогар остался за порогом.

— Среди людей рождаются волшебники, а кроме людей существуют иные разумные народы, — начал он. — Большая часть нашей жизни скрыта от немагического общества законом, который действует уже несколько столетий.

— Кто этот закон установил? — спросил Дуглас.

— Волшебники.

— Удобно.

Брогар едва заметно склонил голову.

— Гоблины высказывали сходные замечания.

Отец впервые опустил молоток на несколько дюймов, но из рук не выпустил.

— И что делают с людьми, которые увидели вас?

Взыскатель помолчал.

Каллум почувствовал, как холод медленно поднимается от живота к груди. Сам вопрос отца подсказал ответ раньше Брогара.

— Обычно изменяют их воспоминания.

Дуглас снова поднял молоток.

— Попробуйте.

— Я не служу волшебному Министерству и не имею права изменять человеческую память, — ровно сказал Брогар. — Сам я ничего с вами делать не стану.

— Но позовёте тех, кто станет?

— При обычных обстоятельствах я обязан сообщить о раскрытии.

Со двора донёсся скрип кухонной двери. Мойра возвращалась одна. Она шла быстро, придерживая юбку, и остановилась рядом с мужем.

— Эйлин закрылась в спальне, — сказала она, всё ещё тяжело дыша после торопливого возвращения. — Я велела ей не выходить и не подходить к окнам.

Потом посмотрела на Брогара:

— Что вы собираетесь сделать с нашими детьми?

— Ничего, если мальчик не представляет непосредственной опасности.

— Он наш сын, а не «мальчик».

— Тогда мне необходимо понять, что происходит с вашим сыном.

Мойра встала рядом с Каллумом. Не обняла, но положила ладонь ему на затылок, словно проверяла, действительно ли он здесь.

— Он сказал, что нам изменят память, — произнёс Дуглас.

Мать замерла.

— Что именно вы собираетесь заставить нас забыть?

— Моё лицо. Этот разговор. Само существование магии — насколько это окажется возможно.

Мойра побледнела.

— А Каллума?

— Его память трогать нельзя до выяснения обстоятельств.

— Почему?

Брогар посмотрел на Каллума.

— Потому что он говорит на языке, которому маггловский ребёнок не мог научиться случайно. Потому что пользуется предметом неизвестного происхождения, способным пробуждать старые гоблинские клейма. Потому что в его распоряжении находятся изделия, след которых то исчезает, то возникает вновь. Стереть ваши воспоминания и оставить его рядом с вами в прежнем состоянии было бы бессмысленно. Через неделю или месяц произойдёт новое раскрытие.

— Значит, вы оставите нас в покое? — спросил Дуглас.

— Я сказал другое.

Брогар вынул из внутреннего кармана узкую книжицу и раскрыл её.

— До установления природы происходящего вы можете считаться необходимыми осведомлёнными лицами: родителями и сестрой несовершеннолетнего, находящегося под воздействием неизвестной магии. Это позволит временно сохранить ваши воспоминания.

Мойра уловила главное слово.

— Временно?

— Решение придётся подтвердить. Сначала банку, затем, возможно, Министерству.

— А если они не подтвердят?

— Тогда воспоминания изменят.

Тишина после этих слов оказалась плотнее дождя. Вода стекала с края крыши ровной нитью и разбивалась возле сапог Брогара.

Каллум смотрел на родителей и впервые ясно понимал, что натворил. Он годами боялся, что они узнают о системе и запретят ему пользоваться ею. Возможность того, что они узнают, а потом у них отнимут само знание, ему в голову не приходила.

Мать могла забыть, как он прибежал к ней после рудника.

Отец — забыть мастерскую и разговоры о телефоне.

Эйлин — забыть существо у двери, но вместе с ним потерять что-то ещё. Каллум не знал, насколько точно работало изменение памяти. От одной мысли, что чужой человек будет решать, какие воспоминания оставить его сестре, во рту стало сухо.

— Я не опасный, — сказал он.

Все посмотрели на него.

Голос прозвучал по-детски тонко.

Каллум сглотнул и повторил:

— Я никому ничего не показывал. Никому не рассказывал.

— Нам тоже, — тихо сказала Мойра.

Он опустил глаза.

Брогар закрыл книжицу.

— Именно поэтому мне нужны ответы. Если Каллум столкнулся с единичным зачарованным предметом, положение одно. Если кто-то намеренно снабжает его гоблинскими изделиями и обучает нашему языку — другое.

— Никто меня не обучал, — сказал Каллум.

Брогар произнёс на гоббледуке несколько резких слогов и внимательно проследил, как мальчик невольно повернул голову на знакомую речь.

— Ты говоришь свободно. Не угадываешь смысл и не повторяешь заученные слова.

— Я знаю, — ответил Каллум, сильнее прижимая табличку к груди.

— Откуда? — спросил взыскатель, не повышая голоса.

Вопрос был задан на английском. Родители услышали каждое слово.

Каллум посмотрел на латунную табличку, которую всё ещё прижимал к груди. Можно было рассказать про билет. Про белые окна. Про гачу, которая годами отмечала его дни рождения и поступки. Про хранилище, в котором лежало всё невозможное.

После этого тайны больше не останется.

Он вспомнил первое сообщение над мёртвым ягнёнком. Тогда Каллум не понимал, что такое билет. Не понимал слова «синтетический». Не знал, почему перчатки появились перед ним и кто наблюдал за его жизнью.

За прошедшие годы ответов не прибавилось.

— Была старая мастерская под землёй, — сказал он.

Отец медленно повернулся.

— Какая мастерская?

— Там ремонтировали вагонетки, — ответил Каллум после паузы. — Были рельсы, яма, конторка и инструменты.

Дуглас уставился на него так, словно не понял знакомых слов.

— Где?

— Я не могу показать. Её больше нет.

Брогар не вмешивался. Его человеческое лицо сделалось совершенно неподвижным.

— Начни сначала, — потребовал отец.

Каллум сжал табличку сильнее.

— Я нашёл проход.

Отец подался вперёд, однако Мойра удержала его за рукав.

— Где именно ты его нашёл?

— В старом месте, куда иногда уходил один, — осторожно ответил Каллум.

— В каком старом месте, Каллум?

Каллум отвёл взгляд к мокрому двору.

— Сейчас это уже неважно. Проход можно было закрыть, а после смерти последнего существа он исчез совсем.

Отец сделал шаг к нему.

— Ты ходил под землю один?

Каллум не ответил.

Мойра убрала ладонь с его затылка. От этого движения стало хуже, чем от крика.

— Когда? — спросила она.

— Два года назад.

Мать медленно села на табурет.

— Два года, — повторила она, и в её голосе прозвучало неверие не в слова сына, а в то, что он так долго скрывал это.

Каллум увидел, как в её памяти соединяются события. Его долгие исчезновения. Грязь на одежде. День, когда он вернулся, не мог перестать плакать и вцепился в неё обеими руками.

— Так это тогда, — произнесла Мойра. — Тогда ты прибежал ко мне.

Каллум кивнул.

Она закрыла рот ладонью.

Дуглас смотрел уже не на Брогара.

— Что с тобой там случилось?

— На меня напали.

— Кто?

Каллум взглянул на взыскателя.

— Маленькие синие существа с крыльями.

Брогар нахмурился.

— Корнуэльские пикси?

— Я не знал их названия.

— Сколько?

— Много.

Отец бросил молоток на верстак. Тяжёлый удар заставил всех вздрогнуть.

— И ты снова туда вернулся?

Каллум молчал.

— Каллум.

— Да.

