Магеллан Часть 3 - Гаттак

Глава 1 - Гаттак

Гаттак проснулся раньше, чем обычно – за окном только забрезжил рассвет. Спать уже не хотелось, но молодой человек не спешил покидать свою постель. До побудки оставалось чуть больше часа – это время было единственным, когда кандидаты могли принадлежать самим себе. Все остальное время принадлежало Родине и Ему – богу, дарующему жизнь, богу, дарующему знание, – Великому Бору.

Гаттак закрыл глаза и прислушался к себе. Тело еще позволяло провести эти свободные минуты в созерцании своего внутреннего я: мочевой пузырь еще не был переполнен, желудок еще не требовал пищи, а разум не жаждал молитвы – разум требовал внимания к самому себе. Гаттак знал, что все его помыслы видны Бору, что Бор в любой момент мог выудить из его сознания все потаенные мысли, все желания, все страхи, а потому устыдился своей слабости. Допускать мысль о том, что утренняя молитва может и подождать в угоду низменному желанию побыть наедине с собой, не хотелось. И он подавил в себе это желание. Кто такой он, Гаттак, в сравнении с Бором? Лишь незаметная песчинка в пустыне бытия, созданного Бором из хаоса.

Кандидат Гаттак сделал два глубоких вдоха и резко поднялся с постели. Прежде водных процедур, прежде посещения санузла, прежде всех мыслей о себе и своем предназначении он упал на колени перед небольшой иконой с изображением бога Бора, стоящей на маленькой тумбочке в углу комнаты, и приступил к утренней молитве.

«Бог мой, Великий и всемогущий Бор! – чуть слышно прошептали губы Гаттака. – Да пребудет мудрость Твоя и замысел Твой превыше всего! Да узрит мой скудный ум величие Твое! Да направит меня воля Твоя! Да пребудет со мной сила разума Твоего! Не оставь меня в сей день, как не оставляет меня помысел мой о служении Тебе во имя великой цели! Да хранит наука Твоя детей Твоих – как высших, так и низших».

Гаттак еще с минуту пребывал в смиренном созерцании эффекта от произнесенных слов. На протяжении всей молитвы он ощущал, как его легкие наполняются кислородом, мышцы наливаются силой, пробуждаются все его органы и системы. В кровь ударили гормоны, его голова просветлела, наступила легкая эйфория. Наконец, из головы выветрился последний морок сна, и слабое тело обрело привычную силу.

Гаттака давно занимал интересный факт: эффект от молитвы Бору был ощутим, только если молитва произносилась в каком-либо помещении или в церкви. Молодому человеку не раз приходилось прибегать к молитве в Пустоши или на полевых учениях, но там физического присутствия Бора он не ощущал.

Молодой кандидат поднялся с колен и направился в санузел. Очистив свое лицо и насытив тело водой, он приступил к зарядке. Двести отжиманий от пола вызвали лишь легкую одышку. Сто скручиваний на пресс, еще столько же подъемов ног позволили выступить испарине на лбу. Сотня приседаний и растяжка окончательно зарядили тело Гаттака энергией на весь день.

Дыхание Гаттак восстанавливал около минуты – непозволительно долго. Все это время он провел в благодарственной молитве Бору. Слова этой молитвы не были постоянны и могли иметь произвольную форму – в этой молитве важна была суть. Великий Бор позволяет миру существовать и развиваться, а вместе с миром может существовать и развиваться он, Гаттак. Стало быть, за эти дары нужно непрестанно благодарить своего бога.

А благодарить было за что. На планете почти не было болезней, не было голода, не было безработицы. Все жители высшего мира были при деле, которое было предопределено им еще сызмальства самим Бором. Даже обитатели низшего мира должны были благодарить Великого Бора за его щедрость и великодушие: несмотря на всю их ущербность, низшие тоже имели кров, пищу и работу.

Сегодня Гаттак благодарил Бора за образование и ясное предназначение. Отдельную благодарность он выразил за возможность послужить своему богу и своей Родине в самой ближайшей перспективе: именно сегодня кандидат Гаттак, даст Бор, пройдет последнее испытание и станет пилотом Гаттаком. А если великодушие и щедрость Бора позволят, то Гаттака сегодня зачислят в первый отряд миссии «Луна-2».

За благодарственной молитвой его застал дежурный офицер.

– Уже встал, кандидат? Отлично! – похвалил парня суховатый мужчина с погонами майора, заглянув в комнату. – Сегодня большой день для тебя. Давай-ка в душ и марш на завтрак!

– Есть! – ответил Гаттак, поднимаясь с колен.

В столовую он прибыл одним из первых. Принял на раздаче поднос с завтраком и занял свое место. К еде не полагалось приступать раньше остальных, а потому в ожидании других членов отряда и совместной благодарственной молитвы парень просто созерцал пейзаж за окном. Утро выдалось морозным, но небо над Пустошью было ясным. Мимо по плацу сновали офицеры части, от КПП спешили на службу гражданские служащие из ближайшего поселка, маршировали строем солдаты – их столовая была в другом здании. За периметром базы высилась стена исполинских сосен, занесенных снегом. Гаттак знал, что лес за периметром простирался на многие сотни километров и единственными голыми участками на его бескрайних просторах были космодром на востоке и аэродром на западе. Чуть севернее войсковой части располагалась тренировочная база кандидатов в пилоты – именно туда он отправится после завтрака, именно там будет проводиться сегодняшний экзамен.

Боялся ли Гаттак грядущего испытания? Скорее нет. Его разум был слишком чист для того чтобы испытывать страх перед трудностями. Он понимал, что Великий Бор не позволил бы ему пройти строгий отбор и пережить все круги подготовки кандидатов в пилоты, не соответствуй он этому гордому статусу. Та честь, которая была оказана ему и еще семнадцати членам отряда кандидатов, не позволяла зародиться страху. Бор никогда не ошибается с выбором. Бор всегда знает, кто будет выполнять его волю и как. Гаттак не сомневался, что с честью пройдет все испытания. Его терзали иные сомнения, о которых он приказал себе не думать.

Думать в стенах части, равно как и в любом городе на планете, можно было лишь в угоду Бору. Любая крамольная мысль, любое сомнение в могуществе и непогрешимости бога могли стать водоразделом в жизни высшего. Высшие, усомнившиеся в своем предназначении, а стало быть, и в решении Бора, оказывались вне закона. Они лишались всего – статуса, званий, регалий, работы, смысла жизни и, в конце концов, могли лишиться и самой жизни. Бор непогрешим! Бор не ошибается! Бор везде! Везде, кроме Пустоши. Лишь там (и Гаттак знал это) молитвы не достигали Бора. Лишь там Бор был слеп и глух к мольбам и не мог отвечать на них. Лишь там любой человек, будь он высшим или низшим, мог быть собой, мог почувствовать свою уязвимость. Безграничная власть Бора была действительно безграничной лишь там, где была цивилизация – в городах, на военных базах, на кораблях и в самолетах, в космосе.

Как ни странно, но Гаттак, в отличие от большинства своих сослуживцев, любил бывать в Пустоши. Любые занятия вдали от баз и компьютеров давались ему легко. Только в Пустоши Гаттак чувствовал себя собой. Не ощущая присутствия Бора в Пустоши, он мог позволить своим мыслям улетать далеко за пределы обозначенных богом рамок. В Пустоши он мог быть свободным. В Пустоши только он решал, жить ему или сгинуть в безвестности. В Пустоши выбор всегда был за Гаттаком. Тем и была для него привлекательна Пустошь. Тем она была и опасна.

Столовая постепенно заполнялась людьми. К семи утра все были на месте и получили свои пайки. Дежурный офицер встал из-за стола, остальные склонили головы. Офицер произнес слова короткой трапезной молитвы, прикрыв двумя ладонями свои глаза, – жест, символизирующий жертву Бора за все человечество. Много лет назад Бор был обезглавлен демонами, пострадал за свои идеи, но остался жив. И, выжив, Бор не озлобился на людей. Он возлюбил их еще сильнее, ибо понимал, как слабы они в своем неверии, понимал, как сильно они нуждаются в его, Бора, длани. И Бор великодушно протянул свою руку людям.

Каждый из присутствующих, включая Гаттака, чуть слышно, прикрыв глаза ладонями, повторял слова молитвы за офицером. Наконец можно было приступать к приему пищи. Все ели размеренно, не спеша. В обществе высших продуктам питания, процессу приготовления пищи и самому ее приему уделялось большое внимание. Бор учил не спешить, получать максимум от того, что он создал. Бор учил умеренности в еде, Бор заповедовал соблюдать посты, Бор заботился о своих детях. И врачи, получившие свои знания от самого Бора, были с ним всецело согласны.

В первые годы обретения людьми бога мудрость Бора не была абсолютом, поскольку сам Бор поощрял своих детей сомневаться в правдивости своих догматов и позволял проверять их. Получив от Бора знание, люди получили и право применять это знание по своему усмотрению. За всю новейшую историю не нашлось ни одного ученого – врача, физика, химика, математика, биолога – кто смог бы опровергнуть какой-либо постулат, высказанный Бором. Бор открывал людям тайны мироздания по мере их приближения к ним. Бор позволял своим детям сомневаться и каждый раз доказывал свою правоту. Этот бесконечный процесс обучения длился годами, десятилетиями и, в конце концов, люди привыкли к мысли о бесконечной мудрости своего бога. Как только была принята эта аксиома, прогресс на планете ускорился. Ученые теперь могли не тратить свое время попусту на проверку и перепроверку фактов, о которых говорил им Бор. Они принимали все его идеи на веру и развивали науку в десятки раз быстрее, нежели могли позволить себе их предшественники.

Да, всем было известно, что до текущей цивилизации высших были и иные людские цивилизации: тому было бесчисленное множество доказательств в Пустоши. Многочисленные мегалитические постройки, разрушенные временем, в самой Пустоши и в мировом океане. Древние артефакты в виде инструментов и техники прошлого, летательные аппараты, суда, танкеры, железные и вакуумные дороги, простирающиеся под великой Пустошью на многие тысячи километров. Сотни заброшенных подземных баз, набитых древним огнестрельным оружием и техникой, работающей от двигателей внутреннего сгорания… Бору не было никакого смысла скрывать все это. Не скрывался и тот факт, что древние цивилизации в своем развитии тоже достигали небывалых высот. Разница между ними и текущей цивилизацией была лишь в том, что для достижения своего технологического пика они тратили десятки тысяч лет эволюции. У них не было такого всемогущего покровителя. Их боги были слепы, глухи и слабы. Тайны вселенной люди прошлого постигали только своим умом. Бор – единственный бог во всей вселенной, позволивший своим детям развиваться столь быстро. Бор был богом, который не стал скрывать знание, – и именно за это его так любили. Взамен же он требовал почтения к себе. За это его почитали, за это его боялись. Но более всего люди на Земле боялись не гнева своего бога. Бор открывал им такие тайны прошлого, до которых своим умом едва ли кто смог бы дойти. Более всего они боялись его утратить.

Великодушие Бора распространялось не только на его детей – высших людей. Бор в человеколюбии своем позволил жить и размножаться на планете и низшим людям – представителям предыдущей цивилизации. Он оставил им жизнь, зная, что те пытались в свое время поработить его детей. Бор освободил свой народ, но заклеймивших его детей варваров карать не стал. И в этом великодушии крылась не только любовь Бора ко всему живому на Земле, но и назидательная составляющая: любой высший, обладавший прямой связью с Бором, видел, как быстро развивается их общество – общество высших. Низшие же, пребывая в своей темноте и зашоренности, развивались несравнимо медленнее.

Гаттаку не было их жаль. В свое время Бор предлагал остаткам цивилизации присоединиться к нему, предлагал их правителям строить новый мир вместе. Предлагал им себя в качестве единого бога, мерила правды и справедливости, источника бесконечной мудрости. Они выбрали иных богов – богов жестоких и несправедливых. Они выбрали нищету и голод. Но даже тут Бор не оставил их. В конце концов, когда их цивилизация могла просто кануть в Лету, он вновь протянул им свою руку – и в этот раз они приняли помощь. Правда, на сей раз условия этой помощи были уже иными. Высшие под руководством Бора ушли в своем развитии так далеко вперед, что бог уже не мог объединить эти два мира. Не желали этого и его дети. Бор предложил низшим свою помощь в обмен на вечное служение его детям, и низшим ничего не оставалось, кроме как принять это предложение. Отныне высшие были правителями, а низшие – их рабами. Это позволило высшим сосредоточиться на знаниях, дарованных Бором. Они развивали свое общество, науку и технологии, низшие же стали для них источником рабской силы. Судьба не лишена иронии: история двух народов совершила виток и повторилась с точностью до наоборот. Отныне низшие трудились в шахтах, добывая для общества высших полезные ископаемые, их труд использовался в земледелии и скотоводстве. Они трудились на всех грязных и опасных производствах, поскольку ни на что более пригодны не были. За это Бор позволял пользоваться некоторыми благами созданного им мира. По сравнению с высшими, низшим людям доставались лишь крошки со стола. Но даже этих крох хватило для того, чтобы остановить их вымирание. Они получили примитивную медицину, социальный строй, основанный на труде, еду и все необходимые орудия труда. У низших было право на самоорганизацию. Бор почти не вмешивался в их жизнь – во всяком случае, до тех пор, пока его дети получали от них все необходимое. Конечно, бывали и вспышки непослушания низших, которые в скудоумии своем не оставляли надежд на обретение независимости. Такие бунты жестоко подавлялись. Нет, это нельзя было назвать войнами – разница в техническом оснащении армий высших и низших была настолько огромной, что подобные операции больше походили на зачистку. Непокорные курени зачищались под ноль, а затем их место занимали более лояльные Бору низшие. Это была своего рода селекция, позволяющая год от года подчищать прогнившее общество низших от скверны неверия и создавать более лояльное общество рабов. Каждое новое поколение низших становилось более покладистым, чем предыдущее, и, в конечном итоге, крупные кровопролития прекратились вовсе.

