Маг-целитель в... обычном мире?! #4

Глава 1.

Удержать его у Полины, конечно, не вышло. Руки подставить она успела, а дальше её понесло назад вместе с ним, затылком в обувную полку. Сверху посыпались мамины туфли. Теперь Сава лежал на ней весь, от плеча до колен, ледяной и такой тяжёлый, что дышать получалось только самым верхом груди. Он пришёлся щекой ей на ключицу. Там сразу стало тепло и липко... Думать, отчего, было нельзя, иначе она заорала бы на весь подъезд, и мама проснулась бы первой. Так Полина и лежала на кафеле, вывернув шею, и слушала мамину дверь.

Лязг меча о кафель разнёсся, как ей показалось, на всю квартиру. Сверху, с четвёртого, по-прежнему бухали басы, там взвизгнула девчонка и закатилась хохотом. Но Полина сквозь эту долбёжку и сквозь пульс в ушах ловила за маминой дверью один-единственный звук. Мама храпела с присвистом на выдохе, сколько Полина её помнила, и до сих пор от этого отпиралась. Сейчас присвист оборвался на середине...

Полина затаила дыхание, хотя под ним вдохнуть и так было почти нечем. За дверью скрипнула кровать, мама сердито забормотала во сне. Через вечность, на деле секунды через три, присвист вернулся. Только тогда Полина выдохнула Саве в волосы. Мокрые, слипшиеся прядями, они тут же набились ей в рот, солёные. Полина отплёвывала их беззвучно, по волоску.

Из-под него она выбиралась по частям, с гудящим после полки затылком. Сперва плечо, потом, упираясь локтем в кафель, всё остальное. На каждое её движение он отзывался коротким злым стоном сквозь зубы, будто это она его сюда уронила. Голова у него скатилась ей на колени. Как могла бережно, Полина переложила её на пол и отползла к вешалке, где рукава курток тут же накрыли ей лицо. Оттуда она посветила на него телефоном, который всё это время так и сжимала в кулаке.

Сава лежал лицом вниз поперёк порога. Голова и плечи уже попали в прихожую, а ноги в мокрых ботинках так и остались на площадке, на виду у всего подъезда. Входная дверь стояла нараспашку, музыка лилась в квартиру напрямую. Полина представила, как с четвёртого спускается покурить на ступеньки пьяный гость, видит торчащие из её двери ноги и выкладывает фотку в районную группу. Уж она-то на его месте выложила бы точно!

От этой мысли её подбросило. Поскользнувшись на луже, которая была вовсе не водой, она присела у его головы. В два приёма Полина перевалила его на спину и сгребла под мышки. Первый рывок не сдвинул его ни на сантиметр. В общаге Сава ходил дрищ дрищом, футболки висели на нём, как на плечиках. А весил он, оказывается, как мамин холодильник, если бы тот вдобавок обмяк и не хотел переезжать. Упёршись пятками в стык плиток, Полина откинулась назад и рванула всем телом. Ботинки со стуком проехали по порожку. Ноги наконец оказались внутри!

Придерживая дверь ладонью, чтобы та не хлопнула, Полина прикрыла её, накинула цепочку и провернула барашек до упора. Почти сразу у соседей за стенкой в потолок застучали, судя по звуку, черенком швабры, сердито и с расстановкой. Четвёртый в ответ только прибавил басу. Ну хоть кому-то в этом доме сегодня было дело до музыки... Под такую долбёжку на третьем можно было уронить хоть два меча, и в подъезде никто бы ничего не разобрал. Полину это успокоило больше, чем цепочка на двери. Меч остался лежать на кафеле в прихожей, за ним можно было вернуться потом.

До её комнаты тянулся коридор, который днём Полина пробегала, не замечая. Посередине, справа, белела мамина дверь. Полина пятилась, волоча Саву, подхваченного под мышки. На каждом рывке она оглядывалась через плечо на эту дверь и сверяла с храпом каждый звук: шорох куртки по линолеуму и его дыхание, сиплое, с присвистом не хуже маминого. Каблуки чертили по полу две полосы, между ними тянулся широкий тёмный мазок. Туда Полина старалась не светить.