Дуглас резко отвернулся и провёл ладонями по лицу. Он прошёл до дальней стены, вернулся, остановился возле сына. Каллум ожидал крика.

Отец схватил его за плечи.

— Ты мог погибнуть.

— Я знаю.

— Нет. — Дуглас встряхнул его один раз, не сильно, но Каллум стукнулся зубами. — Если бы знал, не вернулся бы.

— Там оставалось раненое существо.

— То, которое на тебя напало?

— Оно не могло летать.

— И поэтому ты решил, что обязан вернуться?

Каллум почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он ненавидел это. Перед Брогаром особенно.

— Я его ударил, — выговорил он. — Сильно. Оно лежало там из-за меня.

Руки отца ослабли.

Мойра поднялась с табурета и подошла к ним.

— Ты возвращался к нему?

— Давал воду. Еду. Пытался закрепить крыло.

— И что потом?

Каллум посмотрел в пол.

— Оно умерло.

Мать обняла его первой.

Не резко, как после раскрытия Брогара. Медленно притянула к себе, оставляя ему возможность отступить. Каллум не отступил. Уткнулся лбом ей в плечо и несколько раз судорожно вдохнул запах влажной шерсти и мыла.

— Почему ты нам не сказал? — спросила она.

— Вы бы не разрешили вернуться.

Мойра вздрогнула, словно он ударил её.

— Конечно, не разрешили бы.

— Оно было бы одно.

— А ты был совсем ребёнкому.

— Я и сейчас ребёнок, — прошептал Каллум.

Слова вырвались сами.

Мать прижала его крепче.

Несколько мгновений никто не вспоминал о Брогаре. Взыскатель стоял под дождём и не торопил.

Первым отстранился Каллум. Вытер лицо рукавом и сразу пожалел: на коже осталась влажная полоса древесной пыли.

Дуглас поднял с пола табличку, которую Каллум уронил во время объятия.

— Эти вещи оттуда?

— Да.

— И язык?

Каллум заставил себя посмотреть на Брогара.

— После того как мастерская исчезла, я начал понимать надписи.

Это была правда. Не вся, но достаточно близкая, чтобы голос не дрогнул.

— Просто начал? — спросил взыскатель.

— Да.

— Сначала письменность?

— Всё сразу.

Брогар произнёс короткую фразу на гоббледуке. Каллум услышал не вопрос, а старую ремесленную пословицу: металл помнит руку дольше, чем наследник помнит долг.

— Камень забывает след, но не обещание, — ответил он второй половиной.

Взыскатель прищурился.

— Ты знаешь не только язык.

Каллум промолчал.

— Он знает нашу речь так, как её знают выросшие среди гоблинов, — объяснил Брогар родителям. — Вместе с поговорками, формами обращения и значениями, которых нет в английском.

— Значит, мастерская что-то с ним сделала, — сказала Мойра.

— Возможно.

— Вы можете убрать это?

Каллум резко поднял голову.

Брогар заметил движение.

— Я не уверен, что здесь есть что убирать. Знание не похоже на проклятие.

— Откуда вам известно?

— Проклятия редко позволяют правильно заканчивать старые пословицы.

Дуглас положил табличку на верстак.

— А клеймо?

Каллум почувствовал новый холод.

— Нашёл там же, — сказал он.

Ложь получилась короткой.

Брогар посмотрел на стальной стержень, лежавший возле лампы.

— Это не гоблинская работа.

— В мастерской находились не только гоблинские вещи.

— Хорошо.

Взыскатель не поймал его. Не согласился тоже. Просто оставил ответ между ними.

Дуглас провёл рукой по волосам.

— Сколько ты вынес?

— Много.

— Где всё находится?

— Спрятано.

— Где?

Каллум посмотрел на отца.

— Я принесу то, что ему нужно.

— Я спросил, где.

— В безопасном месте.

— В нашем доме?

— Оно никому не мешает.

— Каллум.

Брогар неожиданно поднял ладонь.

— Место хранения не относится к банковскому требованию, если держатель способен предъявить изделия.

Дуглас повернулся к нему.

— Вы только что сказали, что часть следов исчезала.

— Исчезала для поиска. Это указывает на защиту, но не доказывает опасности.

— И вы спокойно оставите неизвестную защиту рядом с моей семьёй?

— Нет. Сначала я осмотрю предметы.

Каллум ответил на гоббледуке:

— Вы приехали за изделиями, а не за моим тайником.

Брогар медленно повернул к нему голову.

— Верно.

— Тогда я покажу семь отмеченных вещей. Место хранения не является частью спора.

В человеческих глазах взыскателя появилось странное выражение. Не одобрение, но признание правильно проведённой границы.

— При условии, что ты предъявишь все семь.

— Сначала скажете, какие можете требовать.

— После осмотра.

Дуглас раздражённо ударил ладонью по верстаку.

— По-английски, я тоже должен понимать о чем вы говорите.

Каллум перевёл разговор. Не дословно. Сказал, что Брогар согласился осматривать только вещи и не искать тайник.

Отец выслушал и покачал головой.

— Ты никуда не пойдёшь с ним один.

— Мне нужно достать вещи.

— Я пойду с тобой.

— Тогда не достану.

Дуглас застыл.

Каллум едва не отступил. Но если отец войдёт вместе с ним, придётся либо показать появление предметов из пустоты, либо признаться в хранилище.

— Я вернусь через несколько минут, — сказал он. — Брогар останется здесь. Ты можешь стоять за дверью.

— Где ты их возьмёшь?

— Я не скажу.

Отец смотрел на него долго и тяжело.

— После всего, что мы сейчас узнали?

— Именно поэтому.

Каллум услышал собственные слова и понял, насколько жестоко они звучат. Мать тоже поняла.

— Ты всё ещё нам не доверяешь, — сказала она.

— Доверяю.

— Нет.

Он хотел возразить, но не смог.

— Есть вещи, которые нельзя рассказать, — произнёс Каллум. — Не потому, что вы плохие. Потому что после этого вы уже не сможете их не знать.

Мойра посмотрела на Брогара, затем на сына.

Угроза изменения памяти всё ещё стояла между ними.

— Пять минут, — сказал Дуглас. — Дверь не запираешь.

Каллум кивнул.

Отец вывел Брогара во двор. Мойра осталась у порога, следя одновременно за взыскателем и сыном.

Каллум прикрыл дверь, оставив щель шириной в ладонь. Подошёл к дальнему ящику, поднял крышку и сделал вид, что отодвигает деревянные детали.

Потом вызвал хранилище.

Белое окно возникло без звука.

За дверью стояли родители. В нескольких шагах ждал гоблин, пришедший по следу чужих клейм.

Каллум впервые открывал хранилище, зная, что все они смотрят в его сторону.

Он выбрал пробойник.

Холодный металл лёг в ладонь.

Глава 25

Каллум положил пробойник в пустой ящик.

Следом достал клещи и ручную дрель. Три изделия частных мастеров. Затем латунную табличку, короткую цепь и два боковых крюка, снятых с вагонетки.

Семь предметов.

Он пересчитал их дважды.

Белое окно хранилища оставалось перед глазами. Внутри лежали остальные инструменты, документы, монеты, куски металла, телефон Картера и вещи, никак не связанные с рудником. Одно признание могло превратить всё это в чужую опись.

Каллум закрыл хранилище.

Предметы лежали на дне обычного деревянного ящика. Со стороны казалось, что он достал их из тайника под наваленными обрезками.

Он взялся за боковые ручки.

Ящик оказался тяжелее, чем ожидалось. Дрель перекатилась и ударила по цепи. За дверью сразу раздался голос отца:

— Каллум?

— Всё нормально.

