Обложка Маг в пижаме

Маг в пижаме

Инна Сударева

0% прочитано
Стандартный
Инна Сударева

Маг в пижаме

Глава 1 - Маг Илларион и Жёлтый дракон

Жил да был маг. Очень крутой. Звали его Илларион. Он знал белую, черную, пеструю и бесцветную магию. А еще здорово разбирался в физиогномике. Стоило ему просто на человека глаз скосить, и все об этом человеке он мог рассказать: кем работает, что из выпивки предпочитает, конфликтен или нет, на каком боку спит, какие планы лелеет, ну и прочие личностные и биографические подробности мог Илларион рассказать. И это ему очень помогало в жизни.

Таким вот образом он, например, себе девушку выбрал. Чтоб и красавица, и не стерва, и в постели не тушевалась, и всякое-такое умела. В общем, идеальную красавицу Илларион себе нашел, рыжую, зеленоглазую. И звали ее Моника. Но маг называл девицу "ласточка" или просто "Моня", и та не обижалась на такую простоту обращения, потому что форма ее губ указывала на то, что она необидчивая.

Жили Илларион и Моника душа в душу в шикарном замке-вилле со всеми удобствами, на берегу лазурной альтернативной Адриатики. По выходным очень любили на яхте кататься.

Но однажды со стороны альтернативных заснеженных Альп прилетел в их края дракон, и с явными преступными намерениями. Вообще злым он был из-за избытка желчи. И этому даже есть доказательство - дракон был Желтым. Его так и звали - Желтый дракон. Иногда, за глаза, едко обзывали Желтком. Иногда - Протухшим Желтком.

Наверняка, дракону вечно болела печень, ведь он постоянно пытался кого-нибудь уязвить и обидеть, а это часто делают именно те, у кого чрево побаливает.

Так вот: налетел Желтый дракон на замок Иллариона и похитил прекрасную Монику, которая вышла на балкон, чтоб позаниматься йогой в лучах восходящего солнца.

Илларион как раз крепко спал, замотавшись в верблюжье одеяло и зарывшись головой в подушку из экологически чистого пуха. Он не разделял пристрастий Моники к йоге и ранним побудкам, поэтому и проворонил чрезвычайное происшествие, которое произошло на балконе ровно в шесть ноль-ноль по альтернативному итальянскому времени.

Когда маг проснулся, он очень удивился, не обнаружив на прикроватном столике расписного под хохлому подноса с кофе и круассанами (все это каждое утро приносила ему сексуально растрепанная Моника). Илларион нахмурился, углубился внутренним оком во временную спираль, чтоб просчитать события последнего получаса, и с изумлением увидел, как какой-то дракон весьма болезненного и маргинального вида цапает когтистыми лапами зевающую Монику с балкона и несет ее к Альпам, где холодно, ветрено и нет spa-салонов и солярия.

Илларион встал с постели, почесал то, что чешут все мужчины во всем мире, встав с постели, и пошел умываться, бриться и чистить зубы. Потому что решать проблемы неумытым, небритым и с ночным запахом изо рта - неэстетично и не круто.

Через полчаса маг плотно позавтракал, принарядился в алый шелковый халат с золотыми хризантемами и вышел на достославный балкон.

Зевнул и щелкнул пальцами.

В воздухе тут же возник ошалевший от резкого перемещения в пространстве Желтый дракон и не менее ошалевшая Моника.

- Тебя, скотина, я на коврик пущу, - сообщил о своих намерениях дракону Илларион. - А тебя, милая, я жду в спальне. Так что быстренько, приведи себя в порядок и обязательно надень те черные чулочки. Ну, ты знаешь...

Вот такая вот история.

Почему короткая? Потому что Илларион был ну очень крутым магом и со всеми проблемами справлялся, не выходя из дома...

Глава 2 - Миграция магической мелочи

В альтернативную Италию пришла весна. Зазеленели оливковые рощи и виноградники, запели звонкие брачные песенки средиземноморские пташки. А вот в альтернативную Австралию как раз нагрянула осень, и там сезонно заскучали крокодилы, сумчатые волки и, конечно, широконосые аборигены.

А красавица Моника, налюбовавшись солнцем, встающим над лазурным Адриатическим морем, собрала свои роскошные рыжие волосы в хвост, надела голубой джинсовый полукомбинезон с уймой кармашков и с хрустальным брелоком в виде цветка василька на одной из шлевок, покрыла голову широкополой шляпкой из первоклассной итальянской соломки, руки упрятала в резиновые перчатки яркого апельсинового цвета, потом сунула изящные ножки в синие сапожки, взяла с мраморного столика тяпку с рукояткой из полосатого оникса и отправилась в сад - высаживать луковицы гиацинтов в грунт.

Могущественный (во всех отношениях) чародей Илларион молвил восхищенное "а-ах!", провожая глазами фигурку своей замечательной (тоже - во всех отношениях) девушки. А потом вновь расслабился в льняном гамаке, заложил руки за голову и продолжил неспешное сочинение поэмы о нелегкой судьбе крутого мага в жестоком мире:

Беды, горести - повсюду.

Там - дракон, сям - чудо-юдо.

В небесах - крылатый бес,

А в лесах - дремучий лес...

Сии вирши Илларион декламировал сове, а та, мирно спала, как и положено ночной птице в светлое время суток, уцепившись лапами за ветку клена, к которому крепился гамак чародея.

Все, что выдавал в эфир Илларион, фиксировалось на рисовой бумаге самопишущим гусиным пером, выкрашенным в алое и желтое. Полупрозрачный лист висел в воздухе, а перо бегало по нему, выписывая изящным почерком сочинения крутого мага.

- Нет, - буркнул волшебник, почесав затылок. - В лесах - дремучий лес. Что-то тут не то. Художественности не хватает, образности... Мда, - и нахмурил лоб - это должно было помочь ему найти более удачный вариант.

