Маг по гарантии

Глава 1

Стеклянный шар размером с кулак сорвался с медной дуги над игровым сектором и полетел мне прямо в голову прежде, чем я успел понять, почему народ возле стойки вдруг начал пригибаться. Я шарахнулся в сторону, зацепил бедром высокий табурет, а шар прошёл возле виска, оставив на коже горячее покалывание, врезался в деревянную стойку за моей спиной и разлетелся россыпью голубых искр. Они несколько секунд шипели на полу среди обуви, опрокинутых салфеток и осколков стекла, пока две девушки возле соседнего столика отскакивали к стене, бармен нырял за кассу, а кто-то возле танцевальной площадки радостно орал, требуя повторить.

Пашка Клюев, ещё минуту назад убеждавший меня, что сюда стоило ехать ради спокойной публики и хорошего пива, аккуратно поставил свой бокал на подоконник и с большим интересом осмотрел дымящийся след в стойке.

— Хорошее место. У вас всегда напиток сначала пытается убить клиента? — Я провёл пальцами возле виска, убедился, что кожа осталась целой, и стряхнул с плеча мелкую стеклянную крошку.

— По пятницам программа расширенная. — Пашка поднял с края стола мой бокал, заглянул внутрь, выловил пальцем крошечный кусок стекла и вместо него протянул мне свой. — В субботу, говорят, стреляют мебелью. Поэтому я выбрал пятницу. Безопасность прежде всего.

Мы приехали в «Три искры» минут двадцать назад на его старом сером универсале, который заводился со второго раза, зато после запуска мог ехать практически вечно и пережил столько ремонтов, что половина деталей уже обзавелась собственными историями. Пашка был немного ниже меня и заметно шире в плечах, с короткими русыми волосами, когда-то сломанным носом и крупными руками, покрытыми мелкими царапинами; возле большого пальца правой ладони белел старый ожог тех времён, когда Клюев ещё считал защитные перчатки проявлением слабости характера.

Вместе с нами приехал Димка Головин, высокий жилистый парень с выбритым затылком, круглой серьгой в левом ухе и привычкой разговаривать так, словно вокруг постоянно играла музыка на два деления громче нормы. Димка уже растворился возле танцевальной площадки в компании двух девушек и, судя по счастливому лицу, считал нашу многолетнюю дружбу достаточно крепкой, чтобы поддерживать её с другого конца бара.

«Три искры» занимали первый этаж старого кирпичного дома возле канала. Под тёмным потолком тянулись медные трубы декоративного магического контура, между ними плавали тёплые золотистые огни, а по стенам медленно двигались световые пятна, меняя оттенок вместе с музыкой. От открытой кухни тянуло жареным мясом, чесноком и горячим хлебом; ближе к стойке запах смешивался с пивом, женскими духами и озоном от магических развлечений.

В глубине зала стояли четыре игровые установки, через которые посетители могли выпускать небольшие порции энергии, пользуясь рукоятями с защитными ограничителями. На одной требовалось удерживать световой шар внутри вращающихся колец, на другой — запускать металлические диски в подвешенные мишени. Именно первая установка только что попыталась сделать из меня декоративный элемент интерьера, а высокий парень в белой рубашке, стоявший рядом с ней, тряс правой кистью после отдачи и доказывал подбежавшему сотруднику, что ничего особенного сделать не успел.

— Я режим даже не поднял! — Парень показал сначала на рукоять, затем на разбитый накопитель и растерянно развёл руками, словно где-то между этими двумя предметами обязательно должен был обнаружиться настоящий виновник.

Сотрудник бара оказался приземистым мужчиной лет сорока с абсолютно лысой головой, длинными седыми усами и тёмно-красным передником, поверх которого висел широкий защитный браслет. Он вставил в панель большой красный ключ, обесточил установку и, придерживая медную дугу одной рукой, несколько секунд осматривал разбитое крепление. У меня появилось желание включить Зрение Изъяна, хотя само возникновение рабочей мысли во время пятничной пьянки уже выглядело тревожным симптомом.

Пятнадцать лет назад всё это показалось бы хорошей декорацией для фантастического фильма. Магии не существовало, Источников тоже, а слово «аномалия» значительно чаще встречалось в книгах и играх, чем в сводках государственных служб. Потом случилось Падение.

Что именно вошло в атмосферу в тот день и развалилось где-то над Землёй, до сих пор толком никто не знал. Официально говорили о небесном теле неизвестного происхождения, учёные спорили о составе обломков, природе излучения и ещё сотне вещей, которые обычного человека интересовали значительно меньше последствий. За следующие месяцы привычный мир изменился быстрее, чем успевали переписывать учебники. В разных странах возникли аномальные зоны, где пространство, энергия и иногда сама материя начинали вести себя неправильно. Часть территорий пришлось полностью закрыть, вокруг других появились охраняемые периметры. Внутри зон встречались растения и существа, которых раньше на Земле не существовало; далеко от изменённой среды они жить не могли, быстро слабели и погибали, что, по крайней мере, избавляло города от необходимости ставить противоаномальные решётки на каждом подъезде.

Почти одновременно появились первые одарённые. У одних обнаружился Источник и возможность напрямую управлять новой энергией, у других проявились способности, для которых первое время даже названий не существовало. Потом выяснилось, что некоторые из них передаются по наследству. Пока государства создавали комиссии, переписывали законы и пытались понять, кому теперь разрешено метать огонь посреди города, наиболее сильные и предприимчивые семьи занялись вопросами значительно практичнее. Они брали под контроль новые материалы и технологии, получали контракты на защиту территорий, скупали предприятия, землю и инфраструктуру, создавали собственные магические производства и службы безопасности. За пятнадцать лет несколько особенно удачливых семей успели превратить силу в деньги, деньги — во влияние, а влияние — в положение, с которым теперь приходилось считаться государству. Их называли Великими Домами.

По крайней мере, именно такую версию Падения и появления современной магии рассказывали в школе.

Вороновым новая эпоха досталась без империи заводов и собственного вооружённого отряда. Источник в нашей линии оказался слабым, зато проявился наследственный дар — Зрение Изъяна, позволявшее замечать неправильности внутри магических конструкций. Полезная способность для мастера и довольно скромная семейная легенда на фоне людей, чьи родители пятнадцать лет назад научились ломать бетон голыми руками, а сегодня владели кварталами, предприятиями и фамильными резиденциями. К моему поколению от Вороновых остались фамилия, родовой дар, слабый Источник и совершенно не соответствующее первым трём пунктам количество денег. Последнее обычно ощущалось сильнее всего.

Я собрал немного силы из Источника и позволил дару пройти по установке коротким касанием. Обычные цвета потускнели, медь стала серее, зато возле верхнего шарнира проступила яркая полоса неправильности, которая тянулась по краю фиксатора и обрывалась возле второго винта. Причины Зрение, как обычно, не объясняло. Я отпустил дар до того, как давление за глазами успело стать заметным, отпил пива и подошёл к сотруднику.

— Верхнее крепление посмотрите, правую сторону возле второго винта. — Я показал пальцем на шарнир и отступил, освобождая мужчине место возле установки.

— Вы обслуживанием занимаетесь? — Лысый перевёл взгляд с дуги на меня, задержался на рабочих царапинах возле пальцев и потянулся за складной лестницей.

— Когда мне за это платят. Сейчас у меня выходной.

— Самая скучная версия волшебства. — Пашка прислонился плечом к ближайшему столбу и отпил из моего бокала, который уже успел объявить своим. — Только на девушках показать его не просите. Там способность работает хуже.

— Там я использую обычное зрение. — Я проследил, как сотрудник поднялся на две ступени и просунул пальцы под латунную накладку.

— И результаты пока подтверждают мою теорию. — Пашка повернулся вслед за женским смехом, донёсшимся от соседнего столика, и выразительно поднял брови.

Сотрудник тем временем выкрутил короткий винт и вместе с ним вытащил кусок треснувшей втулки. Несколько секунд он крутил деталь между пальцами, тихо выругался и посмотрел на меня уже с другим выражением лица, но я перестал следить за установкой.

Возле высокого столика стояла девушка, которую летевший шар едва не зацепил по пути ко мне. Ей было около моего возраста, короткие тёмные волосы доходили до подбородка, возле правого виска выделялась медная прядь, а над верхней губой белел маленький тонкий шрам. Узкие чёрные джинсы, зелёная майка под распахнутой кожаной курткой и несколько серебряных колец на пальцах делали её заметной даже в пёстром свете бара. Рядом находилась круглолицая блондинка с ярко-синими серьгами, которая уже объясняла кому-то по телефону, что их здесь «опять пытались убить развлечениями». Темноволосая поймала мой взгляд, подняла высокий стакан с янтарным коктейлем и улыбнулась поверх его края.

— Спасибо за предупреждение после того, как всё взорвалось. — Девушка оставила стакан на своём столике и подошла ближе, обходя лестницу и рассыпанные возле установки осколки.

— До взрыва мы ещё не были знакомы. — Я забрал у Пашки свой бокал, поскольку перспективы вечера внезапно стали заметно интереснее.

— Очень удобная система ответственности. — Она остановилась напротив меня, быстро оглядела дымящийся след за моей спиной и снова посмотрела в лицо.

— Я мастер по гарантии. Знакомства в неё не входят.

Девушка рассмеялась и протянула руку. Её звали Мариной, а от коротких волос пахло прохладным воздухом с улицы, цитрусовыми духами и сладковатым алкоголем. Я представился и показал на Пашку, который уже перестал изображать постороннего человека и с явным удовольствием наблюдал за происходящим.

— А это человек, который портит мне репутацию заранее. — Я кивнул в сторону Клюева и допил оставшееся пиво.

— Павел Клюев, отдел контроля качества. — Пашка пожал Марине руку, затем поставил локоть на высокий столик и посмотрел на меня. — Работа тяжёлая, клиент сопротивляется, документации нет.

— Пашка считает контролем качества возможность выпить за мой счёт.

— Сегодня пока за мой. — Он постучал пальцем по своему бокалу, напоминая, кто оплатил первый круг.

— Тогда твоя должность официально подтверждена. — Я повернулся к Марине и увидел, как она снова смеётся, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

Лысый сотрудник бара спустился с лестницы, забрал повреждённую втулку и ушёл к стойке, а через минуту вернулся с подносом, на котором стояли четыре небольших стакана с прозрачной янтарной жидкостью. Один он поставил передо мной, второй перед Пашкой, остальные перед Мариной и её подругой, которая успела закончить телефонный разговор и теперь разглядывала нашу компанию с любопытством.

— От заведения, за крепление. Ремонт завтра вызовем нормальный. — Мужчина забрал пустой поднос, сунул треснувшую втулку в карман передника и направился обратно к игровой зоне.

— Я услышал слово «нормальный». — Я проводил его взглядом и полез рукой к внутреннему карману куртки, где лежал телефон с рабочими контактами.

— Ты сегодня отдыхаешь. Один вечер экономика страны выдержит без твоего участия. — Пашка поймал меня за локоть, вернул руку обратно к стакану и слегка подтолкнул его в мою сторону.

Марина чокнулась со мной, запрокинула голову и выпила свою порцию первой. Её подругу звали Катей; через несколько минут Пашка уже освободил ей место возле стола и с профессиональным ужасом выяснял, почему она считает свой старый кабриолет технически исправным, если тот дважды за последний месяц приезжал домой на эвакуаторе. Ещё через десять минут нас стало шестеро: Димка вернулся со своими новыми знакомыми, одна из девушек принесла кувшин пива, вторая заказала большую тарелку жареных крыльев, а Марина каким-то образом оказалась рядом со мной на узкой скамье, хотя свободного места вокруг хватало.

Музыка гремела из дальнего конца зала, над стойкой перекатывались золотистые отблески декоративного контура, между столами постоянно проходили люди с тарелками и бокалами, а тёплый, немного душный воздух бара после нескольких последних рабочих недель вдруг оказался именно тем, чего мне хотелось от пятничного вечера.

Марина работала помощником декоратора в частном театре и последние три дня красила огромного механического дракона для какой-то боярской детской постановки. Медная прядь возле её виска оказалась следом настоящей краски, которую она так и не смогла отмыть после смены; рассказывая о драконе, Марина постоянно двигала руками, показывая размер крыла, устройство головы и механизм, который должен был выпускать сценический дым, но вчера вместо этого плюнул маслом на помощника режиссёра.

— Хорошая профессия. Если что-то развалилось, всегда можно объявить это режиссёрским замыслом. — Я выбрал из общей тарелки крылышко, обмакнул его в острый соус и посмотрел на медный след возле её виска.

— А у тебя эта схема работает? — Марина развернулась ко мне на скамье, поджав под себя одну ногу, и взяла из моей тарелки кусок хлеба, хотя перед ней стояла собственная.

— Если что-то развалилось у меня, клиент обычно стоит рядом и прекрасно знает, что так никто не задумал.

— Поэтому ты такой серьёзный? — Она прищурилась, несколько секунд изучая моё лицо, после чего провела указательным пальцем по брови, словно пыталась проверить выражение на ощупь.

— Это финансовое. После бесплатной выпивки состояние заметно улучшается.

— Тогда лечение надо продолжать. — Марина оставила ладонь на моём плече, подняла вторую руку и подозвала официантку.

К столу подошла невысокая темноволосая девушка с коротким хвостом, тонким серебряным кольцом в носу и татуировкой маленькой звезды возле правого запястья. Марина заказала ещё два стакана уже за свой счёт, а Пашка, услышав это с противоположной стороны стола, оторвался от спора про Катин кабриолет и одобрительно поднял большой палец. Я показал ему средний. Катя прыснула в бокал, Марина засмеялась и положила ладонь мне на колено, продолжая разговор так спокойно, словно другого места для неё с самого начала не предполагалось. Неожиданно её ладонь поднялась слишком высоко.

***

К полуночи повреждённая установка всё ещё стояла выключенной за защитной лентой, зато музыка стала громче, людей прибавилось, а наша компания окончательно смешалась с соседними столами. Димка танцевал с женщиной лет тридцати в серебристом платье и уже успел отдать ей свою серьгу «на хранение». Пашка рисовал Кате на салфетке устройство передней подвески и доказывал, что её автомобиль держится на вере, коррозии и административном чуде. Марина сидела вплотную ко мне; её колено упиралось в моё, пальцы время от времени проходили по внутренней стороне моего запястья, а после очередного стакана расстояние между нами превратилось в чистую формальность.

— У тебя вся ладонь в мелких порезах. — Марина взяла мою руку обеими руками, повернула под золотистый свет над столом и медленно провела пальцем по коже возле основания большого пальца. — А этот шрам откуда?

— Паяльник решил, что защитные перчатки переоценены. — Я перевернул ладонь и перехватил её пальцы, не позволяя ей сразу убрать руку.

— Звучит удивительно романтично. — Марина посмотрела сначала на наши сцепленные пальцы, затем подняла глаза и придвинулась ещё немного ближе.

— Я весь вечер стараюсь произвести именно такое впечатление.

— Лучше всего пока сработал стеклянный шар, который летел тебе в голову. — Она большим пальцем провела по внутренней стороне моего запястья и улыбнулась.

— Его организовали без моего участия, поэтому за качество этого номера я ответственности не несу.

— Значит, впечатление получилось настоящее. — Последние слова Марина произнесла мне возле самого уха, потому что музыка уже гремела так, что разговор через стол требовал крика. Она нежно лизнула мою мочку.

Я повернул голову и встретился с ней взглядом. Несколько секунд Марина смотрела на меня с открытым весельем, потом сжала мои пальцы и поднялась со скамьи, увлекая меня за собой. По дороге к боковой двери она забрала со спинки стула кожаную куртку, но надевать её не стала.

— Здесь уже дышать нечем. Пойдём на воздух. — Марина толкнула плечом тяжёлую дверь, и в горячий зал ворвалась прохлада с канала.

Мы вышли во внутренний двор, где маленькая летняя площадка уже была закрыта на холодный сезон. Несколько деревянных столов стояли под плотными серыми чехлами, вдоль кирпичной стены росли густые кусты, над ними висели погашенные фонари, а между домами тянуло сыростью от воды. После музыки тишина казалась глубокой, хотя за закрывшейся дверью продолжал глухо стучать бас, над крышами отражался городской свет, а мокрый камень пах осенью и холодной водой.

Марина дошла до угла здания, где нас закрывали кусты и выступ кирпичной стены, развернулась и обхватила меня за шею, притягивая к себе без дальнейших переговоров. Я упёрся спиной в прохладный кирпич, её куртка через некоторое время оказалась на краю закрытого стола, а мои руки добрались под зелёную майку. Кожа у неё была горячей после душного зала, короткие волосы щекотали мне щёку, серебряные кольца холодили шею, когда её пальцы скользнули под ворот рубашки. Марина явно собиралась продолжать вечер значительно интереснее разговоров о театральных драконах, и мои планы полностью совпадали с её.

— Машина у тебя есть? — Она расстегнула верхнюю пуговицу моей рубашки, провела ладонью по груди и, не отстраняясь, посмотрела мне в лицо.

— Сегодня приехали на Пашкиной. — Я обнял её за талию и почувствовал, как она тихо засмеялась.

— Тогда у нас проблема. Посмотри на парковку.

За дальним окном между кустами прекрасно просматривался старый серый универсал. На заднем сиденье горел салонный свет, стёкла начали запотевать, а за ними двигался знакомый широкий силуэт человека, который ещё час назад читал мне лекцию о необходимости отдыхать.

— Очень организованный человек. Пока я разговаривал, Пашка уже занял транспорт. — Я снова повернулся к Марине, которая рассмеялась мне в шею и потянула за рубашку.

В этот момент под кустами раздался короткий металлический щелчок. Я машинально посмотрел вниз и увидел, как из земли вокруг нас поднимаются шесть тонких трубок с маленькими поворотными головками.

— Что это за штуки? — Марина тоже опустила взгляд, а потом посмотрела на меня, ожидая профессионального заключения.

— Сейчас будет очень холодно. — Я успел потянуться за её курткой прежде, чем первый распылитель открылся.

Автоматический полив ударил нам по ногам ледяной водой. Марина вскрикнула и отскочила, я дёрнулся в другую сторону, а один из распылителей повернулся вслед за движением и поймал меня струёй прямо в живот. За несколько секунд джинсы промокли до колен, рубашка прилипла к спине, Марина, матерясь и смеясь, пыталась спасти куртку, а из динамика над дверью спокойный женский голос сообщил о начале ночного цикла ухода за зелёной зоной. Я перехватил куртку, прикрыл ею Марину от следующего веера воды и вместе с ней выбрался с газона на каменную дорожку.

— Мне всё больше нравится ваш сервис. — Марина отжала мокрую медную прядь, посмотрела на свои джинсы и снова рассмеялась, тяжело дыша после бегства от полива.

— Полный комплекс услуг. Напитки, развлечения, водные процедуры.

— И тебе до сих пор смешно? — Она ударила меня мокрой ладонью по груди, оставив ещё одно тёмное пятно на рубашке.

— Теперь уже особенно. — Я поднял с дорожки её куртку, стряхнул капли и помог накинуть на плечи.

Когда мы вернулись в зал, Пашка уже стоял возле стола, а Катя рядом с ним держала стакан воды обеими руками и выглядела так, словно за последние пятнадцать минут приняла несколько серьёзных решений относительно собственной жизни. Димка обнаружился возле стойки без серьги и с совершенно счастливым лицом. Пашка медленно оглядел мои мокрые джинсы, прилипшую рубашку и Маринины волосы, после чего сложил руки на груди.

— Быстро вы. Хотя результат я представлял немного иначе.

— Автоматический полив. — Марина стащила со стола пачку салфеток, вытерла шею и протянула несколько мне.

— Разумеется, автоматический. — Пашка кивнул с выражением человека, который готов поверить товарищу, но считает своим долгом немного помучить его перед этим.

— Паша, отстань от людей. — Катя ткнула его локтем в бок и тут же снова вцепилась обеими руками в стакан.

— Я вообще молчу. Никита взрослый человек и имеет полное право самостоятельно выбирать сельское хозяйство как форму досуга. — Пашка поднял ладони и отошёл на полшага.

Я уже собирался объяснить ему особенности устройства систем полива с применением физических аргументов, когда возле нашего стола остановился мужчина лет двадцати пяти, плотный, коротко стриженный, с золотой серьгой в правом ухе и широкими пальцами, на которых блестели два тяжёлых кольца. За ним держались ещё двое: худой парень с длинным белым шрамом на шее и невысокий брюнет в квадратных очках, слишком трезвый для этого часа и слишком внимательно разглядывавший людей вокруг. Плотный мужчина смотрел только на Марину, и её лицо изменилось раньше, чем он успел открыть рот.

— Ты телефон не видишь? — Он остановился в шаге от неё, сунул руки в карманы брюк и слегка подался вперёд.

— Вижу, Кирилл. И твои звонки тоже видела. — Марина собрала мокрые салфетки со стола, бросила их на пустую тарелку и выпрямилась. — Поэтому можешь спокойно возвращаться к своим.

Кирилл задержал на ней взгляд, перевёл его на меня, отметил расстёгнутый ворот рубашки и мокрые джинсы. Выводы он сделал быстро, а усмешка показала, что они ему не понравились.

— Теперь понятно, почему ты занята. — Кирилл сделал шаг к столу, сокращая расстояние между нами.

— Отлично, значит, разговор получился продуктивным. — Я поднял бокал, сделал глоток и поставил обратно, поскольку вкус пива после ледяного душа вдруг стал особенно приятным.

— Я вообще с тобой разговаривал? — Кирилл повернулся ко мне всем корпусом, а Пашка тем временем поднялся и спокойно встал сбоку, оставив между столами свободный проход.

— Теперь разговариваешь. — Я остался возле края стола, наблюдая за его руками.

Марина сместилась вперёд раньше, чем Кирилл успел сделать следующий шаг, и встала между нами.

— Я попросила тебя уйти. Вечер закончен, Кирилл, — сказала она.

Он поймал её за локоть, и вся расслабленность мгновенно исчезла с её лица. Марина резко выдернула руку, отступила на полшага и потёрла пальцами место, где только что лежала его ладонь.

— Ещё раз меня тронешь — пожалеешь, — прошептала она.

Я поставил бокал подальше от края, поднялся и посмотрел Кириллу в лицо.

— Она достаточно ясно объяснила. Иди к своим.

Возле его правого запястья под кожей прошла короткая синяя полоска, а по возникшему вокруг кисти давлению стало понятно, что Источник у парня заметно сильнее моего. От этого вечера мне уже достались бесплатная выпивка, мокрые штаны и хорошая компания; перспективу проверки чужой боевой подготовки я бы спокойно вычеркнул, однако Кирилл явно собирался добавить её без согласования.

— Ты вообще кто такой? — Он шагнул ближе, рассматривая меня сверху вниз.

Я опустил взгляд на мокрую рубашку, снова посмотрел ему в лицо и ответил:

— На данный момент человек в мокрых штанах. Для знакомства этого достаточно.

Пашка тихо выдохнул через нос, а Кирилл ударил раньше, чем мне хотелось. Я успел повернуть голову, поэтому кулак прошёл по скуле вскользь, однако перед глазами всё равно вспыхнул белый свет, а плечом меня отбросило в край соседнего стола. Посуда подпрыгнула, стакан перевернулся и залил деревянную поверхность пивом, кто-то за спиной громко выругался. Я восстановил равновесие и ответил обычным ударом в корпус. Кирилл оказался тяжелее и принял его на напряжённый бок, зато отступил на полшага, чего хватило, чтобы я снова поставил ноги устойчиво.

Худой со шрамом полез к Пашке, схватил его за плечо и тут же получил лбом в нос. Клюев оттолкнул его от себя, перехватил за предплечье и развернул боком к столу. Брюнет в квадратных очках попытался схватить меня за куртку; ткань на кармане затрещала, я ударил его предплечьем, высвобождая руку, и в тот же момент пропустил второй удар Кирилла в плечо. Боль прошла вниз до локтя, стол за моей спиной качнулся, а возле игровой зоны раздался резкий звуковой сигнал. С потолка опустилась прозрачная защитная полоса, отрезая часть бара, и через расступавшуюся толпу к нам уже двигались два охранника: огромный мужчина с чёрной бородой до груди прокладывал дорогу плечами, а сухой светловолосый парень с отсутствующим кончиком левого уха обходил столы с другой стороны.

— Всё, концерт закончен! — Бородач ухватил Кирилла за ворот и одним рывком оттащил от меня, пока его напарник встал между Пашкой и худым парнем.

— Он первый начал. — Я провёл пальцами по саднящей скуле, проверил руку на кровь и нашёл только мокрую кожу.

— На улице разберётесь, кто у вас первый. — Охранник передал Кирилла светловолосому напарнику, затем развернулся к нам и показал большим пальцем на выход.

— Очень зрелая система правосудия. — Я поправил куртку и только тогда услышал подозрительный треск ткани возле правого кармана.

Через пять минут вся компания стояла возле входа. Кирилла с приятелями охрана отправила вправо вдоль канала, нас вытолкнули в противоположную сторону и ещё некоторое время держались возле дверей, чтобы никто не решил немедленно вернуться и продолжить знакомство. Холодный ночной воздух прошёл сквозь мокрую рубашку, скула постепенно наливалась тупой болью, а из бара доносилась музыка, словно внутри ничего особенного не произошло. Марина задержалась рядом с Катей, которая прижимала ладонь ко рту и явно мечтала оказаться дома, в кровати и на несколько часов забыть о существовании алкоголя.

— Мне её надо отвезти домой. — Марина подошла ко мне, внимательно осмотрела скулу и осторожно провела пальцами вдоль подбородка. — Ты цел?

— Пока обслуживание не требуется. Завтра посмотрю, насколько лицо сохранило заводскую геометрию.

— С тобой весёлые пятницы. — Она коснулась места удара ещё раз, уже значительно мягче, затем улыбнулась и убрала руку.

— Сегодня была спокойная. Обычно к этому часу что-нибудь уже горит.

Катя возле стены издала очень характерный звук и согнулась, после чего романтическое продолжение вечера окончательно уступило место медицинской необходимости. Марина подхватила подругу под руку и повела к подъехавшему такси. Водитель, седой мужчина с длинным красным шарфом поверх куртки, выбрался из машины и открыл заднюю дверь. Марина помогла Кате устроиться внутри, уже собиралась сесть следом, но задержалась возле крыши автомобиля и оглянулась.

— В следующий раз выберем место без полива. — Она подняла два пальца возле виска, дождалась моего кивка и скрылась в салоне.

Такси тронулось, красные огни несколько секунд двигались вдоль канала, затем исчезли за поворотом. Пашка стоял возле своего универсала, ощупывал нос и задумчиво смотрел вслед машине.

— Хорошая девушка. И подруга у неё тоже хорошая, когда не пытается умереть возле стены. — Он провёл большим пальцем под носом, проверил, не идёт ли кровь, и удовлетворённо опустил руку.

— Твоя Катя только что чуть не оставила внутренние органы возле бара.

— Это алкоголь. Мои действия ограничились консультацией по подвеске и общеукрепляющими мероприятиями. — Пашка открыл заднюю дверь универсала, посмотрел внутрь и обнаружил там спящего Димку.

Я сунул руку в карман куртки и вместо привычной подкладки нащупал дыру. Пальцы прошли внутрь слишком далеко, после чего настроение вечера получило ещё одну финансовую поправку. В кармане раньше лежали ключ от мастерской, пачка салфеток и семьсот рублей наличными; теперь там оставались только оборванные нитки и край ткани.

— Семьсот рублей ушли гулять без меня. — Я вывернул карман наружу и показал Пашке длинный разрыв вдоль шва.

— Украли? — Он захлопнул дверь возле спящего Димки и подошёл, разглядывая повреждение.

— Могли выпасть, когда тот бухгалтер в квадратных очках решил снять с меня куртку вместе с рукой. Ключ тоже пропал, а его потеря меня волнует значительно больше.

Пашка включил фонарь на телефоне, и следующие несколько минут мы осматривали мокрый асфальт возле входа, бордюр и пространство под припаркованными машинами. Ключ от мастерской обнаружился под тёмным седаном: Пашка лёг животом на бордюр, вытянул руку, достал его двумя пальцами и поднялся, стряхивая с куртки песок. Салфетки нас больше не интересовали, а семьсот рублей найти так и не удалось.

— Куртка тоже рублей на восемьсот ремонта. — Пашка провёл пальцем вдоль распустившегося шва, оценил длину повреждения и вернул мне вещь.

— Ты очень умеешь поддержать друга.

— Я пытаюсь дать объективную смету ущерба. Зато ключ нашли, значит, предприятие завтра откроется.

— Мы ещё больше двух тысяч оставили внутри.

— Тогда вечер оказался дорогим, но насыщенным. — Пашка открыл водительскую дверь, посмотрел на спящего Димку и передумал садиться. — Сначала надо поесть. Иначе он проснётся и начнёт требовать продолжения.

***

К четырём утра мы сидели на капоте универсала возле круглосуточного киоска и ели горячие лепёшки с мясом, сыром и таким количеством жирного соуса, что Пашка держал свою двумя руками и всё равно умудрялся капать на джинсы. Над каналом стелился лёгкий туман, город вокруг стал тише, по мокрой дороге время от времени проходили редкие машины, а после душного бара прохладный воздух с запахом воды, асфальта и жареного мяса казался особенно приятным. Димка спал на заднем сиденье, положив голову на собственную куртку; серьгу он так и не вернул и, судя по довольному выражению лица, пока не считал это потерей.

— Подведём финансовые и моральные итоги. Сначала нам досталась бесплатная выпивка, потом появилась платная, затем девушки, после чего вечер закономерно покатился в сторону расходов. — Пашка откусил большой кусок лепёшки и загнул первый палец.

— Твоя девушка едва пережила знакомство с тобой, а мою полили из системы орошения. — Я осторожно жевал, потому что скула уже начинала мешать нормально открывать рот, и перехватил салфеткой стекающий по пальцам соус.

— Катя переживёт, а полив вообще можно считать бесплатным аттракционом. Зато ты познакомился с Мариной, я получил профессиональную консультацию по кабриолету из первых рук, а Димка где-то обменял серьгу на жизненный опыт. — Пашка показал лепёшкой на заднее сиденье, где Головин продолжал спать.

— Потом была драка, после которой по лицу получил я, куртка порвана, семьсот рублей исчезли.

— Я тоже пострадал. — Пашка повернулся ко мне и ткнул пальцем в красный след возле переносицы. — А ключ мы вернули. С точки зрения управления активами результат приемлемый.

Я достал телефон, тщательно вытер большой палец о салфетку и открыл банковское приложение. На счету оставалось двадцать семь тысяч рублей. Под этой цифрой спокойно висел долг в триста восемьдесят четыре тысячи, а аренду предстояло платить через десять дней. Несколько часов весёлой жизни закончились, и экономика снова напомнила, что утром я останусь владельцем полуподвальной мастерской с двумя узкими окнами, старым армейским стендом, запасом расходников и привычкой принимать заказы, которые обеспечивали мне возможность платить по счетам ещё несколько дней.

На экране висело напоминание о первой записи: Владислав Мезенцев должен был приехать в десять утра с «Витязем-М7», а за работу мы договорились на девять тысяч рублей. После потерянных семисот, порванной куртки и сегодняшнего бара сумма выглядела значительно привлекательнее, чем вчера.

— Только завтра постарайся обойтись без драки. — Пашка доел лепёшку, собрал салфеткой соус с пальцев и метнул смятый комок в урну возле киоска.

— Завтра у меня обычный ремонт. — Я убрал телефон в целый внутренний карман, слез с капота и потянулся, чувствуя, как от усталости ноют плечи.

— Вот это меня и беспокоит. — Пашка открыл водительскую дверь, задержался возле неё и посмотрел на меня поверх крыши универсала. — С твоей удачей ремонт звучит опаснее бара.

Над крышами уже светлело, тёмная вода канала постепенно становилась серой, а в окнах первых домов начали зажигаться редкие утренние лампы. Я потрогал наливающуюся скулу, вдохнул прохладный воздух с запахом мокрого асфальта и мяса из круглосуточного киоска, после чего открыл пассажирскую дверь. Вечер определённо удался.

Глава 2

— Она иногда искрит. — Владислав Мезенцев уложил на край верстака чёрную дуэльную перчатку и отдёрнул руку, когда между серебряными накладками на пальцах проскочила тонкая голубая искра. — Вчера раза три. Сегодня утром ещё раз. Завтра у меня официальная дуэль, поэтому решил всё-таки показать её мастеру.

После вечера в «Трёх искрах» прошло всего несколько часов. Скула ещё отзывалась на прикосновение, но к десяти утра я уже стоял за верстаком и занимался тем, ради чего вообще держал мастерскую. Перчатка легла на вытертую серую ткань с тяжёлым, дорогим звуком. Я придержал её за широкий запястный ремень, развернул ладонью к жёлтому кругу настольной лампы и только после этого посмотрел на владельца.

Владиславу было около тридцати: высокий, сухощавый, с короткими тёмно-русыми волосами, тщательно выбритым лицом и серыми глазами человека, который привык покупать хорошие вещи и рассчитывал получать от них соответствующий результат. Серый пиджак сидел без единой лишней складки, на левом запястье поблёскивали тонкие дорогие часы, коричневые кожаные туфли уже успели собрать на подвальной лестнице немного пыли. Когда разговор становился для Мезенцева неудобным, пальцы сами находили правую манжету и поправляли край белой рубашки; за первые две минуты ткань пережила уже три таких движения.

Клиенты его уровня обычно отдавали артефакты людям, работавшим в помещениях с нормальными окнами, одинаковой мебелью и секретарём у входа. У меня имелись два узких окна под потолком, старый армейский стенд, несколько металлических стеллажей, кирпичные стены и электрический чайник, который соглашался выполнять свои обязанности после уверенного удара ладонью по крышке.

Сам «Витязь-М7» на таком фоне выглядел особенно вызывающе. Турнирная модель: василисковая кожа, серебряная силовая рама, встроенный накопитель, ударный формирователь и заводская защита от перегрузки. На костяшках оставались аккуратные следы тренировок, возле указательного пальца металл слегка потемнел, остальной корпус можно было возвращать в витрину. Новая такая перчатка стоила около двух миллионов рублей, и моя мастерская вместе со старым стендом, инструментами, мебелью и запасом расходников обходилась дешевле.

Утром банковское приложение показывало двадцать семь тысяч рублей, рядом висел долг в триста восемьдесят четыре тысячи, а через десять дней подходила аренда. Девять тысяч за сегодняшний ремонт выглядели скромно рядом с ценой «Витязя» и вполне весомо рядом с моим счётом.

Я перевернул перчатку ладонью вверх и осмотрел сервисную крышку. На головках двух винтов виднелись свежие царапины, заводская пломба отсутствовала, а по краю корпуса тянулась тонкая полоска более светлого герметика. Внутрь лазили недавно, причём лазил не идиот.

— Первый выброс появился до последнего обслуживания или уже после? — Я провёл большим пальцем вдоль края крышки и поднял взгляд на Мезенцева.

— После. Первые дней десять всё было нормально. Потом один раз щёлкнуло на тренировке. Я решил, что ремень плохо затянул. Вчера уже несколько раз, и отдача стала резче. — Владислав убрал телефон во внутренний карман и подошёл ближе, но перед жёлтой линией на полу остановился сам и дальше не полез, чем сразу заработал несколько дополнительных очков в моих глазах.

— Что делали две недели назад? — Я снова посмотрел на свежий герметик, пока пальцы Мезенцева привычно находили правую манжету.

— Обычная настройка. Мастер поднял мощность. Совсем немного.

Слово «немного» в ремонте боевых артефактов нравилось мне примерно так же, как слово «слегка» в описании пожара.

— Насколько немного? — Я подцепил ногтем край сервисной крышки.

— Процентов на пятнадцать. — Владислав чуть пожал плечами, и по его лицу было видно, что пятнадцать процентов он действительно считает величиной, не заслуживающей отдельного разговора.