Напротив маминой двери он застонал от боли в голос. Полина зажала ему рот. Ладонь сразу стала горячей и мокрой, потому что из носа у него всё ещё шла кровь. Храп за дверью даже не сбился. Так, с ладонью на его губах и с сердцем, колотившимся у самого горла, она и доволокла его до своей комнаты, втянула через порог и только там отпустила.

Выключатель нашёлся не сразу. Первой под пальцы попалась кнопка гирлянды. Над кроватью замигали разноцветные огоньки, повешенные ещё в девятом классе. Красные и зелёные зайчики весело запрыгали по его куртке, и лежал он под ними на её линолеуме, как... Полина не нашла сравнения и щёлкнула верхним светом.

Крови оказалось столько, что её замутило. Левая половина куртки почернела и блестела, джинсы на левом бедре промокли до колена и ниже. От двери до того места, где он лежал, ромбики линолеума залило сплошь, будто здесь возили грязной тряпкой. Её собственные руки, которыми она его сюда волокла, были красными до запястий... Рукава худи потемнели и липли к коже, на коленях тоже было мокро, хотя Полина не помнила, когда успела на них встать. Лицо и губы у Савы стали серые, на щеке запеклась корка. Из носа ползла новая дорожка, так неторопливо, что Полине от неё стало страшнее, чем от всего пола в крови.

— Капец... — прошептала Полина. — Са-ав, ну ты чё...

Так не бывает, подумала она. Столько крови в одном человеке просто не помещается. А если помещается, то ей полагается быть внутри...

Скорая! Ну конечно, скорая, о чём она вообще думает?! Её трясло, телефон разблокировался только с третьего раза. Едва она набрала единицу, как на запястье у неё сомкнулись его пальцы. Они были ледяные и такие слабые, что вырваться можно было одним движением.

Стоило ему разлепить глаза, как Полина застыла. Он смотрел мимо неё, в потолок, где возле люстры висел её старый постер с котом в скафандре, и видел явно не кота.

— Дави, — бросил он.

Таким Саву Полина не слышала ни разу. Хрип на пороге ещё можно было списать на кровь в носу. А сейчас он ронял слова ровно и коротко, будто в рацию под грохот, и повторять ему было некогда. Даже физрук на сборах с ней так не разговаривал.

— Ч-чего давить?.. — пролепетала она.

— Бок... Справа... Сквозная... там... — Он потянул её руку к широкому ремню со скобой, под которым горбился мокрый ком. — Ладонью!.. Всем весом.

Полина навалилась. Под ладонью чавкнуло, он выгнулся и зашипел сквозь зубы. Она отдёрнула бы руку, не скажи он тут же: «Так. Держи». Через минуту у неё заломило в локтях. Ком был тёплый, сквозь пальцы у неё сочилась кровь, медленно, но сочилась... Дышать Полина стала с ним в такт, сама того не заметив.

Бедро пугало её сильнее. Там под брючным ремнём, самым обыкновенным, с простой пряжкой, тоже был подложен ком. Джинсы вокруг него всё мокли и мокли... На ОБЖ им показывали на манекене жгут, выше раны и туго, с запиской про время, это Полина помнила. Не отпуская бока, свободной рукой она потащила из капюшона шнурок.

— Бедро не трогать.

Глаза у него были закрыты. Шнурок, вытянутый до половины, так и остался у Полины в пальцах.

— Так течёт же... Сав, оно же всё те...

— Жгута не делать. — Он облизнул серые губы. — Там дробь. Жила цела. Как есть. Оставь.

Как он вообще узнал, с закрытыми-то глазами? Наверное, услышал, как шуршит в капюшоне. Выпущенный из пальцев шнурок повис у неё на груди.

— Ком мокрый, — процедил он немного погодя. — Смени. Полотенце. Сухое, большое.

За полотенцем пришлось бежать в ванную, опять мимо маминой двери, на цыпочках. На обратном пути Полина чуть не снесла плечом косяк, потому что смотрела только на эту дверь. Под руку попалось мамино банное, в полоску, первое на крючке.

— Вчетверо, — скомандовал он, едва она плюхнулась рядом на колени. — Скобу отпусти. Молнию.