Полосатое перо тоже на минуту задумалось, а потом решительно вымарало попавшую в немилость строчку.

Над альтернативой забракованному Илларион размышлял довольно долго. Но ничего такого не умыслил, а потому решил отложить написание поэмы на вечер, и закрыл глаза, чтоб вздремнуть. После объемной умственной работы мозги требовали отдыха и сна.

Перо и бумага исчезли.

Стало тихо-тихо - даже ветер перестал шуршать листьями деревьев и кустов.

Только чайки покрикивали где-то над белыми скалами, да жужжал толстый шмель над тарелкой с апельсинами...

Шмель и чайки не зря старались - их звуки были угодны релаксирующему Иллариону: магу под них слаще дремалось. А все остальное затихло именно потому, что мешало чародею спать...

- Ай! Ай! - испуганный писк Моники разнесся по поместью. - Господи! Опяа-ать! Это невозможно!

Всемогущий маг Илларион слишком резко был выдернут из своего сна, поэтому, подхватившись из положения "лежа" в положение "сидя", кувырнулся из гамака на мраморный пол. Больно ушибся животом и коленками и разбил нос.

- Мама мия! - возопил Илларион, встав на четвереньки и воззрившись на пятно крови, что осталось на голубой плите. - Давно-о я так не отгребал от мира...

Он поднялся, подтянул шелковые пижамные штаны, сползшие с пояса на бедра, и щелкнул пальцами, врачуя страдающий нос. Кровь пропала, боль пропала, но настроение не особо поправилось.

Как раз мимо прошествовала Моника, топая синими сапогами по голубому мрамору и размахивая руками, как некий бравый гвардеец.

- Даже не пытайся меня уговаривать! - заявила она, сверкнув глазами в сторону мага. - Я уезжаю к маме!

- Моня! - с мольбой в голосе воззвал Илларион.

- Нет-нет-нет! К маме я! - сжала кулаки девушка и скрылась в доме.

Через минуту оттуда понеслось:

- Я не буду терпеть этих безобразников! В прошлый раз они уперли все мои папильотки, сожрали мюсли и разбили мои любимые чашки!

- Им нужны были черепки для мавзолея. А из твоих фарфоровых чашек получился замечательный мавзолей, - попытался оправдать "безобразников" Илларион. - До сих пор украшает западный склон...

- Плевать мне на их мавзолеи! - заявила Моника, на миг высунувшись в окно гостиной. - Я не понимаю: почему мы вообще должны терпеть эту мелкую сволочь? Почему мы не можем переселиться?

- Ну, дорогая, ты же знаешь: я, как маг, обязан давать пристанище мелконогам на время их сезонной миграции...

- Вот ты и давай! - выдохнула Моника, являясь на порог с двумя сумками в руках. - Ты же маг. А я - к маме!

Илларион тут же бросился вперед, чтоб помочь девушке с багажом, но она сердито протопала мимо, подвинула мага сумками. Одетая, как и была - в джинсовом комбезе, резиновых сапогах и в соломенной шляпке. Только перчатки сняла.

Вышла за калитку, села в белый Пежо-"жучок" и рванула по дороге куда-то на север, обдав выбежавшего следом чародея ароматным выхлопом, безвредным для окружающей среды.

- Эх, Моня, Моня, - вздохнул Илларион

С одной стороны это, конечно, было нехорошо: то, что Моника бросала его одного в столь сложной ситуации. А с другой стороны, кратковременные разлуки очень даже нужны для укрепления отношений. "В конце концов, Моня у мамы давненько не была. Вот побудет, успокоится, заскучает и вернется. Не первый раз такое. Да и мама ее передаст мне новый свитер, с оленями... или снежинками... прекрасные у ней свитера получаются..." - думал маг и плелся к клумбе с гиацинтами, чтоб увидеть "безобразников".

Там уже кипела работа: два гнома-мелконога укрощали пойманную мышь. Третий гном - персонаж постарше и повыше, в черной кожаной жилетке - командовал, махая руками:

- Тяни! Тяни ее! Чтоб тя разорвало! Кто так тянет?! Пшол вон, придурок! Смотри, как надо!

Илларион вздохнул, искренне сочувствуя мыши, и заявил о себе, сказав ласковым тоном классическое приветствие "добрый день".

Гномы замерли, обернувшись в его сторону.

Старшой мелконог смерил чародея таким презрительным взглядом, что Илларион невольно поежился и запахнул плотнее свой черный шелковый халат, дабы скрыть мускулистую грудь и идеально прокачанный живот.

- Ну, типа здорОво, - ответствовал гном, пожевав губами, - давненько типа не видались.

Тут его младшие товарищи подняли страшный писк: пока гномы рассматривали Иллариона, мышь успела перегрызть аркан и улепетнула в куст шиповника.

- А! Держи гада! - заорал старшой, а в сторону Иллариона бросил злобное. - Ты за это ответишь!

Вся эта чрезвычайно мелкая, но весьма шумная компания бросилась в погоню за свободолюбивым грызуном, а Илларион, еще раз тяжело вздохнув, проследовал дальше, за клумбу, дабы увидеть: табор какой численности почтил в этом году его скромное жилище.

- Тридцать три головы, - пробормотал чародей. - Не считая скотины... Хорошее число...

- Чё уставился? За просмотр денежки гони! - заявила Иллариону старшая среди гномих, высокая и коренастая бабенка с двумя черными косами и шлемом из бронзового наперстка на голове.

Игнорируя ее грубости, чародей вежливо поклонился пестрому табору гномов-мелконогов, который уже свои лоскутные шатры за несостоявшейся гиацинтовой клумбой раскидывать собрался, и сказал:

- Рад приветствовать вас, уважаемые, на моей земле. Надеюсь...

Его опять прервали - еще грубее, чем раньше: какой-то косоглазый и чрезвычайно лохматый гномыш с лихим "иэх!" засветил в волшебника абрикосовой косточкой.

