Маг-целитель в... обычном мире?! #1

Глава 1.

Я открыл глаза и увидел табуретку, которая летела мне в лицо. Деревянная, с металлическими уголками на ножках. Кто-то вкладывал в замах всю душу — двумя руками, от бедра, с разворотом корпуса. Тело еле слушалось, чужое и слабое, всё болело. Удар пришёлся в плечо, опрокинул на бок — и затылок впечатался в линолеум. Тот был холодным.

— ШАРЛАТАН! — Хрип и ярость, дребезжание на верхних нотах донеслась до моих ушей, оглушая. — Я тебе покажу целителя! Я тебе покажу!

— Коля! Хватит! Убьёшь же!

Женский голос, тонкий и испуганный, прилетел откуда-то от двери.

Я лежал на полу и думал очень быстро. Война учит думать быстро — или перестаёшь думать вообще, третьего не дано. Тело чужое, это я понял сразу: худое, молодое, руки тонкие. Я лежал на боку, ноги подогнуты к животу. Рефлекторная поза защиты, тело привыкло, что его бьют. Рёбра ныли в трёх местах, а значит, деревяшка прилетала не впервые.

Фронтовой автопилот включился раньше, чем я успел моргнуть. Замкнутое помещение, один агрессор, одно гражданское лицо у выхода, путь отхода — дверь за спиной женщины. Угроза — мужчина лет семидесяти с кустистыми бровями и багровым лицом. Рубашка в клетку, подтяжки. Сандалии на носки. Кто-то ему подбирал комплект. Мило.

Диагностика врубилась сама, без спроса. Как всегда, как в любом мире. Контур дедова тела вспыхнул в голове, и я перестал думать о сандалиях. Гипертония третьей степени, аритмия. Изношенный левый коленный, увеличенная печень — пил, давно бросил, но следы остались. Сердце работало на пределе. Прямо сейчас, с табуреткой в трясущихся руках и давлением под двести, дед стоял в минуте от того, чтобы лечь рядом со мной. Навсегда.

— Стойте, — мой голос вышел чужим. Молодой, хриплый, горло саднило — до меня тут орали, и явно не первый раз. — Пожалуйста. Стойте.

— Заткнись!

Замах. Я чуть сдвинулся — совсем немного, тело еле слушалось — и табуретка прогрохотала по линолеуму рядом с ухом. Дед ругнулся. Бабка у двери ахнула. А моя диагностика, которую я не просил и давно разучился выключать, перекинулась на неё. Автоматически.

Бабка стояла в дверном проёме, маленькая, в платке, держалась за косяк — и контур, который развернулся у меня в голове, был хуже дедовского. Артроз обоих коленных, запущенный, хронический, из тех, что копятся лет десять и к которым привыкаешь, как к плохой погоде. Тазобедренный справа на грани. Позвоночник — трещины в двух позвонках. База третьего курса академки, а для высшего мастера боевого целительства — вообще игра в песочнице.

«Маны на дне, — мелькнуло в голове, пока дед переводил дух для нового замаха. — Но на её колени хватит, там работы на пару процентов. Её колени или его сердце, но не оба. Значит, нужно, чтобы дед сел сам.» Я перехватил табуретку за ножку и открыл рот — потому что уговаривать людей не убивать меня я умел задолго до того, как научился лечить.

— Колени, — сказал я, глядя на бабку. — Правое хуже левого, да? И в пояснице отдаёт.

Она замерла. Дед замер вместе с табуреткой, и я впервые за весь этот цирк увидел на его лице что-то кроме желания меня убить.

— Откуда ты... — начал дед.

— Дайте мне её руку, — я протянул ладонь. — И одну минуту.

— Не трогай её! — дед рванулся, но бабка остановила его одним прикосновением к плечу.

— Коля. Посмотри на него.

Дед посмотрел. Трудно продолжать бить парня, который сидит на полу, весит килограммов пятьдесят и только что правильно назвал диагноз твоей жены. Он отступил. Табуретку не бросил, но отступил — и то хлеб.

Бабка подошла. Осторожно, держась за стену, переставляя ноги мелкими шагами — каждый шаг отдавался вспышкой в коленях, в бедре. Привыкла настолько, что даже лицо не менялось.

Она протянула мне руку. Маленькая, тёплая.

Я взял обеими ладонями, расправил пальцы широко, театрально — позёр, всегда был позёром, в госпитале целители надо мной смеялись, а я считал, что если делаешь чудо, то оно должно ВЫГЛЯДЕТЬ как чудо — и отпустил ману.

Ощущение — как глоток воды после трёх суток пустыни, только наоборот: отдаёшь, а легчает. Мана потекла из центра груди по рукам, через кончики пальцев — и встретила повреждённую ткань. Хрящ начал восстанавливаться, суставные капсулы уплотнились, синовиальная жидкость заполнила полости — сосуды расширились, мышцы расслабились.

Работает.

Работает, работает, РАБОТАЕТ. Руки чуть засветились — зелёный, еле заметный. Я убавил интенсивность. Тут не передовая, не надо собирать человека за тридцать секунд между обстрелами. Аккуратнее. Мягче.

— Тихо-тихо-тихо, — пробормотал я, обращаясь одновременно к мане, к бабкиным коленям и к собственным трясущимся рукам. — Не спешим. Аккуратненько...

Пять секунд. Артроз — чисто. Хрящ — восстановлен. Тазобедренный — регенерация. Позвоночник... мана кончалась. Микротрещины залатал, остеопороз замедлил, полностью убрать не успел. Запас рухнул до восьми процентов.

Хватит. Главное сделано.

Я развёл ладони — медленно, с оттяжкой, потому что позёр — и распахнул глаза.

Она стояла. Ни за что не держась. Согнула правую ногу. Левую. Осторожно, будто тело могло обмануть.

— Не болит, — выдохнула она. — Колечка... Не болит.

Табуретка грохнулась об пол — дед разжал пальцы, не заметив. За стеной кто-то орал на футбол, а тут — тишина, и дед, который секунду назад хотел меня убить, а теперь стоял и не знал, куда деть руки.

Колени больше болеть не будут.

Бабка шагнула ко мне и обняла — быстро, крепко, не спрашивая разрешения.

— Ты... — начал дед. — Я тебя табуреткой... А ты...

— Квиты, — я похлопал себя по плечу и поморщился. — Идите домой. Ей отдохнуть нужно. И вам бы давление сбросить, пока мебель не кончилась.

Бабка отступила, вытерла лицо платком.

— Спасибо тебе, внучек, — бабка перекрестила меня мелко, привычно, как делала это наверное тысячу раз. — Пойдём, Коля.

Дед у двери буркнул куда-то в пространство, не глядя:

— Пирожки. Занесу.

Дверь закрылась. Я сидел на полу, маны почти ноль, синяк на пол-лица. Пережил осаду Серебряной Цитадели, тысячу раненых за три дня — но дед с табуреткой оказался где-то рядом по шкале. Тело виновато, его гормоны. Семнадцать лет, адреналин хлещет как из крана, а контроля — ноль. Силы пока не хватает чтобы взять эту химию под себя.

— Ну... Ка— ...нет. — Я оборвал себя. Новый мир. Новое имя. Старое пусть лежит где лежит. — Ну, Сава. С НОВОСЕЛЬЕМ.

Сава. Имя всплыло само — вместе с адресом этой квартиры, номером школы, лицами каких-то людей, запахом столовки. Память прежнего хозяина никуда не делась, она сидела где-то в глубине, мутная и нечёткая, как осадок на дне стакана. Не моя, но доступная. Если не вглядываться — просто фон. Если вглядеться — проступали куски: детдом, улица, чьи-то клички, ощущение голода как нормы.

— Ну, Сава, — повторил я тише. — Давай разбираться, что ты мне оставил.

---

Минут двадцать я лежал на диване и привыкал ко всему сразу — к телу, к тишине за стеной, к тому, что никто не стреляет. Память пацана подсказывала: соседи орут — это нормально, это телевизор, а не обстрел. Мои рефлексы с этим не соглашались, но учились быстро.

Когда я наконец сел и огляделся, комната рассказала мне всё, что я хотел знать о прежнем хозяине этого тела. И ничего хорошего. На столе у окна громоздилась коллекция, при виде которой любой настоящий маг то ли заплакал бы, то ли засмеялся: свечи, оплавленные до огарков, стеклянный шар с надписью «Fengshui Crystal Ball» и ценником, который аферист забыл содрать, колода карт без единой искры энергии, россыпь камней и пучки трав, высохших до хруста. На стене — распечатанная мандала на скотче, один угол отклеился.

— Парень, — я постучал ногтем по шару, — ты хотя бы ПЫТАЛСЯ?

В моём мире за такой реквизит побили бы. Не больно, но очень обидно.

Шкаф сперва разочаровал — два балахона, чёрный и фиолетовый, со звёздами из фольги, накидка с капюшоном и цепочка с пентаграммой — а потом, за всей этой бутафорией, нашлись нормальные вещи. Джинсы, пара футболок, толстовка. Потрёпанные, но чистые. Я переоделся, сунул балахоны обратно и захлопнул дверцу. Потом подумал, раскрыл обратно, достал чёрный, накинул на плечи и глянул в зеркало с трещиной, висевшее на двери.

Из зеркала глядел худой парень с тёмными волосами до плеч, синяком на скуле и звёздами из фольги на плечах. Помощник фокусника, которого забыли покормить.

— Нет, — скинул балахон. — Это мы носить не будем. Никогда.

Квартира оказалась крошечной — комната, кухня через дверной проём, и где-то должна быть ванная. Но первым делом я пошёл не на кухню.

Ванная. Совмещённая, размером с приличный шкаф. Советский кафель, местами обнаживший серую стену. Я повернул кран, и вода пошла — сначала холодная, потом тёплая, потом горячая. Пар поднялся от струи. Я стоял и смотрел на этот пар, и узел в груди, стянутый за все годы — за обстрелы, за навесы вместо палаток, за котелки кипятка, за которые дрались два сержанта после трёхдневного марша — начал ослабевать. По нитке.

Горячая вода. Из стены. Без рун, без огня. Повернул ручку — и она идёт. Бесконечная…

Я разделся, залез под душ и на какое-то время забыл, кто я.

Не, буквально — горячая вода ударила по плечам, по затылку, по рёбрам, которые ныли от встречи с табуреткой, и всё остальное перестало существовать. Чужое тело, чужой мир, дед с праведным гневом и бабка с исцелёнными коленями — всё отступило. Была только вода. Горячая. Много. Бесплатно… Я прижался лбом к кафелю и стоял так, пока ноги не начали подрагивать от слабости.

Сорок минут. Мог бы час, но вода смыла кровь с затылка — рассекло кожу же — и вместе с кровью унесла остатки адреналина. Тело стало ватным и тяжёлым. Молодое тело, семнадцать лет. Оно радовалось горячей воде по-своему, по-звериному, как кошка, которую почесали за ухом. А мне было... я не помнил сколько. Давно перестал считать. Семнадцать исполнилось — это когда я только поступил в Академию. Когда ещё верил, что целители не воюют.

Вытерся единственным полотенцем — серым, жёстким, с дыркой — и вернулся в комнату. На столе среди свечей и бутафории лежал телефон. Плоская чёрная штука. Тело знало, как им пользоваться — обрывки памяти всплывали нечётко, но руки помнили. Нажал кнопку, экран вспыхнул — яркий, с закатом на фоне. Время, дата. Вторник.

— Ну, штука. Показывай, что умеешь.

Иконки. Маленькие квадратные картинки, каждая — вход куда-то. Тело подсказывало: звонки, сообщения. И браузер — доступ в мировую сеть. Я ткнул в него, набрал одним пальцем «целительство» и выпали результаты.

Тысячи. Нет, не так. ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ. Статьи, видео, материалы!.. Я провалился — целительство, анатомия, медицина, хирургия — и чем глубже копал, тем сильнее охреневал. Эти люди без единой капли маны научились резать тела, пересаживать органы, сращивать кости металлическими штырями. Грубо, медленно, через боль, но РАБОТАЛО. Двести лет назад у них не было ничего, а сейчас они делают то, на что в моём мире тратили годы обучения. Но они-то без маны. Голыми руками, на одном упрямстве.

А потом я набрал «магия». И «мана». И «целительская энергия». И получил сказки, шарлатанов и статьи о том, почему всего этого не существует.

Не существует.

Я посидел с этим минуту. Потом набрал «телекинез», «левитация», «экстрасенсорика» — и везде одно и то же: мифы, фокусы, развлечения. Ни одного реального упоминания. Ни одного задокументированного случая. Этот мир не знал магии. Вообще. Совсем. И если я правильно понимал ситуацию — я тут единственный, кто её знал.

«Единственный маг в мире без магов, — подумал я. — Ну охренеть.»

Через час я сидел на диване и разглядывал видео, где кот не может спрыгнуть со шкафа. Как я сюда добрался от того раздела по хирургии — не помнил и не собирался разбираться.

— ВСЕ ЗНАНИЯ МИРА, — я ткнул пальцем в экран. — В плоской штуке. И они глядят котов…

Залип ещё на одном видео, потом ещё, потом с трудом оторвался и положил телефон экраном вниз, твёрдо решив заняться делом. Через пять минут снова взял его и набрал «горячая вода в квартире как работает». Котельная, трубы, нагрев. Никакой магии. Миллионы домов, без единой руны, на одних трубах и огне.

— Безумцы, — буркнул я вслух. — Гениальные безумцы.

---

Голод скрутил меня часа в четыре. Тело не ело минимум сутки — желудок свело так, что я согнулся на диване и минуту пережидал. Тело было гражданское, терпеть не умело и не собиралось.

Кухня — пять квадратов за дверным проёмом, скачок линолеума с одного рисунка на другой. Плита на две конфорки, раковина, холодильник у стены. Окно во двор, за окном — помойка. Батарея шипела, будто обижалась на весь мир.

Холодильник. Кетчуп, прокисшее молоко — мимо. А в углу, за пакетом — банка мёда. Алтайский, цветочный. Полная, запечатанная. Я открутил крышку. Запах — густой, тёплый. И кое-что ещё. Еле уловимое, но знакомое до дрожи.

Мана.

Я замер с банкой в руках. Принюхался. Микроскопическое содержание, почти ничтожное — но оно было. Натуральный мёд, собранный пчёлами с живых цветов, нёс в себе заряд энергии. Крохотный. Но в мире без магического фона, где мана не висит в воздухе сама по себе — это было лучше, чем ничего…

— Привет, красавец, — я погладил банку по стеклу — Ты не представляешь, как я тебе рад.

Первая ложка. Тёплый толчок в центре груди — крошечный, как капля дождя на ладонь. Было восемь — стало восемь и одна десятая. Ничтожно. Но ничтожно — это бесконечно больше, чем ноль.

Полбанки ушло за десять минут — тело было голодным, а мана тянула к источнику, как вода в сухую землю. Мана поднялась до одиннадцати процентов. Мысленно записал: мёд — это источник. Что ещё? Травы, ферментированное? В моём мире целители использовали десятки природных усилителей. Здесь всё могло быть иначе. Или так же. Проверю. Обязательно проверю.

Поставил банку и полез в ящик стола. Под свечами и картами обнаружились документы. Паспорт — я раскрыл его, и буквы сложились в имя, которое теперь стало моим.

Денисов Савелий Игоревич. Семнадцать лет. Место рождения — город, мне ни о чём не говоривший. Штамп: детский дом номер четырнадцать.

— Будем знакомы, Сава, ещё раз, — произнёс я негромко.

Дальше — справка об окончании девяти классов. Характеристика: «Склонен к конфликтам, манипулятивен и обаятелен, интеллект выше среднего, трудовую дисциплину не соблюдает.»

— Обаятелен и манипулятивен, — я хмыкнул. — Хоть что-то общее.

Манипулятивен. Слово меня зацепило. На передовой это называлось иначе — «умение работать с людьми». Убедить обезумевшего раненого, что ему нужно лежать смирно, пока я штопаю ему печень. Уговорить интенданта выдать бинты сверх нормы. Улыбнуться генералу так, чтобы тот забыл, что собирался отправить меня без прикрытия. Обаяние — инструмент. Как скальпель. Можно резать хлеб, можно — людей. Вопрос в том, кто держит этот инструмент…

Под паспортом — три листка с печатями. Заявления. Три разных человека, один текст с вариациями: мошеннические действия, под видом целительства, причинён ущерб. Пять, восемь, двенадцать тысяч. Двадцать пять суммарно.

Я веером разложил их на столе и посмотрел на эту картину. Я пережил войну богов, прорвался через коллапсирующий портал, очнулся в чужом теле — и первое наследство: двадцать пять тысяч долга и три заявления.

Но, бывало, и хуже. Определённо, бывало.

А на полке над столом стояли книги. Пять штук, потрёпанные, с закладками. «Справочник фитотерапевта». «Травник» Ковалёвой — толстая, с иллюстрациями. «Народная медицина: рецепты и советы». И ещё две поменьше.

Раскрыл «Травника». Страницы захватанные, рецепты обведены карандашом, на полях — пометки кривым почерком: «говорить уверенно», «показать клиенту». Аферист видимо не верил ни одному слову в этих книгах. Лишь зубрил, как артист учит роль.

— Методичку зубрил, — я листал страницы. — Ещё бы хоть каплю маны имел...

Примитивно — по меркам Академии, по меркам полевой фармакологии. Но уже базис. Здесь знали про травы и дозировки. Не знали только, почему большая часть рецептов — плацебо. Потому что без маны и есть плацебо. Но если ДОБАВИТЬ ману — чай, отвар, микродоза энергии — травы начнут работать так, как написано. Медленно, незаметно. Никакого свечения, без всякого чуда. Вкусный чай, от которого почему-то становится лучше.

— Вот оно. ВОТ ОНО.

И легенда готовая: «Я давно увлекаюсь фитотерапией, читаю много.» Книги на полке — доказательство. Кто полезет проверять, откуда семнадцатилетний детдомовец знает про ромашку и зверобой? Люди верят в то, что удобно.

Я перетащил книги на диван и начал читать. Час — полная картина фитотерапии этого мира. Два — план, какие травы нужны. Три — снова сижу с телефоном, ищу, где покупают травы. Рынок. Бабушки, сборы, мёд. На фотографиях — ряды под навесами, связки трав. Выглядело как полевой госпиталь, только без крови и с пирожками.

Видимо мне туд…

— Б-З-З-З-З-Т!!!

Звонок рванул по нервам так, что телефон едва не улетел на пол. Я замер. Тишина. Секунды три, не больше.

— Б-З-З-З-З-Т! Б-З-З-З-З-Т!

Второй раз вышел длиннее первого, третий — уже с ленцой, вразвалочку, будто звонивший устраивался поудобнее. Так не звонят соседи за солью и не звонят курьеры, которым бежать дальше по списку. Так звонят те, кто точно знает, что ты дома, и никуда не спешит.

А, ну конечно.

Три листка с печатями всё ещё лежали на столе веером, ровно так, как я их и разложил. Двадцать пять тысяч, три потерпевших. Быстро же вы, ребята... У нас за долги приходили примерно с той же расторопностью, только без звонка и сразу с двери.

Резерв я проверил машинально, как проверяют кошелёк перед разговором о деньгах. Одиннадцать процентов. Лечить нечем, впечатлять нечем, а бежать, простите, некуда: этаж не первый, а квартира эта принадлежит мне со вчерашнего утра и то на птичьих правах.

Взгляд сам пошёл по комнате искать что-нибудь тяжёлое и увесистое. И нашёл. На столе, между огарками свечей, лежал стеклянный шар с ценником.

— Ну хоть где-то ты пригодишься, — сообщил я ему.

Шар промолчал, зато отозвалась память тела: сегодняшнее утро, деревянные уголки и потолок в жёлтых разводах.

Нет уж. Мебелью меня в этом мире били ровно один раз, второго я как-нибудь избегу.

Глава 2.

Звонили в шесть вечера. Резко, долго, причем кнопку вжимали секунды три и потом вновь отпускали. Судя по памяти, так звонят только те люди, кто уверенны в своём праве: военные и те, кто служат государству. Или просто слишком наглые.

Я убрал документы в ящик, одёрнул футболку, пригладил волосы и распахнул дверь.

На пороге стоял мужчина лет сорока пяти. Рост средний, живот, усы. Все на месте. Плюс форменная куртка поверх свитера, фуражка набок, в одной руке папка, а в другой ручка. Его лицо излучало одно единственное желание — оказаться в любом другом месте.

— Денисов? — сверился с папкой.

— Э-э-э... да. Да. Добрый вечер.

Я чуть наклонил голову, открыто и виновато, с оттенком «я всё понимаю и мне стыдно», ровно с этим приёмом я обычно заходил в штабы без пропуска. Во время боевых действий. Ага.

Участковый моргнул.

Диагностика, конечно, сработала фоном. Поясница с грыжей, L4-L5. Еще и холестерин. А на правом колене старая травма мениска. Давление в норме, пульс правда чуть учащён, но это скорее от лестницы, точнее подъема по ней, чем от стресса. Обычный уставший мужик, тянущий лямку до пенсии. Черт! Откуда я таких слов понабрался?..

— Дронов, участковый уполномоченный. На вас три заявления, юноша.

— Я знаю. — Поднял ладони, примирительно. — И я собираюсь всё исправить. Могу предложить вам чаю? У меня только мёд к нему есть, но мёд хороший.

Он уставился на меня — «парень, ты серьёзно?» — потом на папку, потом снова на меня.

— На минуту максимум, — отрезал участковый.

— Конечно. Обувь можно не снимать. Полы... ну, сами видите.

Линолеум пузырился волнами. Участковый хмыкнул на это, но промолчал. Он прошёл в комнату и огляделся — свечи, шар, карты, всё это нелепое хозяйство предстало пред ним..

— Это вот этим ты... промышлял?

— Промышлял. — Я развёл руками. Искренне, без переигрывания, с каплей стыда. Тон был мной подобран еще с кадетки, точный и как всегда подходящий: с генералами обязательно почтительно, с сержантами надо по-свойски, с ранеными — спокойно, а с стражниками — честно. — Да, глупо получилось, и я жалею.

— Хм. — Он раскрыл папку. Страницы были вложены как попало, половина вверх ногами. Нашёл нужную. — Козловы, пять тысяч. Сидоренко, восемь. Андреева, двенадцать. Итого двадцать пять.

— Верну всё. Каждую копейку. Как устроюсь на работу так верну. Если надо — напишу расписку, или как это...

— Как это? — повторил участковый, глядя на меня поверх папки.

Чуть не проскользнуло. «У вас» чуть не вырвалось вместо «у нас». Контроль, Сава. КОНТРОЛЬ.

— Простите. Голова после... после всего. Я хотел сказать — готов оформить как положено.

Участковый захлопнул папку и уставился на меня так, будто прикидывал, возиться с этим или проще забыть.

— Сколько тебе?

— Семнадцать.

— Из детдома?

— Да.

— Родители?

— Нет. Не знаю.

Он вздохнул. Длинно, тяжело. Убрал ручку в карман.

— Слушай, Денисов. Мне вот этим заниматься... — Показал папкой на свечи, на шар. — У меня таких дел — во. — Ладонь к горлу. — Я на пенсию через три года. Три. Года. Если реально хочешь исправить — исправляй. Верни людям деньги, извинись нормально, и я закрою глаза на то, что ты тут Гарри Поттера из себя строил. Понял?

— Понял. Спасибо.

— Не за что спасибать. — Уже разворачивался. — И убери эту хрень. — Ткнул в сторону шара. — Стыдоба какая...

— Уберу.

Он остановился в дверях, полсекунды помедлил — я видел, как качнулся его корпус, кажись грыжа напомнила о себе при повороте — и добавил тише:

— Козлов сегодня заходил ко мне. Хотел заявление забрать. Говорит, бабка его ходить стала нормально.

— Ну...

— Ну и дурак он. Поверил в сказки.. — Перебил он меня. — Я ему так и сказал, нефиг выделываться так. Но эт, думаю ты с ним договоришься... хах...

Произнёс он это буднично, но на меня при этом глянул чуть дольше, чем нужно. Я выдержал взгляд и промолчал.

Плохо. Если бабка нормально будет ходить и рассказывать соседям, а бабки ВСЕГДА рассказывают соседям, даже у нас так было, то скоро начнут приходить ко мне. С вопросами, с болячками, с надеждой. А я пока не готов ни к вопросам, ни к надежде. Осторожнее надо было быть...

* * *

Закрыв за Дроновым дверь, я прислонился к ней спиной и выдохнул.

Я в своё время договаривался с демонами. С настоящими, рогатыми, с серой на клыках, с теми кто пытался открыть портал из инфернальных планов в наш мир. Ведь, удобный участок... так вот. Участковый с папкой и грыжей L4-L5 после такого — ну, как бы сказать, не самый страшный визит в моей жизни.

Но сама ситуация удручает. Двадцать пять тысяч долга. Денег нет. Работы тоже. Телу семнадцать лет, ни опыта, ни документов, кроме справки из детдома. Развить тело быстро не выйдет, магический фон тут слабый. И если долг не верну, участковый придёт снова, только уже без чая и разговоров... Нужны деньги, и быстро.

Вернулся в комнату. За окном — двор, лавочка, помойка, а на лавочке двое с пивом, за помойкой бродил рыжий кот.

Диагностика, разумеется, зудела: блохи, лёгкое обезвоживание.

— Нет, — я погрозил пальцем своему отражению в окне. — Даже не смей. ТЫ НЕ ВЕТЕРИНАР.

Ладно. Жив, крыша над головой есть, паспорт есть, банка мёда, пол батареи в телефоне и три уголовных дела. Бывало и хуже.

Зачерпнул ещё ложку мёда. Тёплый толчок в груди. Одиннадцать и три десятых. Капля, но моя...

На полке между «Травником» и «Народной медициной» стояла ещё одна книжка — тонкая, в бумажной обложке, без названия на корешке, которую я раньше как-то не приметил. Вытащил. «Колледж прикладной медицины и биотехнологий. Информация для абитуриентов. Набор на осенний семестр.» На последней странице, кривым карандашным почерком: «позвонить?» и следом чуть правее: «можно бесплатно, если справка из детдома.»

Колледж прикладной медицины. МНЕ. Великому магистру целительства, фронтовому хирургу, который латал тела после столкновения с богами. Предлагали пойти учиться базовой медицине. В КОЛЛЕДЖ.

Я засмеялся. Тихо, потом громче, согнувшись на диване, уткнувшись в подушку, пахнувшую пылью и чужой жизнью. До слёз, до рези в избитых рёбрах.

Потом вытер глаза и вложил буклет обратно.

— Ладно, мир. Принимается. Сава Денисов, студент. Звучит?

...

— Звучит!

Телефон мигнул. Неизвестный номер, текстовое сообщение: «Денисов С.И., напоминаем: зачисление на программу подготовки ЭОЦ-17 подтверждено. Явка 20 сентября, 9:00. Адрес: ул. Академическая, 4.»

Прочитал три раза. ЭОЦ-17. Понятия не имею, что это. Аферист, видимо, подавал документы куда мог, по справке из детдома. Прошёл куда-то. А двадцатое это уже послезавтра...

— Академическая, четыре, — я постучал телефоном по колену. — ЭОЦ-семнадцать. Люблю тайны. Ну, разберёмся.

За окном рыжий кот запрыгнул на подоконник с той стороны решётки и уставился на меня через стекло. Диагностика тут же подтвердила: блохи и обезвоживание. ЕЩЁ и голод.

— Нет. Нет-нет-нет. Нет!

Кот моргнул. Медленно.

— Эх-х...

Я налил воды в блюдце, открыл окно, и протянул между прутьями решётки. Кот обнюхал и начал пить. Я стоял рядом, слушал, как он лакает, и думал: в моём мире моим фамильяром был филин. Один. ОДИН. С жетоном и боевым номером. А тут рыжий бродяга с блохами лезет через решётку, и я зачем-то наливаю ему воду.

— Разовая акция, — предупредил я. — Гуманитарная помощь. Без обязательств!

Кот допил, мяукнул коротко... и ушёл. Гад. Но у меня осталось чёткое ощущение, что он вернётся, и причем приведёт друзей.

Прикрыл окно. Лёг на диван и уставился в потолок с разводами. За стеной шумел телевизор. Тело болело, маны на дне. И перспектива в виде загадочного зачисления в программу с аббревиатурой, которую не гуглить же на восьми процентах батареи.

Впрочем, крыша есть, стены есть, горячая вода из стены, банка мёда. И никто не шмаляет магией тактического уровня. По моим меркам — роскошь. Абсолютная, невозможная роскошь.

Сомкнул веки. Завтра разберусь. С деньгами, с заявлениями, с аббревиатурой, с рыжим котом и его будущими друзьями. С тем, что мёд кончается, а мана на дне, и одно от другого зависит напрямую.

За стеной переключили канал — футбол сменился какой-то женщиной, которая громко рассказывала про погоду. В этом мире, оказывается, погоду предсказывали специальные люди по телевизору, без магии, без провидцев, и с графиками и расчётами. Завтра обещали дождь.

Дождь. Нормальный, обычный. Вода с неба. Можно подставить лицо и не бояться, что кожа сойдёт... Если память мне не врет.

Тело тянуло в сон — молодое оно, да еще и умело засыпать мгновенно. Я-то разучился давно, спал урывками, но сейчас не сопротивлялся. Диван, подушка, тишина. Нормально...

Засыпая, я подумал: А без магии то, ничего так. Жить точно можно.

* * *

Автобус. Мой новый враг! У-у-у как я теперь их ненавижу. Хоть впервые и вижу.

Я сидел у окна, прижавшись виском к стеклу, и старался не сойти с ума. Диагностика работала в режиме лучника со столетним опытом: мужчина слева — гастрит, женщина через проход — артрит правого запястья и начальная стадия диабета, подросток в наушниках — практически идеальное здоровье, только прыщи и лёгкий сколиоз, дедок на задней площадке — гастрит, бессонница, тахикардия, катаракта левого глаза... Бабушка с авоськами у передней двери — гастрит, и гипертония. Мужик в спецовке рядом с ней — гастрит.

Гастрит, гастрит, гастрит...

У вас тут что, эпидемия? Чем вы питаетесь, люди? Боевым ядом? Жареной бронёй?

В полевом госпитале целители получали раненых партиями — носилки, кровь, крики, конвейер. Я привык к потоку. Но там были раны, переломы, ожоги — прилетело, починил, и лови следующего. А тут весь автобус тихо гнил изнутри, и каждый, похоже, считал это нормой. Никто не кричал, не звал на помощь. Сидели тупо в телефонах и тихо разлагались изнутри.

Я зажмурился и попытался приглушить поток. Представил фильтр — густую сетку, через которую проходят только серьёзные сигналы. Гастрит — мимо. Простуда — мимо. Мелкая хронь — мимо. Оставить только переломы, опухоли и острые состояния.

Сетка работала секунд пять, потом порвалась, и в сознание хлынул мужик с соседнего ряда: камни в желчном, два, один крупный, нужна операция, но он не знает.

Я отвернулся к окну и начал считать фонарные столбы, чтобы отвлечься. На тридцать седьмом автобус свернул с шоссе, проехал мимо заправки с магазином, мимо пятиэтажек с балконами, увешанными бельём, и остановился у кирпичной стены, за которой торчали верхушки деревьев.

— Академическая, четыре, — объявил водитель. — Кому к семнашке — на выход.

Часы на телефоне показывали шесть вечера. Явка была в девять утра, но я добирался весь день — два автобуса с пересадкой, один из которых сломался на полпути. Опоздал на девять часов. Ну, бывало и хуже — однажды я опоздал на собственные похороны, правда, в другом мире и в другой ситуации.

Семнашка. Ласково. Видимо, местные что-то знали...

Я подхватил рюкзак — единственный, с двумя футболками, парой джинсов, «Травником» Ковалёвой и банкой мёда на самом дне — и вышел.

* * *

Первое впечатление: лагерь целителей после битвы за Кернмор. Когда его реновировали. Кирпичные корпуса, приземистые и основательные, из того дешёвого красного кирпича, каким выкладывают заводские цеха, когда не хватает казны на облицовку, но хватает совести не использовать всякий шлак. Между корпусами — двор с деревьями и скамейками. Стеклянные вставки, современные, нелепо торчащие из старых стен, как протезы на здоровом теле. Забор кирпичный, низкий, скорее обозначающий границу, чем защищающий.

Только без трупов и с вайфаем. Прогресс.

Я прошёл через проходную — будка, шлагбаум, охранник, который кивнул мне и вернулся к телевизору, не спросив ни документов, ни имени. В моём мире через ворота Академии Серебряной Цитадели проходили по трём печатям, двум жетонам и одному ментальному сканированию. А тут кивок, и можешь идти... Что за безалаберность...