После завтрака отряд кандидатов направился на политподготовку – обязательное часовое занятие, проводившееся ежедневно. Эти занятия служили укреплению связи Бора со своими детьми. На них прославлялся его гений, подводились итоги тех или иных общественно значимых проектов, обсуждались политическая обстановка в мире и новые достижения в науке и технике. Основной же причиной проведения таких занятий было информирование высших о текущей ситуации с вторжением демонов прошлого.

Гаттак и еще семнадцать кандидатов заняли свои места в классе. Вошел офицер-воспитатель и, коротко поприветствовав кандидатов, включил проектор. Свет в классе погас, и перед слушателями появилась заставка их военно-космической академии. Прозвучали фанфары, затем перед глазами курсантов начал мелькать новостной видеоряд. Диктор за кадром прекрасно поставленным голосом вещал о последних достижениях науки и техники. Гаттак узнал, что для космонавтов был изобретен новый скафандр, позволявший находиться в открытом космосе целые сутки. Запас хода его реактивного ранца составлял десять часов на максимальной тяге.

«Слава Бору!»

– Слава Бору! – подхватила аудитория, вторя диктору.

Затем кандидаты узнали о новых сублимированных продуктах, которые могли не портиться годами – ими теперь будут комплектоваться все индивидуальные пайки космонавтов, пилотов и космодесантников.

«Слава Бору!»

– Слава Бору! – повторили кандидаты хором.

После короткой новости о возведении очередной секции космического лифта, готовность которого уже превышала семьдесят пять процентов, слушателям были представлены сухие цифры прироста добычи полезных ископаемых на Земле. Нефть, газ, медь, никель, марганец, уран, золото, с десяток редкоземельных металлов – по всем показателям добывающая промышленность была в плюсе в сравнении с прошлым месяцем. Численность населения Родины на текущий момент составляла четыре целых две десятых миллиарда человек. Треть из них были высшими, остальные – низшими. Это соотношение численности не менялось уже более трех десятков лет и было признано Советом обороны Земли оптимальным для достижения поставленных целей.

Совет обороны земли, или СОЗ, был, по сути, единственным надгосударственным органом, напрямую подчиняющимся богу Бору. Этот орган был создан Бором тридцать лет назад, сразу после обнаружения за пределами Солнечной системы корабля захватчиков. Бор не стал скрывать от своих детей тот факт, что знал о существовании угрозы задолго до первого полета человека в космос и развертывания на ее орбите сверхмощного телескопа. Дабы избежать паники среди мирного населения, эта информация была скрыта от общественности. На тот момент вражеский корабль улетал из Солнечной системы и не представлял угрозы для Родины, но через пятьдесят лет со дня бегства демонов стало ясно, что они совершили гравитационный маневр вокруг червоточины, расположенной далеко за пределами пояса Койпера, и с тех пор держали курс на Землю. Бор знал все тайны и секреты демонов, а потому не считал зазорным пользоваться их терминологией и обучать ей своих детей. «Врага нужно бить его же оружием!» – учил он.

Совету обороны Земли напрямую подчинялись администрации всех городов и поселений планеты. Единственными, кто мог напрямую общаться с Бором, помимо членов СОЗ, были верховный жрец планеты и пять его клириков, представлявших интересы церкви Бора на всех обитаемых континентах. В отдельных ситуациях Бор снисходил до общения с простыми смертными, но то были уникальные, буквально единичные случаи. Гаттак мог по пальцам одной руки пересчитать известные ему примеры прямого общения Бора с простыми людьми. Для подобной чести нужно было быть либо святым, либо предателем высшего света. Предателем такого порядка, чтобы Бору стало интересно самому допросить провинившегося.

«Корабль захватчиков приближается к орбите Юпитера, – звучала грозная сводка из динамиков, – и уже приступил к гравитационному маневру. Зафиксированы вспышки двигателей торможения. При тех же темпах и сохранении заданной траектории захватчики окажутся близ орбиты Марса уже через пять лет». Финальные фанфары возвестили о завершении политподготовки, и все кандидаты были приглашены на ежедневную утреннюю тренировку.

Предстоящий экзамен не был поводом для отмены ОФП. Более того, сегодня кандидатам предстоял кросс в пятнадцать километров при полной выкладке. Дистанцию намеренно увеличили на пять километров, поскольку считалось, что экзамены нужно сдавать в более стрессовой ситуации, нежели обычно. Таким способом отсеивались кандидаты в пилоты, не способные ясно мыслить при повышенных физических нагрузках и запредельном стрессе.

Гаттак преодолел дистанцию одним из первых. Бежали по знакомой трассе вокруг части, рядом было множество построек и мачт связи, а потому освободить свой разум от тяжкого бремени контроля Гаттак не мог. Собственно, в данный момент ему это и не требовалось: перед экзаменом лишние мысли в голове были ни к чему. Последние два километра по снежной целине дались Гаттаку нелегко, но, глядя на отстающих, он понял, что может позволить себе слабину и не тратить остаток сил на установку нового рекорда части. Предыдущий рекорд и так принадлежал ему, и все, что сегодня требовалось от Гаттака, это завершить дистанцию с минимальными энергозатратами.

После кросса их ждала десятиминутная передышка – ровно столько времени требовалось на то, чтобы принять ледяной душ и переодеться в сухое. С кроссом справились все, и уже к полудню семнадцать кандидатов в пилоты стояли в строю на крытом полигоне.

Начался экзамен. В последующие два часа им предстояло преодолеть на время стандартную полосу препятствий с пятью контрольными точками – на каждой из них кандидатов ожидал огневой рубеж, после чего предстоял пятиминутный спарринг с инструктором в полный контакт. Сразу после боя кандидату необходимо было решить одну из математических задач кандидатского минимума. Задачи были разнообразными и касались всех аспектов будущей работы пилота-истребителя. Там были как дифференциальные уравнения, так и задачи по навигации в атмосфере и космосе. Были среди вопросов и такие, которых боялись все, – этот род вопросов был направлен на выявление среди новобранцев эмоционально незрелых кандидатов, неготовых стать лицом цивилизации и представителем самого Бора в космосе. В зачет шли только верные решения, полученные в отведенный срок – не более пяти минут на одну задачу. Кандидатский минимум подразумевал и задачи по программированию, но этот экзамен проводился днем ранее, и Гаттак с ним успешно справился.

К пятой контрольной точке Гаттак подходил на пределе своих возможностей. На этом этапе он умудрился допустить два досадных промаха из плазменной винтовки по ростовой мишени, но критически на общий балл это обстоятельство не должно было повлиять. Последний спарринг Гаттак проводил лишь на кулаках – сил на изнуряющую борьбу в партере или махание ногами уже не оставалось. Доставшийся ему инструктор, по всей видимости, знал, в каком состоянии будут подходить к последней контрольной точке кандидаты, и пользовался своим преимуществом в силе и свежести в полной мере. Задачей Гаттака в этом спарринге было не победить своего оппонента, а просто уцелеть. После трех пропущенных прямых ударов мысли парня затуманились.

«Кто он?»

Разворот, уклон, атака.

«Зачем он здесь?»

Еще атака, уклон, пропущенный удар.

«Зачем он все это терпит? Ради какой цели?»

Инструктор, по всей видимости, решил выбить из Гаттака весь дух и молотил своими стальными кулачищами, лишь номинально прикрытыми тонкой тканью перчаток, прицельно по голове. После очередного пропущенного хука справа Гаттак, что называется, поплыл. Его начало заносить, ноги подкашивались сами по себе. Но падать на экзамене даже в легкий нокдаун было нельзя – сразу снимался целый балл, а это почти провал.

«Почему именно я тебе нужен?» – рычал Гаттак про себя, стараясь ухватиться за канаты. Ответа не было. Конечно, откуда им прийти, ответам? Кто такой Гаттак, чтобы до него снизошел сам Бор? Бор уже доказал свою божественную суть, свою пользу людям, свою любовь к народу. А что мог противопоставить этому величайшему дару он? Что сделал для своего народа он, Гаттак, двадцатилетний высший? Ничего! Он был абсолютным нулем в сравнении с величием Бора, ему только предстояло доказать свою пригодность великому делу бога, а для того ему нужно было сейчас во что бы то ни стало устоять на ногах.

Очередной прямой удар в голову он успел заметить вовремя. В самый последний миг Гаттаку удалось отвести угрозу блоком, но на этом разозлившийся сам на себя кандидат не успокоился. Отводя удар в сторону, он воспользовался массивностью противника и обратил инерцию его удара против него самого. Простой захват кисти Гаттак выполнил легко, но после эту кисть он вывел в полет над своей головой по дуге и в самом конце ее выкрутил руку инструктору таким образом, что тот громко вскрикнул. Гаттак не видел, как на крик обернулись все присутствующие. Не знал он, что теперь является объектом внимания и для самого Бора. Единственное, что он знал, это что ему нужно сделать простое движение кистью левой руки, а предплечьем правой ударить по руке оппонента снизу вверх. Послышался треск ломающихся костей. Еще один крик противника Гаттака заставил других инструкторов сделать шаг в сторону ринга, но присутствующий на экзамене начальник академии резко поднял руку вверх, останавливая их. Все замерли, глядя на то, как Гаттак уложил огромного, почти вдвое больше его самого мужчину на пол ринга и принялся выколачивать из него дух. Наконец прозвучал гонг, пятиминутка внезапно завершилась, так же внезапно испарилась и ярость Гаттака. Его кулак замер всего в сантиметре от окровавленного лица инструктора, который, похоже, уже ничего не соображал.

– Кандидат Гаттак! – раздался механический и бесстрастный голос компьютера. – Седьмой терминал!

Гаттак встал и, пошатываясь, побрел к указанному пункту. Кровь мешала ему видеть, ее красную пелену парень смахнул перчаткой. Во рту он не досчитывался нескольких передних зубов, ноги скользили по матам, обильно окроплявшимся его собственной кровью, мир вокруг кружился. Но останавливаться Гаттаку было нельзя – у него было всего пять минут на решение задач на компьютере.

«Расчет траектории гравитационного маневра для тела массой в сто сорок тонн», – гласило название задачи, и Гаттак выдохнул. Он решал такие задачи на раз-два. Несмотря на подступающую тошноту и сплошную красную пелену перед глазами, кандидат справился с задачей всего за три минуты: таймер, ведущий обратный отсчет, замер на цифре 120. Замер, а затем, к огромному удивлению Гаттака, пошел вновь.

Что это? Неужели он ошибся в расчетах? Неужто этот мордоворот-инструктор повредил ему голову настолько, что Гаттак совершил просчет? Цифры неумолимо таяли, а Гаттак все стоял перед экраном терминала, не способный осознать, в чем была его оплошность. Наконец условие задачи, равно как и ее решение, пропали с экрана, и вместо них на мониторе высветился еще один билет.

«Что? – удивился про себя Гаттак. – Они поменяли условия экзамена? Разве я уже не сдал его? Разве я не победил?»

«Кто ты и каково твое предназначение, сын мой?»

Надпись на мониторе ввела парня в ступор. Все вокруг видели эту надпись, за спиной Гаттака послышался благоговейный шепот. Даже сам начальник академии не смог скрыть своего изумления: никогда еще сам Бор не вмешивался в процесс отбора кандидатов в пилоты.

В зале повисла гробовая тишина. Гаттак стоял перед терминалом и тупо глядел на тающие цифры обратного отсчета – таймер не обнулился. На обдумывание таких вопросов в норме давалось пять минут, но сейчас Гаттаку предстояло ответить самому Бору всего за минуту. Почти всю эту минуту Гаттак тупо пялился в экран, не решаясь ответить так, как на самом деле думал. Наконец неверной рукой он вызвал на экран клавиатуру и, поколебавшись мгновение, быстро ввел ответ:

«Я – Гаттак, сын твой. Мое предназначение – погибнуть за тебя».

Таймер остановился на последней секунде. Все замерли. Замер и Гаттак. Через миг на экране появилась надпись:

«Добро пожаловать во флот, пилот Гаттак».

Глава 2 - «Магеллан»

– ЦУП, что с траекторией?

Голос капитана Верового раздался в каюте впервые за сорок пять лет. Приятный баритон бортового компьютера отозвался через секунду:

– Капитан, траектория проверена многократно и не менялась от самой червоточины.

– Выведи на экран.

­– Капитан, вы не прошли процедуру идентификации. Я не могу выполнить вашу команду.

– Старпом проснулся?

– Капитан, вы не прошли процедуру идентификации. Я не могу разглашать подобные данные, ввиду…

– Ладно, ладно! – перебил компьютер капитан Веровой. – Не бубни только, голова раскалывается.

– Я лишь выполняю протоколы безопасности. Вам следует пройти процедуру регидратации.

Капитан понимал, что, скорее всего, ему показалось, но все же в голосе компьютера он расслышал нотки обиды. Естественно, показалось – машины не умеют обижаться. Не могут они чувствовать ни стыда, ни угрызений совести, ни бремени ответственности. Они выполняют заранее заложенный в них алгоритм действий. Алгоритм этот писался человеком и со временем усложнялся, только этим обуславливался эффект общения с реальным живым помощником. Ах, да, ну еще и чувством юмора, интонациями, подобранными синтезатором речи, и цветовой палитрой передачи данных. При каждом сообщении компьютер подавал на потолок подсветку: стандартное общение сопровождалось ровным белым светом, критические ошибки и экстренные извещения горели алым, а свои шутки компьютер выделял яркими оттенками синего и зеленого. Конечно, каждый член экипажа мог настроить чувство юмора ЦУПа индивидуально. По умолчанию игривое настроение компьютера не превышало пяти процентов, исходя из того, что за сто процентов бралась частота употребления шуток в речи какого-то знаменитого комедийного актера двадцать первого века.

Веровой с трудом поднялся из своего криомодуля. После пробуждения бег времени ненадолго переставал ощущаться. Организм мог прийти в себя быстро, а мог пробуждаться еще долгое время. Это можно было сравнить с тем, как люди просыпаются по будням и в выходные. В первом случае это мобилизация всех внутренних резервов и быстрый подъем, во втором человек еще часами может лавировать между сном и явью.