Маг отклонил голову влево и спас от травмы один из своих голубых глаз, и опять тяжко-тяжко вздохнул: он убедился, что с прошлого года стая мелконогов ничуть не изменилась в моральном плане. Те же хамы и грубияны.

Они были редким и исчезающим видом.

В этом состояло все несчастие.

От обычных гномов мелконоги отличались именно мелким ростом и мелкими ступнями, а еще тем, что у мужских особей не росли бороды, а росли исключительно бакенбарды, черные и курчавые. Конечно, были и другие существенные отличия: в рационе, ремеслах, одежде и всевозможных ритуалах (бракосочетание, день рождения, погребение), но мелкие ноги и бакенбарды считались наиболее характерной чертой.

Илларион, как самый крутой маг альтернативной планеты Земля, обязан был следить за сохранением этого редкого вида гномов. Причем, следить по-особому: не суясь в их жизнь, в их среду обитания. И никакой магической помощи. Поскольку вмешательство (даже положительное) в устои и традиции гномов-мелконогов могло повредить их астралам и спровоцировать их мор.

Мерли мелконоги от депрессии. А в депрессию повергались тогда, когда что-то шло не так, как они планировали. Вообще, у них была чрезвычайно тонкая и ранимая душевная организация, и любое несоответствие восприятию действительности мелконогов наносило им тяжелые психологические травмы, часто не совместимые с жизнью.

Обычно бывало так: сперва огорчался из-за какого-нибудь неприятного сюрприза, преподнесенного жестокой судьбой, глава клана. Затем он переносил свое подавленное состояние плюс раздражительность на своих родных, и вот уже весь клан мелконогов заболевал крайней формой неврастении, слал проклятия гномьим богам и демонам, а потом отказывался заниматься огородом, ходить на охоту и даже за водой. Через несколько дней все скопом умирали в своих шатрах, ноя и скрежеща зубами.

Совершения такого ужаса Илларион на своих клумбах не желал. Он считал, что ему очень повезло, когда, упустив мышь, мелконоги не впали в депрессию.

Поэтому волшебник оторвал от халата приличный лоскут, молча преподнес его старшей гномихе и ушел в дом, надеясь на то, что чем меньше он будет сталкиваться с беспокойными мигрантами, тем спокойнее и быстрее пройдет то время, пока они будут стоять лагерем в его поместье.

В холле ждало очередное беспокойство: два гнома (те самые, что гонялись за мышью) под командованием старшого раскачивали одноногий резной столик, на котором стояла величественная ваза времен совершенно неизвестной китайской династии Рань.

Илларион вздохнул (это уже раз в десятый за утро, наверное) и закрыл глаза, позволяя редчайшему произведению искусства погибнуть. Звук разбившейся вазы отозвался в сердце обожающего древности волшебника острой болью.

Гномы между тем пропищали радостное "ура!", сгребли золотые, алые и черные осколки в мешки и промчались мимо чародея в сад.

Старшой остановился на минуту напротив бледного, как снег, Иллариона, вновь смерил его неприязненным взглядом и ядовито осведомился:

- Ты чем-то недоволен, верзила?

Маг собрался с духом и лучезарно улыбнулся, хотя ему очень хотелось прорычать что-нибудь гневное и глазами сверкнуть так, чтоб на небе солнце вздрогнуло:

- Вот, узнать хочу: как вам тут нравится?

- Хреново, - поджав губы, ответил старшой. - У тебя на огороде опять брюквы нет.

- Я не люблю брюкву, - сознался Илларион.

- Но мы любим брюкву. Мы! - выпалил гном и поспешил за своими товарищами.

Волшебник щелкнул пальцами, вызывая перо и ежегодник. Через секунду в нем появилась запись про брюкву, которую необходимо было высадить к началу следующей миграции мелконогов. Брюкву, явленную в мир через магию, гномам запрещалось употреблять: от таковой их била зеленоватая сыпь.

Они вообще плохо переносили всплески волшебства. Поэтому Илларион старался воздерживаться от магии, пока мелконоги гостили в его мире...

Утро следующего дня началось не так, как привык крутой волшебник.

Во-первых, проснулся он не из-за того, что солнечные лучи упали на его лицо, а из-за того, что нечто непонятное творилось с его льняной подушкой, полной лебяжьего пуха.

Подняв голову, Илларион обнаружил, что в подушке сделана широкая прореха и через нее штук десять гномов таскают куда-то этот самый лебяжий пух.

- Чё? Барствуешь? - сходу налетел на волшебника старшой гном. - Нам тоже охота! Ишь ты! На пуху! А нам что? Опять на сенниках? Не пойдет!

Илларион смиренно улыбнулся, сполз с кровати и поплелся в ванную, дабы принять душ. Но ванна была занята: в теплой воде резвились, плавая в мыльницах, гномихи и гномыши. Появление мага они встретили оглушительным писком и тут же обстреляли волшебника жидким мылом - запахло лимонником.

Илларион, отплевываясь, задвинул стеклянную шторку и выскочил из ванной.

Вздохнув, щелкнул пальцами, дабы в секунду совершить с самим собой то, на что он любил тратить около часа по утрам: вымылся, почистил зубы, побрился и причесался. И сменил шелковые трусы-боксеры, в которых почивал, на домашний костюм из мягкого льна.

И поплелся, совершенно упав духом, в столовую. Там, по его мнению, уже должен был стоять завтрак на плетеном столике.

Круассаны оказались надкусаны. Все. А еще у кофейника сбоку была просверлена дырочка, и ароматный темный напиток лился на белую скатерть.

Илларион подставил под тонкую струйку свою чашку и достал щипцами кусок рафинада из сахарницы, чуть дернул углом рта, увидав отъеденный уголок.

- Чё? Брезгуешь?! - донеслось сзади.