Люди ходили по двору в обычной одежде, ни формы, ни мантий. Парни в худи и джинсах, девушки в кроссовках, кто-то с рюкзаком, кто-то с какими-то стаканчиками. Некоторые сидели на скамейках с... с ноутбуками, и выглядели нормально и мирно. Диагностика перебирала их фоном — здоровые, в основном, молодые тела с мелкими проблемами: сколиозы да аллергии, один свежий перелом запястья в гипсе. Ничего такого, от чего хотелось бы бежать и лечить.

Приятно это...

Нашёл главный корпус, приёмную. Женщина за столом проверила паспорт, справку из детдома, сверилась со списком. «Денисов... да, есть. Общежитие, второй этаж, комната на вахте получишь ключ.» Выдала пару бумажек на подпись.

Всё заняло десять минут.

Я глубоко вдохнул, выдохнул и пошёл искать общежитие. Указатель нашёлся быстро — синяя стрелка на кирпичной стене, «Общежитие →». Четырёхэтажное здание в глубине кампуса, такой же заводской кирпич, окна пластиковые, у входа три ступеньки и дверь с кодовым замком. Код, к слову, красовался маркером на стене рядом с замком — четыре цифры, жирным, с подписью «не забудь, дурак!!!».

Безопасность уровня «бога».

Набрал код, толкнул дверь. Справа была вахта: стол, журнал, камеры на мониторе, из которых половина показывала серый экран, и женщина неопределённого возраста в вязаной кофте. Она глядела на меня, и по лицу читалось ясно: студентов она повидала достаточно, чтобы не ждать от них ничего хорошего.

— Новенький? — она не спрашивала, она констатировала.

— Денисов. Савелий.

— Паспорт!

Я протянул. Она полистала, записала номер в журнал, не глядя вытащила из ящика ключ на пластиковом брелоке.

— Второй этаж, двести седьмая. Комендант будет в девять утра, получишь бельё и акт приёмки. Стирка в подвале, кухня в конце коридора. После двадцати трёх не шуметь, иначе штраф. Животных нельзя!

— Понял...

— Не понял, — поправила она. — Но поймёшь!..

Я забрал ключ и пошёл вверх по лестнице, чувствуя её взгляд спиной до самого поворота.

* * *

Комната двести седьмая оказалась маленькой, чистой и двухместной. Четырнадцать квадратов, на глаз, — я научился определять площадь помещений ещё в старые времена, когда от размера палатки зависело, сколько раненых можно уложить на пол. Две кровати, два стола, два стула, один шкаф с двумя створками, одно окно. Стены — крашеный бетон, зеленоватый, оттенка, который в каталогах красок наверняка называют «больничный оптимизм». Линолеум серый, местами вздутый, но лучше по состоянию чем там, где я очнулся. Потолок высокий, с трубой вдоль стены — старый цех давал о себе знать.

Левая сторона комнаты была занята. Аккуратно заправленная кровать, на столе — стопка учебников, ноутбук, кружка с надписью «Я не сова, я жертва обстоятельств». На спинке стула — полотенце. Шкаф слева закрыт. Чисто и упорядоченно, без единого лишнего предмета. Хозяин спал, отвернувшись к стене, в наушниках, под тонким одеялом. Диагностика показала: здоров, слегка повышен кортизол — стресс, а не болезнь, и пульс ровный, а дыхание глубокое. Спит по-настоящему, не притворяется.

Идеальный сосед...

Я прошёл к правой стороне — моей получается стороне, ближе к окну, стараясь не шуметь. Положил рюкзак на кровать. Осмотрел стол: чистый, с царапиной наискось, пара капель от краски. Стул скрипучий, но живой. Окно выходило во двор — скамейки, деревья, баскетбольное кольцо без сетки, фонарь. Под столом обнаружилась розетка — воткнул зарядку, и пристроил телефон на восемь процентов, пусть живёт.

Достал банку мёда из рюкзака и поставил на подоконник. Свет проходил сквозь янтарную густоту, как сквозь витраж. Единственное личное имущество напоминающее о магии... Вся моя собственность в этом мире — банка мёда и книга про травы (если утрировать). В прошлом мире у меня были дом (разрушен), мастерская (сгорела), библиотека целительских трактатов (засыпана после обстрела метеоритами)...

Банка мёда. Вполне себе неплохой старт в новом месте.

Я сел на кровать. Матрас тонкий, пружины скрипнули, и сосед шевельнулся во сне. Я замер. Подождал. Он затих. Я медленно откинулся на подушку — плоскую, набитую чем-то, отдалённо напоминающим вату, — и уставился в потолок.

Дом. Маленький, казённый, пахнет хлоркой, с соседом который спит. С дверью на обычном металлическом ключе. Идеально...

И тихо. Так тихо, что я слышал, как сосед дышит. Он спал так глубоко... непривычно такое видеть.

Я забыл, каково это — когда тихо. Нет, даже не забыл. Просто привык к тому, что тихо не бывает. А оно, оказывается, бывает. Прямо сейчас...

Я прикрыл глаза на секунду. Поспим чуток, а дальше разберемся...

Дверь распахнулась с грохотом, от которого я скатился с кровати, приземлился на четвереньки и выбросил руку в сторону угрозы, прежде чем мозг успел хоть что-то обработать. Рефлекс, никуда не денешься — в полевом госпитале двери так открывали, когда привозили тяжёлых, когда секунды решали всё. Или если враг был уже на пороге. Мана дёрнулась к пальцам, готовая к заклинанию, и я её удержал, прижал обратно в грудь, потому что в дверном проёме стоял не раненый солдат и не вражеский боевой маг...

Глава 3.

В дверном проёме стояла девчонка в оверсайз-худи с надписью «I HAVE NO PLAN AND THAT'S THE PLAN» и кедах, одна нога на полу, другая ещё на пороге, застывшая на полушаге. Веснушки россыпью по носу и щекам, волосы рыжеватые, до плеч, собранные в хвостик настолько небрежный, что держался он, похоже, на честном слове и... одной резинке. Глаза зелёные, большие, и горело в них то, что я видел у некоторых полевых разведчиков перед рейдом: чистый и неразбавленный энтузиазм.

— Привет-привет-привет! — выпалила она, не дожидаясь, пока я встану с пола. — Ты новенький? А я напротив живу! Двести восьмая! Полина! Поля! А ты кто?

Я встал. Отряхнул колени. Взглянул на неё, потом на дверь — открытую, не выбитую, замок цел — потом на соседа, который даже не проснулся, а только глубже зарылся в подушку, видимо давно привык к стихийным бедствиям.

— Сава, — ответил я.

— Сава? Сава. — она попробовала имя на вкус, и оно ей, похоже, понравилось. — Классное имя! Короткое, удобное. Ты откуда?

— Путешествовал.

— О, круто! Где?

— Далеко.

— А подробнее?

— Очень далеко.

Она рассмеялась, звонко, запрокинув голову, и ни на секунду не обиделась. Кажись приняла как данность: не хочет рассказывать, ну и ладно, зачем расспрашивать, когда можно делать.

Редкость, между прочим. Такие люди не копают, не давят и на молчание не обижаются. Рядом с ними в принципе легче дышать.

Глянув на нее немного внимательнее, я чуть не подавился результатом — абсолютно здорова. Вообще. Ни единого красного пятна на её контуре, давление идеальное, сердцебиение ровное, чуть учащённое, как у бегуна на разминке. Уровень адреналина — как перед полноценным марш-броском с полной выкладкой, только вот марш-броска никакого то нет. Она... просто такая. Работает на чистом энтузиазме, без топлива, без причины.

Хм-м. Как?!

— Ты чё все ещё стоишь? — она уже хватала меня за рукав. — Погнали, покажу что где! Столовая, библиотека, мастерские, там офигенно, я тут второй месяц, уже всех знаю!

— Я только приехал.

— Ну и чё! Значит, надо всё посмотреть! Давай-давай, потом разложишься!

— Я даже бельё не получил.

— Бельё подождёт, пошли!

Она тащила меня за рукав, и я, к собственному удивлению, решил не сопротивляться. Раньше меня так тащил только один человек — старшина Гердт, двухметровый мужик с кулаками размером с голову ребёнка, который утаскивал меня из-под обстрела за шиворот, приговаривая «не время, целитель, ПОТОМ долечишь». Полина вот весила вдвое меньше Гердта, но её хватка, надо отдать должное, оказалась сопоставимая. Ну. правда у меня и тело не старое...

Оглянувшись на комнату... Банка мёда на подоконнике в луче солнца, сосед спит, рюкзак на кровати... я решил. Ладно...

— Дв.. — начал было я.

— Чего?

— Дверь закрыта была.

— Ну так она не заперта!

— Она ЗАКРЫТА была.

— Ну вот, не заперта же! — она пожала плечами с такой искренней логикой, что я на секунду усомнился в собственном понимании концепции закрытых дверей.

Ведь если дверь закрыта, значит, за ней кто-то или что-то. Нельзя входить без разведки, и нельзя входить без прикрытия. Полина, видимо, прошла другую школу, где закрытая дверь означала «ещё не открыта»...

***

Экскурсия получилась... слово «стремительная» не передавало и десятой доли всего происходящего. Полина двигалась по кампусу будто зазубрила карту местности в первый же день и с тех пор ходила по ней вслепую. Она знала каждый угол, каждую дверь!

— Столовая! — она ткнула рукой в одноэтажное здание с широкими окнами. — Кормят три раза, бесплатно, ну типа дотированная, но по факту бесплатно, каша утром нормальная, обед — лотерея, ужин — сойдёт, по четвергам — котлеты, КОТЛЕТЫ, Сава, это важно, запомни!

— Котлеты. Запомнил.

— Мастерские! — она свернула направо, потащив меня мимо кирпичного корпуса пониже, с пристройкой. — Тут лабы, кухня для кулинарного клуба, тут можно всё делать, прям всё, я один раз паяла, ПАЯЛА, Сава, я умею паять! Ну, чуть-чуть. Один раз. Ладно, полтора раза, ведь второй сгорел.

Она здоровалась с каждым встречным, буквально с каждым. Парень с гитарой — «Лёшка, привет!» Девушка в очках — «Маша, класс причёска!» Мужик в комбинезоне с ведром — «Дядь Жень, привет!» — тот кивнул, нисколько не удивившись. И каждому она меня представляла:

— Это Сава! Он новенький! Крутой!

— Мы знакомы тридцать минут, — заметил я после третьего раза.

— Ну и что? Я чувствую!

— Что именно ты чувствуешь?

— Что ты крутой! Вот прям вижу! — она прищурилась, изображая проницательность. — И - Интуиция!

— У тебя интуиция срабатывает за полчаса?

— У меня интуиция работает за секунды три! Тридцать минут — это я тебе фору дала.

Засмеялся. По-настоящему, в голос, и Полина тут же заулыбалась ещё шире.

— Библиотека! — она затормозила у двери с табличкой. — Тихо, и вайфай лучший на кампусе, серьёзно! Тут даже стримить можно, я проверяла!

Заглянул внутрь. Стеллажи, столы с лампами, три... э-э, компьютера у стены. Тихо. Вайфай пока оценить не мог, но запомнил: лучший. Информация важная. Интернет вообще штука, от которой я до сих пор не отошёл. Чудо побольше, чем большинство заклинаний, потому что заклинания требуют маны, а интернет — только плоскую штуку в кармане и четыре цифры. И энергию.

— Двор! — она обвела рукой пространство между корпусами. — Тут тусим, тут курят за углом, тут турники, и в общем клево все. Летом тут круто, зимой... зима.

— Ёмко.

— Стараюсь!

Мы прошли полный круг за двадцать минут. За это время Полина успела поздороваться с двенадцатью людьми, три раза сфотографировать что-то на телефон, один раз споткнуться о бордюр и сделать из этого целое представление с преувеличенным падением и поклоном невидимой публике, и ни разу — ни единого — не замолчать дольше чем на четыре секунды. Я считал.

Четыре секунды. Максимум. Остальные были наполнены непрерывным потоком слов, жестов, шуток и конечно же смеха.

С ней мне почему-то оказалось легко. Обычно «легко» рядом с людьми означало «я работаю, они расслабляются», куда деваться, целительская проф. деформация. А тут ничего делать не нужно было, Полина генерировала это ощущение сама, даже без моего участия.

***

Мы вернулись к общежитию, и вдруг я увидел кота.

Рыжий, пушистый, упитанный — явно не дворовый, но без ошейника, с надорванным ухом и взглядом существа, давно решившего, что мир принадлежит ему, а люди его только арендуют. Сидел он у двери общаги, на нижней ступеньке, в позе сфинкса.

И... черт. Рыжий, надорванное ухо. Тот самый. Он нашёл меня. Через полгорода, через автобусный маршрут, через район, который он никогда не видел. Нашёл. На совпадение уже не спишешь... какой-то побочный эффект, чистой воды.

— О, котик! — Полина присела рядом с ним и протянула руку. — Кис-кис!

Кот приоткрыл один глаз, скользнул по ней равнодушным взглядом, и его глаз закрылся. Но Полина не обиделась, встала, и отряхнула колени.

Когда прошёл мимо, к двери, то кот встал. Потянулся. Подошёл ко мне, обнюхал ногу и начал тереться об голень с мурчанием, от которого задрожала ступенька. Утробное мурчание кота, который нашёл то, что искал.

Я замер.

— Это... бывает, — выдавил я.

— Ты ему понравился! — Полина подпрыгнула. — Он на меня вообще ноль, а тебя... ну ты видишь! Видишь же!

Видел. К сожалению, видел. И знал почему. Животные чувствуют ману, это задокументировано и описано в учебниках. Каждый целитель уровня подмастерья знал, что фамильяры тянутся к тебе потому, что рядом им хорошо. Тепло и безопасно. Зона микро-здоровья, для людей почти незаметная, а для животных как маяк в тумане.

У меня в госпитале фамильяр имелся. Ирг. Три года вместе. Когда мир рушился, он...

Нет. Не сейчас.

Кот поднял голову и уставился на меня. Глаза у него были чистый янтарь, тёплые, с вертикальными зрачками. Он мяукнул. Коротко, будто представился.

— Мы не знакомы, — объяснил я ему. — У меня нет еды. И ты нарушаешь правила!

Кот потёрся об мою ногу ещё раз и пошёл к двери общаги. Ткнулся носом в щель, глянул на меня, потом на дверь, потом снова на меня.

— Нет.

Мяу.

— Нет!

Мяу.

— Содержание животных в общежитии запрещено.

Кот сел и начал умываться, как будто мои слова его не касались. Технически, впрочем, так и есть: он не мой, он сам пришёл, и я его не содержал. Но предчувствие подсказывало, что эти тонкости на коменданта впечатления не произведут.

— Ой, ну пусти его! — Полина уже распахнула дверь. — Он же замёрз!

— Сентябрь. Плюс восемнадцать на улице.

— Ему ЭМОЦИОНАЛЬНО холодно!

Кот, не дожидаясь разрешения, скользнул в дверь и потрусил вверх по лестнице. Уверенно, не оглядываясь, будто точно знал, куда идти. На второй этаж, направо по коридору, к двести седьмой...

Пришлось идти за ним, потому что — ну а что оставалось. Полина шла рядом, фотографируя кота на телефон.

— Я запощу!

— Нет.

— Уже запостила!

Не стал спрашивать куда. Я даже не хотел этого знать.

Кот стоял у двери моей комнаты и ждал. Я отпер её, он вошёл, запрыгнул на мою кровать, свернулся клубком и зажмурился. Сосед по-прежнему спал, он за все это время кажись даже не шевельнулся. Банка мёда на подоконнике ловила последний вечерний свет.

Рыжий кот на моей кровати, рыжая девчонка в дверном проёме, рыжий закат за окном... Перебор рыжего цвета на мой вкус.

— Ну вот, — Полина прислонилась к косяку и скрестила руки. — Теперь у тебя есть кот.

— У меня нет кота.

— У тебя НА КРОВАТИ лежит КОТ.

— Его личный выбор, не имеющий ко мне никакого отношения.

— Ага, ага. Да-да

Она улыбалась. Кот мурчал. Сосед спал. Банка мёда горела янтарём.

Нелепо, конечно, но в голову пришло слово «дом». Маленький, казённый, с чужим котом на кровати, с незнакомой рыжей девчонкой в дверях, с соседом, который, судя по всему, переживёт ядерную войну не просыпаясь... С линолеумом и высоким потолком бывшего цеха. С банкой мёда на окне. Ну, дом и дом.

Достал «Травник» из рюкзака. Полина, разумеется, тут же сунула нос.

— О, ты чё, травами увлекаешься?

— Фитотерапия. Давно читаю.

— Серьёзно? Это типа ромашка и всё такое?

— И всё такое.

— А ты можешь чай сделать? Типа полезный? У меня мама пьёт какой-то ужасный сбор от давления, воняет на весь дом, я ей говорю — мам, ну купи нормальный, а она — нет, этот помогает, а он НЕ помогает, я проверяла, давление то же самое!

— Он и не поможет. Без... — я осёкся. Без маны. — Без правильной основы. Сбор сам по себе мало что даёт, нужно знать дозировку, время настаивания, температуру воды.

— О, ты прям шаришь! Слушай, а ты откуда столько знаешь? Тебе сколько лет вообще?

— Семнадцать.

— Мне тоже! Но я ничего такого не знаю, а ты прям — ну вот прям — как будто тебе сорок!

— Путешествовал.

— Опять тот же ответ! — она засмеялась. — Ладна, мистер Путешествовал. Хранишь тайны, значит? Нормально, у меня тоже есть тайны. Одна. Ладно, полтайны. Ладно, нету у меня тайн, я ужасно вру, ты уже заметил, да?

— Заметил.

— Обидно.

— Нет. На самом деле, хорошо. Люди, которые плохо врут, обычно хорошие люди.

Она вдруг замолчала и посмотрела так, будто увидела что-то, чего не ожидала.

— Ладна! — она хлопнула в ладоши, и всё вернулось. — Я к себе! Если что — стучи! Хотя я сама постучу! Ну, ты понял!

— Постучи, — я подчеркнул слово. — Именно постучи. Перед тем как войти.

— Ага-ага!

Дверь захлопнулась. Слышно было, как она пересекает коридор, как распахивается дверь двести восьмой, как оттуда — музыка и «Маша, МАША, я познакомилась с новеньким, он СТРАННЫЙ, но типа в хорошем смысле!»

Кот на моей кровати приоткрыл один глаз, убедился, что ураган ушёл, и снова зажмурился.

— Согласен, странно это все, — обронил я.

***

Вечером сосед наконец проснулся. Молча кивнул — «Дима», ушёл на кухню, вернулся, и сел за ноутбук. Весь разговор состоял из имени и кивка, и, надо сказать, это великолепно. За окном темнело, и я сидел, наблюдая, как темнеет двор. Фонарь у баскетбольного кольца моргал, никак не решаясь определиться — работает он или нет. Кот ушёл через час, когда я приоткрыл окно проветрить: спрыгнул на подоконник, потом на землю, оглянулся и растворился в сумерках. Не попрощался. Коты в принципе не прощаются, они уходят с видом, что вернутся, когда сочтут нужным. Даже тут так...

Телефон лежал на столе. Я взял его и полез в этот их... интернет. Набрал «ЭОЦ-17» и утонул на полчаса. Экспериментальный образовательный центр. Нет классов, нет звонков. Проектное обучение, какие-то модули по шесть недель. Выбираешь направление сам, можно работать параллельно, можно не ходить на занятия, если проект двигается. Единственное жёсткое условие — защита проекта в конце модуля.

В Академии Серебряной Цитадели нас учили двенадцать лет. Шесть дней в неделю, с рассвета до заката. Магистр Теоран, мой наставник, говорил: «Целитель учится всю жизнь, а ты — в два раза дольше, потому что тупой.» Он, кстати, прав. Тупой я действительно. Но зато упрямый, и руки у меня от бога... того бога, который потом умер при осаде, еще в самом начале, но то отдельная история.

Тут — модули по шесть недель. Какие-то проекты. Защита. Впрочем, я уже знал, что буду делать. Проект по фитотерапии — слова сложились сами, как складывается диагноз, когда все симптомы уже на ладони. Травы, сборы, чаи — с микродозой маны конечно же. Легенда простая: «увлекаюсь с детства, книги читаю». Защита проекта... надо будет продемонстрировать результаты. Результаты будут. Ох, будут...

Отложил телефон и бросил взгляд на банку мёда, на «Травник» на столе, на кровать, где ещё осталась рыжая шерсть.

Тут, похоже, границ ни у кого нет. Полина ходит через закрытые двери, кот приходит когда хочет, сосед кивает и не задаёт вопросов. И я, что характерно, не возражаю.

За стеной кто-то негромко играл на гитаре, выводя мелодию, которую я не знал, но которая звучала как вечер, уставший быть жарким и наконец остывший.

Мана в груди грелась ровным, стабильным теплом: процентов двадцать уже. Надолго хватит, если не тратить. А тратить, собственно, не на что — тут некого чинить. Тут все целые, ходят и смеются, спотыкаются о бордюры. Живые, здоровые люди, которым целитель не нужен...

Непривычное ощущение... Как выйти из воды после долгого заплыва и обнаружить, что ноги ещё помнят дно.

Завтра будет первый день. Расписание и люди. Комендант с бельём и актом приёмки. Столовая с котлетами по четвергам. Библиотека с лучшим вайфаем. Рыжая девчонка, которая не стучит. Рыжий кот, который приходит...

Новый мир, новая жизнь. Старая мана, старые руки. Как-нибудь совмещу...

За окном фонарь наконец определился и погас.

***

Утром меня разбудил звук. Не сигнал побудки.

Хруст. Тихий и настойчивый. Распахнув глаза, увидел время — четыре тридцать утра, за окном серо, в комнате ещё темно. Сосед спал, впрочем, как всегда. Хруст шёл с подоконника.

Кот.

Тот же рыжий, что и вчера. Он сидел на подоконнике снаружи, на карнизе второго этажа, забрался по водосточной трубе, судя по грязным лапам, и методично скрёбся когтями по раме. Окно то было закрыто, но он нашёл щель внизу, где уплотнитель отошёл, и расковыривал её терпеливо, вдумчиво, с полной уверенностью в результате.

Я встал, подошёл к окну, а кот как увидел меня, так тут же замурчал. Через стекло это доносилось заглушённо, хоть и слышимо. Ух какие янтарные глазища...

В итоге я распахнул раму, кот запрыгнул на подоконник, прошёл мимо банки мёда, спрыгнул на кровать и свернулся клубком.

— Мне нужно спать, — сообщил я ему. — Через четыре часа встреча с комендантом. Через пять — первый день в незнакомом учебном заведении, где я должен притворяться обычным студентом, хотя я маг с боевым опытом и переломанной судьбой. Мне НУЖНО выспаться.

Кот замурчал громче. Эх-х... я лёг обратно, и кот переполз мне на живот. Тёплый... Его мурчание шло через грудную клетку, через рёбра его, и через мою ману, и она отзывалась мелкой, едва заметной вибрацией, как камертон на чужой звук.

Животные чувствуют ману. А я — чувствовал кота.

В - взаимность. Лучшее, что случилось со мной за двое суток в этом мире, — рыжий кот, который нарушает правила и не стучит. Хотя ему простительно, рук-то нет.

В отличие от некоторых...

А утром, когда я проснулся в семь тридцать, кот сидел на подоконнике рядом с банкой мёда и глядел во двор. Внизу, у скамейки возле баскетбольного кольца, сидел ещё один кот. Серый, полосатый, с белым пятном на груди.

— Ты привёл друга, — констатировал я.

Рыжий кот одарил меня взглядом «разумеется» и вернулся к наблюдению.

Два кота. Начало положено, будут проблемы...

Ещё и оказывается под утро пришло сообщение: «ЭОЦ-17. Расписание первого дня. Обязательное собрание — 10:00. Представление новых студентов. Форма одежды: парадная.»

Парадная.

Разглядывая свой рюкзак я подытожил. Две футболки — одна серая, одна чёрная, обе с катышками. Джинсы, одна пара, потёртые. Кроссовки. Толстовка.

Парадная форма одежды.

Перевёл глаза на кота. Кот смотрел на меня. Ни один из нас не имел ни малейшего представления, как решить эту проблему.

— Ладно, — вздохнул я. — Бывало хуже.

За окном, во дворе, серый кот потянулся и улёгся на скамейке. Рыжий на подоконнике мурчал. Где-то через коридор хлопнула дверь, и Полина — в семь тридцать утра, невозможная, звонкая — пронеслась по этажу:

— ДОБРОЕ УТРО, ВТОРОЙ ЭТАЖ!

Мда-уж. Весело тут...

Глава 4.

Она перехватила меня в коридоре, когда я возвращался из душевой. Причем встретил я ее в... не самом лучшем виде: волосы мокрые, полотенце на плече, кроссовки на босу ногу...

Бывают такие лица, при виде которых хочется проверить совесть — нарушил ты что-то или ещё только планировал. Именно с таким выражением стояла у стены брюнетка с папкой в руках. Длинные волосы, собранные в высокий хвост, осанка — как будто ей в спину вшили линейку. Серые глаза с холодным прищуром — как у магистра, на экзамен к которому явился курсант в одном исподнем.

— Савелий. — сверилась она с бумагой. Не спросила — уточнила. Разница существенная.

— Да, Сава.

— Вероника. Староста блока, — она уж протягивала мне листок. — Распишитесь тут.

Я взял бумагу. Что-то про подъёмные выплаты по программе социальной адаптации для воспитанников детских домов. Сумма... ну. Хм-м. Не то чтобы много, но для человека, у которого в кармане ровно ноль — вполне. На фронте за такие деньги не убивали, но косо посматривать бы стали.

— И тут, — она ткнула пальцем в другую строчку, ноготь аккуратный, с прозрачным лаком, ни миллиметра лишнего. — Это подтверждение ознакомления с правилами проживания. Пункты с первого по двенадцатый. Подписать под каждым.

— Под всеми?

— Под всеми. А еще рекомендую прочесть их до подписания, хотя практика показывает, что эта рекомендация имеет очень низкую эффективность.

— А если прочту?

— Буду приятно удивлена.

Я расписался. Почерк у нового тела, к слову, отвратительный — мелкийи и кривой, будто чернильный паук пробежался по бумаге и потерял сознание на полпути. Мой прежний почерк выглядел бы здесь как высшая каллиграфия, впрочем десятки лет практики всё-таки дают о себе знать. Подпись вышла... ну, она удалась. Точно получше, чем у старого владельца тела. Вероника — я решил сократить мысленно до Ники, потому что Вероника длинновато для постоянного упоминания в мыслях — посмотрела на неё, моргнула один раз, и решила не комментировать. Мудро.

Она достала из папки ещё один листок. И вот тут у неё в глазах мелькнуло что-то... профессиональное удовлетворение, вот как бы я это назвал. Похожим образом выглядит полевой разведчик, обнаруживший засаду до того, как она сработала.

— Также довожу до сведения, — её голос стал чуть суше, если такое вообще возможно при её и без того засушлевой интонации, — что на ваше имя уже зафиксированы нарушения. Два.

— Два, — повторил я.

— Два. Первое. Пункт два-три. Несвоевременное прибытие на регистрацию. Явка была назначена на вчера, девять ноль-ноль. Вы прибыли значительно позже.

— Автобус, — сказал я. — Очень... насыщенный.

— Автобус не является уважительной причиной. Пункт два-три, примечание «в».

— У пункта два-три тоже есть примечания?

— У каждого пункта есть примечания.

Я уже начал догадываться.

— Второе, — продолжила она, и в её глазах мелькнуло что-то профессиональное. Так смотрит полевой разведчик на засаду, которую сам же и обнаружил. — Пункт семь-один. Содержание животных в жилых помещениях общежития.

— Уже? Как?!

— Уже. Кот, рыжий, был замечен сегодня утром на подоконнике вашей комнаты. Он же, предположительно, был зафиксирован вчера вечером. Также имеется фотография в социальной сети, — она перевернула листок, и я заметил, что у неё заготовлена распечатка, — опубликованная вашей соседкой напротив вчера в девятнадцать сорок две. Подпись: «У новенького КОТИК, вы все ВИДЕЛИ?!».

Полина. Конечно. Кто же ещё...

— Кот не мой, — сказал я. — Он приходит сам. Я его не приглашал, не кормил и не регистрировал. И не желал, чтобы он приходил.— Пункт семь-один не различает право собственности и фактическое присутствие животного в жилом помещении, — отрезала Ника. — Животное в комнате это нарушение! Точка.

— А если оно на подоконнике? Технически подоконник — это часть оконной конструкции, а не жилого помещения.

Она посмотрела на меня. Долго, секунды три, и не мигая. Я знал этот взгляд. Поэтому просто притворился ветошью.

— Подоконник является частью жилого помещения, — произнесла она так ровно, что каждое слово можно было использовать как уровень для строительства. — Пункт семь-один, примечание «а».

— Знаю-знаю, — вздохнул я. — У каждого пункта.

Черт. Серьёзная девушка.

Присмотревшись к ней чуть повнимательнее, я заметил что... черт. Да она здорова. Идеально здорова, физически, ни единой проблемы. Давление нормальное, сердце в порядке, ни единого воспаления. Но кортизол слегка повышен, надпочечники работают процентов на двадцать пять активнее нормы. Хронический стресс. Даже не патология, скорее... способ существования. Человек, который контролирует всё вокруг себя и тратит на это столько внутренней энергии, что её организм давно решил — значит, мы живём в режиме «готовность номер один». Постоянно и без перерывов.

Чем-то это напоминало перфекционизм. Видал такое у штабных офицеров. Не у крыс, а у тех, кто планировал операции качественно, проверял списки по три раза и не спал ночами, потому что «вдруг что-то упустил». Хорошие люди, в принципе. Надёжные. Но ранние инфаркты у них случались куда чаще, чем у тех, кто реально ходил в бой. Тело ведь не различает боевой стресс и бюрократический, ему-то всё равно, от чего тебя колотит.

— Четыре эпизода в двух пунктах за сутки, — уточнил я, пролистав глазами список. — Опоздание, кот на подоконнике, кот в комнате, и сверху фото с восклицательными знаками. Это рекорд?

Ника моргнула. Потом взглянула на меня так, будто я только что предложил выпрыгнуть из окна... ну, глупость сказанул.— Нет, — сказала она ровно. — Рекорд — семь. Но он был установлен группой из четырёх человек в состоянии алкогольного опьянения. Ты один и, я надеюсь, трезвый.

— Я тоже надеюсь.

Она захлопнула папку.

— Подъёмные зачислены на карту. Карта выдаётся на первом этаже, у коменданта. Терминал для проверки баланса — в холле. Еще вопросы?

— Вопросов нет.

— Отлично. Хорошего дня.

Развернувшись, она пошла по коридору. С все еще прямой спиной, ровным шагом. И ни одного лишнего движения. На её ушах блеснули серёжки — маленькие такие, серебристые, в форме звёздочек. Такие нарочно не заметишь, для этого надо вглядываться, я правда сразу заметил, глаз-то намётанный.

Хм-м. Звёздочки...

Ну, ладно. Карта, подъёмные, двенадцать пунктов правил с примечаниями. Кот-нарушитель, фотография в социальной сети с тремя восклицательными знаками, и староста, которая ведёт учёт с точностью армейского интенданта. Нормальное начало... В Академии я попал в список нарушителей лишь на втором курсе, когда обнаружилось, что подлечивал лошадей в конюшнях по ночам. Там за это, впрочем, не стали штрафовали — просто магистр Теоран дал мне по затылку и сказал «хотя бы высыпайся, тупица».

Подошёл к комнате, открыл дверь. На кровати лежал кот. Тот самый, рыжий. Когда я вошёл, он поднял голову, посмотрел на меня — «а, ты, ну заходи» — и снова свернулся клубком. А на подоконнике тем временем сидел второй, серый-полосатый, с белым пятном на груди. Вчерашний знакомый. Он, видимо, проник через окно, которое я оставил приоткрытым на проветривание.

— Два кота, или же еще два нарушения, — подытожил я. — Ника будет в восторге.

Рыжий зевнул. Серый даже ухом не повёл.

— Вот и замечательно...

***

Столовая оказалась ровно там, где вчера ее показывала Полина — одноэтажное здание с широкими окнами и раздаточной линией, за которой женщина в белом колпаке выкладывала кашу с видом человека, давно принявшего неизбежность утренних очередей. Движения у неё были настолько выверенные, что казалось, она могла бы раскладывать кашу с закрытыми глазами и попадать в тарелку с точностью до сантиметра.