Отец дёрнул дверь, но оставленная щель не позволила заглянуть внутрь.

— Открой.

Каллум подтянул ящик к двери ногой и распахнул створку.

Дуглас стоял так близко, что едва не получил краем по колену. Он сразу заглянул внутрь. Мойра появилась из-за его плеча.

Брогар ждал в нескольких шагах под дождём.

Человеческая маска снова делала его почти обычным, но теперь никто в семье не мог смотреть на неё как прежде. Каллум видел не широкое лицо, а скрытые под ним острые черты. Отец, кажется, тоже: его взгляд то и дело задерживался на руках взыскателя.

— Это всё? — спросил Дуглас.

— Всё, что отозвалось на клеймо.

Каллум не сказал «всё, что я вынес».

Брогар услышал разницу. По едва заметному движению губ Каллум понял: взыскатель оценил формулировку.

— Поставь ящик на верстак, — сказал он.

— Вы останетесь у входа, — напомнил Дуглас.

Брогар посмотрел на тяжёлый верстак, затем на отца, явно оценив буквальность запрета.

— Тогда вынесите верстак наружу.

Отец недобро посмотрел на него.

Каллум поставил ящик на табурет в двух шагах от двери.

— Здесь.

Брогар подошёл, но не потянулся к вещам. Сначала вынул цепь с семью поисковыми пластинами и разложил её на перевёрнутой крышке ящика.

Пластинки ожили.

Не резко. Каждая дрогнула и медленно повернулась к соответствующему предмету. Три потянулись к инструментам. Остальные четыре — к табличке, цепи и крюкам.

Мойра отступила на полшага. Дуглас остался на месте, хотя плечи снова напряглись.

— Они двигаются сами, — прошептала мать.

— Это копии пробуждённых клейм, — объяснил Брогар. — Они ищут первоначальный знак, пока сохраняется отзвук.

Мойра не приблизилась, только наклонилась, стараясь понять, не тянет ли пластины невидимая нить.

— А потом перестанут?

— Со временем.

Одна из пластин мелко задрожала, словно подтверждая, что отзвук уже слабеет.

— Через сколько? — Она перевела взгляд с цепи на взыскателя.

— Зависит от изделия, расстояния и силы попытки заменить клеймо.

Дуглас посмотрел на Каллума.

— Сколько раз ты бил?

— Некоторые дважды.

Дуглас медленно выдохнул через нос.

— Конечно. Одного удара тебе никогда не хватает.

В двух фразах поместилось всё отцовское раздражение.

Брогар надел тонкие серые перчатки. Первым взял пробойник. Повернул под светом, коснулся угловатого знака раскрытых клещей и произнёс несколько слов на гоббледуке.

Каллум понял формулу осмотра:

— Вижу руку мастера. Не называю своей. Не повреждаю. Возвращаю в прежнем виде.

— Что он сказал? — спросила Мойра.

Каллум перевёл.

Отец нахмурился.

— Почему нельзя сказать по-английски?

— Потому что формула существует дольше английского названия банка, — ответил Брогар. — И потому что этот инструмент создавал гоблин.

Он взвесил пробойник на ладони, проверил рабочий конец и положил обратно.

Клещи осматривал дольше. Их клеймо — круг из пяти зубцов — взыскатель провёл пальцем дважды.

— Знаете мастера? — спросил Каллум.

— Нет.

Брогар повернул клещи так, чтобы знак оказался прямо под светом.

— Тогда откуда знаете, что знак настоящий?

— По тому, как металл удерживает его. Поддельное клеймо лежит на поверхности. Настоящее продолжается внутри изделия.

Каллум вспомнил тёмную линию, которая оставалась в древесине после снятого слоя.

— Моё тоже уходило глубже поверхности.

— Твоё клеймо необычно.

Он чуть подался к Брогару.

— Но настоящее?

Брогар поднял глаза.

— Настоящее настолько, насколько может быть настоящим знак без имени, мастерской и признанного права.

Ответ не понравился Каллуму.

— Значит, если никто не признал, оно ничего не стоит?

— Оно стоит ровно столько, сколько готов защищать оставивший его владелец.

Отец посмотрел на стальной стержень, оставшийся возле лампы.

— Ему десять лет.

— Я заметил.

Отец положил ладонь на край ящика, отделяя сына от взыскателя.

— Тогда не разговаривайте с ним так, будто предлагаете защищать что-то от вас.

Брогар положил клещи.

— Я объясняю правила, которыми он уже попытался воспользоваться.

Дуглас хотел ответить, но Мойра коснулась его локтя.

— Пусть закончит осмотр.

Третьей стала дрель.

В человеческих руках Брогара необычный инструмент выглядел почти игрушечным. Взыскатель взялся за кольцевой механизм, коротко повернул рукоять и отпустил. Тяжёлое кольцо продолжило вращаться.

Один оборот.

Второй.

Третий.

Брогар остановил его пальцем.

— Где находилась мастерская?

— Я уже сказал: её больше нет.

Брогар удержал вращающееся кольцо дрели одним пальцем.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Взыскатель произнёс несколько слов на гоббледуке, слишком быстро для родителей:

— Такое удержание движения не использовали в британских рудниках.

Каллум посмотрел на дрель.

— Значит, мастер был не британским.

— Возможно.

Каллум проследил за последним оборотом кольца и не позволил взыскателю отделаться первым ответом.

— Или старым.

— Возможно.

Каллум дождался, пока Брогар снова посмотрит на него.

— Или вы просто не знаете.

Угол рта Брогара дёрнулся.

— Теперь ты понимаешь служителя Палаты лучше, чем хотел бы.

Это была почти шутка, но никто из людей её не понял.

Брогар вернул дрель в ящик.

— Эти три изделия принадлежат частным мастерам. Ни одно не отмечено Гринготтсом. Банк не имеет права их изымать.

Каллум сразу придвинул инструменты к себе.

— Значит, они остаются у меня.

— Я сказал только, что их не может забрать банк.

Каллум накрыл инструменты ладонями, словно Брогар уже собирался передать их невидимому владельцу.

— Мастеров здесь нет.

— Отсутствие мастера не превращает его работу в твою.

Каллум подтянул ящик ближе к коленям.

— А если мастер умер?

— Тогда право переходит наследникам мастерской.

Взыскатель говорил терпеливо, как с ребёнком, который пытается найти дыру в давно известном правиле. Именно это Каллума и раздражало.

— А если мастерской больше нет?

— Это устанавливает суд.

Каллум указал на три разных клейма.

— Какой суд будет искать наследников людей, которых вы даже не знаете?

Брогар посмотрел на него тяжело.

— Гоблинов.

— Наследников гоблинов, — исправился Каллум.

Человеческая маска не передала выражения взыскателя полностью, но в серых глазах появился холод.

— Ты быстро учишься осторожным словам.

Мойра сжала пальцы на краю передника.

Брогар взял латунную табличку.

Поисковая пластина на крышке резко повернулась. Остальные банковские пластины тоже дрогнули, но слабее.

Взыскатель повторил формулу осмотра. Затем провёл большим пальцем по башне над расходящимися линиями.

— Клеймо Гринготтса.

— Это мы уже слышали, — сказал Дуглас. — Что оно означает?

Брогар повернул табличку башней к семье.

— Что изделие изготовлено для банка, принято банком и не выбыло из его собственности.

— Оно лежало в заброшенном месте.

Дуглас провёл ногтем по тёмному краю металла.

— Это не меняет владельца.

— Если я найду в поле чужую задвижку, а хозяин объявится через год, я верну её. Но сначала он докажет, что она его.

Брогар повернул табличку знаком к нему.

— Вот доказательство.

— Для вас.