Маг обернулся: старшой и сотоварищи очень вызывающе тащили к выходу большой кусок слабосоленой семги. По пути бранились друг с другом, проклинали слишком тяжелый для них шмат. На узорчатом паркете оставался пахучий рыбий след. Илларион мысленно попрощался с послеобеденным пивом и опустил надкусанный рафинад в кофе (чашка, между прочим, наполнилась лишь на половину). Затем откинулся на спинку кресла и с грохотом повергся на пол: ножки у сидения оказались подпилены.

Его падение сопровождалось радостным хохотом гномышей и гномих, которые (как оказалось) ждали сего развеселого происшествия, притаившись за сервантом из мореного дуба.

- Все-все! - замахал им старшой. - Положительные эмоции получены! Валите-ка теперь собирать пылевых клещей!

"Положительные эмоции, - думал Илларион, лежа на паркете и рассматривая великолепную роспись на потолке: там белоснежные единороги скакали меж цветущих деревьев, над которыми раскинули крылья золотые жары-птицы. - Как раз мне их и не хватает"...

Он решил, что не станет подниматься.

А зачем? Чтоб опять попасть в какую-нибудь неприятную историю?

Илларион хмыкнул и повернулся на бок.

Увидел, как мелконоги тащат по коридору серебряные вилки и ложки.

"Ну и пусть", - вздохнул чародей и закрыл глаза.

Ему привиделась Моника. Сексуально растрепанная, в прозрачном серебристом пеньюаре; в руках она держала золотое блюдо, полное крупной, спелой клубники...

Илларион невольно всхлипнул и уронил слезу с ресниц.

- Уррра! - проревели у него над ухом.

Открыв глаза, маг увидал старшого гнома. Тот стоял как раз напротив его носа и высоко поднимал небольшую деревянную чашу, в которой мерцала горючая слеза волшебника. Чуть дальше - у упавшего кресла - кричал "ура!" и прыгал от радости весь клан мелконогов.

Илларион сел, подвернув ноги по-турецки, вытер нос и спросил:

- Это вам зачем?

- Не твое дело, верзила! - традиционно грубо ответил старшой и деловито побежал прочь из столовой.

За ним, как утята за уткой, потянулись все остальные.

Один из гномов задержался. Чтоб подарить Иллариону очередной презрительный взгляд и реплику:

- А жрёшь ты, наверно, много...

Уже вечерело, когда крутой маг Илларион возвращался с моря. Сегодня он плавал по Адриатике больше, чем обычно. Даже Пелопоннес обогнул и в Эгейское море наведался. Там как раз штормило, и волшебник знатно покачался на волнах с тамошними русалками и немного снял стресс.

Поэтому в поместье возвращался более-менее бодрым и веселым. Даже песенку шаловливую себе под нос мурлыкал, вспоминая бирюзовые очи и нежные руки морских девиц.

Глухие звуки, очень похожие на бой в тамтамы, заставили его сперва замереть, а потом - двигаться на цыпочках, смиряя дыхание и громкий стук сердца.

Илларион подкрался к клумбе, у которой мелконоги стали лагерем, и осторожно выглянул из-за кипариса, чтоб увидеть, что за мероприятие с барабанами затеяли гномы.

На небольшой площадке, выложенной черепками от вазы времен совершенно неизвестной китайской династии Рань, горел синеватым пламенем высокий костер. Вокруг него прыгал старшой гном. Он бил в бубен, украшенный воробьиными перышками и бусинками из сердолика, и напевал низким и зловещим голосом: "Зелье веселья! Зелье веселья!"

Неподалеку - у своих шатров - сгрудились все остальные гномы. У каждого в руках была кружка, и ими они постукивали себя по животам. Еще четверо мелконогов волокли к костру довольно большой бочонок, полный какого-то не особо приятного на запах варева.

Они поставили бочонок возле огня, а старшой поднял вверх чашу со слезой мага Иллариона и вылил ее в варево. То забурлило, выпустило вверх зеленоватое облако дыма и успокоилось.

- Зелье веселья! - провозгласил старшой и вбил в бочонок кран.

Гномы радостно завизжали и, маша кружками, бросились к бочонку.

Через минуту они все выпили по паре глотков зелья и развеселились: стали песни орать, плясать и драться. И маленькие, и большие, и гномы, и гномихи.

Илларион сплюнул и пошел к дому.

Но остановился, увидав, как над его головой пронесся филин.

"Сожрет их, глупых, как мышей", - догадался маг и кинулся обратно - защищать захмелевших мелконогов.

Те, набесившись, уже храпели вповалку вокруг гаснущего костра.

Конечно, будь они трезвыми - убрались бы на ночь в шатры. Там бы их никто не достал. А вот так - прямо на земле - их и мышь утащить могла, не то, что филин.

Магией пользоваться нельзя было, поэтому и пришлось крутому чародею сидеть всю ночь напролет рядом со спящим кланом мелконогов и отгонять то филина, то сову, то хорька, то крысу, желавших отведать гномьей плоти, сдобренной "зельем веселья".

Илларион вздыхал, считал звезды и с неудовольствием слушал, как бурчит его пустой живот, выдвигая протест в связи с тем, что хозяин отказался от ужина.

Когда чуть посветлело и запели соловьи в кленовой роще, старшой из гномов-мелконогов открыл глаза, поднял голову и уставился мутным взглядом на Иллариона, который сидел на разоренной гиацинтовой клумбе, боролся со сном и задумчиво жевал веточку кипариса.

- Извращенец! - заявил старшой, показал Иллариону неприличный жест рукой и пополз в свой шатер.

Другие гномы тоже пробудились, тоже с осуждением посмотрели на мага (они тоже сочли извращением тот факт, что он сидел и смотрел на них спящих) и тоже разошлись по шатрам, стеная из-за головной боли.

А крутой маг вздохнул, поскреб щетину на подбородке и встал, чтоб удалиться, наконец, в дом - на покой...

До ухода гномов-мелконогов оставалось еще две недели.

Илларион решил стойко выдержать посланное ему испытание.

В этом ему должны были помочь крутизна и антидепрессантные сборы трав...

