Маг-целитель в... обычном мире?! #3

Глава 1.

Меня разбудил шум воды.

С крыши всю ночь текло в приямок. Капли били в железный отлив под окном одна за другой, с одинаковым коротким звоном. Я полежал, послушал в темноте и сел. Оттепель взялась за дело всерьёз, а в мёрзлой земле у кампуса, за забором, у меня лежал пистолет. Всю зиму его прятал мороз, которого больше не было.

В ногах у меня на сложенном вдвое ватнике угадывался серый кошара, лежавший на спине, белым пятном кверху. Я его потрепал, и ухо у него во сне дёрнулось под пальцами. Перенёс его вместе с ватником поближе к обогревателю, который не выключаю с января. За перегородкой посапывал Артём. Улёгся он часа три назад и, конечно же, в наушниках. Разбудить его сейчас можно было, только тряхнув за плечо, а заниматься этим я не собирался.

В груди у меня к утру набралось двадцать два процента. Сорок восемь медяшек по чужим дворам за ночь отдают ровно столько, сколько в меня влезает, а выше моя мана не ползёт, сколько её ни проси. Полный резерв по нынешним моим меркам... Смешно вспомнить, что я называл этими словами у себя, до всего этого.

Вчера мы закрылись: Артём похоронил мои аккаунты и сменил симку, клиенту ушло короткое «месяц тишины», а двести двадцать банок мази я сам упихал под мешки у дальней стены и подписал датой. Дел на сегодня у меня не оставалось ни одного, и что с этим делать, я пока не придумал, потому что отдыхать я умею плохо...

Неделю назад, уходя из кампуса в последний раз, я прошёл вдоль забора со стороны пустыря и приметил, что вал у бетонных опор просел и стал ноздреватым, как старый сыр. К марту верхний слой раскиснет, за ним размякнет и глина до моего пакета, а по весне туда потянутся собачники и первокурсники с пивом. Хватит одной весёлой собаки, которой взбредёт в голову покопать под кустом.

Значит, надо забрать, пока двор темный и пустой, а люди в этом мире по субботам спят до одиннадцати.

Я оделся в темноте, натянул куртку поверх свитера, отставил подпорку и выбрался по четырём ступенькам наружу. Наверху, где капало со всех сторон разом, держалось мокрое тепло, какого в конце февраля быть не положено. Хвостатые уже держали трубу котельной плотно в обороне. Трёхцветная сидела в первом ряду, рыже-бурый куцехвостый топтался за ней, а пёстрый увалень даже не встал. Корм я держу у самой двери под тряпкой, так что насыпал горстью в противень на ходу. Увалень зыркнул мне вслед так, будто я лично и намеренно испортил ему утро.

— Потом добавлю, — пообещал я ему. — Ты и так не пролезешь в приямок.

Идти до кампуса полчаса, и шёл я быстро. С крыш текло, с козырьков срывались целые лохмотья наледи, а под ногами вместо хруста хлюпала каша. В правый ботинок мне натекло ещё во втором дворе. Но мокрая нога до вечера ещё никого не убила, проверено лично и неоднократно. Через трамвайные пути я проскочил перед носом первого вагона; рельсы под водой лоснились двумя тёмными полосами. За путями дворник у углового дома скрёб асфальт и длинно, с душой ругал свою лопату.

Полосу ничьей земли между забором и гаражным проездом я знаю теперь на ощупь. Под подошвой хрустнул битый шифер, по куртке захлестали сухие будылья крапивы, высокой мне по пояс, а из-под серых валов вытаяли бутылочные горлышки, размокший картон и чей-то шарф, пролежавший тут всю зиму, потому что сюда никто и не заходит: первокурсники курят у самого угла и дальше двух шагов от него не отходят, тут я ручаюсь.

Третий столб от угла, с загнутой макушкой, и куст шиповника слева, который зимой ни с чем не спутаешь.

Взяв левее, к кусту, я замер на середине шага.

В сером снегу у бетонной опоры белел мелкий ровный кончик, слишком аккуратный для перезимовавшего мусора. Присел я раньше, чем додумал мысль.

Окурок, вмятый в рыхлый снег подошвой и провёрнутый носком с оттяжкой. Курили тут стоя, с запасом времени.

Я его не тронул, только наклонился ближе. Бумага белая, сухая, табак не раскис, фильтр сыроват только снизу. Пролежи он тут хотя бы сутки, в такую-то капель, от него осталась бы раскисшая серая тряпочка, прилипшая к наледи, так что лежит он здесь меньше суток. Вчера... Марку я не разобрал, но у наших курилок такие не валяются: там всё длинное и дешёвое, из синих пачек, которые я за полгода видел тысячу раз.

В двух шагах, у самого куста, лежал второй, просто брошенный, даже не придавленный.

Их было двое.

Дальше я сидел на корточках и складывал простую картину. Люди ходят вдоль заборов по сотне причин, спорить не буду. Только чтобы дойти до этого места, надо миновать угол с курилкой, продраться через крапиву и пройти всю полосу до конца, а потом ещё встать и подождать. Сюда не заходят вовсе, тут даже собак не водят, потому что шифер.

А эти встали ровно над моей ямой.

Мистику я в этом искать не собирался, совпадения в мире случаются, и мне их досталось предостаточно. Только разбираться с такими совпадениями я теперь предпочитал с железкой в кармане.

Копал я быстро. Верхний слой снялся легко, мокрой глиной, а ниже пошла мёрзлая корка толщиной в палец. Её я расковырял обломком штакетины, той же самой, что валяется здесь с декабря. Под коркой земля оказалась рыхлая и живая. Дальше я работал руками, отгребая её к колену, и пальцы к третьей горсти задубели. А следом мне натекло за шиворот с шиповника, так что он выслушал всё, что я о нём думаю.