Дуглас не прикоснулся к табличке. Его взгляд задержался на чужом знаке, но выражение лица не изменилось.

— Для любого гоблинского суда.

— Мы не в гоблинском суде.

Брогар убрал ладонь с таблички, оставляя её между ними.

— Поэтому я осматриваю, а не забираю силой.

Они смотрели друг на друга через ящик.

Каллум впервые увидел в отце человека, который мог спорить с невозможным существом почти так же, как с соседом из-за границы пастбища. Не потому, что перестал бояться. Рука Дугласа всё ещё была сжата в кулак. Просто страх не отменял для него необходимости защищать дом.

— У таблички есть номер, — продолжил Брогар. — Он сохранился не полностью. В ближайших описях такого номера нет.

Каллум сразу ухватился за слова:

— Значит, вы не можете доказать, что это ваш предмет.

— Клеймо доказывает принадлежность.

Каллум постучал ногтем возле повреждённого номера.

— А номер не находится.

— Описи Гринготтса старше некоторых человеческих государств. Не все лежат в ближайшем шкафу.

Каллум посмотрел на стёртые цифры, от которых осталось меньше половины.

— Пока не нашли, вы не знаете, откуда она.

— Не знаю.

Прямой ответ заставил Каллума на мгновение замолчать, но отступать он не собирался.

— И всё равно хотите забрать.

— Хочу вернуть в банк до установления происхождения.

Каллум представил бесконечные подземные хранилища, где его находка исчезнет среди тысяч других.

— Тогда она исчезнет в вашем хранилище, и я больше её не увижу.

Брогар положил табличку на крышку.

— Ты предлагаешь оставить банковское имущество у ребёнка, который пытался заменить наше клеймо.

— Я не знал, что оно там есть.

Брогар коснулся двух едва различимых вмятин.

— Незнание объясняет первый удар. Второй ты нанёс намеренно.

Каллум покраснел.

Отец повернулся к нему.

— Второй?

— Хотел проверить.

Дуглас прикрыл глаза.

— Конечно.

Мойра неожиданно спросила:

— Если он отдаст вещи, что получит взамен?

Брогар посмотрел на неё.

— Они не его.

— Он вынес их из места, которого больше нет. Сохранил. Не продал и не сломал. Если бы оставил там, вы бы их нашли?

Брогар посмотрел на погнутый крюк и не стал уклоняться.

— Нет.

Мойра расправила плечи.

— Значит, благодаря ему они вернутся.

Взыскатель молчал.

Мойра не отвела взгляда.

— В человеческом мире за найденное иногда полагается вознаграждение.

— В гоблинском тоже, — сказал Каллум на гоббледуке.

Брогар резко посмотрел на него.

Знание языка принесло вместе с собой не готовый свод законов, а множество привычных представлений. Каллум не знал размеров награды и порядка подачи требований. Но понимал главное: возвращение утраченной работы не считалось пустой услугой.

— За возвращение без принуждения, — продолжил он. — И за сохранение вещи.

— Ты пытался переклеймить её.

Уши Каллума вспыхнули, однако он не отступил от ящика.

— Не повредил.

— Потому что клеймо не позволило.

Каллум упрямо поднял подбородок.

— Всё равно не повредил.

Брогар очень тихо выдохнул через нос.

— Ты торгуешься о награде, пока решается вопрос о памяти твоей семьи.

Стыд обжёг Каллума. Он посмотрел на мать.

Мойра выглядела испуганной, усталой и одновременно упрямой.

— Эти вопросы не должны зависеть друг от друга, — сказала она.

Брогар перевёл взгляд на неё.

— Не должны.

— Тогда не соединяйте их.

Несколько мгновений взыскатель молчал. Потом коротко склонил голову.

— Справедливо.

Он осмотрел цепь и оба крюка. На каждом проступала та же башня, но номера различались. Один крюк оказался погнут. Второй сохранил тёмную полосу возле основания.

— Четыре изделия принимаются на временное хранение Гринготтсом до установления описи, — произнёс Брогар. — Я выдам расписку с описанием состояния. Требование о вознаграждении будет приложено к делу.

— Сколько? — спросил Каллум.

Взыскатель уже потянулся за бумагой, но остановился.

— Решит оценщик.

— Кто выбирает оценщика?

Брогар достал перо и проверил острие.

— Банк.

— Значит, банк будет решать, сколько банк должен мне.

На этот раз в голосе Брогара прозвучала сухая насмешка:

— Именно так работают банки.

Дуглас неожиданно кашлянул. Каллум не понял, подавил он смешок или раздражение.

— Расписку мы сначала прочитаем, — сказал отец.

— Разумеется.

Брогар достал плотный серый лист, металлическое перо и маленькую чернильницу. Писал стоя, положив бумагу на крышку ящика. Сначала вывел несколько строк на гоббледуке, ниже — тот же текст по-английски.

Каллум читал обе версии одновременно.

Тексты различались.

В английском говорилось о четырёх металлических предметах, принятых представителем банка. В гоблинском уточнялось, что принимающий признаёт сохранность первоначального клейма, отсутствие намеренного повреждения и требование нашедшего о вознаграждении.

— Здесь не одинаково, — сказал Каллум.

Перо остановилось.

Брогар поднял глаза от листа. В его человеческом лице появилась едва заметная досада.

— Смысл одинаков.

— Нет. — Каллум указал на соответствующие строки, не касаясь ещё влажных чернил. — В английском нет слов о неповреждённом клейме и награде.

Дуглас протянул руку.

— Дайте.

Брогар передал лист.

Отец прочитал английскую часть, хотя гоблинские строки для него оставались набором углов.

— Добавьте всё, что написали сверху.

— Английский перевод станет длиннее.

Дуглас перевернул лист и показал пустую оборотную сторону.

— Бумаги хватит.

Брогар посмотрел на Каллума.

— Ты уверен, что получил язык только после исчезновения мастерской?

— Да.

Брогар ещё мгновение изучал его лицо, затем снова окунул перо.

— Это был не комплимент.

Он дописал необходимые строки.

Каллум проверил перевод ещё раз. Теперь обе версии совпадали настолько, насколько позволяли разные значения слова «владение». Дуглас потребовал указать количество предметов, материал и заметные повреждения.

В расписке появились:

латунная табличка с частично сохранившимся номером;

короткая цепь из тёмного сплава;

два боковых крюка, один из которых был погнут;

четыре клейма Гринготтса;

отсутствие новых знаков на поверхности.

Последняя строка особенно понравилась Каллуму.

Брогар поставил внизу зубчатую печать. Дуглас расписался рядом. Каллум тоже хотел, но отец остановил его.

— Ты несовершеннолетний.

— В гоблинском споре возраст считают иначе, — заметил Брогар.

Дуглас накрыл свободное место для подписи ладонью.

— Сегодня будем считать по-нашему.

Взыскатель не возразил.

Четыре банковских предмета он завернул в плотную ткань и убрал в узкую сумку, которая не могла вместить их по внешнему размеру. Цепь исчезла внутри первой. Затем крюки. Последней — широкая табличка.

Каллум смотрел особенно внимательно.

Сумка не изменилась.

Брогар заметил его интерес.

— Нет, — сказал он.

— Я ничего не спросил.

Брогар затянул ремень сумки.

— Поэтому отвечаю заранее.

Каллум почти улыбнулся, но взгляд матери остановил его.

Оставались три частных инструмента.

— Их я не забираю, — сказал взыскатель. — Но до выяснения происхождения не пытайся снова ставить на них своё клеймо.

— Почему?

Брогар собрал три поисковые пластины и прижал их большим пальцем к цепи.