Глава 3 - Крошки в латах

Вот оно – утро, теплое и розовое.

И вот он – кофе. Черный, с ароматным коньяком.

Крутой маг Илларион поднес к губам белоснежную фарфоровую чашечку, глотнул дивного горячего напитка и улыбнулся бирюзовой стрекозе, которая совершила посадку на его колено.

Сам чародей – в любимой льняной пижаме бежевого цвета – сидел на мраморных ступенях своего замка, шевелил пальцами босых ног и смотрел, как ветер с моря треплет разноцветные ленточки на древнем дубе.

Ленточки на ветки старика повесил сам Илларион. Чтоб оживить чересчур сурового великана. По мнению чародея, дубу не помешало бы на время окунуться в легкомысленное разноцветие и вспомнить детство.

- Это поможет тебе сохранить бодрость и силу еще на многие годы, - говорил маг дереву, опоясывая его могучий ствол веревкой из пестрых платков.– Этой весной ты позже всех листья выпустил. Пахнет депрессией. А депрессия опасна для здоровья…

Теперь Илларион сидел на ступенях, пил кофе, смотрел на дуб и видел, что старику, в самом деле, стало лучше:посвежела листва, окрепли гигантские корни, а некоторые понурившиеся ветви вновь поднялись и дали молодую поросль…

Тем временем бирюзовая стрекоза доскональноизучила переплетение нитей в льняной ткани пижамных штанов волшебника и улетела с его колена в заросли белоснежных флоксов.

- Бирюза! – осенило Иллариона. – Нынче я подарю Алесио рубашку из бирюзового шелка! – и он весело щелкнул пальцами – тут же с небес в плетеное кресло опустилась задуманная одежда, еще и с пуговицами из лунного камня.

Глазастый дурачок Алесио – худощавый юноша двадцати лет – был младшим сыном гончара Джипа, жившего в небольшой деревеньке на соседнем склоне. Алесио был слаб умом, но добр и простодушен, как младенец. А еще обычными садовыми ножницами он творил волшебство: мог выделывать такое из кустов, что даже Илларион удивлялся.

Конечно, такой крутой маг, как Илларион, легко мог и сам подстригать кусты и превращать их во что угодно. Один щелчок пальцами – и весь парк в секунду превратился бы в шедевр паркового искусства.Но разве это было бы волшебно?Разве это обрадовало бы душу?

Илларион, будучи великим чародеем, знал, что такое настоящее волшебство. Поэтому приглашал Алесио и его старые садовые ножницы в свое поместье, а потом сидел где-нибудь в тени и наслаждался звуками, несшимися из аллей:постукиванием ножниц и пением дурачка.Юноша ведь еще и пел прекрасно.

Заслушивалась и Моника. Песни Алесио прекрасно дополняли ее занятия йогой по утрам и кунг-фу во второй половине дня.

Обычно за работу Илларион дарил парню два золотых кольца и шелковую рубаху, которые обладали прекрасным свойством –подделывались под размер того, кто их надевал. Благодаря Алесио уже все жители его деревни ходили в ярких одежках из тончайшего индийского шелка и с золотыми колечками на указательных пальцах. Ну, а отец Алесио давным-давно перестал сокрушенно и печально смотреть на необычного сына и каждый день покупал юноше ореховое мороженое…

Илларион допил кофе, швырнул чашку и блюдечко в открытое окно столовой: посуда еще в полете вмиг стала чистой и затем без какого-либо звяканья пристроилась туда,куда полагалось – на серебряный поднос в резной сервант. А могучий чародей растянулся прямо на нагретых солнцем ступенях, закинул руки за голову и закрыл глаза. В таком расслабленном состоянии он намеревался обдумать дизайн колец, которые предстояло сотворить сегодня для творческого человека по имени Алесио…

Через минуту он задремал, и во сне увидел те самые кольца. А потом резко проснулся, потому что со стороны липовой аллеи донесся испуганный голос садовника:

- Господин! Господин Иллара!

Маг щелкнул пальцами и моментально перенесся к юноше, по пути взъерошив дремавшую на старом клене сову. Она обиженно ухнула и перелетела на другую ветку.

- Там! Там! – Алесио прыгал возле старой каменной изгороди и показывал куда-то на дорогу.

Прибежала посмотреть и Моника.

- Что? Что это такое? – изумленно спросила она, хватая Иллариона за руку.

Волшебник же рассеянно улыбался…

***

Сперва из-за зеленого холма, украшенного желтой лентой дороги,явилось длинное, полосатое, бело-синее копье с розовой лентой под острием. Копье было очень длинное, слишком длинное. Оно все росло и росло из-за холма, а тот, кто его нес, все не появлялся.

Заворожены этим удивительным зрелищем были все, даже Илларион.

Наконец, показалась огромная голова вороной лошади, могучего рыцарского коня. Через минуту явился и всадник, уверенно держащий странное копье, и Моника ахнула, а Алесио засмеялся: так они выражали свое изумление, ведь на широченной спине жеребца-гиганта уверенно сидел мальчик лет шести, в рыцарских доспехах,покрытых сверху белым кафтаном с изображением черного льва на груди. За этим удивительным всадником показался и второй – тоже мальчик, тоже в доспехах, но попроще и без кафтана, на такой же большой, но рыжей лошади, без копья, но со щитом и двумя мечами при седле.

- Странствующий рыцарь и его оруженосец, - шепнул Илларион Монике.

- Но это же совсем крошки, - сказала девушка. – Посмотри, какие у них нежные лица, мягкие ладошки…

Тем временем лошади мальчиков приблизились к провалу в каменной изгороди,через который Илларион, Моника и Алесио, разинув рты, смотрели на них. Маг пришел в себя первым, перепрыгнул через ограду и поклонился юным всадникам:

- Приветствую вас в своих владениях, благородные воины. Позвольте пригласить вас в мой дом, отдохнуть, отобедать.