Я пододвинул к себе магнитный лоток и сразу обозначил условия, чтобы хотя бы вопрос оплаты оставался предсказуемым.

— За диагностику и ремонт девять тысяч. Если внутри найдётся что-то дорогое, сначала скажу. — Я достал тонкую отвёртку из настенного держателя и проверил жало на свету.

— Устраивает. Только мне к вечеру нужна готовая перчатка. Завтра в одиннадцать регистрация, в двенадцать дуэль. — Мезенцев бросил взгляд на часы и опустил руку вдоль бедра.

— Если её можно безопасно довести до рабочего состояния сегодня — доведу. Если внутри кто-то устроил выставку инженерного оптимизма, расписание дуэли на свойства материалов не повлияет. — Я установил отвёртку в первый винт, и уголок рта Владислава дёрнулся.

— Мне вас рекомендовали именно с такими словами?

— Надеюсь, рекомендовали ремонт. — Я отложил отвёртку, снял защитные очки и сосредоточился на Источнике.

С собственным запасом магической силы мне с детства везло умеренно. Для работы хватало, для серьёзного боя — уже с вопросами. Главным наследством Вороновых оказался не сильный Источник, а Зрение Изъяна, поэтому именно им я и пользовался чаще всего.

Я позволил дару пройти по перчатке коротким касанием. Цвета мастерской потускнели, серебро стало серым, дерево будто присыпало пеплом, зато повреждения внутри «Витязя» проявились сразу: яркая полоса вдоль силового канала указательного пальца, след перегрева возле накопителя, повреждённая изоляция и ещё одна неправильность глубже, возле управляющего узла.

Последняя выглядела странно — не яркая поломка, а скорее слабый чужой след, утопленный под несколькими слоями конструкции. Я задержал на нём внимание, но давление за глазами быстро усилилось, под языком появился металлический привкус, а причину Зрение всё равно не показывало. Пришлось отпустить дар.

— Ваше «иногда искрит» успело обзавестись родственниками. Проводник повреждён, накопитель перегревали, возле защиты тоже что-то не нравится. — Я снова надел очки и потянулся к инструменту.

— Пятнадцать процентов всё-таки оказались лишними? — Мезенцев устроился на единственном свободном стуле возле стены.

— Пока я знаю только, что перчатка на вас обиделась. — Я открыл сервисную крышку и подвинул лампу ближе.

Работа предыдущего мастера обнаружилась при разборке. Серебряная перемычка лежала поверх штатного ограничителя настолько аккуратно, что в первые секунды могла показаться заводской: ровный припой, правильный материал, чистая изоляция. Человек прекрасно знал «Витязь-М7» и сознательно заставил его работать иначе. Для официальной дуэли такая переделка была незаконной, но кустарщиной она при этом не являлась.

— Это ваша «обычная настройка»? — Я подцепил перемычку пинцетом и повернул раскрытый корпус так, чтобы Мезенцев видел её лучше.

— Он говорил, завод оставляет большой запас. — Владислав наклонился ближе, не пересекая жёлтую линию.

— Завод действительно оставляет такой запас.

— Значит, был прав? — Мезенцев перевёл взгляд с меня на серебряную перемычку.

— Запас оставляют в том числе на случай, если владелец решит сделать пятьдесят ударов там, где инструкция просит остановиться после пятнадцатого. — Я показал на потемневший участок внутри рамы.

Мезенцев посмотрел на меня и после короткой паузы уточнил:

— Там было ровно сорок семь.

— Тогда производитель зря волновался. — Я провёл щупом вдоль повреждённого участка.

В месте постоянного сгиба силовой канал уже начал разрушаться.

— До завтра доживёт? — Владислав перестал улыбаться и посмотрел на перчатку внимательнее.

— До завтра может дожить. — Я продолжил рассматривать повреждение.

— А саму дуэль выдержит? — Мезенцев чуть подался вперёд.

— Этого я обещать не стану. — Я убрал щуп от перчатки.

— Очень обнадёживающе всё звучит. — Владислав выпрямился на стуле.

— За поддержку пришлось бы брать дороже. — Я открыл шкаф и достал новую серебряно-иридиевую жилу.

Повреждение было неприятным, но понятным, как и перегретая изоляция и отключённая часть заводской защиты. Вся картина складывалась в одну простую историю: мощность подняли, ограничения ослабили, владелец начал нагружать вещь сильнее, чем раньше, и слабые места полезли наружу. Только тусклый след, который Зрение показало глубже в матрице, сюда укладывался плохо. Я ещё раз прошёл этот участок обычными приборами, но ничего необычного не нашёл.

— Усиление можно всё-таки оставить? — Мезенцев проследил за тем, как я раскладываю детали на чистой салфетке.

— Нет, усиление я оставлять не буду. — Я продолжил заниматься перчаткой, не поднимая головы.

— Я доплачу ещё десять тысяч. — Владислав произнёс сумму спокойно, будто вопрос упирался только в цену.

Теперь я посмотрел на него. На секунду внутренний бухгалтер ожил: десять тысяч закрывали новую защитную вставку стенда, часть аренды и несколько расходников, которые я уже вторую неделю откладывал.

— Мне завтра нужен перевес. Соперник сильнее по Источнику и тяжелее. Если можно оставить хотя бы часть прибавки безопасно, я возьму риск на себя. — Владислав опёрся предплечьями на колени и перестал трогать манжету.

— Письменно готовы взять риск на себя? — Я отложил инструмент и посмотрел на него.

— Если хотите, могу подписать. — Мезенцев слегка развёл руками.

— Потом комиссия посмотрит перчатку, документы и придёт к мастеру, который поставил подпись под ремонтом. Ваша бумага станет ещё одним листом в папке. — Я пинцетом поднял потемневший кусок проводника и показал его Мезенцеву.

Владислав некоторое время молчал, разглядывая почерневший металл.

— Предыдущий мастер утверждал, что схема безопасна.

— Тогда я сейчас чиню результат безопасной настройки. — Я слегка качнул пинцетом, и повреждённый участок блеснул под лампой.

Мезенцев посмотрел на него, выдохнул через нос и откинулся на спинку стула.

— Хорошо. Тогда делайте штатный вариант.

— «Витязь» даст вам тот перевес, за который вы уже заплатили два миллиона. Остальное придётся добывать самостоятельно. — Я отмерил нужную длину новой жилы.

— Очень поддерживающий у вас сервис. — Владислав усмехнулся, и напряжение в его лице немного ушло.

— За поддержку пришлось бы платить отдельно. — Я вернулся к работе.

На этот раз Мезенцев нормально рассмеялся и больше к усилению не возвращался.

Работа заняла чуть больше двух часов. Я не разбирал «Витязь» до последней детали — в этом не было необходимости. Заменил повреждённый участок, вернул заводскую защиту, убрал дополнительную перемычку и проверил основные линии. Предыдущий мастер работал аккуратно, поэтому и убирать его вмешательство приходилось без спешки: чужая пайка была слишком чистой для кустарной самодеятельности, а каждая изменённая линия выглядела результатом осознанного решения.

Мезенцев большую часть времени сидел возле стены, отвечал на сообщения и наблюдал за мастерской. Под низким потолком ровно гудел вытяжной вентилятор, из-за кирпичной стены доносился шум воды в старых трубах, через узкие окна падал сероватый дневной свет, а возле верстака пахло флюсом, спиртом и нагретым металлом.

— Вы всё здесь сами делаете? — Владислав убрал телефон и обвёл взглядом стеллажи, старый стенд и шкаф с деталями.

— Пока приходится делать самому. — Я проверил восстановленную линию и убрал щуп.

— Приёмка, ремонт, закупки — вообще всё? — Мезенцев продолжил осматривать мастерскую.

— Так проще контролировать качество и сложнее отдыхать. — Я закрепил последнюю внутреннюю пластину.

Мезенцев ещё раз осмотрел полуподвал.

— С фамилией Воронов я ожидал помещение немного другого уровня.

— Я тоже, когда подписывал договор аренды. Потом увидел цену помещений другого уровня. — Я вернул инструмент на место.

Владислав усмехнулся и больше тему не развивал. Меня это устраивало. Дворянская фамилия была настоящей, как и полуподвал. Одно другому давно не мешало.

Когда основные линии вернулись в норму, я собрал корпус и ещё раз коротко включил Зрение. Сильные дефекты исчезли, однако тусклая неправильность в глубине ладонного узла осталась совсем слабой. Я задержался на ней ещё на несколько секунд, пытаясь понять, что именно вижу. В многослойной конструкции после чужого вмешательства подобных следов хватало: перепаянные линии, новый материал, изменённые связи. Дар видел неправильность, но не объяснял её происхождение, поэтому я решил, что смотрю на остаток переделки. Решение было логичным, но неправильным, хотя до испытания я этого ещё не знал.

***

Стенд достался мне вместе с частью имущества старой военной мастерской. Огромная механическая кисть, защитная рама, три поглощающие плиты и аварийный сброс выглядели так, словно проектировавшие их люди не доверяли ни магии, ни технике, ни тем более человеку, который будет нажимать кнопку запуска. Я всегда считал это достоинством.

«Витязь» закрепили на механической кисти. Я проверил фиксаторы, аварийный сброс и контрольную линию, после чего объяснил Мезенцеву, что начну с малой нагрузки и постепенно поднимусь до штатной.

— После такой формулировки хочется встать подальше. — Владислав посмотрел сначала на перчатку, затем на поглощающую плиту за ней.

— Хорошее профессиональное чутьё. Пользуйтесь. — Я кивнул в сторону безопасной зоны и вернулся к панели.

Мезенцев отошёл за жёлтую линию. Первый импульс прошёл чисто: механическая кисть сжалась, по серебряным накладкам пробежал голубой свет, удар ушёл в тёмную плиту и растаял внутри неё. Второй тоже не дал ничего подозрительного. Температура держалась ровно, защита не реагировала.

Я поднял нагрузку. Формирователь загудел ниже, воздух возле перчатки стал плотнее, стрелка регистратора дошла до расчётной отметки и вернулась. Я дождался стабилизации и запустил следующий режим. Внутри перчатки раздался сухой щелчок, тихий, но хорошо различимый даже через гул стенда. Стрелка накопителя рванула вверх, под серебряной пластиной на долю секунды вспыхнул ослепительно-белый свет, и я сразу ударил ладонью по аварийному сбросу.

Настенная ловушка взвыла, принимая поток. Заводская защита внутри «Витязя» разорвала основную цепь, питание испытательного канала упало к нулю, а перчатка продолжала работать.

— Назад! — Я дёрнул локальный рубильник и краем глаза увидел, как Мезенцев отступает к металлическому шкафу.

По серебряной раме «Витязя» побежали голубые жилы. Между пальцами механической кисти протянулись тонкие белые нити, воздух вокруг костяшек задрожал, из сервисного шва поднялась полоса чёрного дыма. Я ещё раз проверил отключение, но гул только стал ниже и гуще. Стенд уже не давал питания, а «Витязь» будто только начал разминаться.

— Никита Сергеевич, она должна так работать после отключения? — Владислав остановился возле шкафа и прикрыл лицо предплечьем от бело-голубых вспышек.

— В рекламном буклете этот режим не указан. За шкаф и пригнитесь. — Я показал ему рукой ниже и схватил длинный изолированный щуп.

Мезенцев пригнулся, а белый свет тем временем стянулся к костяшкам. Ударный импульс сорвался вперёд. Поглощающая плита загудела так, что дрогнули стеллажи, по её поверхности разбежался голубой рисунок, а в левом углу появилась тонкая белёсая трещина. С верхней полки свалилась пластиковая коробка с крепежом, лопнула на полу и рассыпала шайбы с гайками по плитке.

Статика подняла волосы на руках и затылке, затем добралась ниже пояса. Если прибор собирался диагностировать меня целиком, я предпочёл бы сначала увидеть лицензию.

Я открыл Зрение Изъяна всего на несколько секунд. Авария вспыхнула передо мной сетью ярких неправильностей. Новый дефект горел в глубине ладонного узла именно там, где раньше оставалось тусклое пятно, а от него тянулась отдельная линия, не совпадавшая со штатной схемой. Вот что я пропустил, однако сейчас это знание помогало примерно так же, как информация о причине пожара человеку, который уже стоит внутри горящего дома.

Я выключил дар, когда металлический привкус стал резким, и посмотрел в сторону настоящего обесточивания. Механический вводной рубильник находился у противоположной стены. Всего несколько метров, которые обычно означали пять шагов. Сейчас между мной и ними находились работающий боевой артефакт, рассыпанный крепёж, светящийся сервисный кабель и стенд, который уже начинал проигрывать собственной нагрузке.

— Всё ещё сидеть за шкафом? — Мезенцев высунулся из укрытия ровно настолько, чтобы видеть меня.

— У вас отлично получается, продолжайте! — Я подцепил щупом дымящийся кабель и отвёл его подальше от металлической рамы.

«Витязь» снова начал собирать импульс. Серебряные накладки загорелись одна за другой, белое свечение на костяшках быстро набирало яркость. Я протиснулся между верстаком и стеной, но второй удар пришёл раньше, чем успел добраться до края защитной рамы.

Тёмная плита вспыхнула изнутри. Трещина сразу ушла дальше, защитный экран выгнуло наружу, горячий осколок ударил в прозрачную секцию, а длинная голубая дуга сорвалась в стеллаж. Узкие окна под потолком задребезжали, на пол посыпались коробки, настенная ловушка за решёткой затрещала почти непрерывно. Поглощающая секция ещё держала удар, но каждый следующий импульс оставлял от её запаса прочности всё меньше.

Я двинулся к рубильнику быстрее. Под ногами перекатывались гайки, поперёк прохода лежал дымящийся сервисный кабель, повреждённая секция рамы заметно подалась наружу. За спиной гул снова изменился, став плотнее и выше, и на этот раз мне уже не требовалось Зрение, чтобы понять: перчатка собирает следующий удар.

— Владислав, обратно за шкаф! — Я указал в сторону укрытия и сам ускорился.

Мезенцев исчез за металлической дверцей, а третий импульс ударил сильнее первых двух. Повреждённая секция не выдержала: голубая сеть на поверхности плиты вспыхнула почти белым, трещина раскрылась от края к середине, а часть энергии прошла мимо поглотителя прямо в кирпичную кладку. Стена вздрогнула с тяжёлым глухим ударом, штукатурка взорвалась серым облаком, несколько кирпичей вылетели в технический коридор, и через образовавшуюся пробоину в мастерскую сразу потянуло прохладным воздухом.

Ударная волна толкнула меня в грудь. Я отступил, пяткой зацепился за кабель и правым плечом врезался в край верстака. Боль прошила руку от ключицы до локтя, пальцы сразу потеряли чувствительность. Металлический лоток слетел на пол, инструменты разлетелись по плитке, лампа заходила на гибкой стойке, а из угла донёсся звон разбившейся кружки. Среди происходящего кружка расстроила меня неожиданно сильно: она в испытании перчатки вообще не участвовала и пострадала исключительно по месту проживания.

Я опустился на одно колено, пытаясь вернуть дыхание. Перед глазами плавали белые пятна, во рту чувствовался вкус кирпичной пыли и металла, правое плечо пульсировало горячей болью. В стене зияла дыра размером с человеческую голову, но хуже было другое: «Витязь» не затих. По серебряным накладкам ещё текло голубое свечение, между пальцами механической кисти перескакивали тонкие дуги, из сервисного шва поднимался чёрный дым, а спустя несколько секунд знакомый низкий гул снова начал набирать силу.

Перчатка собирала очередной импульс. После третьего удара повреждённая секция уже почти не прикрывала стену, поэтому проверять, куда уйдёт следующий, мне не хотелось.

Я поднялся, прижимая правую руку к боку. После нескольких включений Зрения Источник ощущался пустым и неприятно холодным, поэтому ещё одна попытка рассмотреть контур могла оставить меня на полу. До массивной железной рукояти у противоположной стены оставалось всего несколько метров, и для неё магическая сила не требовалась.

Путь перегородила сорванная секция защитной рамы. Один край лежал на полу, второй упирался почти возле нужной стены. Я поддел металл длинным изолированным шестом и толкнул. Рама с тяжёлым скрежетом прошла несколько сантиметров по плитке, а правое плечо отозвалось такой болью, что пальцы снова онемели. Пришлось перехватить шест левой рукой, упереться ботинком в ножку верстака и навалиться всем весом.

— Никита, слева! — Мезенцев впервые отбросил отчество и показал из-за шкафа на боковую часть стенда.

На контакте уже собиралось бело-голубое свечение. Я бросил шест и рванулся вперёд. Разряд сорвался за спиной, ударил в сдвинутую раму и на мгновение залил мастерскую белым светом. Металл загудел, горячая волна толкнула между лопаток, но я удержался на ногах и добрался до рубильника.

Я ухватился за массивную рукоять и дёрнул, однако рычаг не пошёл. Фиксатор за годы службы стал тугим, а после ударов корпус возле него немного повело. Я поднял предохранительную скобу, ударил основанием ладони по боковой защёлке и навалился на рукоять всем весом. Она сдвинулась всего на несколько сантиметров.

За спиной «Витязь» снова загудел. По кирпичной стене передо мной пробежало голубое отражение, одна за другой вспыхивали серебряные линии на перчатке, и по тому, как быстро нарастал свет, было понятно, что времени почти не осталось.

Я упёрся ногой в стену и потянул сильнее. Правое плечо прострелило так, что перед глазами потемнело, но рычаг подался ещё немного. За спиной сухо треснул разряд, свет на кирпиче стал ярче. Я рванул рукоять из последних сил, и рубильник с тяжёлым металлическим ударом ушёл вниз.

Гул оборвался раньше, чем успел сорваться следующий импульс.

***

Несколько секунд в мастерской ничего не происходило. Настенная ловушка ещё потрескивала, принимая остаток заряда, голубое свечение на перчатке медленно погасло, с края пробоины продолжала сыпаться кирпичная крошка. Лампа над верстаком раскачивалась, постепенно замедляясь, а старый вытяжной вентилятор гудел ровно и невозмутимо, словно всё произошедшее полностью соответствовало его представлениям о нормальном рабочем дне.

Я остался возле рубильника, прижимая правую руку к боку. Во рту что-то хрустнуло. Я провёл языком между зубами, сплюнул красноватую слюну вместе с маленьким кусочком кирпича и поднял взгляд к вентилятору.

— Хоть кто-то сегодня работает без замечаний. — Я вытер губы тыльной стороной ладони.

— Это вы сейчас мне сказали? — Мезенцев осторожно выглянул из-за металлического шкафа.

— Нет. У вас пока только второе место. — Я перевёл взгляд на Владислава.

На его тёмно-русых волосах лежала серая пыль, правое плечо дорогого пиджака заметно посветлело от штукатурки, а прежнее спокойствие сменилось сосредоточенным выражением человека, который только что своими глазами увидел реальную стоимость дополнительных пятнадцати процентов мощности.

Мезенцев собрался выйти из укрытия, когда из расшатанной кладки над шкафом сорвался кирпичный обломок. Владислав вскинул левую руку раньше, чем успел посмотреть вверх, и перед ним с сухим хлопком развернулся короткий полупрозрачный щит. Кирпич отскочил от голубой плоскости, перелетел через половину мастерской и угодил точно в крышку электрического чайника.

Чайник щёлкнул, под основанием загорелась красная лампочка, и несколько секунд мы молча смотрели на прибор, который всё утро соглашался выполнять свои обязанности только после физического убеждения.

— Кажется, я что-то починил? — Владислав медленно опустил руку, и голубой щит рассыпался искрами.

— Не увлекайтесь. Здесь это быстро входит в привычку. — Я снял со стены длинный изолированный щуп.

Я дождался, пока остаточный потенциал окончательно уйдёт, отвёл сервисные кабели от повреждённой рамы и только после этого снял «Витязь» с механической кисти. Корпус оставался горячим, серебро возле ладони потемнело, однако силовая рама сохранила форму. Заводская защита тоже сделала свою работу. Если бы я согласился оставить чужую перемычку, накопитель продержался бы подключённым значительно дольше, и тогда одной дырой в стене дело могло не закончиться.

— Хорошо вас всё-таки приложило. Может, врача вызвать? — Владислав выбрался из-за шкафа, посмотрел на мою прижатую к боку руку и достал телефон.

— Если начну забывать, как называется перчатка, тогда вызывайте. Сейчас сначала разберусь, что я пропустил. — Я перенёс «Витязь» на металлическую подкладку и открыл сервисную крышку.

Мезенцев подошёл ближе, но привычно остановился перед жёлтой линией.

— Значит, вы всё-таки что-то пропустили?

Можно было придумать красивую формулировку, сослаться на сложность чужой переделки, многослойную матрицу или нестандартный режим. Только смысла в этом не было.

— Да. И теперь наконец вижу следы того, что именно. — Я подтянул лампу ближе к ладонной части.

После аварии искать стало проще: скрытая переделка перестала скрываться. Под высокой нагрузкой второй контур замкнулся и продолжил кормить формирователь после того, как штатная защита уже отключила основную линию. Предыдущий мастер спрятал внутри две модификации: первая постоянно поднимала мощность, вторая просыпалась только выше определённого порога. И сделана она была так же аккуратно.

— То есть тот мастер действительно знал, что делает? — Владислав взял переносную лампу и направил свет на раскрытый корпус.

— В этом и проблема. Если бы здесь работал идиот, я бы нашёл это быстрее. — Я освободил из подложки маленькую контактную пластину и положил её рядом со снятой перемычкой.

На этот раз работа заняла меньше часа: теперь я знал, что ищу. Я разомкнул скрытую линию, восстановил заводскую схему, заменил сработавшую защиту и собрал корпус. После этого оставалось только снова испытать «Витязь», и тут я посмотрел на стенд.

Разбитая поглощающая плита уже не годилась для полноценной проверки. Запасная секция стояла в дальнем углу за двумя контейнерами с металлом. Я подошёл, взялся левой рукой за боковую скобу и потянул. Тяжёлый блок сдвинулся на несколько сантиметров, а правое плечо сразу напомнило о своём существовании.

— Я правильно понимаю, что сейчас начинается дополнительная часть ремонта? — Владислав перевёл взгляд с плиты на мою руку.

— Похоже, без вашей помощи не обойдёмся. — Я снова взялся за скобу.

Мезенцев посмотрел на плиту, на меня, потом молча снял пиджак и аккуратно положил его на свободный стул. С потолка тут же сорвался кусок штукатурки и упал ровно на правый рукав.

Владислав несколько секунд разглядывал белое пятно.

— Помещение относится ко мне предвзято. — Он стряхнул штукатурку и закатал рукава.

— У него богатый жизненный опыт. — Я упёрся ботинком в основание плиты.

Вдвоём мы вытащили запасную секцию из угла. Она оказалась тяжелее, чем выглядела, а выглядела достаточно тяжёлой. Первый поворот закончился тем, что нижний край зацепился за металлический ящик и с грохотом сдвинул его к стене.

— Нужно немного левее. — Я перехватил свою скобу и развернул край плиты.

— Моё левее или ваше? — Мезенцев переступил через крышку ящика, продолжая удерживать вес.

— У плиты левее только одно. — Я направил свой край к стенду.

— Удобная система координат. — Владислав сместил хват, и секция наконец прошла между ящиком и стеной.

Мы протащили её к стенду, поставили на направляющие и со второго раза загнали в крепления. К этому моменту белая рубашка Мезенцева обзавелась длинной серой полосой, а его первоначальный вид человека, случайно зашедшего в подвальную мастерскую перед дуэлью, окончательно остался где-то в начале дня.

Я проверил фиксаторы, заземление и механический рубильник. Владислав без приглашения вернулся к металлическому шкафу.

— Быстро вы сегодня учитесь. — Я занял место возле панели.

— Я начинаю ценить мебель как инженерное решение. — Мезенцев устроился так, чтобы шкаф закрывал большую часть тела, но оставлял обзор на стенд.

Низкий режим прошёл чисто, следом средний. Я дождался охлаждения и только после этого поднял нагрузку до полной штатной. По серебряным накладкам «Витязя» прошёл густой голубой свет, механическая кисть сжалась, и ударный импульс вошёл в новую плиту. По мастерской прокатилась тяжёлая дрожь, стрелка регистратора дошла до расчётной отметки, удержалась положенное мгновение и вернулась.

Никакого сухого щелчка не последовало. Я подождал ещё несколько секунд, но количество отверстий в стене сохранилось прежним.

— Мне уже можно начинать радоваться? — Мезенцев показался из-за шкафа.

— Теперь можно осторожно попробовать. — Я дождался полного падения показателей и отключил стенд.

После разрядки я снял «Витязь», ещё раз проверил температуру, накопитель и защитную вставку. Всё оставалось там, где ему полагалось быть. Работа была закончена.

— Перед дуэлью сделаете несколько коротких импульсов на малой мощности. Любой треск, запах горячей изоляции или изменение отдачи — сразу снимаете перчатку. — Я повернул «Витязь» к владельцу.

— После сегодняшнего спорить с этой инструкцией будет сложно. — Владислав надел перчатку только после моего кивка, несколько раз сжал пальцы и проверил движение суставов.

«Витязь» молчал. Мезенцев снял его, уложил на подкладку и достал телефон.

— Девять тысяч, как и договаривались?

— Девять тысяч, как и договаривались. За стенд и стену потом посчитаю отдельно. — Я начал собирать снятые детали в металлический контейнер.

Телефон на верстаке коротко звякнул. Баланс стал тридцать шесть тысяч рублей, рядом всё так же висел долг в триста восемьдесят четыре. К сегодняшнему заработку прилагались дорогой проводник, новая защитная вставка, разбитая плита, погнутая рама, кружка и дыра в кирпичной стене. Финансовым триумфом день выглядел сдержанно.

— И имя мастера, который делал переделку, пришлите сегодня. Вместе со всем, что он вам обещал. — Я закрыл контейнер со снятой перемычкой и маленькой контактной пластиной.

Пальцы Владислава снова нашли правую манжету.

— Хорошо, сегодня всё пришлю. — Он уложил «Витязь» в жёсткий чёрный кейс и защёлкнул замки.

Мезенцев посмотрел на разрушенный стенд, пробитую стену, собственную испачканную рубашку и только потом поднял кейс.

— Знаете, после сегодняшнего это звучит странно, но перчатку я вам доверяю больше, чем утром.

— Реклама получилась довольно дорогая. — Я посмотрел на погнутую раму.

— Зато убедительная. И контакт ваш я сохраню. — Владислав перехватил кейс поудобнее.

Вот это уже было интереснее девяти тысяч. Утром Мезенцев приехал в полуподвал к мастеру, которого ему кто-то посоветовал перед дуэлью. Уходил с исправным «Витязем» и намерением обратиться ко мне снова.

— Постарайтесь следующую рекомендацию оформить без разрушения недвижимости. — Я носком сдвинул с прохода кусок кирпича.

— Постараюсь. Хотите завтра на дуэль? — Владислав направился к двери.

— После этой перчатки я предпочитаю находиться от неё в другом районе города. — Я посмотрел на чёрный кейс в его руке.

Мезенцев рассмеялся. Возле выхода он задержался, оглянулся на чайник, который после удара кирпичом продолжал исправно кипеть, и кивнул в его сторону.

— Чайник можете оставить в счёт консультации.

— Неожиданно щедро с вашей стороны. — Я поднял с пола уцелевшую гайку и бросил её в лоток.

— До связи, Никита Сергеевич. — Владислав открыл дверь и поправил свободной рукой измятую манжету.

— До связи, Владислав. Удачи завтра. — Я проводил его взглядом до лестницы.

Мезенцев поднялся наверх. Шаги постепенно стихли, дверь закрылась, и впервые за несколько часов мастерская осталась тихой.

Я стоял среди кирпичной пыли, погнутого металла и рассыпанного крепежа с тридцатью шестью тысячами рублей на счёте, больным плечом и новым полезным контактом в телефоне. Через дыру в стене тянуло прохладным воздухом технического коридора, вытяжной вентилятор продолжал гудеть, а на краю верстака лежал закрытый металлический контейнер с двумя деталями чужой переделки.

Предыдущий мастер знал «Витязь» очень хорошо. Настолько хорошо, что спрятал второй контур там, где обычная диагностика почти не видела его без рабочей нагрузки. Мне это не нравилось, хотя прямо сейчас гораздо сильнее не нравилась пробитая стена.

Я поднял с пола отвёртку, потом вторую, носком подвинул уцелевший лоток и прикидывал, что из разрушенного можно восстановить своими силами, когда сверху послышался ровный, неторопливый и уверенный стук каблуков. На сегодня я больше никого не ждал.

Через матовое стекло прошёл тёмно-синий силуэт, на уровне плеча мелькнула серебряная окантовка формы. Я посмотрел на дыру в стене, треснувшую плиту и тёмный след разряда возле шкафа и понял, что сегодняшний день всё-таки ещё не закончился.

Дверь открылась. В мастерскую спустилась женщина лет тридцати — стройная, с чёткой линией скул, собранными в высокий аккуратный хвост тёмными волосами и спокойными серыми глазами. Возле правой брови тянулась тонкая светлая полоска старого шрама. Тёмно-синяя форменная куртка с серебряной окантовкой сидела безупречно, через левое плечо висела жёсткая служебная сумка, в правой руке женщина держала узкий планшет в защищённом корпусе, а на груди блестел знак Имперской маготехнической инспекции.

Сначала гостья посмотрела на дыру в стене. Затем серые глаза прошли по треснувшей поглощающей плите, перекошенной раме, следам разрядов, рассыпанным обломкам и чайнику с горящей красной лампочкой. Только после этого она перевела внимание на меня. Порядок мне понравился.

— Воронов Никита Сергеевич? — Гостья достала удостоверение и раскрыла его так, чтобы активная серебряная печать была хорошо видна.

— Да, Никита Сергеевич Воронов. — Я убрал носком металлический лоток с прохода, и правое плечо тут же напомнило об ударе.

На удостоверении читалось имя: Ирина Самойлова.

— Добрый день, Никита Сергеевич. Городская сеть зарегистрировала по этому адресу выброс боевой магии выше разрешённого уровня. — Самойлова убрала удостоверение, открыла планшет и ещё раз посмотрела на пробитую стену. — Судя по помещению, сеть не ошиблась.

Глава 3

Я посмотрел туда же, куда только что смотрела Ирина Самойлова. Дыра в кирпичной стене открывалась в общий технический коридор, по краям выбитой кладки ещё держалась светлая пыль, левая секция защитного экрана висела под углом, на поглощающей плите темнела глубокая трещина, а возле металлического шкафа остался чёрный след от дуги. Из коридора тянуло прохладным воздухом, который шевелил серую взвесь у пола и смешивал запах кирпича с горячим металлом, озоном и подпаленной изоляцией. После нескольких часов ремонта, аварии и повторного испытания мне хотелось воды, обезболивающего и хотя бы десяти минут, в течение которых никто не спрашивает документы. Государство выбрало другой порядок.

Самойлова перевела планшет в рабочий режим. По краям тёмного экрана загорелась тонкая серебряная рамка служебного сканера, камера захватила пробоину и побежала по стенду, отмечая треснувшую плиту, выгнутую секцию защиты и чёрную полосу разряда. В тёмно-синей форме с серебряной окантовкой Ирина выглядела слишком аккуратно для моего полуподвала: тёмные волосы были собраны в высокий хвост, возле правой брови белела тонкая полоска старого шрама, а серые глаза двигались спокойно и цепко, сначала проверяя опасные места и только после этого переходя к бумагам.

Я поднял с пола рабочий журнал, стряхнул с обложки кирпичную крошку и открыл сегодняшнюю запись. Система была разряжена, основное питание разорвано механически, «Витязь» Мезенцев уже забрал после повторного испытания, а номер артефакта, ремонт и финальные показатели остались в журнале. Самойловой понадобилось меньше минуты, чтобы сверить записи с реестром и обнаружить главную неприятность: «Витязь-М7» относился к третьему классу, мой самостоятельный допуск заканчивался на первом, лицензированного специалиста в заказе не было, отдельного разрешения на испытания боевых устройств тоже.

— В мастерской я работаю один. Сегодня это стало особенно заметно, когда пришлось быть мастером, оператором стенда и человеком, который бежит к аварийному рубильнику. — Я листнул журнал к повторному испытанию и положил палец на итоговые значения. — Ремонт, сборка и тест мои.

Самойлова быстро прошла вдоль стенда, считала старую армейскую табличку и задержалась возле новой рамы. Я успел объяснить только необходимое: списанный корпус купил дешёво, выгоревший управляющий модуль заменил, силовую часть восстановил, измерительный блок добавил, предельную нагрузку рассчитывал сам. Ирина открыла историю оборудования, нашла пустое поле независимой сертификации и больше к этой части не возвращалась. Пробитая стена и погнутая защита достаточно убедительно поддерживали её позицию.

По дороге к выходу Самойлова остановилась перед старым красным огнетушителем. Потёртая бирка повернулась в её пальцах, и дату я вспомнил раньше, чем она успела дочитать штамп.

— Обслуживание закончилось в прошлом месяце. — Я посмотрел на цилиндр и мысленно добавил ещё одну покупку к тому, что уже придётся восстанавливать после Мезенцева.

— Сорок три дня просрочки. Никита Сергеевич, на фоне боевого выброса этот огнетушитель уже выглядит частью общей художественной композиции. Вы специально собирали нарушения так компактно, чтобы инспектору не пришлось далеко ходить? — Ирина проверила календарь на планшете и вернула бирку на место.

— Арендодатель особенно хвалил планировку. — Я перевёл взгляд с красного цилиндра на дыру в стене.

Уголок её рта дрогнул. Через секунду планшет подал сигнал, и выражение Самойловой снова стало рабочим. На экране появились мои данные и короткий список: превышение действующего допуска, несертифицированный стенд, повреждение общего технического коридора, неисправная секция защиты, просроченное противопожарное оборудование. Четыре последних пункта решались металлом, инструментом и деньгами; первый упирался в государственный реестр и выглядел значительно хуже остальных.

Я ожидал штраф. В голове уже успела появиться неприятная сумма, однако профессиональный запрет оказался хуже разового платежа.

— Что происходит с мастерской? — Я придвинулся к планшету и посмотрел на строку со своим допуском.

— Работы выше первого класса приостанавливаются до устранения критических нарушений и решения вопроса с квалификацией. — Самойлова открыла государственную форму.

Из нижней части планшета выступила серебряная служебная печать с имперским орлом. Ирина приложила большой палец к центру, и по металлическим крыльям прошёл белый свет. Три кольца вокруг печати вспыхнули по очереди. От планшета сорвалась серебристая линия, ударила в регистрационный терминал возле двери и побежала дальше по служебной проводке. Зелёная полоса моего рабочего профиля стала янтарной. Следующий импульс дошёл до стенда. Внутри корпуса сухо щёлкнуло, рукоять выбора силового режима сама ушла к нулевой отметке, под прозрачной крышкой опустился металлический блокиратор, а на экране развернулась государственная надпись:

ОБОРУДОВАНИЕ ВНЕ ДЕЙСТВУЮЩЕГО ДОПУСКА.

Я подошёл к панели и потянул рукоять на себя. Та прошла несколько миллиметров, упёрлась в замок и отдала в пальцы холодной вибрацией.

— Очень наглядно. Вы обычно так и сообщаете человеку, что его бизнес закончился? — Я отпустил рукоять и повернулся к Самойловой.

— Ваш бизнес ограничен в запрещённой части. Для вас эта разница сейчас существенна. — Самойлова отправила документ на мой терминал.

Поверх рабочего окна появилось крупное название:

ПРЕДПИСАНИЕ О ПРИОСТАНОВЛЕНИИ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ.

Под ним вспыхнули цифры:

72:00:00.

Через секунду стало 71:59:59.

— Семьдесят два часа. После истечения срока дело перейдёт к закрытию мастерской и опечатыванию оборудования. — Ирина опустила планшет, оставляя таймер передо мной.