— Следующий отзвук сочтут намеренным.

— И что тогда?

Взыскатель собрал цепь в кулак, и пластины глухо звякнули.

— Приеду не я.

Этого оказалось достаточно.

Брогар снял перчатки и снова достал книжицу.

— Теперь о памяти.

Дуглас встал ближе к семье.

— Мы ни на что не соглашались.

— Согласие на изменение памяти обычно не спрашивают.

Мойра побледнела.

— Вы обещали пока этого не делать.

— Я не обещал. Я объяснил основание для отсрочки.

Брогар раскрыл книжицу на чистой странице.

— Я зафиксирую, что семья Маклейн осведомлена о существовании магии в связи с несовершеннолетним, подвергшимся неопределённому магическому воздействию. До рассмотрения записи никто не имеет права изменять ваши воспоминания без отдельного распоряжения.

— Сколько продлится рассмотрение? — спросил Дуглас.

Брогар задержал палец над чистой строкой.

— Не знаю.

Отец медленно сложил руки на груди.

— День?

— Возможно, — ответил Брогар.

Дуглас не изменил позы и продолжил отсчитывать сроки, как при споре о просроченном долге.

— Месяц?

— Тоже возможно.

У Мойры дрогнули губы, но следующий вопрос снова задал отец.

— Год?

— Если чиновник потеряет бумагу.

Отец посмотрел на него с такой яростью, что Брогар добавил:

— Я подам запись лично.

— Почему мы должны вам верить?

Взыскатель указал на расписку.

— Потому что теперь у вас есть документ с моим именем и клеймом отдела. Если с вашей семьёй произойдёт несанкционированное вмешательство, ответственность ляжет на меня.

— Очень утешает, — сказала Мойра. — Особенно после того, как мы забудем, кому жаловаться.

Брогар задержал на ней взгляд.

— Поэтому сохраните расписку.

Каллум вдруг понял, что мать больше не смотрит на него как на ребёнка, которого нужно увести от страшного гостя. Она стояла рядом с отцом и спорила с существом из другого мира о памяти всей семьи.

Из-за него.

От этого хотелось одновременно спрятаться и вцепиться в неё, как после рудника.

— Есть условие, — продолжил Брогар. — До решения вы никому не рассказываете об увиденном. Не показываете предметы. Не пытаетесь искать входы в магические поселения. Если произойдёт новое проявление, сообщаете через банк.

— Как? — спросил Дуглас. — Напишем на конверте «гоблину под землёй»?

Брогар достал небольшую квадратную пластинку. На одной стороне находилась башня Гринготтса, на другой — его личное клеймо: три коротких линии над раскрытой ладонью.

— Нагреть над пламенем и назвать моё имя.

Он положил пластинку на крышку ящика.

Каллум не прикоснулся.

— Она тоже будет показывать, где мы?

— Только если вызовете меня.

Каллум не сводил глаз с личного клейма Брогара.

— А сейчас?

— Сейчас я уже знаю, где вы живёте.

Ответ был неприятным, зато честным.

Дуглас взял пластинку и завернул её в расписку.

— Закончили?

Брогар посмотрел на Каллума.

— Нет.

Отец снова напрягся.

— Что ещё?

— Я должен выяснить источник гоббледука и происхождение мастерской.

Дуглас снова встал между сыном и взыскателем.

— Он уже рассказал всё, что знает.

— Он рассказал всё, что решил рассказать при вас.

Каллум почувствовал, как родители одновременно посмотрели на него.

Брогар продолжил:

— Я не стану допрашивать его сегодня. Но вопрос не исчез.

— Когда вернётесь? — спросила Мойра.

Она держала Эйлин за плечо и всё же смотрела только на Брогара.

— Когда архив подтвердит номера или когда будет принято решение об осведомлённости семьи.

— Один?

Брогар застегнул последнюю пряжку.

— Если повезёт.

Дугласу ответ не понравился.

Брогар застегнул сумку, убрал цепь поисковых пластин и поднял воротник пальто.

— Не используйте банковский жетон без необходимости.

— А если сюда придут те, кто хочет стереть память? — спросил Каллум.

Взыскатель остановился.

— Тогда используй сразу.

Он произнёс это на гоббледуке.

Родители не поняли, но Каллум услышал оттенок, которого не было в английском: не совет и не приказ. Личное обязательство ответить.

Брогар снова стал чужим низкорослым мужчиной, уходившим под холодным дождём. Он пересёк двор, не оглянулся и вскоре исчез за каменной стеной.

Семья осталась возле мастерской.

Дуглас дождался, пока шаги стихнут, затем закрыл дверь и опустил крючок.

— Эйлин одна в доме, — сказала Мойра.

Они вернулись все вместе.

Эйлин сидела на нижней ступеньке лестницы, обхватив колени. Услышав дверь, вскочила и бросилась к матери.

— Он ушёл?

— Ушёл.

Эйлин выглянула из-за материнского плеча в сторону двери.

— Он снова стал человеком?

Мойра присела перед ней.

— Он выглядел человеком. Но человеком не был.

— Он придёт ночью?

Мойра прижала дочь ближе.

— Нет.

Мать ответила слишком быстро. Эйлин услышала неуверенность и прижалась крепче.

Каллум стоял у двери, мокрый только с одной стороны, и не знал, можно ли подойти.

Сестра заметила его.

— Ты знал?

— Что он гоблин? Нет.

Эйлин вытерла щёку краем рукава и посмотрела на брата с обидой, которая постепенно вытесняла страх.

— А язык знал.

— Знал, — признался Каллум.

Эйлин перестала теребить деревянное ухо овцы.

— Почему мне не сказал? — Она стиснула деревянную овцу обеими руками.

Вопрос оказался тяжелее всех вопросов Брогара.

— Потому что это был секрет.

— Я умею хранить секреты.

Каллум вспомнил мел на кухонной двери, тайком взятые инструменты и десятки разговоров, которые Эйлин повторяла матери через пять минут.

Но сейчас смеяться не хотелось.

— Этот был опасный.

— Для меня?

Каллум присел, чтобы не смотреть на сестру сверху.

— Для всех.

Эйлин посмотрела на родителей.

— Мне сотрут память?

Мойра закрыла глаза.

— Нет, — сказал Каллум.

Он произнёс это прежде, чем кто-либо успел остановить.

— Не позволю.

Дуглас медленно повернулся к нему.

— Ты сегодня уже достаточно решил за всю семью.

Каллум замолчал.

Отец снял мокрую куртку, повесил возле двери и положил свёрнутую расписку на высокий шкаф, куда Эйлин не могла дотянуться.

— Садитесь за стол.

Никто не спросил зачем.

Мойра поставила чайник. Руки у неё дрожали, и крышка дважды звякнула о край. Дуглас сел напротив Каллума. Эйлин устроилась возле матери, не отпуская её юбку.

Несколько минут слышался только огонь.

Каллум смотрел на деревянную столешницу. Здесь утром стояла подаренная овца. Здесь отец показывал ему складной метр. Обычный дом ещё сохранял прежний вид, но теперь каждый предмет казался частью жизни, которую могли вырезать из памяти одним чужим решением.

Только бы они не спросили о системе.

Мысль прозвучала почти как просьба.

Отец положил ладони на стол.

— Сегодня ты рассказал нам о подземной мастерской.

Каллум кивнул.

— О существах, которые на тебя напали.

Ещё один кивок.

— О языке, который появился у тебя неизвестно откуда.

Каллум заставил себя посмотреть отцу в лицо.

— Да.

— Я не верю, что это всё.

Мать поставила перед ними кружки, но не села.

— Я тоже, — сказала она.