Мальчик со львом на груди ответил «благодарю вас, сэр, вы очень добры» и поклонился чародею. Илларион, приветливо улыбаясь детям, взял вороного под уздцы и повел к воротам.

Через пару минут два рыцаря-малыша покинули седла и остановились на лужайке перед теми самыми ступенями, где любил лежать и выдумывать новые украшения всемогущий чародей. Остановились, чтоб запрокинуть головы в сияющих саладах и оценить высоту стен замка Иллариона.

Алесио, перепрофилировавшись из садовника в конюха, повел рыцарских лошадей на задний двор: там, благодаря магическим хлопотам Иллариона, уже были готовы просторная конюшня, прохладная вода в корытах, душистое сено и вкуснейшее зерно, - все самое лучшее для благородных животных.

- Прекрасная крепость, - сказал мальчик со львом. – Но каков ваш герб, сэр? Я не вижу ни одного стяга…

- Мой герб – дуб в лентах, - ответил волшебник, указывая на весьма кстати разукрашенное дерево.

- О, чародейский герб, - с уважением молвил юный рыцарь и снял свой шлем, это движение повторил за ним его оруженосец.

Ветер растрепал золотистые кудри малышей, когда они поклонились Иллариону и назвали себя:

- Сэр Кристоф и мастер Андре из Блуа.

- Илларион, самый крутой маг этого мира, - сообщил чародей и представил свою рыжеволосую подругу. – Леди Моника, самая прекрасная дама этого мира…

Тут нежное лицо сэра Кристофа вспыхнуло, а голубые глаза метнули молнии:

- Нет, и не было, и не будет в этом мире дамы прекрасней юной Катерины из Блуа! – заявил мальчик, отбрасывая шлем в сторону и хватаясь за рукоять своего меча.– И вы должны немедленно это признать, сэр! И поцеловать край ее ленты!– он указал на ленту, что развевалась на копье.

Моника испуганно захлопала ресницами, но Илларион успокоил девушку ласковой улыбкой, а потом надменно выпрямился, сложил руки на груди и заявил:

- Никто никогда не заставит меня назвать самой прекрасной дамой кого-либо кроме леди Моники!

- Я не могу спустить вам этого, сэр! –яростным фальцетом вскричал кроха-рыцарь. – Хоть вы и хозяин этих прекрасных земель, а берите меч и защищайтесь! Я заставлю вас назвать даму Катерину прекраснейшей из всех! Андре, дай ему один из моих мечей! – и мальчик выхватил свой клинок, а солнце тут же пробежалось лучами по его зеркальной стали.

***

Маг Илларион, как был – босиком и в льняной пижаме – с поклоном взял из рук Андре один из мечей сэра Кристофа и сделал два-три взмаха,чтоб опробовать оружие.

А потом Моника, в испуге прижав ладонь к губам, увидела ту самую битву на мечах, подобные которой устраивают мальчишки в любом дворе любой страны(только воюют они палками):Кристоф бил клинком по клинку Иллариона, а потом Илларион – по клинку Кристофа. Причем во время этого поединка они обменивались репликами, типа:

- Вам лучше сдаться, сэр!

- Ха-ха! Еще неизвестно, чья возьмет!

А клинки-то были настоящими. И если Илларион (Моника видела) тщательно следил за тем, чтоб не зацепить маленького воина, то Кристоф, распалясь,нападал все яростней и яростней и все пытался достать чародея своим мечом.

Наконец, Илларион дал крошке-рыцарю такую возможность, раскрылся, и клинок мальчика на добрые два пальца вошел в левое подреберье волшебника.

Маг заохал, прижимая руку к ране –бежевая пижама вмиг окрасилась кровью– и весьма драматично повалился на траву.

Моника, взвизгнув, подбежала к нему, подняла запрокинувшуюся голову Иллариона и хотела обозвать Кристофа дрянным мальчишкой, но волшебник вдруг поднял руку, приложил палец к губам девушки, и она потеряла дар речи, а Илларион жалобно застонал:

- А! А! В честном бою вы победили меня, благородный Кристоф. И я признаю даму Катерину из Блуа самой прекрасной дамой этого мира.

- Хорошо, - отвечал Кристоф, убирая меч в ножны. – Я удовлетворен. Теперь позвольте моему оруженосцу перевязать вашу рану, сэр.

- О, это лишнее, - мотнул головой волшебник и бодро встал на ноги,отряхнул штаны и рубаху, и кровавые пятна исчезли от одного касания. – Пойдемте лучше в столовую. У нас нынче грибной суп-пюре, жареная форель и куча цветной капусты…

- Цветная капуста? – скривились Кристоф и Андре. – Фууу!

- Все! – тут же объявил Илларион. – Тогда – рис с овощами! А после обеда – вишневое мороженое.

- Хорошо, - улыбнулись рыцари-крохи и потопали в столовую, звеня шпорами…

***

Вечером Илларион и Моника выкупали и высушили малышей, затем напоили их парным молоком и уложили спать в комнате для гостей, а после вышли посидеть и покурить кальян на террасу.

- Милый, что это? Кто эти мальчики? – спросила девушка, нежно обнимая своего могущественного чародея, чуть не погибшего в жестокой дуэли.

- Чье-то заплутавшее детство, милая, - улыбнулся Илларион. – Кто-то до сих пор мечтает о доспехах, боевых конях, прекрасной даме и верном оруженосце. А еще – о победах над крутыми чародеями… Согласись: мы прекрасно провели время…

- Но зачем ты дал себя ранить?!

- Они мне понравились – я им подыграл. Дети часто ранят в сердце. Но так уж им положено…

- А тебе? Тебе положено ранить в сердце меня? – Моника нахмурилась и стукнула мага пальцем в лоб. – Я же чуть не умерла со страху! Я даже забыла, что ты волшебник!