Скоба оказалась скользкой, ногти с неё соскакивали. Полина провозилась с ней минуты две, шёпотом костеря её всеми словами, какие знала. Ремень ослаб, и из-под него на линолеум съехали ножны. Потом она потянула вниз молнию куртки, от самого горла.

Под курткой, прямо на мокрой футболке, у него лежал пистолет, чёрный, упёртый в рёбра. Полина отдёрнула руку от молнии и не сразу смогла сглотнуть. Ещё в конце февраля, у подвала, ей врезалась в память выпуклая звёздочка на рукояти. Смотреть Саве в лицо тогда было невозможно, и она смотрела вниз, на ступеньку, где лежал пистолет. Он принёс его к ней домой...

— Сав... это ж тот самый... ты зачем его ко мне...

— Ком, — отрезал он хрипло.

Из-под куртки она выдернула скатанный рукав, судя по шву, от его же футболки. Рукав был тяжёлый и горячий, с него тут же закапало ей на колени. Задрав футболку, Полина увидела на правом боку пониже рёбер две дырки в ладони одна от другой. Маленькие, аккуратные, и из обеих ровно текла тёмная кровь. А левый бок у него был истыкан мелкими чёрными точками, густо, как подушечка для иголок, и каждая сочилась по капле. Перед глазами у неё поплыло... Сглотнув, она прижала к дыркам сложенное полотенце и затянула поверх ремень. Когда он сказал «Туже», Полина упёрлась коленом ему в правое бедро, целое, и потянула так, что его подкинуло на полу.

— Хорошо, — проскрипел он.

Когда он затих, Полина вытащила пистолет. Двумя пальцами, за рукоять, на отлёте, как горячую сковородку без прихватки. Сава даже не шевельнулся. В бреду он её не узнавал и говорил чужим голосом, так с какой стати ему доверять эту штуку? Оставлять на нём оружие Полина не собиралась ни за что! В шкафу, на верхней полке, она затолкала пистолет под свитера, под самый низ стопки, к зимнему и колючему, которое до ноября никто не тронет. Потом она закрыла дверцу так осторожно, будто пистолет мог проснуться и там.

— Ноги, — хрипнул Сава у неё за спиной. — Выше.

Подтащив стул, она переложила его ноги на сиденье, отчего кофта со спинки съехала на пол. Шнурки разбухли и не поддавались. Когда она всё-таки сдёрнула с него ботинки, на линолеум вылилось из обоих: из правого хотя бы вода, грязная, с радужной плёнкой, но вода, а из левого розовая тёплая жижа, прямо ей на босые пальцы. Полина поджала их, чтобы не взвизгнуть.

— Пить. Мелкими...

На кухне, не зажигая света, Полина на ощупь набрала из-под крана воды в кружку, в третий раз прокравшись мимо маминой двери. Приподняв ему голову, она поднесла кружку к губам. Он глотнул раз, другой, а когда она наклонила сильнее, дёрнул головой и буркнул в сторону:

— Мелкими, сказал же...

Он одёрнул её, как новенькую санитарку, которой повторял уже не однажды, и Полине показалось, что в следующий раз он её просто выгонит, даже не спросив имени.

— Ладна-ладна, не бурчи, — шепнула Полина по старой памяти, как шептала ему в общаге, когда он ворчал над её заваркой.

Он не отозвался. Полина поила его по глотку, с паузами, но вода всё равно стекала ему за воротник. Напившись, он уронил голову ей на руку.

— Хорошо, — он вяло шевельнул пальцами в сторону двери. — Следующего неси...

— Какого следующего, Сав? — шёпотом спросила она.

Но он уже спал.

Потом она почти час просидела на полу, спиной к кровати, слушая, как дышат двое: он у её колен и мама за стенкой. И всё это время у неё в голове крутилось, прилипнув ещё с порога, как песня: Кайн... Великий магистр... Он лежал на её полу, в мамином полотенце, а Полина не знала даже, как его зовут.

Проснулся он рывком. Дёрнулся всем телом и уставился на неё, снова не узнавая.

— Дай... резкое, — выговорил он. — Нюхать.

— Чего? Духи, что ли?

— Резкое, — он мотнул головой по линолеуму и сморщился, будто искал слово по карманам и не находил. — В пузырьке. Ну-у... ну это...