Пакет из-под трав я нащупал раньше, чем разглядел. Потянул за угол, обтряхнул, развернул край.

Железка легла в руку мёртвым весом, и холод её пробивал даже сквозь пакет, а рубчатая рукоять всё так же просила ладонь на палец шире моей. Левое плечо свело коротким спазмом у самого рубца, будто внутри дёрнули за нитку. Чистая механика, декабрь у меня записан в рубце яснее, чем в голове. Отметил себе как показание прибора и погасил спазм, так что через полсекунды всё прошло.

Яму я засыпал, притоптал каблуком и накидал сверху мокрого снега с прошлогодним листом. Окурок оставил лежать, где лежал, чтобы думали, что я его не увидел.

Пистолет, завёрнутый в тот же пакет, нырнул во внутренний карман куртки. Всю обратную дорогу я чувствовал его слева у рёбер, как чью-то холодную ладонь...

Во двор я вернулся к девяти. Над трубой котельной валил пар, сносило его вбок, форточка соседки со второго этажа была уже приоткрыта для утренней ругани, а под трубой, кроме котов, я углядел ещё и человека.

Я обогнул угол дома и сбавил шаг, и тяжесть под курткой сразу напомнила о себе. Двор я прошёл глазами весь: арка пустая, у баков никого, за котельной тоже. Человек был один, а вчерашних у забора стояло двое; второго я нигде не видел.

На корточках среди хвостатых сидела девушка в мешковатой худи, увешанной по всей груди значками, которые я знал наперечёт. Рыжеватый хвостик выбился у неё из-под капюшона, а голыми покрасневшими от холода пальцами она чесала за ухом пёстрого увальня. А тот, признавший меня самого только на третьей неделе, лежал на боку, подставлял горло и совершенно таял.

Нашла ведь, вот же...

Значки звякнули разом, когда она обернулась, а лицо у неё сделалось сразу на два размера больше.

— САВОЧКА-А-А!!!

Взлетела она с корточек так, что толстяк оскорбился и ушёл под трубу, а трёхцветная на всякий случай отступила к стене.

— Ты! — Её палец уткнулся мне в грудь. — Ты вообще нормальный?! Я тебе писала! Я тебе писала, а ты игноришь, вообще ноль ответов, я уже думала, что тебя убили и ты лежишь где-нибудь в сугробе! Я, между прочим, всю ночь не спала!

— Живой я, — подтвердил истину.

— Я ВИЖУ, что живой!

Я кивнул и подождал, пока она отдышится. У неё изо рта шёл пар, веснушки проступили резче, а горло она себе к обеду всё-таки сорвёт, потому что связки подсели ещё вчера. Я сцапал её красную руку, стиснул, будто здороваюсь, и под это молча поправил ей связки. Полпроцента не деньги.

— Как ты меня нашла?

Злость у неё переключилась на гордость мгновенно, как свет в коридоре.

— А! Вот. Ты только не думай, что по котам! — Она ткнула пальцем под трубу. — Кот не твой, я его вообще не знаю, я общажных всех знаю в лицо, а этот новый. Зато пятнадцать котов у одной трубы и мешки корма! Это ты. Так больше никто не умеет, Сав, вообще никто. Тётка в районной группе пост написала, что котов развелось и кто-то их прикармливает, и фотку выложила, труба вот эта самая. Я по карте посмотрела: от кампуса полчаса пешком. Ну и всё...

Ну и всё...

Артём мне месяц втолковывал про метки на фотографиях, про камеры на воротах и про то, как аккаунт светит на полгорода. Мы с ним чистили следы до последней строчки. А нашли меня по мешку корма за шестьсот рублей... Пост в районной группе никуда не денется, и дорогу по нему повторит любой, кто возьмётся за это всерьёз.

Обрадую его позже, когда выспится.

— Пойдём, — бросил я и кивнул на торец дома. — Тут форточка над головой.

Четыре ступеньки вниз, в приямок, и железная дверь. Приоткрыв её, я послушал, как за перегородкой сопит Артём, и оставил щель в две ладони, ровно чтобы из подвала тянуло теплом на ступеньки. Полина за это время успела просунуть туда голову целиком.

— У тебя тут ЛАБОРАТОРИЯ?!

Я проследил, куда она вытаращилась. От порога видно стеллажи, пучки трав по всей стене, ряды безымянных банок и две горелки на столе, ничего лишнего, в общем-то. Кроме, пожалуй, всего остального.

— Склад, — обронил я и сел на верхнюю ступеньку так, чтобы ей осталось только сесть рядом, хотя дальше порога она так и не прошла.

— А чего у тебя банки без наклеек?

— Я и так знаю, где какая.

— Это, между прочим, неправильно по технике безопасности, — сообщила мне девушка, которая учебник по технике безопасности в руках не держала ни разу в жизни.

— Учту и немедленно исправлюсь.

— Ладна-ладна. — Она села на приступок, подтянула колени к подбородку и обхватила их руками, так что рукава задрались и стало видно красные от холода кисти. — Слушай. Тут такое.

И вывалила всё скороговоркой, как умеет только она, глотая половину слов и возвращаясь к началу, если я, по её мнению, не с той стороны понимал.

— Тебя искали. Вчера, в пятницу. Двое, у курилки за третьим корпусом. Взрослые такие, в тёмных куртках, шапки вязаные. Вежливые, сигаретами угощали всех подряд и говорили, что они твои знакомые, что ты им должен по мелочи, а телефон сменил, и они не в обиде, просто найти бы.

Двое, значит... В снегу у забора мне не показалось.

— И я им... — Тут она сбилась, первый раз за всё утро, и стала ковырять ногтем значок на груди. — Я сказала, что ты взял академ. Я сама сказала, Сав. Я не думала вообще! Я обрадовалась, что тебя кто-то ищет, понимаешь, я подумала, они правда знакомые, и что вот сейчас тебя найдут и ты объявишься... А потом они ушли, и я стою с телефоном, и мне так... фу. Я полночи лежала и думала, какая я дура.