Илларион улыбнулся и подхватил красавицу на руки:

- В таком случае, пойдем в спальню,восстановим твое душевное равновесие…

Глава 4 - Уж замуж невтерпёж

Однажды в сентябре маг Илларион сидел на краю обрыва, над морем, любовался волнами и русалками, мелькающими в изумрудных потоках, и пускал мыльные пузыри.

Прозрачные шарики переливались всеми цветами радуги и стремились вверх – к облакам, что медленно ползли по небу. Там пузыри лопались и осыпались едва видимыми каплями в морскую воду. И мысли Иллариона были так же легки и недолговечны, как мыльная радость. Если бы кто захотел их прочитать и записать, то потерпел бы фиаско: упорядочить то, что сейчас "варилось" в голове чародея, было бы вряд ли возможно...

- Скучно. Правда? - спросил кто-то вкрадчивым голосом.

Илларион осмотрелся - никого.

- Тут я. Хелло.

Теперь маг глянул на своё правое бедро - возле него сидел на траве большой рыжий кот. Он поблескивал странно синими глазами и медленно водил хвостом туда-сюда.

- Ага. Мистер Уго, - хмыкнул Илларион. - Какими судьбами к нам?

- Мариура послала за вами.

- Дай угадаю: у неё новая любовь.

Кот не ответил - лишь кивнул.

- Это ж её личное дело. Я ей зачем? - буркнул Илларион.

- Она не может идти замуж без вашего согласия, ваша милость.

- Как же мне соваться в её измерение? Я опять могу накосячить...

- Но вы ж её брат - она считается с вами, уважает вас, - возразил Уго. - Без вашего согласия на такой шаг никогда не осмелиться. И вы ж легко можете переместиться. Или вы совсем обленились?

- Вот знает же, кого посылать уговаривать, - заворчал Илларион. - Хорошо. Я пойду. Подарок только приготовлю... Мариура всё ещё любит пироги с малиной?

- Обожает. И с вишней тоже.

- С вишней ты любишь.

- И я тоже люблю, - сказал кот, сделав ударение на слове "тоже".

- Ладно, хитрец. Захвачу с малиной и вишней, - усмехнулся всесильный волшебник...

* * *

Мариура очаровательно улыбалась. Её единственный глаз - цвета молодой бирюзы - поблескивал слезой радости.

- Ах, милый друг! Я очень-очень рада, что ты согласился! - пропела она своим дивным, чрезвычайно музыкальным голосом, повисая на шее Иллариона.

- Я... это... пироги вот... не помнИ, - Илларион смутился и не смог поздороваться так, как планировал - с витиеватой фразой и легким поклоном.

- Ой! Мои любимые! Как же ты меня любишь, - вновь пропела Мариура, хватая коробки с гостинцами и шелковым вихрем уносясь в соседние покои.

Уго по-хозяйски прошел вперед и развалился на белой шкуре у камина, в котором потрескивали дрова из ароматного каштана.

Илларион тоже шагнул к камину, устроился в клетчатом кресле, задумался было, но тут вновь зашуршал шелк - к чародею на колени опустилась Мариура. Душистая, золотоволосая, тёплая, как летний ветер.

- Милый брат, - замурлыкала она, поглаживая мага по волосам. - Ты ж уже знаешь, для чего я тебя пригласила?

- Тебе нужно, чтоб я согласился на твой брак.

- Точно. Таков обычай. Так требует мой жених.

- Ах, это он...

- Да. Но мне тоже важно твоё слово.

- Так я прямо тут...

- Нет-нет. Ты должен дать согласие на церемонии. Так хочет Омиль.

Илларион хмыкнул:

- Забавное у него имя.

Мара легонько ударила его указательным пальцем по носу:

- Он мил. Он... В общем, он папримас.

Чародей удивленно поднял брови:

- Как же ты?..

- Это любовь, - вздохнула Мариура, прижимая ладонь к груди. - Давно такого не чувствовала. Последний раз - лет двести назад - тогда был Гранатас. Ах, какие у него были алые... - тут она запнулась, закраснелась, засмеялась, смущенно прикрывая лицо рукавом.

- Марушка, ты же давно не маленькая, не неопытная девочка, - нравоучительно заговорил Илларион. - Как же можно за папримаса? Вы такие разные...

- Это любовь, - промурлыкал Уго из белой шкуры. - Вам ли не знать, какова её сила?..

* * *

Папримас Омиль горел нежно-розовым пламенем, обнимая Мариуру, и сама Мариура уже была охвачена его огнем, но не кричала, не вырывалась, а радостно смеялась, пока пламенные руки жениха скользили туда-сюда по её телу. Ничего удивительного: Мариура была волшебницей этого мира и хорошо умела справляться с таким неудобством, как полыхание папримасов.

Илларион же нахмурился и кашлянул, ибо эти двое совершенно забыли о приличиях.

Мариура оттолкнула любимого - Омиль нехотя выпустил волшебницу из огненных объятий. Нежно-розовые огни сменились на бело-голубые.

- Что ж, надо идти, друзья мои, - вздохнул Илларион, протягивая руку сестре.

Мариура поправила дымящееся пурпурное платье и крепко сжала брату ладонь.

- Ты ведь всё сделаешь, как надо? - прошептала она, с мольбой глядя в глаза Иллариону.

- Почему ты сомневаешься? - удивился волшебник.

- Я же вижу: тебе всё не по нраву, - еще тише прошелестела Мариура .

- Странно, - пробормотал Илларион. - Тебя лет триста не беспокоило моё мнение, а теперь ты так трепетно...

Его прервали - из соседней залы донеслось праздничное гудение - так их вызывали на церемонию бракосочетания.

Иллариону жутко захотелось, чтоб всё это быстрей закончилось. И он едва ли не бегом заспешил к дверному проёму, задрапированному зелеными занавесями, и, соответственно, увлёк за собой сестру.