Я посмотрел на список. Стальной лист на стену найти можно, новый огнетушитель продавался в магазине, повреждённая секция снималась ключами и домкратом, силовую часть стенда я мог отключить за несколько минут. Последний пункт находился в государственной базе и инструменту не поддавался.

— Фамилия Воронов здесь ничего практического не даёт? — Я перевёл взгляд с предписания на Ирину.

— Даёт доступ к родовому разделу и заставляет старые архивы открываться медленнее. — Ирина вернулась к моей карточке. — На требования безопасности происхождение владельца мастерской не влияет. Сейчас вы очень наглядно представляете разницу между родословной и полномочиями: в реестре Воронов, в помещении самодельный стенд, пробитая стена и просроченный огнетушитель.

— Когда перечисляете именно так, герб действительно немного теряется. — Я придвинулся ближе к экрану.

Архив загрузился с задержкой, будто решил поддержать Самойлову. Среди старых сведений о семье, образовании и Источнике Ирина остановила палец на одной строке:

ЗРЕНИЕ ИЗЪЯНА. НАСЛЕДСТВЕННЫЙ ПРИЗНАК РОДА ВОРОНОВЫХ.

Вот здесь государственная машина неожиданно оставила щель. Для подтверждённого редкого профессионального дара существовала внеочередная процедура: эксперт должен был проверить саму способность, устойчивость результата и её применимость в работе, после чего часть обычного маршрута заменялась расширенным квалификационным экзаменом.

— Мне нужен вариант, который укладывается в семьдесят два часа. — Я посмотрел на таймер.

— Тогда завтра к восьми тридцати в Палату маготехнического надзора. Вашему обращению я поставлю срочный статус из-за действующего предписания. — Ирина внесла отметку, и мой терминал сразу звякнул новым уведомлением. — До получения допуска работаете только в пределах первого класса. Повтор сегодняшнего испытания закончится физическим опечатыванием стенда.

Рядом с таймером появилась строка:

ЗАЯВКА НА ВНЕОЧЕРЕДНУЮ ПРОЦЕДУРУ. СТАТУС: ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ.

За время визита Самойловой это была первая государственная надпись, от которой мне захотелось жить дольше трёх суток.

Пока Ирина двигалась к лестнице, я уточнил, что обязан закрыть сегодня. Список оказался коротким и неприятно материальным: временно защитить пробоину, уведомить владельца здания, демонтировать повреждённую секцию, вывести силовую часть стенда из эксплуатации и заменить огнетушитель. Возле двери Самойлова оглянулась на разбитую раму.

— И стенд до сертификации больше не включайте. — Самойлова положила ладонь на дверную ручку. — За время осмотра у меня появилось некоторое представление о вашем характере, поэтому эту часть я оставлю государственным требованием.

— Так действительно убедительнее. Ирина, если эксперт подтвердит Зрение, сколько времени останется на остальное? — Я кивнул на таймер.

— Столько, сколько вы сегодня не потратите. Завтра в восемь тридцать, Никита Сергеевич. — Самойлова поправила ремень служебной сумки и начала подниматься.

— Спасибо за такой государственный оптимизм.

— Это всего лишь расписание, Никита Сергеевич.

Дверь наверху закрылась. Я несколько секунд стоял возле стенда, слушая ровный гул вытяжки, потом поднял телефон. На счёте лежало тридцать шесть тысяч рублей, ниже красным висел долг в триста восемьдесят четыре тысячи. Таймер продолжал идти. Правая рука дрожала после удара о верстак, рубашка липла к спине от пота и кирпичной пыли, из волос при каждом движении сыпалась мелкая серая крошка. Я потянулся к дрели, посмотрел на собственные пальцы и поставил инструмент обратно. После боевого выброса, бессонных часов ремонта и встречи плечом с верстаком начинать ещё один рабочий цикл в таком состоянии было хорошим способом добавить к предписанию врача.

Я запер мастерскую и впервые за весь день вышел наружу. Холодный воздух ударил в лицо так приятно, что несколько секунд я просто стоял у входа в подвал. Рубашка прилипла к спине, правое плечо ныло, из волос при движении ещё сыпалась кирпичная пыль. С улицы моя мастерская выглядела совершенно безобидно: прохожие шли мимо, на перекрёстке гудел транспорт, над крышами тянулись голубоватые линии городской сети. За дверью у меня тикало семьдесят два часа, а Москва продолжала жить так, будто никакого предписания не существовало.

Телефон завибрировал по дороге к остановке. Владелец здания уже получил автоматическое уведомление и фотографии из отчёта Самойловой. Я объяснил про пробитую перегородку, целые несущие конструкции и временный щит, который поставлю сегодня. Хозяин выслушал всё достаточно спокойно до слов «боевой артефакт», после чего потребовал прекратить любые испытания и пообещал прислать человека оценить кладку. Я сообщил, что инспекция успела запретить мне развлечения такого рода раньше него, убрал телефон и наконец поехал домой.

***

Квартира встретила тишиной и запахом вчерашнего кофе. Я сбросил грязную рубашку возле ванной, включил воду и встал под горячий душ. С волос потекла серая муть, по левой щеке защипало там, где кирпичная крошка рассекла кожу, а на правом плече проступил широкий синяк с фиолетовым краем. Я несколько раз поднял руку, проверяя движение. Сустав работал. После сегодняшнего дня этого результата мне вполне хватало.

На кухне нашлись два яйца, кусок сыра и половина вчерашнего хлеба. Через десять минут я сидел за столом в чистой футболке, ел горячую яичницу прямо со сковороды и просматривал на телефоне ближайшие магазины промышленной безопасности. Обычный день за девять тысяч рублей продолжал обходиться мне каким-то очень дорогим способом.

Я допил воду, переоделся в чистую рабочую рубашку, сунул в карман обезболивающее и снова вышел.

До магазина доехал на трамвае, уже чувствуя себя человеком, а не содержимым строительного пылесоса. За окном тянулись каменные фасады, стеклянные офисные башни и магазины маготехники. На большом рекламном экране над перекрёстком вращался новый городской седан с активной стабилизацией: серебряные линии вспыхивали вдоль кузова, когда виртуальная машина входила в поворот. Я задержал взгляд дольше, чем требовалось. Одна штатная деталь такой системы стоила больше моего нынешнего счёта. Когда-нибудь я хотел выбирать машину по тому, нравится ли она мне, а не по количеству месяцев, которые придётся после покупки питаться макаронами. Пока пришлось выбирать огнетушитель.

Магазин промышленной безопасности занимал первый этаж серого нового здания. Внутри пахло резиной, свежей краской и пластиком. На стенах висели защитные полотна, аварийные амулеты, маски и кристаллические модули подавления магического горения. Возле демонстрационной стойки молодой продавец с выбритой полосой в правой брови пытался показать пожилому покупателю работу автоматического подавителя.

Кристалл вспыхнул слишком ярко. Из сопла вырвался белый поток, прошёл над стойкой и накрыл висящую на стене рекламную табличку плотной шапкой холодной пены. Табличка погасла. Пена медленно сползла вниз и плюхнулась на пол. Продавец посмотрел на устройство в руке, пожилой покупатель — на продавца, а я остановился возле ряда обычных красных цилиндров.

— Мне вот этот. — Я указал на ближайший огнетушитель.

— Хороший выбор. — Парень поставил демонстрационный модуль подальше от края.

— Мне тоже понравилось, что у него нет собственного мнения. — Я снял цилиндр с крепления и поставил возле кассы.

К огнетушителю добавились крепления, несколько метров сертифицированного защитного полотна и два изоляционных фиксатора. Считыватель прошёл по биркам, на металле одна за другой вспыхнули зелёные руны сертификации.

— Двенадцать тысяч. — Продавец развернул ко мне терминал, пока его коллега за спиной вытирал пену со стены.

Я приложил телефон к терминалу.

−12 000 ₽.

Баланс стал 24 000 ₽.

Девять тысяч рублей Мезенцева прожили на моём счёте меньше суток и увели с собой ещё три тысячи.

На выходе пахло выпечкой. Через стену от магазина работала небольшая пекарня с четырьмя столиками у окна. Я посмотрел на пакет с крепежом, новый огнетушитель, потом на время и всё-таки зашёл. Горячий пирог с мясом исчез быстрее, чем я рассчитывал. Кофе оказался крепким и слишком горячим, зато после первых глотков остаточный звон в голове окончательно ушёл. За стеклом люди спешили по своим делам, курьер на маленьком магическом скутере ругался с дорожным автоматом, который отказывался выпускать его с парковки из-за неоплаченных семидесяти рублей, а голубые линии транспортного контура мерцали над перекрёстком.

Телефон коротко завибрировал. Мезенцев прислал сообщение:

«Перчатка работает чисто. Завтра проверю перед дуэлью. Контакт ваш сохранил.»

Я перечитал последние четыре слова. Девять тысяч рублей уже закончились. Контакт остался. Это мне нравилось больше.

***

Я допил кофе, подхватил огнетушитель и вернулся в мастерскую. После улицы помещение снова встретило меня запахом озона, кирпичной пыли и металла, но теперь перед глазами стоял конкретный список работ, а в желудке лежала горячая еда. Я снял куртку, повесил её подальше от стены и вытащил из-за шкафа стальной лист.

Первый метр прошёл спокойно. Возле стенда нижний край зацепился за ножку старого стула, металл качнулся и прижал носок моего ботинка к полу. Я удержал верхнюю кромку, медленно опустил лист на деревянный брусок и только после этого освободил ногу.

— Началось. — Я оттолкнул стул в сторону и расчистил проход.

Я поставил лист вертикально, разметил крепления и взял дрель. На втором отверстии бур упёрся в плотный старый кирпич, инструмент резко провернулся в руках и отдал болью в правое плечо. Пришлось переставить точку на несколько сантиметров, после чего кладка уступила. Красновато-серая пыль снова легла на рукава и пол, но через несколько минут верхние анкеры уже держали вес. Я выровнял нижнюю кромку, закрепил лист до конца и несколько раз сильно толкнул временный щит. Металл глухо отозвался и остался на месте.

Со стороны технического коридора я собрал крупные обломки в строительный мешок, подмёл бетон и проверил края нового щита. Фотографии ушли владельцу здания, а через минуту пришёл короткий ответ:

«Временную меру принимаю. Оценщик завтра.» Одна проблема закрылась.

С повреждённой секцией защитного экрана пришлось возиться дольше. Нижний кронштейн выгнуло внутрь, треснувшая плита давила на крепление собственным весом, поэтому я подкатил гидравлический домкрат и начал понемногу снимать нагрузку. Металл скрипел, гайка упрямилась, правое плечо напоминало о себе при каждом неудобном движении. Когда крепление наконец освободилось, я снял верхний фиксатор и начал опускать секцию на деревянные прокладки. Возле пола домкрат неожиданно просел, тяжёлый блок качнулся на меня.

— Стоять! — крикнул я, отдёргивая руку и наваливаясь плечом на раму.

Плита ударила по бруску, подпрыгнула и замерла. Освободившаяся гайка звякнула о бетон и укатилась под верстак. Пальцы остались целы. Правое плечо оценило манёвр хуже.

Я переждал первую вспышку боли, оттащил повреждённую секцию к стене и пометил её для замены. После этого открыл сервисный отсек стенда, вынул главный силовой предохранитель и отключил накопительный канал. Терминал запросил подтверждение вывода оборудования из эксплуатации. Я поднёс предохранитель к камере, и янтарная государственная метка на стенде вспыхнула холодным белым светом.

ВЫВЕДЕНО ИЗ ЭКСПЛУАТАЦИИ.

Внутри корпуса щёлкнул служебный замок. Ещё две проблемы закрылись.

Новый огнетушитель занял место старого у двери. Я поднёс свежую бирку к считывателю, дождался зелёной вспышки сертификата и открыл полный список предписания. Строки меняли цвет одна за другой:

ВРЕМЕННАЯ ЗАЩИТА КОРИДОРА — ПРИНЯТА.

ПОВРЕЖДЁННАЯ СЕКЦИЯ — СНЯТА.

СТЕНД — ВЫВЕДЕН ИЗ ЭКСПЛУАТАЦИИ.

ПРОТИВОПОЖАРНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ — ЗАМЕНЕНО.

Последняя строка оставалась янтарной:

САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ДОПУСК II–III КЛАССА — ОТСУТСТВУЕТ.

Всё, что можно было перетащить, просверлить, отвинтить, купить и отключить, я сделал. Оставшуюся проблему дрелью было не взять. Я приклеил под государственной надписью «ПРИЁМ НОВЫХ РАБОТ II–III КЛАССА ПРИОСТАНОВЛЕН» обычный белый лист с номером телефона. Государство могло ограничить мою текущую работу. Помогать ему уничтожать будущих клиентов я не собирался.

Чайник после знакомства с кирпичом включился с первого нажатия. Я налил крепкого чая, достал из ящика остатки печенья и сел на край верстака. За день мастерская успела получить государственный запрет, новый металлический щит, новый огнетушитель и заметно более скромный банковский счёт.

На экране телефона оставалось 24 000 ₽.

Долг держался на 384 000 ₽.

Перед выходом я открыл предписание.

67:18:41.

Четыре пункта были закрыты. Пятый ждал меня завтра в Палате.

Я погасил свет и запер мастерскую.

Глава 4

Проснулся я раньше будильника от тупой боли в правом плече и несколько секунд лежал, глядя в серый потолок. За окном шуршали шины по мокрому асфальту, где-то во дворе хлопнула дверь подъезда, по водосточной трубе ровно стекала вода, а вчерашний день напоминал о себе сразу во всех доступных формах: плечом после удара, лёгкой тяжестью в голове после работы с Источником и государственным уведомлением на телефоне, которое я увидел, едва дотянулся до тумбочки. На экране продолжал идти таймер предписания — 57:01:26. Государство исправно отсчитывало мою профессиональную жизнь даже тогда, когда я спал. Четыре пункта из пяти уже были закрыты, сегодня в восемь тридцать меня ждали в Палате маготехнического надзора, где государственный эксперт должен был решить, достаточно ли Зрение Изъяна похоже на профессиональный дар, чтобы дать мне шанс сохранить мастерскую. Денег после вчерашних покупок оставалось двадцать четыре тысячи рублей, долг держался на трёхстах восьмидесяти четырёх тысячах, а перспектива ещё одного дня общения с государственными учреждениями выглядела достаточно убедительно, чтобы я некоторое время всерьёз рассматривал возможность снова заснуть.

Телефон завибрировал в руке. Номер был незнакомый, на часах стояло семь ноль шесть. Люди, звонившие мастеру после семи утра, обычно либо уже что-нибудь сломали, либо активно двигались в этом направлении, поэтому я провёл пальцем по экрану и сел на кровати, осторожно проверяя плечо.

— Воронов. Слушаю вас. — Я потянулся за футболкой, лежавшей на спинке стула, и прижал телефон плечом к уху.

— Доброе утро. Никита Сергеевич? — Женский голос оказался низким, спокойным и неожиданно приятным для человека, который вторгся в мою жизнь раньше кофе.

— Он самый. — Я натянул футболку, поднялся и подошёл к окну. Во дворе блестел мокрый асфальт, дворник в зелёной куртке сгребал листья к решётке стока, а над соседней крышей висело тяжёлое серое небо.

— Меня зовут Екатерина Львовна Вяземская. Мне рекомендовали вас как мастера, который берётся за старые вещи и умеет работать с нестандартными конструкциями. — Екатерина говорила без спешки, словно заранее выделила на разговор столько времени, сколько потребуется.

Фамилию я знал. Она не звучала в новостях рядом с заводами, армейскими контрактами и очередным заявлением одного из Великих Домов, однако Вяземские относились к той старой московской аристократии, которая пережила несколько государственных устройств и при каждом умудрялась сохранить дома, фамильное серебро и привычку смотреть на окружающий мир как на временное неудобство.

— Смотря насколько старая вещь и что с ней произошло. — Я перевёл взгляд с двора на часы и открыл на телефоне расписание Палаты. — Сразу предупрежу: у меня сейчас действует ограничение по классу работ.

— Я знаю, поэтому и звоню лично. — В голосе Вяземской не появилось ни раздражения, ни удивления. — Предмет относится к первому классу по последней регистрации.

Я задержал палец над карточкой Палаты.

— Уже проверили документы? — Я отошёл от окна и направился на кухню.

— Я занимаюсь антиквариатом профессионально, Никита Сергеевич. У меня есть галерея и частное бюро по работе со старыми коллекциями. — В последних словах Екатерины мелькнула лёгкая насмешка. — Регистрационные документы я обычно читаю раньше, чем звоню мастеру.

Голос продолжал мне нравиться, и это уже начинало выглядеть отдельным аргументом в пользу разговора.

— Тогда рассказывайте, что за предмет. — Я включил чайник и открыл шкаф.

— Семейный веер. Основа очень старая, несколько раз реставрировалась. Магический узел зарегистрирован как поздняя модификация первого класса. — Екатерина сделала короткую паузу. — Вчера вечером веер перестал нормально раскрываться, а сегодня к семи он мне нужен полностью исправным.

— К семи вечера? — Я обнаружил полпачки кофе, банку сахара и две сухие булки, одна из которых по твёрдости уже подходила для мелкого ремонта кирпичной кладки.

— Да, именно сегодня. — Екатерина ответила так спокойно, словно шесть часов на срочный ремонт фамильного антиквариата представлялись вполне разумным сроком.

Хороший день для срочного фамильного антиквариата государство выбрало без моего участия.

— Сегодня у меня уже есть дело, которое сложно перенести. — Я достал чашку и снова взглянул на государственное напоминание. — Можете оставить веер, я посмотрю его после обеда, но срок обещать не буду.

— Мне обещание и не требуется. Мне нужен результат. — Вяземская произнесла это без нажима, просто обозначив нужный ей итог.

— Срочный гарантированный результат обычно обходится дороже. — Я насыпал кофе в чашку.

— Я на это рассчитывала. — Екатерина ответила всё тем же спокойным голосом.

В комнате стало немного интереснее.

— Тогда насколько дороже мы сейчас разговариваем? — спросил я, пока чайник начинал шуметь.

— Предлагаю двести пятьдесят тысяч за готовый веер сегодня до семи. Детали и дополнительные материалы оплачу отдельно. — Екатерина назвала сумму тем же тоном, каким минуту назад сообщала время встречи.

Я посмотрел на чайник так, словно бытовой прибор только что лично улучшил моё финансовое положение.

— Давайте ещё раз сумму, чтобы утро окончательно стало хорошим. — Я продолжал смотреть на чайник.

— Двести пятьдесят тысяч рублей, Никита Сергеевич. — Екатерина повторила сумму без малейшей паузы.

Теперь голос нравился мне ещё больше. Я открыл карточку предписания и быстро проверил оставшийся срок. Даже перенос визита в Палату на сутки оставлял запас. Самойлова вчера поставила обращению срочный статус, а рядом с назначенным временем сохранялась кнопка переноса на следующее доступное окно. Новая запись предлагала завтра, восемь тридцать. Палец завис над подтверждением.

— Екатерина Львовна, мне нужно увидеть регистрационную карточку до приёма работы. — Я дождался её короткого согласия и продолжил: — Если класс совпадает, берусь. Если внутри окажется узел выше первого, дальше я его не разбираю. Двести пятьдесят — за срочность и ремонт в пределах заявленной неисправности. Если кто-то до меня пытался оживить его молотком, цену обсуждаем заново.

— Молотком к нему последние семьсот лет относились с достаточным уважением. — Екатерина ответила и тихо рассмеялась.

— Хорошее начало сервисной истории. Тогда шанс у нас есть. — Я подтвердил условия заказа.

— Через сорок минут вам удобно? — спросила Вяземская.

Таймер продолжил отсчёт, зато сегодняшний день внезапно приобрёл вполне конкретную цену.

— Привозите. Мастерскую открою к вашему приезду. — Я нажал подтверждение переноса.

— Тогда до встречи, Никита Сергеевич. — Екатерина закончила разговор, и связь оборвалась.

Я несколько секунд смотрел на погасший экран, потом открыл банковское приложение. На счёте по-прежнему лежали двадцать четыре тысячи рублей. Если Вяземская действительно заплатит обещанные двести пятьдесят, сегодняшний день станет самым дорогим рабочим днём за всё время существования моей мастерской. Чайник выключился, я налил кофе и надкусил булку. Хлеб оказался настолько твёрдым, что к нему тоже требовался специалист, желательно строительный, поэтому завтрак закончился быстрее, чем планировалось.

***

До мастерской я добрался за двадцать пять минут. Дождь прекратился, но низкое серое небо сохраняло обещание продолжить при первой возможности. На лестнице у полуподвального входа скопилась вода, государственная бумага о приостановлении части работ белела на двери, а рядом держался приклеенный мной лист с номером телефона. Внутри всё ещё пахло вчерашней аварией: кирпичная пыль забилась в углы, возле стены стояла демонтированная секция защитного экрана, на месте пробоины держался временный металлический щит. Стенд был обесточен, силовой предохранитель лежал в закрытом ящике, новая красная туша огнетушителя возле двери выглядела самым законопослушным предметом помещения.

Я включил свет, поставил кофр на верстак, открыл маленькое окно под потолком и ещё раз проверил сообщение Палаты. Заявка была перенесена на завтра, восемь тридцать, остаток срока предписания составлял 56:22:11. Сутки я себе купил. Теперь следовало сделать так, чтобы они стоили двести пятьдесят тысяч.

Со стола я убрал остатки вчерашней работы, протёр поверхность и успел подготовить мягкую ткань для старого предмета, когда за окном мастерской медленно прошла длинная тёмная тень. Через секунду с улицы донёсся тихий шелест шин. Я поднялся по ступеням и остановился у открытой двери.

У бордюра стоял графитовый седан. Марку я узнал по узкой серебряной эмблеме на решётке: вытянутый ромб с тремя расходящимися линиями. «Северин». Модель пришлось вспоминать несколько секунд, потому что обычно подобные машины я видел на страницах автомобильных журналов и возле гостиниц, где охрана начинала внимательно смотреть на человека уже по одному факту его интереса к парковке. «Гранд-8». Длинный низкий кузов почти не имел декоративного хрома, под мокрым графитовым лаком вдоль порогов проходили тонкие серебряные линии стабилизационного контура, которые после остановки мягко погасли одна за другой. Колёса замерли возле самого бордюра, а двигателя я вообще не услышал. Машина просто перестала двигаться.

Задняя пассажирская дверь открылась. Сначала показалась женская нога в тёмной туфле на невысоком каблуке, затем край светлого плаща, после чего на тротуар вышла женщина с длинным узким футляром из тёмного дерева в руке. На вид ей было около тридцати; позже я узнал, что двадцать девять. Тёмно-каштановые волосы были собраны на затылке широким серебряным зажимом, несколько прядей дождь успел вытянуть возле висков. Узкое лицо с высокими скулами сразу запоминалось тёмными глазами и маленькой родинкой у правого уголка рта. Светлый плащ сидел настолько точно, что я впервые всерьёз задумался о существовании людей, которым одежду действительно делают под человека, а не выбирают из трёх размеров на вешалке. На левой руке блестело тонкое старое кольцо с зелёным камнем, на правой — часы в строгом стальном корпусе.

Екатерина посмотрела на государственную бумагу возле двери, потом на вывеску мастерской и только после этого на меня.

— Никита Сергеевич? — Екатерина остановилась у лестницы, придерживая футляр обеими руками.

Голос совпал. Вживую он нравился мне ничуть не меньше.

— Екатерина Львовна. Давайте сначала документы, потом буду делать вид, что совершенно спокойно принимаю фамильную вещь из машины, которая стоит как хороший дом. — Я спустился на две ступени и протянул руку к футляру.

Вместо него Вяземская подала телефон. На экране была открыта регистрационная карточка: складной фамильный веер, дерево, ткань, серебро; датировка основы — тринадцатый век, уточняется; магическая модификация — поздняя; класс — первый. Я прокрутил документ ниже, проверил владельца, ограничения на обслуживание и регистрационные отметки. Всё было чисто.

— Первый класс. Государство сегодня получит от меня редкий подарок: соблюдение требования. — Я вернул телефон и наконец принял футляр.

— Насколько понимаю, вчера оно уже получило от вас стену. — Екатерина произнесла это совершенно серьёзно и только глазами выдала, что прекрасно понимает, как звучит фраза.

Я поднял голову. — Быстро новости ходят. Я рассчитывал хотя бы на сутки профессиональной тайны.

— В профессиональной среде антикваров люди любят знать, к кому собираются отдавать дорогие вещи. — Екатерина немного улыбнулась. — Про стену мне рассказали уже после рекомендации.

— И после этого вы всё равно приехали? — Я отступил в сторону, освобождая лестницу.

— Мне понравилось, что стена пострадала сильнее клиента. — Екатерина спокойно прошла мимо меня в мастерскую.

Она спустилась по лестнице, остановилась возле верстака и быстро осмотрела помещение. Взгляд прошёл по металлическому щиту поверх вчерашней пробоины, демонтированной секции, заблокированному стенду и новой красной туше огнетушителя.

— Выглядит убедительнее слухов. — Екатерина сняла плащ и аккуратно повесила его на свободный крючок.

— Обычно я беру дополнительную плату за экскурсию по последствиям ремонта. — Я поставил футляр на верстак.

— Добавьте в счёт. После стен уже интересно увидеть остальную экспозицию. — Екатерина подошла ближе и сама открыла два серебряных замка.

Под плащом оказалось тёмно-зелёное платье с длинными рукавами, простое по крою и явно совсем не простое по цене. На шее висела тонкая цепочка с маленьким овальным медальоном, потёртым по краям сильнее, чем подходило остальной одежде.

Внутри на выцветшем синем бархате лежал веер. Я несколько секунд просто смотрел на него. Основа была выполнена из почти чёрного дерева с тонкой резьбой, по каждой пластине шли серебряные вставки толщиной с волос, местами потемневшие, местами явно восстановленные позднее. Полотно сохранило тёмно-синий цвет, а по нему тянулся рисунок из серых облаков и мелких белых птиц. В центре одна птица была вышита серебряной нитью и казалась ярче остальных. На концах двух крайних пластин сидели маленькие голубые камни.

— Красивый. В таком состоянии возраст сразу чувствуется. — Я осторожно взял веер за основание.

— Именно поэтому он пережил несколько войн, три пожара и десяток родственников с разным представлением о хорошем вкусе. — Екатерина провела пальцами по краю футляра. — Последняя серьёзная реставрация была семь лет назад. Магическую часть проверяли тогда же.

Шарнир двигался тяжеловато. При раскрытии примерно на треть одна из средних пластин запаздывала и тянула полотно за собой, после половины хода движение становилось ещё туже.

— Вчера это началось? — Я сложил веер и повторил движение медленнее, наблюдая за средней пластиной.

— Сначала стало цеплять, потом ход стал тяжелее. — Екатерина наклонилась к столу и проследила за движением пластин. — К вечеру пришлось помогать второй рукой. Сегодня утром я решила больше не проверять.

— Хорошее решение. Чем меньше клиент помогает сломанной вещи, тем спокойнее живёт мастер. — Я снова сложил веер. — Для чего он вам нужен именно к семи?

— У меня закрытый показ в галерее: несколько владельцев частных коллекций, два музейных эксперта и человек, который последние полгода пытается убедить меня продать ему этот веер. — Екатерина выпрямилась и убрала руку с края футляра. — Сегодня я собираюсь ещё раз объяснить, что он зря тратит время.

— Двести пятьдесят тысяч ради возможности красиво отказать человеку. Антикварный мир мне начинает нравиться. — Я посмотрел на Екатерину.

— В определённых кругах красивый отказ стоит дороже. — Екатерина спокойно выдержала мой взгляд.

— Начинаю понимать ваш бизнес. — Я вернул внимание вееру.

— Вы пока видели только приятную часть. — Екатерина застегнула плащ и достала из небольшой сумки визитную карточку.

Плотная кремовая бумага, тиснёная фамилия, телефон и адрес галереи возле старого центра. Никаких сияющих рун и движущейся рекламы. Карточка выглядела дороже некоторых моих инструментов именно за счёт того, что ничего никому не доказывала.

— Если обнаружите что-то серьёзное, позвоните. До четырёх я буду на встречах, но телефон увижу. — Екатерина положила карточку возле футляра и ещё раз посмотрела на веер.

— К шести дам результат. Если закончу раньше, сообщу и верну вам свободный вечер. — Я подвинул визитку подальше от рабочей зоны.

Она кивнула и направилась к лестнице. Я проводил её до двери. «Северин» ждал у бордюра, а возле машины уже стоял водитель — седой мужчина лет пятидесяти пяти с коротко подстриженной бородой, прямой спиной и крупными руками в тонких тёмных перчатках. На нём было длинное графитовое пальто без единой заметной складки. Он молча открыл Екатерине заднюю дверь, и я успел увидеть внутри светлую кожу, тёмное дерево на дверной панели и тонкие золотистые линии климатического контура вдоль потолка.

— Никита Сергеевич. — Екатерина задержалась возле машины и обернулась.

— Да? Ещё одно условие? — Я остановился у верхней ступени.

— Постарайтесь сохранить старое полотно. — Екатерина положила ладонь на верх двери. — Новый шёлк будет выглядеть слишком новым ещё лет сто.

— Наконец-то техническое требование, которое я понимаю. С этим справимся. — Я кивнул на футляр.

Она улыбнулась, села в машину, дверь закрылась с тихим плотным звуком. Водитель обошёл капот, занял своё место, и седан тронулся. Серебряные линии под порогом мягко загорелись, колёса прошли по мокрому асфальту, почти не подняв воды, а через несколько секунд «Северин» исчез за поворотом.

Я спустился обратно. На верстаке лежал веер тринадцатого века с поздней магической модификацией, за ремонт которого мне обещали четверть миллиона. Утро становилось заметно лучше.

***

У меня появилось желание включить Зрение Изъяна, но я его отложил. Старые вещи требовали спокойного осмотра даже без магии, поэтому я снял верхнее увеличение с лампы, разложил на столе мягкую ткань и сначала прошёл веер обычным способом. Шарнир был старым, но явно не родным. Серебряная ось менялась как минимум дважды; на торце сохранились две разные школы насечки, одна грубее другой. Несколько деревянных пластин ремонтировали тонкими вставками, причём кто-то делал работу настолько хорошо, что линии соединений можно было заметить только под боковым светом.

Магическая часть выглядела новее. Вдоль внутренней стороны пяти центральных пластин шли узкие серебряные жилы, которые сходились возле основания, где под маленькой накладкой находился плоский голубоватый кристалл размером с ноготь. Рядом проходила цепочка из семи контактов, спрятанных так аккуратно, что без частичной разборки их почти не было видно. Я снял накладку и задержался над деревянным основанием. Современная пайка, фиксирующие составы и сам кристалл действительно соответствовали поздней переделке, зато углубление под него имело старые потемневшие края, одинаковые с окружающим деревом. Тонкие каналы под серебряные жилы тоже выглядели значительно старше самого металла.

Я провёл ногтем по краю одного из каналов. Возможно, когда-то здесь находилась декоративная вставка, а при первой реставрации мастер просто использовал готовую резьбу. Для нормального вывода данных всё равно не хватало, поэтому вопрос я оставил в стороне. Мне платили за исправный веер к вечеру, а загадки тринадцатого века в смету не входили.

Зрение Изъяна приглушило обычные цвета мастерской. Дерево стало серо-коричневым, серебро потускнело, а возле основания проступила тонкая светлая неправильность. Она тянулась от третьего контакта по одной из центральных жил и усиливалась возле места, где пластина начинала запаздывать при раскрытии. Я отпустил дар, потому что причину всё равно предстояло искать руками.

Под увеличением обнаружилась микроскопическая деформация серебряной направляющей. При сложенном веере она лежала нормально, а при раскрытии пластина смещалась на долю миллиметра и прижимала жилу к краю старого канала. Магический узел чувствовал дополнительное сопротивление, пытался компенсировать движение и ещё сильнее натягивал связку. Я разобрал шарнир ровно настолько, чтобы освободить проблемную пластину, закрепил старое дерево двумя мягкими держателями и тонким зажимом выправил серебряную жилу. Пальцы после вчерашней работы двигались чуть медленнее обычного, правое плечо тянуло при каждом неудобном повороте, зато сама неисправность оказалась приятной: маленькой, понятной и такой, которую можно было исправить без государственной комиссии.

Жила вернулась в канал, возле края я поставил крошечный фиксатор и собрал пластину. Первый медленный проход стал легче, второй вышел совсем чистым, на третьем запаздывавшая часть двигалась вместе с остальными. Я ещё раз включил Зрение. Светлая отметка исчезла, структура возле основания выглядела ровной. Дар решения мне не выдал, он просто перестал показывать прежнюю неправильность, и этого вполне хватало.

Я закрыл накладку, протёр дерево мягкой салфеткой и посмотрел на часы. Двенадцать сорок восемь. Четверть миллиона за работу до обеда начинала казаться одним из лучших финансовых решений недели. Осталось проверить раскрытие в руке.

Я взял веер за основание и щёлкнул кистью. Полотно раскрылось плавно и красиво, белые птицы выстроились над серыми облаками, а голубые камни на концах крайних пластин коротко вспыхнули. Я сложил веер и раскрыл ещё раз. Механика работала чисто. Для окончательной проверки я сделал совершенно обычное движение кистью, которым любой человек проверил бы веер после ремонта, и один раз взмахнул им перед собой.

Воздух ударил раньше, чем я успел понять, откуда взялся звук. Вся мастерская на долю секунды оказалась перед открытой турбиной: со стола сорвало бумаги, коробка с мелким крепежом улетела в стену и раскрылась в воздухе, лампу развернуло на шарнире, полотенце с крючка пролетело через половину помещения и обмоталось вокруг рукояти стенда, верхнее окно распахнулось с таким ударом, что стекло жалобно звякнуло, а дверь наверху хлопнула. Я успел выставить левую руку и отвернуть голову, но поток уже собрался узко, словно кто-то направил всю силу веера в одну точку, и ударил мне прямо в лицо.

Щёку резко потянуло вправо, губы сдвинуло следом, правый глаз сам зажмурился, кожу возле виска натянуло, волосы легли в сторону. Я отшатнулся, врезался бедром в верстак и выпустил веер. Он упал на мягкую ткань, ветер исчез, а по мастерской ещё несколько секунд летали отдельные листы бумаги. Один медленно опустился мне на плечо, после чего в тишине звякнула последняя гайка.

— Бля... — Я сам не сразу узнал получившееся слово.

Я потрогал губы. Правая сторона рта находилась заметно ближе к уху, чем полагалось человеческой анатомии. Щека оставалась натянутой, бровь ушла вверх и вбок, а кожа ощущалась так, словно ветер продолжал давить на неё, хотя воздух давно стоял спокойно. Я медленно подошёл к маленькому зеркалу возле умывальника и остановился перед отражением.

Лицо действительно свернуло вправо. Нос остался примерно на месте, зато всё мягкое вокруг него словно несколько секунд вытягивали сильным потоком и забыли вернуть обратно. Один глаз выглядел уже второго, волосы на правой стороне головы лежали почти горизонтально. Я осторожно попробовал улыбнуться. Левая половина лица поддержала идею, правая уже находилась достаточно далеко от первоначального проекта. Когда я перестал улыбаться, общий результат изменился незначительно.

На верстаке совершенно невинно лежал исправный веер. Я посмотрел на него через зеркало, потом снова на себя и попытался произнести фамилию Вяземской. Изо рта вышел набор звуков, который мог оскорбить сразу несколько языков.

Телефон обнаружился возле стены под листом сервисных актов. Я нашёл номер Екатерины и позвонил. Она ответила после третьего сигнала:

— Никита Сергеевич? Это вы? — Екатерина явно услышала вместо приветствия моё тяжёлое дыхание.

— Ека... ри... Льв... — Я попытался произнести её имя.

— Простите, я вас сейчас совсем не поняла. Повторите ещё раз. — В голосе Екатерины появилось внимание.

— Вее... гото... — Я попробовал ещё раз.