Я взял поднос. Каша, хлеб, чай — бесплатно, и вот это слово мне определённо нравилось. В прошлой жизни за бесплатную кашу на фронте порой случались настоящие стычки, ведь ее часто нехватало, а тут — подходи и бери, никто не толкается, не хватает из рук. Цивилизация! Приятно это...

Сел как всегда за крайний стол, подальше от окна, спиной к стене, да поближе к двери в тех. помещения. Как наяву вспоминаю речь старого мастера-инструктора...: Никогда не садись спиной к двери, всегда имей обзор, всегда знай, где выход; в окно может прилететь пару заклинаний.

Паранойя? Возможно. Но лучше так, чем подохнуть. Подобные советы пишут кровью...

Каша оказалась вполне нормальной. Овсяная, густая, с маслом, горячая. Не деликатес, конечно, но после детдомовского рациона Савы и времен моего дества — вполне. Я ел спокойно, размеренно, глядя в окно на кампусный двор, где двое ребят перебрасывались мячом, и думал о том, как распределить подъёмные. Двадцать пять тысяч долга где-то на горизонте, и возвращать обещал — но не сегодня. Сегодня — выжить. Мёд (да и в общем еда наполненная энергией) — обязательно, первая статья расходов. Травы — если найду нормальные, не магазинную труху, в худшем случае нужно будет пройтись по лесам. Блокнот, для записей. Много чего нужно, а денег мало. Как всегда, впрочем.

— Слышь, — раздалось сверху, с интонациями надоедливой мухи, которую никто не звал.

Я поднял глаза. Парень. Высокий, широкоплечий, похож на тех, что качаются для отражения в зеркале, а не для дела. Лицо довольно смазливое, ухоженное, брови выщипаны настолько аккуратно, что сразу видно: кто-то явно потратил на это время и деньги. Зубы отбелённые, улыбка дорогая и гламурная, прям как витрина ювелирного магазина. На запястье часы, которые стоили, вероятно, больше чем мои подъёмные за полгода. Кроссовки белые, с логотипом, настолько чистые, что по ним, кажись, никто ни разу не ходил — по крайней мере, вряд-ли по земле.

За ним стояли двое. Пониже, потоньше, с одинаково уложенными причёсками и одинаковым выражением лиц: «мы с ним, значит мы тоже крутые». Свита... На фронте таких называли «подхвостниками» — бегают за старшим хвостиками и надеются, что его сила перетечёт к ним по проксимальности. Не перетекала никогда, к слову, но они продолжали бегать.

— Ты, детдомовский, — парень положил ладонь на стол, рядом с моим подносом, пальцы растопырил, будто стол мог куда-то убежать. — А это мой стол.

Я посмотрел на стол. Потом на его руку — ухоженную, с маникюром, ни одной мозоли, ни одного шрама. Потом на него. Ну, вот что тут скажешь... За свою длинную жизнь я ладил с командирами, которые сжигали деревни ради «стратегической необходимости». Ладил с дезертирами, способными убить санитара ради обезболивающего. Ладил с богами — буквально, с настоящими богами, пока они не поумирали один за другим. А тут какой-то мальчик с часами.

— Занятные речи, — бросил я и вернулся к каше.

— Ты не слышал, что ли? — его голос стал громче. Столовая вокруг начала затихать, как затихает поле перед грозой — не потому что все прислушались, а потому что шум создают люди, которые заняты своим делом, а когда начинается чужой конфликт, свои дела как-то сами собой замирают. — Э, я с тобой разговариваю!

— Вижу, точнее, слышу, — сказал я, не поднимая головы. — Продолжай.

— Чё «продолжай»? — он наклонился ближе. — Ты рамки не попутал, дворняга?

Один из подхвостников за его спиной сделал шаг вбок — видимо, для устрашения. Встал так, чтобы перекрыть проход. Второй остался на месте, скрестив руки, и пытался выглядеть угрожающе, что при его комплекции и двух прыщах на подбородке давалось с трудом.

Я вздохнул. Отложил ложку — каша ведь стынет, между прочим, а горячая каша вкуснее, это медицинский факт. Поднял на него глаза.

У меня есть один взгляд, который я стараюсь не использовать. Но иногда он сам прорывается, когда кто-то пытается давить. Не специально. Просто я перестаю улыбаться, и того, что за улыбкой, хватает. Слишком много в прошлом выпало на мою долю...

Мажор чуть отступил. На полшага. Сам не заметил, как это сделало его тело — инстинкт, чистая животная реакция на хищника, который крупнее тебя. Его сознание ещё думало, что он тут главный, а его ноги уже знали, что нет, это не так.

Быстрый взгляд диагностики зафиксировал такой результат, что я чуть не подавился. Ну, не подавился, но если бы жевал в тот момент, точно бы поперхнулся. Парню восемнадцать, в целом здоров. Растит мышцы — это видно, ест явно много, и явно... ну, белковое. Память Савы что-то такое смутно знала — какие-то порошки, какие-то банки... не суть. Почки пока справляются. Пока.

Зато его мужская часть... как бы помягче выразиться... спит. На дне. Для восемнадцати — подозрительно. Кровь к низу живота идёт паршиво, застой хронический, не вчерашний. У старика я бы списал на возраст. У этого — на образ жизни плюс «помощники роста», судя по тому как стонет его печень. Память Савы тут подсказала картинку: у одного клиента-афериста стояли на полке банки с яркими надписями — между ритуальной свечой и календарём. Этот, видимо, такие же глотал — только горстями.

Результат...

Результат очевиден.

— Знаешь, — начал я, с тем самым тоном искреннего удивления, который у меня получался лучше всего, когда я действительно удивлялся, — первый раз вижу...

Пауза. Я нахмурился, будто пытался вспомнить слово. И ведь правда пытался — оно лежало где-то в памяти Савы, такое... новомодное. Местное. Медицинское, но бытовое. Все его знают, а я вот...

— Как же это слово... — я пощёлкал пальцами. — А!

Столовая вокруг уже притихла окончательно. Люди за соседними столами перестали жевать, ложки зависли на полпути, кто-то отложил телефон.

— Импотента! — произнёс я это с таким искренним восторгом первооткрывателя, будто обнаружил редкий гриб в лесу. — Вот. Точно. Импотент. Новомодное словечко, но ведь звучит как-то... Так вот, первый раз вижу импотента в таком возрасте, а тут еще и такой, который наезжает на людей за завтраком. Обычно у них с самооценкой проблемы посерьёзнее, не?

Кто-то за дальним столом поперхнулся чаем. Где-то хихикнули, быстро и испуганно, и тут же захлопнули рот рукой. Один из подхвостников дёрнулся, открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, он был похож на рыбу, которая забыла, зачем вылезла на берег.

Мажор не то что покраснел, сразу аж побагровел. Цвет его лица перешёл от розового к свёкольному за полторы секунды. Я такую скорость видел только у полевых командиров, когда им сообщали, что обоз с припасами не придёт.

— Э... — начал один из подхвостников, тот, что стоял сбоку. — Ты чё сказал⁈

Его голос дал петуха на последнем слоге, и кто-то у раздачи фыркнул.

— Соль есть? — спросил я у парня за соседним столом. Просто повернулся к нему и спросил, как будто мажора и его свиты не существовало. Как будто они растворились, стали частью интерьера, предметом мебели между столовскими стульями и плакатом «Мойте руки перед едой».

Парень за соседним столом моргнул. Молча протянул соль Руки у него слегка тряслись — не сколько от страха, сколько от ели сдерживаемого смеха. Было видно, как он прикусил губу изнутри, чтобы не загоготать.

Мажор простоял ещё секунду, но подхвостник сзади дёрнул его за рукав — не сильно, осторожно, как дёргают за рукав человека, стоящего на краю обрыва. Мажор стряхнул его руку, постоял ещё секунду, потом развернулся и пошёл к выходу. Молча. Без единого слова. Подхвостники дёрнулись за ним, спотыкаясь друг о друга. Один чуть не уронил чей-то поднос, даже извинился и выскочил из столовой.

Откуда-то слева, из-за колонны, донёсся громкий шёпот. Настолько громкий, что его услышали все, кто не оглох. Хотя какой там шёпот, это крик, притворяющийся шёпотом.

— ОН ЕГО УНИЧТОЖИЛ.

Полина. Разумеется. Она сидела через три стола, с какой-то девчонкой, и её глаза горели все тем же огнём первооткрывателя, как и вчера. Только вчера она показывала кампус, а сегодня смотрела бесплатное шоу.

Столовая зашевелилась, все зашепталась. Кто-то засмеялся в голос, уже не сдерживаясь. Кто-то переглянулся. Парень, который дал мне соль наклонился ближе и тихо сказал:

— Чувак, ты в курсе, что его отец спонсор академии?

— Нет, — ответил я. — Соль качественная, кстати. Спасибо.

Он посмотрел на меня. С сомнением, похоже не мог решить: очень смелый я, или очень тупой, или и то и другое одновременно и в равных пропорциях.

— Нет, серьёзно. Его папа вложил бабки в новый корпус. Он тут...

— Спасибо за соль — повторил я.

Он замолчал, покачал головой и отвернулся к своему подносу.

Больше никогда не буду пересаливать, это решение окончательное и обжалованию не подлежит. Встал, отнёс поднос на раздачу, кивнул женщине в колпаке — она кивнула в ответ, чуть приподняв бровь, видимо тоже все слышала, — и вышел из столовой.

На крыльце стояла Полина. Конечно ждала. Она стояла, пританцовывая на месте, с телефоном в руках, глаза такие, будто ей только что подарили щенка и билет на концерт одновременно.

— САВА! — она схватила меня за рукав. Тот же самый, за который вчера тащила на экскурсию. Начинаю подозревать, что у моей куртки выработается рефлекс... этого... Павлова, во, на рыжих девчонок. — Ты гений! Ты знаешь, что ты гений? Ты его... ты просто... КАК ты это сделал?

— Что именно?

— Ты его одним словом! Одним! ОДНИМ СЛОВОМ! Он там чуть не заплакал, ты видел его лицо? ТЫ ВИДЕЛ?

— Я ел кашу.

— Это было вишенкой! Ты повернулся и попросил соль как будто его нет, КАК БУДТО ЕГО НЕТ, Сава, понимаешь? Маша, МАША! — она повернулась к подошедшей подруге, невысокой брюнетке в очках. — Ты видела? ТЫ ВИДЕЛА ЭТО?

— Весь зал видел, Поль, — Маша покачала головой, поправив очки. — Его отец, кстати, один из главных спонсоров. Новый корпус построили на его деньги.

— И что?

— Ничего. Просто говорю.

Полина отмахнулась от этой информации, как от мухи, и продолжила трясти меня. Я аккуратно высвободил руку, потому что кровообращение в ней — штука полезная, знаю как целитель.

— Полина. Всё нормально. Он подошёл, я ответил, он ушёл. Ничего особенного.

— НИЧЕГО ОСОБЕННОГО? Ты его публично!.. Ты вообще!.. — она захлебнулась словами, и это, вероятно, случалось с ней примерно раз в полгода. — Ладна. Ладна-ладна-ладна. Но я запомнила. И записала. И отправила Машке. И Лёхе. И ещё троим. И... да. Ладно.

Она убежала. Буквально — развернулась и побежала по дорожке, на ходу тыкая в телефон, видимо уже пересказывая кому-то всю сцену с подробностями, которых не существовало и к обеду обрастут новыми.

Я же остался стоять на крыльце. Солнце грело, утро было хорошее, где-то в моей комнате на кровати спал кот, а может два, добавляя нарушений в список Ники. Мажор с его часами и проблемами со здоровьем ушёл. Вернётся, конечно, — такие всегда возвращаются, потому что проигрывать не умеют, а учиться на проигрышах не хотят. Но это потом. А пока — утро, солнце, и откуда-то с территории кампуса доносились звуки, которые я не слышал очень давно.

Удары. Ритмичные, жёсткие, с характерным лязгом металла о металл. Не мечи, конечно, — мечи звучат иначе, я бы не перепутал, — но что-то похожее. Тренировочная сталь.

Эх-х...

Сходить проверить что-ли?

Глава 5.

Я пошёл на звук, за столовую, в проход между двумя корпусами, и уткнулся в приземистый зал со стеклянными дверями. Чем ближе подходил, тем чётче раскладывался ритм: удар, отскок, шаг, снова удар. Звенела тренировочная сталь, причем работали парами, и судя по паузам, работали всерьёз. У новичков пауз нет, новички машут без остановки, пока руки держат.

Через стекло я заглянул внутрь: маты на полу, вдоль стены стойка с фехтовальными масками — чёрные сетчатые морды выстроились в ряд, как трофеи. У дальней стены торчал манекен, обмотанный плотной тканью, заслуженно потрёпанной. Две пары работали в центре. Длинные клинки, тупые, гнущиеся на уколе. Я толкнул дверь и встал у края матов, где положено стоять зрителю. У любого зала свои границы, и нарушать их без приглашения дурной тон в обоих моих мирах.

Изнутри ударило знакомым: запах разогретой резины от матов, кисловатый дух старого пота, въевшийся в стены за годы, поверх еле уловимая нота оружейной смазки. Втянув его носом, я едва не зажмурился от удовольствия. По опыту этот букет означал одно — здесь живут всерьёз, здесь готовятся выживать. Воздух гудел от движения: подошвы скрипели по покрытию, дыхание бойцов рвалось в такт выпадам, клинок звенел о клинок коротко и сухо, без театрального лязга. Работали чисто.

Руки зачесались сразу. Вот буквально, ладони вспомнили рукоять раньше, чем я успел это осознать. Пальцы сами сложились в захват, большой лёг поверх остальных, кисть качнулась, проверяя баланс несуществующего эфеса. Руки помнили рукоять давно и крепко, и пусть я целитель, но полевой целитель без клинка живёт примерно до первого прорыва фронта... Стоял я там, смотрел на этих ребят в масках и хотел на маты, как пьяница хочет к бару. Честно, безнадёжно и с полным пониманием последствий…

Ближняя пара разошлась, сошлась снова. Тот, что повыше, давил темпом, и совершенно зря гнал партнёра к краю: я успел увидеть, как у него после каждого выпада на полмгновения проседает левое плечо, открывая бок. Старая привычка тела, экономит силы и платит дырой в защите. На фронте за такую дыру платят дороже. Здесь же просто получишь тупым клинком под рёбра и переведёшь дух. Завидная, в сущности, роскошь.

А последствия простые. Я скосил глаза на собственное запястье. Тонкое, как у писаря. Это тело уронит тренировочный меч себе на ногу ещё до конца разминки, и хорошо если на свою.

— Смотришь или пробуешь?

Сказали слева — низко, ровно, и я повернулся. Крупный мужик, лет сорока трёх, бритая голова, спортивные штаны, через скулу тянулся шрам. Старый, аккуратный, зашитый хорошей рукой. Стоял он у стены так, что я его при входе вписал в интерьер. А это, между прочим, умение! Большие люди редко умеют стоять незаметно. Этого учили.

— Пока смотрю.

— Понимаю.

И всё. Молчание. Он следил за своими парами, я за ним. Бывший силовик, к гадалке не ходи: это читалось по стойке, по развороту плеч, по тому, как глаза держат весь зал сразу. А раз уж я в него всматривался, дар сам собрал сводку: пара старых переломов в кисти, сросшихся криво, но прочно. Переломы рабочие, ударные, такие зарабатывают не об угол шкафа. От кисти взгляд сполз ниже, к правому колену, и там нашёл лёгкий износ. В остальном машина в порядке, хозяин следит. Заправляет не чем попало, смазывает, чистит…

— Завтра в шесть, если решишь. Начинающие.

Он кивнул мне и вернулся к наблюдению. Вот и весь разговор, что мне понравилось. Человек сказал ровно столько слов, сколько требовалось, и ни одним больше. В моей прошлой жизни такие люди обычно дольше всех и жили.

Я вышел на улицу. Завтра. Точно завтра, в шесть, начинающие. Пусть моё тело пока годится только маски подносить, но вопрос решаемый. Только решать его надо сегодня.

* * *

На скамейке во дворе я устроился основательно, как штабной перед картой. Итак, по пунктам. Первое: мёд. Много, оптом, на пару недель вперёд, потому что то, что я задумал на сегодняшнюю ночь, сожрёт ману как пожар сено. Второе: травы для проекта по фитотерапии. Легенда и польза, два в одном, как говорится. Третье: деньги. Подъёмные на карте есть, но барахло афериста надо продавать, благо, есть кому. Полина, вот кто это провернёт быстрее меня и с удовольствием, попрошу завтра-послезавтра. И четвёртое, самое интересное: понять, как вообще работает это тело. По-настоящему понять, по-местному. Через боль, пот и слёзы. Кровь, если уж гулять на все деньги.

Маршрут сложился сам: рынок, потом квартира афериста за реквизитом, потом общага. Я встал и пошёл к остановке.

Автобус, к слову, дался мне куда легче, чем в первый раз. Тогда полсотни чужих болячек ввалились в голову одной кучей, а теперь я держал фильтр: мелочь и хроника мимо, реагируем только на «падает и умирает». Но в автобусе никто не падал, а умирать и подавно не собирался. Прогресс, господа. Учусь жить в этом муравейнике.

Воскресный рынок я нашёл по гулу — навесы начинались сразу за остановкой и тянулись чуть не до горизонта. Гомон толпы накрыл меня ещё на подходе: сотня голосов, перебивающих друг друга, скрип тележек, шлепок ножа по разделочной доске, звон весов. Над всем этим висел слоистый, плотный запах, его можно было резать на куски и продавать здесь же, по три за маленький, по пять за большой. Снизу шла земля и сырой картофель, поверх — копчёная рыба и парное мясо, дальше тянуло жареным луком из шашлычного угла, а в одном ряду вдруг ударяло сладким переспелым яблоком так густо, что вело голову. Я шёл сквозь это месиво и ловил себя на мысли, что на рынках двух миров пахнет почти одинаково. Жизнь, она везде жизнь.

Ряды, ящики, перекличка торговцев… И вездесущие бабушки. Целый фланг бабушек с пучками сухих трав, и одна из них отловила меня взглядом метров с пяти.

— Иди сюда, внучек! Иди-иди, чего глазами стрижёшь?

Подошёл. На прилавке лежало богатство: базилик, мята, ромашка, зверобой, пустырник, шалфей, душица. На первый взгляд, половина списка из травника Ковалёвой, который я штудировал три вечера. От пучков шёл сухой, пыльно-горьковатый дух, и каждая трава вплетала в него свою ноту: мята холодила ноздри, шалфей отдавал смолой, душица — мёдом и чем-то лесным. Я растёр между пальцами листок зверобоя, понюхал, и память Савы услужливо подсунула: кровь останавливает, раны затягивает, нервы вяжет. Толковый травник написала эта Ковалёва. Местами почти права.

Я начал перебирать пучки, и перебирал правильно: зверобой на просвет, мяту по листу, ромашку по корзинкам. Бабушка следила за моими руками с растущим интересом.

— Толковый мальчик, — хмыкнула она наконец. — Не путаешь зверобой с пижмой, как другие. Тут студенты ходят, медицинские — вот те путают.

— Учусь потихоньку, — отозвался я скромно. Всю жизнь учусь, если совсем честно. И ещё одну сверху.

— Худой ты какой... Ладно, скину тебе. Бери вот, ещё душицы, она у меня нынче хорошая.

Скинула она щедро, почти треть. Я набрал пучков на весь проект и ещё немного сверх, расплатился и двинулся к соседнему навесу, где меня уже ждали банки. Литровые, янтарные, выстроенные в шеренгу: алтайский, цветочный, гречишный. Пасечник, мужик в кепке, наблюдал за мной с прищуром человека, который покупателя видит насквозь.

Я взял на пробу с деревянной палочки. Тягучая капля сползла на язык, и я на секунду прикрыл глаза, словно наслаждаясь вкусом. Но, на самом деле, ради того, что шло следом за вкусом. Цветочный отозвался в груди тёплым толчком, крошечным, на самой грани ощущения, словно под рёбрами шевельнулся уголёк. Я попробовал гречишный, импульс пришёл слабее и темнее, какой-то землистый. Алтайский встал посередине, ровный и сытный. Интересно. Очень интересно. Значит, мана из мёда зависит от того, с какого луга его собрали пчёлы? Чем пестрее разнотравье, тем гуще отдача. Целая агрономия энергии, и пасечник о ней даже не подозревает. Запомним.

— Цветочного три литра. И гречишного литровую, для тяжёлых дней, — сказал я, наслаждаясь отголосками влившейся в меня энергии.

— Три? — пасечник одобрительно двинул кепку на затылок, от его взгляда не укрылась моя довольная физиономия. — Серьёзный подход! Будешь постоянным клиентом?

Я чуть заметно кивнул.

— …будет дешевле. И пчелиный хлеб дам, и пыльцу… Тоже берут, кто понимает.

— Я понимаю, — заверил его без капли иронии, принимая протянутую визитку.

Постоянный поставщик маны, прошу любить и жаловать. Никакой очереди, или договора кровью… Просто визитка.

На обратном пути через ряды меня перехватила вторая бабушка, незнакомая, и молча сунула в руки пирог в промасленной бумаге.

— Я... сколько с меня?

— Жуй давай, милок, — велела она. — Чой ты как из голодного края, смотреть больно!

Я побрёл к остановке, жуя пирог с капустой, с тремя литрами мёда и снопом трав под мышкой. Подозрительно хороший день — на моей памяти за такими днями обычно приходила какая-нибудь дрянь, и всё поперёк… Ну да ладно, эту привычку мы тоже будем лечить.

* * *

Подъезд встретил меня знакомой темнотой и лампочкой через этаж. Пахло пылью, кошками и чьим-то вчерашним борщом — запах, который я уже начал считать домашним, и от этого делалось слегка не по себе. Та же дверь, тот же замок, заевший на втором обороте, как всегда. Я открыл, и встал на пороге, потому что квартира стала чужой. Вот три дня назад я в ней просыпался, а теперь стоял как в музее чьей-то нелепой жизни: свечи, оплывшие разноцветными натёками, занавески со звёздами, хрустальный шар на подставке ловил тусклый свет из окна и пускал по стене дрожащее пятно. Спёртый воздух, нота воска и благовоний, давно выветрившихся, но въевшихся в обои. Декорации к спектаклю, который отыграли и забыли.

Ну что ж. Я раскрыл пакет и начал сгребать. Сначала свечи, затем огарки, они продаются как «свечи с историей», уж Полина-то придумает формулировку. Туда же стеклянный шар, с гордым ценником «Fengshui Crystal Ball, 5 юаней» на боку. Колода таро, потёртая по краям ровно настолько, чтобы выглядеть древней. Камни россыпью, целая горсть, все «энергетические» до единого. Аферист был жуликом, но реквизит подбирал с душой и пониманием дела.

В шкафу висели балахоны. Чёрный и фиолетовый, со звёздами из фольги, с широкими рукавами. Я подержал рукав в пальцах и повесил обратно. Это пусть остаётся. Есть в них что-то такое... жалкое. Помощник фокусника, которого забыли покормить.

— Прощай, парень, — сказал я квартире, в которой Сава жил, и из которой не вернулся. — Извини, что так вышло.

Закрыл за собой дверь. Ключ оставил в кармане — может, вернусь ещё. А может, и нет...

* * *

В комнате 207 всё стояло на своих местах, включая живой инвентарь. Дима сидел за ноутбуком в наушниках и на моё появление кивнул, не отрываясь от экрана. На моей кровати лежал рыжий котяра. Стоило войти, как приподнял голову, опознал, уронил обратно, выражая полное равнодушие. На подоконнике дежурил серый-полосатый, с белым пятном на груди, провожая взглядом голубей с видом коменданта, пересчитывающего нарушителей.

Я выгрузился. Три литровых банки на подоконник, вслед за первой. Серый подвинулся с явным недовольством, но уступил. Травы я разложил на столе пучками, на просушку, и стол сразу стал похож на лавку алхимика средней руки. Пакет с реквизитом отправился в угол, позже Полину уговорю продать. Хотя, что там уговаривать? Увидит хрустальный шар, и сама всё решит, любит она такое.

Закончив с делами, ощутил, как проголодался. Давешний пирожок от сердобольной старушки только разбередил богатырский аппетит. Пришлось бежать в столовую… Взял двойную порцию, с двойным компотом. Раздатчица глянула на меня, потом на двойной гарнир с двумя котлетами, потом снова на меня, но промолчала. Белок мне сегодня нужен позарез, и скоро станет ясно почему.

Путь домой выдался нелегким, но приятным. Плотный обед наполнял желудок приятной тяжестью, всё тело истомой, делая мысли медленными и ленивыми. Размышляя над превратностями судьбы и дальнейшими планами, я неторопливо доковылял до комнаты. Раздевшись, лёг на кровать рядом с рыжим и взял телефон...

В первый вечер в этом мире я лазил по сети как турист: котики, новости, «магии нет, режут железом без капли маны». Ужаснулся и закрыл. А сегодня я зашёл с другого конца. Набрал в поиске: «строение мышечного волокна».

И провалился.

Миофибриллы. Мышца состоит из волокон, волокна из нитей, нити из белков — актин и миозин, они цепляются друг за друга и тянут, как артель на канате. Вот эта тяга, которую я всю жизнь чувствовал ладонью как «волокно живое, волокно тянет» — у неё есть имя. Два имени! И схема. И стрелочки. И реклама курорта, с очаровательными ножками на переднем плане. Едва не сбившая мои мысли с истинного пути.

Встряхнув головой, чтобы избавиться от образа длинноногой красотки, я сел на кровати. Рыжий недовольно мякнул, но снова успокоился, следя за мной полуприкрытыми глазами.

Чем дальше листал, тем больше приходил в изумление. «Как растут мышцы». Микротравмы, восстановление, суперкомпенсация: тело чинит надрыв с запасом, на вырост. А чинят его, я перечитал три раза, миосателлитные клетки. Спящие клетки-ремонтники на краю волокна, которые просыпаются от повреждения, сливаются с волокном и достраивают его. Я ЗНАЛ это место! Я наощупь будил именно их, когда поднимал на ноги людей с разорванными мышцами, я называл это «толкнуть живой край раны»! А у них это в учебнике! Чуть ли не в школьном!

Кости. Остеобласты строят, остеокласты разбирают, и вместе это называется ремоделирование, когда кость перестраивается под нагрузку всю жизнь. Есть даже закон такой, Вольфа.

Сердце... С ним я притормозил и пошёл медленнее, потому что сердце — мой хлеб. Сердечная мышца особая, делиться почти не умеет, зато ритм ей задают клетки-проводники, целая проводящая система. Узлы, пучки, волокна. Сбой проводки равно сбой ритма. У этого тела как раз... та самая дрожь в ритме. Перебои, я с первого дня их чувствовал… А теперь у меня была карта, ГДЕ их искать!

Я отложил телефон и какое-то время просто смотрел в стену.

Двести лет. Целых двести лет я делал это вслепую! Лучший среди лекарей на двух фронтах, высший мастер, гений полевой работы, причём вслепую, по ощущению, по наитию, по «здесь живое, тяну сюда». А тут нашел схему, вернее, целую систему! С названиями и картинками, со всеми на свете механизмами, данными исследований, диагнозами, методами лечения. Всё это богатство лежит в свободном доступе, в стекляшке размером с ладонь, и местные листают мимо неё котиков. Даже не думая о том, какой клад.

— Хм... Дима.

Дима снял один наушник.

— У тебя есть блокнот? Бумажный?

Дима посмотрел на меня секунды две, выдвинул ящик стола, достал тетрадку в клетку, на сорок восемь листов, и протянул. И надел наушник обратно, молча. Зачем человеку в полночь бумажный блокнот, когда у него телефон в руках, его не касалось... Молчит и в душу не лезет. Редчайшее сочетание, я таких людей за обе жизни встречал штук пять, и двое из них были глухонемые.

Дальше я писал. Схема мышцы в разрезе. Волокно, нити, ремонтники по краю. Кость с зонами перестройки. Сердце с проводкой. Её я вычертил особенно тщательно, дважды. Стрелки: сюда ману, малым импульсом → будим клетки-ремонтники → белок из ужина уже в крови, материал есть → запускаем достройку с запасом. Названия выписывал в два столбца, местное и латынь. Древний язык у них красивый, звучит как заклинательный. Даже жаль, что ничего не активирует.

В какой-то момент я поднял голову. Дима с интересом смотрел на меня поверх ноутбука. Взгляд прошёлся по полной программе: на меня, на тетрадь, исписанную схемами с латынью и стрелками, на разложенные по столу пучки трав, на три банки мёда в окне, опять на меня, бормочущего «мускулюс трицепс брахии». Я почти видел, как у него в голове крутится, скрипя шестерёнками, одна-единственная мысль, которую он слишком воспитан, чтобы произнести вслух: «Сосед окончательно поехал!». Сначала балахоны со звёздами, теперь латынь в полночь над травами. Ещё бы с котами начал обсуждать какого-нибудь местного легендарного автора, и всё, пора читать заклинание призыва санитаров…

Потом он молча надел наушники поглубже, развернул кресло на четверть градуса дальше от меня и вернулся к экрану. Правильный выбор, сосед. Я бы на твоём месте поступил так же. А ещё, чисто между нами, ты даже не догадываешься, насколько ты прав про «поехал». Просто едет он совсем не туда, куда ты думаешь.

К двум часам ночи тетрадь потяжелела на пятнадцать страниц, а я поймал себя на чувстве, которое не испытывал лет сто восемьдесят: я снова первокурсник. Сижу ночью над конспектом, и мир большой, и в нём всё интересно... Эх-х. Кто бы мне сказал неделю назад.

* * *

В три часа ночи Дима спал, отвернувшись к стене. Рыжий устроился у меня в ногах, серый на подоконнике между банками, как страж сокровищницы. Я лёг на спину, закрыл глаза и развернул собственный контур.

Раньше я бы сделал просто: взял ману, влил в мышцу, скомандовал «крепни». Работает? Работает! Как лить воду в поле из ведра, что-то да вырастет. Но теперь у меня была карта поливных каналов, и живительная сила точно не растворится в песке.

Начал с ног, ведь для фехтования ноги главнее рук. Это вам любой мастер клинка скажет. Квадрицепсы, задняя поверхность, икры. Я нашёл по контуру свежие микронадрывы. Спасибо трём литрам мёда, снопу трав и пакету с хрустальным шаром, которые я сегодня таскал через полгорода. Материал для работы это тело наработало само, в процессе добычи. Дальше тонко: малый импульс в край повреждения, будим ремонтников — и вот тут я их ПОЧУВСТВОВАЛ! Впервые за всё это время почувствовал не «живой край шевельнулся», а ПОНЯЛ! Вот они проснулись, вот пошли к надрыву, вот строят новую ткань. Белок из двойного ужина расходился по крови, и я направлял его туда, где шла стройка, подвозил материал прямо к лесам.

Я работал медленно, группа за группой, и впервые за две жизни видел свою работу изнутри. Раньше я лепил в темноте на ощупь — лепишь и надеешься. Теперь я будто зажёг лампу над верстаком. Вот волокно, вот надрыв на нём тонкой светлой риской, вот по краю риски дремлют ремонтники. Капля маны, короткий, выверенный тычок, ровно столько, чтобы разбудить, и ни искрой больше. Они вздрагивали и просыпались, я почти слышал, как они переговариваются между собой, разбираются, куда идти. И шли. Стройка занималась сама, мне оставалось подвозить материал.

Больно, между прочим. Тело сопротивлялось, мышцы саднило и жгло. Семнадцать лет, оно отродясь так не работало. Вообще, судя по всему, тяжелее ложки ничего не поднимало. Икры свело первыми, потом потянуло под коленями, потом тупой жар разлился по бёдрам. Терпи, парень. Я тебе компенсирую. Мёдом.

Закончив с ногами, занялся спиной. Широчайшие мышцы, и пресс заодно, корпус в фехтовании держит всё. Потом грудь, большие грудные, толкающее усилие. На каждую группу точечно маны и усилий, по карте, ни капли в пустоту.

Сердце оставил напоследок и работал с ним отдельно, медленно, как с минным полем. Тут даже слово «прокачка» лишнее, тут основательно чинить надо. Стенки слабоваты, но главное — проводка, те самые перебои. Я шёл вдоль проводящей системы по своей вечерней схеме, узел за узлом, выравнивал, укреплял, настраивал… Ритм под моими лежащими на груди руками выправлялся, как строй после команды. Перебой... ещё перебой... ровно. Ровно! Держит, работает, не пытается сбежать из грудины.

Связки трогать поостерёгся. Вычитал вечером, что форсировать их опасно, они перестраиваются медленнее мышц, и порвать раскормленной мышцей слабую связку — классика дураков. Кости тоже подождут, про них надо ещё читать. Про мозг я даже думать пока боюсь, если честно. В нём свернешь не туда, и поминай как звали, сам своего имени не вспомнишь.