От того, как он злится на себя, шевеля губами, Полине стало страшно по-новому. Сава, который трепался о чём угодно, хоть о котах, хоть о своей фитотерапии, не мог найти слово! Резкое, в пузырьке, нюхать... Прошлым июлем, когда маму развезло на жаре, соседка снизу примчалась с пузырьком и сунула ватку маме под нос. Мама дёрнулась так, что чуть не опрокинула табуретку.

— Нашатырь?

— Да, — выдохнул он с таким облегчением, будто она нашла ему потерянные ключи.

Мамина аптечка стояла на холодильнике, в коробке из-под сапог, вперемешку с корвалолом и таблетками от давления, которые мама исправно забывала пить. Пузырёк отыскался на самом дне, под бинтом. Над раковиной Полина смочила ватку, и от одного запаха у неё заслезились глаза.

Так же, как тогда соседка маме, она ткнула ему ватку под нос. Сава зашёлся кашлем и замотал головой. Когда он снова повернулся к ней, взгляд у него был уже другой. Теперь он смотрел прямо ей в лицо, и у Полины от этого взгляда загорелись щёки.

— Поля, — позвал он сипло, но уже своим голосом.

Ей захотелось разом разреветься и треснуть его чем-нибудь тяжёлым.

— Гирлянда у тебя, — он скосил глаза к кровати, где под потолком так и перемигивались огоньки, — праздничная. Это в мою честь?

— В твою честь?! Ты дебил?! — шёпотом это вышло даже злее крика. — Ты себя видел вообще? Весь коридор мне!.. На полу у меня лежишь, Сав, в кровище, я тебе полотенцем дырки затыкала!

— Хорошее полотенце. В полоску.

— Мамино, — огрызнулась Полина. — Она тебя убьёт.

— Очередь большая, — хмыкнул он, и улыбнуться у него почти получилось.

Улыбка тут же сползла. Когда, полежав с закрытыми глазами, он открыл их снова, Полина под его взглядом прикусила язык.

— Слушай меня, Поль. Минут пять у меня, от силы.

— Каких ещё минут? — Полина вцепилась в телефон. — Сав, я щас скорую, у меня уже набрано почти...

— В больницу нельзя. С огнестрелом оттуда звонят в полицию раньше, чем с тебя снимут куртку.

— Да и пусть звонят! Пусть хоть с мигалками едут, Сав, ты ж у меня тут кончишься!

— Нельзя. — Он обронил это тихо, но спорить ей сразу расхотелось. — Утром по моей крови пойдут с собакой. Я капал всю дорогу, как ни берёгся. Придут сюда. К тебе и к твоей маме.

При мысли о двух тёмных каплях на верхней ступеньке и смазанном отпечатке ладони на перилах у Полины свело живот...

— А почему сюда-то? — Полина сглотнула. — Сав, почему ко мне?

— А к кому ещё? — Он помолчал. — Других адресов у меня в кармане не было. Только чек твой. И ты бы открыла.

Он произнёс это просто, как про погоду, а у неё так защипало в носу, что пришлось зажмуриться.

— Сав... А Кайн — это кто?

Он смотрел на неё так долго, что на секунду ей показалось, будто сейчас ответит.

— Потом. Мне нужен нож. — Он повёл глазами влево, туда, где на линолеуме так и лежали ножны с рукоятью в чёрной мятой резине. — Не мой. Чистый. И свечка.

— Свечка?! Ты гадать, что ли, собрался?

— Поля. Нож и свечку.

Хлебный нож был на всей кухне единственный острый, длинный, с зубчиками. Им мама воевала с заводскими батонами. Из ящика стола Полина выудила свечку и спички, которые мама держала там в коробке с той зимы, когда во всём доме на двое суток вырубило свет. Ещё она прихватила блюдце, хотя о нём никто и не просил. Пока она кралась со всем этим по коридору, в голове у неё сложилось: нож и огонь. Он будет выковыривать из себя пулю. Как в кино, где лезвие калят над пламенем, а герой потом мычит, закусив ремень. Ремней на нём как раз хватало...

— Я подержу, — затараторила она, пристраивая блюдце со свечкой на пол. — Ну, тебя подержу. Или свет. Я крови не боюсь.