— Веер готов? — Екатерина догадалась после короткой паузы.

Я закрыл глаза и попытался ответить:

— Д-а.

— Хорошо. А что-то ещё случилось? Вы очень странно говорите. — Екатерина явно пыталась понять происходящее.

Я посмотрел в зеркало и снова выговорил:

— Д-а.

— Я вас очень плохо понимаю, Никита Сергеевич. — Екатерина окончательно перестала понимать мою речь.

Замечание было справедливым. Я сбросил звонок, открыл сообщения и набрал: «Веер готов. Есть побочный эффект. Желательно приехать лично». Прочитал, добавил отдельное «Срочно» и отправил. Через десять секунд появились две синие отметки, а следом пришёл ответ: «Буду через сорок минут».

Сорок минут с таким лицом выглядели терпимо. Дверь наверху открылась через семь.

— Никит, ты здесь? Я кофе взял, а у тебя дверь как после ограбления... — Пашка спускался по лестнице с двумя бумажными стаканами и пакетом еды, но на третьей ступени увидел меня и остановился.

Павел Клюев уже давно не нуждался в представлении в моей жизни. Сегодня он выглядел ровно как человек, который заехал на минуту занести кофе и еду и никак не рассчитывал попасть на бесплатное представление: куртка была расстёгнута, с рукавов ещё не успели высохнуть мелкие капли, пакет шуршал у колена. Обычно Пашка первым замечал, что именно сломалось, и только потом решал, стоит ли над этим смеяться; сейчас вся его рабочая сосредоточенность продержалась ровно до того момента, когда взгляд прошёл от моего правого глаза к губе, потом к волосам. Он аккуратно поставил стаканы на ближайшую полку, пакет пристроил рядом, после чего его плечи начали дрожать.

— Пш... — Я поднял палец, пытаясь заранее прекратить происходящее.

Пашка согнулся пополам. Сначала он смеялся без звука, потом упёрся ладонью в стену и выдал такой хрип, что уже мне захотелось проверить, не требуется ли ему медицинская помощь. Через несколько секунд Клюев выпрямился, снова посмотрел на меня и немедленно сложился второй раз.

Я показал ему средний палец. Ситуацию это только ухудшило.

— Бля, Никит... тебя сейчас дохлые зайцы в лесу увидят — воскреснут, чтобы поржать. — Пашка вытер глаза тыльной стороной ладони, тяжело вдохнул и с большим трудом вернул себе способность стоять прямо.

Я взял со стола отвёртку.

— Всё, всё, понял. Инструмент убери. — Пашка сразу поднял обе руки и отступил на полшага, хотя улыбка занимала половину его лица и уходить явно не собиралась. — Ты и так сегодня достаточно изменился.

Я ткнул пальцем в веер.

— Это он тебя так оформил? — Пашка перевёл взгляд на стол, подошёл ближе и наклонился над веером, сохраняя безопасное расстояние.

Я кивнул, продолжая смотреть на Пашку.

— Починил всё-таки? — Пашка показал пальцем на сложенный предмет.

Ещё один кивок достался Пашке в ответ.

— И, судя по морде, сразу качественно проверил? — Пашка снова посмотрел на моё лицо.

Мне пришлось подтвердить и это.

— Очень убедительный акт приёмки. Клиенту можно даже фотографии приложить. — Пашка посмотрел на моё лицо, потом снова на веер.

Я достал телефон и показал ему переписку с Вяземской. Он прочитал сообщения, задержался на фамилии и поднял голову.

— Вяземская? Та самая, у которой антикварная галерея возле Сретенки? — Пашка вернул телефон и потянул к себе один из стаканов.

Я пожал плечами, предоставляя ему решать самому.

— Я как-то возил туда стойки для витрин. Там один шкаф стоит больше нашего универсала. — Пашка сделал глоток кофе и снова окинул меня взглядом. — Хорошо хоть клиент богатый. Может, новое лицо тебе сразу купит. Я посмотрел на отвёртку.

— Понял. Всё, тема внешности официально закрыта. — Пашка поднял свободную ладонь и взял второй стакан.

Он протянул кофе мне, но на полпути остановился, посмотрев на смещённый угол рта:

— Хотя нет, один технический вопрос остался. Ты это пить как собираешься?

Я молча поставил стакан обратно на полку. Пашка отвернулся к стене и снова начал смеяться.

Следующие полчаса мы собирали мастерскую после воздушной проверки. Точнее, Пашка собирал разлетевшийся крепёж, возвращал лампу и закрывал окно, а я сортировал бумаги и мысленно составлял список вещей, которые хотел сделать с фамильным веером после получения денег. Сам предмет я больше не трогал. Он лежал сложенным в футляре, который я заранее закрыл.

***

Через окно показался графитовый капот.

— Приехала. — Пашка выглянул наружу, отодвинул коробку с крепежом от прохода и кивнул мне в сторону лестницы.

Я поднялся к двери. Екатерина вошла быстро, уже без плаща: дождь снова прекратился. На ней оставалось то же тёмно-зелёное платье, а волосы она успела распустить и собрать заново несколькими тонкими шпильками. Следом водитель занёс пустой защитный чехол, оставил его возле двери и вернулся к машине.

Вяземская спустилась в мастерскую, увидела меня и остановилась. Тёмные глаза стали шире. Я видел, как она пытается удержать выражение лица, и первые четыре секунды ей это действительно удавалось. Потом уголки губ дрогнули, Екатерина прикрыла рот ладонью и отвернулась, а плечи один раз предательски дёрнулись.

Я посмотрел на Пашку. Тот с огромным интересом изучал потолок.

— Простите. Правда, простите, Никита Сергеевич. — Екатерина выдохнула, повернулась обратно и заставила себя смотреть мне в глаза. — Я понимаю, что вам сейчас совсем не смешно.

Я указал сначала на своё лицо, потом на неё, после чего перевёл палец на футляр.

— Это после веера? Он всё-таки сработал? — Вяземская подошла ближе и уже без улыбки посмотрела на мою щёку.

Я кивнул, продолжая смотреть на Екатерину.

— Вы полностью его раскрыли? — Екатерина показала рукой движение веера.

Ещё один кивок достался Екатерине в ответ.

— И после этого взмахнули? — Екатерина показала рукой короткое движение веера и внимательно посмотрела на меня.

Я задержал на ней долгий взгляд. Пашка кашлянул.

— Госпожа Вяземская, давайте уточним один технический момент, пока Никита вынужденно перешёл на язык жестов. — Клюев опёрся бедром о край верстака и посмотрел на неё уже серьёзнее. — Что, собственно, должно было произойти после взмаха?

— Направленный воздушный поток. — Екатерина ответила спокойно, но уже в следующую секунду сама поняла, что именно сказала.

В мастерской стало очень тихо. Пашка медленно повернулся ко мне. Я закрыл глаза.

— О. Вот теперь я поняла. — Екатерина замерла напротив и опустила руку. — Я вам этого вообще не сказала.

Я снова открыл глаза, а Пашка взял на себя переговорную функцию и указал ладонью на моё лицо. — Нет, не сказали. Эта часть инструкции каким-то образом не дошла до сервисного отдела.

Вяземская прижала пальцы ко лбу.

— Никита Сергеевич, я действительно виновата. Для меня это настолько привычное свойство, что я даже не подумала отдельно сказать. — Екатерина провела пальцами по виску и посмотрела на футляр. — В нашей семье этот веер всегда использовали именно из-за воздушного контура. Я была уверена, что функция указана в карточке.

Я достал телефон, открыл регистрационную запись и показал ей строку: «МОДИФИКАЦИЯ: КЛИМАТИЧЕСКИЙ УЗЕЛ».

— Великолепно. Очень подробное описание. — Екатерина несколько секунд смотрела на экран.

Пашка заглянул через её плечо:

— Исчерпывающе. Могли ещё написать «магия внутри» и закрыть технический раздел. — Он выпрямился и покачал головой.

Я ткнул пальцем в свой рот.

— Да, с этим надо что-то делать в первую очередь. — Екатерина убрала телефон и внимательно осмотрела моё лицо, теперь уже без малейшей улыбки. — У нас дома есть нейтрализатор остаточной воздушной фиксации.

Я прищурился и вопросительно поднял бровь, которая могла подняться.

— Да, такое уже случалось. Именно поэтому средство у нас и хранится. — Екатерина сразу поняла мой вопрос.

Пашка медленно поставил стакан на верстак:

— Конечно. Было бы даже странно, если бы семейная история на этом закончилась.

— Девять лет назад мой дядя решил показать гостям, насколько хорошо веер работает после обслуживания. — Екатерина развела руками, понимая, насколько убедительно звучит рассказ на фоне моей физиономии. — Он стоял слишком близко к стене, поток отразился, а после этого семейный врач заказал несколько доз нейтрализатора.

Я показал сначала на себя, потом поднял обе руки.

— Никита хочет уточнить, почему эта замечательная семейная история тоже не вошла в инструктаж. — Пашка перевёл мой жест с такой уверенностью, словно несколько лет работал официальным толмачом.

— Потому что я идиотка. — Екатерина встретила мой взгляд и спокойно развела руками. — Другого хорошего объяснения у меня сейчас нет.

Ответ звучал достаточно честно. Я опустил руки.

— Средство хранится у меня дома, отсюда минут двадцать пять. — Екатерина посмотрела на часы и снова перевела внимание на меня. — Если поедем сейчас, через несколько минут после приёма фиксация должна начать отпускать, а примерно за полчаса — сойти полностью.

— Езжай. Я здесь всё закрою и соберу. — Пашка кивнул мне в сторону двери, потом указал на футляр. — И веер ей отдай. Желательно сегодня футляр больше вообще не открывать.

Я взял футляр и протянул Екатерине.

— За ремонт я заплачу полностью. Последствия тоже оставлять за ваш счёт не собираюсь. — Екатерина приняла футляр двумя руками.

Я попытался ответить, что сначала хочу вернуть рот на место. Получилось плохо. Пашка несколько секунд прислушивался.

— Насколько я понимаю этот диалект, сначала он хочет вернуть лицо, потом обсуждать деньги. — Клюев посмотрел на меня, проверяя перевод.

Я показал ему ещё один палец.

— Вот видите, коммуникация постепенно восстанавливается. Значит, перевёл правильно. — Пашка удовлетворённо кивнул.

Глава 5

Задняя дверь «Северина» закрылась, и городской шум исчез. После мастерской тишина показалась отдельной магической функцией машины. Я устроился на светлом кожаном сиденье и впервые получил возможность нормально рассмотреть салон: дверные панели были отделаны тёмным деревом с живым рисунком, который никто не пытался спрятать под толстым лаком; по потолку тянулась тонкая золотистая вязь климатического контура, отдельные линии мягко светились возле окна, меняя яркость вместе с температурой; в углублении двери сидел маленький прозрачный кристалл защиты, окружённый серебряным кольцом с четырьмя рунами. Передняя панель почти не имела обычных приборов — скорость, маршрут и дорожные предупреждения возникали тонкими знаками над нижним краем стекла.

Екатерина села рядом. Футляр с веером водитель закрепил в специальном держателе возле противоположной двери, после чего машина тронулась. Сам водитель из салона выглядел ещё строже: седые волосы были коротко подстрижены, подбородок пересекала старая светлая полоска шрама, а на правом запястье под манжетой пальто виднелся узкий защитный браслет. Он проверил зеркала и повёл машину так плавно, что движение я заметил только по мокрым домам, поплывшим за окном.

— Сильно болит? — Екатерина повернулась ко мне, слегка нахмурившись, и взглядом прошлась по натянутой щеке.

Я покачал головой, подумал и показал пальцами: немного.

— Хорошо. У дяди мышцы тянуло заметно сильнее, хотя выглядел он менее впечатляюще. — Екатерина выдержала паузу, увидела мой взгляд и улыбнулась. — Простите. Это была последняя шутка.

Я поднял одну бровь. Екатерина продолжила:

— По крайней мере на ближайшие пять минут. Больше обещать пока опасаюсь. — Она отвернулась к окну, всё ещё улыбаясь.

В тёмном стекле окна на секунду отразилась моя физиономия, всё ещё заметно сдвинутая вправо. На фоне спокойного салона и безупречной отделки она выглядела особенно выразительно, поэтому я предпочёл смотреть на мокрый город снаружи.

На следующем перекрёстке «Северин» мягко перестроился, серебряная линия под дверью коротко вспыхнула. Снаружи прошёл автобус, разбрызгивая воду, но в салоне даже звук изменился едва заметно. Я провёл ладонью по краю сиденья.

— Машина нравится? — Екатерина заметила движение и посмотрела на мою руку.

Я кивнул, продолжая рассматривать отделку салона.

— Забрала её три месяца назад. До этого был «Арден», но у него отвратительная стабилизация на мокрой дороге. — Екатерина провела пальцами по деревянной вставке возле окна.

Я посмотрел на неё с выражением человека, которому предлагали сравнить два вида икры в период, когда он покупал огнетушитель и считал остаток на счёте. Екатерина поняла без перевода и рассмеялась.

— Да, понимаю. После вашей мастерской разговор о двух дорогих машинах звучит немного издевательски. — Екатерина всё ещё улыбалась.

Я достал телефон и набрал: «Я вчера потратил 12 000 на огнетушитель».

— Тогда сегодняшний гонорар действительно пришёл вовремя. — Екатерина прочитала сообщение и вернула взгляд мне.

Я добавил ещё одну строку: «Ваш голос тоже помог».

Она прочитала и на этот раз задержала взгляд на мне дольше.

— Значит, двести пятьдесят тысяч были всё-таки не единственным аргументом? — Екатерина слегка повернулась на сиденье ко мне.

Я убрал телефон и пожал плечами, оставляя ответ на её усмотрение. Она улыбнулась и отвернулась к окну, а оставшуюся часть дороги я провёл в значительно лучшем настроении.

Несколько секунд между нами оставалась та самая удобная пауза, в которой ничего уже не требовалось пояснять. За стеклом тянулись мокрые фасады, в салоне мягко светился климатический контур, а Екатерина время от времени поглядывала на меня с едва заметной улыбкой.

Екатерина достала телефон, быстро ответила на сообщение и убрала его обратно. — Закрытый показ я перенесла. После сегодняшнего веер подождёт. — Она повернулась ко мне. — Сначала вернём вам лицо.

Особняк Вяземских стоял на тихой улице за старой чугунной оградой. Трёхэтажный светлый дом с высокими окнами занимал угол небольшого сада; фасад выглядел старше окружающих зданий, зато вдоль карниза едва заметно мерцали современные защитные линии. Ворота открылись перед машиной сами, пропуская нас на мощёный двор.

Внутри пахло деревом, воском и чем-то травяным. Паркет в холле был тёмным и старым, широкая лестница уходила наверх между двумя большими картинами. На одной мужчина в форме столетней давности стоял возле лошади, на второй женщина в светлом платье держала веер, подозрительно похожий на тот, который сегодня уже успел изменить мою внешность. Я остановился перед портретом, и Екатерина проследила мой взгляд.

В доме не было показной музейной тишины. Где-то далеко закрылась дверь, по лестнице прошёл мягкий скрип старого дерева, а за высокими окнами сад блестел после дождя. Дороговизна здесь ощущалась спокойно и привычно, словно дом давно перестал считать её особенностью.

— Да, тот самый веер. Портрет написан в тысяча восемьсот девяносто втором. — Екатерина передала футляр подошедшему водителю и встала рядом со мной. — К тому моменту он уже несколько столетий принадлежал семье.

Я посмотрел на широко раскрытый веер в руке женщины на картине и перевёл взгляд на Екатерину.

— Она знала, как им пользоваться. В отличие от сегодняшнего мастера, её хотя бы предупредили. — Вяземская сама ответила на мой немой вопрос и виновато улыбнулась.

Из бокового коридора вышел мужчина лет шестидесяти. Высокий и худой, с совершенно седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, длинными пальцами пианиста и круглыми очками в тонкой золотой оправе, он был одет в безупречный тёмный костюм с серебряной булавкой на галстуке. Седой незнакомец посмотрел на Екатерину, затем на меня. Взгляд задержался на моём лице ровно столько, сколько требовалось, чтобы понять масштаб проблемы. Ни одна мышца не дрогнула.

— Добрый день, Екатерина Львовна. Для вас подготовили малую гостиную. — Седой незнакомец сложил руки за спиной. — Владимир Павлович звонил из галереи, документы по Лопухиным доставят к пяти.

— Спасибо, Аркадий Семёнович. — Екатерина остановилась у подножия лестницы и передала ему короткий взгляд. — Попросите ещё принести из малого медицинского шкафа синий футляр, вторую ячейку.

— Разумеется. Сейчас всё будет. — Аркадий Семёнович слегка наклонил голову и ушёл по коридору с тем же выражением, с которым встретил нас.

Я проводил его взглядом и поднял большой палец.

— Аркадий Семёнович работает у нашей семьи тридцать два года. — Екатерина тихо рассмеялась и направилась к гостиной. — Думаю, ваше лицо даже не вошло в первую десятку вещей, которые ему пришлось сегодня увидеть.

Моё уважение к человеку продолжало расти.

Даже шаги Аркадия Семёновича исчезли без суеты. В особняке вообще всё происходило тише, чем в моей мастерской: двери закрывались без хлопков, люди не переступали через крепёж, а стены, судя по виду, предпочитали оставаться на своих местах.

Малая гостиная оказалась размером примерно с половину моей квартиры. Два высоких окна выходили в сад, вдоль одной стены стояли книжные шкафы, между ними висело несколько небольших картин. Возле камина разместились диван и два кресла, на низком столике лежали каталоги аукционов и раскрытая папка с фотографиями старой мебели. Современная техника старалась не бросаться в глаза: климатические решётки прятались в резном карнизе, по краям окон шли тонкие защитные линии, а настенная панель управления выглядела как маленькая бронзовая рамка.

— Садитесь, устраивайтесь удобнее. Аркадий сейчас принесёт средство. — Екатерина положила веер на отдельный стол и указала мне на кресло возле окна.

Я устроился напротив камина. На стене висела небольшая картина с зимней улицей, под ней стояла бронзовая фигурка собаки, настолько живо сделанная, что я несколько раз поймал себя на желании проверить, не двигается ли она. Екатерина тем временем сняла шпильки, распустила волосы и снова собрала их одной лентой. После мастерской и дороги строгая утренняя аккуратность немного ушла, что почему-то делало её заметно моложе.

От камина шло ровное сухое тепло. За окнами на мокрых ветках сада собирались крупные капли, и серый дневной свет делал комнату ещё спокойнее. После грохота мастерской и поездки в машине это спокойствие ощущалось почти физически.

Аркадий Семёнович вернулся с плоским синим футляром и подносом воды. Внутри футляра лежали три маленькие стеклянные ампулы.

— Средство сделали специально после истории с дядей. Оно снимает остаточную фиксацию направленного воздушного контура. — Екатерина взяла одну ампулу и подняла её к свету. — Врач говорил, что воздействие держится на мягких тканях и мышечном отклике. Кости у вас целы, иначе было бы больнее. Я осторожно потрогал скулу.

— Ампулу надо выпить целиком. Вкус отвратительный. — Екатерина передала мне стекло и, встретив мой взгляд, добавила: — Здесь я хотя бы предупредила заранее.

Справедливо. Я сломал тонкий кончик над стаканом. Несколько капель прозрачной жидкости упали в воду, через секунду стали серебристыми и разошлись маленькими спиралями. Вкус оказался хуже обещанного. Я проглотил смесь, поставил стакан и некоторое время сидел с закрытыми глазами.

Сначала ничего не произошло. Потом по языку прошла неприятная горечь, следом во рту появилось ощущение холодного металла, а в правой щеке будто медленно ослабили невидимую стяжку. Я осторожно пошевелил губами, проверяя результат раньше положенного.

— Насколько всё-таки плохо? — Екатерина наблюдала за моей реакцией и приподняла бровь.

Я показал большой и указательный пальцы на расстоянии сантиметра.

— То есть терпимо? — Екатерина посмотрела на расстояние между пальцами.

Я увеличил расстояние между пальцами, и она рассмеялась.

Через пять минут по правой щеке пошло тепло, а ещё через несколько ощущение натянутой кожи заметно ослабло. Губа оставалась сдвинутой, но говорить стало легче. Я попробовал произнести своё имя и впервые получил результат, похожий на нормальную речь: — Никита.

— Уже значительно лучше. Теперь хотя бы снова узнаётся русский язык. — Екатерина поднялась, подошла к креслу и остановилась передо мной. — Можно я посмотрю?

Я кивнул, разрешая ей подойти ближе. Она осторожно коснулась пальцами правой щеки и провела ими от скулы к подбородку, проверяя напряжение. Пальцы были прохладными.

Екатерина стояла достаточно близко, чтобы я различал тонкий запах её духов поверх травяного запаха комнаты. Она смотрела не на меня целиком, а именно на повреждённую сторону лица, сосредоточенно и без прежней улыбки, словно сейчас перед ней находился очередной предмет на экспертизе.

— Мышцы уже отпускает. Ещё минут двадцать, и должно пройти полностью. — Екатерина убрала пальцы от подбородка и внимательно посмотрела на обе стороны лица.

— Очень полезное средство для семьи, которая забывает инструктаж. — Говорить я уже мог, хотя губы слушались с небольшой задержкой.

Я несколько раз медленно сжал и разжал губы. Движение ещё запаздывало, но лицо уже переставало ощущаться чужим, а собственный голос понемногу возвращался вместе с нормальной мимикой.

— Да, эту часть я заслужила полностью. — Екатерина убрала руку и отошла к небольшому шкафу возле окна.

— Пашка бы сейчас сказал, что вы ещё легко отделались. — Я проверил губы ещё одной нормальной фразой.

— Ваш друг производит впечатление человека, который использует любую катастрофу ради хорошей шутки. — Екатерина открыла стеклянную дверцу шкафа, за которой стояло несколько бутылок.

— Обычно сначала проверяет, что я жив. Это у него обязательная техническая процедура. — Я посмотрел в сторону шкафа.

— А потом уже начинает смеяться? — Екатерина достала бутылку тёмного стекла и посмотрела на меня через плечо.

— Потом мешать ему уже бессмысленно. — Я пожал плечами.

Бутылка осталась у Екатерины в руке, и тёмное стекло поймало серый отблеск окна. Она поставила её на стол между нами, затем достала второй бокал и выровняла оба рядом, словно заранее готовила следующий этап моего восстановления.

— Врач дяде после средства запретил алкоголь на двадцать минут. — Екатерина взглянула на часы и оставила бутылку закрытой. — Ваши двадцать уже идут.

— Очень ответственная медицинская система. Мне начинает нравиться ваше семейное лечение. — Я посмотрел на закрытую бутылку.

— Я умею читать инструкции, когда вспоминаю об их существовании. — Екатерина села напротив и сложила руки на колене.

За окнами снова зашуршал мелкий дождь. Тонкие защитные линии вдоль рам проступили чуть ярче, отражаясь в стекле, а в комнате стало темнее и уютнее. Екатерина сидела напротив спокойно, но теперь уже не следила за моим лицом каждую секунду.

К этому времени правая сторона лица уже заметно вернулась на место. Я открыл фронтальную камеру телефона: губа оставалась немного выше, глаз почти выровнялся.

— Утром вы всё-таки выглядели лучше. — Екатерина наклонилась и посмотрела на экран через моё плечо.

— Утром я ещё собирался в государственное учреждение. Внешность была последним преимуществом. — Я продолжал рассматривать своё лицо на экране.

— Вы действительно перенесли Палату из-за моего заказа? — Екатерина выпрямилась, и выражение лица стало серьёзнее.

— На сутки. Таймер позволяет, запас там пока есть. — Я убрал телефон и проверил правую щёку пальцами.

— Тогда тем более хорошо, что я сразу назвала нормальную цену. — Екатерина откинулась на спинку кресла.

— Мне эта часть нашего утреннего разговора тоже особенно понравилась. — Я слегка улыбнулся, принимая её аргумент.

Я ещё раз провёл языком по внутренней стороне щеки и убедился, что она почти вернулась к нормальной жизни. Екатерина тем временем взяла пустой бокал за ножку, и разговор сам собой сместился от лечения к вещам, о которых обычно начинают говорить, когда срочная проблема наконец перестаёт быть срочной.

— Вы всегда так спокойно говорите о деньгах? — Екатерина взяла пустой бокал за ножку и медленно повернула его между пальцами.

— Только когда они у меня есть. В остальное время говорю значительно внимательнее. — Я посмотрел на её бокал.

— По крайней мере честно. Многие люди при деньгах начинают делать вид, что деньги им совершенно неинтересны. — Екатерина продолжила вращать бокал между пальцами.

— Финансовое положение хорошо лечит лишнюю гордость. Особенно когда в мастерской приходится выбирать между инструментом и очередным платежом. — Я откинулся на спинку кресла.

На несколько секунд мы замолчали. Я посмотрел на книжные шкафы, старые картины и тяжёлые шторы, затем снова на Екатерину. Разница между этой комнатой и моим полуподвалом никуда не делась, но за разговором она уже перестала ощущаться стеной.

Она некоторое время разглядывала меня.

— Я видела вашу мастерскую. После сегодняшнего утра могу представить. — Екатерина слегка улыбнулась.

— Тогда диагноз подтверждён. Медицинское заключение можно не оформлять. — Я ответил на её улыбку.

Екатерина засмеялась. Через двадцать пять минут после лекарства я снова проверил лицо в камере. Обе стороны находились примерно там, где их оставили родители. Я провёл пальцами по щеке, несколько раз открыл рот и поднял брови.

— Ну как, уже нормальное? — спросил я, опуская телефон.

— Уже практически полностью. — Екатерина пересела ближе, наклонилась и внимательно осмотрела правую сторону. — Осталась лёгкая краснота возле скулы, но к вечеру она уйдёт.

— После сегодняшнего я готов считать красноту декоративной особенностью. — Я ещё раз провёл пальцами по щеке.

— Тогда лечение официально закончено, мастер Воронов. — Екатерина взяла бутылку, открыла её и разлила вино по бокалам.

***

Пробка вышла с тихим хлопком. Екатерина разлила вино неторопливо, оставив в бокалах достаточно воздуха, и комната окончательно перестала напоминать место, куда меня привезли устранять последствия аварии.

Вино пахло ягодами, деревом и чем-то пряным. Я сделал первый глоток и понял, что бутылки с такой этикеткой обычно покупают люди, которым не приходится проверять банковский счёт перед магазином.

Я задержал первый глоток чуть дольше обычного, честно пытаясь найти в нём что-нибудь кроме очевидного вывода, что вино хорошее. Никакого внезапного дара сомелье не открылось, зато тепло от напитка приятно легло поверх остаточной прохлады лекарства.

— Хорошее вино. Даже жалко, что мой профессиональный словарь на этом заканчивается. — Я ещё раз посмотрел на бокал.

— Очень сильная экспертная оценка. Сразу чувствуется специалист. — Екатерина улыбнулась и сделала небольшой глоток.

— Я ремонтирую артефакты. Если хотите полноценное заключение по вину, стоимость услуги придётся пересчитать. — Я поднял бокал.

— После сегодняшнего я уже опасаюсь любых ваших дополнительных услуг. — Екатерина поставила бокал на стол и посмотрела на меня поверх края.

— Разумный вывод после одного заказа. — Я сделал ещё один глоток.

Я устроился в кресле удобнее и вытянул ноги чуть дальше к камину. Екатерина тоже расслабилась: плечи опустились, бокал лёг в ладонь свободнее, а разговор перестал звучать как продолжение расчёта за ремонт.

Разговор постепенно ушёл от моего лица к вееру. Екатерина рассказала, что галереей занимается шестой год. После университета она начала как эксперт по предметам декоративного искусства, затем выкупила долю у прежнего владельца и постепенно превратила место в закрытое бюро для частных коллекционеров. Одни клиенты приносили картины, другие мебель, кто-то пытался продать семейное серебро, происхождение которого разумнее было уточнять только после проверки архивов.

— Магические вещи после Падения всё усложнили. — Екатерина провела пальцем по ножке бокала. — В старых коллекциях начали появляться современные модификации. Иногда хорошие, а иногда человек берёт подсвечник восемнадцатого века и решает встроить туда нагревательный кристалл.

— И хотя бы работает такая инженерная мысль? — Я поднёс бокал к губам.

— Один раз занавески загорелись прямо во время оценки. — Екатерина усмехнулась, вспоминая сцену.

— Значит, современное искусство всё-таки взаимодействует со зрителем. — Я поставил бокал на стол.

— Поэтому мне вас и рекомендовали. — Екатерина покрутила бокал в пальцах и посмотрела на меня. — Вы смотрите на старую вещь как мастер, но хотя бы замечаете, что она старая.

— Я сегодня как раз заметил одну странность. Возможно, совершенно обычную, но лучше скажу. — Я чуть подался вперёд и рассказал ей про старые каналы под серебряными жилами и углубление под современный магический узел, ограничившись тем, что действительно увидел руками.

Екатерина перестала вращать бокал и чуть подалась вперёд. Внимание сразу стало профессиональным: взгляд ушёл к футляру на отдельном столе, затем вернулся ко мне, будто она уже мысленно раскладывала услышанное по будущему отчёту.

— При реставрации семь лет назад ничего подобного в отчёте не отмечали. — Екатерина нахмурилась и посмотрела в сторону стола, где лежал футляр. — Я бы такую деталь запомнила.

— Возможно, там обычная старая подготовка под декоративную вставку. Чтобы сказать больше, придётся изучать веер отдельно, уже без срочного ремонта и часов над головой. — Я посмотрел в сторону футляра.

— После сегодняшнего я сначала найду полное описание вообще всех его функций. — Екатерина усмехнулась и подняла бокал. — И только потом снова дам вам в руки.

— Полностью поддерживаю такой порядок обслуживания. — Я кивнул на футляр.

— Потом всё равно привезу. Мне теперь самой интересно, что там за каналы. — Екатерина посмотрела в сторону веера.

Это уже звучало как будущий заказ.

Первый бокал закончился, второй Екатерина налила меньше. За окнами постепенно темнело. Дождь снова прошёл по саду короткой полосой, оставил капли на стекле и ушёл дальше. В доме стало тише; где-то наверху один раз закрылась дверь, из коридора донеслись шаги Аркадия Семёновича и растворились в глубине дома.

Серый день за окнами постепенно уходил в синие сумерки. Отражения комнаты становились ярче сада, огонь в камине глубже подсвечивал дерево мебели, и фамильный веер в закрытом футляре наконец перестал быть главным предметом в помещении.

Телефон завибрировал возле моего бокала. На экране появилось банковское уведомление.

+300 000 ₽.

Я несколько секунд смотрел на сумму, потом поднял глаза на Екатерину.

— Мы договаривались о двухстах пятидесяти. Здесь на пятьдесят больше. — Я развернул телефон экраном к ней.

— Пятьдесят за то, что я забыла рассказать вам про главную функцию веера. — Екатерина отпила вино и спокойно поставила бокал на стол. — Считайте это моей частью расходов на сегодняшний ремонт.

— Дорогая у вас получается забывчивость. — Я ещё раз посмотрел на цифру в банковском приложении.

— Ваше лицо выглядело достаточно убедительно, чтобы не экономить на извинениях. — Екатерина скользнула взглядом по моей уже восстановившейся щеке.

Я снова посмотрел на экран. Баланс изменился так резко, что банковское приложение несколько секунд казалось чужим. Утром у меня было двадцать четыре тысячи, государственный таймер и очень ясное понимание ближайших расходов. Теперь на счёте лежала сумма, которая ещё вчера заставила бы меня несколько раз проверить имя отправителя.

Я ещё раз посмотрел на цифру, уже без надежды, что приложение исправит её обратно до привычного уровня. Телефон неожиданно тяжело лежал в ладони. Триста тысяч не решали всю мою жизнь, но впервые за долгое время позволяли хотя бы не считать каждый следующий шаг заранее.

— Спасибо. Серьёзно. — Я заблокировал экран и положил телефон рядом с бокалом.

— Вы их заработали, Никита Сергеевич. И основные двести пятьдесят, и дополнительные пятьдесят. — Екатерина слегка подняла бокал в мою сторону.

— Получается, пятьдесят тысяч я сегодня заработал исключительно лицом. — Я посмотрел на уже погасший экран телефона.

— Согласна. Довольно редкий профессиональный навык. — Екатерина улыбнулась и сделала глоток.

— Начинаю понимать, зачем вы занимаетесь антиквариатом. Умеете правильно оценивать повреждения. — Я поднял свой бокал.

— Особенно хорошо получается, когда сама их организовала. — Екатерина усмехнулась и поднялась.

***

Екатерина поставила бокал и прошла к полке возле окна. Подол тёмно-зелёного платья мягко скользнул вдоль кресла, а когда она наклонилась к проигрывателю, в комнате на секунду остался только шум дождя и потрескивание огня.

На полке возле окна тихо щёлкнул старый проигрыватель. Екатерина опустила тонкий рычаг, и по комнате разлилась негромкая музыка — медленная, с фортепиано и струнными, тёплая и чуть шершавая по сравнению с привычной цифровой чистотой.

— Он настоящий? Старый? — Я посмотрел на тёмный деревянный корпус проигрывателя.

— Тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год. И внутри совершенно нет магии. — Екатерина провела пальцами по краю крышки.

— После сегодняшнего веера это звучит как отдельное достоинство. — Я прислушался к тёплому шороху старой записи.

Она обернулась. Бокала в руках уже не было.

— Потанцуете со мной? — Екатерина протянула руку и слегка наклонила голову.

Я посмотрел на комнату, потом на неё:

— Если вееров поблизости точно нет.

Она рассмеялась и протянула руку чуть дальше. Я поднялся, Екатерина встала ближе, положила левую ладонь мне на плечо, правую оставила в моей. От неё пахло лёгкими духами, вином и чем-то тёплым, что я раньше принимал за запах самого дома. Мы медленно двинулись между креслами и столиком. Танцевал я достаточно хорошо, чтобы не наступать Екатерине на ноги, и достаточно редко, чтобы первые несколько шагов всё равно пришлось вспоминать.

Сначала мы держали между собой привычную осторожную дистанцию, но музыка была слишком медленной, чтобы она сохранялась долго. Екатерина двигалась легко и без лишней точности, будто танец был для неё таким же естественным продолжением вечера, как вино и разговор.

— Вы всё ещё немного напряжены. — Екатерина почувствовала это и слегка улыбнулась, подстраиваясь под мой шаг.

— У меня после сегодняшнего любое движение предметом вызывает профессиональные опасения. — Я продолжил вести её в медленном танце.

— Можете расслабиться. У меня магических модификаций нет. — Екатерина придвинулась немного ближе.

— Документы всё равно потом покажете. Профессиональная привычка. — Я посмотрел на неё сверху вниз.

— После танца. Сейчас придётся поверить владельцу на слово. — Екатерина подняла глаза к моему лицу.

Мы оказались ближе, чем в начале танца. Я уже почти не замечал ни музыки, ни камина, только движение её ладони на плече и тёплый взгляд снизу вверх. Улыбка у Екатерины стала тише, чем за столом.

Через тонкую ткань платья чувствовалось тепло тела. Волосы возле её виска выбились из ленты, маленькая родинка у губ каждый раз оказывалась в поле зрения, когда Екатерина поднимала голову. Мы сделали ещё несколько медленных шагов, после чего она остановилась и провела пальцами по моей правой щеке.

— Уже совсем нормальное. Даже краснота почти ушла. — Екатерина задержала ладонь возле скулы.

— Рад, что финальную проверку качества сегодня проводите именно вы. — Я повернул голову чуть ближе к её пальцам.

Её ладонь осталась у меня на лице. Расстояние между нами стало слишком маленьким для продолжения разговора. Первой наклонилась Екатерина. Поцелуй вышел коротким; она слегка отстранилась, посмотрела мне в глаза и, видимо, не обнаружила причин останавливаться.