Когда я закончил, за окном уже серело. Маны ушло, я прислушался к груди — с двадцати пяти процентов до шести. Полтора часа работы, расход чудовищный, результат микроскопический... Но правильный! Направленный. Каждая капля легла туда, куда я её клал.

Двести лет я работал вслепую. Сегодня, наконец, с открытыми глазами, и ни одной капли мимо!

С этой мыслью уснул, и спал, кажется, без снов.

А в шесть утра я открыл глаза и понял, что у меня болит абсолютно всё. Ноги, спина, грудь, даже какие-то мышцы, которым я вчера внимания не уделял, заболели за компанию, из солидарности. Будто по мне всю ночь ходили, коты и слонопотамы, потом вспомнили про одну непримятую мышцу и вернулись.

Но я радовался этой боли, хорошей, продуктивной. Стройка идёт, ремонтники работают, и я теперь всё чувствовал и понимал — по пунктам, с латынью.

На животе у меня мурчал рыжий. Забрался ночью и теперь работал печкой, размеренно и басовито, как маленький котёл под давлением. Я опустил руку, зарылся пальцами в тёплый бок, мурчание прибавило оборотов. Серый с подоконника наблюдал за этой идиллией с откровенным презрением коменданта, которому подчинённый позволил себе фамильярность с гражданским лицом. Я лежал, смотрел в потолок, чувствовал, как внутри тихо гудит выстроенная за ночь стройка, и улыбался, как дурак.

Сегодня меня ждёт первый день в клубе. Шесть вечера, начинающие. Что ж... Покажу им настоящее искусство фехтования. Дрищ дрищом, а руки-то помнят.

Глава 6.

— Начинающие! Круг лёгким бегом, потом суставная. Кто опоздал, тому два круга.

Опоздал я на полминуты и честно побежал свои два круга. К концу первого стало ясно, что вечер будет познавательным: сердце, которое я ночью так старательно перебирал, стучало ровно и чисто, зато ноги после ночной стройки отзывались на каждый шаг тупым нытьём. Ремонтники внутри, надо полагать, крыли меня последними словами: хозяин, мы же ещё леса не сняли, куда ты поскакал? Терпите, ребята. Хозяину надо.

Народу на вечер начинающих собралось человек восемь. Пара студентов, мужик за тридцать с упрямой складкой на лбу, девушка с косой, убранной под сетку. Бритый руководитель стоял у стойки с масками и раздавал железо, каждому по кивку, будто пересчитывал личный состав. Когда очередь дошла до меня, он подал тренировочный меч рукоятью вперёд и на секунду задержал руку, глядя, как я его беру.

А брал я его неправильно для новичка. Захват сложился прежде мысли, глубокий, из тех, что ставят годами. Кисть довернула клинок, нашла точку баланса, качнула. Лёгкий, сантиметров на пять короче моего привычного, баланс смещён к рукояти. Игрушка, честно говоря… Но игрушка знакомая до дрожи, и ладонь по ней ныла все эти дни, как ноет старый шрам на погоду.

— Держал раньше? — бросил руководитель.

— Палки в детстве, — сказал я чистую правду. В детстве Савы наверняка были палки, у всех были.

Он хмыкнул и пошёл дальше, а я остался стоять с мечом и с очень странным чувством. Тело было чужое, тонкое, гудящее от вчерашней работы, но стоило клинку лечь в руку, и оно перестроилось само: вес ушёл на подушечки стоп, колени чуть подались, левое плечо прикрыло линию. Стойка собралась вокруг меча, как вода вокруг брошенного камня. Я даже не командовал… Два века муштры, полевых лагерей и караулов сидели глубже, чем кости. И на кости им было плевать, чьи они…

Начали с базовых уколов по манекену. Тут я старательно изображал среднего ученика: бил вполсилы, пару раз нарочно смазал. Получалось плохо, в смысле изображать получалось плохо, потому что рука после смазанного укола сама возвращалась на линию и добирала точку, раньше, чем я успевал её одёрнуть. Руководитель расхаживал вдоль строя, поправлял локти и молчал. Возле меня он задержался дольше, чем возле остальных, и ничего не поправил. Плохой признак, если кто понимает. Значит, поправлять нечего.

Через полчаса он развёл нас по парам.

— Ты и ты. — Кивок мне, кивок плотному парню лет двадцати, который среди начинающих держался ветераном: маска своя, перчатки свои, полгода стажа на лице. — Лёгкий спарринг, в четверть силы. По три укола.

Парень надел маску, отсалютовал вежливо и без интереса. Я его понимал: против него выставили дрища в казённых перчатках, какой тут интерес? Но мы сошлись, и интерес появился.

Он атаковал первым, простенько, с переносом в плечо. Хорошая атака для полугода стажа. Беда в том, что замах он начинал бедром на четверть такта раньше клинка, заранее выкрикивая свои планы, как вестовой на плацу. Убрав плечо с линии, я принял клинок в короткое парирование и тронул его в открывшийся бок. Мягко, в четверть силы, как заказывали.

— Укол, — обронил тренер от стены.

Парень сбил темп, зашёл заново, теперь аккуратнее. Финт в голову, перевод вниз. Обманка у него была честная, размашистая, я на такие перестал отвечать примерно тогда, когда его прадед пешком под стол ходил. Пропустил финт мимо, встретил перевод у самой земли и уколол в грудь на его же движении вперёд. Он сам на клинок пришёл, мне оставалось подставить.

— Укол, — повторил тренер, уже внимательнее.

Дальше парень разозлился, во всяком случае, задышал чаще и полез давить. Давил он массой и был в своём праве: массы у него было в полтора раза больше моей. Я кружил вокруг, смещался с линии на каждый его вдох, подрезал темп остановками. Он всё время оказывался развёрнут не туда, куда бил. Со стороны это, наверное, выглядело издевательством. Изнутри тоже, чего уж. Он двигался по прямым, я по дугам, которых он даже не видел. Каждое его открытие лежало передо мной, как меню в трактире: бок, запястье, снова бок, колено. Выбирай и плати.

А потом кончился я…

Техника-то осталась при мне вся, до последнего финта. Просто кончилось топливо. На сороковой примерно секунде руки налились чугуном, клинок потяжелел вдвое, дыхание сорвалось с ритма и пошло вразнос, горлом, с хрипом. Ноги поплыли, отчего очередное смещение с линии вышло на полшага короче нужного. Парень этого даже не понял, он просто ударил туда, куда бил уже третий раз, и на этот раз я там был. Клинок ткнул меня в плечо, гуманно и тупо, я качнулся и понял, что следующий обмен стою уже на морально-волевых.

— Стоп, — скомандовал руководитель.

Я стянул маску. Пот заливал глаза, сердце лупило под сто восемьдесят, честно и ровно, ни одного перебоя, спасибо ночной наладке, но било же! Руки тряслись мелко, позорно, будто чужие. Два века опыта. Сорок секунд дыхалки… Вот и весь мой баланс сил в этом мире, господа, распишитесь в ведомости.

Больше всего на свете мне хотелось кинуть в мышцы капель двадцать маны, снять молочный пожар, выровнять дыхание за три вдоха. Запас позволял: за день я отъелся мёдом с шести процентов до тридцати с лишним, ложка за завтраком, ложка после пар. Рука почти потянулась, как к фляге. Я её одёрнул. Во-первых, зал полон глаз. Во-вторых, и это главное, пусть тело нарвёт себе микротравм честно, своим горбом. Ночью будет с чем работать, материала после сегодняшнего хватит на неделю стройки. Страдай, парень! Я тебе всё компенсирую, с процентами.

Парень напротив снял маску и смотрел на меня странно. В глазах у него боролись два чувства: он мне влепил укол и вроде победил, но три предыдущих раза его разобрали на запчасти, вежливо и по описи, и это читалось у него на лице яснее всего остального.

— Ты где так?.. — начал он.

— Повезло, — выдохнул я, потому что на длинные фразы дыхания уже не отпускалось.

До конца тренировки в пары меня больше не ставили. Гонял по стойкам и перемещениям вместе со всеми, и я честно умирал на приставных шагах, что твой первогодок. К концу второго часа ноги держали меня из чистого упрямства. Зато душ в раздевалке я оценил как явление культуры: горячая вода по требованию, без дров и котла, и никто не орёт, что вода только для раненых. Удивительный всё-таки мир… Магии нет, а чудеса на каждом шагу.

Когда я, воняя чужим казённым мылом, вышел в зал, бритый складывал маски в стойку. Он глянул на меня поверх стойки и мотнул головой: подойди. Я подошёл.

— Где учился? — спросил он ровно, как спрашивают время.

— Нигде. — Я пожал плечами и выдал заготовку, вылежавшуюся ещё с обеда: — Генетическая память, наверное. Род у нас такой. Прадед фехтовал, дед фехтовал.

Он молчал и смотрел. Взгляд у него был профессиональный, из тех, под которыми врут только очень глупые люди. Я не врал. Даже преуменьшал: в роду у меня фехтовал в основном я сам, просто очень, очень долго…

— Сколько тебе?

— Семнадцать.

Пауза. Длинная, весомая, со шрамом.

— Нет.

— Что нет?

— У тебя не школа семнадцатилетнего. — Он взял из стойки маску, повертел, поставил обратно, будто ей место искал, а искал он слова. — Стойку так не ставят за полгода. И за пять лет не ставят. Ты головой решаешь позже, чем корпус уже сделал. Такое бывает у мужиков за сорок, которые всю жизнь в зале. У тебя школа старше, чем ты.

Он не спрашивал, поэтому и отвечать было не обязательно. Я развёл руками: мол, сам удивляюсь, наследственность загадочная штука. Он ещё секунду подержал меня взглядом, потом кивнул своим мыслям.

— Вторник, четверг, в шесть. Дыхалку тебе строить с нуля. Остальное... — он усмехнулся коротко, одной стороной лица, там, где шрам, — остальное постараюсь не испортить.

Всю дорогу до общаги я улыбался, как дурак, второй день подряд. Тело ныло каждым волокном, ноги на лестницах подкашивались, в животе выл голод на двойную порцию, и всё было прекрасно. Меня зацепило. Его зацепило. Зал пах правильно, железо звенело правильно, и в этом мире у меня теперь было место, где руки при деле.

На крыльце общаги сидел кот.

Чёрный, худой, с белыми лапами, будто в носках по случаю визита. Сидел ровно посреди верхней ступеньки, хвост обёрнут вокруг лап, и смотрел на меня так, словно это я опоздал на назначенную встречу.

— Когда ты успел? — спросил я его. — Я тренировался два часа.

Кот не ответил. Он встал, боднул моё колено в порядке оформления документов и просочился в дверь вместе со мной, между ног, профессионально, как будто всю жизнь только это и репетировал. На вахте, по счастью, было пусто, так что до двести седьмой мы дошли уже вдвоём. Точнее, я дошёл, а он меня конвоировал.

В комнате чёрный первым делом обошёл периметр, обнюхал угол с пакетом афериста, чихнул на него и вспрыгнул на мою тумбочку с видом принимающего дела. Рыжий на кровати приоткрыл один глаз, оценил пополнение и глаз закрыл: не его смена. Серый на подоконнике, с белым пятном на груди, повернул голову и обдал новенького таким взглядом, что я почти услышал: «Третий за неделю. Довольствие не резиновое, докладываю».

— Дима, — объявил я. — У нас третий кот.

Дима снял наушник, покосился на тумбочку, потом на меня.

— Коты? — Он подумал. — Ну-у, может, ты пахнешь чем-то.

И надел наушник обратно. Железный человек. Ничто не выведет его из равновесия, я почти завидовал.

Вопрос с котами следовало признать открытым и отложить, потому что на вечер у меня была запланирована коммерция. Взяв из угла пакет с реквизитом, я пересёк коридор и постучал в двести восьмую. Дверь распахнулась раньше, чем я закончил второй удар.

— О! Сав! А я как раз... — Полина увидела пакет, и глаза у неё сделались как у того кота при виде сметаны. — Что там?

— Наследство от прошлой жизни, — сказал я и снова не соврал ни на грош. — Надо продать. Поможешь?

Через минуту содержимое пакета было разложено на её кровати. Полина нарезала круги, потирая ладони, как полководец над картой чужой столицы. Свечи с цветными натёками, горсть «энергетических» камней, потёртая колода таро, хрустальный шар на пластиковой подставке.

— Так, — сказала она голосом, которым объявляют мобилизацию. — Шар. Шар это золото. Свечи продаём как винтажные, ручное литьё, смотри, какие натёки, это же фактура! Камни наборами по семь штук, семь это сакральное число, поштучно их никто не возьмёт, а набором... Таро! Потёртое! Это же прекрасно, что потёртое, потёртое значит НАМОЛЕННОЕ!

— Поля, это стекло, — осадил я и повернул шар боком, где красовался ценник: «Fengshui Crystal Ball, 5 юаней».

— ТССС! — Она зашипела, как проколотая, выхватила шар и ногтем содрала ценник одним движением, отработанным до подозрительного. — Никому. Больше. Это. Не показывай.

Дальше начался спектакль, на который я, честно говоря, купил бы билет. Полина реквизировала у себя же чёрный шарф, задрапировала табуретку, выставила шар, полукругом разложила свечи, одну зажгла для, цитирую, атмосферы, погасила верхний свет и минут десять ползала вокруг с телефоном, снимая под углами, о существовании которых я не догадывался. Потом села, поджав ноги, и застучала по экрану со скоростью полкового писаря под артобстрелом.

— «Винтажный хрустальный шар для практик. Коллекционное состояние. Из личного собрания практикующего мастера», — зачитывала она вслух по мере написания. — «Причина продажи: мастер завершил практику».

— Мастера завершили табуреткой, — уточнил я.

— Вот и я говорю, завершил! Так, теперь свечи... «Свечи с историей, ручная работа, каждая горела на настоящих сеансах»...

Врала ли она? Вот что интересно: почти нет. Каждое слово по отдельности было правдой. Шар действительно из личного собрания, сеансы действительно были настоящими, в смысле настоящими сеансами вранья. Из этой девочки вышел бы великолепный интендант. Или очень дорогой адвокат.

Объявления улетели в три чата и на две доски, и началось. Телефон у Полины зазвякал через четверть часа и дальше звякал весь вечер. Она торговалась в переписке, как виртуоз: где-то держала паузу в сорок минут, «чтобы дозрел», где-то сбрасывала сотню «только сегодня и только вам», где-то писала «на него уже смотрят двое», и двое действительно смотрели, я и чёрный кот, который припёрся за мной и сидел теперь на её подоконнике.

Первый покупатель приехал в девятом часу, за шаром. Женщина в летах, в павловопосадском платке, с глазами человека, который твёрдо решил наладить личную жизнь через хрусталь. Полина спустилась к ней с шаром, завёрнутым в тот самый чёрный шарф, а вернулась через десять минут, приплясывая, и веером развернула купюры.

— ТРИ ТЫ-Ы-ЫСЯЧИ!

— За стекло.

— Она сама решила, что антиквариат! — Она рухнула на кровать и заболтала ногами. — Я вообще молчала! Я только сказала, что мастер больше не практикует, а она такая: «Чувствую, в нём сила». Сав, В НЁМ СИЛА! Пять юаней силы!

Я прислушался к себе на предмет совести. Совесть, потрёпанная двумя войнами, сообщила, что женщина ушла счастливая, шар честно круглый, а деньги пойдут на уплату долга, и отвернулась к стенке. Не самый строгий у меня контролирующий орган, зато с боевым опытом.

К полуночи ушли таро, их забрала пара студенток с третьего этажа, хихикая и рассматривая меня почему-то дольше, чем колоду. К полудню следующего дня, пока я отсиживал пары и вполуха слушал про углеводы, Полина распродала свечи поштучно и оба «сакральных набора» камней, причём последний с наценкой «за лунную чистку». Вечером она торжественно высыпала мне на кровать всю выручку, отказалась от комиссии, взяла контрибуцию шоколадкой и уселась смотреть, как я считаю.

Восемь тысяч четыреста. Я отсчитал восемь, ровно, и убрал в конверт, найденный среди бумаг афериста. На конверте его же рукой было выведено: «Сидоренко, до пятнадцатого». Пятнадцатое, судя по датам в переписке, миновало месяца полтора назад.

— А это кому? — Полина, разумеется, заметила. Полина замечала всё, у неё это работало само.

— Долг. Не мой, но теперь мой.

Она посмотрела на меня секунды три, склонив голову, и в глазах у неё мелькнуло то самое внимательное, взрослое, что мелькало уже пару раз, когда она забывала играть ураган.

— Ты странный, Сав… — сказала она наконец. — Но типа в хорошем смысле.

Адрес Сидоренко нашёлся в той же переписке: гаражный кооператив за трамвайным кругом, бокс двадцать шесть, «буду до восьми». Доехал я за сорок минут и по дороге дожевал плюшку, чтобы не извиняться на голодный желудок, это никогда хорошо не выходит.

Бокс двадцать шесть я отыскал по распахнутым воротам и свету изнутри: на крюке висела лампа-переноска, роняя жёлтый круг на бетон. Под задранным капотом старенькой легковушки копался мужик лет пятидесяти, жилистый, в промасленной спецовке. Я постучал костяшками по железу ворот.

— Занят, — буркнул он, не разгибаясь.

— Я на минуту. Вы Сидоренко?

Он разогнулся и повернулся, вытирая руки ветошью, и по мере того, как свет переноски дотягивался до моего лица, его собственное каменело слоями: узнавание, потом злость, потом усталая, старая злость, которая хуже свежей.

— Ты, — процедил он. — Явился. Ну?

— Восемь тысяч. — Я протянул конверт. — Ваши.

Он конверт не взял. Он смотрел на него, как на гранату с выдернутой чекой, и желваки у него ходили.

— Чего? Какой ещё?..

— Долг. Я вам должен был восемь, срок вышел полтора месяца назад. Здесь всё. — Конверт висел в воздухе между нами, и я добавил, коротко, потому что длинно тут было бы враньё: — Извините, что заставил ждать. Некрасиво вышло.

Сидоренко взял конверт двумя пальцами, заглянул, большим пальцем прошёлся по срезу купюр. Пересчитал, не стесняясь, дважды. Поднял на меня глаза, и злость в них уже не держалась, ей стало не за что цепляться. На освободившееся место медленно вползало недоумение.

— Ты ж... — Он поискал слово, повертел его и выдал: — Ты ж скользкий был, как мыло в бане. Я ж думал, всё, плакали деньги. Зинке своей так и сказал: считай, спалили.

— Был, — согласился я. — Больше не буду.

Он хмыкнул, недоверчиво, но конверт убрал во внутренний карман спецовки, а это в переговорах жест окончательный, как подпись.

— Ну... бывай тогда, что ли. — И уже мне в спину, когда я развернулся: — Слышь! А чего это ты?.. Ну... того. Исправился?

— Табуреткой прилетело, — ответил я честно через плечо. — Помогло.

Обратно я шёл пешком до самого трамвая и не спешил. Вечер стоял тёплый, у гаражей пахло полынью и разогретым за день железом, где-то за боксами переругивались двое насчёт карбюратора, беззлобно, для удовольствия. Внутри у меня было ровно и хорошо. Имя этому чувству я подобрал не сразу, потому что оказалось оно старое, редкое: закрытый тыл. Один долг из трёх погашен, руками, честно, в глаза человеку. Минус восемь. Остались Козловы с их пятью и Андреева с двенадцатью, и это уже терпимо, обычный план работ. С планом работ я жить умею, я с ним, собственно, обе жизни и прожил.

Телефон зазвонил на подходе к трамвайной остановке.

Номер был подписан ещё аферистом, коротко и странно: «Козлов». Я секунду смотрел на экран. Лёгок на помине, дед… Пирожки у него, что ли, опять? Зинаида Петровна грозилась курником...

Я принял вызов.

— Савелий. — Дед заговорил тяжело, и никаким курником там даже близко не пахло. Так говорят люди, которые полдня решались набрать номер. — Завтра сам зайду. Поговорить надо.

— А что...

— Не по телефону, — отрезал он. И, помолчав, добавил тише, и я сбавил шаг: — Про тебя разговор. Про то, что с тобой тогда... случилось.

И положил трубку.

Глава 7.

Телефон дёрнул меня из полудрёмы одним коротким звонком, будто трубке не терпелось выложить главное и сбежать. Я нашарил её, приложил к уху. Оттуда, вместо «здравствуй», прилетело:

— Выходи. Стою внизу. С вещами.

Голос деда Козлова я узнал со второго слова, а вот про вещи уточнить не успел, потому что он бросил трубку с той же скоростью, что и вчера. Похоже, у человека была твёрдая жизненная позиция: телефон существует, чтобы сообщать факты, а разговоры разговаривать положено лицом к лицу. Уважаю. У нас так связные работали, только у тех ещё голуби были.

Я сунул ноги в кроссовки, покосился на кроватный гарнизон: рыжий спал в ногах, чёрный в белых носочках оккупировал стул, серый с подоконника проводил меня взглядом дежурного, отмечающего убытие личного состава, и потопал вниз. По дороге прикидывал варианты. Дед с табуреткой, «дело есть», явился лично через полгорода. Либо бабке стало хуже, и тогда плохо, либо... либо второго варианта у меня не находилось, и от этого под ложечкой посасывало. Лечил я её на бегу, в первый свой день, на ощупь и в чужом теле. Если там что-то поехало, исправлю, конечно, но неприятно…

Дед обнаружился у крыльца. Стоял он основательно, как памятник эпохе, в пиджаке поверх свитера, несмотря на тёплое утро, и с двух сторон от него на ступеньке размещался груз: пузатая авоська, из которой выпирали промасленные бумажные свёртки, и объёмистый пакет, из которого торчал угол чего-то клетчатого. Я первым делом прогнал по нему диагностику, дурная привычка, зато успокаивающая: давление повышено, но для его лет терпимо, колени изношены, в правом плече старое воспаление от работы руками. Ничего нового, ничего острого. Уже легче.

— Доброе утро, — поздоровался я. — Как жена?

Дед зыркнул на меня из-под бровей. Брови у него были выдающиеся, ими можно было подметать плац.

— Плясала вчера, — сообщил он таким тоном, каким докладывают о прорыве канализации. — Под телевизор. Двадцать лет от табуретки до окна за полчаса ходила, за стенку держалась. А вчера — плясала. Соседка зашла, так они вдвоём... это... — он пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слово, — в общем, вдвоём.

Внутри у меня отпустило, тихо и сразу. Значит, держится… Значит, суставы, которые я тогда собирал по наитию, торопясь и молясь всем богам сразу, встали как надо и стоят. Двадцать лет она ходила от табуретки до окна. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Убирать улыбку не стал.

— Это хорошо, — согласился я. — Пусть пляшет. Только пусть первое время не с приседаниями, колени ей я укрепил, но им нужно время нарастить своё.

— Скажу, — дед покряхтел, потоптался и выдал главное, глядя куда-то мне за плечо: — Заявление я забрал. Ещё на той неделе ходил, участковый мне тогда мораль читал, мол, в сказки верю. Тьфу. Сказки. Я эту женщину сорок восемь лет знаю, я её походку со спины на слух отличаю. Какие сказки!

Он полез во внутренний карман пиджака, добыл сложенный вчетверо листок и сунул мне. Я развернул. Написано было от руки, крупно и с нажимом: «Я, Андреева В. С., получила от Козлова Н. П. двенадцать тысяч рублей в счёт долга Денисова С. И. Претензий не имею». Подпись, число, всё честь по чести.

Перечитав бумажку дважды, я вскинул глаза на деда. Двенадцать тысяч… Самый тяжёлый кусок из наследства афериста, который я планировал закрывать неделями, лежал у меня в руках погашенным, с подписью и без претензий.

— Зачем? — спросил я просто.

— Бабка сказала, — дед произнёс это как ссылку на устав. — Мы, говорит, должны. За то, что хожу. Пять тыщ наших забудь, а Андреевой отдай, она женщина скандальная, затаскает парня. Я говорю — да он жулик, шар у него стеклянный, свечки. А она мне... — дед скрипнул зубами, явно цитируя по памяти дословно: — «Жулик мне ноги вернул, а ты сорок лет обещаешь полку прибить». И всё. Спорить бесполезно, я и не спорил. Себе дороже.

Я стоял с распиской в руке и быстро раскладывал в голове бухгалтерию. Козловы закрыты лечением. Андреева закрыта дедовыми деньгами. Заявления забраны. Одно касание в первый день, полторы минуты работы с чужими суставами, и оно только что погасило два долга разом. Лечение как инвестиция, с доходностью, которая не снилась ни одному меняле обоих моих миров. Запомним.

— Я вам верну, — пообещал я. — Двенадцать тысяч. Не сразу, но верну.

— Ты мне поговори ещё, — дед насупился так, что брови сошлись в одну линию обороны. — Жене возвращай. Здоровьем. Чтоб плясала. — Он помолчал и добавил с застарелой досадой: — Табуреткой надо было раньше... Гляди какой шустрый вырос, деньги, расписки... Я ж думал, всё, убил дурака…

— Крепкая была табуретка, — отозвался я с уважением. — До сих пор помню.

— Новую купил, — буркнул дед. — Та сломалась.

Об кого сломалась, мы оба уточнять не стали, тема была деликатная. У него в кармане зажужжало, дед вытащил кнопочный телефон, глянул на экран и приложил к уху с обречённостью человека, который заранее знает, что разговор будет длиннее, чем ему хочется.

— Да, Зин. Стою. Отдаю уже, — из трубки энергично затараторили, дед страдальчески завёл глаза к небу. — Да помню я про плед! Вот он, в пакете... Да не мял я его!.. — трубка прибавила громкости, так что до меня долетело чёткое, командирское: «Молчи и плати, если чего попросит!» Дед заскрежетал зубами почти вслух. — Всё. Всё, сказал. Целую. — И убрал телефон с лицом человека, вышедшего из-под артобстрела.

После чего перевалил ко мне авоську и пакет, по-прежнему глядя мимо.

— Это, значит... пирожки. С капустой и с яйцом. Варенье ещё, смородина, сама варила. И плед вот, — он выговорил это слово с отвращением, как чужеземное. — Сказала: в общаге холодно, парень худой, заболеет — она огорчится. А когда она огорчается, Савелий, — тут он впервые посмотрел мне прямо в глаза, и во взгляде была вся глубина сорока восьми лет совместной жизни, — огорчаются все.

— Передайте спасибо, — я принял груз. Авоська оттянула руку основательно: пирожков там было на отделение солдат. — И скажите, что я не худой. Я в процессе роста.

Дед хмыкнул, оглядел меня с головы до ног, как жердь, которую собираются пустить на черенок, и оставил своё мнение при себе. Развернулся, сделал два шага, остановился. Постоял. Обернулся вполоборота.

— Если опять чего... — он пожевал губами. — Ну, заявление там, или прижмут... Заходи. Без табуретки приму.

И зашагал к остановке, прямой, как штакетина, не дожидаясь ответа. Я смотрел ему в спину и думал, что в моём мире за такими стариками ходили ученики и записывали каждое слово. Здесь он сам донёс двенадцать тысяч чужого долга через весь город, потому что жена велела, и ещё стеснялся пледа…

Наверху меня ждала комиссия по приёмке гуманитарной помощи в составе трёх хвостов. Рыжий опознал пирожки сквозь бумагу за три метра и включил мурчание авансом, серый переместился с подоконника на стол для лучшего обзора, чёрный сделал вид, что происходящее его не касается, но уши развернул. Дима из-за ноутбука покосился на авоську, на плед, на меня.

— Бабушка? — спросил он.

— Чужая, — честно признался я. — Но уже почти своя.

Дима кивнул с пониманием — у него самого банки с вареньем от мамы стояли под столом стройной шеренгой — и вернулся в наушники. Плед я развернул и стал расправлять поверх одеяла. Тяжёлый, плотный, он ложился неохотно, сбиваясь в тугие складки под рукой. Клетчатый, красное с зелёным. И пах чужим домом: печкой, сушёными яблоками и немножко валокордином. Чёрный кот немедленно спрыгнул со стула, обошёл кровать по периметру, обнюхал угол пледа с дотошностью таможенника и уселся рядом, положив морду на лапы. Смотрел он оценивающе, взгляд этот я уже выучил: имущество бралось на карандаш.

— Даже не думай, — предупредил я. — Это стратегический резерв.

Кот моргнул, медленно и снисходительно, как умеют только коты, да и старшие офицеры.

Пирожок я съел ещё стоя, второй уже сидя, а на третьем меня застал звонок. Номер на этот раз был знакомый, я его на всякий случай сохранил ещё после визита в мою бывшую квартиру: участковый.

— Денисов, — Дронов заговорил буднично и утомлённо, на заднем плане что-то шелестело, наверняка та самая папка, где половина страниц вверх ногами. — Так. Докладываю обстановку. Заявления забраны, все три. Долги погашены, расписки есть. Дело я закрыл. — Пауза, шелест. — Молодец. Не ожидал, честно скажу. Обычно ваш брат пропадает, а потом я его по подвалам ищу.

— Спасибо.

— Не за что спасибать, — отрезал он. — Живи давай. Учись. И не попадайся мне больше.

— Постараюсь, — обронил я.

В трубке повисла пауза, короткая, но выразительная. Я прямо видел, как он там, на другом конце, поднимает глаза от папки.

— Денисов. Я сказал — НЕ ПОПАДАЙСЯ! «Постараюсь» — это когда бросают курить. А ты — не по-па-дай-ся.

— Так точно, — вырвалось у меня раньше, чем я прикусил язык.

— Вот это другой разговор, — с неожиданным удовлетворением заключил он и повесил трубку, кажется, так и не заметив, что семнадцатилетние детдомовцы обычно отвечают иначе.

Телефон я положил на стол и какое-то время сидел, прислушиваясь к себе. Внутри было непривычно просторно… Я достал тетрадку, открыл страницу со списком грехов прежнего хозяина и вычеркнул одной чертой Козловых, второй Андрееву, а рядом с пометкой про заявления поставил жирную галку и написал «закрыто, Дронов». Осталось четыре строчки, и ни одна из них больше не пахла протоколом, там дальше шли долги другого сорта, до которых полиция не дотягивалась. Неделю назад мне досталось это тело, три заявления и двадцать пять тысяч долга. Сегодня — тело, которое я уже начал перестраивать под себя, чистая совесть перед законом и авоська пирожков. Темпы наступления приличные, оценил бы любой штаб.

А ещё у меня был план на ночь, и к нему следовало подготовиться днём, поэтому между парами и вечером я сидел в телефоне и читал про соединительную ткань. Так же, как когда-то трофейные трактаты: с карандашом, с тетрадкой, возвращаясь по три раза к одному абзацу. Потому что вчерашний вечер в клубе расставил приоритеты лучше любого наставника: мышцы я растил, сердце чинил, а связки, на которых всё это хозяйство держится, стояли нетронутые, семнадцатилетние, тонкие. Раскормить мышцу и порвать под ней связку — классика дураков, я сам это вычитал и сам чуть было не наступил.

Выяснилось следующее. Связка состоит из коллагена, белковых канатов, уложенных плотными пучками. Строят эти канаты клетки по имени фибробласты, неторопливые ткачи, и вот тут крылась главная засада: кровоснабжение у связок скудное. В мышцу кровь хлещет рекой, тащит материал и рабочих, потому мышца и отзывается на тренировку за дни. А к связке ведёт тонкий ручеёк, и всё, что ей нужно для перестройки, доставляется по чайной ложке. Оттого они и растут месяцами. Отложив телефон, уставился в потолок. Ручеёк, значит. А если ручеёк расширить? Маной подстегнуть кровоток точечно, к самой связке, и туда же, малым импульсом, разбудить ткачей, как я будил мышечных ремонтников? Материал подвезём, рабочих растолкаем, а дальше пусть строят сами, по своим чертежам. Медленно, по миллиметру. Форсировать нельзя, канат, сплетённый наспех, рвётся первым, это правило одинаково везде.

К ночи резерв дополз до сорока процентов — спасибо цветочному мёду, которым я подъедался весь день. Дима уснул, отвернувшись к стене, рыжий занял позицию у меня в ногах, чёрный, пользуясь темнотой, всё-таки перетёк на угол пледа. Я сделал вид, что не заметил, потому что стратегический резерв тепла работал теперь в обе стороны. Я лёг на спину, накрыл ладонями колени и развернул контур.