Соврала и сама себе не поверила, глядя на собственные руки.

— Вижу. — Взгляд у него съехал на её кулаки и вернулся. — Выйди.

— Са-ав!

— Выйди и не заходи.

— Это вообще-то моя комната!

— Знаю. — Он поймал её взгляд и держал, пока она не моргнула. — Что бы ни услышала, Поль. Что бы ни было.

Ясности ему хватило минут на пять. Полина видела, как ясность уходит у него из глаз, но выставить её он успел, пока был ещё самим собой...

Конечно, она вылетела. Только собственной дверью чуть не хлопнула и в последний момент поймала её за ручку. Мама храпела. Полина стояла в коридоре с руками в его крови, в мокром худи, и злилась до слёз. Она его через всю квартиру тащила, она ему бок полотенцем стягивала! А он «выйди». Из её же комнаты!

На кухню она утопала, чтобы не торчать под собственной дверью, как дура. Над плитой в темноте светились часы. До маминого будильника, поставленного, как всегда, на без десяти шесть, по ним выходило меньше двух часов. Полина набрала сто три, не садясь. Подержала палец над зелёной трубкой, вспомнила звёздочку на рукояти пистолета и «раньше, чем снимут куртку», и стёрла цифры по одной, с конца...

Потом она взялась за прихожую и первым делом налила ведро холодной воды, только холодной, это Полина знала ещё с седьмого класса. С половой тряпкой в руке она опустилась на корточки. С кафеля кровь сходила легко, вода в ведре к третьему заходу стала цвета вишнёвого компота. А вот в швах между плитками розовый налёт въелся так, что тереть его можно было до утра... Когда она вытерла и расставила обратно мамины туфли, затылок тут же тупо заныл набитой шишкой. Дорожку в коридоре она прошла на коленях, от порога до своей двери, мимо маминой. Тряпки, красные насквозь, отправились в ванну, за задёрнутую шторку, потому что разбираться с ними было некогда. Про капли на площадке и мазки у порога Полина вспомнила уже с ведром в руках и решила подождать, пока четвёртый угомонится. Вылезти сейчас на лестницу с тряпкой значило наткнуться на первого же курильщика. Оставался меч. Поднятый с кафеля, он оказался тяжеленным и неудобным, весь в бурых засохших потёках до самого острия. У рукояти темнели зазубрины, одна совсем свежая, блестящая. Откуда она взялась, Полина гадать не стала. Держа его перед собой обеими руками, как лопату, она утащила меч в кладовку и задвинула за старую раскладушку, к коробке с ёлкой.

За этим делом придумалась и версия для мамы. Одногруппник. На майские подрался с какими-то уродами, до общаги не дошёл, она его пустила, спит у неё на полу. Не заходи, мам, он стесняется. Враньё мама чуяла сразу, зато стеснительных уважала, и на «стесняется» Полина поставила всё. За стенкой мама всё так же посвистывала на выдохе. Пока свист не оборвался, Саву ещё можно было спрятать...

Руки удалось отмыть только сверху. Под ногтями и в складках у костяшек его кровь так и осталась. Полина запихнула кулаки в карман худи, лишь бы на них не смотреть. Переодеться было не во что, вся её одежда лежала в шкафу, в комнате, куда ей теперь было нельзя!

В коридоре Полина сползла на пол у самой двери, спиной к стене, чтобы слышать его. Но из комнаты, сколько она ни прислушивалась, не доносилось ни звука, только по линолеуму тянулась из-под двери полоска света. Сидеть просто так оказалось невыносимо, и она открыла поиск.

Искать информацию Полина умела лучше всех на потоке и знала это за собой спокойно, как свой рост. По одной фотке с конференции она находила препода, удравшего с зачётками, а Саву в его подвале вычислила по котам и мешкам корма. Он тогда смотрел на неё так, будто она залезла к нему в карман.