— Ты не могла знать, Поля. Они для этого и ходят вежливыми.

Могла, если честно, но толку с этого сейчас ноль, а на человека, которого только что использовали как справочную, орать я не стал.

— Я у Ники потом спросила, приходили ли к ней. — Полина фыркнула. — А они приходили! И она им сказала «не знаю такого» и ушла по коридору дальше. Вот так вот, в лицо. Я бы так не смогла, я бы начала объяснять...

Девушка, у которой на меня в блокноте записан целый список нарушений, отвечает чужим людям «не знаю такого» и идёт дальше со своей папкой.

Эту мысль я отложил в тёплый угол, сдвинулся на ступеньке, закрывая ей вид на дальнюю стену, и вернулся к делу.

— А потом?

— А потом они пошли к Кураторычу. Я сама видела, как они из кабинета выходили, я мимо на семинар шла. Минут двадцать там просидели, не меньше. — Она помолчала и добавила тише: — Он бы сдал, Сав.

— Куратор?

— Не со зла! Он вообще не такой, ты не думай. У него отец инвалид, и сиделка платная, а он у всех на кафедре занимает до зарплаты, у Марь Сергеевны точно занимал, я слышала. Ему если дать конверт, он возьмёт и потом сам себя месяц будет грызть. Но возьмёт.

Слух, конечно, ведь Полина собирает по кампусу всё, что шевелится, и половина у неё вранья. Проверять мне нечем, зато версия годная, и дальше я её и держался.

А дальше пошло то, чего ей знать было незачем.

Куратор человек светлый, влюблённый в свои формулы и совершенно неспособный остановиться, когда его слушают. Про академ он выболтал, тут и гадать нечего. А про фитопроект, про то, кто у меня гоняет пробы и меряет вытяжки? Глеба он мне сам подсказал и сам же нас свёл, гордился этим и напоминал дважды.

Академия, куратор, Глеб, подвал...

Вслух я не сказал ничего.

— В общем так. — Полина хлопнула себя по коленям и вскочила, потому что сидеть ей больше пяти минут физически тяжело. — Надо в полицию идти. Я серьёзно, Сав! У мамы знакомая работает, не в полиции, но она знает кого-то, кто там... в общем, знает. И я на потоке всем скажу, чтобы, если эти опять придут, сразу...

Вот на этом месте я и полез за пазуху.

Пакет шуршал на весь приямок, и Полина осеклась на середине слова, уставившись на мои руки так, будто не понимала, на что смотрит. Я развернул его до конца и выложил железку на бетонную ступеньку между нами.

На сером бетоне, рядом с её кедом, разрисованным маркером, пистолет выглядел дико.

— В декабре меня чуть не убили вот этим, — сказал я. — В переулке у гаражей. Вот сюда пуля вошла.

Я ткнул себя пальцем в левое плечо, повыше подмышки, где под свитером остался рубец.

Про то, что декабрьский стрелок, у которого руки трясло от вторых суток ломки, к вчерашним двоим никакого отношения не имел, я и не заикнулся, пусть складывает сама. Так страшнее, а запугать её мне сейчас и надо.

Полина смотрела на пистолет, потом на меня, потом опять на пистолет. Молчала она впервые за всё наше знакомство. Но даже это выходило у неё оглушительно.

— Ты... — Она сглотнула и заговорила тоньше. — Сава, это же... Ты п-псих?! Это же в полицию, это прямо сейчас в полицию надо, ты чего!

И тут я заговорил иначе.

Ничего особенного: убираешь из слов тепло, и она отступит раньше, чем поймёт почему. Когда-то я так объяснял санитарам, кого несут первым, а самому раненому говорил, что его не понесут вообще.

— Иди, — отчеканил я. — Скажи им, что у меня пистолет. Тогда меня найдут раньше, чем это случится без тебя. Ты этого хочешь?

Она открыла рот и не нашла, чем его занять.

— Забудь этот двор, — продолжил я, пока она не опомнилась. — Меня не ищи и не пиши. И тем более не отмечайся, где ходила. Спросят — ты меня с января не видела. Это правда, Поля. Ты меня с января и не видела.

Плакать она не стала, глаза налились слезами и высохли сами, отчего мне сделалось муторнее, чем от рёва. Она стояла на ступеньку ниже меня, в мешковатой своей худи, и смотрела на меня, как на знакомую дверь, за которой оказалась чужая квартира.

Молчала она долго. За домом громыхнул мусорный бак, соседка сверху всё-таки хлопнула форточкой, увалень под трубой перевалился на другой бок.

Потом она полезла в карман и стала рыться в нём всерьёз, по локоть, выгребая фантики и наушники. Выудила чек из магазина, длинный и скрученный в трубочку, и ручку с обгрызенным колпачком. Поставила ногу на ступеньку выше, прижала чек к колену и принялась писать на обороте, продавливая бумагу до дырок.

— Мамин адрес. — Она сунула чек мне в руку. — На всех каникулах я у мамы. На майских тоже, у нас неделя между модулями. Если что, ты просто приходи. Не пиши и не звони. Приходи.

Я глянул на бумажку один раз: окраина, за промзоной. Запомнил и убрал чек во внутренний карман куртки.

Она поднялась по ступенькам, отряхнула худи от бетонной крошки и у трубы остановилась. Выдернула телефон и по привычке вскинула его на котов.

И опустила, не сделав ни кадра.

Потом затолкала его в карман и пошла со двора, не оглядываясь. Я смотрел ей в спину и молчал, потому что говорить тут было решительно нечего. За эти месяцы она отсняла у общаги каждого кота и разнесла про меня по потоку всё, что успела, а сейчас убрала телефон сама.

Во дворе стало пусто и слышно, как капает с трубы...