Сначала осмотр. Колени: связки-стабилизаторы, крестообразные внутри сустава, боковые по краям, все родные, целые, но тонкие, как шнурки на парадных сапогах. Для ходьбы годится. Для фехтования, где вся работа идёт с выпадов, со смены направления, с доворота на опорной ноге, какие это связки, одни извинения. Голеностопы того же качества. Понятно, почему вчера на перекатах стопы у меня подламывались внутрь: сустав держался на честном слове.

Я начал с правого колена. Нашёл ручеёк кровотока, тонкую сеточку сосудов вокруг связки, и мягко, самым малым усилием, попросил её раскрыться. Тепло отозвалось не сразу, глубоко под чашечкой набухло, налилось, будто внутрь сустава положили грелку. Пошло! Теперь ткачи. Я опустил импульс ниже, к самим волокнам, и тронул легонько, как трогают плечо спящего часового, которого не хочется пугать. Фибробласты просыпались нехотя, совсем иначе, чем бойкие мышечные ремонтники. Те вскакивали по тревоге, эти поднимались, как старые мастера: куда торопиться, канаты за ночь не плетутся. И правда не плетутся. Кровоток я держал раскрытым, подгонял по нему материал и чувствовал, как стройка тлеет ровным, медленным жаром, которого хватит на дни. В мышце в такие минуты всё вспыхивало пожаром.

Больно было по-новому. Мышечная боль вчера жгла и саднила, честная боль надорванного волокна. Эта тянула изнутри сустава, глухо, ныло под чашечкой и в голени, как ноет зуб, до которого не дотянуться языком, и я знал, что это надолго: связка перестраивается неделями, и все эти недели она будет вот так зудеть на каждом шагу, крепатура без выходных. Терпи, парень… Зато через месяц твои колени перестанут быть столь ничтожными.

Мышцы после связок показались лёгкой прогулкой. По ногам вчерашняя тренировка рассыпала микронадрывы щедро, как сеятель, квадрицепсы, икры, задняя поверхность — всё в мелких светлых рисках, идеальный материал. Ремонтники вскакивали от первого же импульса, белок из двойного ужина и трёх пирожков уже гулял по крови, мне оставалось развозить его по стройкам. Отлаженная работа, вторая ночь по одной карте, я даже позволил себе работать чуть быстрее.

Сердце оставил напоследок, как и в прошлый раз. Положил обе ладони на грудь, прошёл вдоль проводки, узел за узлом, по вычерченной в тетрадке схеме. Там, где три ночи назад дрожало и сбивалось, теперь стояло ровно, мой ремонт держался, и я закреплял его, а не чинил: проглаживал каждый узел, как проглаживают шов, снимал остатки старой дрожи, учил ритм не сбиваться на нагрузке. Сорок секунд дыхалки вчера — это ведь и сердце тоже, и в четверг оно у меня отработает дольше.

Когда я разжал контур, за окном стояла глухая предрассветная синь. Я прислушался к резерву: восемь процентов. С сорока. Связки жрали ману, как раненый гвардеец — бульон, при том что видимого результата не было вовсе: ни силы, ни объёма, только глубокий зуд в четырёх суставах и обещание. Мышцы — послушный народ, дай белок и команду, к утру доложат об исполнении. А связки... Связки — это как ремонтировать мост, по которому продолжают ехать телеги: перекрыть движение нельзя, менять канаты можно только по одному, и любая спешка кончается обвалом вместе с обозом. Самая медленная работа из всех. И самая важная, потому что мост — это то, на чём стоит вообще всё.

Я дотянулся до банки на подоконнике, зачерпнул ложку мёда, подержал во рту, чувствуя, как тёплый толчок расходится из груди. Двенадцать процентов. Ложку я честно заработал. Рыжий перебрался с ног на живот, утвердился и запустил мотор, чёрный на углу пледа даже ухом не повёл, освоился, оккупант. Я лежал под чужим тяжёлым пледом, пахнущим печкой, с котом на животе, с гудящими коленями, и засыпал с чувством человека, у которого впервые за две жизни все долги посчитаны и почти все закрыты. Ещё бы резерв развить...

Разбудил меня телефон, коротко звякнув. За окном было утро, серое и раннее. Я нашарил трубку и поднёс к глазам. Сообщение, номер не записан, но подпись не требовалась. Стиль узнавался с первого слова, скупого, как выстрел:

«Завтра в клуб к пяти. До остальных. Есть дело.»

Я сел на кровати. Рыжий скатился с живота и выразил протест. Разговор. До остальных… С человеком, который вчера бросил мне в лицо, что моя школа старше меня, и поленился копать.

Похоже, он всё-таки решил взяться за лопату.

Глава 8.

«Завтра в клуб к пяти. До остальных. Есть дело». Так было в эсэмэске. Без пяти пять я взялся за стеклянную дверь клуба, а она подалась сразу, хотя в этот час её обычно держит замок. Ладонь я задержал на холодном стекле и глянул вниз, на замок. Язычок утоплен, дверь просто прикрыта. Открывали изнутри, а запирать за собой не стали. Внизу, в коридоре, из трёх ламп горела одна.

Пришла эсэмэска вчера, с незнакомого номера, хотя подписи там и не требовалось, потому что стиль узнавался с первого слова. И весь четверг я исправно ждал продолжения, а его так и не последовало. Вечернюю тренировку он отвёл ровно так же, как всегда, погонял всех по кругу, поправил мне локоть на третьем подходе и на выходе кивнул, будто никакой эсэмэски и не было. «До остальных» я тогда прочитал по-простому. Приду на час раньше группы, поговорим о деле. Ага, только вот сегодня как раз пятница, а по пятницам общих занятий вовсе не бывает.

Вниз я сползал по ступеням, держась за поручень, потому что бёдра после вчерашнего гудели ровно и тяжело, а колени я всю ночь перестраивал по миллиметру и трогать их лишний раз не хотел. Из зала на стену впереди падала полоса света, узкая и тёплая, а тишина за ней стояла обжитая, тёплая, с чьим-то дыханием внутри. Ещё с лестницы я различил две лампы над стойками с клинками, а дальше свет не доставал. Остальное приходилось добирать по памяти да угадывать в серой мути. Маты лежали внахлёст, как всегда, у стены громоздились запасные рулонами, а на самом краю света торчал манекен в стёганке. Зашитый бок его читался даже отсюда. Шов косой, через край, наспех, из-под стежков лез серый ватин. Целитель во мне немедленно поморщился, ведь за такой шов на живом человеке я бы этому неумехе руки оторвал. Стойку с масками темнота съела целиком, так что проверить, все ли они на месте, у меня не вышло.

Стоило мне остановиться в трёх шагах от порога и послушать зал, как фронтовая часть головы проснулась сама. Ещё не решив, надо ли оно мне, я уже раскладывал обстановку по полкам: дверь за спиной открыта, вторая, служебная, в дальнем углу и наверняка закрыта, свет включён с рубильника у входа, значит, тот, кто открывал, внутри. Мне случалось входить в помещения, где могло оказаться что угодно. В половине случаев оказывалось, так что пугаться я не собирался. Но раз уж меня позвали в пустое здание и оставили дверь открытой, я хотя бы посмотрю по сторонам. Диагностика при этом молчала. Радиус у неё короткий, шагов на пять, а я успел привыкнуть, что она бубнит мне под руку без остановки, разбирая на суставы каждого встречного. Тут ей впервые не за кого было взяться. Легче от этого почему-то не стало… Наверху кто-то прошёл в уличной обуви, простучало наискось и стихло; дом над подвалом жил себе дальше и до меня ему дела не было. Куртку я скинул на лавку у входа и двинулся вглубь, не торопясь, по краю матов, где меньше пружинит.

Свистнуло. Коротко, наискось, из темноты правее манекена, и раньше, чем я успел испугаться, мои руки уже вскинулись навстречу. Ладонь легла точно на рукоять, минуя лезвие, большой палец вытянулся вдоль гарды, кисть довернула клинок остриём от себя, гася вращение. Оружие легло в руку так плотно, будто я его положил туда сам.

Секунду я стоял и хлопал глазами, а сердце спохватилось с опозданием на полтакта и застучало вдогонку. Хм-м… А если бы из темноты летел пирожок? Поймал бы, надо думать, за хвостик и развернул начинкой к себе.

От дальней стены отделилась тень, вышла в свет. Первым делом я нашёл взглядом клинок в опущенной руке, уже потом стёганку и маску. Под стёганкой сложения было не прикинуть, зато плечи читались отлично, а шёл человек мягко, с пятки на носок, глядя перед собой и ни разу не задев мат краем подошвы.

Говорить он не стал, просто пошёл на меня длинным шагом. Первый же удар полетел мне в голову с такой скоростью, что я понял главное. Обозначать сегодня никто ничего не собирается.

Вот тут я и сделал то, чего в этом мире не делал ни разу.

Убрал себя. Спихнул сознание на второй план, оставив на первом голые инстинкты.

Это делается одним движением воли, как задувают свечу: гасишь верхний свет, тот самый, которым думаешь и осторожничаешь, и остаётся голое тело со всем, что в него вбито. Тело у меня семнадцатилетнее и недокормленное, а вбиты в него две мои жизни.

Дальше пошло картинками. Пластик щёлкнул о пластик, толчок отдался в руку до локтя. Мой клинок съехал по его клинку к самой гарде и там завяз; я вывернул кисть, снял давление плечом и ушёл вбок, подошва прошуршала по мату. Он достал меня по предплечью, вскользь, так что рука занемела до мизинца. Укол в бедро он подставил себе сам, принял на мышцу, коротко хекнул. Сетка маски близко, чужое дыхание за ней громкое и мокрое.

Голова молчала. Остались руки, ноги и пол.

Знание лежало ниже мыслей и было простым, как вес собственной ладони: он слабее. Замах у него начинается от плеча. Плечо каждый раз говорит на полтакта раньше клинка. После связки он опускает острие, и в третий раз опустит снова.

Он повторился. Я вошёл внутрь его связки, поймал момент, когда острие пошло вниз, ткнул в открытый бок и попал, а осознал это уже после того, как отскочил.

Он озверел и попёр напролом, размашисто, тяжело. Вот тут и началась работа. Я отдавал шаг, отдавал второй, парировал у самой гарды, потому что на сильную часть клинка сил ещё хватало, а на широкие уходы уже нет. В глаза мазнуло светом лампы над стойками. Спина упёрлась в стену, которой я тут не ждал. Пришлось уходить вдоль неё боком, царапая лопатками штукатурку.

Лёгкие драло сухо и горячо, предплечья деревенели, пальцы на рукояти держали больше упрямством, чем силой. Ноги перестали поспевать за тем, что я им приказывал. Клинок потяжелел, потом потяжелел ещё раз…

Он тоже сдавал, дышал уже открытым ртом, слышно на весь зал. Два удара подряд вышли медленнее предыдущих, а третий он не довёл вовсе, остановил на середине и опустил руку.

Мы стояли в двух шагах друг от друга и хрипели.

И вот тогда во мне снова зажёгся свет.

Он стянул маску левой рукой, не выпуская клинка из правой, и уронил её под ноги. Бритая голова, мокрая от пота, шрам поперёк скулы, по которому медленно ползла капля. Диагностика вернулась вместе со мной и тут же взялась за него, потому что деликатности у неё отродясь не водилось. Сердце гнало под сто пятьдесят и сбавлять не спешило, колени изношены оба, правое заметно хуже, левая ключица когда-то сломана и срослась с горбиком. Сорок с небольшим, а износ как у пятидесятилетнего. Сейчас всё это предъявляло счёт разом.

Он отвернулся, уложил клинок на стойку и застыл над ней, опершись обеими руками. Потом обернулся уже с ровным лицом. Дескать, ничего особенного, обычная пятница.

— Проверял… — выдохнул он. Говорил обрывками, между вдохами. — Слова я и так слышал... Надо было посмотреть.

— Могли.. бы и... спросить....

— Спрашивал. Ты сказал... прадед... виноват...

Крыть было нечем, так что я шагнул к стойке и пристроил свой клинок рядом с его. Рука после того удара по предплечью висела тяжело, и я машинально прощупал её изнутри. Гематома, мелкая, к утру пройдёт сама. Он проследил за движением, но комментировать не стал.

— Второй заход, — обронил он вместо этого. — Я шёл в голову, ты ушёл скруткой под руку. Покажи!

Я показал на малой скорости, разбирая на три счёта: сместить вес, пропустить его клинок над плечом, довернуть корпус. Он вцепился взглядом в мои ноги и не отпускал их куда дольше, чем нужно, чтобы разобрать движение. Промолчал, только тронул пальцем шрам на скуле, будто тот вдруг зачесался, и отошёл к стене.

— Учить тебя фехтованию я не буду.

— Почему?

— Нечему учить тебя.

Пауза у него вышла длинная, с запасом на то, чтобы я успел передумать спрашивать.

— Что могу — это помочь с телом. Режим, нагрузка, железо, дыхание. Ты сейчас продержался две минуты и лёг бы на третьей. Приходи, буду гонять.

— Приду.

— Понедельник, среда, пятница. В пять, зал свободен. Вторник, четверг — как все, в шесть. — Он подобрал с мата свою маску, повертел в руках. — Откуда у тебя это, не спрашиваю. Один раз спросил уже...

Я коротко кивнул, принимая условие, и двинул за курткой.

А по дороге к выходу прикинул расклад, и вышел он у меня двоякий. С одной стороны, взрослый мужик, который видел меня в работе, пробил в моей легенде дыру размером с ворота. Заткнуть её теперь нечем. Прадед старой закалки после сегодняшнего на такую дыру мелковат. С другой… он ведь не полез с расспросами, хотя имел полное право и все основания, и вот это дорогого стоит. Таких я за всю свою практику встречал немного, зато каждого помню поимённо. Ладно, пусть будет.

До общаги я побрёл через дворы. На первом же перекрёстке заметил, что руки трясутся. Усталость я знаю в лицо, а трясло меня от другого. Бой я помнил кусками. Начало осталось целым, конец тоже, а середина рассыпалась на рваные вспышки, чужое дыхание и шершавую стену под лопатками. И главное, неудобное, тихое: мне было хорошо… Впервые с того дня, как я очнулся в этом мире, легко и правильно, потому что там не приходилось решать, сколько правды себе позволить. Видел я такое и раньше, у других. Ребята на фронте начинали с «включаюсь, только когда прижмёт», а заканчивали тем, что их переставали пускать в палатку к раненым…

Дальше я думать не стал, свернул к киоску, разжился пирожком с повидлом и жевал его до самого крыльца. Помогало, доложу вам, лучше любых рассуждений.

На ступеньках у входа я ещё издали углядел Полину. Сидела, поджав ноги, в той самой оверсайз-худи с надписью про план, которого нет, и яростно тыкала в телефон. Увидела меня и подскочила так, что телефон чуть не улетел в кусты.

— О, явился! Ты где ходишь вообще, я к тебе три раза заходила! Ну-у, то есть два раза заходила, а один раз просто дверь открыла и посмотрела, а там Димка в наушниках, я ему рукой машу, он мне кивает и всё, вот такой собеседник, стена и то разговорчивее! Короче. — Она сдула со лба выбившуюся прядь. — Посвящение первокурсников через неделю, я сценарий пишу, мне нужен человек с подвешенным языком. А у тебя подвешен, я слышала, как ты вахтёршу уговорил. Она же никого не пускает после одиннадцати. НИКОГО.

— Я просто спросил про её спину.

— Вот! Вот об этом и речь! — Полина ткнула в меня пальцем с таким торжеством, будто выиграла спор. Мимо, боком, протиснулись двое с пакетами из магазина; она машинально подобрала ноги и даже не сбилась. — А ещё это. У вас же защита проекта в четверг, ты в курсе вообще?

Пирожок у меня во рту сделался очень большим и очень несвоевременным.

— В четверг… — повторил я.

— Ну да! Планы защищаете, тему утверждать надо, иначе весь модуль коту под хвост. У вас там кто-то уже слайды в чат скидывал, сорок штук, я чуть не умерла. — Она склонила голову набок и прищурилась. — Ты чего такой помятый, кстати?

— Тренировка.

— В пятницу? У вас же во вторник и четверг.

Расписание фехтовального клуба, судя по всему, входило в общаге в обязательный минимум знаний.

— Индивидуальная, — отозвался я.

— А-а-а, круто! — Она уже сбегала по ступенькам, на ходу отправляя кому-то голосовое. — Ты про четверг не забудь! И про сценарий! Я тебе напишу!

Я поднялся на второй этаж, сел на кровать, не разуваясь, и минуту просидел так, глядя в стену.

Великий магистр боевого целительства, два столетия практики, четыре войны. Забыл про студенческий зачёт, потому что был занят взрослыми делами. Разгребал чужие долги, отбивался от участкового и по ночам ремонтировал себе колени. Эх-х… Про модули и защиту я читал ровно один раз, в первую неделю, ночью, вместе с правилами внутреннего распорядка, и с тех пор эта строчка лежала в голове там же, где лежат все прочитанные однажды правила. То есть нигде.

Подушку мою занимал рыжий, который приоткрыл один глаз, смерил меня взглядом и никакого сочувствия не выказал.

— Не смотри так, — предупредил я его. — У нас с тобой выходные отменяются.

В субботу я явился на рынок к восьми утра, когда ряды ещё только просыпались. Мимо в четыре руки таскали ящики, у мясных гремели поддонами, а две тётки в проходе увлечённо делили место, которого хватило бы на обеих. Денег после Сидоренко осталось всего ничего, так что торговался я всерьёз, а бабка с сухими пучками, та самая, что в прошлый раз скинула мне треть, оглядела мой список и решила вопрос по-своему. Сгребла с прилавка зверобой, календулу и тысячелистник, добавила сверху ромашки и взяла с меня как за половину. Имени её я так и не спросил ни в тот раз, ни в этот. Пасечник с визиткой узнал меня ещё издали, сдвинул кепку на затылок и отпустил цветочный по цене постоянного клиента, а сверху бросил в пакет пыльцы: «попробуй, кто понимает, тот берёт».

К одиннадцати комната 207 перестала быть жилой.

Травы я разложил по всем горизонтальным поверхностям: зверобой на подоконник, календулу на стол, тысячелистник на застеленную газетой Димину полку, ромашку отдельно, на табурет у двери, потому что ромашка шла контролем и мешать её с остальными было нельзя. Из аптеки за углом приволок два флакона спирта, в столовой выпросил кастрюлю, а разрешение пользоваться плитой на этаже обошлось мне в полчаса разговоров с комендантшей про её поясницу.

Дима вернулся к обеду, постоял в дверях. Обвёл взглядом пучки трав, три банки мёда, кастрюлю с кипящей водой, меня в фартуке из полотенца. Потом молча прошествовал к своему столу, сел и нацепил наушники.

Ни одного вопроса. Сосед давно выработал единственно верную тактику и с тех пор ей не изменял.

Работа пошла на удивление ровно, а я, честно говоря, давно так не радовался простому делу. Есть особое удовольствие в том, чтобы делать вещь с нуля, зная при этом, что тебя никто не торопит и под окном никто не умирает. Сушка, навеска, вытяжка: водные отдельно от спиртовых, всё подписано и поставлено в очередь. Тетрадку я реквизировал Димину, ту же самую, в клетку на сорок восемь листов. Передняя половина у меня ушла под анатомию ещё в первые ночи, так что проект я начал писать с конца, с последней страницы. Записи шли навстречу друг другу, как две бригады в тоннеле.

А самым интересным оказался паспорт сырья на каждый пучок. Где собрано и когда, в цвету или после цветения, на сухом склоне или в низине. Половину бабка помнила сама и выложила прямо у прилавка, за второй половиной я вернулся к ней ещё раз, и она полчаса рассказывала мне, какой у неё в этом году был июль. Я записал всё, включая июль.

А потом начал жульничать.

Сушка своим порядком идёт неделями, экстракция тянется сутками, и никакого сезона у меня в запасе не было, только два дня. Так что я клал ладонь на разложенный слой, отпускал в него тонкую струйку тепла и гнал воду наружу, аккуратно, следя, чтобы лист не спёкся и не потерял цвет. Потом то же самое с вытяжками. Подтолкнуть, раскрыть клетку, вытянуть из неё то, ради чего эту траву вообще рвут. Раньше я делал так только внутри живого тела и, скажу прямо, ничего особенного не ждал. Ну какой отклик у сухой травы? А лист под ладонью подбирался, тускнел, отдавал воду и шёл навстречу почти так же охотно, как живое. Я поймал себя на том, что сижу у подоконника и глупо улыбаюсь непонятно чему, а ладонь снимаю с листа неохотно, как будто мы с ним не договорили.

Резерв таял бодро. К вечеру субботы от двенадцати процентов, набежавших за ночь, осталось пять, я закинул в себя три ложки цветочного, дождался, пока в груди разойдётся тёплая волна, и продолжил.

А мерил я честно, тут, простите, никакого жульничества: навески на кухонных весах у Полины, выпаривание досуха со взвешиванием остатка, три повтора на каждую пробу, ромашка контролем. Цифры сходились красивее, чем я рассчитывал, зверобой с сухого склона обошёл низинный больше чем вдвое, отчего я даже присвистнул. Дальше в тетрадке появилась отдельная строчка, честная, обведённая рамкой: «Выборка мала: один сбор в одном месте за одну осень. Для выводов нужен сезон минимум».

К воскресному вечеру у меня было шестнадцать проб, таблица дозировок в два столбца, латынь, которую я вызубрил ночами с телефона, и запах в комнате такой, что заходившая за весами Полина застыла на пороге.

— Ой! Не, ты слушай, а это продавать можно? Ну как ароматерапию! Люди за такое деньги платят, я видела, там за баночку двести с лишним просят!

Коты, разумеется, приняли участие. Серый полосатый с белым пятном на груди обошёл все поверхности по очереди, обнюхал каждую и удалился, ничего не тронув. Видимо, претензий к работе не имел. Чёрного в белых носках я поймал за шкирку над самой кастрюлей, и он обиженно убрёл под кровать. А рыжий улёгся точно на тысячелистник, потому что тот после моей ладони оставался тёплым, и согнать его оттуда мне удалось только вместе с газетой.

Понедельник начался с того, что руководитель клуба поставил передо мной секундомер и скомандовал: «Разминка десять, потом железо». Фехтованием там и не пахло. Приседания с пустым грифом, тяга, канат, планка, потом дыхание лёжа, с блином на животе, пока перед глазами не поплывут пятна. Канат я в первый раз одолел до половины и съехал вниз на горящих ладонях, а руководитель буднично уведомил, сколько мне осталось до узла наверху. Гонял он меня со скучающим видом, будто читал вслух список покупок. В среду я поймал себя на том, что жду пяти вечера с той же смесью тоски и азарта, с какой когда-то ждал разбора у собственного наставника.

Боль пошла новая, заслуженная, от веса, которого тело раньше не таскало. Ночами я разбирался с ней отдельно, по науке: мышцы, потом связки, потом сердце. Связки в коленях перестраивались медленно, как я и рассчитывал. Работа на недели, тут не поторопишься. Возня эта ела резерв, так что я держал его на рабочем минимуме, тратил ровно столько, сколько отрастало за сутки. Мёд расходовал по ложке и пересчитывал банки.

В четверг утром я вышел из общаги с Диминой тетрадкой под мышкой и потопал в главный корпус через двор, раскисший после ночного дождя, обходя лужи по кромке, потому что обувь у меня была одна и сушить её до вечера негде. Внутри тетрадки лежали два дня работы, шестнадцать проб и одна честная строчка про выборку. Снаружи она и выглядела школьной тетрадкой, распухшей от вклеенных листков, с загнутыми углами и следом от кофейной кружки на клеёнчатой обложке.

В дверях аудитории я притормозил, потому что внутри гудело. Двигали стулья, шуршали распечатками, кто-то на четвереньках тянул удлинитель к дальней розетке и просил не наступать. Взглядом я упёрся в кафедру, где уже стояла Ника. Подключала ноутбук к проектору, а на столе перед ней лежала стопка распечатанных слайдов, выровненная по краю столешницы с точностью до миллиметра. Она подняла голову, отметила меня и мою тетрадку. Брови у неё сошлись на волос.

— Денисов. Ты идёшь после Сергея. — Пауза. — На твоём месте я бы всё-таки сделала слайды.

Слайдов у меня не было.

Глава 9.

Пока Ника добивала свой доклад, я в третьем ряду решал задачку поинтереснее её слайдов: сколько правды я сегодня могу себе позволить. Выходило, что немного. Ровно столько, чтобы куратор поставил зачёт и не полез выяснять, откуда у детдомовца-первокурсника в голове такие слова. Тетрадка лежала у меня на коленях, нужную страницу я держал пальцем. За десять минут палец успел затечь.

— ...таким образом, проект полностью отвечает требованиям методички и плану модуля, — Ника положила указку на кафедру и выровняла её параллельно краю, миллиметр в миллиметр. — Вопросы?

Вопросов у группы не нашлось, да их никто и не искал. Я, впрочем, дослушал честно, хотя аудитория к этому не располагала. Потолок в ней терялся где-то в лепнине, так что всякий звук расползался и глох на полдороге, а со стен на нас смотрели из потемневших рам незнакомые мне учёные мужи с лицами людей, которые этот доклад уже слышали, и не по одному разу. Проектор под потолком время от времени принимался гудеть, как шмель в банке. На каждый такой заход Ника замолкала и терпеливо пережидала, потому что в её плане, похоже, было предусмотрено и это. Двенадцать слайдов, на каждом по три пункта, в конце литература по алфавиту. Слушать её было примерно так же весело, как устав караульной службы, зато придраться... придраться было решительно не к чему. В этом, подозреваю, и состоял замысел. И тем хуже для меня: после такого парадного строя моя клеёнчатая тетрадка будет смотреться на кафедре обозной телегой...

Куратор за преподавательским столом покивал, черкнул в ведомости пару строк. Очки съехали ему на самый кончик носа; он поддел их пальцем, вернул на место и заодно взъерошил себе волосы, после чего на голове у него стало ещё веселее. Я прошёлся по нему взглядом, как по пациенту перед разговором о цене. Пиджак мятый, локти протёрты до заплаток честным трудом, под ним футболка с какой-то формулой. А под футболкой пряталась печень человека, который третий год обедает кофе с бутербродом. И шея, годами согнутая над столом. Значит, вот кому мне через десять минут продавать свою тетрадку... Точнее, её содержимое.

— Хорошо, Вероника. Очень... — он пошевелил в воздухе пальцами, подбирая слово, — очень аккуратно. Зачтено. Следующий.

«Аккуратно». Спина у Ники закаменела на секунду, я это разглядел даже со своего ряда. Ждала она явно не этого слова; какого именно, я, кажется, догадывался... Села она через проход от меня, раскрыла блокнот и щёлкнула ручкой. Раз, другой, третий. За две недели в её группе я приспособился сверяться с этой ручкой, как со сводкой погоды. Один щелчок означал штиль, два предвещали свежий ветер. Три подряд я услышал впервые, так что по всему выходило штормовое предупреждение. Серёжки в ушах у неё при этом были всё те же, серебряные звёздочки, которые она носила каждый день, как форму. Хоть штиль, хоть шторм, а форма не меняется.

Следующим к кафедре выполз долговязый парень с заднего ряда, в худи с растянутым воротом. Он с ходу запустил презентацию, где на первом слайде красовалась собачья морда в обрамлении светящихся цепочек.

— Мой проект — децентрализованная платформа учёта вакцинации домашних животных на блокчейне...

Дальше я перестал понимать примерно с третьего слова, так что до конца доклада изучал собачью морду. Память тела на слове «блокчейн» выдала невнятную муть про деньги, которые нельзя потрогать, и про то, что прежний хозяин на этом то ли поднялся, то ли крепко влип... зная его, скорее второе. Куратор, судя по всему, смыслил в предмете не сильно больше моего. Слушал и понемногу сползал в кресле, а под конец тоскливо морщился на собачью морду поверх очков, будто видел её тут уже третью осень подряд.

— Зачтено, — выдохнул он, когда всё кончилось. — Условно. Серёжа, мне такой же блокчейн для котов в том году приносили.

— Так то ж совсем друго-о-ое! — обиделся долговязый. — Там учёт прививок был, а тут платформа...

— Садись, Серёжа. — Куратор потёр переносицу, заглянул в ведомость и объявил тоном дежурного, зачитывающего повестку: — Денисов.

Он вскинул на меня глаза. Стало ясно, что просто так я не отделаюсь. Целил он в меня тем особым казённым прищуром, каким ещё недавно встречал меня участковый Дронов поверх своей папки. Значит, про меня ему уже рассказали...

— Денисов, — повторил куратор, постукивая ручкой по ведомости. — Тот самый. Из списка, который мне любезно передали. — Подбородком он коротко повёл в сторону Ники; та сидела с прямой спиной, всем видом показывая, что долг исполнен. — Ну. Удивите меня, фигурант.

Спасибо, староста... Под рёбрами дёрнулось коротко и зло; я придавил это, поднялся. Прихватив свою тетрадку в клеёнчатой обложке, распухшую от вклеенных листков, двинулся к кафедре, на ходу раскладывая диспозицию. Задача была тоньше, чем казалась со стороны. Расскажу мало — затрут между собачьим блокчейном и уставом караульной службы, поставят «условно» и забудут к пятнице. А если вывалю всё как есть, придётся потом объяснять, откуда первокурсник знает то, на что у здешних лекарей уходит лет десять. Хотя они даже и не изучают это... это скорее удел отдельных профессоров.

Значит, идём серединой: процентов на двадцать выше ожиданий, и ни капли сверху. Два века я торговался с богами за чужие жизни, уж с одним усталым человеком в очках как-нибудь столкуюсь.

Ни презентации, ни слайдов у меня, разумеется, не было. Тетрадку я пристроил на кафедре, раскрыл там, где держал палец.

— Проект называется «Стандартизация фитотерапии: от рыночного сырья к воспроизводимому результату».

— Фитотерапия. — Куратор откинулся в кресле и сложил руки на животе. — Тра-а-авки, значит. Ромашка от всего на свете. Продолжайте, Денисов, продолжайте.

— Травки, — согласился я. — В этом и беда. Любая бабушка на рынке продаст вам зверобой. Hypericum perforatum. Только в одном пучке действующего вещества втрое больше, чем в соседнем, потому что первый собран в цвету на сухом склоне, а второй срезан после дождя в низине. Доза пляшет, результат пляшет, и вся фитотерапия из метода превращается в лотерею. А лечить лотереей, — я перелистнул страницу, — значит лечить вслепую, чего я никому не пожелаю. Поэтому предлагаю систему: паспорт сырья, контроль сбора, стандартная экстракция, расчёт дозировки по действующему веществу. Берём дешёвое местное сырьё и получаем предсказуемый результат.

На задних рядах перестали шуршать пакетом. Куратор сидел в прежней позе, а вот ручка в его пальцах замерла.

— Дозировка по действующему веществу, — переспросил он. — И какое же действующее вещество вы намерены считать, Денисов, в вашем... зверобое?

— Гиперицин и гиперфорин. Первый ещё и фотосенсибилизатор, так что в протоколе нужна оговорка про солнце, о ней вечно забывают. — Я говорил, а сам следил за его лицом, как за водой перед незнакомым бродом. — Для наружных сборов опорные календула и тысячелистник, Calendula officinalis и Achillea millefolium, там в деле флавоноиды и... — короткая пауза, пока слово всплывало из ночного чтения, — и азулены. Эффект скромный, противовоспалительный, зато стабильный и дешёвый. Обещать, что травами лечится всё подряд, я не стану, задача у меня проще. Там, где они работают, они должны работать одинаково.

Флавоноиды я выучил лишь недавно, ночью, в телефоне, и до сих пор испытывал к этому слову нежность первооткрывателя. Целые столетия я знал, что календула затягивает раны. Знал и пользовался этим, как молотком, ни разу не поинтересовавшись, отчего он тяжёлый. А здешние люди разобрали этот молоток до последней молекулы и разложили по полочкам с подписями. Каждый раз, выговаривая их термины, я будто расписывался в получении подарка, на который не рассчитывал...

— Подождите. — Куратор подобрался в кресле. Очки он сдвинул на лоб, и взгляд из-под них оказался неожиданно цепким. — Подожди-подожди-подожди. Стоп. Вы сейчас... ты сейчас описал стандартизацию растительного сырья по маркерным соединениям. Это фармакопейная методика. Откуда?

— Читаю много, — сказал я чистую правду. — Я давно увлекаюсь фитотерапией.

— Он на рынке травы скупает, — подал голос с задних рядов долговязый Серёжа. — Его там бабки знают. У него очередь по номеркам.