Второй получился совсем другим. Я обнял её за талию, Екатерина придвинулась вплотную, пальцы прошли от щеки к затылку. Музыка продолжала играть где-то за спиной, дождевые капли медленно сползали по высоким окнам, а весь сегодняшний день наконец перестал выглядеть последовательностью событий, которую кто-то придумал исключительно ради издевательства.

От старой пластинки шёл едва слышный шорох, и на его фоне дыхание Екатерины ощущалось ближе самой музыки. В комнате больше ничего не требовало моего внимания: ни футляр, ни телефон, ни государственный таймер, который всё равно продолжал отсчитывать время где-то за пределами этого момента.

Когда мы оторвались друг от друга, Екатерина улыбалась.

— Теперь могу официально подтвердить: лицо полностью работает. — Она всё ещё держала ладонь у меня на затылке.

— Очень серьёзная методика проверки. Я начинаю доверять вашему бюро. — Я продолжал держать её за талию.

— Я всё-таки занимаюсь экспертизой. Приходится проверять предмет со всех сторон. — Екатерина провела большим пальцем возле моей щеки.

— Теперь верю в вашу квалификацию окончательно. — Я снова притянул её ближе.

Она взяла меня за руку, и мы вышли из гостиной. В коридоре никого не было. Под ногами тихо поскрипывал старый паркет, на стенах тянулись портреты людей, большая часть которых смотрела на происходящее с выражением фамильного неодобрения. На втором этаже Екатерина остановилась возле двери, повернулась ко мне и провела пальцами по вороту моей рубашки.

— За веер я уже заплатила. — Екатерина шагнула ближе, задержала взгляд на моих губах и наклонилась к уху. — А это — за мою забывчивость.

Дверь закрылась за нами. За дверью остались приглушённая музыка, тёплый свет гостиной и фамильные портреты. На несколько часов государство, долги и мастерская наконец перестали требовать от меня немедленного ответа.

***

Утро оказалось мокрым и холодным. Я проснулся в большой незнакомой спальне от серого света за шторами и несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь вспомнить, почему потолок находится заметно выше привычного. Потом почувствовал рядом тепло. Екатерина спала на боку, отвернувшись к окну; тёмные волосы рассыпались по подушке, одна рука лежала поверх одеяла.

Вчерашний день вернулся целиком: веер, ветер, Пашка, зайцы, триста тысяч. Я осторожно потрогал лицо. Щека находилась на месте, губы тоже, обе брови располагались примерно симметрично. Профессиональное восстановление можно было считать успешным.

На тумбочке лежал телефон. Я взял его и посмотрел на экран.

07:11.

Под временем светилось государственное напоминание:

ПАЛАТА МАГОТЕХНИЧЕСКОГО НАДЗОРА.

СЕГОДНЯ, 08:30.

Я посмотрел на Екатерину, потом на телефон и снова на неё.

Жизнь за последние сутки стала значительно интереснее, но государство всё ещё придерживалось расписания.

Глава 6

К восьми утра я уже сидел в трамвае у окна. За стеклом блестел мокрый асфальт, машины тащили за собой серые полосы воды, над остановкой мягко гудел голубоватый обогревающий контур. Особняк Вяземских остался позади вместе с Екатериной, исправным веером и ночью, которую ещё вчера утром я никак не планировал. На экране телефона висело государственное напоминание: Палата маготехнического надзора, сегодня, восемь тридцать.

Перед тем как убрать телефон, я открыл банковское приложение. Вчерашние триста тысяч всё ещё выглядели неправдоподобно, зато долг в триста восемьдесят четыре тысячи — вполне привычно. Я отправил всю сумму в погашение и несколько секунд смотрел, как красная цифра превращается в восемьдесят четыре тысячи. На счёте снова осталось 24 000 ₽. За одну ночь финансовая жизнь стала заметно легче, но государственное расписание от этого никуда не делось.

Старые каменные дома стояли рядом со стеклянными башнями банков и маготехнических компаний. На фасадах работали рекламные иллюзии, над большим перекрёстком погодный купол собирал остатки дождя, дальше голубым светом мерцал вход в портальную станцию. По соседней полосе прошёл длинный тёмный автомобиль, и на повороте вдоль кузова на секунду вспыхнули линии активной стабилизации. Я проводил его взглядом. Диагностику такого привода я бы осилил. Покупка одной оригинальной детали по-прежнему заставила бы меня очень внимательно изучать цены на еду. Когда-нибудь соотношение должно было измениться.

К Палате маготехнического надзора я приехал за несколько минут до открытия. Учреждение занимало старый особняк с гранитным крыльцом, имперским гербом над дверями и современной охранной рамкой внутри. Перед входом уже собрались люди с папками, инструментальными футлярами и одинаково напряжёнными лицами. В восемь тридцать двери открылись.

Я прошёл через охранный контур, и голубые линии сканера на уровне пояса внезапно стали жёлтыми. Охранник оказался широкоплечим, с седыми усами и слишком маленькими для его рук очками; он кивнул на мой левый карман.

— Металл. — Он пододвинул к рамке пластиковый лоток.

Я сунул руку внутрь и вытащил короткий анкерный болт. Несколько секунд смотрел на него. Вчера крепёж разлетался по мастерской с такой настойчивостью, что один экземпляр сумел доехать со мной до государственного учреждения.

— Инструмент? — Охранник кивнул на болт.

— Беженец. — Я положил находку в пластиковый лоток и снова вошёл в рамку.

Повторный проход дал зелёный свет. Я забрал болт и успел сделать несколько шагов к терминалу регистрации, когда из бокового коридора вышла Самойлова.

— Восемь тридцать одна, Никита Сергеевич. — Ирина проверила время на планшете и направилась ко мне. Сегодня под её рукой лежала тонкая тёмная папка, форма снова выглядела безупречно, а серые глаза были заметно свежее моих. — Для человека с действующим обратным отсчётом результат достойный.

— Минуту забрал нарушитель. — Я показал ей болт.

— В вашем деле уже есть боевой артефакт третьего класса, повреждённая стена и просроченный огнетушитель. Один болт потеряется на общем фоне. — Самойлова посмотрела на крепёж, потом на охранную рамку.

— Рад, что нарушения наконец начали работать на меня. — Я убрал болт в карман и пошёл рядом с Ириной.

— Не увлекайтесь. — Самойлова развернулась к лестнице.

На втором этаже за прозрачными перегородками работали лаборатории. Под защитными колпаками вращались кристаллические модули, специалисты держали над раскрытыми корпусами диагностические рамки, в дальней части зала регулярно вспыхивал голубой экран. После моего полуподвала место выглядело так, словно государство решило показать маготехнику, на которую хватает денег.

В небольшой переговорной Самойлова открыла моё дело. Четыре пункта предписания уже горели зелёным: коридор защищён, повреждённая секция снята, стенд отключён, огнетушитель заменён. Оставалась квалификация. Обычный маршрут с практикой под лицензированным мастером и ближайшей комиссией через двадцать шесть дней в срок предписания не помещался, поэтому Ирина сразу открыла старую регистрационную карточку. Фамилия выглядела там значительно богаче банковского счёта:

ВОРОНОВ НИКИТА СЕРГЕЕВИЧ.

Ниже стояла знакомая строка:

ЗРЕНИЕ ИЗЪЯНА. НАСЛЕДСТВЕННЫЙ ПРИЗНАК РОДА ВОРОНОВЫХ.

Найденная Самойловой лазейка оставалась единственной быстрой дорогой: государственный эксперт должен был подтвердить сам дар, устойчивость результата и профессиональную применимость. Положительное заключение открывало мне внеочередной квалификационный экзамен.

— Значит, сейчас узнаю, насколько государству нравится моя семейная странность. — Я посмотрел на дверь в лабораторный сектор и поднялся.

— Сначала Андрей Павлович Селезнёв. — Самойлова взялась за ручку. — Победу, которой ещё нет, тратить рано.

***

Ирина повела меня этажом выше. Испытательный сектор Палаты отличался от моей мастерской примерно так же, как заводская лаборатория от кухни человека, который сам себе зашивает порез: светлые стены, ровный белый свет, чистый воздух, сертифицированные стойки, защитные экраны без следов ручной сварки и оборудование, рядом с которым не хотелось первым делом проверять дату выпуска.

Возле дальней стойки стоял мужчина лет пятидесяти. Худощавый, немного выше среднего роста, с короткими седыми волосами и глубокими складками возле рта; тонкие очки в металлической оправе сидели низко на переносице, и он время от времени поправлял их указательным пальцем. Верхней фаланги мизинца на левой руке не было. Старая травма бросалась в глаза ещё и потому, что любой прибор он брал очень аккуратно, заранее выбирая безопасную часть корпуса.

Самойлова передала ему папку и коротко изложила дело: срочная экспертиза по предписанию, двадцать четыре года, профильное образование, допуск первого класса, заявленный признак — Зрение Изъяна.

Селезнёв быстро просмотрел первую страницу, закрыл дело и протянул правую руку.

— Селезнёв Андрей Павлович, эксперт второй категории. — Он коротко пожал мою руку. — Если точного ответа нет, так и говорите. Проверяем способность, а не догадки.

— Подходит. — Я снял куртку и повесил её на спинку свободного стула. — За последние два дня я уже получил достаточно дорогих демонстраций того, чем заканчивается уверенность при неполной картине.

Селезнёв открыл фотографию моей пробитой стены, посмотрел поверх очков на Ирину и без комментариев вернул планшет на стол. Самойлова скрестила руки на груди; уголок её рта едва дрогнул.

— Тогда начнём с того, что сложнее испортить. — Андрей Павлович открыл закрытый ящик.

На резиновую подкладку лёг небольшой цилиндрический стабилизатор размером с кружку. Серый корпус выглядел новым, заводские пломбы стояли на месте, маркировка была учебной.

Условие первого теста было простым: внутри стабилизатора находился один заранее известный скрытый дефект; корпус не открывать, приборы не использовать, назвать только область без попытки угадать причину.

Я прикрыл глаза, собрал Источник и включил Зрение Изъяна. Белые стены посерели, металл стабилизатора потерял обычный блеск, а возле нижнего крепления внутреннего проводника выделилась короткая яркая полоса. На фоне целого устройства неправильным выглядело одно место. Этого хватило.

— Нижняя часть корпуса, ближе к левому креплению проводника. Внутри есть дефект. Без вскрытия или измерений его природу определять не стану. — Я выключил Зрение и убрал руку от образца.

Селезнёв сверил координаты с контрольной записью.

— Совпадение точное. Наличие Зрения Изъяна подтверждено. — Андрей Павлович сразу вернул цилиндр в ящик и закрыл крышку.

Первый этап занял меньше времени, чем проход через охранную рамку. Для второго Андрей Павлович открыл соседнюю стойку с рабочим стабилизатором: две силовые катушки, керамические крепления, накопитель и управляющий блок. На дисплей он вывел температуру, входную мощность и контрольные графики. Дефект снова был известен заранее; Селезнёв должен был поднимать нагрузку, а мне предстояло найти повреждённую область, проследить её поведение и самому остановить испытание, когда новых данных уже не будет.

Стабилизатор ожил с низким ровным гулом. На силовых катушках появилось слабое синее свечение, металлическая рама ответила лёгкой вибрацией. Я снова включил Зрение. Возле правого керамического крепления одной из катушек проступила тонкая яркая линия.

— Правое крепление силовой катушки, нижняя часть. — Я удерживал взгляд на светлой полосе, не выпуская из поля зрения показатели на дисплее. — Дефект небольшой. Трещина, деформация посадки, усталость материала — это уже версии. Пока вижу только область.

Селезнёв поднял мощность. Гул стал глубже, температура поползла вверх, а отметка возле крепления усилилась вместе с нагрузкой. Я переводил внимание между серым изображением стабилизатора и цифрами на дисплее, сверяя светлую отметку с показаниями приборов.

Следующий режим заставил корпус отозваться сухим щелчком. Из-под правой катушки вылетела белая керамическая крошка и ударила в защитное стекло передо мной. На прозрачной панели осталась короткая пыльная полоска. Ирина отступила от стойки на полшага, Селезнёв лишь перенёс ладонь ближе к аварийному сбросу.

Возле управляющего блока появилась вторая слабая неправильность. Первая существовала с начала теста и усиливалась вместе с нагрузкой, вторая возникла только сейчас; на управляющем графике прошла мелкая рябь. Я сообщил последовательность, отдельно оговорив, что связь между двумя областями пока только предполагаю.

Андрей Павлович поднял мощность ещё на деление. Рама завибрировала, катушка нагрелась, первая светлая полоса вспыхнула ярче, а вторая отозвалась следом. Между силовой катушкой и внутренним экраном проскочила тонкая синяя дуга, гул надавил на уши.

Источник уходил быстро. Последние два дня не дали резерву восстановиться полностью; в висках запульсировала тупая боль, во рту появился металлический вкус, пальцы задрожали. Рябь управляющего сигнала уже была видна на дисплее, внутри корпуса снова хрустнула керамика. Селезнёв ждал моего решения.

В прошлый раз я продолжал смотреть в надежде получить ещё один ответ, и это закончилось дырой в стене. Здесь следующая ступень уже ничего не добавляла к проверке Зрения — только давала образцу шанс развалиться под током.

— Отключайте, Андрей Павлович! — крикнул я сквозь гул и показал на рябь управляющего графика. — Данных достаточно!

Селезнёв ударил ладонью по аварийному сбросу. Голубое свечение на катушках оборвалось. Накопитель с низким воем начал отдавать остаток в ловушку, синяя дуга свернулась в короткую искру и исчезла. Металлическая рама ещё несколько секунд дрожала, потом затихла. Я выключил Зрение и упёрся ладонями в край стола. Белый свет лаборатории резанул по глазам; я переждал остаточную дрожь.

— Почему остановили? — Селезнёв не отходил от стойки, пока цифры на дисплее возвращались к нулю.

— Первичный дефект уже усиливался с нагрузкой и физически разрушал крепление. Вторая область появилась позже, а отклонение в управляющем канале теперь видно обычным прибором. Следующая ступень покажет больше о том, как сломается образец, чем о моём даре. — Я разжал дрожащие пальцы. — И Источник просел. Дальше точность наблюдения начнёт падать.

Селезнёв посмотрел на мою руку, затем на затихающий график и больше нагрузку не возвращал.

— Пробитая стена хорошо преподаёт. — Ирина оттолкнулась плечом от стены и подошла ближе к защитному экрану.

— Практическая часть была дорогой, зато запоминающейся. — Я провёл ладонью по лицу и сел на край стула.

Селезнёв дождался полного спада заряда, отсоединил силовой кабель и открыл прозрачную сервисную секцию. Под правой катушкой показалось керамическое седло. Возле нижнего крепёжного отверстия тянулась тонкая трещина, частично скрытая металлической шайбой. От неё уже откололся маленький белый край — тот самый кусок, который ударил в защитное стекло. Андрей Павлович провёл тонким щупом вдоль трещины, затем перевёл инструмент на соседний управляющий контакт. При нагреве катушка расширялась, посадка менялась, контакт уходил из нормального положения. Вторая область действительно возникала следом за первой.

Я посмотрел на трещину и выдохнул. Зрение показало повреждённые места; порядок событий, графики и обычная техника дали всё остальное. Селезнёв просмотрел запись испытания, открыл форму заключения и через несколько минут повернул планшет ко мне.

ЗРЕНИЕ ИЗЪЯНА.

НАСЛЕДСТВЕННЫЙ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ ПРИЗНАК.

ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ПРИМЕНИМОСТЬ — ВЫСОКАЯ.

Я прочитал последнюю строку дважды. До сегодняшнего дня Зрение было семейной особенностью и моим рабочим преимуществом. Теперь Империя официально признала его профессионально ценным. Источник от этого сильнее не стал, но удовольствие строка всё равно доставляла.

Селезнёв отправил подписанное заключение в мой профиль.

— Сегодня государство впервые сообщило мне что-то приятное официальным документом. — Я забрал бумажную копию и ещё раз посмотрел на слово «высокая». — Надеюсь, на этом подарки не закончились.

— С вашим делом я бы осторожнее формулировал желания. — Селезнёв убрал контрольный образец.

— Особенно перед финансовой частью. — Ирина уже открыла моё дело на планшете и направилась к двери.

Слова «финансовая часть» вернули реальности привычные свойства. Через десять минут я снова сидел напротив Самойловой этажом ниже. Подписанный документ уже появился в профиле. Ирина отметила замену стандартной практики специальной процедурой, открыла ближайшие окна комиссии и вывела платёжную форму.

15 000 ₽.

Я проверил счёт. После утреннего платежа по долгу свободных денег оставалось немного. Государство собиралось забрать большую часть за следующий шаг.

Баланс: 9 000 ₽.

Оплата прошла, заявление ушло на ближайшее доступное окно. После официального подтверждения Зрения пятый пункт предписания перешёл в действующую квалификационную процедуру: обратный отсчёт исчез, но запрет на работы второго и третьего класса оставался до экзамена.

— Плата за право доказать, что я умею работать. Очень государственная цена. — Я убрал телефон в карман и поднялся.

— Финансовые дефекты ваш родовой дар пока не сертифицировал. — Самойлова закрыла дело и проводила меня к двери кабинета.

К одиннадцати утра я вышел из Палаты с официальным заключением, открытым окном внеочередного экзамена и заметно полегчавшим счётом. На улице дождь уже закончился. Мокрый камень отражал рекламные вывески и голубые линии городских контуров, машины шли по проспекту плотным потоком, а на крыше соседнего здания двое техников меняли повреждённый узел защитной системы. После испытания за глазами сохранялась тяжесть, поэтому я даже не пытался включать Зрение.

***

В трамвае напротив сидел мужчина в форме крупного сервисного центра: чистая куртка, фирменный планшет, нормальный инструментальный кейс. Над его плечом рекламная панель как по заказу показала вакансию городской маготехнической компании.

СТАБИЛЬНАЯ ЗАРПЛАТА. СЕРТИФИЦИРОВАННОЕ ОБОРУДОВАНИЕ. СТРАХОВКА. ОБУЧЕНИЕ.

Я открыл объявление на телефоне. Сумма выглядела серьёзно. Стенд предоставляла компания. Расходники — тоже. Лицензированный старший мастер закрывал часть требований по практике. После смены можно было уйти домой и позволить чужому человеку следить за сроком обслуживания огнетушителя. Я дочитал условия до конца, свернул объявление и убрал телефон. Рациональный вариант существовал и выглядел вполне прилично. Именно поэтому раздражал.

Возле двери мастерской меня ждала ещё одна оценка происходящего. Под государственной надписью «ПРИЁМ ЗАКАЗОВ II–III КЛАССА ВРЕМЕННО ПРИОСТАНОВЛЕН» кто-то написал карандашом:

«А КОГДА ОТКРОЕТЕСЬ?»

Я провёл большим пальцем по надписи, но стирать не стал. Внутри пахло металлом и кирпичной пылью. Стальной лист над стендом держался, государственная метка на отключённом блоке горела янтарным. Я убрал бумажную копию в ящик верстака и оглядел мастерскую. Долг впервые за долгое время перестал выглядеть стеной без края, а работы второго и третьего класса по-прежнему были закрыты.

Глава 7

До обеда мастерская успела окончательно вернуть себе привычный вид: металлический щит держался над бывшей пробоиной, отключённый стенд молчал под янтарной государственной меткой, новый огнетушитель краснел возле двери, а на верстаке лежала бумажная копия заключения Палаты, которую я уже дважды убирал в ящик и дважды доставал обратно. Строка «ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ПРИМЕНИМОСТЬ — ВЫСОКАЯ» продолжала нравиться мне сильнее остальных государственных формулировок. Банковское приложение нравилось меньше. После оплаты экзамена на счёте осталось девять тысяч рублей, долг сократился до восьмидесяти четырёх тысяч, а работы второго и третьего класса государство по-прежнему считало слишком опасным способом пополнения первой цифры.

Я прикрепил заключение к делу, закрыл ящик и занялся тем, что лицензия первого класса ещё позволяла делать без риска познакомиться с Самойловой второй раз за сутки. На нижней полке ждали два простых заказа: треснувший бытовой нагреватель и дверной амулет, который после сырой недели начал считать хозяина посторонним через раз. Оба вместе тянули тысяч на шесть, зато требовали нескольких часов, а мой Источник после испытания в Палате всё ещё отзывался тяжестью за глазами. Я успел разобрать корпус нагревателя и найти окислившийся контакт, когда телефон на верстаке завибрировал. Номер был московский, незнакомый.

— Никита Сергеевич? — Мужской голос звучал низко и немного глухо, словно говоривший по привычке старался перекрыть шум работающего оборудования.

Я узнал голос сразу и ответил:

— Матвей Аркадьевич? С нового номера звоните?

— Пришлось. У меня к вам срочная работа.

Я отложил отвёртку и посмотрел на разобранный нагреватель:

— Если она второго или третьего класса, у меня на двери висит свежее мнение государства по этому поводу.

— Мне ваша отвёртка не нужна. Нужны глаза. Точнее, ваше Зрение. — В трубке на несколько секунд стало тихо, затем Корсаков продолжил уже без вступлений. — Через три часа возможность закроется. Есть старый промышленный корпус. Законный доступ действует до шестнадцати ноль-ноль. Внутри спрятана архивная пластина. Мне нужно, чтобы вы нашли её, забрали и привезли мне.

Я отодвинулся от верстака и выпрямился:

— Вы хотите нанять мастера искать тайник по телефону?

— Хочу нанять человека, способного увидеть чужой предмет внутри старой маготехнической конструкции, не разбирая половину здания. За выезд и диагностику сорок тысяч. Если привезёте пластину — ещё двадцать.

Шестьдесят тысяч заставили нагреватель на верстаке временно потерять часть привлекательности. Я всё же уточнил:

— Почему сами не едете?

В трубке возникла короткая пауза, после которой Корсаков ответил тем же деловым тоном:

— Потому что последние два дня мной слишком интересуются люди, которых я не приглашал. Если я появлюсь возле этого корпуса, они поймут, что именно там ищу. Ваше лицо им пока ничего не говорит. Сразу обозначу границу: работа законная, доступ оформлен на моё имя с правом привлечь специалиста. Но если внутри увидите посторонних или почувствуете, что ситуация вам не нравится, разворачивайтесь. Пластина дешевле вашей жизни.

Я провёл пальцем по краю государственной бумаги:

— Что за пластина?

— Чёрный камень размером с ладонь, сантиметр толщиной, серебряный кант. Старый информационный носитель. Активного контура в нём быть не должно. Последний раз его видели двенадцать лет назад. — Корсаков ненадолго замолчал. — Точное место я пришлю вместе со схемой. Есть запись прежнего владельца: «сорок седьмая стойка, ищи чужое внутри родного».

Я покрутил отвёртку между пальцами:

— Очень удобная инструкция.

— Мой учитель любил, чтобы люди вспоминали его недобрым словом даже после смерти.

После вчерашней стены и сегодняшнего испытания советы вовремя останавливаться начинали складываться в отдельную образовательную программу. Я задержал взгляд на банковском приложении, лежавшем экраном вниз возле лампы:

— Допустим, я согласился. Как попаду внутрь?

— Через десять минут получите временный пропуск и доверенность. Ещё через двадцать за вами заедет мой человек. Он довезёт до места, внутрь не пойдёт и будет ждать у западного выезда. Его зовут Семён Ильич. Высокий, седая борода, левая бровь белая после ожога. С другим не садитесь.

Я постучал пальцем по верстаку:

— Формулировка звучит очень обнадёживающе.

— Обнадёживать я вас не нанимал. — В голосе Корсакова впервые появилась сухая усмешка. — И ещё, Никита Сергеевич. Моё имя внутри без необходимости не называйте. Если кто-то начнёт задавать вопросы о пластине, уходите.

Я посмотрел на часы. Было двенадцать двадцать семь. Нагреватель мог подождать, дверной амулет тоже, а шестьдесят тысяч переводили мой баланс из состояния «девять» в область, где банковское приложение снова можно было открывать без раздражения.

— Хорошо. Но если выяснится, что «мной интересуются» означает что-то более содержательное, цена изменится.

— Справедливо. Документы сейчас придут. — После короткой паузы Корсаков отключился.

Через минуту телефон получил пакет файлов. Доверенность выглядела настоящей, цифровая подпись проверялась через государственный сервис, доступ открывался на старый промышленный участок в восточной части города. Отдельным файлом лежала схема двухэтажного корпуса с красной отметкой возле испытательного блока. На последней странице была фотография нужного предмета: матовая чёрная пластина с серебряным кантом и небольшим углублением в одном углу. Никаких гербов, боевых меток или предупреждений. С виду вещь стоила меньше половины моего нового огнетушителя.

Я убрал в кофр тестер, полевой маркер, пару датчиков, тонкий монтажный инструмент и маленький изолированный контейнер. После вчерашнего знакомства с государственными требованиями хотелось взять ещё каску, медицинский комплект и человека, который заранее подпишет акт о том, что я предупреждал всех о последствиях. В итоге ограничился аптечкой из нижнего шкафа и отправил Пашке короткое сообщение, что уехал по заказу и вернусь позже.

Семён Ильич приехал через двадцать три минуты на тёмно-зелёном универсале лет пятнадцати. Он оказался действительно высоким, широкоплечим мужчиной немного за пятьдесят, с длинной седой бородой, тяжёлым подбородком и совершенно белой левой бровью над тёмным глазом; правая оставалась обычной, густой и серой. На нём была потёртая коричневая куртка с усиленными локтями, а на правой кисти не хватало кончика безымянного пальца. Водитель вышел, открыл багажник и молча дождался, пока я сверю номер машины с сообщением Корсакова. Внутри стояли два закреплённых инструментальных шкафа, автономный диагностический блок, переносная защитная секция и аккуратные коробки с расходниками. Машина оказалась мастерской, которой кто-то случайно разрешил ездить по городу.

— Теперь понимаю, куда ушла разница между автомобилем и его содержимым. — Я поставил свой кофр рядом с оборудованием.

Семён Ильич закрыл багажник и пригладил седую бороду:

— Матвей Аркадьевич считает, что машина возит, а инструмент кормит. Я двадцать лет слышу эту фразу каждый раз, когда предлагаю поменять ржавое ведро.

— После моего банковского приложения философия кажется разумной.

— Значит, Матвей Аркадьевич не зря вам позвонил. — Семён Ильич сел за руль и подождал, пока я устроюсь рядом. — Внутрь я вас не сопровождаю. Корсаков сказал ждать у западных ворот. Если через час не появитесь и не ответите на звонок, сначала звоню ему, потом полиции.

— А если я выйду через восточные?

Семён Ильич завёл двигатель и ответил:

— Будете иметь прекрасную возможность пройти вокруг забора пешком.

Ехали мы около получаса. Центр остался позади, фасады становились ниже, между жилыми кварталами начали появляться старые производственные корпуса, склады и технические дворы. Городская магическая сеть здесь выглядела грубее: вместо тонких декоративных линий по фасадам тянулись толстые защитные кабели, над воротами висели крупные узлы подавления, возле грузовых площадок стояли силовые опоры с потемневшими керамическими изоляторами. Семён Ильич почти всю дорогу молчал и только один раз ответил на мой вопрос о Корсакове: знакомы они больше двадцати лет, Матвей Аркадьевич хороший мастер и отвратительно умеет оставлять чужие дела в покое.

— Он сказал, что последние два дня за ним ходят какие-то люди. — Я смотрел на серые стены промзоны за окном. — Это обычная часть его работы?

— Обычной она была лет пятнадцать назад. — Семён Ильич перестроился перед грузовым фургоном и постучал пальцами по рулю. — Сейчас он стал старше и вроде бы умнее. Сегодняшний заказ заставляет сомневаться во второй части.

На этом Семён Ильич снова замолчал и больше ничего не добавил.

Старый промышленный двор прятался за бетонной стеной. Ворота открывались вручную; возле будки сидел пожилой мужчина в ярко-жёлтом жилете поверх шерстяного свитера. Охраннику было далеко за шестьдесят, длинные белые усы опускались почти до уголков рта, нос покраснел от холода, а на левой щеке темнело крупное родимое пятно. Огромный металлический термос он держал обеими руками, словно тот составлял главную ценность всего поста. Семён Ильич остановил машину перед шлагбаумом, я показал электронные документы, и охранник несколько минут сверял подписи на старом планшете.

— До четырёх вывозите своё и на выход. Электричество в дальнем корпусе отключено, городской контур работает только по периметру. — Охранник вернул мне телефон через открытое окно будки и кивнул в сторону серого двухэтажного здания. — Внутри после дождя течёт с крыши, под ногами смотрите.

Я убрал телефон в карман:

— Кто-нибудь ещё сегодня заходил?

Охранник нахмурился и посмотрел в сторону дальних зданий:

— Двое утром от нового хозяина. Сказали, осмотр перед приёмкой. Машина потом уехала. Самих не видел, чтобы выходили, но там второй выезд через грузовой двор. — Он отпил из термоса и пожал плечами. — Если встретите, сами разбирайтесь. У меня в договоре героизм отдельно не оплачен.

Я задержал руку на дверной ручке:

— А запомнили, как они выглядели?

— Один маленький, лысый. Второй длинный, в серой куртке. Бумаги были нормальные. — Охранник снова поднял термос. — Я людей по росту запоминаю, печати — по цвету.

Семён Ильич ничего не сказал, пока мы не проехали шлагбаум, а потом повернул ко мне голову:

— Корсаков всё-таки предупреждал о посторонних.

— Предупреждал уходить, если мне что-то не понравится.

Семён Ильич посмотрел на серый корпус впереди:

— А сейчас уже не нравится?

Я тоже посмотрел на здание. Серые стены, тёмные окна, пустая погрузочная рампа. Машин рядом не было.

— Пока мне не нравится только совпадение.

Семён Ильич остановил универсал возле бокового входа и заглушил двигатель:

— Я объеду к западным воротам. Если внутри действительно те двое, не проверяйте, насколько они заинтересованы. Выйти с пустыми руками дешевле.

— Сегодня все вокруг решили преподавать мне осторожность.

— Значит, материал плохо усваивается. — Семён Ильич дождался, пока я заберу кофр, и снова завёл машину.

***

Внутри старого корпуса пахло сырой пылью, маслом и холодным металлом. Свет через высокие окна ложился на пол длинными серыми полосами. Под потолком тянулись рельсы мостового крана, вдоль стен стояли пустые стеллажи, местами сохранились выцветшие предупреждающие знаки. Большая часть оборудования давно исчезла, однако тяжёлые основания станков и несколько встроенных диагностических стоек остались на месте — слишком дорогие для демонтажа или слишком бесполезные для продажи.

Я открыл схему Корсакова на телефоне и пошёл вдоль главного прохода. Испытательный блок находился за второй внутренней стеной. По дороге пришлось дважды обходить лужи под протекающей крышей и один раз перелезать через пустой кабельный короб. Следов людей сначала не было, но возле первой колонны я заметил прямоугольное пятно в слое пыли. Кто-то недавно проводил ладонью по металлу. На полу блестела маленькая серебристая стружка, рядом темнел влажный отпечаток подошвы. Я остановился и прислушался. Корпус отвечал только редкими каплями воды и гулом далёкого городского контура за стеной.

Двое от нового хозяина явно интересовались старым оборудованием больше, чем требовал обычный осмотр перед приёмкой. Уходить прямо сейчас означало сохранить все части тела в исходном количестве и потерять шестьдесят тысяч. Я решил хотя бы дойти до испытательного блока и посмотреть, была ли пластина ещё на месте.

Стальная дверь открылась с усилием. За ней находилась длинная комната с рядом массивных рам, старой защитной стеной и остатками измерительного оборудования. Под потолком висели погасшие плафоны, на полу лежали кабели в проржавевших коробах. В дальнем углу сохранился стол, возле него стоял высокий серый шкаф со снятыми дверцами. На схеме Корсакова третья рама была отмечена красным.

Я поставил кофр на сухой участок пола, подошёл к стойке сорок семь и сначала осмотрел её обычным способом. Толстый серый металл, несколько закрытых сервисных крышек, старые гнёзда датчиков, внутри — остатки пустых каналов. Следы обслуживания на болтах различались по возрасту, свежего вскрытия возле основной панели не было. В сообщении Корсакова оставалась только фраза его учителя: «Ищи чужое внутри родного».

Источник после Палаты восстановился лишь частично. Я собрал силу и включил Зрение. Мир вокруг потускнел. Стальная рама стала тяжёлой серой конструкцией, в которой старые повреждения проступили бледными пятнами: коррозия у пола, микротрещина возле верхнего крепления, несколько заменённых участков. Я медленно провёл взглядом по левой колонне. На высоте груди внутри родной структуры появилась неправильность совершенно другого характера — ровный тёмный прямоугольник, вокруг которого шли четыре слабые светлые линии. Металл колонны выглядел целым, зато внутренний рисунок словно огибал чужой предмет.

Я отпустил Зрение, когда виски начали ныть, и приложил ладонь к металлу примерно в двадцати сантиметрах ниже старого сервисного окна. Обычный тестер видел сплошную стенку. Зрение показывало, что за ней лежало что-то, чего в конструкции быть не должно.

— Нашёл, Матвей Аркадьевич. Теперь бы понять, как ваш учитель туда залез. — Собственный голос в пустой комнате прозвучал громче, чем хотелось.

Ответа в пустом помещении, разумеется, не последовало. Я осмотрел швы и заметил возле нижней крышки старый участок краски с двумя едва заметными провалами. Под ней обнаружились механические защёлки. Тонкий ключ вошёл в первый паз, потом во второй, и узкая часть облицовки отошла вместе с внутренним коробом, открывая неглубокий канал. Внутри лежал плоский чёрный предмет.

Пластина была чуть меньше моей ладони, матовая, с тонким серебряным кантом и небольшим углублением в одном углу. Фотография совпадала. За двенадцать лет пыль добралась даже сюда, но поверхность оставалась целой. Я уже потянулся за изолированной салфеткой, когда из коридора донёсся негромкий металлический щелчок. Рука замерла над открытым каналом. Звук повторился ближе: кто-то задел дверную защёлку и сразу отпустил её, стараясь войти тише.

Я выключил маленькую рабочую лампу, достал телефон и быстро отправил Семёну Ильичу короткое сообщение: «ГОСТИ». Ответ пришёл через несколько секунд: «ЖДУ У ЗАПАДНЫХ. ПРИ НЕОБХОДИМОСТИ ЗВОНЮ 112». Оставить пластину означало, что через минуту её заберут люди, которые уже искали стойку. Я завернул чёрный камень в салфетку, положил в изолированный отсек кофра и защёлкнул крышку.

В дверях появился невысокий плотный мужчина лет сорока, с гладко выбритой головой, тяжёлыми надбровными дугами и тонким белым шрамом, пересекавшим верхнюю губу. На тёмной непромокаемой куртке возле воротника блестела маленькая серебряная застёжка с гербовым рисунком; я не успел разобрать детали, но такие служебные знаки носили люди дворянских Домов. За его плечом стоял второй мужчина — высокий, худой, с песочными волосами, узким лицом и заметной хромотой на правую ногу. Правая щека у него нервно подёргивалась, а длинные пальцы всё время держались возле края куртки. Описание охранника оказалось достаточно точным.

Человек со шрамом посмотрел на открытую стойку, потом на мой кофр:

— Корсаков всё-таки нашёл человека.

Я удержал руки на виду:

— А вы, видимо, те самые специалисты по приёмке недвижимости.

— Оставьте пластину, господин Воронов. — Лысый говорил спокойно, словно мы обсуждали неправильную парковку. — Матвей Аркадьевич получит возможность считать сегодняшний день удачным, а вы вернётесь в свою мастерскую.

То, что он знал моё имя, понравилось мне ещё меньше двух чужих людей в пустом корпусе.

— Странно. В доверенности вы не указаны.

— Документы сейчас имеют второстепенное значение.

Высокий за его спиной сдвинул куртку. Под тканью блеснула рукоять пистолета. Я посмотрел на оружие, затем снова на человека со шрамом:

— Вот эта аргументация обычно плохо проходит государственную регистрацию.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся:

— Вы моложе, чем я ожидал. Поэтому повторю один раз. Оставьте кофр.