Я сгрёб ствол со ступеньки, спустился, пристроил его на столе рядом с Артёмовой кружкой, подпёр дверь изнутри и сел на ящик.

Сидел я часа полтора и ни о чём особенном не думал. Мысль ходила по короткому кругу, от кураторского кабинета до моей железной двери, и каждый раз выходило одно и то же: искали меня люди опытные. Ходили по курилкам, угощали сигаретами и слушали, в общагу не ломились и на вахте не орали. Такие находят, кого ищут.

Убрать пистолет со стола я не стал, хотя пару раз потянулся накрыть его тряпкой: пусть лежит на виду. К тому, что эта дрянь перебралась из промёрзшей земли у забора ко мне в быт, мне ещё предстояло привыкнуть...

Артём за перегородкой всё это время дышал ровно и не сбился ни на вдох.

В начале двенадцатого в дверь стукнули дважды, как у нас условлено. Я отставил подпорку, и внутрь влез Глеб, в двух свитерах и с термосом под мышкой. Суббота ему не суббота, ведь неделю за свой счёт он выпросил в конторе ровно для того, чтобы сидеть здесь. Кивнул он мне вместо «здравствуй», повесил куртку на гвоздь и, прежде чем сесть, проверил свой угол: весы и штатив стояли там, где он их вчера оставил. Журнал на стол он выложил уже потом.

— У меня на остановке уже в который стоит один и тот же мужик, — сообщил он журналу, отворачивая крышку термоса. — В вязаной шапке. Я нарочно проехал лишнюю остановку и вернулся пешком.

Он помолчал.

— Он тоже вышел...

Ответить я не успел. Глеб потянулся к столу за своим карандашом, но на полпути рука у него замерла.

На столе, между кружкой и весами, лежал пистолет...

Открытый термос в его руке перекосился, чай тёк ему на ботинок. Глеб этого не заметил.

Глава 2.

— Это... зарегистрировано?

Спрашивал он у стола, где под лампочкой, между Артёмовой кружкой и весами, лежал ствол. За полтора часа на ящике я изучил его весь, тусклый, с мелкой насечке по рукояти, с серой глиной от забора, набившейся в щель у мушки. Пахло от него мокрой землёй, отчего мне всё время хотелось вымыть руки. Спина у меня затекла, руки я так и держал на коленях, а дрянь эту со стола так и не убрал.

Термос Глеб держал косо, так что чай тёк из него на ботинок ровной струйкой. Я кивнул ему на ногу, он глянул, поправил наклон термоса и с места так и не двинулся.

— Нет.

— Значит, из него стреляли?

Логика у Глеба как узкоколейка: узкая, зато прямая. Человек второй день видит у остановки чужого мужика в вязаной шапке, находит на столе пистолет и первым делом спрашивает про бумаги...

— В декабре. Один раз. В меня.

Глеб поставил термос на весы, спохватился, переставил его на ящик и только сел, как за перегородкой скрипнула раскладушка.

— Э-э... а кто орал утром? — просипело оттуда. — Там орали. Девушка. Я думал, снится...

Артём выбрался к нам, придерживая одеяло на плече, с наушником в одном ухе и волосами, вставшими торчком слева. Голову он нёс набок, как всегда после ночи за мониторами, а я всё забываю заняться его шеей.

Дошёл он до середины подвала и замер.

Одеяло съехало на бетон, а Артём уставился на стол; лицо у него делалось всё белее, пока не сравнялось цветом с нашими мешками у стены.

— Э-это... — Он сглотнул. — Сав. Это что?!

Слова у него выходили по одному, впервые с декабря.

— Пистолет.

— Да я понимаю, что пистолет! Я не про «что», я про... — Рука у него мотнулась к столу, к стене и обратно к столу. — Он ГДЕ был? Он у тебя в куртке лежал, да? Сав, всё это время, пока мы тут?!

— В земле у забора кампуса. В куртке с восьми утра.

— В земле...

Артём плюхнулся на ящик, не глядя куда, и попал на самый угол.

— Я три месяца чистил за тобой следы, — сообщил он глядя в бетон. — Аккаунты похоронил, симку сменил, людей просил кэш выкинуть. Я тебе объяснял, что нас может утопить фотография КОТА, Сав! А у тебя в куртке...

— В декабре в переулке за гаражами меня встретил парень на вторые сутки без дозы наркоты, или чего-то такого, — сказал я. — Денег он попросил вот этим, с полутора шагов. Я его отнес к бакам, плечо себе вылечил, а железку унёс и закопал у забора, бросать где попало глупо было бы.

Артём покосился на полку, где у нас стоит коробка из-под чая, а в ней мятый свинец величиной с фалангу мизинца и медный стаканчик гильзы. Он эту коробку при мне открывал дважды и оба раза называл её моим странным сувениром.

— Ты сказал, что он у тебя с декабря, — выговорил он.

— Так и есть.

— Я думал, ты его НАШЕЛ! На улице! Люди всякое находят... — Он мотнул головой к полке, посмотрел на моё плечо и потёр лицо ладонями. — Она из тебя, да? Ну, пуля. А я её в руках держал и сувениром называл... Господи... И ствол лежит рядом с моей кружкой, а я в трёх шагах спал...

Пока он держал лицо в ладонях, я подошёл и прихватил его за плечо, будто успокаиваю. Заодно и распустил ему сведённую за ночь мышцу от затылка к лопатке. Полпроцента потратил всего.

Артём дёрнул головой, покрутил ею туда-сюда и на полуслове забыл, о чём говорил.

— Ладно, — выдохнул он. — Ладно! Так. Не трогай его больше. То есть трогай, у тебя всё равно пальцы по нему везде... Тряпку дай.

Вот тут он и начал собираться в человека.