— По номеркам, — повторил куратор медленно, будто пробуя фразу на вкус. Он вылез из-за стола, шагнул к кафедре и сунулся в мою тетрадку, которую я великодушно развернул к гостю. Латынь, столбики дозировок, схемы сборов со стрелочками. Несколько листов он пролистал сам, придерживая их кончиками пальцев, словно боялся смять. — Это что, паспорта сырья? Ты их уже ведёшь? С сентября?!

— Пятый день. Выборка пока смешная, я в проекте честно пишу, что нужен сезон минимум.

— Сезон минимум, — эхом отозвался он, выпрямился и оглядел аудиторию поверх голов с торжеством осаждённого, к которому наконец пробилась подмога. — Вы слышали? Сезон ми-ни-мум! Человек думает про воспроизводимость! ФИТОТЕРАПИЯ! НАКОНЕЦ-ТО! Живая тема, с рынком, с сырьём! А НЕ БЛОКЧЕЙН ДЛЯ СОБАК!

— Э-э-э... для собак была платформа... — вякнул Серёжа.

— Помолчи, Серёжа!

Группа грохнула смехом. Стоял я за кафедрой, изображая скромность, и думал о том, что так и не выяснил, что такое этот их блокчейн. Судя по реакции куратора, спрашивать было уже поздновато...

Ника при общем веселье сидела с каменным лицом. Краем глаза я ловил, как она пишет в блокноте, быстро, ровными строчками, прижимая ручку сильнее обычного. Конспектом тут и не пахло. Для лекций у неё имелась отдельная, безмятежная скорость. На бумагу, к бабке не ходи, ложились замечания по мою душу, по пунктам, с подпунктами. Звёздочки в её ушах покачивались в такт письму, будто сигнальные флажки: иду на сближение, открываю огонь.

— Вопрос докладчику. — Огонь Ника открыла, не повышая голоса, потому что у неё чем тише, тем хуже для собеседника, это я тоже успел выучить. — Источники. В представленной... тетради... отсутствует список литературы по стандарту. На чём основаны дозировки?

— На справочниках по фармакогнозии и открытых базах исследований, — отозвался я со всей доступной любезностью. — Список приложу к письменной версии. По стандарту. С алфавитом.

— Методика экстракции?

— Водная и спиртовая, по типу сырья. Таблица на седьмой странице.

— Контрольная группа?

— Ромашка из аптеки. Та самая, которая от всего на свете.

Аудитория прыснула, Ника дописала строчку и захлопнула блокнот. Таким нажимом ручки впору взводить арбалеты. Я её, в общем-то, понимал: весь модуль она складывала репутацию по кирпичику, строго по регламенту, готовила двенадцать слайдов и литературу по алфавиту, а получила «аккуратно». Потом к кафедре вышел фигурант из списка нарушений с клеёнчатой тетрадкой в руках, после чего куратор заорал «наконец-то». Несправедливо, спору нет, только сочувствую я, староста, не настолько, чтобы уступить тебе кафедру...

— Стоп, ромашка потом. — Куратор, оказывается, всё это время стоял у кафедры и слушал нашу перестрелку вполуха, а тут ожил, сцапал меня за рукав и потянул к доске, словно мы с ним второй год делим одну лабораторию. Мел он сунул мне в ладонь. — Сушка. Про режим сушки ты пишешь? При какой температуре у тебя гиперицин ещё живой?

— Тень, сквозняк, не выше сорока, — отчеканил я, поскольку этому меня учили задолго до всяких статей. — Выше сорока пигмент горит, и вы сушите обычное сено, только дороже.

— Сорок. Со-рок! — Мел он выхватил обратно и принялся чертить на доске собственную схему, со стрелками и подписями, бормоча под нос. Про то, что в аудитории сидит ещё человек двенадцать, что пара по расписанию давно кончилась и что на задних рядах уже потихоньку сгребают сумки, он, по всему видно, забыл начисто. Я топтался рядом, с мелом на пальцах, и наблюдал за этим с удовольствием, какого от себя не ждал. Двадцать минут назад этот же человек цедил мне «удивите меня»...

— Так. — Он отступил от доски, оглядел свои стрелки и развернулся ко мне, дирижируя сам себе мелом. — Тема утверждена. Даже расширяем её! Раз уж хоть кто-то умудрился выбрать ту же тему, что мне нравится... Добавь туда раздел по микробиологическому контролю, методичку я дам. И зайди ко мне после пар, как тебя... — он поморщился и махнул рукой, — неважно, Денисов, в ведомости посмотрю. Зайди обязательно. У меня со старой кафедры остались журналы по фармакогнозии, лежат без дела, забирай хоть все.

— Буду, — пообещал я.

И зашёл, а потом тащил в общагу стопку журналов весом в два кирпича. Руки они оттягивали честно, только мне было не до того. Утром меня встретили казённым «фигурантом из списка», почти по-участковому, а к вечеру нагрузили журналами, методичкой и разделом по микробиологии. Весь переворот занял одну пару, и заметьте, без единого касания, чистая работа языком и тетрадкой!

У крыльца общаги заседал трибунал в полном составе. Рыжий председательствовал с верхней ступеньки, серый полосатый с белым пятном на груди состоял при нём секретарём, а чёрный в белых носочках проходил кандидатом без права голоса, зато с правом сидеть с краю. Все трое проводили меня глазами от угла здания до самой двери.

— Приём по четвергам, — сообщил я им. — Сегодня четверг? Хм-м. Ладно, ваша взяла.

Стопку журналов я перехватил под мышку, освободившейся рукой почесал председателя за ухом, секретаря под подбородком, а кандидата потрепал по спине, и тот от неожиданности присел. Наверху я свалил добычу на стол. Дима покосился на стопку, не снимая наушников, прикинул её вес взглядом и вернулся к ноутбуку, вопросов не задал. За это я его и ценил: молчание Димы избавляло меня от объяснений, а объясняться было некогда. Стоя, я закинул в себя две ложки мёда прямо из банки, послушал, как в груди разгорается тёплый уголёк. Резерв за день дополз до восемнадцати процентов. Не то чтобы богатство, но на вечер хватит. Переоделся я быстро, потому что к шести меня ждали в месте, где языком и тетрадкой отделаться уже не выйдет.

Стеклянную дверь клуба я толкнул без пяти. В уши от порога полез ровный гул ламп дневного света, поверх которого мерно бухали мешки и рассыпался лязг железа. К шести зал набился до последнего угла. Пока пробирался к раздевалке, я по привычке пересчитывал хозяйство глазами. Маты на полу лежали внахлёст, чтобы не разъезжались под ногами, запасные громоздились стопкой в углу, у самой стены. Стены тут были кирпичные, крашенные унылой зелёнкой, отчего каждый окрик возвращался вдвое злее; в этом удвоенном эхе у входа кто-то божился, что маску он сдавал, вот сюда клал, своими руками, и пусть теперь ищут хоть до утра. Искать, судя по всему, предстояло вдоль стоек с тренировочными клинками, что тянулись дальше по той же стене. Синтетика, дерево и редкая сталь вперемешку, все до единого латаны-перелатаны изолентой в тех местах, где их чаще всего держат. Живут небогато, чинят сами. Такое в людях я уважаю.

Переодевшись, я откатал разминку и заодно прислушался к телу придирчиво, как к чужому пациенту на первом осмотре. Колени отозвались плотно, послушно, держались куда крепче, чем на первой тренировке. И куда только делась та ватная хлипкость? Ночные починки шли вторую неделю, а последнюю ночь я потратил на связки: мана к клеткам-ткачам, мёд из банки на разгон, и они тянули новое волокно поперёк прорехи, стежок за стежком, будто штопали носок. Дыра затягивалась. Медленно, зато по науке, и впервые в жизни я понимал, что именно делаю.

— Денисов. — Руководитель клуба возник рядом по своему обыкновению, как из стены, качнул секундомером на шнурке поверх куртки. Свет ламп блеснул на его бритой голове, шрам поперёк скулы дёрнулся вместе с щекой. Старый шов, стянутый когда-то криво и наспех, я его при каждой встрече мысленно перешивал заново. — Сегодня полный спарринг. До семи очков. С ним.

Взгляд его ушёл в дальний угол, и я обернулся следом. У мешков разминался парень из старших, на голову выше меня и раза в полтора шире, с предплечьями толщиной с мою голень. Двигался он при этом мягко, коротко, экономя движение; силач, обученный технике, самое неудобное сочетание из возможных. Я скользнул взглядом ниже лица и поискал, за что бы зацепиться. Колени ставит ровно, плечи ходят чисто, и ни одного недолеченного сустава на всём этом хозяйстве. Здоровый, как конь из хорошей конюшни, обидно даже... А к краю площадки тем временем стягивались зрители: новость про новичка на полном спарринге, видать, облетела клуб раньше, чем я взял в руки клинок.

— Вопросы? — бросил руководитель.

— Один. Когда я в прошлый раз продержался сорок секунд, это куда-нибудь записано? Хочется, чтобы прогресс был зафиксирован.

Он разглядывал меня долго и молча. Шутку, кажется, понял, но виду не подал. Перехватил шнурок секундомера поудобнее и уронил:

— Маски. Сошлись.

Первый сход я забрал себе, потому что здоровяк полез вперёд широким разменом, рассчитывая продавить массой, размашисто и щедро, настежь открывая бок. Я скользнул под его клинок косым уходом, погасил замах своим у самой гарды и тронул его в плечо коротким, почти вежливым уколом, на который зал отозвался одобрительным гулом. Очко.

Второй сход остался за ним, поскольку выводы он сделал быстро. Переть напролом перестал, начал работать в два темпа, тяжело и грамотно, а потом просто снёс мою защиту одним весом. Удар по маске отдался мне в зубы. Очко ему.

А дальше пошла та работа, ради которой, подозреваю, руководитель нас и свёл. Каждый его замысел я читал по плечу, по тому, как он добирает дистанцию перед атакой. Школа сидела в этом теле глубже костей, так что рукой я вязал его клинок раньше, чем голова успевала скомандовать. Уход, перевод, встречный укол. Три очка подряд я снял с него довольно легко, два на контратаках, а третье чисто на ногах, разорвав дистанцию в тот момент, когда попадание он уже считал своим, и достал его на возврате. У края площадки присвистнули. За такой контртемп мой старый учитель фехтования налил бы мне четверть кружки и сказал бы, что для калеки недурно. Здешний зал выражался проще: «Видал?! Видал, как он его?!»

Здоровяк, надо отдать ему должное, учился на ходу. Широкие размены он бросил, перешёл на короткие пробные тычки, принялся щупать мою защиту снизу и сбоку, а один раз едва не достал меня в запястье. Кисть я довернул в последний момент, отделался скользящим и отступил на полшага, мысленно поставив ему плюс за то, что думает и злиться себе не позволяет. Руководитель следил за нами сбоку, молча, с секундомером, зажатым в кулаке, зато зал у него за спиной жил вовсю. У стойки после каждого укола выкрикивали счёт, рядом спорили, что новичка хватит от силы на две минуты, а двое младших под шумок волокли к стене мат и уронили его на полдороге.

Видал, видал... А потом я почуял, как изнутри подбирается беда, тихо и точно по расписанию. На первой минуте дыхание ещё держало строй, потом грудь начала брать воздух взаймы, с каждым вдохом под всё больший процент. Предплечья налились чугуном, клинок, в начале боя послушный и невесомый, тяжелел от парирования к парированию. Ноги пока несли меня, спасибо ночным сменам, только скорость уходила из них, как вода из пригоршни. Техника кричала «бей, окно!», я отвечал «принято, исполняю» и опаздывал на четверть темпа.

Счёт он сравнял на исходе минуты и тут же ушёл вперёд. Продавил серию в корпус. Два удара я погасил, третий пришёлся в рёбра, плотно и честно, после чего дышать стало совсем интересно. Пришлось менять рисунок. Я ушёл в глухую оборону, выгадывая вдохи по одному, поймал его ещё раз на переводе. По краю площадки ахнули, но арифметика боя была проста и неумолима. Его выносливости хватало на троих меня, моей едва достало на эту минуту с хвостиком... В пятницу, между прочим, я выстоял вдвое дольше, и знал ровно одну причину, по которой это вышло. Только цену той причины я тоже помнил, а платить её посреди учебного зала, за очко и общий гул, не собирался. Финальный размен он выиграл вчистую. Семь — пять.

— Стоп! — Руководитель щёлкнул секундомером.

Стоило стянуть маску, как воздух зала показался почти холодным. Пот заливал глаза, в ушах толкалась кровь. Руки у меня висели верёвками, и в боку при каждом вдохе отзывался тот третий удар. Проиграл... По очкам, в полном спарринге, при всём честном народе.

Проиграл... По очкам, в полном спарринге, при всём честном народе.

И зал зааплодировал.

Хлопали по-настоящему, с гиканьем, у стойки молотили клинком по железу. Здоровяк сгрёб мою ладонь своей лапищей и тряс её с восторгом, искренним до неприличия. Сам, похоже, едва унёс ноги и вполне это оценил. Мокрый, битый, я торчал посреди этого торжества и пытался уложить в голове тот простой факт, что мне хлопали за ПРОИГРЫШ! В моём мире за проигранный поединок полагались выволочка, наряд вне очереди и косые взгляды до самой весны, а здесь — овация. Новый мир, новые порядки... Так, спокойно, кажется, начинаю понимать: счёт им безразличен, они отмечают разницу между «сорок секунд, и парень сдох на месте» и вот этим. Проигрывать, выходит, тоже искусство, и сегодня я в нём потянул... ну, скажем, на крепкого подмастерья.

— Минута двадцать. — Бритый со шрамом вырос передо мной, глядя в секундомер. Потом поднял глаза. — В прошлый раз было сорок секунд. Техника у тебя лучше всех в зале. А тело хуже некуда. Знаешь, что это значит?

— Что тело догонит?

— Что догонять его надо правильно. — Он помолчал, отмеряя слова по одному, будто отсчитывал сдачу. — Завтра в пять. Возьмёмся за дыхание.

Сквозь гудящие рёбра и непослушные руки во мне поднялось горячее, азартное. Вот, значит, к чему он вёл всю неделю, пока молча гонял меня железом: ждал, когда я упрусь в потолок сам и приду за воздухом. В чужом мире, в теле дрища, а у меня уже есть наставник и видна следующая ступенька!

— Приду, — сказал я.

Он кивнул, обозначая, что разговор окончен, и ушёл к стойкам. Я побрёл к скамье, на ходу прикидывая ночную смету: рёбра, предплечья, дыхалка... дыхательные мышцы, кстати, отдельная статья, надо будет почитать, что у них там по анатомии, наверняка и на диафрагму найдётся своя глава с чертежами.

— Слышь.

Я поднял голову. У скамьи маячил парень из местных, я примечал его на прошлых тренировках у мешков. Жилистый, стриженый на висках до кожи, руки держит опущенными, и костяшки на них разбиты давно и намертво, такие ровно уже не заживают. По той же, надо думать, части его биографии проходил и нос, сломанный когда-то давно и сросшийся как придётся. А вот цепкий, оценивающий прищур этого парня я узнал раньше, чем сообразил откуда. Так меня мерили детдомовские из памяти тела. Сначала прикинуть, чего ты стоишь и сколько за тебя дадут, и только потом здороваться.

— Есть разговор, — обронил он вполголоса, покосившись на зал. — После. Дождись меня у выхода.

И убрался к мешкам раньше, чем я успел ответить.

Так я и сидел на скамье, дышал и смотрел ему вслед. Позади уже снова звенели клинки, в углу тяжело работали по мешку, тренировка катилась дальше, до побитого новичка никому дела не было. «Дождись у выхода» и в моём мире ничего бесплатного не сулило.

Глава 10.

Бок, куда пришёлся тот третий удар, ныл ровно и настойчиво, так что садиться пришлось с перекосом, на здоровую половину. Я вышел из клуба, опустился на бетонную ступеньку под фонарём и приготовился ждать человека, который сам велел себя дождаться. Ремесло приучило ждать, у лазаретной двери я и до рассвета выстаивал, никого не торопя. Изнутри ещё доносился низкий гул ламп и мерные удары по мешку, кто-то из старших добивал последнюю серию. Свои тянулись на улицу по одному, поднимали воротники, здоровались со мной кивком и растворялись в темноте за оградой, куда свет от двери не доставал. Да он и у двери держался кое-как. Фонарь подрагивал, раз в полминуты гас совсем, будто ему тоже пора было домой.

Что ему от меня понадобилось, я так и не сообразил. Взять с меня нечего, ни денег, ни связей. Разве что весь вечер он не сводил глаз с моих кистей. Смету на ночь я к этому времени уже прикинул. В резерве плескалось процентов восемнадцать, тратить которые на рёбра я не собирался, синяк и сам сойдёт, как у всех приличных людей. Лучше поспать: ночной сон нынче роскошь неслыханная, но иногда я себе позволяю.

Дверь хлопнула, я обернулся; он вышел последним, с сумкой через плечо, встал чуть сбоку от крыльца, привалился к стене так, чтобы улица просматривалась в обе стороны. Манера знакомая. Его хотя бы однажды прихватили в неудобном месте, и с тех пор он выбирает, куда прислониться.

Пока он молчал, я по привычке читал его кисти. Костяшки сбиты в хлам, и не вчера. Кожа на суставах толстая, вся в старых рубцах, а под ней пястные, по которым проехались столько раз, что трещины затянулись кое-как, наспех, одна поверх другой. Дальше, по рёбрам, набралось синяков трёх возрастов сразу: свежий, недельный и совсем древний, уже пожелтевший. Печень чистая, значит, не пьёт, а вот лёгкие уже тронуты табаком, по-молодому, без последствий, но тронуты. Зато бьют его часто и будто по расписанию. На улице так не получают, там прилетает вразнобой и редко.

— Красиво работаешь, — обронил он наконец. — Технично.

— Спасибо. Семь — пять в пользу шкафа с предплечьями. Очень технично получилось.

— Счёт мне без разницы. — Он повёл плечом, будто стряхивая мою скромность как чужую руку. — Я на кисти смотрел. Есть места, где за технику платят. Интересно?

Вот тут стоило подумать хотя бы для приличия. Упёршись взглядом в носки кроссовок, тех самых, с барахолки, я спросил:

— Насколько легально?

— Настолько, что не обычно это не спрашивают.

Хорошо сказано. И честно, что в моём положении куда важнее… Я сидел, ковырял пальцем шов на джинсах и считал, благо считать было недолго. Банка мёда у пасечника четыреста рублей, хватает её ровно на четыре ночи; еда вообще статья отдельная и растущая, потому что тело, которое я по ночам заставляю строить себя заново, жрёт за троих взрослых мужиков. Подъёмные академии тают, а стипендия придёт к концу месяца и уйдёт за неделю. А без мёда мои ночные смены превращаются в благие намерения, потому что мана из воздуха тут не берётся, я проверял.

— Расскажи детальнее, — попросил я.

Он оторвался от стены, сел на ступеньку рядом, пристроил сумку между ног.

— Подвал. Ставки. Платят за сам бой, победа только добавляет.

— Это как?

— Победил — получил больше. Но получают все, кто вышел и продержался дольше первых секунд. Люди туда за зрелищем ходят. Скучно работаешь — второй раз не позовут.

— Правила?

— Не калечить. — Он подумал. — Остальное как выйдет.

Формулировка мне даже понравилась своей честностью. «Не калечить» по моим временам звучало почти как кодекс чести.

— И что от меня требуется прямо сейчас?

— Прямо сейчас — дождаться субботы, — отозвался он.

— Что будет в субботу?

— Городской турнир. Три площадки в спорткомплексе, нижняя категория твоя. Тренер выставляет от клуба четверых, я тоже в списке. Сходишь, поработаешь под судью.

— А зачем тебе, чтобы я поработал под судью?

Он впервые повернулся ко мне полностью. Теперь я разглядел его глаза, тёмные и прямые. Смотрят в упор, понравиться не пытаются.

— Затем, что в подвале судьи нет. Хочу посмотреть, как ты работаешь, пока он есть.

Резонно. Я бы на его месте сделал так же… И вот тут он должен был спросить главное. Любой бы спросил: где учился и почему у семнадцатилетнего дрища руки старше его самого? У меня и ответ был заготовлен, гладкий, я его на кураторе уже проверил. Но он молчал, поправлял лямку сумки и явно считал мою биографию не своим делом.

— Почему я вообще? — не выдержал я.

— Куртка с рынка. Телефон в трещине. В столовой берёшь две каши. — Он загибал пальцы и перечислял без всякого упрёка, ровно так, как зачитывают показания приборов. — Тебе нужны деньги. А мне нужен человек, за которого не будет стыдно. Совпало.

— Ты всегда так… прямо?

— Экономлю время.

Он подтянул ремень сумки и поинтересовался, будто о погоде:

— Ты ведь из семнадцатого? По квоте?

— По ней.

— И я. Второй курс. — Номер детдома он произнёс так, как называют часть, в которой отслужили, и дальше объяснять не потребовалось. Детдом, два места на выпуск и весь набор взглядов, который к этому прилагается.

— Костян. В клубе так зовут.

— Сава.

Когда он протянул руку, я пожал её, сухую и жёсткую, а на тыльной стороне кисти разглядел старый шрам, узкий, полумесяцем. Так рвётся кожа, натянутая на кость, когда по ней бьют чем-то с углом. Целителю во мне стало тесно: две минуты работы, и пястные стали бы как новые, а рука перестала бы ныть на погоду… Молчи, Сава. У него эти костяшки вместо паспорта.

Он поднялся, закинул сумку на плечо.

— Суббота, десять. Приходи пораньше, там взвешивание и бумаги.

До общаги через двор идти было ровно четыре минуты, и я растянул их как мог, потому что думалось на ходу лучше. Я шёл и пересчитывал: суббота, нижняя категория, потом подвал. Первый, практически, честный заработок в этом мире оформлялся у меня в голове как боевая задача, что мне, признаться, нравилось.

Пятница получилась деловая. С утра пары, в обед столовая, вечером то самое занятие один на один, которое тренер назначил накануне. И вот про обед надо рассказать отдельно, потому что он тянет на маленький протокол.

— Мне две каши, пожалуйста. Гречневой. И котлеты… три. И молоко.

Тётка на раздаче замерла с половником.

— Мальчик, ты один или на компанию?

— Пока один.

— И творог возьми, — вздохнула она, накладывая вторую тарелку с таким лицом, будто отдавала последнее. — Сыно-ок, ты кушай, но ты хоть жуй…

Творог я сгрёб и без её напоминания, две пачки, потому что кальций мне после турнира понадобится в количествах, о которых столовая даже не подозревает. Поднос вышел… внушительный, так что нёс я его к дальнему столу медленно, обеими руками. Парень за третьим столом проводил меня взглядом, забыв донести вилку до рта.

— У тебя глисты? — Полина плюхнулась напротив вместе со своим подносом, на котором сиротливо лежало печенье. Хвостик у неё съехал набок, из-под него выбивались рыжие пряди, а глаза уже жили отдельной, крайне заинтересованной жизнью.

— Метаболизм быстрый. Мощный.

— Это НЕ метаболизм! — Она ткнула пальцем в тройную котлету. — Это ОБЖОРСТВО, Сав! Метаболизм это когда ты худой! А когда ТРИ котлеты и ЛИТР молока — это… это стихийное бедствие!

— Я худой.

— Ты был худой десять минут назад! — Она уже щёлкала камерой телефона, разворачивая поднос под лучший ракурс. — Так, стой, не двигай тарелку. Народ должен это видеть.

Пока она пристраивалась, я глянул на неё внимательнее и остался недоволен. Недосып третьи сутки, сахар пляшет, а в желудке с утра только кофе и вот это самое печенье. Барышня себя загоняет всерьёз, а до сессии ещё жить и жить…

Я молча подвинул к ней вторую тарелку каши.

— Ешь.

— Я не хочу!

— Ешь. У меня их две.

Она возмущённо фыркнула, цапнула ложку и умяла половину, не переставая говорить про посвящение первокурсников, которое она ведёт, и про сценарий, переписанный трижды, потому что второй ведущий сбежал и отдуваться теперь ей одной. Заодно с тарелкой уехала и одна котлета из трёх. Ладно. Кальций я всё равно вытяну из творога.

— Так, а ты в субботу что делаешь?

— Дерусь.

Ложка застыла на полпути.

— ЧЕГО-О?!

— Турнир. Городской, от клуба.

— И ты молчал?! — Она чуть не подавилась. — Я не могу в субботу, у меня посвящение, я его ВЕДУ! Сав, ты обязан снять видео! Обязан! Хоть кусочек! Иначе я… я не зна-аю, что я сделаю, но тебе не понравится!

— Договорились.

Вечером в клубе было пусто и оттого гулко. За дыхание он взялся, как и обещал, и полтора часа занимался исключительно им, без спаррингов и зрителей, зато с секундомером. Сначала уложил меня на маты с блином на животе и велел гнать воздух низом, животом, а не верхушками лёгких, как я, оказывается, дышал всю жизнь. Потом заставил работать связки под счёт: три шага на вдох, три на выдох, и не сбиваться, даже когда рука тяжелеет. Потом отобрал у меня выдох совсем, разрешив дышать только носом, отчего к середине занятия перед глазами поплыли цветные пятна. Двести лет я латал чужие лёгкие и ни разу не задумался, что своими можно ещё и управлять. Бритая голова его блестела под лампами, а шрам поперёк скулы при каждом окрике собирался в складку. Ходил он вокруг меня и сообщал приятные вещи.

— Заявка подана. Суббота, десять, нижняя категория, до шестидесяти пяти. Возражения?

— Ни одного.

— Тогда слушай. В нижней тебя могут взять только весом и дуростью. Веса ты им не дашь, дурость они принесут с собой. Бои короткие: две минуты чистого времени или пять уколов. Понимаешь, к чему я?

— К тому, что на две минуты меня хватит.

— К тому, что на две минуты тебя хватит, — согласился он и щёлкнул секундомером. — А на три уже нет. Поэтому не тяни. Ещё раз, три на вдох, три на выдох.

И вот тут внутри у меня зашевелился азарт, которого я за собой давно не замечал. Мне ставили задачу с известными вводными и жёстким лимитом. Такие задачи я люблю особенно.

В субботу до спорткомплекса я отмахал через полгорода пешком, сорок минут вместо трёх остановок на автобусе, который для меня хуже любого спарринга. На каждой остановке в двери вваливается новая порция чужих болячек, и к концу поездки я уже не помню, чьё колено ноет, моё или вон той женщины с сумкой на колёсиках. Явился всё равно за час до начала. Изнутри районный спорткомплекс оказался большим гулким сараем. Крашеные стены, сетка на окнах, под ногами паркет, расчерченный ещё под баскетбол, а поверх старой разметки налеплены цветным скотчем три дорожки; на стыках скотч уже отходил и заворачивался под подошвами. Пока шёл вдоль стены, я пересчитал скамейки для зрителей, отметил у окна судейский стол с ведомостями и картонной коробкой, откуда торчали ленточки медалей. Дольше всего я разглядывал дальний угол. Там разворачивали медпункт. Женщина в белом халате раскладывала бинты, ставила рядом лёд и йод, зевала и, судя по лицу, готовилась скучать до обеда. Негусто, конечно, но при здешних правилах должно хватить. Пока я это прикидывал, над головой захрипела громкая связь. Фонило в ней так, что фамилии долетали набором согласных.

Регистрация меня, честно говоря, восхитила. Очередь из десятка пацанов в спортивных куртках продвигалась к судейскому столу по одному. Сначала весы, потом тётенька с ведомостью вела пальцем по списку, пока не находила твою фамилию, потом забирала справку от врача и выдавала бумажку с номером на грудь. Бумаги тренер подал через клуб заранее, мне оставалось только расписаться в трёх местах, но я всё равно простоял над столом дольше нужного, разглядывая графы. У вас потрясающая система документооборота, господа… Тот, кто придумал выдавать письменное разрешение на то, чтобы тебя тыкали тупым железом в маску, заслуживает отдельной медали!

— Пятьдесят восемь и шесть, — объявил весовщик.

— Записывайте с запасом, — попросил я. — К декабрю буду тяжелее.

Костян выцепил меня у стены, кивнул на распечатку сетки.

— Нижняя — восемь человек. Три боя до золота. Твой первый — вон тот, в синем.

В синем оказался парень на голову выше меня и заметно шире; такому в детстве наверняка говорили «ты у нас крупненький». Двигался он размашисто, с явным желанием произвести впечатление на скамейки.

— Понятно. Работает на публику, — хмыкнул я. — Публику я ему оставлю.

— И ещё. — Костян чуть повёл подбородком в сторону средних дорожек. — Твоих знакомых тут нет?

Я перевёл взгляд туда и обнаружил знакомую укладку, где каждый волос лежит отдельно и закреплён отдельно. Мажор стоял в центре собственной свиты, в новёхонькой экипировке, позировал сразу на три телефона. Плечевой пояс у него был накачан старательно и бестолково, поясница подавала первые тревожные сигналы, а по коленям я сразу увидел, что приседать с такими весами при такой технике хватит его года на два, не дольше. Зеркальные мышцы, для фотографий.

— Есть один, — кивнул я. — Но он в средней. Разные дорожки.

— Значит, не сегодня, — заключил Костян.

И слава богам, добавил я мысленно. У меня три боя, лимит две минуты и тело, которое всё ещё догоняет собственные руки. На светские беседы бюджета не заложено.

Первого, в синем, я снял за минуту с небольшим. Он вышел широко, с замахом от плеча, рассчитывая продавить меня одним весом. И работал он, как я и обещал Костяну, на скамейки: после каждого удачного укола оборачивался проверить, оценили ли, а после неудачного разводил руками, дескать, это судья моргнул. Мне даже приглядываться не пришлось. Человек, который дерётся вполглаза на публику, всегда возвращается в одну и ту же стойку, чтобы красиво смотреться, и делает это ровно на счёт «раз». Я подождал, пока он проделает это трижды, а на следующий раз ушёл ему под руку и ткнул в маску. Потом ещё раз, в предплечье, на возврате. К четвёртому уколу судья поднимал руку уже с некоторой скукой, а на пятом парень стоял и моргал, будто у него куда-то делся собственный размер.

— Пять — один, — прохрипел динамик.

Второй оказался интереснее. Техничный, злой, из клуба с другого конца города; клинок держал грамотно и дистанцию рвал чисто. Только вот дышал он с самого выхода так, будто уже отработал три боя. Грудная клетка ходила ходуном, пальцы подрагивали. Перегорел парень на нервах, похоже, ещё до выхода на дорожку. Ну, милый… тут я тебе не помощник. Я отдал ему первый укол, отдал второй, гулял по краю дорожки, вязал его клинок и тянул время до тех пор, пока он не начал махать шире и опаздывать на возврате. Дальше стало просто. Пять уколов подряд, все на его собственных ошибках. Судья развёл нас с тем же выражением лица.

Финал вышел честным. Против меня встал жилистый левша, лет восемнадцати, с холодной головой и очень неудобной геометрией. У левши всё наоборот, а перевёрнутый рисунок боя этому телу пока даётся тяжело. Первую минуту мы ковырялись на равных, четыре — четыре. И вот тут накатило знакомое: предплечья налились чугуном, вдох стал короче выдоха. Опоздание на четверть темпа снова подобралось ко мне, как старый кредитор. В спарринге с тем шкафом эта арифметика меня и похоронила. Но здесь мне отпустили ровно две минуты. На столько моего дрищенского организма всё-таки хватало.

Я разорвал дистанцию, дал ему сделать полшага вперёд. Он его сделал, потому что счёт был равный, а время кончалось. Стоило его клинку на возврате уйти чуть выше, чем следовало, как я вошёл под него косым уходом, тем самым, который отрабатывал вчера полтора часа. Укол в корпус, коротко и вежливо.

— Пять — четыре!

Под гудение скамеек я стянул маску и хватил ртом воздуха, прохладного и пыльного после духоты под сеткой. Обнаружилось, что стою и глупо улыбаюсь в паркет. Предплечья ещё гудели, сердце колотилось под самым горлом, а поверх всего этого поднималось тёплое и нахальное: успел! Уложился ровно в те две минуты, которые мне отмерили.

Тренер простоял у стены всё утро. Нарисовался он рядом, когда я ещё вытирал лицо рукавом.

— Три боя, и ни одного дольше двух минут, — сообщил он в пространство. — На первой тренировке ты держался сорок секунд. В четверг минуту двадцать. Сегодня уложился в лимит трижды подряд и между боями успевал отдышаться, а это уже не про руки. И выиграл ты головой, я смотрел.

— Приятно слышать.

— Не обольщайся. Нижняя категория — это ясли. Дальше начнётся та, где голова тоже нужна, только её одной мало. Понял?

— Понял.

— Ни хрена ты не понял. — Он впервые за всё утро дёрнул щекой, и шрам поехал вверх. — Но запомнил. Сойдёт.