В груди у Каллума всё сжалось.

Дуглас говорил медленно:

— Сегодня мы не станем вытягивать из тебя каждое слово. Эйлин напугана. Твоя мать напугана. Я тоже напуган, хотя мне это не нравится.

Он сделал паузу.

— Но с этого дня ты больше не уходишь один туда, откуда можешь не вернуться. Не приносишь в дом неизвестные вещи, не проверив, могут ли они причинить вред. И если снова услышишь голос, увидишь проход или встретишь кого-то вроде этого Брогара — зовёшь нас.

Каллум опустил взгляд.

Первое условие можно было выполнить, если больше не выпадет подземелье.

Второе — почти невозможно. Гача не сопровождала предметы предупреждениями.

Третье означало отказаться от тайны при первом же новом событии.

— Я постараюсь, — сказал он.

Отец ударил ладонью по столу.

Кружки вздрогнули.

— Не постараешься. Пообещаешь.

Каллум вздрогнул вместе с ними.

Мойра наконец села.

— Дуглас.

— Он ходил туда после нападения. Один. Потом два года молчал.

Мойра поставила ладонь на стол между мужем и сыном.

— Я знаю.

— Тогда не проси меня говорить мягче.

Мать посмотрела на Каллума.

— Обещай то, что действительно можешь выполнить.

Это было хуже отцовского требования.

Каллум долго молчал.

— Если появится опасность, которую я не понимаю, я скажу.

— До того, как полезешь проверять? — спросил Дуглас.

Каллум провёл пальцем по краю кружки, избегая отцовского взгляда.

— Когда пойму, что она опасна.

— Это не одно и то же.

Каллум наконец поднял глаза.

— Другого я не обещаю.

Отец откинулся на спинку стула. Его лицо стало жёстким.

Каллум ожидал запрета на мастерскую.

Дуглас посмотрел на Мойру. Между ними прошёл безмолвный разговор, слишком долгий и привычный, чтобы дети могли в него вмешаться.

— Сегодня мастерскую закроем, — сказал отец. — Ключ останется у меня.

У Каллума похолодели пальцы.

— На сколько?

Дуглас провёл ладонью по столу, собирая рассыпанные крошки, хотя обычно оставлял это матери.

— Пока не решим, что делать дальше.

— Но там мои вещи, — возразил Каллум и сам услышал, насколько слабо это звучит после всего рассказанного.

Дуглас убрал ключ в ладонь.

— Именно поэтому дверь и будет закрыта.

Каллум вскочил.

— Вы не можете.

— Можем.

Каллум шагнул из-за стола, но отец не отступил.

— Брогар сказал, что место хранения не относится к его требованию.

— Я не Брогар. Я твой отец.

Слова остановили Каллума.

Дуглас тоже поднялся.

— Ты хотел, чтобы мы считали тебя достаточно взрослым для собственной мастерской. Взрослому доверяют не потому, что он хорошо прячет опасность. Завтра поговорим снова.

Он вышел из кухни.

Через минуту со двора донёсся металлический щелчок нового замка.

Каллум остался стоять возле стола.

Хранилище по-прежнему отзывалось рядом с сознанием. Телефон, инструменты и документы находились не в мастерской. Отец мог запереть дверь, но не мог отнять главное.

Эта мысль принесла облегчение.

И сразу после него — стыд.

* * *

Спасибо, что читаете эту историю! :)

Возможно, будут моменты, когда я не смогу публиковать главы в таком же объёме или выкладывать их регулярно. Заранее прошу прощения и спасибо за понимание.

Оставляйте комментарии если есть какие-либо замечания или просто делитесь своим мнением, мне очень приятно вас всех читать :)

Глава 26

В Гринготтсе не было дождя.

Под землёй не существовало погоды — только сквозняки из глубоких шахт, сухой холод древнего камня и приглушённый металлический гул, не умолкавший даже ночью. Где-то в толще скал катились вагонетки. Дрожь от тяжёлых колёс пробегала по полу, и узкие язычки пламени в бронзовых светильниках едва заметно склонялись, хотя воздух в коридоре казался неподвижным.

Брогар вернулся через служебный вход.

Человеческий облик он снял ещё в первой караульной комнате. Маскировочный амулет лёг в глубокую приёмную выемку, бронзовая пластинка мигнула тусклым зелёным светом, и на плотной желтоватой странице журнала проступило его имя. Дежурный скользнул равнодушным взглядом по записи, затем покосился на узкую дорожную сумку взыскателя.

— Шотландия? — лениво спросил он.

— Шотландия.

— Нашёл пропажу?

Брогар задержался у решётки.

— Если бы я знал, что именно пропало, поручение называлось бы розыском, а не проверкой отзвука.

Дежурный оскалился, показав мелкие острые зубы.

— Значит, не нашёл.

— Я принёс четыре изделия, которых нет ни в одной доступной описи. Если собираешься и дальше рассуждать о моём поручении, делай это хотя бы там, где тебя никто не услышит.

Улыбка дежурного исчезла. Решётка поднялась быстрее, чем требовал механизм.

Брогар прошёл внутрь.

К своему столу он не направился и дорожный отчёт сдавать не стал. Четырём завёрнутым изделиям было не место среди повседневных дел отдела: их клейма уже пробудили поисковую цепь, а если положить находки рядом с другими отмеченными вещами, откликнуться могли десятки соседних шкафов. Взыскатель спустился ещё на два уровня, миновал ярко освещённые расчётные залы и свернул в старую часть банка. Здесь потолки нависали ниже, каменные стены были почти чёрными, а тяжёлые железные двери не имели ручек, рассчитанных на человеческую ладонь.

Над одной из них серебром было выведено:

ПАЛАТА ВОЗВРАТА И СПОРНОГО ВЛАДЕНИЯ

Ниже чья-то упрямая рука много лет назад процарапала: «Ничто созданное не становится бесхозным».

Брогар постучал трижды, выдержал паузу и добавил четвёртый удар.

Изнутри щёлкнул замок.

— Если ты принёс ещё одну серебряную ложку, найденную волшебником в чулане покойной тётушки, верни её наследникам, — донёсся из глубины комнаты хрипловатый голос Крагнира. — Их род, похоже, никогда не пресечётся, а моё терпение уже иссякло.

— Ложек нет.

— Тогда входи. И прикрой дверь: архивариусы опять жалуются, что сквозняк листает описи без их разрешения. Можно подумать, от этого записи станут хоть немного понятнее.

Крагнир сидел за длинным, отполированным столом из чёрного камня. Он был старше Брогара почти на столетие, хотя человеческий глаз едва ли сумел бы это определить. Возраст выдавали не морщины, а потускневшие кончики заострённых ушей, узловатые суставы пальцев и тяжёлая неподвижность взгляда. Молодые гоблины торопились показать окружающим, что заметили каждую мелочь. Крагниру не требовалось ничего доказывать: перед его столом начинали оправдываться прежде, чем он задавал первый вопрос.

Перед ним лежала раскрытая жалоба. Судя по подписи, владелец волшебной лавки требовал признать купленный у гоблина замок своей полной собственностью вместе с правом переплавки.

Крагнир прижал документ прессом.

— Жалоба от шотландского фермера уже поступила?

— Пока нет.

— Стало быть, ты либо проявил невиданную учтивость, либо фермер ещё не сообразил, кому подать жалобу. Во второе мне поверить легче.

Брогар не ответил. Он положил сумку на стол, развязал ремни и по одному вынул латунную табличку, короткую цепь и два боковых крюка.

Насмешка исчезла с лица начальника.