Тряпку он взял кухонную, обмотал ладонь и перевернул пистолет на столе, как чужой образец под лупой. Телефон перед этим он перевёл в самолётный режим и показал мне значок самолётика с таким лицом, будто это медицинская процедура.

— Чтобы фотки никуда не улетели, — объяснил он. — У меня всё лишнее отрублено, но я лучше руками отрублю ещё раз.

Щёлкнул он раз двадцать, с рамкой над спусковым крючком возился отдельно, минуты три, а потом залез в свои папки, куда выкачивает интернет кусками, потому что параноик.

— ПМ, — сообщил он через минуту. — Макаров.

— Ма-ка-ров, — повторил я по слогам.

Слово выговаривалось неудобно, как чужое имя, которое мне нужно запомнить сразу и больше не переспрашивать.

— Номер на месте. — Артём подтянул лупу от Глебова угла и наклонился так, что чуть не ткнулся носом в железо. — Не спилен, читается. Это, кстати, плохо: спиленный номер делает оружиеничьим, а это записано в бумагах на живого человека... И ещё. Сав, глянь сюда.

На рукояти, там, где ложится ладонь, держалась на двух винтиках плашка жёлтого металла. Я её нащупал ещё утром, пока обтирал землю, и решил, что это заводское.

— «За безупречную службу», — прочёл он, подкрутив лупу. — Год. И фамилия с инициалами. Фамилию я вслух говорить не буду, мне и так нехорошо.

— Наградной, — обронил я.

— Наградной. Такие вручают и оформляют отдельно, это не магазинная железка!

Болтовню я слышал ещё в декабре, на рынке, в своём ряду. Пистолет отцовский, взят из сейфа, а отец не заявлял, потому что ему за этот сейф голову оторвут. Не простой там, говорили, человек. Тогда я пропустил слух мимо ушей, а теперь он сошёлся с плашкой на рукояти. Отставник с выслугой, сейф в квартире и сын, которому к утру нужны деньги любой ценой...

— И не заявит никогда, — сказал Артём, когда я ему это выложил. — Ему в тот же день предъявят за неправильное хранени и к тому же утрату. Так что по этому стволу тебя никто не искал... А теперь про главное, и ты, пожалуйста, не кивай мне, как киваешь про метаданные.

Он развернулся ко мне вместе с ящиком.

— Когда такую штуку вручают, из неё заранее отстреливают пули и гильзы и кладут в картотеку. Где-то в архиве лежит конверт, и в этом конверте записано, как твой ствол помечает всё, что из него вылетело: борозды от нарезов на свинце, след бойка и патронника на гильзе, вроде рисунка на пальце. Ты выстрелил, гильза улетела на асфальт, её подняли, сличили, и через два дня из архива достают фамилию, год и адрес, кому эту красоту выдали.

— Понял.

— Не «понял». — Артём поднял палец. — Стрелять из него нельзя. Никогда. Даже в воздух!

Записал я это себе в отдельный список того, чего не делают ни при каких обстоятельствах.

— Патроны посмотрим? — предложил я.

— Я? Нет. Я рядом постою и расскажу.

Защёлку он показал, не прикасаясь. Внизу рукояти, отогнуть. Тряпку сунул мне. Магазин выпал в неё и оказался тяжелее, чем я ждал. Выдавив патроны по одному, я поставил их рядком на стол, тупыми носами вверх.

Шесть.

— По справочнику магазин на восемь, — сказал Артём вполголоса. — И ещё один может сидеть в стволе, если он... в общем, если да.

— Если да, — согласился я и подцепил затвор.

— СТО-ОЙ, ТЫ ЧЕГО ДЕЛАЕШЬ...

Затвор пошёл назад туго, с металлическим скрежетом, из окошка выпрыгнул патрон. Я поймал его в воздухе левой, раньше, чем сообразил, что делаю. Полминуты потом разглядывал собственные пальцы с уважением.

Артём стоял у перегородки, а как он туда попал, я не заметил.

— Семь, — сказал я и поставил седьмой к остальным.

Значит, восьмой тот парень потратил в декабре, в меня, и попал, надо думать, не туда, куда собирался...

Глеб за всё это время не проронил ни слова. Он выпил свой чай, вытер ботинок бумажным полотенцем, а потом вынул из-под журнала чистый лист и положил его на середину стола.

— Давайте разложим по пунктам, — предложил он. — Что мы знаем и откуда знаем. Я не понимаю, чего мы ждём.

Утро я к тому времени пересказал обоим целиком. Полина среди котов у трубы, двое у курилки с сигаретами, куратор и двадцать минут за его дверью. Узнав, кто орал, Артём расстроился, что не проснулся.

Раскладывал Артём. Рисовал он быстро и криво, квадратиками со стрелками, а объяснял громче, чем нужно в подвале, где нас всего трое.

— Академия. — Первый квадратик. — Двое ходят по курилкам, угощают сигаретами, представляются знакомыми. Полина дарит им слово «академ». И это моя вина, кстати, не её, все же я тебе твердил про сеть, а живые люди у нас были не закрыты вообще.

— А как она меня нашла, ты ещё не слышал, — сказал я. — Тётка из района выложила в группу фотографию: труба котельной и мешки корма под ней. Подпись стояла такая: котов развелось, ну или что-то в этом духе. Полина прикинула по карте и следом стояла у двери уже.

Артём уронил карандаш, поднял его и пририсовал рядом с первым ещё один, сбоку.

— Удалить я его не удалю, — сказал он в стол. — Не моя группа и не моя площадка... Значит, двор у нас теперь общий с интернетом...

— Дальше.

— Дальше куратор. — Стрелка. — С ним они сидели двадцать минут. Двадцать минут с человеком, который влюблён в свои формулы и не умеет молчать, когда его слушают, это... — Он покрутил карандашом. — Это как открытая база без пароля, Сав.

— Он мне Глеба сам подсказал, — напомнил я. — И сам нас свёл, и гордился этим потом дважды.