Слова с порога ушли в поиск сначала по одному, потом парами, потом все вместе, в кавычках. «Кайн Кошмарный» поисковик упрямо исправлял на «Каин», подсовывая ей Библию и картины с Авелем. Когда она настояла на своём, ей достались аниме, где беловолосый Кайн третью серию подряд орал на закат, и настолка, в которой «Кайн, Кошмарный рыцарь» стоил четыре очка и два кристалла. На форуме ролевиков, умершем лет десять назад, сидел некромант Кайн, обиженный на мастера игры за отнятый посох. «Великий магистр» тянул за собой Мальтийский орден и Павла Первого в мантии. От «Северного фронта» полезла Гражданская, карты со стрелками до самого Архангельска. «Гроза Северного фронта» в лучшем случае давала прогноз по северу области, в худшем же сочинения про Катерину из «Грозы» Островского, луч света в тёмном царстве, скачать бесплатно.

Всё было мимо. Местами так мимо, что Полина фыркнула в рукав.

— Четыре очка и два кристалла, — пробормотала она экрану. — Негусто, ты стоишь Сав...

И тут же испуганно покосилась на дверь.

Тогда она взялась за дело всерьёз, как за курсовую. Полина подобрала под себя босые ноги, потому что линолеум в коридоре к этому часу совсем выстыл. По-английски «Kain» выдавал вампира из старой игры и японского рыцаря с копьём, «Grand Master» шахматистов. «Storm of the Northern Front» не находил ничего, кроме типичного «возможно, вы имели в виду...». В поиске по картинкам она пролистала сотню длинноволосых анимешных магов в плащах. Ни у одного не было его лица, серого, с запёкшейся кровью от брови до подбородка. «Долг жизни» привёл к вуки из «Звёздных войн», а «вверяю свою жизнь в твои руки» к свадебным клятвам и фанфику на двенадцать лайков... Полина полезла туда, где брала источники для рефератов: в веб-архив с мёртвыми форумами и в отсканированные книги с кривыми страницами. Северных фронтов там нашлось несколько, магистров хватило бы на энциклопедию. Ник «Кайн Кошмарный» никто не занял ни в одной соцсети, хотя там имена расхватывали ещё на стадии УЗИ. Вкладки в браузере сжались до крошечных иконок. Но ни в одной из них его клятва с порога не стояла целиком...

Обрывков было навалом, только сложенными вместе эти слова не попадались нигде. Так не бывает, подумала Полина второй раз за ночь. Любую чушь, сказанную вслух хоть однажды, рано или поздно кто-нибудь записывает. Сектанты? Эти сидели в сети похлеще её одногруппников и выкладывали всё сами. Сочинил в бреду? В бреду он путал слова и не узнавал её, а перед главными словами делал паузы и держал голову, как перед строем. Выходило, что ему это вбили, как стихотворение, с которым её саму вызывали к доске, только там, где ни один человек ничего не записывал...

Над экраном её затрясло сильнее, чем над ним на полу. С кровью она хотя бы знала, куда давить, а тут не знала даже, кого впустила...

Горелым потянуло, когда она глянула на часы в углу экрана. Без двадцати пять. Сперва Полина решила, что это сверху, на четвёртом спалили закуску, и даже успела позлорадствовать. Потом поняла, что тянет снизу, из узкой щели между дверью и порожком, прямо ей в лицо. Тёплым, палёным, как от плойки, когда Полина передерживала прядь, только гуще, и ещё железом...

Наверху как раз кончилась песня. В короткой паузе, пока там не поставили следующую, Полина услышала его голос.

Сава говорил негромко, слово за словом, и ни разу не запнулся. Стонов и крика, к которым она готовилась со своим кино про нож и огонь, так и не было. Будь это английский или знакомый по дорамам корейский, Полина узнала бы сразу. А этот язык звучал мягко и гортанно разом, с долгими гласными, будто каждое слово он поднимал с пола и ставил на место. Такого Полина не слышала ни в одном сериале, даже в выдаче, которую только что перерыла.

Записать бы, мелькнуло у неё, и в переводчик, телефон-то в руке. Только сама она уже стояла, не помня, как вскочила, и сжимала ручку двери. За стенкой ровно храпела мама, а горелым из-под двери тянуло всё сильнее...

Что бы ни услышала, Поль...

Она нажала на ручку, совсем чуть-чуть, на полпальца, и замерла. За дверью он смолк, будто набирал воздуху, и заговорил громче.