Награждение заняло четыре минуты. Нас построили у судейского стола, та же тётенька с ведомостью вытянула из картонной коробки медаль на полосатой ленточке и надела мне её через голову, следом сунула грамоту с печатью, а белый конверт достала отдельно, из-под бумаг. За конверт полагалось расписаться в ведомости в двух местах, с паспортными данными и суммой прописью. Расписался я с лицом человека, принимающего капитуляцию гарнизона, а в конверте лежали две бумажки.

Две тысячи рублей.

Я отошёл к стене, пересчитал их дважды, сложил вчетверо и упрятал во внутренний карман, придавив ладонью для верности. Пять банок мёда у пасечника, а это двадцать ночей работы над этим телом, считай, недели на три вперёд. Богачество… А главное, заработал я их сам: вышел на размеченный скотчем паркет, отработал пять минут и получил конверт под подпись. Ни языка, ни чужой репутации мошенника тут не понадобилось. Впервые за всё время в этом мире в кармане у меня лежали мои собственные деньги.

— Ты выиграл, — заметил Костян, возникая сбоку. Свой бой в средней он, я краем глаза видел, отдал ещё во втором круге, буднично, даже не поморщился, и потом всё сидел на скамейке, разглядывая чужие дорожки. — Тогда улыбнись хотя бы.

— Я улыбаюсь.

— Внутри, разве что.

Телефон я всё-таки достал и снял медаль вместе с бумажкой номера на груди, секунд на пять, не больше. Обещание есть обещание, а Полина проверит.

К выходу мы пошли вместе, а у самых дверей я его углядел: мажор стоял со своей серебряной медалью средней категории и расписывал свите, как всё было, размахивая рукой. На полуслове он повернул голову, наткнулся на меня и осёкся. Медаль у меня на шее, бумажка с номером на груди; он оглядел сначала одно, потом другое. В лице у него отчётливо проступила работа мысли, тяжёлая и непривычная. Когда свита потянула его к машине, он пошёл, но взгляд от меня отвёл в последнюю очередь.

Ни слова, даже про отца…

— Знакомый? — не оборачиваясь, спросил Костян.

— Пока нет.

На улице он остановился, дождался, пока я вытащу телефон, набрал в нём свой номер, дал прозвониться у себя в кармане и сунул мне обратно.

— Завтра. Восемь вечера. Адрес скину. Не опаздывай.

И ушёл, не дожидаясь ответа, экономя время, как и обещал.

На рынок я успел к закрытию. Ряды уже сворачивались. В конце прохода гремели жалюзи, мимо прокатили тележку с пустыми ящиками. Пасечник, увидев меня, полез под прилавок ещё до того, как я открыл рот. Выставил две банки цветочного, тёмного и такого густого, что ложка в нём стоит, и взял за них восемьсот. Потом магазин у общаги. Творог, молоко; продавщица так долго наскребала сдачу мелочью, что остаток я успел пересчитать без неё. Чуть больше тысячи. По вечерней улице я шёл с полным пакетом, ощущая себя человеком неприлично обеспеченным.

На ступеньке общаги заседал трибунал, всё тот же: рыжий сверху, при нём серый полосатый с белым пятном на груди, а с краю, всё ещё в кандидатах, досыпал чёрный с белыми лапами. И чуть в стороне сидел новый, дымчатый, пушистый до безобразия, с драным боком и половиной левого уха. Вторая половина, судя по краю, ушла давно и не по-хорошему.

— Ещё один ветеран, — объявил я, присаживаясь на корточки. — Принимается.

Дымчатый выслушал приговор и первым протиснулся за мной в дверь, как будто у него тут была назначена встреча.

В комнате Дима сидел в наушниках над ноутбуком. Судя по количеству открытых окон, коллоквиум он брал штурмом, сразу со всех сторон. Он стянул наушник, оглядел медаль, кота, пакет.

— Победил?

— Победил.

— Медаль пластиковая?

— Пластиковая.

— Ну это нормально, — заключил он и вернулся к ноутбуку. Через минуту снова обернулся: — Ты чего, творог с мёдом жрёшь?

— Кальций.

— Ну это плацебо.

— Возможно, — согласился я, посмеиваясь внутри.

Творога я умял обе пачки, честно, с мёдом, запил молоком и полез в телефон. Статью выкопал минут за десять и потом сорок минут не мог оторваться, потому что читал про собственную работу словами, которых у меня отродясь не было.

Оказывается, кость у них тут только с виду палка, а внутри стройка, где смена не кончается никогда. Одни клетки, остеобласты, кладут новую ткань, вяжут белковую основу и сажают в неё кальций с фосфором, минерализуют. Другие, остеокласты, ту же самую ткань грызут и сносят, расчищая место. Всю жизнь, каждый день, у любого человека: снос, стройка, снос, стройка. А над всем этим стоит закон Вольфа, красивый до неприличия. Кость перестраивается под нагрузку. Регулярно бьют по предплечью, и оно утолщается именно там, куда приходится удар. Много ходишь пешком, и меняется голень.

Остеобласты, маленькие тупые строители, которые кладут кальций, если попросить. Остеокласты, бригада сноса, которой вообще всё равно, что ломать. А мана в этой схеме, значит, бригадир с кнутом.

Штука в том, что у них это занимает годы. Полгода на один цикл перестройки, три года на серьёзную перекладку. Люди берут нагрузкой и терпением, и это работает, просто медленно.

А я просто убираю из уравнения время.

Свет я выключил около одиннадцати. Дима давно спал в наушниках, за окном кто-то во дворе ронял велосипед и ругался, дымчатый ветеран влез ко мне на живот, потоптался, устроился и заурчал так, что завибрировало в рёбрах. Под это урчание я и подвёл смету. Две ночи перед турниром резерв я не трогал, впервые за две недели ложился спать просто спать, что оказалось почти так же приятно, как еда. Зато к сегодняшней ночи накопилось двадцать два процента. Почти всё, что в меня влезает.

Начал я с предплечий, потому что в этом ремесле прилетает именно туда. Лучевая, локтевая, надкостница по всей длине; я потянулся к ним вниманием, нашёл линии, по которым бьют чаще всего, разбудил строителей. Кальций из творога к этому часу уже разошёлся по крови. Я погнал его в дело, в те самые места, куда обычно достаёт чужой клинок. Потом взялся за голени с их большеберцовой, самой терпеливой костью в организме. Ей всю жизнь достаётся, а она молчит.

Кости заныли изнутри минуте на десятой. Ощущение мерзкое до изумления, будто кто-то маленький и старательный забивает гвозди в мою руку из глубины, наружу, да никак не попадёт по шляпке. Зуд, который нельзя почесать, потому что чесать надо под мышцей, а туда пальцами не залезешь… Терпимо. У меня был чумной год, когда я вообще не помнил, где заканчивается мой позвоночник; тут просто гвозди.

Мышцы после этого пошли рутиной, минут за десять: разбудил, толкнул, закрыл, будто посуду перемыл. Сердце я приберёг напоследок и остался им доволен: ритм ровный, отдача чистая, орган наконец работал как насос, которому объяснили задачу.

Потом я заглянул в резерв.

Семь процентов, на самом донышке…

Я лежал в темноте, слушал, как гудят предплечья, и чувствовал себя, пожалуй, хорошо. Медаль стояла на столе, прислонённая к стакану, в кармане куртки лежала честная тысяча с подписью в ведомости, а на мне спал дымчатый кот. Под кожей у меня в три смены работала бригада, которой я сегодня заплатил вперёд.

Телефон вспыхнул на подушке.

Костян, две строчки. Адрес на улице, о которой я слышал только в связке со словом «промзона». Восемь вечера. Ниже приписка: «капу не бери, дадут», и отдельным сообщением: «деньги оставь дома».

Хм-м… Полезное уточнение, особенно вторая часть.

Я перечитал адрес дважды, положил телефон экраном вниз и почесал ветерана за целым ухом. Сегодня, в общем, вышло хорошо. А завтра… завтра как раз и проверим, как встала минерализация.

Глава 11.

— Давно стоишь?

Костян вынырнул из темноты между двумя рядами жестяных ворот. Хорошо ещё, что шаги его я расслышал секунды за три до вопроса, иначе вздрогнул бы и опозорился на весь гаражный кооператив. Хотя дёргаться было с чего. Через полчаса где-то тут, под землёй, меня начнут бить, а чем именно, я до сих пор не знал.

— Минут двадцать. — Я мотнул головой в сторону насыпи, откуда пришёл. — Оттуда весь проезд просматривается.

— И как?

— Тринадцать человек зашли в один бокс. Двое пьяные, один щадит правую кисть, остальные бодрые. И собака через два ряда лает на всех, кроме своих.

Он помолчал, разглядывая меня, как инструмент перед работой. Фонарь в конце прохода светил вполнакала, так что различал я в темноте одни только белые номера на воротах, а за насыпью долго и с лязгом собирали товарный состав.

— Нормально, — одобрил Костян и полез в сумку. — Держи. Капа. Варёная под чужие зубы, но зубы у тебя целые, а это дороже.

Капу я забрал и сунул в карман, где она сразу стала мешать. Своё-то ремесло я знаю назубок. Зубы у людей выбивают на удивление легко, а ставить их обратно долго и дорого… Особенно себе.

— Деньги дома оставил?

— Под матрасом, как велено.

— Под матрасом. — Он вздохнул так, будто я признался в чём-то неприличном. — Под матрас лезут первым делом, это не «дома». Ладно, потом покажу куда прятать надо.

Он придержал меня у створки, встал вполоборота, держа в поле зрения проезд, и заговорил вполголоса, коротко и по делу.

— Слушай, пока не спустились. Формат микс: хочешь на кулаках, хочешь со снарядом. Снаряды у стены лежат, палки да деревяхи. Небоевые, но ребро сломать можно запросто. Бьют до сдачи или пока Седой не остановит.

Про ребро он сказал так же ровно, как у нас в лазарете сообщали, что швы снимут в среду. Я машинально прикинул резерв. На одну свою трещину, пожалуй, наскребу, на две уже нет… Переступив с ноги на ногу, я почувствовал бедром капу в кармане и подумал, что вставлять её придётся скоро.

— Седой?

— Сидит у стены с кассой. Судья, банкир и главный в одном лице. Что сказал, то и закон.

— А если я не соглашусь с законом?

— Тогда законом станешь ты, но не сегодня. — Уголок рта у него дрогнул. — Ставят на обоих. Твоя доля с кассы: чем чище отработал и чем меньше на тебя ставили, тем толще пачка. А кто отстоял бой столбом, уйдёт с пустым карманом.

— Правила те же?

— Не калечить. — Он помолчал. — И на публику не работать, если не умеешь.

— А ты сегодня?

— А я сегодня смотрю. На тебя. Пошли.

За приоткрытой створкой вместо гаража начинался спуск. Бетонные ступени уходили вниз, в смотровую яму, копанную, судя по размаху, сразу под целый ряд боксов. Пригнув голову под трубой, я нырнул следом за Костяном. Ещё на ступенях я поймал ухом гул, ровный, мужской, набитый ожиданием чужой крови.

Подвал я охватил одним взглядом, как незнакомую палатку с ранеными. Потолок низкий, весь в бурых потёках, так что пригнуться пришлось второй раз. Лампы забраны в частые сетки, а такие просто так не вешают. Значит, в них уже прилетало, и не однажды. Вместо ринга дощатый настил, брошенный прямо на утоптанную землю, а кругом народ, десятка три, и почти все с бутылками. Пока я спускался, мужик у столба выронил банку. Та покатилась под ноги первого ряда под общий гогот.

Первым делом я высмотрел выходы, потому что это въелось в меня крепче любой вежливости. Спуск, которым я пришёл, да в дальнем углу дощатая заслонка, за которой угадывался лаз. Ну, уже легче. Потом поискал глазами то, без чего не обходится ни один полевой лекарь, и остался, скажем прямо, недоволен. Ни бинтов, ни человека с сумкой. Из всей медицины тут числились ведро с водой, пакет со льдом на ящике и стопка тряпок. Хирургия каменного века, зато с болельщиками.

Дальше я занялся людьми, по-своему, по телам, не по лицам. У столба стоял парень с коленом, налитым свежим отёком, и никуда он сегодня не выйдет, даже если очень захочет. Двое у настила поводили плечами, дышали ровно, глубоко, эти работать умеют. А ближе к спуску топтался пацан лет двадцати, улыбался всем подряд слишком широко. Сердце у него частило так, что я слышал этот стук через два метра. Боится. Правильно боится, я бы тоже на его месте боялся.

У стены, за столом, собранным из снятой с петель двери, сидел человек, которого можно было не представлять. Немолодой, грузный, с лицом, по которому столько раз проезжались кулаками, что оно перестало выражать хоть что-то. Перед ним лежала расчерченная тетрадь, а рядом мятая пачка денег, придавленная гаечным ключом. И вот на пачку я загляделся дольше, чем полагается приличному человеку, ведь там, если по-честному, лежал мой мёд, мой творог и моё мясо на недели вперёд. Он глянул на меня поверх тетради, коротко, прикидывая вес на глаз, и вернулся к своим строчкам.

Меня оценили и занесли в графу. Судя по скорости, в графу «свежее мясо»…

— Кость, — не поднимая головы, уронил Седой. — Новый?

— Мой, — отозвался Костян. — Технарь.

В клубе он ходит Костяном, тут зовётся Костью, и оба имени, судя по всему, честные.

— Технарь. — Одним словом он выложил всё, что думал про технарей. — Снаряд или руки?

Я прошёлся взглядом по стойке у стены, прикидывая, чем тут вообще можно работать. Черенки, обточенные под руку, и не по разу, рядом пара рукоятей, замотанных изолентой поверх трещин. По этим трещинам заведение читалось лучше всякой вывески. А с краю, привалившись к бетону, стояла деревянная болванка, отдалённо похожая на меч. Вот за неё взгляд у меня и зацепился. На кулаках я, положим, тоже умею, но это как объясняться на чужом языке, зная в нём полсотни слов. А палка в руке говорит со мной на родном языке, тут мне и думать не надо.

— Снаряд, — сказал я и выдернул с краю болванку.

Тяжеловата к концу, центр ушёл ближе к середине, рукоять обтёрта чужими ладонями до гладкости. Я крутанул её в кисти, перехватил обратным, вернул, поймал баланс. Инструмент как инструмент, работал я и худшим.

— С Гирей поставлю. — Седой провёл пальцем по строчке и рявкнул поверх гула: — Гиря! Для тебя тут один пришёл.

От дальней стены отделился мой сегодняшний вечер.

Собирали его явно с запасом на две зимы. Плечи в дверной проём боком, шея толще моего бедра, кулаки такие, что погоняло можно было не объяснять. Он сгрёб со стойки палку потолще, крутанул её со свистом, от которого в первом ряду отшатнулись, и выкатился на настил, поигрывая мышцами.

— Ставят на него, — шепнул Костян мне в ухо. — Значит, твоя доля растёт. Он с виду медведь, но не дурак. Не спеши.

Стоило мне всё-таки вставить капу, как рот наполнился вкусом чужой аптечки, кислым и старым. Ну и потерплю, не отравлюсь. Доски спружинили под ногой, едва я ступил, упругие, играющие. Это следовало держать в голове, ведь тут не встанешь как на камень. Гиря напротив развернулся во всю ширь, ловя одобрительный рёв, а я за те несколько секунд, что нам дали разойтись, разобрал его от макушки до стоптанных кроссовок.

Чужое тело я разбирал по косточкам всю свою прежнюю жизнь, только на пользу владельцу, а сегодня приходилось делать то же самое ему во вред. Глаз-то один и тот же.

И докладывал он вот что: правое плечо сидит выше левого и чуть развёрнуто вперёд, старая травма, сросшаяся вкривь, лечили её сами и лечили плохо. Значит, справа замах пойдёт широкий, по длинной дуге, потому что сустав не пустит по короткой. К плечу прилагаются колени, тяжёлые, изношенные, а на таких разворачиваются всем корпусом, как башня. Дышит при этом ртом, часто, распаляя себя ором первого ряда.

Силы в нём хватило бы на троих, а техника хромала. Сочетание знакомое, а обыгрывается оно терпением. Не лезть в лоб, ждать, пока он выдохнется сам.

— Работайте, — уронил Седой, и подвал выдохнул.

Гиря попёр с ходу, как я и ждал от такого азарта: шаг, тот самый широкий замах справа, и удар по длинной дуге, которым он привык заканчивать разговоры в первую же секунду. Тому, кто под него попадал, такого удара хватало с головой. Я качнулся с линии ровно на длину его промаха, палка прогудела мимо плеча и с грохотом обрушилась на доски, а моя болванка уже чиркнула его по запястью, легонько, только чтобы обозначить.

Публика охнула разочарованно: ждали хруста, получили щелчок.

Дальше пошла работа любимая и скучная. Он бил, я уходил, гасил замах в самом начале, ловя его палку у кисти, где рычаг короткий и силы в ударе кот наплакал. Он разворачивался достать меня сбоку, а я к этому времени уже стоял с другой стороны и успевал ткнуть под рёбра. Тук. И ещё раз, тук, каждый раз несильно, ровно настолько, чтобы он это почувствовал и разозлился на градус выше. Злой большой человек тратит себя вдвое быстрее, а мне только того и надо, потому что дыхалка у меня жиденькая, и я про это знаю твёрдо.

Секунд через сорок он засипел, а в гуле прорезались смешки; от стены гаркнули: «Ги-и-иря, ты его хоть тронь!» Вот это для такого бойца хуже любого удара.

А тронуть он меня всё-таки сумел, потому что дураком, как честно предупреждали, не был.

Он перестал гоняться и попросту принялся давить, широко, отсекая мне полнастила, а я, замотавшись, отступил на шаг дальше, чем следовало, и упёрся спиной в чужие плечи первого ряда. Уходить оказалось некуда. Палка влетела мне под правую руку.

Хрустнуло так, что охнул не только я. Меня выключило на полсекунды. Подвал отъехал куда-то за стену, будто голову сунули в ведро. Вдох получился ровно наполовину, а вторая половина застряла и обожгла…

Седьмое ребро, трещина, не перелом.

Чужое ребро я вижу с трёх шагов, а в своём пришлось копаться на ощупь. Вывод напрашивался простой. Ещё один такой заход, и отсюда меня понесут за ноги. Тело мне досталось старательное, две недели я его строил по ночам, только держать удары я его ещё не выучил. Значит, заканчивать надо сейчас, на его злости, пока она горячая.

А заодно во мне поднялось то, чему я обычно ходу не даю.

Целитель — это ведь кем я стал, а не кем родился. До Академии, до всех её печатей и жетонов, был мальчишка на своей первой войне, которого научили обращаться с людьми задолго до того, как научили их латать. Потом я двести лет собирал чужие тела обратно и держал ту, раннюю часть себя на коротком поводке, потому что целителю с ней неуютно. Она никуда не делась. Она просто ждала.

Поводок я отпустил. Не бросил, как в пятницу в пустом зале, — отпустил на ладонь, ровно настолько, чтобы дотянуться. Голову оставил при себе.

Заминку мою Гиря, похоже, разглядел и рванул добивать, вложив в замах всё, что оставалось. Открылся он целиком, от подбородка до печени. И я пошёл внутрь, отлично понимая, что по дороге получу.

Левая его, короткая и мощная, прилетела мне в лицо ещё на входе. В глазу взорвалось болью, над бровью сразу стало горячо и мокро, скула онемела и тут же начала наливаться тяжестью.

Зато я оказался вплотную.

Дальше работал не фехтовальщик, а человек, который двести лет знает про это тело всё, и знает, между прочим, с обеих сторон.

Первым делом торец болванки коротко клюнул его в правое предплечье, снаружи, на два пальца ниже локтя, где нерв лежит почти под кожей и его не защищает ничего. Кисть у Гири разжалась сама, без спроса, и палка стукнула о доски раньше, чем он сообразил, что остался безоружным. Он потянулся за ней, и я не мешал: наклон мне был нужнее, чем ему.

Вторым — по бедру снаружи, вскользь, коротким тычком. Мышца там от удара немеет мгновенно, нога перестаёт держать вес и подламывается, как чужая. Гиря качнулся, поймал равновесие на одной, и вес пошёл туда, куда я и рассчитывал.

Третьим — под нижнее ребро справа. Печень, если совсем просто. Бить туда сильно нельзя, порвёшь, а вот ровно так, как я сейчас, можно: тело складывается само и на несколько секунд забывает, зачем оно вообще стояло.

И только потом — торцом в солнечное сплетение, коротко, без замаха, всем корпусом. Воздух вышел из него со свистом. Я знал точно, сколько он теперь не сможет вдохнуть: четыре секунды, может, пять.

Большое тело сложилось пополам, село на доски и осталось сидеть, разевая рот.

Четыре удара, каждый в своё место, три с половиной секунды. Ни один не покалечил его всерьёз. Каждый выключил ровно то, что был должен.

Подвал взорвался.

Ревели так, что заложило уши и лампа в сетке над настилом закачалась. Первый ряд подался вперёд, кто-то колотил бутылкой по трубе, кто-то орал моё имя, которого не знал, и оттого орал просто «пацан!». У стола вскочил мужик, разодрал на себе ворот и требовал повторить, и было решительно непонятно, к кому он обращается. Медведя уронил тощий мальчишка, поставленный сюда свежим мясом, и уронил не случайно, а вот так — разобрав на части за три секунды, спокойно, будто чинил табуретку.

А я стоял над ним, всё ещё с болванкой в опущенной руке.

И меня повело.

Он сидел передо мной, беспомощный, с открытым горлом, и та часть меня, которой я отпустил поводок, деловито доложила: висок, кадык, сустав. Быстро, буднично, как медсестра зачитывает список процедур. Ни злобы, ни азарта, вот что скверно. Просто перечень доступного и лёгкое, тёплое нежелание останавливаться…

Я разжал пальцы. Болванка стукнулась о доски.

— Сдаёт! — гаркнул Костян от стены раньше самого Гири, и в голосе у него было куда больше, чем полагается на такой случай.

Седой поднял руку.

Я выплюнул капу в ладонь, отступил на край настила и сел, придерживая бок. Вот тут меня наконец и достало по-настоящему.

Внутри всё горело, кровь из брови дотекла до подбородка и капнула на доски, а я сидел, дышал мелко, чтобы не тревожить рёбра, и думал, что улыбаться сейчас, пожалуй, не стоит.

— Держи. — Костян опустился рядом на корточки и сунул мне тряпку, застиранную, зато чистую. — Прижми к брови и не отпускай. Бровь ерунда, это у всех бывает. За первый бой ты дёшево отделался. Кости целы.

— Почти, — честно ответил я.

Он покосился на то, как я держу правый бок, и уточнять ничего не стал, за что ему отдельное спасибо. Помолчал, глядя, как двое поднимают Гирю под руки и усаживают у стены.

— Ты его четырьмя тычками разобрал, — сказал он наконец, ровно, без всякого восхищения. — Я считал.

— Считал?

— Считал. — Костян потёр большим пальцем разбитую костяшку. — А потом ты над ним постоял. Недолго. Вот это я тоже считал.

И отошёл к столу, не дожидаясь, пока я придумаю ответ. Не дурак он, конечно, совсем не дурак…

Седой у стола между тем слюнявил палец и отсчитывал бумажки, долго, вдумчиво, а я пас этот палец глазами куда внимательнее, чем полагается человеку с треснувшим ребром и рассечённой бровью.

— Технарь, — позвал он.

Поднялся я в два приёма и доковылял до стола. Стопку он отделил и придавил тем же ключом.

— На тебя почти не ставили, — сообщил он тетради. — Значит, касса с тебя жирная. Забирай.

Я забрал. Он поднял на меня глаза, и по этому лицу, отученному от выражений, всё-таки проползло что-то живое.

— Где так учат? — спросил он.

— Дома учили.

— Дома. — Седой пожевал губами, обмакнул палец, перевернул страницу. — У нас тут, пацан, все бьют, куда попадут. А ты бил, куда собрался. Разница есть, и её видно. Приходи в пятницу.

Деньги я пересчитал прямо там, у стола, потому что с деньгами этого мира я всё ещё был на «вы». Восемь тысяч! Восемь мятых, тёплых бумажек в кулаке за один вечер и одно ребро.

За субботний турнир, где я отработал три боя при судье, ведомости и подписи в двух местах, мне выдали две. Тут дали вчетверо больше, и никакой ведомости, никакой грамоты с печатью.

Деньги хорошие, ребро треснуло, баланс, если по совести, отрицательный… Но еда, которая держит мои ночные смены, дешевле не становится, а грамотой с печатью кости себе не срастишь, так что баланс подождёт.

Поднявшись наверх вдвоём, мы вышли в промзону, которая после подвального рёва показалась мне глухой, потому что в ушах ещё стоял чужой ор. Костян закурил, пряча огонёк в ладони, а собака через два ряда проводила нас лаем. В свои меня тут, стало быть, так и не записали. Некоторое время мы шли молча, он берёг слова, я берёг бок.

— Тебя заметили, — бросил он у поворота. — Седой в лицо не спрашивает, где кто учился. Ни у кого. А сегодня спросил.

— Это хорошо или плохо?

— Увидим. — Он выпустил дым в темноту. Прошли ещё десяток шагов, и он добавил, всё так же в сторону: — Ты в клубе более аккуратный. Уколол, отошёл, извинился глазами. А тут я тебя не узнал.

Ответить на это было нечего, потому что я и сам себя узнал не сразу.

— Не бери в голову, — обронил Костян, верно поняв моё молчание. — Все мы тут немного другие. Просто одни это знают, а другие удивляются.

Мне бы на этом «увидим» напрячься как следует, но сил на приличное беспокойство уже не осталось, все они ушли в правый бок… Так что я кивнул, буркнул прощание и потопал к общаге дворами.

Дорога вышла длинная и поучительная. Каждый шаг отдавал в ребро, фонари я обходил стороной, потому что лицо моё на свету смотрелось, надо думать, живописно. И во сколько же мне встанет сегодняшний ночной ремонт, если считать по-честному?

Вахтёршу я миновал старым солдатским манером, тихо и по стеночке, и уже поздравил себя с чистым проходом, когда открыл дверь на своём этаже и встал.

У двести седьмой сидели коты, все четверо, в ряд, поперёк прохода, будто их кто-то расставил по линейке. Рыжий начальник сидел по центру, серый полосатый с белым пятном на груди по правую руку, чёрный по левую, а с краю привалился драным боком дымчатый ветеран. Четыре пары глаз повернулись ко мне разом, с одинаковым выражением, которое я за неимением лучшего слова назвал бы «а вот и он».

— Караульный наряд, — сообщил я темноте коридора. Тихо, чтобы не поднять этаж. — Серьёзно?

Рыжий моргнул, а по всему выходило, что серьёзно. Дымчатый оглядел моё лицо, задержался на брови, и на морде его проступило понимание до обидного человеческое. Я перешагнул через строй, отпер дверь. Вся четвёрка просочилась внутрь следом, деловито, по-хозяйски, как заходят к себе.

Дима спал крепко, лицом в стену, и страшнее первой пары ему завтра ничего не грозило. Футболку я стягивал через голову долго и с чувством, а потом улёгся поверх пледа и заглянул в резерв.

Восемнадцать процентов, потому что ночью я его выскреб до донышка, зато весь день метал в себя мёд с творогом, ложка за ложкой. Мёд отработал честно, чему я, признаться, обрадовался.

Теперь оставалось решить, куда девать эти проценты, а это оказалось не так просто, как хотелось бы. Здравый смысл требовал залечить всё разом и встать утром новеньким. Вот с новеньким-то и загвоздка, потому что парень, который вечером ушёл на «тренировку», а утром вернулся с гладкой физиономией и целыми рёбрами, напрашивается на вопросы. Дима спишет на плацебо и уснёт дальше, тут я спокоен, а вот Полина видит насквозь; Ника не видит, зато записывает…

Так что красотой пришлось пожертвовать в пользу конспирации.

Трещину я взял в работу всерьёз. Пустил вдоль надлома тепло, поднял свою ночную бригаду, велел стянуть края и держать. Они, уже приученные в этом теле слушаться, взялись охотно. Кость отозвалась вчерашним гвоздём изнутри, только вчера такие забивали по всей руке скопом, а сегодня весь запас достался одному ребру, но это терпимо, дело привычное.

Дорого только: чужому такую трещину я закрыл бы процента за два, самое большее за три, а на себя ушло вчетверо больше, потому что своё тело целитель чинит вслепую. Половина маны уходит на то, чтобы просто нашарить надлом, так что восемнадцать превратились в восемь.

Бровь со скулой я оставил как есть: пусть цветут, пусть завтра всякий видит, что упал человек, ушибся, с кем не бывает…

А потом лежал в темноте и перебирал не бой, а те несколько секунд после него.

Работу свою я сделал чисто, тут и обсуждать нечего. Четыре точки, три с половиной секунды, ни одного лишнего движения, и парень к утру будет ходить, а через неделю забудет. По совести, любой мой наставник поставил бы за это высший балл, разве что поморщился бы на обстановку.

Скверно другое. Когда он уже сидел на досках и не мог вдохнуть, я стоял над ним и мне было хорошо. Не от победы, победа тут ни при чём. Хорошо было оттого, что список в голове никуда не делся, а я просто не стал по нему работать. Мог. Он лежал передо мной, открытый, как учебная таблица, и та часть меня, которой я в пятницу дал побегать без присмотра, вежливо ждала разрешения.

В пятницу я себя выключил, и оправдание нашлось само: на меня напали в темноте, тело решило за меня. Сегодня я был в полном сознании, всё посчитал заранее и отпустил поводок на ладонь сам. Своей рукой.

Двести лет я собирал людей обратно и был уверен, что это меня и составляет. Оказывается, оно у меня не вместо, а поверх…

Ладно. Об этом я подумаю не сегодня. Сегодня у меня треснувшее ребро, восемь тысяч под матрасом и пустой резерв, а такие мысли лучше всего лечатся делом.

Мёду я зачерпнул две ложки прямо из банки, того самого, цветочного, тёмного и густого, купленного ещё на турнирные деньги, и через пару минут дрожь унялась. На живот мне по очереди приземлились четыре кошачьих туши, разобрались по старшинству и завели общий мотор, под который я и уплыл, стараясь не тревожить ребро и думая, что восемь тысяч, что ни говори, тянут на мёд до самого лета.

Утро наступило раньше, чем я успел к нему подготовиться.

Стоило сесть на койке, и вчерашнее отозвалось в боку, тупо и терпимо. Ночная работа пошла впрок, дышалось уже ровно. В бритвенном зеркальце над Диминой тумбочкой я поймал своё отражение и, будь силы, присвистнул бы. Бровь заклеена узкой полоской пластыря, который я добывал ночью на ощупь, зато скулу под правым глазом я лечить не стал, и она расцвела всеми красками заката, от лилового у переносицы до чернильного к виску; вышло художественно, ничего не скажешь.

Дима глянул на меня со своей койки, сонно моргнул и вынес вердикт:

— М-м… на тренировке приложили?

— Приложили.

— Ты аккуратнее там.

И отвернулся к стенке досыпать законные двадцать минут. Вот за что я люблю этого человека… Обладай все в общаге Диминым любопытством, я бы горя не знал.

Все в общаге Диминым любопытством не обладали.

На кухню я выполз бочком, с кружкой в руке и с планом позавтракать быстро и незаметно. Кухня в такую рань пустовала. На дальней конфорке кто-то забыл чайник, потихоньку сипевший паром в потолок, а в раковине с вечера стояла чужая гора посуды. План продержался ровно до того мгновения, когда в дверях выросла Полина, со щёткой во рту, в растянутой футболке до колен, с полотенцем, закрученным на голове, и вся такая утренняя, что от неё зажигались лампы. Она застыла, щётка выпала, а сама она прошлась глазами по моей брови, спустилась к скуле и вернулась обратно. И я увидел, как в рыжей голове со щелчком сходятся шестерёнки.

— ЧТО. — С нуля до предельной громкости, за одно слово. — С ТОБОЙ.

— Тише, полобщаги спит. — Я сунул кружку под кран. — Упал на тренировке.

— ТЫ. УПАЛ. ЛИЦОМ?!

— Неудачно.

— Люди падают на руки! На коленки! На попу падают! — Она надвигалась, тыча в меня тем самым пальцем, которым уличала в обжорстве. — Лицом надо ОЧЕНЬ постараться!

— На кулак упал, — ляпнул я и понял, что зря, ещё не договорив.

— НА КУЛАК?! — Кухня зазвенела. — ЧЕЙ КУЛАК?!

— …на угол.

— НА УГОЛ ЧЕГО?!