Артём пририсовал третий квадратик и подписал его: «химик».

— И вот тут мужик у остановки, — закончил он почти шёпотом.

Глеб протёр очки свитером и надел их обратно. Заговорил он так, как пишет протокол, короткими законченными утверждениями, глядя поверх наших голов, в стену.

— Если меня ведут второй день, то адрес этого подвала у них либо уже есть, либо будет к понедельнику. Я езжу сюда каждый день одним маршрутом, в одно время. Две пересадки, последние четыре двора пешком. Я даже не петлял ни разу, мне это и в голову не приходило...

— Вот, — сказал Артём и развёл руками. — Вот, Сав. И тут я тебе честно повторю то, что говорил в декабре! Против людей, которые ходят ногами, у меня инструментов нет. Я в этом месте пустой. Сеть почищу, симку на чужое имя достану, а мужика с остановки никуда не уведу.

— Знаю.

Кто эти двое, не знал никто из нас троих, и вот это мне нравилось меньше всего.

— Может быть, Мосол, — сказал я вслух. — Старший из интерната, тот, что распределял, кому чего. Я на него работал, и он дважды присылал за мной людей. Проверить мне нечем, так что держим его как версию.

— Значит, переезжаем, — объявил Артём. — Все. Я за два дня найду угол на другом конце города, деньги есть, оформлю через того же человека. Подвал бросаем, банки бросаем, Глеб берёт больничный и...

— Нет.

Он запнулся.

— Ищут меня, — ответил я. — Глеб им интересен ровно как дорожка до меня, а ты вообще нигде не значишься. Если мы уедем все вместе, мы просто перенесём эту дорожку в новый двор и будем сидеть там и ждать, когда по ней придут. А если цели на конце нет...

Я поводил пальцем по Артёмовой схеме и остановился на последнем квадратике.

— То упирается она в пустоту. Подвал с лабораторией, химик, который меряет вытяжки из трав по договору, айтишник на удалёнке, мешки с сушёной календулой, весы и журнал. Всё законно и скучно, и главного в этом нет.

— То есть уходишь ты, — медленно сказал Артём. — Один?

— Один.

Молчали мы минуту. За железной дверью поскрёбся снизу кот, обогреватель у стены брякнул и пошёл греть дальше, а потом заговорил Артём, потому что пустых пауз он не выносит физически.

— Это бегство, — сказал он.

— Было бы бегством, если бы мне там было нечего делать.

И тут я выложил вторую половину расчёта, из-за которой всё это и было делом.

— Тём, город мне больше ничего не даёт. Твои сорок восемь медяшек за ночь набивают меня доверху, и на этом всё. Двадцать два процента энергии, и выше не идёт, сколько ни лей. Столько держит ядро, и растить его надо в другом месте. Форма, которой я тебе шею починил, собирается у одного только стола, с третьего раза, и держится семь ударов сердца.

— И где она соберётся?

— Там, где фон густой. Живое, то есть природа его тянет к себе и копит, и тем сильнее, чем оно старше и крупнее. Старый нерубленый лес, Тём. Плюс свежие травы, которых тут не будет до июня, и тишина, в которой никто не стучит в железную дверь.

Артём открыл рот, закрыл и полез снимать очки.

— Ненадолго, — добавил я. — К середине весны вернусь.

— Ты понимаешь, как это звучит? «Ненадолго»! Ты хоть представляешь, что такое лес в марте? Там сыро, там клещи, там...

— Тём.

— Нет, ну подожди, я же не спорю, что тебе надо... Я спорю с тем, что ты один пойдешь!

— Нет.

Уронил я это коротко, как в палатке, когда вокруг орут и надо, чтобы услышали с первого раза. Артём осёкся на вдохе, и я тут же сбавил тон, потому что пугать его мне было незачем.

— Дальше давай по делу, — сказал я уже нормально.

Глеб всё это время строчил в своей тетради, положенной углом к краю, и в спор не вмешался. Что он там записывает, я не спрашивал.

А про себя я думал о старом, госпитальном. Первым несут того, кто без носилок умрёт, и жалость в этой сортировке не участвует. Из нас троих без носилок обходились двое, и оба сидели в этом подвале с законными бумагами.

— Ладно, — сказал Артём, надевая очки. — Тогда садись сюда. И перестань смотреть на меня так, будто в лесу тебя никто не найдёт.

Он крутнул ко мне левый монитор. Вместо привычных линий улиц с названиями на экране развернулась фотография сверху: серые крыши в белых лохмотьях снега и чёрные дорожки дворов. Под его пальцем картинка поехала вниз, в наш район.

— Вот трамвайные пути. Вот твой угловой дом... Узнаёшь?

Сообразил я не сразу, зато потом узнал всё разом.

Я повёл глазами по картинке и вытащил из неё сперва трубу котельной с её железным колпаком, потом крышу с заплатой другого цвета, а за крышей нашёлся и проходной двор, по которому я хожу каждый день: сверху он оказался узким и коротким, шагов на сорок. У торца, у самой двери, лежали два тёмных пятна.

Я подался к экрану, упёршись в стол обеими ладонями. Мешки с кормом, которые я сам прикрыл тряпкой и сам поставил именно туда, чтобы удобно было черпать, не спускаясь...

— Это сейчас? — спросил я. — Прямо сейчас кто-то смотрит?

— Нет, это... — Артём увидел моё лицо и заговорил быстрее. — Это со спутника, съёмка старая, декабрьская. Видишь, снег лежит белый, до всякой оттепели. У нас в январе спилили тополь у второго подъезда, а он тут стоит целёхонький. Никто на тебя сейчас не смотрит, картинка с прошлого года.

— Покажи рынок, — велел я.

Рынок он нашёл сразу: сверху тот выглядел длинным жестяным сараем. Я разобрал на нём угол травяного ряда, где у Ашота в контейнере до января стоял мой столик.