Я чуть крепче сжал ручку кофра:

— А если я всё-таки откажусь?

— Тогда сегодня вы заработаете меньше, чем рассчитывали.

Высокий уже доставал оружие. Первый выстрел ударил в металлическую стойку рядом с моим плечом, искры брызнули по стене, а грохот тяжело прокатился под высоким потолком. Я схватил кофр и рванул вбок за ближайшую испытательную раму. Второй выстрел прошёл выше и разбил остатки старого стеклянного индикатора.

— Вы совсем охренели?! — крикнул я из-за металлического основания.

— Кофр оставьте и выходите! — Голос лысого впервые потерял спокойствие. — Последний шанс!

До северной двери оставалось метров двенадцать по открытому проходу. Между рамами стояла старая грузовая тележка с двумя тяжёлыми металлическими ящиками. Силы после Палаты было немного, зато для короткого толчка хватало. Я собрал Источник и ударил импульсом в бок тележки. Она дёрнулась, колёса заскрипели и покатились поперёк прохода. Высокий стрелок отступил, чтобы металлический угол не встретился с его коленями. Этого хватило. Я выскочил из укрытия и побежал к северной двери.

— Маг! — крикнул кто-то за спиной, и теперь они точно знали, с кем имеют дело.

В коридор я влетел раньше следующего выстрела, но там меня уже ждали. Навстречу от бокового прохода шёл третий мужчина, лет тридцати пяти, высокий и очень худой, с чёрными волосами и широкой белой прядью над левым виском. На правой щеке темнел круглый след старого ожога, обе кисти закрывали тонкие серые перчатки с серебряными линиями по пальцам, а двигался он спокойно и ровно, будто чужая стрельба за стеной относилась к обычному рабочему шуму. Оружия у него не было. Голубоватое свечение собиралось вокруг правой ладони и становилось ярче с каждым шагом. Сомнений в его профессии не осталось: передо мной стоял боевой маг.

— Поставьте кофр. — Человек с белой прядью остановился посреди коридора и слегка согнул пальцы. — Вторая попытка закончится хуже.

Я оглянулся. Из испытательной комнаты уже доносились шаги. Впереди оставалось метров десять до бокового прохода. Маг между мной и выходом выглядел так, будто мог потратить весь мой запас Источника за время одного вдоха.

— Сегодня все хотят мой кофр. Очень удачная модель. — Я медленно поставил его на пол.

Человек с белой прядью чуть расслабил правую руку, и я ударил коротким импульсом в старый красный огнетушитель на стене. Баллон сорвался с крепления и полетел поперёк коридора. Маг развернул ладонь. Голубая плоскость вспыхнула перед ним, огнетушитель ударился в защиту и отскочил, но на долю секунды закрыл обзор. Я снова схватил кофр и рванул в боковой проход.

За спиной хлопнуло. Воздушная волна ударила в правое плечо и бросила меня на стену. Боль прошла через старый синяк от «Витязя» настолько ярко, что рука разжалась сама. Кофр упал на бетон, проскользил несколько метров и ударился в порог. Я удержался на ногах только потому, что успел упереться ладонью в стену. В ушах зазвенело, Источник внутри будто вычерпали ковшом. Когда человек с белой прядью появился за углом, я уже поднимал кофр левой рукой и снова побежал.

***

Боковой проход выводил в старую грузовую галерею. Справа тянулся ряд закрытых ворот, слева шли окна под самым потолком. Вдоль стены лежали деревянные поддоны, ржавые направляющие и пустые кабельные катушки. Впереди светился зелёный аварийный указатель, обещавший лестницу на нижний уровень.

Шаги за спиной держались ровно. Боевой маг не торопился. Ему хватало понимания, что я слабее и уже потратил часть резерва. Я свернул за металлическую перегородку. Голубой импульс ударил в её край, лист выгнуло внутрь, крепления с сухим треском вырвало из бетона. Волна прошла через металл и толкнула меня в бок. Я выдохнул сквозь зубы и продолжил двигаться.

На стене впереди висела старая схема аварийных секций. Красная линия показывала противопожарный шлюз через двадцать метров. Под потолком над проходом я увидел тяжёлую стальную створку, поднятую в короб. Механический рычаг аварийного сброса находился у стены, а рядом с ним висела табличка:

ПРИВОД НЕИСПРАВЕН. РУЧНОЙ СБРОС ЗАБЛОКИРОВАН.

Государство иногда умело сообщать новости очень вовремя. Я остановился за бетонной колонной и включил Зрение. Серый мир вспыхнул множеством старых дефектов. Створка держалась, направляющие заросли грязью, контур давно умер. В механическом фиксаторе над рычагом горела яркая трещина. Деталь износилась и удерживала вес на последнем целом участке. Зрение показало место, а решение пришлось искать самому.

Я выключил дар, схватил длинную металлическую трубу возле стены и вставил её между рычагом и корпусом.

— Воронов! — Голос человека с белой прядью донёсся из-за перегородки. — Выход отсюда один. Оставьте вещь и закончите это нормально.

— После выстрелов и магии ваше понимание нормы вызывает вопросы. — Я навалился на трубу левой рукой.

Рычаг не двигался. Треснувший фиксатор держал. Маг вышел из-за угла, голубой свет снова собирался на его ладони. Я поставил ногу на основание трубы и дёрнул всем весом. Металл внутри корпуса хрустнул. Рычаг ушёл вниз на несколько сантиметров, но створка осталась наверху. Человек с белой прядью поднял руку:

— Последний раз. Кофр на пол.

— Уже ставил. Не помогло. — Я перехватил трубу ниже и ударил ею по корпусу фиксатора.

Трещина, которую показало Зрение, раскрылась. Внутри механизма что-то лопнуло, над головой раздался тяжёлый металлический удар, и стальная противопожарная створка рухнула вниз. Маг успел отступить. Голубой импульс сорвался с его руки одновременно с падением шлюза и ударил в толстый лист с другой стороны. Металл вспыхнул белым пятном, выгнулся к моей стороне и остановился в направляющих. По галерее прокатился грохот.

Я выдернул трубу и отступил. В створку ударили ещё раз, по поверхности прошла широкая вмятина. Долго она не продержится, зато лестница уже была рядом, поэтому я развернулся и побежал вниз.

На нижнем уровне пахло водой и старой краской. Узкий коридор выводил к погрузочному двору, где через разбитые окна виднелся тёмно-зелёный универсал. Семён Ильич стоял возле западного выхода и уже держал телефон у уха. Я достал свой и увидел его сообщение: «ПОЛИЦИЮ ВЫЗЫВАЮ. ВЫХОДИТЕ». Сзади грохнула противопожарная створка; новый удар начал рвать направляющую.

У западного выхода дверь оказалась заперта цепью снаружи. Через мутное стекло я видел Семёна Ильича в двадцати метрах.

— Никита! — Его голос донёсся через стекло. — Справа аварийный замок!

Я нашёл красный короб возле рамы. Крышка была разбита, внутри торчал механический трос. Я потянул его, но механизм не поддался:

— Заклинило! — крикнул я и дёрнул трос ещё раз.

Семён Ильич выругался снаружи и побежал к багажнику. За моей спиной в дальнем конце коридора появился высокий стрелок с песочными волосами. Хромал он сильнее, чем раньше, зато пистолет держал вполне уверенно. Я отступил за бетонный выступ. Первая пуля ударила в дверную раму, вторая прошила мутное стекло, и оно покрылось сеткой белых трещин. Семён Ильич тем временем поднял из багажника короткий монтажный лом и ударил им по внешней цепи.

— Ещё раз! — крикнул я из-за стены.

Он ударил снова. Цепь натянулась, одно звено раскрылось и слетело с проушины. Я дёрнул дверь на себя, и она открылась сантиметров на двадцать. Третий выстрел прошёл через разбитое стекло. Что-то горячее полоснуло по левому боку. Я втиснулся в щель, вывалился наружу и захлопнул дверь за собой.

— В машину! — Семён Ильич уже бежал к водительскому месту.

Я бросил кофр на заднее сиденье и сел рядом. Универсал рванул с места прежде, чем дверь успела закрыться полностью. Из разбитого выхода появился стрелок и поднял пистолет, но Семён Ильич резко свернул за бетонную стену. Первый выстрел ударил где-то по кузову сзади, второй ушёл в ограждение.

Мы проскочили грузовой двор и вылетели к основным воротам. Охранник уже стоял возле будки без термоса. В одной руке он держал телефон, второй отчаянно махал нам проезжать. Шлагбаум был поднят.

— Я полицию вызвал! — крикнул он вслед, когда машина прошла ворота.

Семён Ильич вывернул на дорогу и только через два квартала сбросил скорость. Несколько секунд мы оба молчали. Я провёл ладонью по левому боку и увидел на пальцах кровь.

— Пуля? — Семён Ильич резко посмотрел на меня и сразу вернул взгляд дороге.

— Похоже, задело осколком или краем. Куртка цела сбоку, рубашка хуже.

— В бардачке аптечка. — Он крепче сжал руль, и его белая бровь поднялась выше обычной. — Если Корсаков сейчас скажет, что этого не ожидал, я лично проверю на нём крепость диагностического шкафа.

Я достал аптечку и осторожно приподнял край рубашки. По коже тянулась длинная неглубокая борозда, из которой медленно выступала кровь. Пуля прошла рядом или кусок дверной рамы решил поучаствовать. Я обработал повреждение, наложил широкую пластырную повязку и откинулся на сиденье.

— Там был боевой маг. — Я застегнул аптечку и посмотрел назад. Преследования не было. — С белой прядью над левым виском, ожог на правой щеке. Работал уверенно.

На ближайшем светофоре Семён Ильич достал телефон и включил громкую связь. Корсаков ответил после первого гудка:

— Вышли? — Голос Матвея Аркадьевича прозвучал в салоне заметно напряжённее, чем во время первого разговора.

— Вышли. — Семён Ильич посмотрел на кровь на моей рубашке. — Воронова задело. В корпусе трое, минимум один маг, двое с оружием. Полицию уже вызвали.

Несколько секунд в динамике держалась тишина, после чего Корсаков спросил:

— Пластина у вас осталась?

Я достал кофр с заднего сиденья, открыл боковой отсек и увидел чёрный камень на месте:

— Если после этого вопроса вы скажете, что всё прошло по плану, цена вырастет ещё раз.

Матвей Аркадьевич медленно выдохнул и ответил:

— Везите её ко мне. И да, цена выросла.

— Вот теперь разговор становится профессиональным.

Корсаков отключился. Семён Ильич покосился на меня:

— Он действительно становится умнее с возрастом.

— Только происходит это довольно медленно. — Я закрыл кофр и вернул его на заднее сиденье.

— Другого мастера у меня всё равно нет. — Семён Ильич снова посмотрел на дорогу.

***

Мастерская Корсакова занимала первый этаж старого кирпичного здания возле трамвайного депо. Снаружи над дверью висела простая тёмная вывеска «КОРСАКОВ. МАГОТЕХНИКА И ДИАГНОСТИКА», зато внутри разница с моим полуподвалом чувствовалась уже на втором шаге. Потолок был высоким, свет ровным, вдоль стены стояли два сертифицированных стенда, а инструменты висели на панелях так аккуратно, что даже отвёртки выглядели дисциплинированнее моих. В глубине располагалась отдельная диагностическая комната за стеклянной перегородкой.

Матвей Аркадьевич встретил нас возле входа. Ему было немного за пятьдесят: высокий, крепкий, с короткими седыми волосами, густыми тёмными бровями и носом, который когда-то явно встречался с чем-то твёрдым. На правом запястье светлела широкая полоса старого ожога, ещё три тонких белых шрама уходили выше по предплечью. На левом ухе сидело маленькое бронзовое устройство размером с ноготь — старый компенсатор слуха. Тёмно-синяя рабочая куртка без фирменных знаков была расстёгнута поверх серой рубашки, рукава которой он закатал до локтей. Корсаков первым делом посмотрел на мою окровавленную рубашку, затем перевёл взгляд на кофр:

— Сначала рана. Пластина двенадцать лет ждала, ещё десять минут переживёт.

— Приятно узнать, что моя оценочная стоимость всё-таки выше куска камня.

— После сегодняшнего счёта — значительно. — Корсаков указал Семёну Ильичу на медицинский шкаф. — Посади его.

— Сам сяду. Сегодня мной уже достаточно командовали. — Я дошёл до ближайшего стула и поставил кофр рядом.

Корсаков снял повязку, осмотрел борозду на боку и после короткой проверки признал, что пуля меня действительно только задела. Рану он промыл, закрыл свежей пластырной полосой и заставил несколько раз глубоко вдохнуть, проверяя рёбра. Магический удар оставил на правом плече большой болезненный участок, но кости выдержали.

— Теперь можно про работу. — Я натянул рубашку обратно. — Вы знали, что там будут люди?

Матвей Аркадьевич прислонился бедром к краю стола:

— Я знал, что последние два дня за мной наблюдают. Вчера двое спрашивали в архиве о документах моего учителя. Сегодня утром возле мастерской стояла одна и та же машина два часа. Я решил, что если сам не появлюсь у склада, интерес останется при мне.

— А они уже были внутри.

— Да. Эту часть я оценил плохо. — Корсаков провёл большим пальцем по старому ожогу на запястье.

Семён Ильич хмыкнул у него за спиной:

— Очень профессиональное название для слова «облажался».

— Ты водитель или литературный редактор?

— Сегодня ещё и спасатель двери. Ставка растёт.

Я посмотрел на Корсакова и продолжил:

— Человек со шрамом сказал, что вы всё-таки нашли человека. Они знали, зачем вы туда полезли.

— Значит, информация ушла раньше, чем я думал. — Лицо Матвея Аркадьевича стало жёстче. — Показывайте пластину.

Я открыл кофр и достал чёрный камень через салфетку. Корсаков замер на несколько секунд, потом взял пластину обеими руками и провёл пальцем по серебряному канту:

— Она. Двенадцать лет. — Голос у него стал заметно тише.

На стене за ним висела старая фотография троих молодых людей возле огромной испытательной установки. Корсакова я узнавал по тому же сломанному носу, хотя на снимке его густые волосы ещё оставались тёмными. Слева стоял низкий широкоплечий парень с круглым лицом и огромными защитными очками, а в центре — сухой мужчина лет сорока с зачёсанными назад светлыми волосами, узкими скулами и длинными пальцами. Именно он держал в руках плоский предмет, похожий на найденную пластину.

— Ваш учитель? — Я кивнул на старую фотографию за его спиной.

Матвей Аркадьевич проследил за моим взглядом:

— Сергей Григорьевич Ланской. Фотография за два года до закрытия того цеха. Пластину он спрятал перед тем, как архив мастерской начали изымать по суду. Я получил его старые записи только месяц назад.

— Что на ней такого, ради чего один младший Дом готов стрелять в человека посреди промышленного корпуса?

Корсаков посмотрел на меня внимательнее:

— Гербовый знак на них увидели?

— На застёжке у лысого. Гербовый. Дом не узнал.

— И хорошо. Пока имя вам ничего полезного не даст. — Матвей Аркадьевич взял пластину и направился к стеклянной диагностической комнате. — Зато теперь вы заслужили объяснение.

На столе стояла низкая считывающая рамка с четырьмя серебряными держателями. Корсаков уложил чёрную пластину между ними, подключил питание и провёл ладонью над поверхностью. От пальцев прошёл слабый золотистый свет. Значит, звонивший мне маготехник действительно был ещё и магом, причём собственный Источник слушался его заметно увереннее моего.

Матовая поверхность пластины дрогнула. Внутри камня проступили тонкие белые линии, затем над рамкой раскрылось несколько полупрозрачных страниц. Часть текста рассыпалась от времени, но даты, номера заказов и служебные отметки сохранились. Корсаков быстро пролистал запись и остановился на одной странице. В ней стояли три даты, номер промышленного артефакта и две фамильные печати. Одну строку Ланской выделил вручную. Матвей Аркадьевич долго смотрел на неё.

— Нашли? — Я остался с другой стороны стеклянного стола и следил за его лицом.

— Да. — Корсаков увеличил запись и прочитал несколько цифр ещё раз. — Мне нужен был номер передачи и подтверждение, что один узел прошёл через чужой склад до официального списания. Ланской сделал копию журнала перед закрытием мастерской.

— И люди со склада хотели, чтобы копия исчезла.

— Теперь это выглядит именно так.

Я посмотрел на полупрозрачные страницы:

— А что это был за узел?

— Старое дело одного клиента. Дальше начинается чужая тайна, за которую я вам не плачу. — Корсаков выключил рамку, и страницы исчезли. — Но сегодняшняя стрельба означает, что дело оказалось живее, чем я рассчитывал.

Я посмотрел на погасшую рамку:

— Очень успокаивающий получился итог работы.

— До успокаивающей части ещё дойдём.

Телефон в моём кармане коротко звякнул. Я достал его и увидел перевод:

+60 000 ₽.

Баланс стал 69 000 ₽.

— Шестьдесят, как договаривались. — Корсаков снял пластину с рамки и положил её в свой экранированный контейнер.

Через несколько секунд телефон звякнул снова:

+20 000 ₽.

— А это за что? — Я поднял взгляд на Матвея Аркадьевича.

— За неверную оценку риска, стрельбу и боевого мага. — Матвей Аркадьевич закрыл контейнер. — Можете назвать компенсацией.

— Восемьдесят тысяч за выезд звучат заметно ближе к реальной программе дня.

— Если хотите спорить, верните двадцать.

— Я умею признавать чужую правоту. — Я убрал телефон обратно в карман.

На счёте лежало 89 000 ₽. Долг составлял восемьдесят четыре тысячи. Впервые за долгое время я мог закрыть его целиком одним движением пальца и ещё оставить себе деньги. Мысль оказалась настолько приятной, что я решил посмотреть на неё чуть позже, когда рядом перестанут лежать вещи, за которые сегодня стреляли.

Корсаков тем временем подошёл к старому металлическому шкафу возле стены. Из нижнего ящика он достал небольшой деревянный футляр, потемневший по углам, и положил его передо мной.

— Это ещё что такое? — Я посмотрел сначала на футляр, потом на Матвея Аркадьевича.

— Вторая часть расчёта. Денег она не заменяет.

Я ещё раз посмотрел на футляр:

— Тогда предложение уже начинает мне нравиться.

Матвей Аркадьевич открыл крышку. На тёмной ткани лежал небольшой серебряный кулон. Овальная оправа была потёрта по краям, в центре сидел мутный прозрачный камень размером с ноготь. Серебро потемнело в углублениях, а на обратной стороне виднелись четыре тонкие линии, сходившиеся к маленькой точке.

— «Свидетель». — Корсаков подвинул футляр ко мне. — Старый служебный артефакт. Я носил его много лет, когда работал с людьми, которые предпочитали решать споры без лишних протоколов.

— И что он умеет делать? — Я не стал брать кулон сразу.

— Если рядом применили достаточно сильную магию, активируйте его. Он запомнит остаточный рисунок воздействия. — Матвей Аркадьевич коснулся мутного камня кончиком пальца. — Не лицо, не голос и не имя. Только магический отпечаток.

— И что он потом сделает?

— Покажет сохранённый рисунок. Его можно сравнить с другим следом.

— Очень, конечно, успокаивает. — Я посмотрел на серебряный кулон в футляре.

— Я не говорил, что спасёт. — Корсаков впервые за весь разговор улыбнулся.

Семён Ильич, стоявший возле двери с кружкой кофе, тихо хмыкнул. Я взял кулон. Серебро оказалось прохладным и тяжелее, чем выглядело.

— А почему отдаёте его мне? — Я перевернул кулон между пальцами.

— Потому что сегодня он пригодился бы вам больше, чем мне. — Корсаков опёрся ладонями о край стола. — И потому что человек со Зрением Изъяна со временем сможет вытаскивать из сохранённого рисунка больше, чем обычный маготехник. Сразу предупреждаю: сам артефакт умнее от этого не станет. Если след слабый или грязный, получите слабую или грязную запись.

Я снова посмотрел на мутный камень:

— Сколько отпечатков он вообще хранит?

— Несколько последних сильных отпечатков. Старые можно удалить вручную. Бытовую мелочь обычно игнорирует. От чайника, дверного амулета или простого нагревателя память не забьётся. — Корсаков кивнул на мою куртку. — А вот сегодняшний маг оставил достаточно.

Я снял куртку и положил её на стол. Возле правого плеча ткань потемнела от магического удара, по краю подпала тянулась тонкая серо-голубая дуга.

— Он уже применил магию. Свидетеля тогда у меня не было.

— Остаток ещё свежий. Для проверки хватит. — Корсаков указал на камень. — Прижмите кулон к ткани и дайте слабый импульс. Самую малость.

Я приложил серебряную оправу к подпаленному участку и осторожно пустил в неё часть Источника. Мутный камень сначала остался безжизненным, потом внутри него прошла тонкая голубая нить. Она свернулась кольцом, разошлась несколькими ломаными линиями и застыла.

Корсаков наклонился ближе к кулону:

— Есть. Получился достаточно хороший след.

Я посмотрел на маленький рисунок внутри камня. Тот же холодный оттенок вспыхивал сегодня на ладони человека с белой прядью.

— Если встречу такую же магию ещё раз?

— Сможете сравнить. Точное совпадение говорит много. Частичное — меньше. Один и тот же человек, одна школа, одинаковая техника, родственные плетения — дальше уже придётся разбираться головой.

— То есть снова инструмент, который показывает проблему и оставляет решение мне.

— Судя по вашему дару, вы должны чувствовать себя как дома.

Я усмехнулся и перевернул кулон в ладони. На обратной стороне серебряной оправы была выбита одна короткая надпись:

СВИДЕТЕЛЬ.

Я провёл пальцем по буквам:

— Его тоже надо официально регистрировать?

— Старый диагностический артефакт первого класса. Передачу оформлю сейчас. — Корсаков открыл форму на терминале. — Носить можете спокойно. Только не ждите, что он предупредит об атаке. Он свидетель, а не телохранитель.

— После сегодняшнего я уже понял разницу между людьми, которые наблюдают, и людьми, которые помогают.

Семён Ильич поднял кружку повыше:

— Наконец-то моя профессия получила достойную оценку.

Корсаков отправил документ мне на телефон, затем протянул руку:

— После экзамена позвоните. Если получите нормальный допуск, у меня бывает работа, где второй взгляд стоит дороже второй пары рук.

— После сегодняшнего слово «бывает» хотелось бы предварительно тарифицировать.

— Справедливо. Следующий разговор начнём с вероятности стрельбы.

— И отдельной строкой укажем боевых магов. — Я пожал протянутую руку.

— Добавлю это в стандартный договор. — Корсаков ответил крепким рукопожатием.

Семён Ильич поставил пустую кружку на шкаф:

— А я добавлю лом в базовую комплектацию автомобиля.

На этом мы впервые за последние несколько часов рассмеялись все трое.

Я убрал серебряный кулон во внутренний карман куртки и поднял кофр. На счёте лежало восемьдесят девять тысяч рублей, знакомство с Корсаковым впервые обернулось настолько опасной работой, а возле груди покачивался старый «Свидетель» с первым сохранённым отпечатком. Чёрная пластина осталась у Корсакова вместе с информацией, ради которой он начал всю эту историю.

Утром государство официально признало моё Зрение профессионально ценным, а к вечеру кто-то уже стрелял в меня из-за работы, которую без этого Зрения я бы никогда не получил. Похоже, высокая профессиональная применимость действительно имела побочные эффекты.

Глава 8

Первым делом утром я открыл банковское приложение и отправил восемьдесят четыре тысячи рублей туда, куда последние месяцы уходила слишком большая часть моей жизни. Экран несколько секунд показывал подтверждение операции, потом сумма долга сменилась нулём. На счёте осталось пять тысяч рублей. Я сидел на краю кровати в одних брюках, с пластырем на левом боку, ноющим правым плечом и серебряным «Свидетелем» на тумбочке и смотрел на этот ноль дольше, чем на вчерашнюю строчку Палаты о высокой профессиональной применимости.

Долг исчез. Денег вместе с ним тоже стало заметно меньше, зато впервые за несколько лет никто не мог позвонить мне вечером и напомнить, сколько именно я обязан вернуть. Я сделал снимок экрана, по привычке едва не отправил его Пашке, затем решил сохранить торжественность момента хотя бы до первой чашки кофе. Торжественность прожила четыре минуты. Телефон завибрировал, на экране появилось сообщение от Клюева.

— «Ты живой?» — прочитал я вслух, набрал ответ и поднялся с кровати осторожнее обычного. — «Да».

Пашка прислал второе сообщение ещё до того, как я дошёл до кухни.

— «Тогда почему мастерская закрыта?» — высветилось на экране.

Я посмотрел на часы. Было восемь сорок семь.

Через сорок минут я уже отпирал подвальную дверь. Пластырь на боку тянул кожу при каждом широком движении, правое плечо напоминало о вчерашнем боевом маге, а куртку пришлось заменить: серо-голубой подпал на старой выглядел так, будто я решил рекламировать услуги по диагностике собственным телом. «Свидетель» лежал во внутреннем кармане новой куртки. Первый отпечаток по-прежнему хранился в мутном камне, но доставать кулон без причины я не собирался.

Пашка сидел на моём стуле, пил кофе из моей кружки и разглядывал разобранный вчера нагреватель. Его светло-русые волосы опять торчали в разные стороны, на щеке осталась тонкая чёрная полоса от смазки, а старая синяя толстовка была расстёгнута поверх футболки с выцветшим гербом какого-то музыкального фестиваля. На верстаке рядом с ним лежала коробка новых креплений.

— Пять тысяч. — Я положил телефон экраном вверх перед ним и снял куртку. — Можешь поздравить человека, который за одно утро обеднел на восемьдесят четыре тысячи и впервые этому рад.

— Долг закрыл? Полностью? — Пашка отставил кружку, посмотрел на экран и присвистнул.

— Полностью. Теперь я официально бедный без долгов. Совершенно другой социальный класс.

— Поздравляю. — Он протянул руку через верстак, дождался, пока я её пожму, и сразу кивнул на моё плечо. — А теперь рассказывай, почему вчера «уехал по заказу», а сегодня двигаешься как дед после разгрузки вагона.

— Заказ оказался с расширенным набором услуг. Стрельба, боевой маг, промышленная экскурсия.

— Сколько за всё это заплатили? — Пашка снова взял кружку.

— Восемьдесят. — Я повесил куртку на спинку соседнего стула.

— Тогда плечо выглядит вполне терпимо. — Пашка задумался на пару секунд.

— Очень трогательная оценка. — Я посмотрел на него.

— Я считаю экономику травм. — Пашка подвинул ко мне нагреватель и постучал ногтем по открытому корпусу. — Здесь контакт почистил, дальше не лез. Всё магическое оставил владельцу высокой профессиональной применимости.

— Государство зря выдало тебе доступ к моим документам.

— Ты сам повесил копию на стену. — Пашка отпил кофе.

Я снял заключение Палаты со стены, убрал в ящик и успел только включить рабочую лампу, когда телефон снова завибрировал. Звонили с городского номера. После вчерашнего разговора с Корсаковым незнакомые номера уже воспринимались как отдельный жанр профессионального риска, поэтому я несколько секунд смотрел на экран.

— Если там снова восемьдесят тысяч, бери. — Пашка подтолкнул телефон ко мне двумя пальцами. — Плечо второе есть.

— Воронов слушает. — Я принял звонок и одновременно начал собирать корпус нагревателя.

— Никита Сергеевич, добрый день. Меня зовут Арсений Белозёров. Возможно, вы слышали сценическое имя Белый Лис. — Голос оказался приятным, поставленным, с той интонацией, которой обычно сообщают даже время отправления поезда так, будто сейчас откроется занавес. — Мне нужен диагност сегодня. Срочно.

Имя я слышал. Белый Лис несколько лет подряд собирал большие залы с магическими иллюзиями, исчезновениями, огнём и дорогими билетами. На афишах он обычно стоял в чёрном костюме среди серебряных карт и синего пламени. Из всех людей, способных позвонить в мою мастерскую утром, известный фокусник выглядел хотя бы безопаснее вооружённых дворянских служащих.

— Если вам нужно распилить человека пополам, это по другой категории лицензии. — Я защёлкнул крышку нагревателя и поставил прибор на полку готовых заказов.

— Человека пока оставим целым. Проблема в сценическом модуле. Вчера на репетиции один эффект дал настоящий ожог вместо светового. Штатная диагностика утверждает, что система исправна. — В голосе Белозёрова сохранилась та же спокойная сценическая уверенность.

— И поэтому вы решили найти ещё одного человека, который тоже скажет, что всё исправно?

— Именно этого я от вас и не хочу. — В голосе Белозёрова появилась улыбка. — Вчера вечером мне прислали запись из реестра Палаты. Там появилось ваше заключение по наследственной диагностике. У меня сегодня два выступления, первое в шестнадцать, большое вечернее в двадцать. Если приедете сейчас и посмотрите систему до дневной репетиции, заплачу двадцать тысяч за диагностику. Если останетесь на вечернем шоу как внешний специалист — ещё тридцать.

Пять тысяч на счёте мгновенно обрели более уверенного соседа в будущем.

— Какой класс оборудования? — Я вытер руки салфеткой и положил её возле разобранных инструментов.

— Отдельные модули первого. Общая сценическая система второго. В неё лезть не прошу. У театра есть лицензированный инженер. Мне нужно понять, где проблема и стоит ли вообще выходить вечером на сцену. — После этих слов предложение уже звучало законно.

— Где выступаете? — Я открыл календарь на телефоне.

— «Империал». Старый театр на Садовой. Служебный вход со двора. Вас встретят.

— Через час буду. — Я убрал телефон и посмотрел на Пашку. — Мне только что предложили пятьдесят тысяч за то, чтобы я посмотрел фокуснику на огонь.

— До или после того, как он засунет тебя в ящик? — Пашка отодвинул кружку.

— Надеюсь, до. — Я начал собирать инструменты в кофр.

— Тогда я хочу билет. — Пашка развернулся ко мне на стуле.

— Ты просто хочешь получить бесплатный билет.

— Это одно и то же, если правильно вести переговоры. — Он пожал плечами.

Через пять минут Белозёров прислал электронный договор, пропуск и схему оборудования. Я проверил категории работ, ограничения доступа и отдельно убедился, что от меня действительно требовалась только внешняя диагностика модулей. Общий контур обслуживал театр. Документы выглядели аккуратно, деньги за первый осмотр должны были прийти после регистрации на объекте. Пашка остался заканчивать мелкие заказы, а я собрал кофр, взял тестер, два датчика, защитные перчатки и запасной фонарь. После вчерашнего промышленного корпуса аптечка тоже отправилась внутрь без обсуждений.

***

Театр «Империал» занимал половину старого квартала. Фасад с белыми колоннами и тёмно-красными афишами выходил на Садовую, служебный двор прятался за аркой. Над главным входом висел огромный портрет Белого Лиса: чёрный фрак, серебряная трость, белая полумаска в пальцах и огненная птица над плечом. Под портретом обещали «ЕДИНСТВЕННОЕ ШОУ, ГДЕ ИЛЛЮЗИЯ ОТКАЗЫВАЕТСЯ БЫТЬ ИЛЛЮЗИЕЙ». После телефонного разговора рекламная фраза казалась менее удачной.

У служебного входа меня встретила Ирина Валерьевна Морозова, администратор шоу. Ей было около тридцати пяти, невысокая, сухощавая, с короткими тёмными волосами и прямой белой прядью над правым ухом. За тонкими красными очками быстро двигались серые глаза, а длинный чёрный пиджак был застёгнут так ровно, будто она лично отвечала за симметрию всего здания. На шее висели три пропуска разных цветов, в руке — планшет с расписанием.

— Никита Воронов? Хорошо. Арсений уже на сцене. До полной репетиции сорок семь минут, поэтому знакомиться будете на ходу. — Ирина Валерьевна сверила моё лицо с пропуском и сразу пошла по коридору.

— Приятно, что театр сохраняет атмосферу даже в технических вопросах. — Я двинулся следом.

— После двадцати лет рядом с артистами я считаю атмосферу производственной помехой. — Она распахнула тяжёлую дверь и пропустила меня внутрь. — Ваш человек уже перевёл оплату за диагностику.

Телефон в кармане подтвердил её слова.

+20 000 ₽.

Баланс стал 25 000 ₽.

За дверью открылась огромная сцена. Зрительный зал тонул в полумраке, над рядами пустых кресел горели только аварийные огни. На сцене работали человек двадцать: тянули кабели, двигали металлические рамы, закрепляли декорации, проверяли свет. Под потолком висели зеркальные панели, кольца иллюзионных проекторов и две длинные штанги с серебряными проводниками. По краям сцены стояли чёрные тумбы с золотыми символами. В центре возвышалась круглая платформа, окружённая шестью узкими металлическими рамами.

Арсения Белозёрова я узнал без афиши. В жизни ему было около сорока: высокий, худощавый, с длинными чёрными волосами, в которых у висков уже появилась седина, и узкими усами над верхней губой. На левой руке он носил массивное серебряное кольцо с тёмным камнем, а кончик мизинца на правой отсутствовал до первого сустава. Вместо сценического фрака на нём были чёрные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами и мягкие туфли. Белозёров стоял возле одной из рам и спорил с мужчиной в сером рабочем комбинезоне.

Инженеру театра было лет пятьдесят пять. Невысокий, крепкий, с полностью лысой головой, густой рыжей бородой и старым ожогом на шее, уходившим под воротник. На поясе висели инструменты, а на груди — металлическая карточка с лицензией мастера второй категории.

— Вот и независимое мнение. — Белозёров шагнул мне навстречу и пожал руку. — Никита Сергеевич, это Григорий Павлович Савельев, главный инженер сцены. Он считает, что я нервничаю.

— Я считаю, что вы вчера сунули руку туда, куда по программе должны были сунуть трость. — Савельев смерил меня внимательным взглядом и протянул широкую ладонь. — Лицензию покажете?

— Первый класс. На общий контур не претендую. Только диагностика отдельных модулей и наблюдение. — Я открыл электронную карточку и протянул ему телефон.

— Тогда сработаемся. — Григорий Павлович проверил запись и вернул телефон. — Я вчера прошёл систему штатными приборами. Перегрева нет. Утечки нет. Защита проходит тест. Арсений получил ожог от вспышки в третьей раме, а приборы говорят, что третья рама здорова.

Белозёров показал правое предплечье. Под закатанным рукавом тянулась красная полоса шириной в два пальца.

— Фокус должен был выглядеть так, будто рука проходит сквозь огонь. Обычно температура возле кожи выше комнатной градусов на пять. Вчера стало заметно убедительнее. — Он опустил рукав обратно.

— Покажите сам эффект на минимальной мощности. — Я поставил кофр возле края сцены и надел перчатки.

Григорий Павлович включил контрольный режим. Третья рама тихо загудела. Между металлическими стойками возникло прозрачное марево, затем по нему прошли тонкие оранжевые языки пламени. Выглядели они настоящими: двигались от сквозняка, отражались в металлических деталях, оставляли свет на полу. Я поднёс ладонь ближе. Тепло было едва заметным. Обычные датчики показали норму.

— Вчера всё начиналось ровно так же. — Белозёров подошёл с другой стороны рамы. — Через минуту я провёл рукой, и кожа решила, что искусство переоценено.

Я включил Зрение Изъяна. Мир потускнел, знакомые дефекты оборудования проступили светлыми следами. В сценической раме обнаружилась мелочь: старое крепление у основания, изношенный замок сервисной крышки, слабая царапина на одном проводнике. Ничего из этого не объясняло ожог. Я провёл взгляд вверх, по боковой стойке, к соединительному блоку, потом вернулся к центру. Тонкая светлая линия появилась только тогда, когда языки иллюзорного огня поднялись выше.