Крагнир не прикоснулся к находкам сразу. Он отодвинул человеческую жалобу, тщательно вытер перо, освободил середину стола и лишь затем привычным, неторопливым движением натянул тонкие серые перчатки.

— Четыре отзвука из семи, — произнёс он, разглядывая предметы. — Остальные три где?

— Частные клейма. Оснований для взыскания от имени банка не было.

— Я спросил, где они, Брогар.

— Остались у держателя.

Крагнир медленно поднял голову.

— У какого держателя?

Брогар достал расписку и расправил её рядом с табличкой.

— Каллум Маклейн. Десять лет. Маггл. Сын шотландского овцевода, живёт с родителями и младшей сестрой.

Несколько мгновений Крагнир смотрел на него, словно ожидал продолжения, которое превратит услышанное во что-нибудь разумное.

— Ты привёз мне банковские изделия, которые пытался переклеймить десятилетний сын овцевода?

— И три изделия частных мастеров, — напомнил Брогар.

— Благодарю за уточнение, — язвительно произнёс Крагнир. — Теперь всё случившееся сразу приобрело вид самого заурядного банковского дела.

Он взял латунную табличку. Под длинным ногтем проступила башня Гринготтса, а от неё разошлись тонкие линии. Знак был старым, глубоким и несомненным. Ни один служащий банка не перепутал бы его с подделкой.

Однако рядом не было ни номера мастерской, ни даты приёмки. Лишь повреждённый ряд угловатых насечек, из которых уцелела примерно половина.

— Где мальчик взял это?

— В ремонтной мастерской при руднике.

Крагнир перевернул табличку.

— Как назывался рудник? — спросил он, не отрывая взгляда от повреждённых насечек.

— Не установлено.

— Местонахождение.

— Не установлено.

— Владелец.

— Не установлен.

Начальник положил табличку на стол с преувеличенной осторожностью.

— Редкое достижение, — негромко заметил начальник. — Ты вернулся из поездки, не получив ни одного ответа на вопросы, с которыми отправлялся в путь.

Брогар пропустил укол мимо ушей.

— Мастерская исчезла после смерти последнего из поселившихся там пикси. Мальчик утверждает, что попасть туда больше невозможно.

— Пикси жили в гоблинской мастерской?

— Корнуэльские. Несколько десятков. Они устроили там гнездо уже после того, как место забросили.

Крагнир впервые моргнул и снова посмотрел на лежавшие перед ним детали, словно те могли объяснить столь нелепое соседство.

— Несколько десятков пикси напали на десятилетнего маггла, а он остался жив, вернулся к последнему раненому существу и после его смерти успел вынести инструменты и банковские детали до закрытия мастерской.

— На момент нападения ему было восемь.

Крагнир откинулся на спинку кресла. Древесина негромко скрипнула.

— Естественно, — устало отозвался Крагнир. — А я уже было решил, что в этом деле сохранится хоть что-нибудь правдоподобное.

Он потянул к себе расписку. Английскую часть прочитал быстро, на гоббледуке задержался дольше.

— Ты вписал требование о вознаграждении.

— Держатель потребовал его включить.

— На английском?

— На гоббледуке. Затем заметил, что в английском переводе пропущены два условия, и отказался передавать имущество, пока оба текста не привели в соответствие.

Пальцы Крагнира замерли на краю листа.

— Повтори, — резко приказал он.

— Он прочитал обе части расписки. Указал на различие между сохранением вещи и признанием сохранности первоначального клейма. После этого его отец потребовал дословно внести условия в английский текст.

Старший гоблин перечитал документ. Теперь он изучал его не как начальник, проверяющий работу подчинённого, а как опытный мастер, заметивший на знакомом металле след неизвестного резца.

— Кто учил мальчика?

— По его словам, никто.

— Я спросил не о том, что он сказал своим человеческим родителям.

— Я не повторяю его объяснение. Я говорю о том, что услышал сам. Он владеет языком слишком хорошо для того, кто просто выучил несколько фраз. Узнал формулу осмотра, закончил пословицу о руке мастера, различает право изготовителя, владение и временное хранение. При этом до моего визита никогда не видел гоблина.

Крагнир коротко постучал ногтем по расписке.

— Никогда не видел или убедил тебя, что никогда не видел?

— Его младшая сестра спросила, человек ли я. Мать попыталась закрыть собой обоих детей. Отец держал молоток так, будто намеревался решить им международный спор. Они не притворялись.

— Люди иногда притворяются убедительно.

— Не когда впервые видят снятый покров.

Крагнир вскинул глаза.

В Палате возврата стало особенно тихо. Из глубины банка по-прежнему доносился мерный гул вагонеток, но теперь каждый далёкий удар колёс отчётливо проходил сквозь каменный пол.

— Ты снял человеческий покров перед четырьмя магглами.

— Иначе отец выставил бы меня за дверь, и проверка на этом закончилась бы.

— Иногда законченный разговор лучше международного нарушения.

— Иногда, — согласился Брогар. — Но не тогда, когда человеческий ребёнок непостижимым образом получает знание нашего языка, а в его руках оказываются изделия с клеймом банка.

Крагнир медленно стянул одну перчатку. Он всегда делал так, когда хотел дать собеседнику время понять собственную ошибку. Брогар молчал.

— Министерство уже уведомлено?

— Нет.

— Значит, к нарушению ты добавил сокрытие.

— Я зарегистрировал семью как необходимых свидетелей по делу о неустановленном воздействии на несовершеннолетнего держателя спорного имущества. До завершения банковской проверки изменение их памяти помешает установлению происхождения вещей.

Крагнир несколько долгих мгновений смотрел на подчинённого, потом откинул голову и негромко рассмеялся. В этом сухом, надтреснутом смехе не было ни капли веселья.

— Ты воспользовался исключением для свидетелей имущественного спора, чтобы Министерство не изменило память всей семье.

— Я применил действующее правило к обстоятельствам дела.

— Нет, Брогар. Ты вытащил из старых уложений правило, написанное для споров с ростовщиками, и прикрыл им семью магглов. Теперь мне придётся доказывать Министерству, что именно так его всегда и следовало понимать.

— Формулировка позволяет это сделать.

— Формулировка — позволяет. А вот чиновники редко прощают, когда их побеждают их же словами.

Начальник поднялся. Ростом он едва доставал Брогару до виска, однако тесная Палата словно сразу стала меньше. Крагнир медленно прошёл вдоль чёрного стола, поочерёдно касаясь каждого изделия обнажённым указательным пальцем. Под сухой сероватой кожей вспыхивали тонкие серебряные линии клейм и так же медленно угасали.

У первого крюка знак был чистым.

У второго — таким же.

Цепь отозвалась слабее, словно долго лежала возле чего-то, искажавшего металл.

Табличка ответила последней.

На краткий миг серебряные линии сложились не только в башню, но и в обрывок окружавшей её сложной вязи. Крагнир стремительно наклонился, задев широким рукавом край стола.

— Ты это видел?

— На ферме знак был неполным.

— Он и сейчас неполный. Но нижняя черта направлена влево.

Брогар приблизился. Для человека отличие ничего бы не значило. Для гоблина направление последней черты указывало не на мастера, а на порядок приёмки изделия.

— Так клеймили мастерские при внешних рудниках, — тихо сказал он.

— Так клеймили некоторые внешние мастерские, — поправил Крагнир. — До пересмотра правил.

— Насколько давно?

— Достаточно, чтобы я не отвечал по памяти и не позорил должность догадкой.

Он ударил ладонью по маленькому бронзовому гонгу.

На пороге появился архивариус — сухопарый сутулый гоблин с увеличительной линзой в потемневшей медной оправе над правым глазом. Его звали Рагнок Младший, хотя младше Крагнира он был всего на двенадцать лет и ненавидел всякое напоминание об этом.