— А человека видно?

— Тебя там нет, — сказал Артём. — Пятно от человека бывает, если разрешение хорошее, лица уже не разобрать, и снимают не каждый день... — Он помолчал. — Но снять могут. Вот это и держи в голове.

Я откинулся на ящике и посидел молча.

Пять месяцев я здесь, а всё никак не уложу в голове, что мир устроен наоборот. Чужую силу тут не чует ни один человек, зато видно всё. Над крышами ходят спутники и снимают дворы, тропинки и мешки с кошачьим кормом у чужой двери...

— Место я тебе выберу, — пообещал Артём. — Это уже моя работа, тут я не тупой. Юг! Там весна на месяц раньше, у тебя сразу трава вместо сугроба. Предгорья, старый лес, где не рубят, заповедник. Туда люди почти не ходят, а если ходят, то по тропам.

Он вытянул из-под локтя Глебов лист, перевернул его чистой стороной вверх и начал писать столбиком то, что обсуждению не подлежит.

— Первое. Тебя не должно быть видно сверху! Никаких полян и землянок на открытом месте. Под скалой или в пещере сиди. Тебе нужна крыша из камня.

— Принято.

— Второе. Не у троп. По тропам ходят инспекторы и туристы, а инспекторы там все местные и лишнего человека замечают на второй день... Третье. — Он поднял карандаш и глянул на меня поверх очков. — Сав, на тропах в заповедниках стоят фотоловушки. Коробка на дереве, сама щёлкает всё, что мимо прошло. Ставят их на зверя, а снимают они всех.

За эти месяцы я привык, что мир регулярно достаёт из рукава вещь, к которой у меня нет ни одного крючка.

— Я её почую?

— Нет. — Он сказал это так, будто сам их по тому лесу и развесил. — Ты их не заметишь, они не живые, а ещё мало приметные к тому же.

Коробка на дереве для меня мертва, как сучок. А сколько таких коробок висит по тому лесу, мне не скажет и Артём...

— Четвёртое, — продолжал Артём. — Без дыма! Дым видно с соседнего хребта, а костёр чуют носом на километр. И пятое: телефон выключен. Совсем, не «в тихом режиме». Включать раз в несколько дней, на хребте, где сеть, и сразу глушить.

Я перечитал его столбик и не нашёл, с чем спорить.

Так я и сам ставил когда-то полевые госпитали, под склоном, в стороне от дороги, и чтобы дым не выдал нас раньше, чем приедут телеги с ранеными.

— Пиши список, — сказал я. — Что покупаем.

Список Артём писал до вечера, покупали мы всю неделю, и вышла она лучшей за пять месяцев. Деньги у нас были. Задаток мы растянули от января до конца февраля, и уходил он весь в дело: аренда вперёд, сырьё ящиками, весы, горелки. А теперь я впервые за свою здешнюю жизнь брал хорошее для себя.

В воскресенье Артём нашёл конторку при складе цветного металла за трамвайным кругом. Мужик в свитере тыкал в калькулятор, у стены стояли рулоны, а за перегородкой роняли листы, и от каждого по конторке шёл гул. Медь там лежала листами, мягкая, отожжённая, без окалины и чужих заклёпочных дыр. Я вдавил в неё ноготь, отчего остался матовый след. Январский свой ящик я брал не глядя, на вес, и половина тех листов потом лежала под вязью тупая, сколько по ней ни режь. А этот гнулся под пальцами с долгим низким звуком и держал линию там, куда её повели. Вот тут я и выбрал руками то, что в январе мы с Артёмом двое суток вытаскивали из таблицы: медь бывает разная.

К меди я добавил три штихеля, лупу на ножке, кусачки и мультитул, который Артём выбирал минут сорок и с таким лицом, будто женится.

В понедельник мы взяли снаряжение там, где рюкзаки стоят рядами от пола до потолка. Палатку я перебрал руками всю, от дуг до молний, спальник взял до минус десяти, к нему газовую горелку с баллонами, налобный фонарь и леску с крючками. Готовую аптечку в жёлтом чехле я расстегнул у прилавка, перещупал бинты и пластыри, ножниц не нашёл вовсе и решил, что переберу её по-своему в первый же вечер. Пока я в ней копался, парень-консультант спросил, куда я иду; я ответил, что в лес. Обрадовался он так, что чуть не поехал со мной.

В среду приехала складная солнечная панель с двумя аккумуляторами, а с ней телефон, дешёвый и толстый, с симкой на человека, которого не знаем ни я, ни Артём, да и, судя по всему, тот знакомый, через которого её достали.

А в телефон эту неделю лилась... библиотека.

— Держи, — сказал Артём в четверг вечером и развернул экран ко мне. — Пол-интернета тебе в карман!

Определители растений по регионам, отдельно грибы, энциклопедия целиком, учебники физиологии за два курса, статьи пачками и справочник съедобного и ядовитого с картинками. Атлас анатомии, едва он докачался, я открыл на развороте с нервными стволами и минуты три не мог оторваться.

Над полоской загрузки я сидел, как над роженицей. Отойти нельзя, отвлечься тоже, а если полоска замирает, замираешь и ты. Артём за моей спиной выковыривал тушёнку из банки и объяснял Глебу, что человека, который так радуется учебнику физиологии, он видит первый раз в жизни.

А у меня в ладонях лежал кусок пластика, в котором знания было больше, чем во всей библиотеке Цитадели, и всё оно ещё и искалось по слову...

— Тём.

— Ну?

— У вас доступ ко всем знаниям мира, — сказал я. — А ты сидишь и жрёшь тушёнку!

— Так я их уже прочитал. Ну, то что интересным было. Или нейронкой пересказал себе.

— ...