Болтался ли он какое-то время в полудреме или же проснулся сразу, капитан Владимир Викторович Веровой не знал, а посему напряг всю свою волю и встал. Пройдя в угол своей изолированной каюты, он зашел в портативный сканер-идентификатор, где ЦУП межзвездного крейсера «Магеллан» просканировал организм капитана. Убедившись в его целостности и биологической аутентичности, ЦУП вновь поздоровался:

– С возвращением, капитан. Идентификация пройдена. Биологическая аутентичность подтверждена. Инородных предметов в теле не обнаружено.

Последние два пункта заложили в алгоритмы перед крайней гибернацией. Как показало внутреннее расследование, диверсия, случившаяся на «Магеллане» много лет назад, могла быть организована лишь при наличии двух факторов: на борту должны были находиться люди со встроенными в мозг имплантами, а на Земле в это время должны были орудовать их помощники с ключами шифрования главного компьютера «Магеллана». Без второго условия нельзя было передать на «Магеллан» пакет данных, содержавших программного червя, а без людей с особыми способностями нельзя было этого червя активировать. К миссии были допущены два человека с улучшениями в головном мозге – это руководитель ОНР Орлов и начальник медслужбы Мечников. Оба после тщательной проверки были вычеркнуты из списка подозреваемых. Оставалось одно – на борту находился еще некто с имплантами в голове, кто мог провернуть такую диверсию. Проверить всех, не вызывая подозрений, было невозможно, оставалось уповать на хитрость. В системный код ЦУПа ввели новые параметры реанабиозации и предоставления прав доступа к главному компьютеру. Отныне каждый член экипажа после анабиоза должен был доказать свою полную аутентичность с человеческим родом.

– Теперь я снова капитан? – выползая из капсулы и наливая себе регидрационный раствор, спросил Веровой.

– Вы пытаетесь шутить – хороший признак правильного течения реанабиозации.

– Это была не шутка, а сарказм. Что со старпомом?

– Полковник Ким Сергеев сейчас на стадии детоксикации, капитан.

– Опять всю капсулу заблевал? – удивился Веровой.

– Все живые организмы тонко организованы, – вступился за старпома компьютер, – не каждый переносит гибернацию легко.

– Ладно, вызови его, как только пройдет идентификацию.

– Капитан, как быть с остальными членами экипажа?

– Для начала разбуди научного руководителя полета, начальника систем безопасности и главу ОНР (отряд немедленного реагирования).

– На их реанабиозацию потребуется время, – предупредил ЦУП.

– Ничего. Займись пока собственной диагностикой.

– Что мы ищем?

– Следы воздействия на тебя извне и изнутри.

– Мы проводили подобную диагностику в прошлый раз.

– Да, – согласился Веровой, – и не выявили среди разбуженного экипажа никого, кто мог бы внести поправки в твой системный код.

– Расследование показало…

– Я знаю, что показало расследование! – повысил голос Веровой, а затем уже спокойнее добавил. ­– Мы знаем, кто украл ключи шифрования и передал их на Землю. Знаем, что при их помощи с Земли был послан ложный зов о помощи. Но мы не знаем, кто истинный кукловод.

– Проверка произведена, капитан.

– Так быстро?

­– Я самый совершенный компьютер в Солнечной системе, на решение подобных задач у меня уходят миллисекунды.

– Да, самооценка у тебя не страдает. А что ж не доложил сразу?

– В моих алгоритмах общения заложена функция имитации живой беседы. Мгновенное выполнение команды негативно воспринимается экипажем, ввиду ограниченности их когнитивных функций.

– Хочешь сказать, мы тупые?

– Хочу сказать, вы медленно считаете в уме. Изменить настройки имитации живого общения?

– Нет, пока все в норме. Дай мне пару часов. Ким все равно не придет в себя в ближайшее время.

– Слушаюсь, капитан.

ЦУП отключился. Вернее, он деликатно погасил подсветку на потолке, что означало логическое завершение диалога и тоже служило делу имитации живого общения. На самом деле ЦУП никуда не ушел, он был на корабле везде. Вызвать его при помощи голосовой команды мог любой член экипажа, и каждый мог воспользоваться информацией, хранившейся в его недрах, соразмерно своему приоритету безопасности, конечно.

Тем не менее капитану Веровому сейчас эта функция помогла. Несмотря на то, что последние сорок пять лет он провел в анабиозе, в данный момент ему было необходимо побыть одному. Для начала нужно было привести в порядок собственный организм, затем заняться мыслями. Никто из членов экипажа не должен был заметить его слабости. От его воли слишком многое зависело на корабле. А Мария, эта несносная девчонка…

Веровой помотал головой, чтобы избавиться от нахлынувших воспоминаний. После длительного пребывания в анабиозе память не сразу выдавала все свои козыри. Веровой только сейчас удивился тому, что спокойно общался с ЦУПом и даже осознавал, кто он такой.

Сейчас он вспомнил про дочь. Расследование после первого выхода из анабиоза на подлете к червоточине показало, что в алгоритмы компьютерного кода ЦУПа вмешивалась именно она. Именно она передала коды доступа к ЦУПу на Землю. Тревогу на «Магеллане» и призыв всего экипажа лечь в криосон, вероятно, организовала тоже она. Веровой быстро сообразил, что никакой разгерметизации на крейсере нет, а значит, весь этот концерт с организацией экстренной гибернации всего экипажа мог быть попыткой захвата «Магеллана». Капитан в тот момент ничего не понимал. Единственное, чего требовал от него долг, – сохранить «Магеллан», его экипаж и пятнадцать тысяч душ колонистов. Веровой принял тогда единственное решение, которое должен был принять согласно протоколам безопасности: в любой непонятной ситуации он должен был увести крейсер с орбиты Земли. Потеря трех челноков и десанта была платой за то решение, но иначе Веровой поступить не мог. Все говорило о том, что управление «Магелланом» перехвачено, а протоколы безопасности переписаны. И не о безопасности «Магеллана» тогда думал Веровой – думал он тогда о безопасности всей планеты. Возможно, единственного дома во всей вселенной, куда можно было вернуться остаткам цивилизации.

Он помнил последнее предполетное совещание комитета экспансии в Академии Космического Флота Земли, память вернула ему и эту сцену. Вот он стоит в центре овального кабинета, вокруг чиновники и высокопоставленные военные всей объединенной Земли, каждый сидит за отдельным столом. Некоторые места пустуют – вместо реальных людей за их столами голограммы. Только что прошло голосование, на котором Верового единогласным решением избрали капитаном «Магеллана».

– Запомните, капитан, – говорил президент объединенной Земли, – это закрытое совещание. Ничего из того, что будет сказано здесь, не будет предано огласке, и с протоколов этого заседания никогда не будет снят гриф секретности.

– Я осознаю это, – сказал только что назначенный капитаном Веровой.

– Отлично, – кивнул президент и передал слово председателю комитета.

– Капитан Веровой, – немного откашлявшись, начал председатель, ­– осознаете ли вы важность возложенной на вас миссии?

– Безусловно, господин председатель.

– В ваших руках мощь, способная создать новый мир. Осознаете ли вы это?

Веровой кивнул, четко и утвердительно ответил:

– Да.

– Осознаете ли вы, что эта же сила способна не только созидать, но и разрушать?

– Да, я осознаю это.

– Что вооружения на «Магеллане» хватит на то, чтобы уничтожить как Землю, так и Солнце?

– Да, я осознаю это.

Как ни странно, но именно в тот момент капитан Веровой не осознавал ничего. Нет, конечно, он учился в Академии Генерального Штаба планеты, руководил не одной космической миссией и зарекомендовал себя наилучшим образом. Но именно в тот момент он не осознавал того, о чем пеклись члены комитета.

– И вы понимаете, что в ваших руках будут находиться как жизни членов экипажа, так и жизнь всей планеты? – продолжал свой допрос председатель комитета.

­На мгновение Веровой запнулся, но все же ответил утвердительно:

– Да, я осознаю это.

– Как вы считаете, не слишком ли большая ответственность ложится на плечи одного человека?

– Протоколы безопасности построены таким образом, господин председатель, что капитан не имеет всей полноты власти. Любое его решение должно быть дважды подтверждено кем-либо из совещательного органа миссии «Магеллан».

– Верно, капитан. Но протоколы писаны людьми и для людей. Программы, оберегающие нас от нас самих, тоже писались людьми. В жизни всегда есть место закону Мерфи: что может произойти, то произойдет.

– Я не совсем понимаю, о чем вы говорите, господин председатель.

– Я имею в виду любую гипотетическую ситуацию, при которой все члены экипажа окажутся в анабиозе или будут мертвы.

Веровой чуть заметно вздрогнул, и члены комиссии заметили это. Председатель продолжил:

­– Что будет для вас в приоритете, если подобное произойдет? В описанной мной гипотетической ситуации вы единолично будете обладать такой властью, которой не было ни у одного доселе жившего человека. В ваших руках может быть сосредоточена сила, равной которой нет во вселенной. Вы уподобитесь богу!

– Я не религиозен, господин председатель, – спокойно ответил Веровой. – В спорных и щекотливых ситуациях я всегда руководствовался уставом Объединенного Космического Флота Земли.

­– Капитан Веровой, что гласит устав на такой случай?

– При любом выборе между жизнью корабля и жизнью планеты капитан должен выбрать родную планету – Землю.

– Вы процитировали устав неточно, – довольно сурово отметил председатель, и сердце капитана Верового сжалось. ­– Но мне нравится ваша интерпретация. Вы употребили слово «родную», которого в оригинальном тесте нет. Да хранит вас Господь Бог!

Веровой вздрогнул, очнулся от воспоминаний, допил свой регидрационный раствор и направился в медицинский отсек. Нужно было приводить себя в норму. Через час ожил ЦУП.

– Капитан, старший помощник Ким пришел в себя и ожидает вас на мостике.

Веровой забросил в рот полагающиеся ему таблетки, запил их простой водой и побрел на капитанский мостик.

– … а теперь выведи мне текущие координаты.

Майор Ким Сергеев уже работал, разглядывая на голокарте изображение «Магеллана». Вокруг фигурки крейсера плясали планеты и цифры, обозначающие десяток необходимых для оценки навигации параметров, пунктиром обозначался курс «Магеллана».

– Приветствую, Ким.

Старпом вздрогнул от неожиданности и вытянулся по стойке смирно. Капитан быстро оглядел подчиненного. Одет уже по форме, исхудал, бледный цвет кожи. В остальном – все тот же мужчина азиатской внешности. Выглядел Ким Сергеев несколько младше своих лет.

– Вольно, полковник, – дал отмашку Веровой, ругая себя за излишнюю подозрительность. Что он хотел увидеть в человеке, только что вышедшем из криосна? В его голове сейчас, должно быть, ураган из мыслеформ мечется. Невозможно совершать диверсию сразу поле реанабиозации. – Чем занимаетесь, полковник?

– Сверяю курс, уточняю местоположение, хотел просмотреть полученные после сканирования Земли данные.

Веровой пристально посмотрел на подчиненного. Пауза несколько затянулась.

«Да что с тобой? – выругался сам на себя капитан. – Расследование уже проведено. Это не он. Никто из руководителей миссии не замешан. Возьми себя в руки!»

Старпом заметил это внутреннее замешательство капитана и спросил:

– Владимир Викторович, с вами все в порядке?

Веровой замялся, устыдившись собственной слабости.

– Да-да, все хорошо, Ким. Просто тяжело выходил из капсулы.

– А, и вас пробрало? – выдохнул старпом. – У меня так каждый раз. Больше пейте и займитесь дыхательной гимнастикой, рекомендую. Скоро все пройдет.

Веровой кивнул.

– Что с курсом?

– Все отлично. ЦУП все держит под контролем.

«А кто держит под контролем ЦУП?» – прожевал мысль Веровой, но вслух спросил о другом:

– По системам пробежался?

– Нареканий нет. Сейчас распаковываю пакеты данных с Земли.

– Почему так долго? – удивился Веровой. – В прошлый раз сообщения распаковались за секунду.

В разговор вмешался ЦУП:

– Обязан доложить, капитан, что в прошлый раз данных с Земли было гораздо меньше.

– А сейчас им откуда взяться? «Ермак» вновь посылает телеметрию?

– Нет, капитан, «Ермак» перестал посылать сигналы через год после крушения, задолго до нашего повторного прибытия к червоточине.

– Тогда откуда сигналы? – насторожился старпом.

– Да еще и в таком количестве, – добавил капитан.

Медленно, но неуклонно догадка заполняла головы мужчин.

– Сигналы исходят от разных источников на Земле и с околоземной орбиты, – довольно буднично выложил шокирующую информацию ЦУП.

Капитан и старпом переглянулись.

– И как много этих сигналов? – неуверенно поинтересовался старпом. Ему бы и хотелось думать, что ЦУП ошибается, но такого просто не могло быть.

Веровой же начал думать в ином ключе. Неужели вновь диверсия? Закачать в главный компьютер «Магеллана» ложные сигналы с Земли? Это же чушь собачья! Кому вообще это понадобилось? Зачем? Призвать «Магеллан» не нырять в червоточину и вернуться к Земле? Так ведь и так все знали, что мы вернемся. Какой в этом смысл?

– Что в этих данных? – спросил капитан, открывая информационную панель. Перед ним тут же замельтешили гигабайты информации.

– Я завершил их обработку, – доложил ЦУП. – Большая часть – естественный фон обитаемой и развитой планеты. Радиоволны всех возможных частот. Системы связи и глобального позиционирования. Телекоммуникация. Интернет. Фонят спутники, товарищ капитан.

– Спутники… – как ребенок, повторил Веровой. Старпом упал в кресло.

– Искусственные спутники планеты – это аппараты с различной электронной начинкой, запущенные с целью…

– Так, не умничай! – перебил компьютер Веровой. – Мы знаем, что такое спутники. Откуда они на планете? Пятьдесят лет назад мы принимали доклады с «Ермака» о том, что земляне живут чуть ли не в эпоху динозавров! Черт возьми, мы сами это видели, когда прибыли в первый раз!