— Нижние описи внешних мастерских, — распорядился Крагнир. — Знаки приёмки с левой завершающей чертой. Сопоставить сплавы, номера и назначение деталей.

Архивариус посмотрел на четыре предмета, затем на начальника.

— За какой срок?

— До того, как Министерство узнает, что Брогар показал настоящее лицо семье магглов.

Рагнок Младший перевёл линзу на взыскателя.

— Тогда следовало закончить ещё вчера, — невозмутимо заметил Рагнок Младший. — Сегодня Министерство уже вполне может знать.

— Вот поэтому и поторопись.

Архивариус завернул каждое изделие в отдельный кусок плотного тёмного полотна, оставив расписку на столе. С истёртой латунной табличкой он обращался бережнее, чем иные люди с новорождённым ребёнком. Тяжёлая дверь за ним закрылась почти беззвучно.

Крагнир вернулся в кресло.

— Теперь расскажи всё с самого начала. Не цитируй отчёт: его я прочту позже и без труда найду там пристойные слова, которыми ты прикрыл сомнительные решения. Мне нужно услышать, что ты увидел собственными глазами.

Брогар начал с фермы.

Он описал свежие следы детского клейма, тесную мастерскую с простыми досками и ржавыми гвоздями, отца, не позволившего чужаку переступить порог, бледную от тревоги мать, требовавшую объяснить, что именно могут отнять у её детей, и маленькую девочку, которая после разоблачения стала бояться человеческой маски сильнее настоящего лица.

О Каллуме он говорил дольше.

Не потому, что мальчик сделал больше остальных. Напротив, он всё время старался уступить как можно меньше: не сказать лишнего, не показать спрятанного, не отдать того, на что банк ещё не доказал права. У каждого его молчания была чёткая, заранее выбранная граница. Он боялся родителей, банка и потери тайника, однако даже страх не мешал ему вслушиваться в формулировки. Когда разговор касался собственности, ребёнок словно переставал замечать лица собеседников и следил уже только за их словами.

Крагнир выслушал, не перебивая.

— Он скрывает источник вещей, — сказал начальник, когда рассказ закончился.

— Несомненно.

— И ты оставил у него три гоблинских инструмента.

— Частные изделия, не заявленные владельцами. Изъять их означало бы нарушить то самое право мастеров, которое мы требуем признавать от людей.

— Не объясняй мне право мастеров. Я преподавал его тому, кто преподавал тебе.

— Тогда вы понимаете решение.

Крагнир прищурился.

— Я понимаю, почему ты так поступил. Это вовсе не означает, что твоё решение доставляет мне удовольствие.

Ответ архива пришёл через час.

Рагнок Младший вернулся не один. Следом за ним вошли оценщик металлов в тёмном кожаном переднике и хранитель старых обязательств, прижимавший к груди узкую книгу в медных застёжках. Оба выглядели мрачно и раздражённо — верный признак того, что находки действительно заслуживали внимания.

На чёрный камень одно за другим легли четыре плотно исписанных заключения.

Ни один номер не совпал с действующими британскими описями. Сплав крюков содержал примесь, которой не оказалось среди контрольных образцов. Цепь была выкована способом, известным банку, но пропорции металлов не соответствовали ни одной зарегистрированной мастерской. Старый знак приёмки действительно относился к внешним рудникам, однако сохранившаяся часть номера указывала на ряд, никогда не использовавшийся британским отделением.

— Подделка? — спросил Крагнир.

Оценщик оскорблённо поджал губы.

— Подделку наносят на поверхность. Здесь же клеймо составляет одно целое с металлом. Если перед нами обман, то совершил его мастер, имевший законное право ставить башню банка.

— Ошибка в описи?

Хранитель обязательств фыркнул.

— Четыре одинаковые ошибки на совершенно разных изделиях? С тем же успехом можно объявить ошибкой все наши описи разом.

— Некоторые посетители давно предлагают, — заметил Крагнир.

— Посетителям дают бланк жалобы. Мне вы задали вопрос.

Брогар сдержал невольную усмешку. Именно поэтому хранителя старых обязательств редко допускали в зал, где принимали людей.

Рагнок Младший положил поверх заключений лист с увеличенным изображением клейма.

— Эти вещи подлинные. Они изготовлены гоблинами для Гринготтса. Но не здесь, не в известной нам мастерской и, судя по примеси, не из руды, проходившей через наши склады.

Крагнир долго рассматривал рисунок.

— А частные клейма?

— Без самих инструментов я сравнил только слепки из цепи. Совпадений нет.

— Значит, мальчик либо нашёл мастерскую, которую банк потерял вместе со всеми записями… — начал начальник.

— Либо место не принадлежало нашему банку, — закончил Брогар.

Хранитель обязательств недовольно пошевелил ушами.

— На изделии стоит башня Гринготтса.

— Я вижу.

— Тогда оно принадлежало Гринготтсу.

— Я не спорю о владельце. Я говорю о месте.

В комнате воцарилось тяжёлое молчание.

Гоблины не любили предположений, которые нельзя было подтвердить записью в счётной книге. Ещё сильнее они не любили загадки, затрагивавшие сам Гринготтс: банк казался им незыблемым именно потому, что помнил каждый долг, каждое изделие и каждое данное обязательство.

Крагнир собрал заключения в ровную стопку.

— Мальчик должен приехать сюда.

— Министерский связной узнает о нём, как только имя появится в журнале посетителей.

— Рано или поздно он всё равно узнает. Лучше, если к тому времени на его столе уже будет лежать наш отчёт, а не одни министерские догадки.

— Родители не отпустят Каллума одного.

— И будут совершенно правы. После твоего вчерашнего визита я бы не доверил тебе даже козу, не говоря уже о ребёнке.

Брогар пропустил замечание.

— Отец поедет с ним. Если приглашение будет обращено к Дугласу Маклейну, а не к ребёнку.

Крагнир постучал краем стопки по столу, выравнивая листы.

— Ты уже продумал всю поездку и явился ко мне лишь за подписью.

— Я пришёл вернуть имущество.

— А вместе с имуществом невзначай принёс маггла, свободно говорящего на гоббледуке, рудник, которого нет ни в одной описи, и нарушение Статута.

— Для одного взыскания поездка оказалась на редкость богатой.

На этот раз Крагнир всё-таки усмехнулся.

— Приглашение отправишь обычной человеческой почтой. Никаких сов, вспыхивающих букв и служащих в камине. Дорожные расходы банк возместит после прибытия, чтобы фермер не решил, будто мы заманиваем его золотом. Мальчик войдёт через человеческий зал вместе с отцом.

— А вопрос памяти?

Улыбка начальника исчезла.

— Пока останется нерешённым. Иначе Министерство доберётся до единственного свидетеля прежде, чем мы поймём, что именно он обнаружил.

— Семья должна знать, что отказ от поездки не закроет рассмотрение.

— Напиши это ясным английским, Брогар. Не запугивай их, но и не давай обещаний, которых банк не намерен исполнять.

Он поставил на листе личное клеймо и подвинул его взыскателю.

— И постарайся доставить их сюда, не раскрывая существование магического мира ещё половине Шотландии.

Брогар взял разрешение.

— Значит, поручение остаётся за мной.

— Оно не просто остаётся за тобой, — ответил Крагнир, снова раскрывая отложенную человеческую жалобу. — Отныне ты отвечаешь за него лично. Сам привлёк к делу Министерство, сам сохранил память семье и сам привезёшь мальчика в банк. Постарайся хотя бы по дороге не добавить к этому списку ещё одно бедствие.