Крупы, консервы, соль, чай и три банки цветочного мёда мы притащили в тот же день, двумя ходками, рюкзак вышел пуда на два. Когда я поднял его одной рукой за петлю, сам удивился, потому что осенью тянул бы двумя руками, упираясь, и всё равно бы кряхтел.

Окреп я за эти месяцы всерьёз, только привык к этому и забываю проверять, а надо бы чаще.

Оставалось развести своих по местам, и вот тут веселье у меня и кончилось.

— Я не буду врать, — сказал Глеб в четверг, поздно, когда мы сидели у его угла и он раскладывал по полке нитки для упражнений.

— И не надо.

Он поднял на меня глаза.

— Тебе и не придётся, — объяснил я. — Если придут и спросят, ты рассказываешь правду. Куратор прислал к тебе студента с фитопроектом. Студент притащил образцы и дал идею. Ты гоняешь пробы трав по договору, за деньги, в подвале, снятом не на тебя. Всё это правда от первого слова до последнего.

— А где студент?

— А вот это лучшее, — хмыкнул я. — Я тебе не скажу, куда уезжаю. Ни области, ни направления. Чего не знаешь, того не скажешь.

— Методически верно, — одобрил он, подумав секунд десять. — Это как слепая проба. Я не могу выдать результат, которого не знаю.

Артём за мониторами застонал и объявил, что мы оба ненормальные.

Протокол Глебу я написал на два месяца вперёд, от руки, на первой странице его журнала. По тридцать заходов в день, каждую попытку с датой и временем, длиннее семи секунд не тянуть.

— И ещё, — предупредил я, закрывая журнал. — Ты пока водишь нитку на «чувствую». Без меня рядом это «чувствую» может не пойти совсем. Не пойдёт — записывай, что не пошло, и журнал не бросай. Пустая страница тоже результат.

— Это я знаю лучше тебя, — буркнул он.

Клиенту Артём отправил через канал поправку к прежнему «месяцу тишины», ровно две строчки: пауза до мая, выйду сам. Мы посидели минут пять, глядя, как на экране висит отправленное.

Ответ не пришёл ни в тот вечер, ни утром...

— Он злится, — сказал Артём.

— Или в отпуске.

Двести двадцать банок остались там, где лежали, под мешками у дальней стены. Вывозить их было некуда, а таскать ящики по городу в ту неделю, когда за Глебом ходит мужик в вязаной шапке, глупее, чем просто оставить.

А в последнюю ночь Артём позвал меня к мониторам ещё раз.

— Смотри. Я буду отмечаться каждый день, вот здесь, кодом. Просто галочка, десять секунд. Если я не отмечусь больше суток, на твой чистый телефон само уйдёт сообщение. Без меня. Я его уже написал.

— Со мной ничего не случится, — отмахнулся я.

Артём снял очки и посмотрел на меня поверх мониторов.

— А это для меня. Это я остаюсь в городе. Не ты.

Я поискал, что ответить, и ничего не нашёл...

— Корм я беру на себя, — добавил он, закрывая тему. — И противень твой, и трёхцветную, и толстого. И старика тоже, он от обогревателя всё равно не уйдёт. Я о котах, не о Глебе.

Утром в пятницу я встал в четыре.

Рюкзак стоял у двери, собранный с вечера, а рядом на гвозде висела куртка; я полез в её внутренний карман и нащупал сквозь пакет из-под трав знакомые грани, а рядом с ними скрученный чек с маминым адресом, продавленный ручкой до дырок.

Носить пистолет на себе придумал Артём, и я согласился сразу.

— В рюкзаке, если что, найдут первым, — сказал он накануне. — Рюкзак снимают и открывают, это первое, что делают. А тебя, может, и не тронут.

На рюкзаке сидел серый кошак с белым пятном на груди и слезать не собирался. Я его сгрёб, он вывернулся у меня из рук, шлёпнулся на бетон, обошёл поклажу с другой стороны и уселся снова.

— Договорились, — сказал я ему. — Сиди. Пока что.

Подвал я обошёл глазами, не двигаясь с места. По всей стене стоял стеллаж с пучками и рядами банок без наклеек. У дальней стены лежали мешки, а под ними подписанная датой партия, восемьдесят восемь тысяч, которые подождут. Два тёмных монитора, и под ними спящий Артём, уронивший голову на руки, потому что до раскладушки он опять не дошёл. Угол Глеба: весы, штатив, тетрадь углом к краю. И бледное пятно на бетоне, которое так и не отмылось с субботы, там, где он пролил чай, увидев на столе железку.

Два с половиной месяца, и первое место в этом мире, которое я называл своим...

В двадцать минут шестого в дверь стукнули дважды. Я впустил Глеба. Стоял он в двух свитерах, с термосом, и на вопрос, чего он тут делает в такую рань, ответил, что ему всё равно не спалось и что он едет на работу через этот двор.

Работа у него в другой стороне, но спорить я не стал.

— Чайник поставлю, — сказал я.

Сели мы втроём, с кружками, а Артём, толком не продрав глаз, начал объяснять Глебу, почему мёд нельзя класть в кипяток, хотя знал об этом ровно то, что услышал от меня. Глеб возражал, что это зависит от температуры и времени, и требовал цифр. Пар из чайника шёл к лампочке, в подвале было тепло, а в груди у меня стояли те же двадцать два процента, которые мне здесь и положены...

Хорошее вышло утро, чего уж там.

Без четверти шесть в железную дверь ударили.

Коты в эту дверь скребутся снизу, а свои стукают дважды. Сейчас били кулаком, три раза, тяжело и с ленцой, будто заранее знали, что им откроют...

Своё сердце я слышу не хуже чужого. Оно прыгнуло и пошло частить, ударов сто двадцать. Кружку я поставил ровно, зато Артём дёрнулся со своей, ткнул мимо стола и залил себе колено.

— Откройте, полиция! У нас ордер на обыск!