– Позвольте напомнить, капитан, «Ермак» также выдвинул предположение о том, что мы находимся в другой версии Земли.

– Да помню я все, что присылал «Ермак»! – возмутился Веровой. – Но это не объясняет того, как за полвека из чуть ли не первобытных людей земляне превратились в народ, покоривший космос!

– У меня есть сорок три гипотезы на данную тему, – сообщил ЦУП. – Хотите ознакомиться?

– Буди совет, – скомандовал Веровой. – Нужен мозговой штурм.

– Позвольте уточнить, капитан, – вновь ожил ЦУП, – я обработал все пакеты данных. Исходя из новой информации, гипотез теперь только две.

– То есть ты почти наверняка знаешь, что происходит на планете? И что же ты узнал? – не веря своим ушам, спросил Ким.

– Да, старший помощник Сергеев. Последние два пакета данных были высланы на «Магеллан» из одной и той же точки намеренно с разницей в две десятые миллисекунды.

– «Ермак»? – неуверенно переспросил Веровой, не веря сам себе.

– Нет, капитан, в одном пакете – информация от Леонида Боровского.

– А что во втором? – спросил старпом.

– Второй пакет данных я пока не могу расшифровать.

Глава 3 - Разведка

Итоговый экзамен сдали не все, лишь пять кандидатов из семнадцати в этот день были удостоены должности пилота. К должности прилагались звание старшего лейтенанта и наряд-путевка в новую часть, где новоиспеченные офицеры должны будут проходить дальнейшее обучение.

По традиции успешное окончание курса праздновалось в столовой. Но в этот раз празднование не задалось, в воздухе витало напряжение. Дружелюбные и приветливые между собой, сослуживцы Гаттака то и дело бросали заинтересованные взгляды на товарища, первым в истории академии удостоившегося Такого экзаменатора.

Гаттаку было абсолютно безразлично внимание сослуживцев к его персоне. Торжественную церемонию вручения отличительных знаков и военных билетов, проводившуюся на плацу перед казармами, он вытерпел безропотно. Когда очередь дошла до него, спокойно принял из рук начальника академии наряд-путевку, выкрикнул: «Слава Бору! Слава Родине!», пожал ледяную руку куратора и вернулся в строй, не добавив от себя ни слова. Затем празднование перетекло в столовую.

До сегодняшнего дня случаев вмешательства самого Бора в рутинную жизнь академии просто не было. Однокурсники Гаттака и весь преподавательский состав, включая штатного капеллана части, то и дело кидали недоуменные взгляды в сторону одиноко сидящего в углу столовой избранника Бора. Парень чувствовал на себе эти взгляды. Он понимал, что за ними кроется страх и ревность. Кто он, Гаттак, в сравнении с великим Бором? Лишь пыль, как и все они, но по какой-то неведомой для всех причине Бор выбрал именно его, Гаттака. Многим это не понравилось, многих это испугало.

Парень пропустил мимо ушей все поздравления и, подкрепившись, постарался поскорее ретироваться. Сославшись на неважное состояние здоровья и необходимость показаться врачу части, он улизнул из столовой сразу же после официальной церемонии вручения направлений и рекомендаций в летное училище.

К врачу он, естественно, не пошел. Разбитое в кровь лицо, смещение носовых костей и пара выбитых зубов не заслуживали медицинского вмешательства – на теле Гаттака такие повреждения зарастали менее чем за неделю. Зубы ему ввинтят на новом месте службы, а нос можно и самому вправить.

Парень миновал длинный коридор, ведущий из столовой в холл здания, быстро накинул на плечи бушлат, шапку и почти бегом преодолел расстояние между столовой и казармой. Дневальный на баночке по привычке вытянулся в струнку и уже хотел было выкрикнуть привычное «Дежурный по роте на выход», но, наткнувшись на знакомое лицо Гаттака, осекся на полуслове и внимания дежурного привлекать не стал. Гаттак благодарно кивнул первогодку и зашагал к себе в комнату. Сбросив с себя верхнюю одежду, первым же делом припал на колени перед тумбочкой со стоящей на ней иконой Бора.

Что сейчас творилось в душе Гаттака? Ответить на этот вопрос он и сам не мог. Он точно испытывал страх, но не тот, который испытывают люди перед опасностью или неминуемой гибелью. Нет, этот страх был сродни бессилию перед неизбежным. Гаттак чувствовал, что ничем хорошим внимание самого Бора к его персоне закончиться не может. Раз его выбрали, стало быть, на то была причина. Как-либо повлиять на уже свершившийся факт парень не мог, как не мог и предугадать грядущее. И это пугало.

Гаттак взглянул на икону: Бор выглядел, как простой смертный. Старик в древнем космическом облачении. Архаичный скафандр, в руках громоздкий шлем. Кожа на лице дряблая, испещренная глубокими мимическими морщинами. Глубокая складка у переносицы выдавала в человеке на иконе привычку часто и глубоко задумываться. Икона была написана с реальной прижизненной фотографии Бора.

Гаттак вспомнил отрывок из текста священного писания почти дословно. Говорят, что сам Бор подарил это писание людям.

«…Тогда, много лет назад, Он явился миру в человеческом обличии, но люди не смогли принять Его. В силу своей греховности, своей алчности и жадности до власти они не смогли разглядеть в простом смертном геологе божественную искру. Они не смогли увидеть в Его глазах любовь ко всему человечеству. Не смогли принять Его постулатов о нерушимости созданного Им мира. Не увидели прелести в разделении народов. Они, словно завороженные, опутанные демоническими сетями рвались к объединению всех земных ресурсов, к миру между расами и классами людей. Они пытались создать единое общество, которое населяла бы единая раса с единым именем – человек. Этот новый человек должен был вместить в себя признаки всех доминирующих на тот момент рас: монголоидов, негроидов, европеоидов. И мир действительно катился к смешению людей. Стирались границы стран, смешивались культуры и обычаи разных народов. Самым распространенным цветом кожи стал смуглый, самым распространенным разрезом глаз – монголоидный, самым частым цветом волос – черный. Бор видел, как вымирают культуры целых народов, растворяясь в хаосе мультикультурности планеты. Бор понимал, что приведение человека к общему знаменателю приведет к потере человеком собственного «Я». Мир перестанет быть уникальным и интересным в своем разнообразии. Вместо этого – унылая унификация всего, что только можно унифицировать».

Гаттак благоговейно смотрел на портрет Бора и ему казалось, будто сам он сейчас читает ему текст священного писания:

«Во главе всего стояла кучка предателей человечества. Демоны единства, демоны глобализма, демоны мультикультурного мира. Великий Бор понимал, что человечество катится к закату. Век, два, может, полтысячи лет – и на Земле не останется тех, кто хоть как-то отличался бы от себе подобных. Человечество превратилось бы в стадо. Одноликое, однотипное стадо, думающее единым сознанием, следующее единому культурному коду, стремящееся обладать одинаковыми вещами. Идеальные рабы. И тогда Бор решился на свое божественное вмешательство и разрушил весь этот мир. Он наслал на Землю великую кару. Изгнал демонов из мира сего. Уничтожил миллиарды людей, а тех, кто выжил, Бор раскидал по всей Земле и дал им наставление плодиться и размножаться во славу свою. И нарек Он остатки той цивилизации «низшими». Понял Бор, что «низшие» уже не смогут возродить человеческое семя на Земле. И создал тогда Бор из плоти своей и крови своей детей своих. И нарек Он детей своих «высшими». И повелел «высшим» править «низшими». Разделил Он детей своих на три расы и подарил каждой из них свою землю. И дал Бор каждой из рас технологии. Вдохнул в умы детей своих дух знания своего. И разговаривал со многими. И процветали расы. И размножились они по всей Земле. И «низшие» безропотно служили им».

Гаттак вздрогнул. Безропотно? Он знал, что на планете есть как минимум пять зон, где «безропотность» низших вызывала сомнения. А иначе зачем создавать вооруженные силы, военно-морской и военно-воздушный флот? Зачем гнать человека в космос и устраивать там аванпосты? Только ли из-за демонов?

Гаттак сомневался. Бывали в его жизни дни, когда он не понимал этот мир, и в такие дни он чувствовал себя особенно беззащитным. В любой момент, в любую секунду мысли, терзавшие его душу, могли навлечь на него беду. Бор не прощал малодушия, Бор не прощал инакомыслия. Но самым страшным грехом Бор и его церковь считали маловерие. Именно этого Гаттак боялся более всего – утратить веру в Бора, лишиться Его покровительства.

Еще минуту Гаттак усердно повторял слова единой молитвы, чтобы заглушить в своей голове терзающие его вопросы. Не здесь! Не на базе! Быть может, в Пустоши он задаст их сам себе. Он будет думать об этом там. Там, где его мысли и чувства не будут видны Бору. Там, где Гаттак сам решает свою судьбу. Гаттак молился так истово, что начал впадать в оцепенение. Это чувство посещало его довольно редко, в основном в моменты особой душевной слабости. Но никогда еще он не ощущал присутствия Его – Бора – так остро. Казалось, еще мгновение – и Бор ответит на его молитву, снизойдет до своего чада и успокоит своим голосом, утешит своей любовью, вразумит своей мудростью.

– Очень похвально, кандида… эмм… пилот Гаттак.

Знакомый голос вывел Гаттака из священного транса. Парень вздрогнул, перевел полные слез глаза на входную дверь и увидел начальника академии. Немолодой уже, но довольно крепкий старик в парадной форме сухопутных сил Родины стоял в дверном проеме, ожидая приглашения. По старым армейским обычаям, если подчиненный удостаивался отдельного жилья, порог этого жилища без разрешения не смел переступать никто.

Гаттак чуть заметно кивнул, и начальник академии вошел в комнату. Плотно прикрыв за собой дверь, он в два огромных шага прошел к заправленной кровати парня и сел на ее край. Гаттак поднялся с колен и встал по стойке смирно, как это предписывал устав. Полковник Горр пристально посмотрел на подчиненного.

– Вольно, пилот, – спокойно сказал он, и Гаттак позволил себе принять более расслабленную позу.

Несколько секунд, показавшихся парню вечностью, начальник разглядывал новоиспеченного пилота, а после заговорил:

– Через несколько часов я перестану быть твоим начальником.

Гаттак молчал, не отводя глаз от старшего по званию.

– Знаешь ли ты, что меня сейчас тревожит, Гаттак? – аккуратно, словно шахматные фигуры на доске, расставил слова полковник Горр.

Гаттак покачал головой. Он не знал, да и не мог знать мыслей командира. Горр выдержал еще одну паузу, на этот раз более длинную. Все это время он пристально изучал мокрое от слез лицо Гаттака. Командира, казалось, терзал какой-то вопрос. Из тех, задать которые напрямую труднее всего. Гаттак чувствовал этот страх. Чувствовал и понимал: раз полковник пришел к нему лично, трудного разговора не избежать. Так и вышло.

– Как тебе это удалось? – наконец решился Горр.

Гаттак на секунду замешкался:

– Я вас не понимаю.

– Я имею в виду тот вопрос на экзамене.

– Я ответил так, как велело мне сердце, – спокойно ответил Гаттак. – Разве не в том смысл экзамена, чтобы по ответам кандидата сделать выводы о его профпригодности?

– Я не о твоем ответе, Гаттак, – выдохнул начальник академии, еле заметные поглаживания бедер выдавали его волнение. Наконец он решился озвучить свои мысли. – Легко ответить на вопрос, который знаешь заранее.

Лицо Гаттака побагровело. Он понял наконец, что означали эти недоброжелательные взгляды сослуживцев в столовой.

– Другие тоже считают, что я каким-то образом подделал свой билет?

Начальник кивнул.

– Я не стану перед вами оправдываться, полковник.

Брови полковника Горра взлетели вверх:

– Отчего же? Я все еще твой начальник. Если мне придет в голову инициировать проверку по данному инциденту, тебе придется задержаться в части на неопределенное время.

– Вы не сделаете этого.

– Откуда такая уверенность?

– Я не обязан оправдываться за то, чего не совершал. К тому, что произошло на экзамене, я не имею никакого отношения. Единственное, что я могу ответить вам на ваш выпад в мой адрес, это то, что мне не было никакого резона устраивать все это. Вы сами все видели. Я прошел все испытания, выдержал все поединки и решил все предложенные задачи. К моменту появления вопроса я уже сдал экзамен, и сдал его на «отлично». Вы прекрасно понимаете это.

Полковник кивнул головой.

– Понимаю. И именно потому не могу взять в толк, зачем в таком случае был нужен весь этот концерт?

– Я еще раз повторюсь, полковник, – довольно дерзко ответил Гаттак, не повышая, однако, голоса, – я не намерен оправдываться за то, в чем не виноват. А вы не станете инициировать никаких проверок.

– Но я могу это сделать.

– Но не сделаете.

Немой вопрос, застывший на морщинистом лице полковника, заставил Гаттака продолжить свою мысль:

– Не верить в случившееся означает не принимать волю великого Бора. Проверять логи компьютера – означает поставить под сомнение решение Бора вмешаться в мою судьбу. Это будет расценено как ваше неверие, малодушие, несоответствие должности и званию. Вы не пойдете на это. В ваших интересах, коль вы не верите в произошедшее, отпустить меня с миром и избавиться от всей этой головной боли. В конце концов, если я лгу, Бор сам покарает меня. И покарает жестоко.

Начальник почесал затылок, словно обдумывая сказанное, но потом все же сменил тон:

– Ты, Гаттак, еще юн и неопытен. Пойми, я не о себе сейчас пекусь. Я старик и мои дни в армии Родины сочтены.

Сейчас уже настало время Гаттака удивленно посмотреть на начальника. Не выдержав колючего взгляда свежеиспеченного пилота, тот вынул из внутреннего кармана кителя листок и передал его парню. Гаттак неуверенно взял протянутую бумагу и прочел содержимое. К концу текста он уже ничего не соображал:

– Это же…

– Приказ о твоем переводе, – закончил Горр. – А еще в нем указание приложить к документам мою личную характеристику на тебя.