И тут она осеклась сама, посреди крика, и я увидел, как в рыжей голове поворачивается что-то тяжёлое.

— Стоп. Вчера воскресенье было. — Палец опустился и нацелился мне в грудь. — У вас клуб по вторникам и четвергам. Плюс твои эти, индивидуальные. Какая тренировка в ВОСКРЕСЕНЬЕ, Сав?

Вот за что я эту девушку и уважаю. Полобщаги считает её трещоткой, которая не молчит дольше четырёх секунд, а она между двумя воплями держит в голове расписание чужого клуба и достаёт его в самый неподходящий момент.

И вот на этом простом вопросе я завис, потому что честного ответа не было, а нечестный требовал сил, которых с утра и с треснувшим ребром у меня решительно недоставало… Я открыл рот, закрыл, отхлебнул воды, потянул паузу и попробовал улыбнуться ей примирительно, обаятельно, как умею. Обычно улыбка решает половину моих проблем.

Скулу дёрнуло болью, лицо перекосило, вместо улыбки вышла гримаса висельника.

Полина, увидев такое, из режима допроса мгновенно переключилась в режим спасательной операции, что, честное слово, оказалось страшнее.

— Так, всё, сядь. Сядь, я сказала! — Она уже волокла меня за рукав к табурету. — Лёд нужен. Где у нас лёд? Са-ав, у тебя ещё и рёбра?! Ты за бок держишься, я ВИЖУ! Так, я звоню… кому я звоню? В медпункт? В скорую? МА-А-АМЕ?!

— Поля. Поля! Никому не звони. — Я перехватил её руку с телефоном, мягко, но крепко. — Живой я. Царапина.

— Царапина у него, — фыркнула она, вырвала руку, отступила на шаг и вскинула телефон перед собой, как оружие. Щёлкнул затвор. — Я это фотографирую. Для истории. И я ВСЁ РАВНО УЗНАЮ, где ты был. Вот увидишь. Я узнаю!

Уверенности в ней было столько, что я, признаться, поверил ей больше, чем в своё время следователю с его книжечкой. Полина узнаёт всё, вопрос только в сроках…

Я уже набрал воздуха, чтобы сбить её с курса чем-нибудь про котов на крыльце, когда за спиной у меня скрипнула половица, тихо и очень ровно, и я обернулся.

В дверях кухни обнаружилась Ника, прямая, застёгнутая на все пуговицы в такую-то рань, с блокнотом под мышкой, а в ушах у неё, как всегда, серебряные звёздочки, крохотные, две одинаковые. Лицо моё она изучала молча, обводя глазами заклеенную бровь, цветущую скулу, руку на боку, будто составляла опись имущества, пункт за пунктом, ничего не пропуская.

И ни одного вопроса: ни «что случилось», ни положенного старосте «опять нарушаешь».

Она достала блокнот, открыла, щёлкнула ручкой.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Три подряд, что по её шкале означает шторм, а шкалу я выучил быстро… Ника черкнула строчку, коротко, поглядывая то на страницу, то на мою скулу, будто сверяла с натурой, и закрыла блокнот тем же ровным движением.

Полина шумела, требовала льда и лезла звонить маме. С Полиной всё понятно и по-человечески. А эта молча подшила меня к делу.

Я собрал остатки обаяния и попробовал улыбнуться ещё раз, ей, старосте. Мол, доброе утро, всё под контролем.

Скулу дёрнуло снова, улыбка не сложилась и здесь, вышла та же судорога, только адресованная человеку, который уже всё занёс в блокнот.

— Денисов. — Ника выговорила фамилию так, будто зачитывала её из ведомости. От этой ровности мне стало хуже, чем от крика, а она уже разворачивалась к лестнице. — Вы прошли осмотр в медпункте?

На «вы».

Вчера в подвале вся медицина сводилась к ведру с водой и стопке тряпок. И это меня, представьте, беспокоило куда меньше.

— Нет, — признался я.

Ника остановилась на пороге, оборачиваться не стала.

— Пройдёте.

Глава 12.

Ребро докладывало мне о себе на каждом вдохе, добросовестно, без выходных, так что к вечеру я почти с ним сроднился. Сегодня я собирался его заткнуть, причём способом, который в этом мире не должен был сработать ни при каком раскладе. Лампу пришлось подтащить к самому краю стола, потому что света в двести седьмой отродясь не водилось, работа же предстояла мелкая. Уселся я вполоборота к столешнице, чтобы не наваливаться на край рёбрами, и выложил перед собой утреннюю добычу.

Медную пластинку размером со спичечный коробок я повертел под лампой и поскрёб ногтем. Ровная, без окалины, для дела сгодится. Три рубля у мужика на рынке, который торговал всем сразу, от гаек до иконок; торговаться с ним я не стал, поскольку это унизительно для нас обоих. И так всего мелочь стоит.

Рядом лёг штихель, тонкий, обмятый под чужую ладонь, к рукояти которого я примерился прежде всего; взят он был в учебной мастерской под честное слово «вернуть до пятницы». Слово я, между прочим, собирался сдержать, потому что репутация в этом мире у меня и так хромала.

— Бро, ты чего там ковыряешь? — донеслось с соседней кровати.

Я обернулся. Поперёк матраса, свесив ноги, валялся Дима и держал телефон над лицом, что для него означало высшую форму физической активности.

— Брелок.

— А-а. — Он подумал секунды три. — Прикольно.

И вернулся к телефону, вполне удовлетворённый.

Идеальный сосед... Хе-хе.

Пластинку я прижал большим пальцем к столешнице, чтобы не гуляла. Медь в моём ремесле всегда шла первым сортом. Держит заряд ровно, не идёт пятнами, как железо, и кривые руки прощает охотнее прочих металлов. Полевые лекари царапали простейшие знаки на чём попало, хоть на солдатской пряжке, хоть на плоском камешке, и обезболивание в том скорбном наборе значилось первым. Дотащить человека до палатки живым важнее, чем красиво.

Восемь линий, два замыкания, точка в центре. Этот символ я мог начертить во сне и левой рукой. Лечить он не лечит ничего, только приглушает боль, и разница тут примерно как между «починить» и «сделать потише». Вот только в бою второе иногда дороже. Ведь вылечить сложнее, чем убрать боль.

Штихель пошёл по меди с тихим, почти уютным скрипом, стружка завивалась крохотными запятыми и оседала на столешнице. Каждую линию приходилось вести на выдохе, чтобы ребро не мешало кисте. А на третьей поймал себя на азарте, дурацком, мальчишеском, которое считал давно похороненным между сотым учеником и тысячным переломом...

Готово. Медяшку с накорябанным узором я взвесил на ладони, холодную и с виду самую обычную: хоть на ключи вешай. А теперь самое смешное...

Прислушавшись к себе, я убедился, что под грудиной, там, где у меня мана, за день натекло прилично. С утра я не жалел на себя ни мёда, ни творога, и вложение окупилось. Оттуда я подцепил нить тоньше волоса и повёл её в медь, в свежие борозды, как воду пускают по новой канаве. И приготовился ровно к тому, к чему готовится всякий здравомыслящий человек в мире, где магии нет и быть не может.

Пластинка потеплела.

Я дёрнулся, чуть не уронил её на пол, а от резкого вдоха справа полоснуло так, что в глазах потемнело. Тепло шло своё, изнутри, от узора наружу, мерно и послушно. Грелась медь сама. И на те секунды, что нужны, чтобы дошло, меня будто выключили. Я сидел, таращился на кусок меди в собственной руке, а в голове стояла оглушительная пустота...

Осторожно, будто медяшка могла передумать, я задрал футболку, прижал пластинку к боку, туда, где по кости шла трещина, и подержал, досчитав до десяти.

Боль будто убавили. До тишины далеко, куда там, но сила упала ощутимо, процентов на тридцать. Ноющее гудение отползло вглубь и превратилось из «напоминаю о себе каждый вдох» в «я тут, если понадоблюсь». Ровно то, что этот знак делал всегда. Там, у меня.

Здесь этому знаку взяться было решительно неоткуда... Работает. Работает, мать его...

С минуту я просидел неподвижно, опустив футболку. Этажом ниже кто-то врубил стиральную машину; та вышла на отжим с нарастающим воем, за стенкой заржали в три голоса, по коридору протопали в тапках до кухни и обратно. Общажная ночь шла своим чередом, честная и громкая. А я сидел посреди неё с тёплой медяшкой. И какой здешний закон природы объяснит мне это тепло?

— Медная пластинка, три рубля, — сообщил я лампе вполголоса. — Штихель под честное слово. А всё остальное, чего я вслух говорить не буду, — бесценно. Работает на тридцать процентов... Для начала сойдёт.

— Бро. — Дима так и не оторвался от телефона. — Ты сам с собой разговариваешь.

— Ага.

— Это первый признак.

— Чего?

— Не знаю. Шизофрении. — Он зевнул во весь рот. — Мама говорит, от этого чай пить надо. Чай всему голова! Или там о хлебе речь была...

Чай я себе, положим, и без маминых советов налью... Пластинку я повертел под лампой ещё раз, прикидывая, в какую такую щель мироздания я удачно просунул палец. Набросок логики выходил незамысловатый: заряд-то мой. Своя мана, слитая в носитель; в меди она и осталась, сочится понемногу через узор, точно так же, как сочилась бы дома. У этого мира я ничего не занимал, потому что занимать у него нечего. Вся её премудрость в том, чтобы держать налитое да отрабатывать по инструкции, начертанной штихелем.

И всё-таки одно дело, когда гоняешь собственную силу по собственному телу, чем я и занимаюсь каждую ночь, и совсем другое дело, когда кусок мёртвого металла в мире, который про магию слыхом не слыхивал, берёт заряд, держит и отдаёт его по приказу. Уметь такого мёртвая медяшка не должна, а поди ж ты.

— Этот мир магии не знает, — объяснил я пластинке почти нежно, в этот раз конечно не в слух. — А ты, зараза, откуда выучилась?

Пластинка отвечать не собиралась. Лежала себе в ладони, тёплая.

Ложиться после такого всё равно что уйти посреди разговора, в котором тебе только-только начали рассказывать интересное. Подтянув рюкзак, я выудил бумажный кулёк, взятый на том же рынке у бабки, что сидит напротив мужика с гайками: календула, сушёный окопник, который в народе не зря зовут живокостью, да щепоть ромашки для приличия. Следом я выставил банку мёда, цветочного, тягучего, заработанного клинком на прошлой неделе. Мой топливный склад... и, как выяснилось прямо сейчас, заодно сырьё.

Раз уж мёртвый металл принял в себя каплю и не расплескал, рассуждал я, то вязкая среда возьмёт тем более, только держать будет хуже, расплывётся и выдохнется за неделю-другую. Мне долго и не надо, мне бы к утру вернуть физиономии приличный вид, чтобы не походить на коллекционера синяков.

Травы я растёр черенком ложки в старой железной кружке, развёл мёдом до состояния мази и подогрел над лампой, помешивая. В готовую массу пустил каплю, самый краешек резерва. Тихий фон, шепоток «заживай», распущенный равномерно по всей толще. Так держат бульон на медленном огне: томить, не кипятить.

— Бро-о, — ожил Дима. — Ты чего варишь? Травой на всю комнату завоняло...

— Бабкин рецепт. От синяков.

— А-а. — Пауза. — А на палец можно наносить? Я об кровать ударился, второй день ноет.

Палец я глянул мимоходом, не вставая, через диагностику. Ушиб ногтевой фаланги, ерунда, которая проходит сама дня за три и моей помощи не требует. Но клиента положено уважать.

— Мажь. — Кружку я подвинул на его половину стола. — Только не облизывай, там мёд.

Дима сполз с кровати, мазнул, подумал, палец всё-таки облизал и рухнул обратно на матрас.

— Тёплая, — сообщил он потолку с некоторым уважением. — Прикольно.

Первый клиент, обслуженный бесплатно, через десять минут уже спал, не выключив телефон, а синеватый свет лежал у него на подбородке.

Скулу я мазал перед бритвенным зеркальцем, косясь на свою помятую физиономию. Синяк цвёл вовсю, лиловый в середине, чернильный по краю, законная гордость подпольного дебюта. Мазь легла тепло и защипала до того знакомо, что я хмыкнул своему отражению: щиплет одинаково во всех мирах, где я её варил. Вытерев палец о треники, я щёлкнул выключателем и лёг, слушая, как под окном устраивается на ночь кошачий гарнизон и дымчатый ветеран с полуухом коротким рыком напоминает молодняку, кто тут по уставу старший.

Наутро синяк пожелтел.

По краям ещё держалась зелень, в середине проступала охра, а лиловое чернило ушло, будто его отжали. За одну ночь скула проделала путь, на который телу по-хорошему нужно дней пять. Разглядывал я её в то же зеркальце и думал уже совсем не про красоту. Меньше следов, меньше лишних вопросов, а очередь ко мне выстроилась и без того длинная: одна староста с блокнотом чего стоит. Отправила меня на осмотр в медпункт одним ровным «пройдёте», на «вы», после которого спорить как-то не тянет. Пойду, конечно. Только пусть врачу будет уже нечего записывать.

В пятницу Костя выловил меня у выхода из корпуса, пристроился рядом и заговорил, глядя мимо меня, на дорожку впереди, как у него заведено.

— Вечером в гаражи.

— Ребро, — напомнил я.

— Драться не будешь, рано. — Он сунул руки в карманы ветровки. — Посидишь, посмотришь. Тебя там запомнили, пусть привыкают к морде.

Резон в этом был, и резон немалый. В подвале, как в любом полку, чужак становится своим к третьему вечеру, когда все уже привыкли, что он сидит вон на том ящике и никому не мешает; подвиги тут ни при чём. Так что вечером я снова спустился по бетонным ступеням под гаражный ряд, пригнув голову у трубы. Устроился у стены, подальше от настила.

Из своего угла я прошёлся по подвалу взглядом и первым делом посчитал то, что в таких местах считают лекари. Народу набилось больше прежнего, духота стояла соответствующая; лампы в частых сетках светили всё так же скупо, так что творящееся на дальнем краю настила я разбирал больше на слух. Зато ближний край просматривался отлично, а вместе с ним и вся здешняя медицина, оставшаяся на прежнем месте: ведро с водой да стопка тряпок. Пакет со льдом на том же ящике успел размокнуть и обмякнуть, а значит, кому-то сегодня прилетело раньше моего прихода. Заведовал всем этим хозяйством по-прежнему Седой. Сидел за своей дверью-столом, слюнявил палец, вёл тетрадь и на меня глянул один раз, коротко, отмечая про себя, что я на месте.

Драться я не дрался, но работать всё равно работал, потому что смотреть на людей вполглаза я так и не выучился. Зал разобрал за первые же минуты, сам не заметив как. Здоровяк с наколкой на шее орал громче всех, и печень у него дотягивала последний год перед серьёзным разговором с хозяином. Парень, который скакал у настила, разогреваясь, уже надорвал себе пах, а судя по тому, как бодро он подпрыгивал, сам об этом пока не догадывался. Молчать при виде всего этого оказалось тяжелее, чем я думал, но с деньгами у меня было куда хуже, чем с совестью, а бесплатных чудес я в этом мире не раздаю.

Между вторым и третьим боем на меня надвинулся мой личный крупный знакомый.

Собран Гиря был всё так же с запасом на две зимы, шея толще моего бедра, а правая кисть замотана эластичным бинтом поверх ссадин. Правое плечо он по-прежнему нёс чуть выше левого и берёг, сам того не замечая. Старая беда, к которой он притерпелся много лет назад и с тех пор считал, что её нет. С этим самым плечом он и навис надо мной, оглядев сверху вниз.

— Технарь.

— Гиря.

Он опустился рядом на корточки и упёрся ладонью в мой ящик, который жалобно скрипнул.

— Сидишь.

— Сижу.

— Тебе на той неделе ребро сломали, — обронил он так, будто про погоду. — Я слышал, как хрустнуло. Я, считай, и сломал.

— Было дело, — согласился я.

— Было. — Гиря пожевал губами и уставился в утоптанный пол. — А потом я сел. Вот тут у меня, значит, дырка. Помню, как замахнулся, и помню, как сижу и вдохнуть не могу. Между этим ничего нету. Неделю башку ломаю.

Разбирать ему по пунктам, что именно случилось между замахом и сидением, я, разумеется, не стал. Мужику под сорок, всю сознательную жизнь он выигрывал тем, что больше и тяжелее любого напротив, и вот пришёл тощий студент и за три секунды разобрал его на составные части, ни одной не сломав. Такое переваривается неделями, я видел это на здоровых мужиках не раз и не два.

— А сидишь ровно. И дышишь ровно, я гляжу. — Он прищурился и ткнул пальцем мне в лицо, точнее в скулу. — И морда. Морда была лиловая во всю щёку, я её тебе и разукрасил, я помню. Где она?

— Молодой организм.

— Молодой у меня племянник. Он с горки летит и встаёт. — Гиря помолчал, соображая, и выдал, что надумал: — Ты не племянник.

Чужой взгляд я поймал затылком и обернулся. В двух шагах, привалившись плечом к бетону, стоял Костя. Изучал меня спокойно, оценивающе, прикидывая, годится ли инструмент в дело.

— Что за деревенская алхимия? — спросил он.

Сразу мазь, минуя «что ты жрёшь» и «тебе показалось». Унюхал, значит, ещё на подходе, травой от меня несло всю неделю. Умный парень. Врать такому в глаза бессмысленно, да и незачем.

И вот тут у меня в голове тихо и деловито сошлось. Мёд четыреста рублей банка, уходит за четыре ночи. Творог, мясо, яйца, потому что строить тело не из чего. Стипендия, которая держит меня примерно никак. А передо мной сидели на корточках и стояли у стены взрослые мужики, каждую неделю приходящие домой со ссадинами, растяжениями и разбитыми костяшками, и половине из них, судя по разговорам, завтра на смену.

Вот тебе и доход, честная торговля, где не спросят ни грамоты с печатью, ни восьми тысяч ценою в ребро.

— Травяной бальзам, — выдал я. — Сам варю. Календула, живокость, мёд. Я вообще фитотерапией увлекаюсь, читаю много.

— Читает он, — хмыкнул Гиря. — Дай попробовать.

— Двести рублей банка. Сегодняшняя моя, я ей бок мажу. Завтра принесу.

Цену я назвал наугад, глядя ему в переносицу, а внутренне уже готовился скидывать, пока Гиря жевал губами.

— Двести? За баночку из-под пюрешки?!

— За то, что в баночке.

— Ла-адно, — протянул он, поднимаясь. Колени у него щёлкнули так, что я поморщился профессионально. — Завтра. Не принесёшь, найду.

Найдёт, чего уж там, так что банку я принёс назавтра, в субботу, к тем же гаражам, где у подвальных в переделанном боксе своя качалка, и вручил её Гире в раздевалке. На скамьях сохли чужие футболки, отчего дух тут стоял такой, что никаким травам его не перебить; у крайнего шкафчика парень с мокрой головой бубнил в телефон, что задержится ещё на полчаса, а из душевых за его спиной тянуло сквозняком, оттуда же долетал гвалт. Под этот гвалт Гиря и отвернул крышку, понюхал с подозрением, мазнул по разбитой костяшке и вскинул бровь.

— Тё-ёплая, — прогудел он. — Чего это она тёплая?

— Перец, — отозвался я. — В составе. Натуральный, красный. Для прогрева.

Никакого перца в мази, само собой, не водилось. Тепло шло изнутри, мягкое и терпеливое, от той самой капли, что я вмешал в мёд ночью. Но слово «перец» тут всякому понятно, его и потрогать можно, и в супе встретить, а дальше объяснять уже нечего. Гиря уважительно кивнул и спрятал банку во внутренний карман, поглубже.

Вторую у меня купили через день, даже не открывая. Гиря, оказывается, в тот же вечер прогрелся моей мазью и наутро расхвастался, что ссадина затянулась вдвое быстрее обычного. И этим он попал в самое больное. Простой тут вычитается прямо из кармана, так что «затягивается вдвое быстрее» звучало для подвала слаще любой песни. Покупатель нашёл меня сам: жилистый мужик с рассечённой бровью присел рядом на лавку, придавил ладонью три сотни и подвинул их ко мне, сотню сверху, чтобы не вздумал отказать.

— Мне вот прям сегодня! У меня в четверг бой, а колено дурит с зимы.

Колено у него дурило всерьёз, мениск просился к человеку с ножом. В баночку такое не помещалось при всём моём желании. Но товар он унёс, довольный, будто урвал по дешёвке.

Внутри каждой банки работала микродоза маны. Грела и заживляла мазь честно, своих денег стоила сполна, просто действующее вещество в ней на этикетке не значилось.

Костя за всей этой торговлей наблюдал молча, разматывая бинты с кистей. Костяшки у него были в привычном виде, то есть ровно в том, за который ему в подвале и дали кличку.

— Тебе намазать? — предложил я. — Бесплатно, по знакомству.

— Не надо. — Он глянул на свои руки почти любовно. — Они должны быть такими. Это доказательство.

Спорить я не стал.

— Аптеку открыл, — заметил он, застёгивая сумку.

— Подрабатываю.

Хмыкнув уголком рта, что заменяет ему смех, больше он ничего не сказал. Костя вообще никогда не спрашивал «как», ему хватало «сколько» и «когда», а всё прочее он складывал в отдельный ящик и открывал, когда считал нужным. Что он положил туда про меня в тот вечер, я бы предпочёл знать заранее...

Домой я вернулся затемно, с пустым рюкзаком и полным карманом мелких купюр, толкнул дверь комнаты, щёлкнул выключателем и встал на пороге.

На столе, прямо посреди рассыпанных стеблей календулы и всей моей травяной лаборатории, сидел кот.

Пятый.

Маленький, чёрный, тощий до неприличия. Лопатки торчали над спиной двумя острыми уголками. Чёрный в моём гарнизоне уже числился, только тот ходит при белых носочках и белой манишке, как половой в трактире, а этот был чёрен весь, без единой отметины. Против моих ветеранов он тянул разве что на подростка, на недавнего котёнка, которому жизнь пока показала одну сплошную улицу. Форточка над столом стояла приоткрытой на узкую щель; при таких габаритах вопрос, как он в неё пролез, отпадал сам собой. Меня он изучал двумя жёлтыми плошками, в которых читалось нахальное «ну и что дальше?».

— Здорово, — хмыкнул я и притворил за собой дверь. — Ты, значит, тоже на лечение? Записывайся в очередь. Приём по живой очереди, дистрофиков без справки беру.

Кот моргнул. Судя по морде, записался он давно, задним числом и без моего ведома. От вчерашней колбасы я отломил кусок помельче, потому что на такую комплекцию щедрость оборачивается заворотом кишок. Подсунутое он жрал жадно, давясь, будто сомневался, что миска будет и завтра. Бока под редкой шёрсткой ходили ходуном, и я насчитал у него полный букет уличного детства: дистрофия, глисты, авитаминоз.

— Шпрота ты, — объявил я ему. — Есть у вас тут такая рыба. Вот ты ею и будешь.

За окном заворочался и зашипел старший состав, учуяв новенького, а я поймал себя на том, что уже прикидываю, где взять пятую миску. В прежней моей жизни фамильяр полагался ровно один. ОДИН! Тут у меня набирался целый взвод, судя по темпам, ещё не укомплектованный.

— Полина заведёт на тебя карточку, — пообещал я тощему. — Это навсегда. Я предупредил.

Шпрота слизал колбасный жир с усов, спрыгнул со стола, обошёл комнату хозяйским дозором, вернулся на столешницу и утёк в форточку, знакомиться с гарнизоном или, вернее, качать права. Дима приподнялся на локте, сонно оглядел стол в стеблях, меня рядом и пустое место, где секунду назад сидел кот.

— Опять кот? — спросил он лениво.

— Показалось.

— Ага. — Дима зевнул и рухнул обратно. — Ты травой пахнешь. Коты на траву идут, наверно.

Рационализатор, и за это я его по-своему люблю. Дима на любое чудо находит объяснение из трёх слов и спит дальше спокойно.

Уснул он раньше, чем я успел разложить на столе дневную выручку. Мятые бумажки я разгладил и пересчитал дважды, хотя и с первого раза всё сошлось. Приятно, чего уж там. Мёд в этом мире стоит денег, а деньги, оказывается, растут прямо из моей же силы, разлитой по баночкам.

К ночи под грудиной набралось восемнадцать процентов, рабочий минимум. Три ложки мёда сверху, не спеша, топливо в котёл. Потом я вытянулся на спине, прислушался к телу и открыл ночную смену.

Начал я с кожи, потому что синяков на мне хватало, разной степени спелости, что-то ещё с подвала, что-то с последних спаррингов, а синяк, если разбираться по науке, всего лишь кровь, вытекшая из лопнувших сосудиков под кожу и там застрявшая. Тело её убирает само, но медленно, по-крестьянски обстоятельно, разбирая гемоглобин целую неделю, оттого пятно и переливается всеми цветами, пока не сойдёт на нет. Недельную работу я намеревался ужать в одну ночь.

Тепло я повёл по багровым разливам, одному за другим, подгоняя разборку: ускорял распад, гнал обломки прочь, в кровоток, на утилизацию. Кожа отзывалась зудом, лёгким, щекотным, почти приятным. А заодно, раз уж пришёл, я взялся уплотнять дерму, тот самый нижний, несущий слой. Перешивал рыхлый молодой коллаген, тот, что третьего типа, в плотный и прочный, чтобы в следующий раз сосудики рвались неохотнее. Меньше синяков, быстрее заживление и, что важнее всего, меньше следов. Человеку, который вечерами спускается в подвал, а в остальное время изображает тихого студента с бабкиным бальзамом, лишние отметины на теле совсем ни к чему.

Латынь я проговаривал одними губами, как заклинание. Назавтра занёс в блокнот: haemoglobinum, то, что переливается цветами, и collagenum, то, чем я крою заново. Блокнот, подбиравшийся к сотне записей, был лучшей моей библиотекой, а библиотеки у меня, поверьте, бывали знатные.

С кожей я управился на удивление дёшево. Дальше начиналось то, из-за чего мой единственный подвальный бой едва не кончился скверно.

Дыхалка, ахиллесово моё горло. Техника у меня на пару жизней старше, чем у любого в этом городе, а то и мире, а лёгкие достались семнадцатилетние, необъезженные, и в честной работе их хватало минуты на две. В подвале это чуть не вышло боком. Вёл я по всем статьям, снимал чужие замахи ещё на подходе, а потом начал хватать воздух ртом, замотался, отступил не туда и поймал палку под рёбра ровно потому, что дышать стало нечем.

Значит, лёгкие. Прижав ладонь к груди, я полез вглубь осторожно, впервые толком, потому что орган этот тонкий и нежный, собранный из миллионов крошечных пузырьков-альвеол, и грубость тут неуместна. Задача понятная: раскрыть спавшиеся дольки, где кровь встречается с воздухом, добавить рабочей площади. Чем больше площади, тем больше кислорода за вдох и тем дольше держишься. Ну и диафрагму подтянуть, главную дыхательную мышцу, тот купол под лёгкими, что качает воздух не хуже кузнечного меха. Мышцу-то я строить научился, руку набил за недели ночных смен.

Такого вмешательства я себе прежде не устраивал, и отозвалось оно скверно.

Кожа зудела приятно, кости ныли гулко и терпимо, а грудь мне обожгло. Изнутри прокатилась саднящая, царапающая волна, будто я разом вдохнул зимнего воздуха, горло свело. Наружу рванулся кашель, сухой и злой. Лицом я уткнулся в подушку, чтобы его приглушить. И всё равно кашлял, давился, тянул следующий вдох через силу. Организм не понимал, что с ним делают, пытался выкашлять непрошеного строителя, потому что ничего другого он не умеет.

— Ти-ихо, — прохрипел я в подушку. — Свои. Свои же, дурак.

С соседней кровати донеслась возня, скрипнула панцирная сетка, засопели недовольно и сонно. Я замер, придержал кашель в горле, переждал. Дима повозился, натянул одеяло на ухо и уплыл обратно. Пронесло.

Дальше пошло медленнее, микроскопическими шажками. Раскрыл несколько долек, подтянул волокна диафрагмы, отступил, отдышался; ещё чуть-чуть, и снова отступил. Кашель накатывал волнами, я гасил его в подушку и работал между приступами. Дорого и мучительно, зато под конец грудь брала воздух чуть глубже, на полвдоха больше вчерашнего.

Полвдоха иногда решает весь бой.

А под грудиной тем временем осталось тёплое пятнышко на самом донышке. Я заглянул в резерв и чуть не выругался вслух.

Четыре процента. Четыре!

Кожа съела мало, а лёгкие выпили меня досуха. В руках расползлась знакомая ватность, под пледом меня пробрал озноб. Мёд с тумбочки я приговорил бы весь разом, да только что толку от трёх ложек, когда просело так глубоко? Тут банками надо, а мёд, зараза, денег стоит.

Лежал я, дышал вполгруди, бережно, чтобы не спровоцировать новый приступ, подводил баланс. Кожа чище, дыхалка длиннее вчерашнего. В казне пусто. Мёда нужно втрое против прежнего, деньги я беру в подвале рёбрами да в раздевалке банками. Круг замыкается, аккуратный и беспощадный, как хорошая смета.

Кашель снова подкрался к горлу, но я задавил его, зажмурившись.

— ...Нормально? — раздалось с соседней кровати. Хрипло, сонно.

За всё время под одной крышей Дима спрашивал у меня про брелок, про траву и про котов, которых не видел. Про меня самого — ни разу. Он и сейчас лежал ко мне спиной и головы не повернул, но ведь спросил...

— Нормально, — сказал я. — Простыл, кажется. Спи.

— М-м, — отозвался Дима и через минуту уже дышал ровно и глубоко, той самой полной грудью, которую я себе всю ночь выцарапывал по полвдоха.

Уснул я быстро, как проваливаются. За окном сопел гарнизон, теперь впятером, в груди саднило и заживало разом, кожа тихо зудела. Стройка шла по всем участкам, хозяин на нуле и, в общем, доволен. Медь слушается, мазь кормит казну, а тело помаленьку дорастает до техники, которой я его гружу.

А утром меня разбудила тишина.

Лежал я и никак не мог сообразить, что не так, потому что будит обычно звук, а тут вышло наоборот. Под окном не возились. Не шипели, не делили место на отмостке, не роняли с карниза жестянку. За эти недели я притерпелся засыпать и просыпаться под их, кошачий, гарнизонный быт, как привыкают к ходикам в чужом доме, и заметил его только теперь, когда он взял и пропал.

Свесив ноги с кровати, я сунулся к стеклу.

Внизу было пусто. Ни рыжего, ни дымчатого ветерана, ни завхоза с белым пятном на груди, ни даже наглой Шпроты, который дрыхнет где придётся и не боится вообще ничего. Обычный двор, серое утро, дворник шаркает метлой у баскетбольного кольца, из соседнего корпуса выползают заспанные первокурсники.

Ушли. Все пятеро, разом.

Вот тут я и обернулся к двери.

Под ней белел сложенный вчетверо листок.

Я подцепил его и развернул. Буквы валятся набок, будто ставить их учили наспех, между делом; почерк корявый, детдомовский, и полупамять тела отозвалась на него сразу, глухо и мерзко, как отзывается больной зуб на ледяную воду. Я придержал это ощущение и попробовал вытянуть за ним хоть что-нибудь: лицо, кличку, случай, ещё что. Не вытянул. Осталась одна тошнота да твёрдое, идущее откуда-то из-под рёбер знание: этого человека мой предшественник знал. И боялся.

«Есть люди. Хотят поговорить. Сегодня в шесть.»

Ни подписи, ни адреса.

Подписи не поставили, потому что я, по их расчёту, и так должен понимать, от кого это. А адрес не написали по причине куда более простой: идти мне никуда не надо. За мной придут.

И ведь листок лежал под моей дверью. Не в почтовом ящике внизу, не у вахты, не сунутый Полине с просьбой передать. Под дверью двести седьмой, на втором этаже, куда с улицы попадают через кодовый замок с намалёванным рядом «не забудь, дурак!!!» и мимо тётки в коричневой кофте, которая помнит в лицо каждого студента с прошлого века.

Кто-то ночью прошёл всё это, поднялся на мой этаж, встал у моей двери и наклонился, чтобы просунуть бумажку в щель. А я в это время спал в двух шагах, за фанеркой с замком, который открывается шпилькой.

Я убрал листок в карман треников, где со вчерашнего вечера лежала пластинка, всё ещё едва тёплая. «Настолько, что не спрашивают» — так Костя ответил мне тогда про подвал. А тут, я гляжу, уже и спрашивать не стали.

И коты ушли раньше, чем я проснулся. Вот что мне не понравилось больше всего...