Я попросил увеличить мощность до двадцати процентов. Савельев посмотрел на Белозёрова, затем перевёл регулятор. Огонь стал ярче. Светлая линия внутри верхнего разделителя вытянулась на несколько сантиметров.

— Стоп. Ещё не трогайте. — Я поднял руку и выключил Зрение.

— Что увидели? — Савельев уже держал планшет наготове.

— Верхний разделитель. Внутри дефект появляется под нагрузкой. В покое его практически нет. По форме похоже на границу между иллюзионным и тепловым каналом. — Я указал на верхнюю часть рамы.

Рыжая борода Григория Павловича слегка качнулась.

— Там физически два независимых контура.

— По схеме — да. Внутри этой детали они перестают выглядеть независимыми, когда растёт нагрузка.

Савельев поднялся по короткой лестнице к сервисной площадке, снял крышку и подключил свой измеритель напрямую. Несколько минут он гонял разные режимы, потом увеличил мощность до тридцати процентов. На одном из графиков появилась короткая неровность.

— Вот она. — Я показал на маленький скачок. — Каждый раз в одном месте.

— Вижу. — Григорий Павлович нахмурился и повторил тест. — Тепловой импульс проходит в иллюзионную ветку на восемь сотых секунды. При полном режиме может быть больше.

— Значит, третью раму снимаем. — Белозёров скрестил руки на груди.

— Третью снимаем точно. — Савельев выключил питание и посмотрел на остальные пять. — Остальные из другой партии.

— Центральный управляющий блок у них общий? — Я снова открыл схему и увеличил нужный участок.

— Общий, но каждый разделитель отдельный. — Инженер спустился со стремянки. — Центральный модуль даёт синхронизацию и питание. Тепловые каналы собственные.

— Тогда я бы посмотрел главный блок тоже.

— Это уже второй класс. — Савельев слегка прищурился.

— Смотреть мне пока никто не запретил.

— Смотреть можете. Руки держите при себе. — Он усмехнулся и повёл нас за сцену.

Главный блок находился под сценой. Мы спустились по узкой металлической лестнице в технический уровень, где пахло пылью, горячими кабелями и старым деревом. Вдоль стен шли толстые серебристые шины, под потолком висели силовые накопители в защитных кожухах. Центральный узел шоу занимал целый шкаф высотой с человека. На дверце была эмблема производителя и свежая сервисная пломба.

Зрение показало множество нормальных возрастных следов и один участок, который мне не понравился. Возле нижнего распределителя светилась слабая дуга, уходившая от линии синхронизации к группе сценических эффектов. Дефект выглядел старым, стабильным и слишком маленьким для вчерашнего ожога. Я попросил Савельева запустить только последовательность огненных рам без реального тепла. Дуга стала ярче.

— Здесь ещё один. Сейчас слабый. При полной программе растёт. — Я указал на нижний блок.

Григорий Павлович подключил прибор и минут пять смотрел на данные.

— По электрической части чисто. Эфирные параметры тоже в допуске.

— Моё Зрение всё-таки показывает здесь дефект.

— Я вам верю. — Савельев снял очки, протёр их краем футболки и снова посмотрел на шкаф. — Вопрос в том, что именно сломано.

— Вот это уже моя любимая часть работы.

— Можно провести вечер без огненного номера? — Белозёров прислонился плечом к стене.

— Можно. — Савельев задумался. — Но центральный блок всё равно ведёт половину программы. Если дефект относится только к синхронизации огненных рам, отключим их физически и работаем дальше. Если он внутри общей логики, понадобится полное вскрытие и тестирование. За четыре часа я это безопасно не закончу.

— Тогда отменяем шоу. — Я выключил дар и почувствовал привычную тяжесть за глазами. — Полный зал хуже пустого, когда непонятно, что делает центральная система под настоящей нагрузкой.

— На вечер продано тысяча сто восемьдесят два билета. Часть людей приехала из других городов. — Белозёров посмотрел на меня без улыбки.

— Теперь я ещё точнее представляю число людей, которых не стоит проверять вместе с дефектным оборудованием.

— Арсений, парень прав. Хотя выражается так, будто работает с тормозами грузовика. — Григорий Павлович хмыкнул.

— Я всегда считал это достоинством. — Белозёров провёл пальцем по серебряному кольцу. — Если мы физически отключим все огненные рамы, тепловые ветки и пироконтур?

— Тогда остаются свет, зеркала, левитация, карты, пространственные иллюзии и финальный каскад без огня. — Савельев снова открыл схему. — Центральный блок нагрузится процентов на шестьдесят.

— Дефект может проявиться и на шестидесяти. — Я посмотрел на шкаф. — Я не знаю его причины.

— Но риск ниже. — Савельев кивнул. — Дневное шоу отменяем. За три часа проверяем урезанную программу без огня. Если параметры чистые и Воронов ничего нового не увидит, вечер проведём в сокращённом варианте.

Решение мне нравилось меньше полной отмены, но принимал его человек с нужной лицензией и двадцатью с лишним годами работы на этой сцене. Белозёров тоже не спорил.

— Тогда делаем именно так. — Он посмотрел на меня. — Тридцать тысяч за вечер остаются. Даже если зрители увидят самую дорогую в Москве программу без единого огонька.

— Можете хотя бы назвать её интеллектуальной.

— Продажи билетов от этого не вырастут. — Белозёров покачал головой.

Следующие три часа прошли в проверках. Огненные рамы полностью отсоединили от центрального блока, тепловые линии закрыли механическими заслонками, сценическую автоматику перевели на урезанную программу. Я несколько раз включал Зрение на разных фазах, Савельев сравнивал мои замечания со своими приборами, а Белозёров репетировал рядом с артистами.

Именно тогда я впервые увидел, почему люди платили за его шоу. Без зрителей, костюма и музыки он всё равно умел заставить обычное движение выглядеть важным. Серебряная карта исчезала между пальцами и появлялась внутри стеклянного шара в пяти метрах. Два кольца проходили друг через друга без видимого разрыва. Белая маска рассыпалась на десятки светящихся бабочек, которые облетали сцену и возвращались в его ладонь. Магии в нём было меньше, чем я ожидал: основную работу делала техника, а Белозёров управлял ритмом, вниманием и людьми.

Главной помощницей оказалась Лера Синицына, девушка лет двадцати двух с медно-рыжей косой до середины спины, россыпью веснушек на переносице и маленьким серебряным колечком в левой брови. Она двигалась по сцене быстрее большинства техников, успевала подавать реквизит, проверять крепления и одновременно спорить с Белозёровым о последовательности номеров.

Перед следующим прогоном Белозёров сам прошёл вдоль клетки, проверил четыре подвеса и задержался возле левой дуги, где страховочная петля Леры лежала чуть ниже нужного положения. Он молча переставил крепление, заставил её ещё раз перенести вес на страховку и только после этого отошёл. Лера закатила глаза с видом человека, который проходил эту процедуру сотни раз, но спорить не стала. Белозёров тем временем подобрал с пола её выпавшую заколку, положил на край реквизиторского стола и сам ещё раз дёрнул каждую цепь. На афишах Белый Лис выглядел человеком, которому достаточно поднять руку, чтобы всё вокруг подчинилось эффекту. На пустой сцене Арсений Белозёров оказался мастером, который перед номером собственными пальцами проверял, выдержит ли крепление чужой вес.

— Если убираем огонь, финальная клетка выглядит пустой. — Лера стояла внутри высокой металлической конструкции из серебряных дуг и держалась за верхнюю перекладину. — После исчезновения нужен хотя бы световой удар.

— Световой оставляем. Красный спектр, без тепла. — Белозёров обошёл клетку и поправил один из подвесов.

— Красный без огня выглядит как дешёвая реклама колбасы.

— Тогда сделаем фиолетовый. — Белозёров поднял взгляд на световые приборы.

— Фиолетовый выглядит ещё хуже. — Лера поморщилась.

— Никита Сергеевич, вы как независимый специалист можете подтвердить, что эстетические страдания не входят в перечень аварий? — Белозёров повернулся ко мне.

— Пока нет. Но театр активно расширяет мою практику. — Я посмотрел на клетку.

Лера рассмеялась и выбралась из неё. Во время полной урезанной репетиции центральный дефект проявлялся слабее. При шестидесяти процентах нагрузки светлая дуга у нижнего распределителя оставалась стабильной. Я всё равно советовал отменить вечер, Савельев это записал, но после двух циклов без отклонений он принял решение разрешить сокращённую программу.

***

К семи вечера служебные коридоры наполнились людьми. Артисты переодевались, администраторы бегали с планшетами, охрана проверяла двери, из зрительного зала доносился нарастающий гул. Я получил временный служебный браслет и место возле технической станции слева от сцены. Отсюда были видны Савельев, часть зрительного зала и экран основных параметров.

— Если что-то увидите, говорите сразу. — Григорий Павлович надел гарнитуру и проверил связь с четырьмя техническими постами. — Я могу снять питание со сцены за восемь секунд.

— А быстрее получится? — Я посмотрел на аварийную панель.

— Быстрее получится разве что топором.

— После вчерашнего у меня есть знакомый водитель с ломом. — Я поправил служебный браслет.

Савельев посмотрел на меня, решил, что объяснение ему не нужно, и надел вторую перчатку.

В двадцать ноль две свет в зале погас. Белый Лис появился на сцене из пустоты. Сначала в центре возникла белая маска, потом вокруг неё собрался человеческий силуэт, следом вспыхнул свет, и Белозёров уже стоял на круглой платформе в чёрном фраке. Зал взорвался аплодисментами.

Шоу пошло. Первый час я следил за техникой внимательнее, чем за сценой. Каждый раз, когда нагрузка центрального блока росла, включал Зрение на несколько секунд и смотрел на нижний распределитель. Дефект светился, но оставался примерно одинаковым. Савельев видел стабильные показатели. Отключённые тепловые ветки молчали.

Постепенно даже я начал смотреть представление. Белозёров исчезал из закрытой стеклянной кабины и выходил между зрительскими рядами. Лера поднималась над сценой без видимой опоры, проходила сквозь серебряную раму и меняла платье с белого на чёрное в одном повороте. Огромная колода карт кружилась над залом, зрители ловили отдельные карты, а выбранная женщиной из первого ряда дама пик через минуту оказалась выгравирована на внутренней стороне серебряного кольца Белозёрова.

— Знаешь, что самое обидное? — Савельев коротко посмотрел на сцену, пока система переходила между номерами. — Я двадцать лет знаю, как работает половина этих трюков, и всё равно иногда смотрю как дурак.

— Значит, хорошо работает. — Я проследил за исчезающей над сценой картой.

— Это я тоже знаю. — Савельев вернулся к показаниям.

До финала оставалось около пятнадцати минут, когда светлая дуга в центральном блоке изменилась. Я включил Зрение на очередном пике и увидел, как тонкая линия возле нижнего распределителя вытянулась вверх. Ещё одна ветвь загорелась рядом с ней, хотя раньше её там не было.

— Григорий Павлович, нагрузку вниз. — Я подошёл ближе к экрану. — Дефект пошёл дальше.

Савельев мгновенно снял двадцать процентов мощности со сценических иллюзий.

— Центральный, подтверждаю снижение. — Он коснулся гарнитуры и проверил показатели. — Температуры нормальные. Эфирный поток стабильный.

— Для него уже нет. — Я продолжал смотреть на нижний распределитель через Зрение.

На сцене Белозёров как раз закончил номер с зеркалами. По программе дальше шла левитационная клетка, потом финальный световой каскад.

— Финал отменяем. Арсений, переходи на поклон после клетки. Каскад снимаю. — Савельев нажал кнопку связи.

— Принял. После клетки заканчиваем. — Голос Белозёрова пришёл через общий канал спокойно.

Лера вошла в серебряную конструкцию. Дуги сомкнулись вокруг неё, платформа поднялась примерно на три метра. Вокруг клетки появились десятки светящихся птиц. Они разлетелись по сцене, зрительный зал снова зааплодировал.

В этот момент центральный блок сделал то, чего не было ни на одном тесте. На экране вспыхнула строка автоматического перехода:

ФИНАЛЬНАЯ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ: РЕЗЕРВНЫЙ СЦЕНАРИЙ.

— Откуда это взялось? — Я ткнул пальцем в строку.

— Старая резервная автоматика. Её отключали десять лет назад. — Савельев уже бил по отмене.

Где-то под сценой тяжело щёлкнул контактор. Зрение вспыхнуло раньше, чем я успел подумать. Светлая дуга внутри центрального блока разом соединилась с несколькими ветвями. Одна из них уходила туда, где огненные рамы были физически отсоединены. Вторая шла к световому каскаду. Третья внезапно загорелась в старом сервисном канале, которого на современной схеме вообще не было.

— Снимайте питание полностью! Оно уходит в старую ветку! — Я отступил от шкафа и показал на нижний распределитель.

Савельев ударил по аварийной отсечке. Ничего не произошло.

На сцене вспыхнул первый огонь. Он появился не в отключённых рамах. Красное пламя вырвалось прямо из световой завесы за спиной Белозёрова. Сначала зрители зааплодировали, решив, что перед ними обещанный финал. Через секунду языки пламени лизнули верхнюю декорацию, ткань почернела, и над сценой пошёл настоящий дым.

— Общая отсечка не отвечает! — Савельев рванул боковую панель и полез к механическому приводу. — Центральный блок держит питание через резерв!

В зале начали кричать, но Белозёров не побежал со сцены, а шагнул вперёд, поднял обе руки и включил усилитель голоса. — Дамы и господа, представление закончено раньше программы. Сейчас спокойно идём к выходам вместе с сотрудниками театра. Подарки за самый необычный финал администрация обещает потом. — Его усиленный голос перекрыл первые испуганные возгласы.

Шутка сработала лучше сирены. Люди в первых рядах начали вставать без паники. Боковые двери уже открывались, сотрудники направляли поток. За сценой огонь добрался до верхней световой штанги. По серебряным проводникам побежали красные искры. Магическое пламя двигалось быстрее обычного: оно цеплялось за активные иллюзионные линии и перескакивало туда, где физически гореть было нечему.

— Оно идёт по контуру эффектов. — Я включил Зрение и увидел целую сеть новых дефектов. — Если световые ветки оставить активными, огонь пойдёт к зрительному залу.

— Я знаю! — Савельев выдернул механический ключ и провернул аварийный привод обеими руками. — Главный ввод держит резервный замок.

— Где ручной сброс резерва? — Я уже двигался к лестнице.

— Под сценой, западный канал! — Савельев сорвался с места вместе со мной.

Мы побежали одновременно. Под сценой уже выл пожарный сигнал. Люди двигались к выходам, технические двери автоматически раскрывались. Дым пока держался наверху, но красные отблески пробивались через щели между досками сцены. Я спустился вслед за Савельевым, ударился больным плечом о перила и едва удержал ругательство.

Западный резерв находился за металлической сеткой. Савельев открыл её ключом и бросился к двум большим рычагам. Первый ушёл вниз. Второй застрял на половине пути.

— Фиксатор закусило! — Он навалился сильнее.

Я включил Зрение. Внутри корпуса горела яркая трещина возле верхней защёлки.

— Справа сверху. Фиксатор расколот, его перекосило. — Я показал нужное место.

— Инструмент в шкафу! — Савельев дёрнул рычаг ещё раз.

До шкафа было метров десять. Времени меньше. Я собрал Источник и дал короткий импульс точно в край металлического фиксатора. Силы хватило только на резкий удар. Деталь дёрнулась, Савельев одновременно навалился на рычаг, и тот провалился вниз. Половина гула исчезла.

— Световые ветки погасли! Огонь на сцене остаётся, центральный накопитель держит заряд! — Голос из гарнитуры Савельева перекрывался треском.

Мы выбрались обратно. Зрительный зал уже пустел. Через открытые двери люди уходили на улицу, охрана закрывала освобождённые сектора. На сцене стало хуже. Верхняя декорация горела целиком, занавес вспыхнул по краю, несколько зеркальных панелей под потолком начали чернеть.

Левитационная клетка оставалась наверху. Лера всё ещё была внутри. Механизм завис после аварийного отключения. Серебряная конструкция качалась в трёх метрах над сценой, одна боковая дуга перекосилась. Девушка держалась за внутреннюю перекладину, стараясь не смотреть вниз.

— Леру снять! — Белозёров уже бежал к ручному приводу подъёмника.

— Арсений, уходи со сцены! — Савельев схватил его за рукав. — Сейчас пойдёт верх!

— Она там! — Белозёров вырвался и бросился к приводу.

Я посмотрел вверх через Зрение. Подвес клетки держался. Главная опасность шла с другой стороны: над левым краем сцены светилась трещина в креплении огромной зеркальной панели. Огонь нагревал металлическую балку, повреждение росло.

— Клетка выдержит минуты две. Панель слева — меньше. Сначала опускайте её! — Я указал наверх.

Савельев бросился к ручной лебёдке. Белозёров уже был рядом. Вдвоём они потянули цепь. Клетка пошла вниз рывками.

Я добежал до края сцены и помог Лере выбраться, когда до пола оставалось меньше метра. Девушка спрыгнула, подвернула ногу и упала на колено.

— Бегом к левому выходу. — Я поднял её за локоть и подтолкнул к проходу. — Верхняя панель сейчас сорвётся.

Белозёров подхватил Леру с другой стороны. Мы успели сделать несколько шагов. Металл над сценой хрустнул. Я увидел это через дар как ослепительную белую линию. Крепление зеркальной панели раскрылось целиком.

— Ложись! — Я толкнул Леру вперёд.

Белозёров оказался между ней и падающей конструкцией. Он развернулся, обеими руками швырнул девушку к краю сцены и сам попытался уйти следом. Панель рухнула. Один край ударил в пол, второй зацепил декорацию и разломился. Белозёров исчез за металлической рамой и вспыхнувшей тканью. Я рванул обратно.

— Арсений! — Лера попыталась подняться, но нога не держала.

Савельев перехватил её под руки и потащил к выходу.

— Воронов, назад! — крикнул он через плечо.

Я уже видел Белозёрова. Металлическая перекладина прижала ему ноги, вокруг горели обломки декорации. Он был жив. Поднял голову, увидел меня и попытался опереться на локоть. Между нами оставалось метров семь. Я сделал два шага.

Под сценой вспыхнула новая линия. Центральный накопитель через Зрение выглядел как белое пятно, от которого трещина уходила прямо к основной распределительной шине. Заряд, оставшийся после аварийного отключения, не имел нормального выхода. Ещё несколько секунд — и разряд пошёл бы по всему зданию.

— Накопитель в красной зоне! — Савельев тоже понял по приборам и крикнул из-за кулисы. — Если рванёт, накроет сцену и первый ярус!

Я смотрел на Белозёрова. Он смотрел на меня, потом перевёл взгляд куда-то за мою спину, туда, где Савельев тащил Леру к выходу.

— Девчонку вывел? — Голос Белозёрова едва пробивался сквозь треск огня.

— Вывел. — Я шагнул к нему.

— Тогда работай, мастер. — Белозёров опустил голову на мгновение.

Семь метров отделяли меня от человека, который ещё несколько минут назад удерживал полный зал одним голосом. Белозёров оставался в сознании, двигал рукой и смотрел прямо на меня, поэтому попытка вытащить его всё ещё существовала. За моей спиной индикатор накопителя уже ушёл в красную зону, а на первом ярусе продолжали выводить людей. На дорогу к нему, перекладину и обратный путь ушли бы секунды, которых у всей системы могло не оказаться. Я видел обе задачи одновременно и впервые за день точно понимал цену каждой. Семь метров до Белозёрова были короче пути к техническому спуску и намного тяжелее.

Над нами лопнула ещё одна лампа. Я развернулся и побежал к техническому спуску.

Решение нашлось не в даре. Зрение только показало, куда уходит повреждение. По схеме у центрального накопителя оставался аварийный слив в старую водяную завесу сцены — систему, которую использовали ещё до установки современных поглотителей. Савельев подтвердил, что канал физически существует, но последние годы его держали закрытым.

— Если откроем, заряд уйдёт в завесу? — Я перепрыгнул через лежащий кабель и показал на старую линию на схеме.

— Если клапан живой. — Савельев передал Леру пожарному у двери и подбежал ко мне. — Он механический, в северном коробе.

Мы добрались до короба за сценой. Красная краска облупилась, рукоять аварийного клапана заржавела. Савельев дёрнул её один раз, второй.

— Стоит намертво. — Он перехватил рукоять обеими руками.

Зрение показало два дефекта: перекошенный шток и треснувшее боковое крепление.

— Давите вниз и на себя. Шток ушёл вправо. — Я взялся за рукоять рядом с ним.

Мы навалились вдвоём. Плечо отозвалось резкой болью. Металл скрипнул, но остался на месте. Сверху пришёл глухой удар. Индикатор накопителя ушёл в красную зону.

— Ещё раз! — Савельев перехватил рукоять ниже.

Я дал второй короткий импульс в треснувшее крепление. Металл лопнул. Рукоять провалилась. Где-то внутри стены с тяжёлым гулом открылся старый канал. Через секунду над сценой сработала водяная завеса. Широкие струи рухнули сверху вдоль переднего края, а вместе с ними по серебряным трубам пошёл остаточный заряд. Вода вспыхнула голубым светом. Пар заполнил сцену, по полу побежали светящиеся ручьи.

Индикатор накопителя начал падать. Сначала медленно, потом быстрее.

— Пошло. — Савельев смотрел на прибор так, будто мог продавить цифры взглядом. — Пошло, мать его.

Мы стояли возле открытого короба, пока красная зона не сменилась жёлтой. Только после этого я вспомнил, что на сцене остался человек.

Я побежал обратно. Пожарные уже вошли с двух сторон. Над сценой висел густой пар, огонь по краям декораций ещё жил, но магический бег по проводникам прекратился. Двое спасателей в защитных масках подняли часть металлической панели гидравлическим распором. Третий опустился рядом с Белозёровым.

Я остановился в нескольких шагах. По тому, как пожарный посмотрел на коллегу, всё стало понятно раньше любых слов.

Лера сидела у стены возле служебного выхода. Кто-то уже зафиксировал её ногу мягкой шиной. Рыжая коса рассыпалась по плечам, лицо было серым от пыли, на щеке размазалась тушь. Она смотрела на сцену.

— Он меня вытолкнул. — Лера произнесла это тихо, но я услышал. — Он ведь сам мог успеть.

Я ничего не ответил. Савельев встал рядом со мной. Рыжая борода намокла, на лысой голове блестела вода, комбинезон был прожжён возле локтя. Он тяжело дышал и держал в руке снятую гарнитуру.

— Если бы вы пошли к нему, накопитель бы рванул. — Григорий Павлович смотрел на пожарных. — Первый ярус ещё не успел выйти полностью.

— Я знаю. — Я продолжал смотреть на сцену. Знание ничего не меняло.

Вода стекала с обгоревших декораций и собиралась между досками сцены в серые лужи. Возле погнутой клетки лежали несколько серебряных карт Белозёрова; одна прилипла лицом вверх к мокрому полу, ещё две застряли под краем разбитой зеркальной панели. Чуть дальше валялась белая сценическая маска, та самая, с которой час назад началось представление. Тогда тысяча сто восемьдесят два человека хлопали человеку, возникшему из пустоты. Теперь пожарные говорили вполголоса, спасатели работали возле его тела без прежней спешки, а над пустыми рядами кресел мигал аварийный свет. Я смотрел на эту сцену и впервые за весь вечер по-настоящему чувствовал, кого именно мы потеряли.

Через двадцать минут пожар локализовали. Ещё через сорок по сцене уже ходили инспекторы, пожарные техники и полиция. Зрителей держали на другой стороне улицы, движение перекрыли, над театром висел пар. Пострадали несколько человек: вывихи, лёгкие ожоги, отравление дымом. Леру увезли с переломом лодыжки и ожогом руки. Тяжёлых среди зрителей не было. Арсений Белозёров погиб.

Я сидел на бордюре возле служебного двора, держа стакан воды. Правое плечо болело сильнее, пластырь на боку снова пропитался кровью, пальцы слегка дрожали после двух импульсов. Серебряный «Свидетель» лежал во внутреннем кармане. За всё время пожара я о нём даже не вспомнил.

Ирина Валерьевна вышла из дверей театра без своего идеально застёгнутого пиджака. Белая прядь выбилась из коротких волос, красные очки были треснуты у правой дужки.

— Договор за сопровождение закрыт. Деньги ушли автоматически после начала вечернего блока. — Она остановилась рядом и протянула мне телефон. Говорила Ирина Валерьевна ровно, хотя голос иногда срывался. — Арсений поставил автоматическое подтверждение ещё днём.

Телефон показал ещё один новый перевод:

+30 000 ₽.

Баланс стал 55 000 ₽.

— Сейчас эта цифра выглядит странно. — Я убрал экран.

— Он бы потребовал взять. — Ирина Валерьевна села рядом, оставив между нами полметра. — Арсений считал неоплаченный договор личным оскорблением. Даже собственный.

Несколько секунд мы молчали, глядя на тёмный служебный вход.

— Что произошло с резервным сценарием? — Я первым нарушил молчание.

— Григорий Павлович уже нашёл старый контроллер. — Она сняла очки и провела пальцем по треснувшей дужке. — Он должен был быть физически отключён после модернизации семь лет назад. Кто-то оставил линию резервного запуска. При сбросе основного финала автоматика решила, что произошёл отказ новой системы, и включила старый сценарий.

— А центральный дефект связал старую ветку с действующей.

— Похоже на это. — Ирина Валерьевна снова надела очки.

— Предварительно подтверждаю. — В дверях появился Савельев. Он уже успел переодеться в сухую куртку, но борода оставалась мокрой. Григорий Павлович остановился напротив нас. — В старом нижнем распределителе разрушилась изоляция между каналами синхронизации. На обычных тестах всё было в норме. При резервной последовательности он получил полную нагрузку и соединил то, что последние семь лет считалось разделённым.

— Почему резерв вообще получил питание? — Я поднялся с бордюра.

— Будем разбираться. — Савельев устало потёр лицо ладонью. — Для меня уже приготовили очень длинный разговор с городской комиссией.

— Я утром сказал отменить шоу. — Я посмотрел на театр.

— Сказали. — Григорий Павлович встретил мой взгляд. — А решение проводить урезанную программу принял я. Это будет в протоколе именно так.

— Вы не видели того, что видел я.

— Поэтому вы и сказали отменить. — Савельев протянул мне руку, и я пожал её.

— И ещё одно. — Савельев кивнул в сторону улицы. — Пожарные уже записали, кто нашёл аварийный слив и помог открыть клапан. Если бы заряд остался в накопителе, там сейчас было бы намного больше работы.

Второй наградой это ощущалось ещё хуже денег, но спорить я не стал.

Со стороны Садовой донёсся шум. Я вышел из служебного двора и увидел плотную толпу за полицейским ограждением. Большая часть зрителей уже разошлась, зато журналистов и людей с телефонами стало больше. На фасаде театра светилась обгоревшая половина афиши Белого Лиса.

Ко мне шагнула молодая журналистка в светлом плаще, с короткими кудрявыми волосами и круглой родинкой у правого уголка губ. За её плечом оператор поднял камеру.

— Никита Воронов? Нам сказали, вы обнаружили неисправность ещё до начала представления. Почему шоу не отменили? — Она двигалась боком вместе со мной, удерживая микрофон возле лица.

— Этот вопрос лучше адресовать комиссии. — Я продолжил идти к остановке.

— Вы действительно вошли обратно на сцену после начала пожара?

— Я там уже находился. — Я не остановился.

— Вы маг? На записи видно, как вы использовали воздействие возле аварийного узла. — Журналистка продолжала идти рядом.

Я остановился. Несколько телефонов вокруг тут же поднялись выше.

— Я мастер по ремонту магических артефактов. — Я посмотрел на журналистку. — Сегодня этого оказалось достаточно.

— Вы спасли зрительный зал? — Она придвинула микрофон ближе.

— Зрительный зал спасали пожарные, сотрудники театра, охрана и главный инженер. Людей вывели потому, что каждый делал свою работу.

— А что случилось с Арсением Белозёровым? — За ограждением стало тише.

— Арсений Белозёров спас свою помощницу. — Я посмотрел на обгоревшую афишу над входом и отвернулся от камеры.

Больше я ничего говорить не стал.

***

До мастерской добрался ближе к полуночи. Пашка ждал внутри. Нагреватель уже забрал клиент, дверной амулет лежал готовым на полке, возле чайника стояли две коробки еды. Клюев посмотрел на мою мокрую одежду, на новый пластырь поверх старого, потом молча выключил маленький экран на верстаке. Я успел увидеть кадр с горящим театром.

— Ты уже в новостях. — Пашка подвинул ко мне коробку и открыл вторую. — Причём в этот раз стену даже не пробил.

— Арсений Белозёров погиб. — Я сел напротив него.

— Я видел. — Улыбка исчезла с лица Пашки, и он отодвинул телефон подальше.

Больше он не шутил. Мы ели молча. Через несколько минут телефон снова завибрировал. Потом ещё раз. Сообщения приходили от клиентов, знакомых и людей, чьи номера я даже не сохранял. Кто-то спрашивал, правда ли я был в театре. Кто-то прислал ссылку на запись.

Я открыл её. Видео сняли из правого прохода зрительного зала. Картинка тряслась, над сценой уже шёл дым. На записи Белозёров отправлял людей к выходам, потом камера резко поворачивалась в мою сторону. Я стоял возле технического поста, что-то кричал Савельеву и показывал на сцену. Дальше запись перескакивала на другой фрагмент: я бежал под горящей декорацией, вокруг работали аварийные огни, а возле моей руки на долю секунды вспыхивал короткий магический импульс.

Под роликом рос счётчик просмотров. Пашка заглянул через плечо.

— Лицо видно хорошо. — Он показал пальцем на экран.

— Спасибо. Я надеялся, что дым добавит приватности.

— Уже поздно. — Пашка показал на подпись под видео.

НЕИЗВЕСТНЫЙ МАГ ПРЕДУПРЕЖДАЛ ОБ ОПАСНОСТИ ДО ПОЖАРА В «ИМПЕРИАЛЕ».

Ниже кто-то в комментариях уже написал моё имя.

Я выключил экран и положил телефон на верстак. Утром у меня впервые за несколько лет не осталось долгов. К полуночи на счёте лежало пятьдесят пять тысяч, город узнал моё лицо, а человек, который заплатил мне за работу, лежал в морге.

Профессиональная применимость продолжала расширять перечень побочных эффектов.

Глава 9

Телефон зазвонил в девять двадцать семь. Я проснулся от вибрации раньше, чем от мелодии, нащупал аппарат на тумбочке и несколько секунд смотрел на имя Екатерины Вяземской, пытаясь собрать в голове хотя бы одну мысль, пригодную для разговора. За окном серело московское утро, из приоткрытой форточки тянуло прохладой, запахом мокрого асфальта и сырой листвы, а вчерашняя одежда, брошенная на спинку стула, всё ещё пахла дымом. Правое плечо за ночь стало жёстким, под пластырем на боку неприятно тянуло кожу, и организм явно считал девять двадцать семь издевательством.

— Доброе утро, Никита Сергеевич. Я хотела убедиться, что герой московских новостей действительно пережил ночь. — Голос Екатерины звучал слишком бодро для человека, который добровольно разговаривал со мной раньше десяти.

— Пережил. Веду себя тихо, ничего пока не горит. — Я сел на кровати, осторожно размял плечо и посмотрел на серебряного «Свидетеля», лежавшего рядом с часами.

— Уже достижение. Я посмотрела запись из «Империала». Там всё выглядело хуже, чем я предпочитаю видеть людей, с которыми недавно пила вино. Как плечо, бок, голова? — Весёлость в голосе Екатерины приглушилась, и несколько секунд сквозь динамик доносился только слабый шум улицы с её стороны.

— Плечо и бок на месте. По голове заключение Палаты пока не выдавали. — Я провёл ладонью по лицу, пытаясь окончательно проснуться.

— Значит, жить будете. — Екатерина тихо усмехнулась, и в её голос вернулась часть привычной насмешки. — У меня с утра половина галереи обсуждает пожар, вторая половина обсуждает вас, а бухгалтер умудряется делать и то и другое одновременно. Вы очень быстро осваиваете рекламу.

— Мне казалось, реклама должна увеличивать доход и не включать морг. — Я поднялся с кровати, придерживая телефон у уха.

— Хорошая обычно именно так и работает. Ваш вариант действительно слишком авторский. — Екатерина усмехнулась уже свободнее.

Я дошёл до окна и раздвинул шторы. Во дворе дворник сгребал мокрые листья к бордюру, возле мусорных баков ругались два водителя, а на подоконнике лежала тонкая полоска сажи, которую я вчера умудрился принести домой вместе с курткой. Обычное московское утро с грязными машинами, серым небом и грохотом мусорных контейнеров выглядело особенно убедительно после огня, падающего металла и человека, которого пришлось оставить на сцене.

— Вы сегодня вечером заняты? — Екатерина произнесла вопрос будто между делом, но я остановился возле окна.

— Планировал найти место, где техника прошла профилактику. — Я остановился у окна и посмотрел во двор.

— Тогда мне повезло. Я знаю ресторан, в котором за последние три года не было крупных пожаров. — Екатерина произнесла это с совершенно серьёзной интонацией.

— Формулировка вызывает вопросы к первым годам работы. — Я хмыкнул, продолжая смотреть в окно.

— Хорошо, попробую без рекламы. Поужинайте сегодня со мной. — В её голос вернулось знакомое тепло, и сон окончательно прошёл.

Я посмотрел на своё отражение в тёмном стекле: помятое лицо, растрёпанные волосы и футболка, в которой любой человек выглядел скорее кандидатом на повторный сон, чем на ресторан.

— Екатерина Львовна, вы приглашаете меня из жалости к пострадавшему мастеру? — Я посмотрел на своё отражение в тёмном стекле.

— Из жалости я перевела бы деньги и избавила себя от необходимости слушать ваши шутки. Мне двадцать девять лет, Никита, и я вполне способна сама решить, с кем хочу поужинать. — Екатерина выдержала небольшую паузу. — В восемь часов. Я пришлю адрес.

— Это весомый аргумент. Тогда хотя бы счёт пополам. — Я сел обратно на край кровати.

— Нет. Я приглашаю, я плачу. — Она ответила с таким спокойствием, будто вопрос уже однажды рассматривался советом директоров и был окончательно закрыт.

— У меня на счёте пятьдесят пять тысяч. Я уже могу позволить себе еду в помещении. — Я машинально покосился на экран телефона.

— Замечательно. Деньги сохраните. Ваше лицо с утра показывают чаще прогноза погоды, скоро они вам пригодятся. И наденьте что-нибудь, что сегодня не тушили пожарные. — Екатерина явно улыбалась.

— Очень обнадёживает. — Я усмехнулся, слыша её улыбку даже через телефон.

Связь оборвалась прежде, чем я успел добавить что-нибудь ещё. Через несколько секунд пришёл адрес ресторана возле Чистых прудов и короткое сообщение: «Восемь. Не опаздывайте хотя бы ради человека, который платит». Я улыбнулся, открыл список уведомлений и сразу перестал улыбаться.

За ночь телефон накопил сорок семь сообщений, одиннадцать пропущенных вызовов и столько ссылок, что моей собственной жизнью теперь явно занималось больше людей, чем требовалось. Первый заголовок сообщал, что МАГ ПРЕДУПРЕЖДАЛ ОБ ОПАСНОСТИ ДО ПОЖАРА В «ИМПЕРИАЛЕ». Второй обещал рассказать, КТО ТАКОЙ НИКИТА ВОРОНОВ, УВИДЕВШИЙ СКРЫТУЮ НЕИСПРАВНОСТЬ. Третий называл меня «наследственным диагностом», четвёртый уже нашёл публичную запись Палаты, а кто-то особенно деятельный привязал к статье фотографию мастерской.