– Перевод? Но куда? Разве я не зачислен в отряд космонавтов? Разве я не буду пилотом?

– Нет, Гаттак. Они что-то знают о тебе. И переводят тебя в другое место.

– Куда именно?

– В письме лишь адрес и номер твоей новой части. Это все, что я знаю.

– Я вам не верю, – сквозь зубы прошипел Гаттак.

– Ты сам видел письмо, сынок… – начал Горр, но парень перебил его, нарушая все мыслимые и немыслимые нормы субординации.

– Не верю в то, что человек с вашим опытом не знает, что это за часть, – Гаттак ткнул пальцем в листок бумаги, где действительно были указаны лишь адрес назначения и безликий номер части.

Полковник Горр кивнул Гаттаку, и на его лице появилась недвусмысленная ухмылка.

– Давай так, Гаттак. Я задаю тебе прямой вопрос, а ты отвечаешь мне односложно: «да» или «нет». Мне нет нужды проверять тебя на полиграфе, ложь я распознаю и так. И, если ты скажешь мне правду, я отвечу на твой вопрос.

Гаттак кивнул, соглашаясь на условия.

– Итак. Ты причастен к инциденту на экзамене?

– Нет, – твердо ответил Гаттак, глядя начальнику прямо в глаза. Горр встал, поправил свой китель и вышел из комнаты. У самой двери он остановился и, не оборачиваясь, произнес:

– Я отражу все нюансы нашей беседы в твоей характеристике. Через час за тобой придет транспорт. Зайдешь в канцелярию за документами и прибудешь на аэродром к пяти часам. Бывай, разведка.

Гаттак остался наедине с этим словом – «разведка». Не чувствуя под собой твердой опоры, он сел на свою кровать и невидящим взглядом уставился в пустоту. Он будет разведчиком? Таково желание Бора? Сделать из Гаттака разведчика?

По мере осознания этой мысли сердце в груди парня заколотилось. Нечасто приходилось Гаттаку так бурно реагировать на повороты судьбы. Похожие чувства он испытывал, перед тем как покинуть колыбель и отправиться на учебу в школу с военным уклоном. Тогда судьба Гаттака сделала первый серьезный поворот – из него решили сделать не ученого, не городского служащего, не оператора автоматизированных систем, а именно военного. Сейчас в жизни Гаттака происходил такой же поворот – вместо простой летной школы его отобрали в разведшколу. Он, Гаттак, в скором времени займет свое место среди военной элиты. Бор выбрал его. Бор, великий и мудрый.

Глава 4 - Послание

– Так, ЦУП, – попытался собраться с мыслями капитан Веровой, – давай еще раз и по порядку.

Экстренный брифинг, им организованный, больше походил на похмельное утро клуба анонимных алкоголиков. Времени на полноценную реанабиозацию Веровой никому не дал и собрал членов совета миссии «Магеллан» сразу же после их пробуждения и прохождения процедуры идентификации.

Старший помощник Ким Сергеев сидел перед голокартой и выглядел уже сносно. Вадим Поручнев – инженер систем безопасности – полусидел-полулежал в своем кресле. Глаза инженер открывал лишь для того, чтобы не промахнуться ртом мимо трубки, торчащей из пластикового пакета с регидрационным раствором. Со стороны он выглядел, как турист, потягивающий в ленивой неге вечерний коктейль на пляже. Остальные разбуженные, впрочем, выглядели не лучше. Научный руководитель проекта «Заселение» Сергей Зольский сидел, облокотившись о стол. Хотя глагол «сидел» в отношении его позы можно было употребить лишь с огромной натяжкой. Если бы не открытые, постоянно слезящиеся глаза, красные от яркого излучения голокарты, можно было подумать, что он завсегдатай питейного заведения, которого с минуты на минуту попросят на выход вышибалы. Бодрее остальных выглядел Виктор Орлов – начальник ОНР (отряд немедленного реагирования), но и его помятый вид красноречиво указывал на то, что мужчину на экстренный брифинг скорее привели насильно, нежели он сам сюда стремился.

ЦУП выполнил команду капитана и бесстрастно повторил сказанное ранее:

– Первый пакет данных был отправлен в 19:47 по местному земному времени и летел к нам около пятидесяти минут. Спустя две миллисекунды был принят второй пакет. Согласно расчетам, учитывающим нашу текущую скорость и время подлета сигнала, можно с уверенностью утверждать, что оба пакета данных были отправлены из одного и того же места.

– А почему второй сигнал зашифрован? – не открывая глаз, спросил Поручнев.

– Я не компетентен делать выводы на основе действий биологических существ.

– Людей, ЦУП, – поправил компьютер капитан Веровой. – Не называй нас биологическими существами.

– Кстати, ЦУП прав, – вмешался Орлов. – У нас нет никаких оснований полагать, что сигнал отправили люди. «Ермак» же погиб. Давно погиб. О судьбе выживших нам ничего не известно.

– Но нам доподлинно известна судьба Леонида Боровского! – сказал старпом. – Мы все изучали информацию от Мечникова, отправленную нам с «Ермака».

– Да, – согласился капитан Веровой. – Напомню, если кто забыл, что Герман Степанович считал предателем именно Леонида Боровского – главного геолога миссии. Мечников довольно четко обосновал свои обвинения.

– Да, а потом прострелил ему голову, – продолжил начальник ОНР. На Орлова поднялось четыре пары глаз. – Что? Я тоже видел отчеты, которые присылал нам Мечников. Он выяснил, что за всеми странностями и диверсиями стоял именно наш старый геолог и его сынок. При помощи Марии Веровой – извините, капитан, но таковы факты – он передал коды доступа к главному компьютеру «Магеллана» на Землю, где ими воспользовался его сын Константин Боровский, отправив ложный сигнал бедствия. Проверить его подлинность и связаться с Землей с обратной стороны червоточины мы не смогли, а потому сломя голову бросились обратно к Земле. Поправьте меня, если я неправильно восстановил картину. (Описанные события происходили в книге автора Евгения Ильичева «Магеллан, часть вторая – Егерь»)

– Все верно вы описали, – выдохнул капитан Веровой. – Только сломя голову мы бросились не просто так, а потому что так велит кодекс объединенной Земли: приоритет безопасности планеты над безопасностью миссии «Магеллан».

– Ну, да, – согласился Орлов и продолжил. – Вернувшись в Солнечную систему, мы обнаружили пустую Землю. Вернее, Землю, пережившую небывалый катаклизм.

– И на тот момент на этой Земле не было никаких признаков развитой цивилизации, – закончил капитан. – После попытки захватить «Магеллан» (а иначе диверсию, произошедшую на крейсере, я назвать не могу) мною было принято решение увести корабль обратно к червоточине. Там мы и получили первый пакет данных с «Ермака» – единственного челнока, уцелевшего при высадке на планету. На тот момент выжившие во главе с начальником медицинской службы Мечниковым уже вывели предателя Боровского на чистую воду и уничтожили его. А через год, судя по последним донесениям с «Ермака», Боровский каким-то образом ожил и захватил власть на планете.

– Да, – подал голос Зольский, – «Ермак» тогда поведал нам поистине фантастическую историю. Альтернативная Земля, альтернативные земляне, Боровский со своими примочками в голове и сотни тысяч поселенцев из криокапсул иной ветви человечества. Но, насколько мне известно, через год «Ермак» перестал посылать в космос сообщения. Что с ними могло произойти?

– Последнее сообщение, полученное нами от Мечникова, касалось возрождения Боровского. Вернее, его реинкарнации в виде программы, – подытожил капитан.

– И что, по-вашему, могло произойти? – подвесил в воздухе вопрос начальник ОНР.

– Очевидно, между нашими ребятами с «Ермака» и Боровским произошел очередной раунд противостояния за власть на планете, – пожав плечами, ответил Веровой.

– И это противостояние выиграл именно Боровский, судя по тому, что последнее послание мы получили от него, а не от Мечникова.

– Что ж, – сказал капитан, – давайте еще раз послушаем это послание. ЦУП, включи.

– Да, капитан.

Вместо голокарты над столом появилось изображение Земли. Запись, очевидно, велась с геостационарной орбиты. Зазвучал знакомый голос геолога Боровского.

«Экипажу межзвездного крейсера «Магеллан». Передачу ведет Леонид Боровский – действующий правитель Родины. Мы наблюдаем за вашим полетом последние сорок лет. Выведя человека в космическое пространство, мы получили возможность построить мощный телескоп на орбите и поняли, что вы не ушли сквозь пространство-время в иную галактику. Земля и я как ее представитель безмерно рады такому решению. Экипаж «Магеллана», равно как и пятнадцать тысяч поселенцев на его борту, станут достойным подспорьем для нашей новой цивилизации. Уверен, вы получали сообщение с «Ермака». Не знаю, что именно вам передали предатели Родины, называвшие себя его экипажем, но смею заверить вас, что мне удалось их нейтрализовать. Сейчас наша новая цивилизация процветает. Численность населения планеты уже превышает четыре миллиарда человек. Мы населяем все пригодные для жизни локации Земли. На планете есть развитая инфраструктура, промышленность, сельское хозяйство, медицина, развиваются науки, совершенствуются технологии. Мы будем рады встретить вас и принять в наши ряды. Уверен, вы займете достойное место в текущей версии Земли. Леонид Боровский».

– В данном сообщении также имеются подробные инструкции по выводу «Магеллана» на геостационарную орбиту. Отображены траектории полета спутников и точка фиксации над планетой космического лифта.

– И это все они успели за сто с небольшим лет? – развел руками научный руководитель Зольский. – От феодализма до космического лифта? Не верю.

– Очевидно, что Боровский активно использовал технологии предыдущей расы землян, – ответил Веровой. – Если учесть, что Леонид Боровский не человек, а программа, имеющая огромные вычислительные возможности, я склонен допустить вероятность того, что он мог организовать население Земли таким образом, чтобы развитие планеты шло взрывными темпами.

– Только меня кольнуло это «нейтрализовал» в сообщении? – уточнил старпом. – Что в итоге с экипажем «Ермака»? Он убил их?

– Он этого не сказал, – пробубнил Поручнев после очередного глотка соленого раствора. – «Нейтрализовал» на языке программы может означать что угодно: договорился с ними или заточил в темницу, расчленил и скормил собакам, ограничил их передвижение по планете, отобрал «Ермак»… Господи, да что угодно можно назвать этим словом. Какая нам разница, прошло столько лет… Капитан, вы меня простите, но фактам нужно смотреть в глаза – маловероятно, что мы встретим экипаж «Ермака» целым и невредимым. И залезть Боровскому в голову мы тоже не сможем.

– Нет у него головы, – сказал начальник ОНР Орлов, – отстрелили мои ребята эту голову.

Капитан молчал, но от наблюдательного Орлова не ускользнул холодный блеск его глаз. Капитан понимал, что живой он дочь не увидит. Он понимал это еще тогда, когда уводил «Магеллан» от Земли, и это бремя теперь будет лежать на его сердце до самой смерти.

– Так, ясно. Мы вернемся на все готовенькое, – выдавил из себя инженер систем безопасности. – Но почему вы разбудили нас так рано, капитан, и заставили страдать на этом брифинге? До Земли еще пять лет полета.

– Во-первых, у меня нет оснований не доверять Мечникову, – спокойно ответил Веровой. – Если он и моя дочь утверждали, что Боровский – предатель, то вполне вероятно, что так оно и есть. А сейчас этот предатель ждет нас с распростертыми объятиями. Вам не кажется это подозрительным?

Поручнев крякнул, стараясь сменить позу в кресле, и лишь после того, как устроился удобнее, ответил:

– Допускаю, что Боровский-человек мог быть предателем. Хотя этому, кстати, нет никаких прямых доказательств. Тут у нас типичная цепь подозрений – слово Мечникова против слова Боровского. Но, допустим, он действительно пытался саботировать миссию «Магеллан». Сейчас Боровский – это программа, набор логических цепей и математических расчетов. Если учесть, какую титаническую работу на планете он провел, до какого уровня поднял текущую цивилизацию всего за сто лет, не стоит ли подумать над его предложением?

– Над каким предложением? – переспросил старпом. – Вернуться в родные пенаты и занять «достойное место в текущей версии Земли»? Как вы думаете, как выглядит это «достойное место» в глазах программы? Ну, или что там у него вместо глаз…

– Не нравится мне все это, – озвучил свое мнение Зольский. – Мы понятия не имеем, что стало с «Ермаком» и его экипажем. Они ведь год провели на планете, прежде чем сгинуть. За этот год они тоже проделали огромную работу. Они высылали нам отчеты ежемесячно, и ничего не предвещало беды. А потом они вновь встретились с Боровским – и пропали. После чего Боровский высылает нам свое приветственное послание.

– Я согласен с мнением научного руководителя, – ответил капитан.

– А я, кстати, предлагал стереть с лица Земли ту обреченную цивилизацию, – напомнил Зольский, – и построить на ее месте свою.

– Ну, кстати, как оказалось, не такая уж она и обреченная, – парировал начальник ОНР Орлов. – Они и в космос вышли, и лифт построили, и в гости зовут, как родных. Но с мнением капитана я согласен, выглядит все это очень странно. Очень мало данных. Кстати, капитан, вы сказали: во-первых, у вас нет оснований не доверять Мечникову. А что во-вторых?

– А во-вторых, у нас есть еще одно послание, которое было отправлено с того же передатчика, что и первое, но с небольшой задержкой. И оно, в отличие от первого, зашифровано.

– И что с того? – развел руками Поручнев. – Может, оно тоже от Боровского.

– И с какой такой стати программе «Боровский» шифровать второе послание? – спросил Ким Сергеев. – Мы проверили, второе послание не содержит ни компьютерных кодов, ни вирусов, ни каких-либо еще опасных для нас данных. Это текст. Зашифрованный текст без ключа к шифру.

– Я вижу лишь одно объяснение, – предположил Орлов. – Второе послание отправлял не Боровский.

– А кто? – не понял намека руководителя ОНР Поручнев.