Распахнул портьеры, вошел в зал и чуть не ослеп, чуть не задохнулся, не спёкся от жара: похоже, вся родня Омиля собралась приветствовать брачующихся, и все они при виде Мариуры радостно полыхнули, алым и розовым. Кое-кто - золотым огнем. Так что Иллариону нельзя было не начать опасаться за сохранность зрения и всего остального, что составляло его сущность.

Поэтому волшебник выпустил руку сестры, закрыл лицо ладонями, зарычал и, подчиняясь острому желанию самосохраниться, вмиг создал вокруг себя немаленькое защитное поле из водяного вихря.

Мариура завизжала, папримасы завыли, Илларион одумался...

Вода исчезла, волшебник открыл глаза, застонал от досады.

Всё-таки он сделал то, что боялся сделать - накосячил. Мариура являла собой жалкую, хныкающую, мокрую-премокрую девицу с безнадежно испорченной прической. А зал был наполнен чем-то, напоминающим горевший и потушенный дождем лес - стоящими там-сям чёрными, корявыми головешками.

Омиль, который шёл за Мариурой и Илларионом, тоже преобразился во что-то вроде неприглядной головешки.

- Испо-ортил! Всё-таки испо-ортил! - заголосила Мариура, трясясь в гневном исступлении - с крайне подурневшего платья во все стороны полетели холодные брызги.

- Не надо было тебе меня звать, - промямлил Илларион, понимая, что сейчас может столкнуться с вырвавшейся на свободу яростью сестрицы. - Могу ли всё исправить? - он отступил чуть назад, упёрся спиной в стену.

- Испра-ави-ить?! - уже изменившимся голосом заревела Мариура, темнея лицом и краснея глазом.

Илларион закатил свои глаза и щёлкнул пальцами - и моментально перенесся в свой мир. Правда, из-за того, что он был слегка напуган, то перекривил возвращение и оказался не в холле родной виллы, а по пояс в вечернем приливе. Напугал тем самым маленьких русалок, которые резвились на мелководье.

Малышня без промедления удрала на глубину, а волшебник выбрался на берег. Скинул промокшую обувь, носки, штаны и всё остальное, сел на песок, наслаждаясь теплом и закатом.

- Ох, Марушка, что ты за наказание? - вздохнул, не имея сил забыть полный гнева глаз сестры.

- Хело, - отозвался кот Уго, шлёпаясь из воздуха на колени Иллариону.

- Что? Опять?! - взвыл волшебник.

- Ничего не поделать. Надо вернуться и всё завершить, - ответствовал кот, глядя на Иллариона так строго, как дворник на хулигана.

- А если я откажусь?

- Мариура явиться сюда. С папримасами.

- О-осcподи, - простонал Илларион, запуская пальцы в свою шевелюру. - Она совсем спятила? Забыла, что было в прошлый раз?

- Что там уже такое было? - фыркнул кот.

- Пару городов спалила. Подчистую!

- А, это... Как их там? Юмор и Дом?

- Содом и Гоморра.

- Ну, мне это всё равно, - отмахнулся кот. - Зато люди новую сказку записали, ага... Так хозяйка опять может сюда пролезть. Какие тут города рядом? Так что идите, милый брат. Мариура ждет, и папримасы вновь загорелись, - и уколол Иллариона когтем в голый живот...

* * *

Илларион наколдовал себе теплоотражающий костюм и теперь парился в нём в мире Мариуры, на церемонии бракосочетания, и старался не спускать с лица благодушную улыбку.

На сестрице было новое платье, двухслойное (полупрозрачное красное поверх плотного белого) и веночек из трогательных розовых цветочков, которые то и дело осыпали золотоволосую голову волшебницы серебристой пыльцой - красивая картина, что ни говори.

Глаз Мариуры то и дело вспыхивал гневным алым огнём, но она тоже мило улыбалась, когда Илларион подвёл её к Омилю, который полыхал оранжевым. Судя по золотым сполохам, папримас испытывал счастье и совершенно не думал о недавнем конфузе.

- Сестра моя, драгоценность сердца моего, - заговорил Илларион, стараясь держаться уверенно и важно, хоть это было и нелегко. - Нынче я вручаю тебя этому достойному че... мм... юноше. Душа моя полна радости. И я желаю вам счастья на долгие, жаркие годы.

- Милый брат, милый друг, - проворковала Мариура, отталкивая руку Иллариона и бросаясь в объятия Омиля.

Они страстно обнялись, поцеловались - во все стороны полетели не совсем безопасные искры, загудело, поднимаясь к потолку залы, любовное пламя.

Илларион спешно прыгнул в сторону, закрыл лицо маской сварщика и вздохнул с облегчением.

Кто-то кольнул его в голень. Кот Уго.

- Ваша милость, почтите наше застолье своим присутствием?

- Не-не, - помотал головой волшебник. - Не люблю здешней кухни. У вас всё вечно пережарено. Думаю, Мариура не будет возражать, если я удалюсь по-английски...

Кот почесал когтем щечку, задумчиво глядя на новобрачных, которые под гудение свадебных труб продолжали страстно лобызаться и обниматься, создавая вокруг себя огненные вихри и волны, и произнес:

- Вы совершенно правы, ваша милость. Буду рад проводить вас...

* * *

На виллу у моря опустилась ночь.

Уго поджирал пирог с вишней, Илларион задумчиво потягивал сидр, обнимал задремавшую Монику и смотрел в ночное небо - ждал, когда начнётся звездопад.

Кот вылизал тарелку, умылся и вопросил:

- Могу я у вас погостить недельки две, ваша милость?

- Я не против. Но разве тебе не надо к хозяйке?

- Ах, вы ж подумайте: сейчас у неё медовый месяц, всё такое. Представляете, какие пожарища будут в замке? Это весьма утомительно - жить возле новобрачных. Вот когда страсти чуть поутихнут...

Илларион представил на минуту, чем и как сейчас занимаются Мариура и Омиль, и закивал, пожимая коту лапку:

- Да хоть на год оставайся!..

Спасибо за чтение

Вернуться к книге