– Тот, кто не мог отправить свое послание из другого места. Допустим, у него не было такой технической возможности, но и светить это послание перед Боровским он не хотел. Скажем, это противник Боровского.

– Мечников? – неуверенно предположил Поручнев. – В таком случае ему на текущий момент около ста пятидесяти лет исполнилось. А если учесть все периоды гибернации, то ему вообще без малого пятьсот!

– Если учитывать гибернацию, мы тут все долгожители, – мрачно констатировал Зольский.

– Кто знает? Может, он действительно в гибернацию лег, – задумчиво произнес Орлов.

Капитан Веровой покачал головой.

– Нет. Мечников сообщал, что на планете нет гибернационных камер. Последняя криокапсула была на борту «Ермака», в ней на планету спускалась моя дочь. И потом, даже если эта капсула и уцелела, она не могла выполнить функцию гибернатора, для этого она должна находиться на «Магеллане». Без доступа к нашим ресурсам эта капсула всего-навсего мощный автодок. Да и тот, скорее всего, сгинул вместе с «Ермаком».

– А разве у предыдущей цивилизации не было технологий гибернации? – предложил свой вариант Зольский.

– Были, – согласился Веровой, – но экипаж «Ермака» в своих последних донесениях о новой стычке с Боровским сообщил, что потерял доступ к «Колыбели».

– Ну да, логично, – сказал старпом, – раз Боровский выходит с нами на связь, то из той стычки именно он вышел победителем. А значит, у наших ребят действительно не было шансов воспользоваться технологией иной расы.

– Ну, или мы не видим всей полноты картины, – заключил Веровой. – Они смогли, скажем, найти другую базу с гибернаторами, но не смогли с нами связаться.

– Без «Ермака»? С полным доминированием на планете людей Боровского? Вряд ли, – скептически заметил Поручнев.

На минуту на мостике воцарилась тишина.

– Господа, – нарушил молчание Орлов. – Давайте думать логически. Если второе послание отправил не Боровский, а кто-то ему противостоящий, то логично предположить, что зашифровано оно не столько от нас, сколько от Боровского.

– В целом, логично, – согласился Зольский.

– Стало быть, это послание адресовано нам. Ну, кому-то из нас.

– В смысле? – не понял Ким Сергеев.

– Кому-то, кто наверняка разгадает шифр.

– Даже ЦУП не может расшифровать послание, – возразил старпом. – Разве может кто-то из нас потягаться с его скоростью обработки данных и подобрать ключ к шифровке?

– Нет, конечно, – угрюмо ответил Орлов.

Залипший на одной точке капитан Веровой вдруг встрепенулся:

– Что вы сказали, Ким?

– Я говорю, что мы не можем тягаться с компьютером и не в силах подобрать ключ к шифровке.

– Верно, – согласился капитан, – но в таком случае пославший нам шифровку неизвестный допустил огромную глупость, не дав к ней ключа. Если только…

– Что? – не понял старпом.

– Если только не был уверен, что один из нас точно догадается, как расшифровать послание.

– И кто этот один из нас? Я лично не знаю ключа, – пожал плечами старпом.

– И я, – согласился Зольский.

Их поддержали Поручнев и Орлов. И только на лице капитана замерла странная улыбка. Веровой уже видел зашифрованное послание – бессмысленный на первый взгляд набор слов и цифр. Тогда, сразу после выхода из гибернации, эти строки ничего не сказали ему. Сейчас же, прокручивая в памяти эти бессвязные слова, он почувствовал, что они напоминают ему что-то.

– ЦУП! Вышли мне в каюту распечатку зашифрованного послания.

– Распечатку? – удивился Орлов. – Капитан, вам нужна бумажная распечатка?

Вопрос застал капитана Верового уже в дверях. Покидая отсек, он выкрикнул:

– Всем приводить себя в порядок! Повторный брифинг через три часа!

С этими словами капитан покинул мостик, заставив подчиненных в растерянности переглядываться.

– Что это с ним? – удивился Поручнев.

– Не знаю, – ответил ему Зольский, – но лично я собираюсь последовать его совету и прилечь в автодок. Что-то мне нехорошо, господа.

Спустя три часа совет миссии вновь собрался на мостике, и на этот раз ее руководители выглядели более чем достойно. Примеру научного руководителя последовали все, кроме старпома, и теперь действительно чувствовали себя гораздо лучше. У некоторых даже аппетит проснулся – Орлов и Зольский явились на мостик с белковыми коктейлями.

– ЦУП, – обратился к компьютеру инженер систем безопасности, – как глубоко в космос смог пробраться Боровский?

– Судя по данным сканирования радиочастот и визуальным наблюдениям, уровень развития космической отрасли на планете соответствует середине двадцать первого века нашей эпохи.

– Базы на Луне? – уточнил Поручнев.

– Из функционирующих аппаратов я засек автоматические базы на Луне и многочисленные зонды на Марсе.

– Что насчет Юпитера? Мы как раз его пролетаем, – вмешался научный руководитель.

– Только нефункционирующие аппараты, - ответил ЦУП. – Я наблюдаю их на Ио и Ганимеде.

– В каком смысле «наблюдаю»? – удивился Зольский. – Ты же сказал, они не функционируют.

– Я улавливаю их излучение. Источником энергии для них служили РИТЭГи (Радиоизотопный термоэлектрический генератор).

– РИТЭГи ? Но это же древность.

– Именно поэтому аппараты на спутниках Юпитера уже не функционируют.

– И как ты их нашел тогда?

– По гамма-излучению. Распадаясь, активное вещество РИТЭГа…

– Ионизируют вещество… – протянул Зольский. – Ладно, не продолжай, дальше ясно. Ты можешь установить, как давно эти зонды находятся на поверхности Ио и Ганимеда?

– Аппаратам без малого две тысячи лет, – тут же отозвался ЦУП.

– Значит, эти аппараты – не Боровского рук дело.

– Да, научный руководитель, – согласился ЦУП. – Если принять теорию дуальности и допустить, что мы сейчас не в нашей Солнечной системе, то эти спутники – свидетельство деятельности иной ветви человечества.

– А что, у кого-то были сомнения?

Капитан вошел так стремительно, что все вздрогнули. Выглядел он бодро, хоть и не сменил свой комбинезон на форму. На лице его сияла торжествующая улыбка.

– Мы догадывались еще там, на подлете к червоточине, – сказал Веровой, усаживаясь в капитанское кресло и раскладывая на столе перед собой какие-то бумаги. – А подтверждение этой теории мы получили, расшифровав все послания с «Ермака». Никаких сомнений нет – мы в ином мире. И как попасть в наш мир, у меня лично нет никаких предположений.

– Да, капитан, – согласился с мнением Верового Зольский. – Улететь через червоточину из мира, который нам не принадлежит, значит улететь в неизвестном направлении.

– Еще не факт, что там мы встретим пригодную для жизни планету, – согласился Поручнев.

– Именно поэтому мы и возвращаемся, – подытожил капитан. – В нашем положении ничего не остается, как решать проблемы чужого мира, заселять его и уже здесь строить новую цивилизацию.

– Но на это уйдут сотни, может, тысячи лет! – обреченно выдохнул Зольский.

– И это еще при условии, что нам удастся победить Боровского, – добавил капитан.

– Победить? – не понял Орлов. – Нам придется воевать?

– Вы что-то поняли… – догадался старпом. Лицо капитана вновь озарила загадочная улыбка. Он медленно развернул листы бумаги на столе, заслонив луч голокарты. Изображение планеты, висевшее в воздухе, пропало.

– Я не сразу догадался, кто мог послать второе сообщение. Но когда сделал допущение, что это послание адресовано именно мне, то все встало на свои места.

– Ваша дочь? – предположил Ким Сергеев.

Веровой кивнул и опустил взгляд на исписанные его рукой листы бумаги. Только сейчас все присутствующие обратили внимание на опухшее лицо капитана: совсем недавно он плакал. Покрасневшие, блестящие от влаги глаза были тому ярким свидетельством.

– Я кое-что вспомнил, – наконец проговорил капитан Веровой. – Вы все знаете мою биографию. По сути, она образцово-показательная – иных вариантов у кандидатов в капитаны «Магеллана» просто и быть не могло. Но шила в мешке не утаишь. Все присутствующие здесь офицеры и руководители подразделений – очень тактичные люди. Вы никогда не поднимали в моем присутствии вопросов семьи. Каждому из вас известно, что со своей супругой я не жил полноценной семейной жизнью почти с самого рождения нашей дочери. К делу это не относится, тем более что моя супруга все понимала и стоически приняла мое решение посвятить себя космическому флоту. Не понимала меня лишь наша дочь. Мария до определенного возраста восхищалась мной, я был предметом ее гордости, хоть и пропадал постоянно в многолетних командировках. Я любил ее. Отказаться от нелюбимой супруги – это одно, но отказаться от любимой дочери…

Видно было, что слова эти даются капитану тяжело. Они с трудом слетали с его губ, застревая где-то в горле, будто не решаясь показаться на свет божий. Но капитан все же выплевывал их, выдавливал из себя, словно давно хотел избавиться от этого груза. Он продолжил:

– Человеческую природу не изменить. Повзрослев, дочь стала острее воспринимать мое решение. А узнав о том, что именно я возглавлю миссию «Магеллан», она и вовсе озлобилась. Я поступил с ней эгоистично. Ради привлечения к себе моего внимания она пошла во флот и действительно стала первоклассным пилотом. Все это время я думал, что она решилась на этот шаг ради меня, и я не мог отказаться от возможности не расставаться с единственным по-настоящему родным мне человеком. Я осознанно подталкивал ее к решению подать заявку на вступление в экипаж «Магеллана». Я же эту заявку лоббировал. Единственное, чего я не учел, – это то, что уже в тот момент она действовала не ради меня.

Веровой надолго замолк. Присутствующие на импровизированной исповеди не решались нарушить этого молчания. Наконец Ким Сергеев робко сказал:

– Капитан, если вам тяжело об этом вспоминать…

– Ничего, Ким, – спокойно выдохнул тот, – вы должны знать.

Сергеев кивнул и отступил. Веровой же помолчал и продолжил:

– Получив от «Ермака» первые послания, я узнал, что моя дочь выжила. Также мы все узнали, что она одна из виновниц текущего положения вещей. Пусть она и была одурманена этим проходимцем Боровским, но я не снимаю с нее ответственности, как не снимаю ее и с себя. Коренная причина всех наших проблем – мой эгоизм.

Капитан вновь замолчал, на этот раз надолго. Не выдержав столь драматичной паузы, первым заговорил начальник ОНР:

– Капитан, не думаю, что ковырять сейчас прошлое – лучшая затея. Вы жили так, как жили. Мы все в равной степени участвовали в судьбе нашей миссии, и находимся мы на борту этого крейсера не потому, что жили как-то неправильно, а потому, что сами приняли это решение. Сами приняли, понимаете? То, о чем вы говорите, называется жизнью. И каждый проживает ее в силу своих возможностей, – Орлов встал и прошелся по гладкому полу капитанского мостика. Остановился возле смотрового окна. В стеклянной глади на фоне черного космического пространства отразилась его фигура, – Давайте примем вашу исповедь как данность, перестанем ворошить ваше грязное белье и перейдем к текущим проблемам, капитан. Что вам удалось выяснить насчет шифровки?

Веровой поднял взгляд на Орлова и кивнул ему. Короткий кивок, в котором любой мужчина прочтет все, что нужно. Орлов ответил на это невербальное «спасибо» улыбкой. Капитан выпрямился, втянул фильтрованный воздух мостика и, шумно выдохнув, продолжил:

– В своих длительных командировках я часто на досуге думал о дочери, все пытался придумать способ быть к ней ближе. Если не физически, то хотя бы незримо. В конце концов для своей десятилетней бандитки я сочинил серию рассказов, основанных на моих личных приключениях. Знакомый писатель высоко оценил тогда мое творчество и даже помог мне создать настоящую печатную книгу – сборник моих фантастических очерков. Я никогда не публиковал их, они принадлежали и посвящались лишь одному человеку на Земле – моей Машке. Я подарил ей эту книгу со словами, что, где бы я ни был, как бы далеко ни забирался в дебри вселенной, эта книга будет связывать нас. Потому что она уникальна, она единственная в своем роде. Написал ее уникальный, единственный в своем роде человек для такой же уникальной девочки. Она была очень довольна подарком, зачитывала эти сказки до дыр. А когда стала чуть старше, сама придумала игру. Она писала мне письма, шифруя каждое слово четырьмя цифрами – номер рассказа, номер главы, порядковый номер строчки в этой главе и, наконец, номер слова. Если наложить этот шифр на рассказ, можно получить довольно связный текст. Я часами корпел над этими письмами, находясь в далеких командировках, и радовался, как ребенок, когда у меня получалось расшифровать очередное письмо от дочери.

– Погодите, капитан, – вмешался в рассказ старший помощник, – но в зашифрованном послании вовсе нет цифр, это бессмысленный набор слов.

Веровой улыбнулся и кивнул Киму:

– Точно. Мария решила подстраховаться и усложнила шифровку.

Капитан выудил из вороха бумаг на столе небольшой, потрепанный временем томик в твердой обложке и бережно раскрыл его на первой странице.

– Если разбить шифровку на слова, сосчитать число букв в этих словах и получившиеся цифры наложить на текст моей книги, получится это.

Он взял в руки один из листков и положил его поверх сборника. На листке красовался текст.

– Капитан, – возмутился Поручнев, – вот уж не думал, что вы настолько склонны к драме. Читайте уже скорее сообщение от вашей дочери!

Капитан улыбнулся, взял в руки листок – последнее послание дочери – и прочитал текст:

«Отец простить мне за все нам удалось выживать не верить ложные боги предать всю землю мы поражение но спрятаться долгий год выживаем с друзья организованный сопротивляется большой сеть на планета я прожить долго воспитание дочь друг считать все решения боги будущее самое главный получилось спрятать на Земля лидер будущее война помогать возвращение планета нельзя убийство люди они рабы ложные боги любить прощать мне за все».

Глава 5 - Глас Божий

Гаттак вот уже второй месяц проходил подготовку на засекреченной базе СРШ (Специальной разведывательной школы). Несмотря на свою секретность, спецшкола находилась на окраине столицы Родины в неприметном особняке постройки эры смуты. Трехэтажное серое здание спецшколы располагалось на закрытой территории скромного научно-исследовательского центра космических инноваций, сам центр же находился за высоким кирпичным забором. Служило там не больше пятидесяти человек. Закрытая территория, строгая пропускная система и особый режим объекта гарантировали пятерым слушателям разведшколы конфиденциальность и сохраняли в секрете их личности.

Тихий спальный район Борограда, где располагался центр космических инноваций, больше походил на студенческий городок. Десяток высших учебных заведений перемежались со студенческими кампусами и общежитиями для приезжих студентов. Между ними располагались уютные районы малоэтажной застройки, где проживал преподавательский состав ВУЗов со своими семьями и горожане, занятые в сфере обслуживания, – парикмахеры, портные, водители общественного транспорта, врачи, учителя школ, воспитатели детских садов, продавцы и другие. В каждом таком районе были свои детские сады и школы, центры продовольствия и досуга. Также важной и неотъемлемой частью любого района были церкви, коих во всем Борограде насчитывалось больше двух тысяч.

Служители культа Боровского избегали тесного общения со своей паствой и жили довольно обособленной аскетической жизнью. Заводить семьи священникам и клирикам-монахам как черного, так и желтого порядков запрещалось. Благами цивилизации они, конечно, тоже пользовались, но не особо в них нуждались, поскольку любая, даже самая маленькая церковь Бора была самодостаточной. На территории каждой из них, как правило, располагались храм, звонница, несколько жилых зданий для священников и монахов и хозяйственные постройки: склады продовольствия, кухни, трапезные, мастерские, оружейки.

Неотъемлемой частью каждого церковного подворья были исповедальни – отдельно стоящие на церковной территории здания с несколькими изолированными кабинками внутри. Чем крупнее церковь, тем больше при ней были исповедален, число кабинок в некоторых достигало сорока. В каждой такой кабинке любой прихожанин мог напрямую обратиться к Бору с молитвой о покаянии, благодарственной молитвой или с молитвами-требами. Так Бор мог получать и анализировать информацию непосредственно от граждан Родины. Информация эта собиралась и классифицировалась самим Бором, он же проводил анализ текущих проблем и требований населения и делал на их основе выводы. Выводы, в свою очередь, трансформировались в готовые решения в виде прямых и четких указаний, которые Бор передавал непосредственно служителям культа. В зависимости от направленности указаний их выполнением занималось одно из сословий монашества. Клирики желтого порядка занимались организацией социальной жизни общества, а клирики черного порядка – государственной безопасностью и правопорядком. Помимо Бора, церковной жизнью руководил клирикторат, во главе которого было четверо высших клириков, по два от каждого порядка. Поговаривали, что с ними Бор общается лично.

Обо всех нюансах городской жизни Гаттак, конечно, знал, но одно дело знать, и совсем другое – жить этой жизнью. С самого своего внедрения в общество он жил в изолированных социальных группах: школа-интернат, военное училище, академия. Он всегда был при деле, и дело его жизни было предопределено ему Бором еще при внедрении. С самого внедрения (высшие не рождались, они именно внедрялись в общество уже готовыми его членами) ему внушалось, что Бор не может ошибаться с выбором предназначения и жизненного пути внедренного. Он был высшим, и это само по себе уже накладывало на него отпечаток долга.

За принадлежность к касте высших Гаттак, как и любой внедренный, платил полной покорностью воле Бора. Она не оспаривалась и не подвергалась сомнению. Дерзнувшие ослушаться воли Бора имели дело с черными клириками. Как правило, попавшие в поле внимания черного клириктората высшие уже не имели шансов вернуться к своей привычной жизни. За ними приходили черные клирики, уводили в церкви и подвергали процедуре раскаяния в исповедальнях. Об их дальнейшей судьбе ничего известно не было – в среде высших не принято было говорить об отступниках. Был человек, жил рядом, служил, верил (казалось бы, истово верил), но в один миг выяснялось, что он вероотступник. Вероотступник не по делам, а по мыслям его. Таких вероотступников забирали, и вся их прошлая жизнь словно стиралась. О них нельзя было говорить, о них нельзя было вспоминать, нельзя было обсуждать их проступки. Тем более что чаще всего до самих проступков дело не доходило, карались даже намерения. Вскоре о них просто забывали, будто и не было их на белом свете.

За всю свою жизнь Гаттак видел такое не раз, и самое ужасное, что каждый такой случай происходил с кем-нибудь из его приятелей. С теми высшими, с кем Гаттаку было интересно, с кем ему удалось сблизиться, с теми, кто мог позволить себе говорить то, что думает, а не то, что положено. Они позволяли себе думать о том, о чем хотелось думать. Они неосмотрительно задавались вопросами.

Их забирали внезапно – иногда днем, застав за тренировкой или чтением, а иногда посреди ночи. Приходили черные клирики и уводили подозреваемых в измене на допрос. Обратно задержанные никогда не возвращались. И всякий раз Гаттак боялся за свою судьбу. Боялся, потому что знал (нет, даже не знал, а скорее чувствовал), что эти вероотступники имели на него влияние. Своими идеями они будоражили душу Гаттака, заставляли его голову рождать собственные мысли. Мысли, карающиеся Бором. Мысли запретные и потому такие притягательные. Бороться с этими мыслями было все равно, что биться с самим собой. Кто знает твои слабости лучше тебя самого? Кто знает твои мысли лучше тебя самого? Как скрыть эти мысли от себя самого, если скрывать их совершенно не хочется? Хочется их обдумать, прочувствовать, попробовать на вкус, словно изысканное блюдо. Посмаковать в обществе таких же, как ты сам, и потом обсудить послевкусие. Сделать выводы. Родить на их основе новые вопросы и искать на них новые ответы. Эту практически непосильную задачу Гаттак для себя решил. Вернее, ему казалось, что он решил ее. Не думать о том, о чем думать хотелось, было практически невозможно, но можно было заглушать эти мысли истовой молитвой. Тупым механическим повторением одних и тех же слов «… да пребудет мудрость Твоя и замысел Твой превыше всего!» и так далее по тексту.

Со временем Гаттак перестал сближаться с людьми. Решение обособиться, закрыться ото всех и не выдавать своих мыслей пришло само собой. Был ли страх перед клирикторатом основным драйвером этого бессознательного решения или все же сработали социальные меры воспитания высших, Гаттак не знал. Но факт оставался фактом – к своим двадцати годам Гаттак был нелюдим и скрытен. Он научился прятать свои мысли и чувства ото всех, даже от себя самого. Он научился глушить в себе стремление к познанию окружающего мира. Научился закрываться от вопросов, мучивших его, молитвой и усердием в занятиях. Гаттак стал идеальным высшим. Не это ли послужило причиной его назначения в разведшколу?

Вчера Гаттак поделился этими мыслями со своим куратором. Куратор посоветовал обратиться к штатному капеллану, и клирик, выслушав молодого слушателя разведшколы, предложил решение – тридцать минут исповедальни.

Собственно, именно туда сейчас и направлялся Гаттак. В школе и за ее пределами было положено носить гражданскую одежду. Любой слушатель разведшколы, покидая территорию НИИ, должен был походить на рядового сотрудника. Даже сами сотрудники научно-исследовательского центра космических инноваций не догадывались, кто находится у них под самым носом. В их глазах все обитатели особняка на территории НИИ тоже были сотрудниками института, работниками одного из направлений исследований. В ход была запущена дезинформация о якобы засекреченной программе исследования дальнего космоса, и потому отрешенность и нелюдимость работников «особняка» подозрений ни у кого не вызывала.

На город опустилось покрывало тьмы, и холодный день сменился еще более холодным вечером. Гаттак укутался потеплее, взял свой пропуск и вышел из комнаты. Своего соседа он не видел с самого утра и был рад, что не придется выкручиваться и объяснять, куда его демоны потащили на ночь глядя. Крон, должно быть, проходил «индивидуалку» – так называли особые индивидуальные задания, подобранные для каждого курсанта отдельно. На такие задания курсантов начинали посылать практически с самого первого дня пребывания в спецшколе, Гаттак и сам уже несколько раз выполнял их и был у кураторов на хорошем счету.

Покинув КПП, парень направился в сторону парка. Он почти бегом перебежал дорогу, хотя необходимости в спешке не было. Просто Гаттак привык передвигаться стремительно и быстро – эта привычка тянулась за ним с самого внедрения. Все и всегда он и его товарищи выполняли на время. В столовую бегом, на зарядку бегом, задачи – на время, разобрать и собрать оружие – на время, вождение транспорта – на скорость и так далее. В спецшколе такую манеру передвижения забраковали, поскольку разведчик не должен был привлекать к себе внимания, а бегущий по городу человек неизбежно это внимание к себе привлекает. Зато кураторы разрешили использовать быстрый шаг как попытку изобразить очень занятого горожанина. Кроме того, такая манера передвижения была отличным способом засечь за собой слежку – мало кто из жителей Родины передвигался столь же стремительно.

Пропустив мимо себя две припозднившиеся машины, Гаттак метнулся в сторону парка, туда, где в снегу меж частых деревьев была протоптана тропинка. По ней ежедневно ходили все сотрудники НИИ, поскольку остановки общественного транспорта поблизости предусмотрено не было. На самом деле, острой необходимости идти через парк у Гаттака не было – ближайшая церковь с достаточным количеством исповедален была всего в километре от НИИ, достаточно было повернуть направо после КПП и идти вдоль дороги до ближайшего перекрестка. Но привычку запутывать возможное преследование и вычислять потенциальную слежку кураторы рекомендовали прививать себе с самого начала обучения. Вот Гаттак и прививал.

Мысленно попросив у Бора прощения за нарушение ПДД, парень нырнул в парковую тьму. Ориентиром ему служила мачта связи с красным маячком на самом верху. Огонек весело прыгал вдалеке, служа проводником в довольно густой лесополосе. Гаттак знал, что этот ретранслятор стоял по другую сторону парка, там же находилась и небольшая церквушка, которая ему почему-то очень нравилась – не то уютом своим, не то настоятелем.

В столь поздний час в лесополосе не было ни души. Звуки в голом морозном парке разлетались на многие сотни метров, звенели, отражаясь от промерзших стволов деревьев, и легко выдавали любого, кто не обладал техникой бесшумного передвижения по заснеженному лесу. Гаттак шел быстро и старался ни о чем не думать, сосредоточившись на звуках. Мозг анализировал ситуацию и окружающую обстановку в фоновом режиме. Внезапно его пронзило волнение – он даже не сразу сообразил, что именно не так. Остановился. Прислушался. Преследователь не сразу сообразил остановиться, чем и выдал себя. Хруст ветки разнесся по всей округе, после чего незнакомец по инерции сделал еще два шага и лишь тогда затаился. Для любого горожанина эти звуки ничего бы не значили, вернее, никто и не обратил бы на них внимания, поскольку у гражданских нет привычки непрерывно анализировать поступающую извне информацию. Гаттаку же эти звуки сказали о многом. Когда он заходил в лес, на дороге никого не было – ни машин, ни прохожих. В пути он находился не более сорока секунд, а значит, его преследователь вышел за ним следом из НИИ. На улице вечер, и все гражданские давно уже убыли по домам. Парень сделал вывод, что следом за ним идет (не обязательно следит) кто-то из своих. Напрягало лишь то, что шаги замерли после прокола с веткой. Человек не просто шел за Гаттаком, он хотел остаться для него незамеченным, а значит – именно следил. Во всяком случае, пытался следить.

Пока разум Гаттака анализировал ситуацию, его тело автоматически приспособилось к рыхлости снежного наста. Перекатываясь с мыска на голень и далее на колено, равномерно распределяя вес по насту, можно было сколь угодно долго идти по нетронутой целине и не издать ни единого звука. Все хорошо в зимнем лесу, вот только следы на снегу спрятать не удастся, но это не сильно тревожило Гаттака. Пока его преследователь будет идти до места, где Гаттак свернул с тропинки, разведчик уже выйдет ему за спину. Они поменяются ролями с одной лишь разницей – Гаттак знает о слежке, а его теперь уже жертва – нет.

Углубившись достаточно далеко в чащу и скрывшись в естественном овраге, он резко изменил направление движения и ускорился. Сейчас звук его шагов локализовать не получится, а значит, у Гаттака будет шанс зайти к преследователю за спину. Так он и поступил. Свою «бесшумную» походку Гаттак вновь применил сразу же, как только выбрался из оврага. Еще через минуту он опять стоял на утоптанной за день тропинке и прислушивался. Его визави, очевидно, понял, что допустил оплошность, и на этот раз передвигался бесшумно, но его усилия не принесли плодов. Натренированный слух Гаттака вычленил из сотни посторонних шумов парка инородный звук – еле уловимый скрип снега под ботинками. Преследователь Гаттака крался, стараясь разглядеть в кромешной тьме свою жертву. Ему и невдомек было, что жертва уже превратилась в охотника.

Шаг, еще шаг. Гаттак уже видел силуэт человека на тропике.

«Вопиющая некомпетентность», – подумал парень. Тень, которую он уже отчетливо видел, сейчас свернулась в небольшой комок – видимо, сидит на корточках и изучает следы на снегу как раз в том месте, где Гаттак свернул с тропинки. Что ж, самое время напасть.

Он умело воспользовался отвлекающим шумом проезжающего вдалеке грузовика и почти вплотную приблизился к человеку, изучавшему следы. Противник Гаттака понял, что объект его слежки ушел с маршрута, и теперь, очевидно, размышлял, стоит ли идти за ним в лес или дождаться жертву тут. Но Гаттак не дал ему возможности принять решение. Бесшумной кошкой он подкрался к незнакомцу и напал на него сзади как раз в тот момент, когда тот встал во весь рост. Кстати, противник был куда меньше Гаттака ростом и уступал ему в весе.

Парень применил самый простецкий захват, одновременно ударив незнакомца под колени. Ноги его противника подкосились, и тот начал мягко оседать на снег, издавая приглушенное сипение. Миг нападения Гаттак рассчитал таким образом, чтобы напасть на выдохе соперника. Он умело перекрыл доступ кислорода в легкие, не давая сделать вдох, и, что было еще более важно, одновременно с этим блокировал магистральные артерии, питающие головной мозг. Для этого ему понадобилось применить «руку мертвеца» – так перекрывались сразу две артерии на шее. Не лучший вариант для зимнего сражения, Гаттаку могла помешать одежда противника, но тот, к счастью, был одет легко. На всю атаку ушло не более секунды. Будущий разведчик навалился на соперника всей массой, и они оба рухнули в рыхлый снег. Незнакомец попытался сопротивляться, но чем активнее он использовал мускулатуру, тем больше тратил кислород, которого и так было в обрез. Возня в снегу продолжалась еще с минуту, после чего Гаттак начал ощущать, как слабеет сопротивление его противника. Еще десять секунд, и «рука мертвеца» сделала свое дело – тело соперника окончательно обмякло. Руки его, тщетно силившиеся ослабить крепкий захват Гаттака, повисли плетьми, а сам он перестал подавать признаки жизни и покорно уткнулся лицом в снег. Гаттак выждал еще десять секунд и только после этого рискнул убрать захват с шеи. Отпихнув от себя противника, он сел на колени рядом с неподвижным телом.

Первым делом Гаттак проверил у преследователя пульс. В захвате «рука мертвеца» были варианты, когда противнику продавливались хрящи трахеи – скажем, если противник был гораздо крупнее и точно оказал бы активное сопротивление. После таких повреждений шансов выжить оставалось немного, по сути – лишь прямая трахеостома. В процессе борьбы Гаттак понял, что имеет дело со слабым противником, а потому идти на крайние меры не рискнул. Убедившись, что его оппонент жив и находится в глубоком обмороке, парень перевернул его лицом вверх, достал небольшой фонарик из внутреннего кармана куртки и, лишь удостоверившись, что в поблизости никого нет, включил свет.

Берцы военного образца, ватники из грубой непромокаемой ткани, легкая облегающая тело куртка. Гаттак зафиксировал свет на груди. Женская (в этом у Гаттака сомнений не было) грудь мерно вздымалась. Девушка дышала самостоятельно, и это вселяло надежду, что в скором времени юная шпионка придет в себя. Еще доставая фонарик, Гаттак понял, кто именно решил за ним последить. Быстрое изучение измазанного слюной лица лишь подтвердило догадку: это была Корра, его сокурсница. Но какого демона она поперлась за ним в ночь? С чего увязалась за ним следить? И самое главное, что теперь делать с этой глупой девчонкой? На таком морозе даже десять минут в снегу без движения могли стать фатальными.

По сути, у Гаттака не оставалось иного выбора, кроме как начать приводить горе-разведчицу в чувство. Он зафиксировал ее голову между ног и с силой надавил ей костяшкой пальца в носогубный треугольник. Болевые рефлексы никто не отменял, и девушка уже через секунду начала вяло размахивать руками, пытаясь избавиться от назойливой боли, разливающейся по обмороженному лицу. Еще через мгновение она сделала судорожный вдох и открыла глаза.

– Лежи, не дергайся, – прошипел Гаттак. – Если встанешь слишком резко, вновь можешь потерять сознание.

Девушка, похоже, быстро сориентировалась и замерла. Ее затуманенный взгляд уже через пять секунд стал осмысленным и зафиксировался на ярком луче фонаря Гаттака.

– Зачем ты шла за мной?

– Задание, – выдавила Корра.

– Какое еще задание? – удивился Гаттак, посчитав, что девушка еще толком не пришла в себя и несет околесицу.

– Ты – мое задание, – спокойно повторила Корра, – я утром получила «индивидуалку».

– В таком случае ты провалила свое задание, – рыкнул Гаттак, поднимаясь на ноги и отводя луч света в сторону.

Девушка ничего не ответила. Она бессильно распластала руки на снегу, даже не пытаясь подняться. Похоже, ее мозг только сейчас понял, что испытывает острую гипоксию. Она запоздало начала дышать, часто хватая мокрым ртом холодный ночной воздух, ее лоб вмиг покрылся испариной, синие губы начали подрагивать от холода.

– Возвращайся на базу, Корра. Останешься лежать тут – замерзнешь.

С этими словами Гаттак выключил фонарик, без какого-либо зазрения совести развернулся в сторону красного маяка и зашагал прочь от места стычки. В его голове вертелась мысль о том, что программа обучения в разведшколе, по всей видимости, включала не только основы разведки, но и элементы контрразведки. Мало быть незаметным и обладать техникой слежки, нужно было осваивать и методы ухода от нее. И применять их предстояло не только против врагов Родины, но и против своих же сослуживцев. Во всяком случае, сейчас, на этапе подготовки.

Гаттак довольно быстро преодолел лесополосу и вышел на хорошо освещенную, но пустую улицу. Бегло оценив ситуацию и убедившись, что больше никаких сюрпризов не последует, он направился в сторону храма.

Пошел снег, крупные хлопья уже успели припорошить плечи Гаттака, когда он вошел через скрипучую калитку на территорию храма. Двое черных клириков, стоявших на посту возле ворот, приняли его поклон-приветствие и пропустили на территорию. Двери в сам храм были уже заперты, а потому Гаттак помолился перед образом Бора, висящим прямо над входом в исповедальню. Прикрыв глаза руками, он с минуту читал основную молитву, а когда закончил, услышал за спиной голос:

– Ты сегодня поздновато, Гаттак.

Разведчик узнал говорившего. Развернувшись, он увидел настоятеля храма.

– Благословите на покаяние, служитель Леонид.

Настоятель храма на Сорокалетней улице, крепкий мужчина средних лет, тепло улыбнулся Гаттаку и подошел ближе. Тот склонил голову, к его глазам прикоснулись ледяные пальцы служителя – должно быть, он долго трудился на воздухе и вышел к припозднившемуся прихожанину, услышав скрип калитки.

– Что привело тебя в храм на исповедь, сын Бора?

Служитель не стал удерживать Гаттака на улице и сам открыл дверь в исповедальню, приглашая молодого человека войти.

– Мне велено принять тридцатиминутное покаяние, служитель, – ответил Гаттак, проходя в жарко натопленное помещение.

– Ты опять натворил что-то? – улыбнулся служитель, запирая за собой дверь и отряхивая с себя крупные хлопья снега.

– Надеюсь, что нет, – улыбнулся Гаттак. – Мне просто необходима молитва и покаяние. Я задал один вопрос нашему капеллану, и тот велел мне…

– Покаяние не приносится по велению людей, – мягко поправил служитель Леонид Гаттака, – оно приносится нашему Богу по велению сердца. Не этому ли учит нас господь Бор?

– Да, служитель.

– Что именно тебя интересовало?

Гаттак поведал служителю свои мысли насчет избранности, и тот, слушая, закивал головой:

– Как же, знаем, знаем этот грех, сын Боров.

На лице Гаттака застыл немой вопрос. Он даже замер, не до конца сняв с себя куртку.

– Ну как же? – пояснил служитель Леонид. – Ты же подверг себя греху гордыни. Один лишь Бор знает твой путь, и не тебе судить о том, избран ты или нет. Кто, кроме Бора, ведает судьбами детей своих?

– Никто, служитель.

– А стало быть, ни одному смертному негоже делать выводы о своей избранности. Тебя избрал Бор не потому, что ты лучше или хуже других. Он избрал тебя, потому что лучше тебя самого ведает твою судьбу. Только Ему одному известна та грань, за которую тебя не следует пускать, и та ноша, тяжелее которой тебе не следует нести. Именно в том ты и должен покаяться: что возгордился, посчитав себя избранным. Не ты избранный, но тебя избрали. Просто прими это служение и никогда не кичись своим положением.

– Да, служитель.

– А теперь выбери кабинку и посвяти себя исповеди, сын Боров.

Гаттак еще раз поклонился служителю и прикрыл глаза ладонями в знак истинности и мудрости слов, которыми Бор наградил своего слугу. Затем он вошел в первую же кабинку (благо в это время в исповедальне было пусто), и запер за собой дверь.

Кабинка была типовой – два на два метра без каких-либо удобств. Приглушенный свет, разливающийся от тусклой лампочки под потолком, обитые звукопоглощающим материалом серые стены, такой же серый ковер на полу. Помещение было чистым и олицетворяло собой тишину и тайну исповеди. Все, что говорилось в этих стенах, должно было оставаться между верующим и его Богом. В кабинке было настолько тихо, что Гаттак начал слышать шум крови, бегущей по его артериям. Мерный стук сердца разносился по всему небольшому пространству, словно отмеряя время покаяния.

С минуту Гаттак просто созерцал и слушал тишину, погружаясь в нее всем своим существом. Затем, посчитав, что готов, он пал на колени и принялся вычитывать покаянные молитвы, заученные наизусть. С каждой новой молитвой он ощущал прилив сил и энергии, словно разверзлись небеса и благостное нечто начало изливаться прямо в душу Гаттака, наполняя его Божией благодатью.

Завершив все приготовления к покаянию, Гаттак вскинул руки к небу. Сейчас ему казалось, что нет никаких стен и потолка, есть лишь он и бесконечное пространство вселенной, где обитает сам Бор.

– Я виноват перед Тобой! Я каюсь в своих слабостях. Я готов принять Твою мудрость и Твою волю. Я возгордился. Я возжелал быть лучше иных. Я посчитал себя избранным тобой не по силам моим, но по качествам моим. Я посчитал себя сильным и возомнил, будто сам себя таким сделал. Каюсь перед Тобою, великий Бор, создатель всего сущего. Каюсь и понимаю, что ничтожен и слаб. Понимаю, что без Тебя я ничто и что кану я в ничто без длани Твоей. Прости меня за прегрешения мои.

Гаттак повторил эти слова еще дважды и к концу третьего покаяния почувствовал, как по его лицу градом покатились слезы. Слезы очищали. Слезы помогали понять всю слабость человеческой натуры, помогали осознать ничтожность собственного Я в сравнении с величием того, кто сотворил вселенную и всякую жизнь в ней.

Гаттак каялся истово, самоотверженно. Он верил в то, что говорил. В этой кабинке исповедальни он был с Бором один на один. Молчание Бора исцеляло. Молчание Бора помогало принять прощение. Более всего на свете Гаттак боялся во время исповеди покаяться неискренне, проявить слабость и позволить своим мыслям улететь в те далекие дали, из которых уже нет пути обратно. Но еще страшнее было не молчание Бора, страшнее всего было однажды услышать глас Бора. Услышать его отповедь и приговор. Говорят, именно это слышат перед смертью те, за кем приходят черные клирики. Приговор, оглашенный самим Бором. И в этот момент Гаттак услышал в своей голове громогласный глас Божий.

– Встань с колен, Гаттак, сын мой! Встань и узри свою судьбу!

У Гаттака внизу живота что-то оборвалось – он почувствовал страшную слабость в ногах, словно те налились расплавленным свинцом и более не подчинялись его воле. «Вот и все», – пронеслось в голове приговоренного к смерти. Как ни пытался Гаттак заглушить молитвами свои греховные мысли, Бор их увидел.

– Встань! – повторил Бор, и парень вопреки своей воле встал.

Вернее, это не он встал – его подняли. Он уже не владел своим телом, не чувствовал ни ног, ни тверди под собой. Он пылал изнутри в священном трепете перед Бором, создателем всего сущего. Он понял, насколько низменными были все его порывы и богохульные мысли. И Гаттак поверил в свой грех. Он хотел было во всем сознаться, выкрикнуть все, о чем думал часами там, в Пустоши, будучи еще кандидатом Гаттаком, но голос Бора опередил рвущуюся из груди Гаттака исповедь.

– Будет тебе, сын мой Гаттак, испытание суровое. По окончании разведшколы ты получишь от начальников своих пакет с заданием. Тебе нужно будет внедриться в стан врага и стать для них своим – только так ты исполнишь предначертанное. Найди для меня человека, который приведет демонов на порог мира сего. Найди и уничтожь! Любой ценой. Я избрал тебя, Гаттак, не по заслугам твоим, но по вере твоей и вере своей. Я верю в тебя столь же истово, сколь сильна твоя вера в меня.

И в одно мгновение все прекратилось. Глас Божий смолк, чувство присутствия Бора тоже испарилось. Гаттака словно отпустила невидимая исполинская рука. Ноги его подкосились, и парень рухнул на пол, благо стены и пол были мягкими, иначе Гаттак просто убился бы. Ему потребовалось не менее десяти минут для осознания того, что произошло, и для того чтобы прийти в себя. Дрожащей рукой он отпер дверь и вывалился из кабинки прямо под ноги изумленному служителю Леониду.

– Гаттак! Мальчик мой, что произошло? Гаттак? Гаттак?

Голос служителя удалялся. Гаттак слышал его все хуже и хуже, и, наконец, мир вокруг него потускнел и скукожился до одной микроскопической точки. Этой точкой был он сам, Гаттак, он парил в невесомости посреди бесконечной пустоты. Он ничего не мог поделать с этой пустотой. В этот миг парень подумал о том, что вот так, должно быть, парил в бесконечной пустоте и сам Бор перед тем, как сотворить вселенную. Какой же чудовищной силой обладал Великий Бор, если смог из этой пустоты сотворить все сущее? Гаттак же ничего сотворить не мог, даже крохотного пятнышка света не удавалось выжать из этой пустоты. А Бор создал и свет, и тьму, и твердь земную, и пылающие звезды. Миллиарды пылающих звезд. Бесконечное число миров. Бор населил все эти миры несчетным числом своих детей. Бор – всесилен. Гаттак – ничтожен. Бор – все. Гаттак – ничто. Ничто без своего Бога.

На этом все мысли Гаттака иссякли, и он провалился в бесконечную тьму.