Я пролистал несколько экранов. Адрес нашли, название мастерской тоже, следом всплыло старое объявление о ремонте. Даже отзыв двухлетней давности от человека, которому я менял блок стабилизации в дешёвой бытовой маготехнике, теперь обсуждали так, словно он всё это время хранил главное свидетельство моего характера. Видео из театра набрало больше двухсот тысяч просмотров, и я открыл его без звука. Белозёров стоял перед залом и отправлял людей к выходам, камера дрогнула, ушла в сторону, а в кадре появился я возле технического поста. Через несколько секунд запись перескакивала к моменту, когда возле моей руки вспыхнул короткий импульс.

Под роликом верхним висел вопрос: «Это что, чистая магия?» В ответах уже появилось моё имя, а следующий комментатор выложил ссылку на реестр Палаты. Я выключил экран, положил телефон на тумбочку и отправился в душ. Утро внезапно стало слишком людным, хотя в квартире кроме меня никого не было.

***

К мастерской я подъехал около одиннадцати. Перед входом стояли двое, а Пашка торчал в дверях с бумажным стаканом кофе и выражением человека, которому поручили контролировать очередь в мавзолей. Первый посетитель, невысокий круглолицый парень в бежевой ветровке, пришёл вообще без вещей и сразу спросил, можно ли сфотографироваться возле вывески. Второй, долговязый студент с тёмным хвостом волос и маленькой коробкой из магазина бытовой техники под мышкой, терпеливо ждал своей очереди.

— За фото беру пятьсот рублей. Ты вовремя, я уже начал монетизировать славу. — Пашка отступил в сторону, пропуская меня к двери, и отпил кофе.

— Надеюсь, себе в зарплату. У бизнеса касса внутри. — Я остановился рядом с ним и посмотрел на собравшихся у входа.

— Пока вкладываю в развитие, поэтому оно идёт тяжело. — Пашка проводил взглядом круглолицего парня, который понял, что шутка закончилась, сделал снимок вывески с улицы и ушёл.

Студент принёс дешёвый дорожный нагреватель, у которого перестала фиксироваться крышка. Магическая часть там вообще ни при чём не была: Пашка снял панель, нашёл лопнувшую пружину защёлки и через семь минут поставил новую. Клиент заплатил восемьсот рублей и ушёл очень довольный тем, что «тот самый Воронов» хотя бы стоял рядом.

Следом пришла девушка лет двадцати пяти с короткими светлыми волосами, в ярко-жёлтом дождевике и с красным рюкзаком. Она принесла старую дорожную кружку с подогревом, которая выключалась после нескольких минут работы. Я быстро проверил узел, заменил потрескавшуюся контактную прокладку и взял полторы тысячи. Ещё один клиент оставил недорогой домашний сушильный блок: там требовалась обычная чистка и новый предохранитель, поэтому Пашка записал работу на завтра и убрал прибор на нижнюю полку.

На ближайший час настоящий ремонт закончился, зато телефон звонил с таким упорством, будто Москва за ночь коллективно решила сломать всё имущество и одновременно получить мой номер. Большая часть людей ничего приносить не собиралась. Одни хотели узнать подробности пожара, другие спрашивали, правда ли я маг, третьи предлагали интервью. Какой-то мужчина десять минут объяснял, что его соседи воздействуют на холодильник через стену. Я предложил обратиться в сервис холодильников, после чего он обиделся и отключился.

Один хороший дорогой артефакт в неделю для моей мастерской считался нормальным результатом. Два давали повод любить жизнь и банковскую систему. Остальное время деньги приносила мелкая разрешённая маготехника, механика, расходники и работа, на которую нормальному владельцу большого сервиса было жалко времени. Семь звонков подряд поэтому вовсе не означали семь вееров Вяземской. Обычно за ними скрывались семь человек, у которых заклинила пружина, подгорел контакт или перестала держать пластиковая защёлка.

— Слава оказалась какой-то дешёвой. Я ожидал семейные реликвии, золото и минимум одного графа. — Пашка положил передо мной журнал обращений и провёл пальцем по новым строкам.

— Графы утром спят. У меня просто недостаточно титула, поэтому я уже здесь. — Я пробежал взглядом по новым строкам журнала.

— Логично. — Пашка забрал журнал и уселся на край верстака. — Тогда ждём хотя бы барона после обеда.

До обеда я принял ещё два мелких заказа и отказался от трёх, которые вообще не относились к моей лицензии. Денег они принесли немного, зато журнал впервые за долгое время начал заполняться на несколько дней вперёд. Это радовало сильнее самих сумм: мастерская постепенно переставала зависеть от того, появится ли раз в две недели человек вроде Екатерины со старым дорогим предметом и предложит четверть миллиона за один вечер работы.

В двенадцать сорок телефон снова зазвонил. Номер был незнакомым, но после сегодняшнего утра это уже перестало что-либо значить.

— Мастерская Воронова. — Я принял вызов, продолжая заполнять акт.

— Никита Сергеевич? Хотел уточнить один момент по вчерашнему происшествию. — Голос принадлежал взрослому мужчине и звучал тихо, ровно и слишком аккуратно для случайного клиента.

— Если вопрос по ремонту, говорите. — Я продолжал заполнять акт, хотя уже прислушивался к собеседнику внимательнее.

— Меня интересует воздействие, которое видно на записи. Возле аварийного механизма вы использовали собственную магию? — Голос остался ровным, но вопрос прозвучал слишком точным для праздного любопытства.

Ручка остановилась над журналом. Пашка, сидевший напротив, заметил это движение и поднял голову.

— Если у вас что-то сломалось, приносите. Остальное в перечень услуг не входит. — Я откинулся на спинку стула и посмотрел на незнакомый номер.

— Это был артефакт или ваш Источник? — Собеседник не повысил голоса, однако теперь спрашивал уже без всякого прикрытия.

— А вам зачем? — Я положил ручку поперёк журнала и перестал делать вид, что занимаюсь актом.

— Профессиональный интерес. — Ответ последовал без паузы, сухо и спокойно, словно эта фраза была приготовлена заранее.

— Тогда профессия у вас очень загадочная. — Я посмотрел на Пашку; тот уже не притворялся занятым расходниками.

На другом конце несколько секунд молчали, и в трубке не было слышно ни улицы, ни голосов, ни обычного фонового шума.

— Благодарю за время, Никита Сергеевич. — Вежливость собеседника осталась такой же безупречной, как в начале разговора.

Связь оборвалась. Я посмотрел на экран, сохранил номер без имени и положил телефон рядом с журналом.

— Журналист? Что хотел? — Пашка закрыл коробку с расходниками и придвинул её к стене.

— Сказал, что журналистом не работает. Хотел узнать, чем я вчера ударил по фиксатору: своей силой или через предмет. — Я повернул телефон экраном к Пашке.

— Может, фанат магии. — Пашка протянул руку за телефоном.

— Тогда фанат разговаривает как налоговый инспектор. — Я подвинул телефон ближе к нему.

Он переписал номер на листок возле кассы и вернулся к работе. Вчерашняя публичность вполне объясняла странный звонок, поэтому делать из него событие я пока не собирался.

В половине второго пришло сообщение от Леры Синицыной. Я увидел имя, несколько секунд смотрел на уведомление и только потом открыл переписку.

«Никита, это Лера. Ирина дала ваш номер. Я в больнице. Перелом и ожог, врачи говорят, всё будет нормально. Я помню, как вы меня снимали с клетки. Спасибо».

Ниже на экране стояло второе сообщение:

«И ещё. Если увидите, что пишут про Арсения, лучше не читайте. Он не устраивал пожар ради шоу. Он спасал людей».

Я перечитал строки дважды, и перед глазами снова возникла сцена: мокрые серебряные карты, разбитая панель, белая маска на полу и семь метров между мной и человеком, который ещё был жив.

— Лера написала? Как она? — Пашка заметил выражение моего лица и заговорил тише обычного.

— В больнице. Перелом, ожог, врачи говорят, всё будет нормально. — Я снова посмотрел на сообщения Леры.

Я набрал ответ, несколько раз переставил слова и только после этого отправил сообщение: «Лера, выздоравливайте. Из клетки вас опускали Арсений и Григорий Павлович. Я помог дальше. Про Арсения вчера сказал журналистам всё, что считаю важным: он спас свою помощницу».

Через минуту на экране появилось короткое: «Я видела. Спасибо».

Я положил телефон экраном вниз и некоторое время занимался разобранным блоком питания, не открывая новости. Для Москвы смерть Белозёрова уже становилась темой для обсуждения, причиной искать виноватых и поводом собирать просмотры. Для Леры она оставалась человеком, который вытолкнул её из-под падающей панели. Мне второй вариант был понятнее.

После двух часов Пашка ушёл за едой, а я открыл рабочую почту. Среди обычных писем лежало предложение от «Московского маготехнического обозрения». Редакция якобы хотела интервью о наследственном Зрении и просила заранее подтвердить полное имя, дату рождения, принадлежность к роду Вороновых и номер заключения Палаты. Я внимательно посмотрел на адрес отправителя и заметил, что название домена отличалось от настоящего одной буквой. Письмо отправилось в отдельную папку.

Через двадцать минут поступил второй странный звонок.

— Никита Сергеевич Воронов? Вы консультируете по старым семейным вещам? — Голос у девушки оказался низким, с лёгкой хрипотцой и чёткой дикцией.

— Если предмет относится к моей категории и у вас есть документы, могу посмотреть. — Я по привычке потянулся к журналу обращений.

— Ваше Зрение определяет только технические повреждения? Я пока выбираю специалиста и хотела уточнить, наследственный признак у Вороновых всегда был связан именно с дефектами? — Девушка произнесла это ровно, но слишком быстро перескочила от услуги к моему роду.

Я медленно отложил отвёртку и посмотрел на телефон, будто экран мог объяснить, кто именно решил изучать историю моего рода посреди рабочего дня.

— Для начала мне обычно нужен предмет. Вы хотите что-то починить или составляете родословную? — Я перестал тянуться к журналу и откинулся на спинку стула.

В трубке возникла короткая пауза.

— Простите. Видимо, я неправильно сформулировала вопрос. Спасибо за консультацию. — Хрипловатый голос стал суше, словно собеседница уже получила всё, что хотела.

Она отключилась, и второй номер лёг на тот же листок возле кассы, где уже был записан первый.

Когда Пашка вернулся с двумя контейнерами лапши, я показал ему письмо и номера. Он поставил еду на стол, наклонился к экрану и несколько секунд изучал адрес отправителя.

— Уже интереснее. Домен поддельный? — Пашка ткнул пальцем в отличавшуюся букву.

— Одна буква. — Я увеличил адрес на экране и показал Пашке подменённый символ.

— И что, полиция? — Пашка выпрямился и посмотрел уже без улыбки.

— Расскажем им, что мне позвонили два любопытных человека после ролика на двести тысяч просмотров, а один из них очень скучно разговаривал. Думаю, дело сразу возьмёт особый отдел. — Я закрыл письмо и посмотрел на него.

— Скучный голос обязательно укажи. Это главный признак преступника. — Пашка раскрыл контейнер и подвинул второй мне.

Мы поели прямо за верстаком. От горячей лапши пахло перцем, жареным луком и соусом, который Пашка опять взял самый острый, хотя каждый раз потом жаловался. За обедом телефон дважды звонил, но оба раза это оказались обычные клиенты. Одного я записал на пятницу, второму объяснил, что его промышленный накопитель требует мастера другой категории.

— Кстати, график уже до пятницы. — Пашка посмотрел на заполненные строки журнала и довольно постучал по странице пальцем. — Раньше до пятницы у нас был только долг.

— Теперь долга нет, зато появился график. — Я ещё раз посмотрел на заполненные строки.

— Значит, осталось научиться не гореть в общественных местах. — Пашка посмотрел на меня поверх контейнера.

— Слишком много целей на одну неделю. — Я покачал головой и вернулся к еде.

К четырём часам мастерская немного успокоилась. За день мы заработали несколько тысяч на мелочах, набрали работу вперёд и получили десятки бесплатных советов о том, как мне следует вести себя после пожара. Ни одного действительно редкого или дорогого предмета в мастерскую не принесли, и именно это выглядело нормально. Такие вещи не ломались каждый вторник, а владельцы семейных артефактов выбирали мастера дольше, чем обычный человек выбирал квартиру.

Последний посетитель появился в шесть десять, когда я уже начал прикидывать, сколько времени понадобится на дорогу домой, душ и попытку выглядеть человеком, которого можно пустить в ресторан Екатерины. Мужчине было около сорока: сухощавый, среднего роста, с аккуратно подстриженными тёмными волосами и узкой седой прядью над левым виском. Серое пальто сидело на нём слишком хорошо для случайной покупки, коричневые кожаные перчатки выглядели новыми, а ботинки остались чистыми, хотя весь день на улице стояла мокрая грязь. В руке он держал обычную коробку с дешёвым карманным обогревателем — типичной бытовой маготехникой, которую продавали в любом большом магазине.

— Добрый вечер. Вы Воронов? — Посетитель поставил коробку на край верстака и снял перчатки.

— Добрый. Что с ним? — Я кивнул на коробку и освободил место на верстаке.

— Иногда отключается. — Посетитель произнёс это спокойно и подтолкнул коробку ко мне.

Пашка открыл коробку и вынул обогреватель. Серый пластиковый корпус, металлическая решётка, одна кнопка и простой слабый контур нагрева. Стоил такой прибор меньше хорошей пары обуви.

— Когда началось, падал, намокал? — Я взял обогреватель в руки и перевернул, осматривая корпус.

— Несколько дней назад. Падал, возможно. Насчёт воды не думаю. — Посетитель отвечал спокойно, будто состояние прибора интересовало его меньше самой процедуры.

— Очень информативная история болезни. — Я провёл большим пальцем по краю корпуса.

— Поэтому и принёс специалисту. — Посетитель слегка улыбнулся.

Я включил прибор. Через несколько секунд решётка стала тёплой, внутри негромко загудел вентилятор. Пашка проверил контакты, покачал корпус, несколько раз нажал кнопку и провёл пальцем вдоль кабеля. Всё работало.

— Можете оставить, посмотрим завтра. Сегодня уже закрываемся. — Я поставил обогреватель на край верстака.

— Я бы предпочёл сейчас и готов доплатить за срочность. — Посетитель посмотрел на часы.

— Здесь ремонт может стоить дороже самой вещи. — Я посмотрел сначала на дешёвый корпус, потом на его владельца.

— Меня это устраивает. — Посетитель ответил без колебаний и продолжил ждать.

Пашка бросил на меня короткий взгляд. Я назвал три тысячи за срочную диагностику именно затем, чтобы человеку стало проще купить новый обогреватель, однако посетитель перевёл деньги без торга и снова посмотрел на меня с тем же спокойным вниманием.

Я включил прибор ещё раз и активировал Зрение Изъяна. На простой схеме проступили два слабых пятна: возрастной износ возле контакта и маленькая трещина в пластиковом креплении. Оба дефекта были обычными и пока не мешали работе. Сам маготехнический контур оставался целым.

— Ничего серьёзного. Есть износ контакта и трещина крепления, но отключения они пока не объясняют. — Я выключил Зрение и положил прибор на коврик.

— То есть скрытого дефекта нет? — Посетитель смотрел на меня заметно внимательнее, чем на собственный прибор.

— Такого, который проявляется сейчас, я не вижу. — Я оставил ладонь рядом с прибором и посмотрел на посетителя.

— А ваше Зрение всегда выглядит одинаково? Я имею в виду ощущения: вы сразу понимаете, где проблема, или вам приходится исследовать предмет? — Посетитель чуть подался вперёд, окончательно перестав следить за обогревателем.

В мастерской стало тихо. За стеной глухо проехала машина, в глубине помещения щёлкнул остывающий нагреватель, а Пашка перестал перебирать расходники.

— За три тысячи вы купили диагностику обогревателя. Биографию моего дара я в счёт не включал. — Я положил ладонь рядом с прибором и посмотрел посетителю в глаза.

— Разумеется. Профессиональное любопытство. — Он спокойно кивнул.

— Вы мастер? — Я спросил прямо, не отводя от него взгляда.

— Нет. — Посетитель ответил слишком быстро, чтобы вопрос его удивил.

— Тогда оно сегодня популярно. — Я откинулся назад, давая понять, что разговор закончен.

Посетитель снова улыбнулся, забрал обогреватель и даже не попросил устранить найденные мелочи.

— Оставьте хотя бы контакт заменить, через пару месяцев действительно начнёт отключаться. — Пашка постучал пальцем по корпусу.

— Не требуется, благодарю. — Посетитель убрал прибор в коробку, надел перчатки и направился к выходу.

— А чек? — Я окликнул его, когда он уже взялся за ручку двери.

— Электронного достаточно. — Посетитель произнёс это уже у двери, не оборачиваясь.

Дверь закрылась, и несколько секунд мы с Пашкой молчали, глядя ей вслед.

— Он только что заплатил три тысячи, чтобы узнать, как ты смотришь на обогреватель? — Пашка первым нарушил тишину.

— Похоже. Богатая столица. — Я продолжал смотреть на закрытую дверь.

— Это моя реплика была. — Он поднялся со стула и посмотрел в сторону выхода.

Я подошёл к двери и выглянул наружу. Серое пальто уже исчезло за углом. После дождя асфальт блестел под фонарями, по краю тротуара текла мутная вода, а через дорогу стоял тёмный седан без гербов и опознавательных знаков. Машина выглядела дорогой, но совершенно обычной — именно такую взгляд пропускал среди сотни других.

— Эта утром стояла? — Я кивнул в сторону дороги, когда Пашка вышел следом.

— Когда я пришёл, похожая была. Место то же. Номер тогда не посмотрел. — Он прищурился, пытаясь рассмотреть салон через мокрое стекло.

За лобовым стеклом угадывался водитель. Через несколько секунд включились фары, седан спокойно выехал на дорогу и растворился в потоке.

— Теперь посмотрел? — Я успел запомнить последние цифры.

— Последние три записал. — Пашка достал телефон и быстро внёс их в заметки.

Было шесть двадцать восемь, и в этот момент на моём экране появилось сообщение Екатерины: «Надеюсь, вы ещё помните, что в восемь вас кормят».

— Ты опять улыбаешься телефону. Я начинаю понимать систему. — Пашка убрал свой аппарат в карман.

— У меня ресторан. — Я убрал телефон в карман и посмотрел на часы.

— С Вяземской? Тогда завтра потребую подробности. — Пашка мгновенно переключился с машины на меня.

— Ты слишком много знаешь. Завтра будешь менять предохранитель в сушильном блоке. — Я покачал головой и направился обратно к двери.

— Одно другому не мешает. — Пашка пожал плечами, явно довольный собой.

Мы закрыли мастерскую, проверили дверь и разошлись у перекрёстка. Листок с двумя номерами и последние цифры седана я сфотографировал, а оригинал убрал в ящик. Три странности за один день уже выглядели убедительнее двух, хотя после вчерашнего пожара город действительно мог породить любое количество любопытных. Разбираться я собирался завтра. Сегодня у меня впервые за долгое время были другие планы.

***

Ресторан Екатерина выбрала в старом доме возле Чистых прудов. За тяжёлой тёмной дверью меня встретили мягкий янтарный свет, высокие окна с тёмно-зелёными шторами и небольшие столики, стоявшие достаточно далеко друг от друга, чтобы чужие разговоры растворялись в негромкой музыке. В воздухе смешивались запахи свежего хлеба, кофе, пряностей и жареного мяса, и желудок сразу напомнил, что за весь день я съел только коробку лапши на двоих с Пашкой.

У входа меня встретил высокий официант лет тридцати с аккуратной чёрной бородой, прямой спиной и узкими золотыми часами на запястье. Он назвал фамилию Вяземской раньше, чем я успел объяснить, к кому пришёл, и провёл меня в дальнюю часть зала.

Екатерина сидела у окна. Вместо светлых домашних платьев из особняка и деловой одежды галереи на ней было тёмно-синее платье с открытыми плечами и тонкая серебряная цепочка на шее. Волосы она собрала выше обычного, оставив несколько светлых прядей возле лица. На столе стояли бутылка воды, два бокала и маленькая свеча под стеклом, от которой на её руках и краю белой скатерти дрожал тёплый свет.

— Отлично. Следов копоти нет. — Екатерина оглядела меня с головы до ног.

— Я старался соответствовать требованиям заведения. Пожарный рукав оставил дома. — Я сел напротив и положил телефон возле края стола.

— Очень предусмотрительно. Хотя плечо всё-таки болит. — Она улыбнулась, но взгляд на несколько секунд задержался на моей правой руке.

— Если вы продолжите смотреть так внимательно, оно начнёт болеть из принципа. — Я чуть отвёл правое плечо назад.

— Я пять лет работаю с людьми, которые пытаются продать мне вещи дороже их стоимости. Наблюдательность входит в профессию. — Екатерина взяла бокал с водой и сделала небольшой глоток.

— Значит, ужин всё-таки деловой. — Я посмотрел на Екатерину поверх края стола.

— Нет. Поэтому сегодня могу наблюдать бесплатно. — Екатерина спокойно выдержала мой взгляд.

Официант принёс меню. Я открыл первую страницу, увидел несколько цен и понял, что Екатерина действительно собиралась лишить меня удовольствия смотреть банковское приложение. Она заметила выражение моего лица раньше, чем я успел перевернуть страницу.

— Даже не начинайте. Я пригласила, поэтому изучайте блюда, а не экономику. — Екатерина положила ладонь на своё меню.

— Здесь салат стоит как хороший ремонт. — Я задержал палец напротив одной из строк меню.

— Тогда представьте, что вы чините его вилкой. — Екатерина даже не заглянула в моё меню.

Я рассмеялся, и впервые после вчерашнего вечера это получилось без ощущения, что я делаю что-то неуместное. Мы заказали еду. Екатерина взяла бокал вина, я ограничился водой: после двух дней с пулями и пожаром хотелось хотя бы один вечер управлять всеми собственными конечностями без дополнительных эффектов.

— Я сегодня прочитала про вас больше, чем знала после вечера в собственном доме. Интернет очень деятельный. — Екатерина отломила кусочек хлеба и положила его на тарелку.

— Теперь мне страшно спрашивать, что именно. — Я отложил кусочек хлеба и посмотрел на неё.

— Адрес мастерской, возраст, Палата, какие-то старые объявления. Кто-то даже нашёл фотографию вывески до ремонта. Известность иногда опаснее денег: деньги хотя бы лежат там, куда вы их положили. — Она провела пальцем по ножке бокала.

Я вспомнил два звонка, письмо и человека в сером пальто, который заплатил три тысячи за исправный обогреватель.

— Сегодня мне уже задавали вопросы о Зрении. Один утверждал, что журналистом не работает, потом позвонила девушка и начала спрашивать про наследственность Вороновых. После этого пришло письмо от поддельного адреса журнала, а под вечер человек заплатил три тысячи за диагностику исправного обогревателя и больше смотрел на меня, чем на него. — Я машинально провёл пальцем по краю стакана.

— И вы всё это рассказываете таким тоном, будто перечисляете заказы на завтра. — Екатерина перестала улыбаться и медленно поставила бокал.

— Я пока не понял, что именно должен чувствовать. Осторожность сегодня уже была: машина напротив мастерской стояла с утра. — Я сказал это тише, чем всё остальное.

Несколько секунд Екатерина молча смотрела на меня через стол. В её лице не появилось испуга; вместо него возникло то сосредоточенное выражение, которое я уже видел, когда она оценивала дорогую вещь в галерее и мысленно отделяла настоящее от попытки продать ей красивую историю.

— Никита, вчера вас увидела вся Москва. Для большинства вы человек из новости, и через три дня они забудут фамилию. Есть люди, для которых интерес начинается именно тогда, когда в кадре появляется наследственная магия. — Екатерина чуть наклонилась вперёд и заговорила тише, чтобы соседние столики ничего не услышали.

— Кланы? — Я поднял взгляд от тарелки, уже понимая, куда она ведёт.

— Возможно. Частные коллекционеры, службы домов, посредники, те, кто ищет редких специалистов, и те, кто предпочитает знать о редких специалистах раньше остальных. Вы использовали силу публично, и рядом не было красивой таблички с объяснением, что именно умеете. — Екатерина снова взяла бокал, но пить не стала.

— У меня была горящая сцена. Табличку поставить не успел. — Я усмехнулся, хотя мысль о тёмном седане мешала воспринимать разговор легко.

— Понимаю. Просто учитывайте теперь одну вещь: вас знают люди, которых вы сами ещё не знаете. — Она улыбнулась краем губ.

Официант принёс горячее, и разговор на несколько минут ушёл в еду. Я поймал себя на том, что действительно голоден. Екатерина рассказывала о клиенте галереи, который три часа торговался за старинный серебряный портсигар, а потом забыл его на кассе. Я рассказал про парня, принесшего сегодня нагреватель с лопнувшей пружиной и ожидавшего от меня наследственного чуда. В какой-то момент пожар, странные звонки и тёмный седан отступили на несколько шагов, уступив место запаху горячего мяса, тихой музыке и обычному разговору с Екатериной, которая сама позвала меня на ужин и явно получала от этого удовольствие.

— Значит, после новости бизнес вырос? — Екатерина взяла вилкой кусочек овощей и посмотрела на меня поверх бокала.

— Звонков стало раз в десять больше, денег пока не в десять. Один серьёзный заказ в неделю меня вполне устроит, два — уже праздник. Сегодня в основном приходили люди с мелочами и желанием посмотреть на живого мага.

— К последнему придётся привыкнуть. — Екатерина отпила вина и посмотрела на меня поверх края бокала.

— Не хотелось бы. Я вообще-то выбрал ремонт. — Я отложил вилку на край тарелки.

— Тогда вам стоило выбирать менее эффектную профессию. Хотя, похоже, профессия уже сама выбрала другое. — Екатерина улыбнулась и вернулась к ужину.

Несколько минут мы ели молча, а потом Екатерина отодвинула тарелку, достала телефон и положила его на стол экраном ко мне.

— Кстати, я пригласила вас сегодня не только потому, что хотела увидеть. Хотя это тоже было причиной. — Она провела пальцем по экрану и открыла фотографию. — Через несколько дней будет закрытый предпросмотр перед аукционом. Меня интересует один лот.

На фотографии стоял небольшой старый ларец из почти чёрного дерева, окованный по углам потемневшим серебром. Крышку украшал сложный растительный орнамент, а место, где обычно находился герб владельца, выглядело странно гладким, словно изображение когда-то аккуратно сняли вместе с тонким слоем дерева. Замочной скважины я не увидел. Следующая фотография показывала внутреннюю часть, обитую выцветшим тёмно-красным бархатом.

— Симпатичная коробка. — Я увеличил изображение и пролистал ещё несколько снимков.

— За эту симпатичную коробку могут попросить несколько миллионов. — Екатерина подвинула телефон ближе. — Ларец принадлежал старому дворянскому роду, потом несколько раз менял владельцев и последние десятилетия находился в частной коллекции. Аукционный дом выставляет его как декоративный предмет конца девятнадцатого века.

— Судя по вашему лицу, декоративность вас не убедила. — Я отдал телефон Екатерине.

— Меня не убеждают размеры. — Екатерина открыла страницу каталога. — Наружный корпус заметно глубже, чем внутренний объём. Дерево и обивка разницу не объясняют. Я попросила проверить дно и стенки. Смотрели два реставратора и специалист аукционного дома. Никакого второго отсека они не нашли.

Я снова посмотрел на фотографию. По снимку Зрение Изъяна оставалось бесполезным, а обычный глаз видел только дорогую старую вещь, сделанную человеком, который явно умел работать с деревом и металлом.

— И вы думаете, внутри что-то есть? — Я ещё раз посмотрел на снимок.

— Я думаю, что несколько сантиметров хорошего красного дерева редко исчезают сами по себе. — Екатерина забрала телефон, но экран не выключила. — Я хочу, чтобы вы поехали со мной на предпросмотр.

— Починить его? Или сделать что-то ещё?

— Нет. — Екатерина оборвала меня и снова посмотрела на фотографию. — Сказать мне, стоит ли его покупать.

— Моё Зрение по телефону не работает. — Я перевёл взгляд с фотографии на Екатерину.

— Я в курсе. — Она медленно кивнула. — Именно поэтому предлагаю вам поехать со мной, а не пересылаю фотографию и счёт.

— А если внутри обычная толстая доска?

— Тогда вы спасёте мне несколько миллионов и получите возможность всю дорогу обратно рассказывать, какая я доверчивая.

— Последнее звучит особенно ценно. — Я усмехнулся.

— Я знала, чем вас заинтересовать. — Екатерина забрала телефон и положила его рядом с бокалом. — Договорились?

— Сначала посмотрю на него. — Я кивнул.

— В вашем исполнении это уже почти торжественная клятва.

Она отпила вина, и на несколько секунд разговор снова стал обычным, но я продолжал думать о гладком месте на крышке, исчезнувшем гербе и лишней толщине корпуса. Старые вещи редко становились интереснее после фразы «несколько специалистов ничего не нашли». Эта почему-то стала.

— Раз уж мы закончили с моим корыстным предложением, у меня остался ещё один вопрос. — Екатерина поставила бокал и посмотрела на меня поверх свечи. — Почему вы мне не позвонили?

— Сегодня утром вы сами прекрасно справились.

— Сегодня утром я исправляла вашу ошибку. Я говорю о том, что было после моего дома.

Вот здесь уже никакой ларец меня не спасал.

— У меня была Палата, потом работа, потом в меня стреляли, а затем загорелся театр.

— Очень насыщенная биография. — Екатерина чуть склонила голову. — Только Палата была утром после нашего вечера, а стрельба и пожар случились значительно позже. Попробуйте ещё раз.

Я посмотрел на неё и понял, что она действительно ждёт ответа.

— Я не знал, хотите ли вы продолжения.

— Никита, если красивая женщина укладывает вас в свою постель, утром кормит завтраком и оставляет вам номер телефона, вероятность полного отвращения довольно невелика.

— Когда вы формулируете так, статистика действительно выглядит убедительно.

— Запомните простое правило. Если хотите увидеть женщину — позвоните ей. — Екатерина взяла бокал. — Особенно после того, как уже видели её голой. Это несколько сокращает период официального знакомства.

— А если женщина звонит сама?

— Значит, мужчина слишком долго думал.

Под столом носок её туфли легко коснулся моей ноги. Я сначала решил, что случайно, но через несколько секунд прикосновение повторилось, на этот раз медленно скользнув выше по голени. Екатерина в это время совершенно невозмутимо отпила вина.

— Вы сейчас специально? — Я посмотрел на неё поверх стола.

— Что именно? — Екатерина подняла брови, изображая безупречную невиновность.

Её нога коснулась моей ещё раз.

— Екатерина Львовна... — Я глубоко вздохнул и поднял брови.

— Никита Сергеевич, мы находимся в приличном ресторане. Обвинять женщину без доказательств совершенно недостойно.

— Доказательство продолжает касаться моей ноги.

— Тогда вам остаётся только наслаждаться следственными действиями.

Я рассмеялся, а Екатерина спокойно вернулась к вину, будто только что не объяснила мне одновременно правила общения с женщинами и преимущества недостаточной доказательной базы.

Мы просидели больше двух часов. За окном постепенно темнело, отражения фонарей растягивались по мокрому стеклу, музыка стала тише, а в зале освободилась половина столиков. Разговор несколько раз уходил от работы совсем далеко: Екатерина рассказывала о галерее, я вспоминал истории из мастерской, и впервые за последние двое суток мне удалось провести достаточно долгое время, не ожидая от следующей минуты выстрела, пожара или государственного инспектора.

Ближе к концу вечера музыка изменилась. Вместо спокойного фона из динамиков заиграли саксофон и фортепиано, а возле дальних окон освободили небольшую площадку, куда вышли несколько пар.

— Потанцуем? — Екатерина отложила салфетку и протянула мне руку.

— У меня повреждено плечо. — Я посмотрел на протянутую ладонь. — Это официальное медицинское основание остаться за столом.

— Правое плечо. Я собираюсь с вами танцевать, а не бороться. — Екатерина поднялась и продолжала ждать. — Хотя после последних новостей уточнение действительно необходимо.

Мне пришлось встать. Танцевал я достаточно хорошо, чтобы не портить женщине обувь, а Екатерина достаточно хорошо, чтобы первое время делать вид, будто большего от меня и не требуется. Её ладонь легла на моё левое плечо, мою руку она сама направила себе на талию, и через несколько шагов расстояние между нами уменьшилось. От неё пахло лёгкими духами, вином и чем-то тёплым, едва заметным под запахами ресторана. Тёмно-синяя ткань платья под ладонью оказалась тонкой, открытая спина — тёплой, а когда Екатерина придвинулась ещё ближе, я окончательно перестал следить за тем, куда именно ставлю ноги.

— Осторожнее с плечом. — Я повернул её и снова притянул к себе.

— Это вы сейчас мне говорите? — Екатерина подняла лицо. В её глазах появилось то самое выражение, которое я уже видел в особняке. — У вас удивительный талант вспоминать об осторожности в самые неподходящие моменты.

— Последние два дня сильно способствовали профессиональному росту.

— В некоторых областях роста пока не заметно.

— Это уже звучит как провокация.

— Наконец-то ваше Зрение начало работать без артефактов.

Она прижалась плотнее, и тут уже никакой ошибки в намерениях не оставалось. Тепло её тела чувствовалось даже через одежду, мягкая грудь коснулась моей груди, пальцы скользнули с плеча к затылку. Я наклонился первым, но последние несколько сантиметров Екатерина убрала сама.

Поцелуй получился совсем не похожим на утренние подколы и светскую осторожность ресторана. Она целовала меня медленно, уверенно, будто сегодняшний вечер с самого начала шёл именно сюда. Моя ладонь с талии сдвинулась ниже по её спине, и Екатерина позволила ей остаться там, только чуть сильнее притянув меня к себе.

Когда мы всё-таки разошлись, она ещё несколько секунд держала пальцы у меня на затылке.

— Вот теперь я верю, что вы выздоравливаете.

— Это сейчас была медицинская проверка?

— Пока это только предварительная проверка.

— А основная проверка когда будет?

Екатерина посмотрела мне в глаза, и уголки её губ дрогнули.

— Ресторан для такой проверки просто неудобен.

— Вы же сами его выбирали.

— Я рассчитывала, что вы окажетесь скромнее.

— После пятидесяти пяти тысяч на счету человек меняется.

— Страшно представить, что будет после первого миллиона.

Музыка закончилась, и к столу мы вернулись уже без прежней необходимости изображать двух людей, которые встретились исключительно ради еды и обсуждения новостей.

Екатерина действительно оплатила счёт, даже не позволив мне увидеть итоговую сумму.

— Это нечестно. В следующий раз плачу я. — Я посмотрел на закрытую папку, которую официант уже забрал.

— Значит, следующий раз всё-таки будет? — Екатерина подняла бровь и улыбнулась. — Мне начинает нравиться эта нечестность.

— Вы сами утром запретили преждевременные вопросы. — Я откинулся на спинку стула, довольный найденным ответом.

— Быстро учитесь. — Екатерина улыбнулась шире и чуть подняла бокал.

***

На улице оказалось прохладнее, чем я ожидал. Дождь закончился, в воздухе пахло мокрым камнем, листьями и водой, стекавшей с крыш в тёмные водостоки. Мы медленно пошли вдоль старого дома к месту, где Екатерину ждал автомобиль. В свете фонарей блестела брусчатка, прохожие торопились к метро, а город вокруг снова выглядел обычным.

Водитель Екатерины, крепкий мужчина лет пятидесяти с короткой седеющей стрижкой и тёмным пальто поверх костюма, вышел навстречу и открыл заднюю дверь. Екатерина остановилась рядом со мной, поправила ремешок маленькой сумки на плече и несколько секунд смотрела так, будто всё ещё решала, насколько серьёзно воспринимать мои обещания беречь себя.

— Спасибо, что пришли. Я ожидала, что после вчерашнего вы отмените. — Екатерина задержалась возле открытой двери.

— Тогда пришлось бы самому покупать ужин. — Я остановился рядом с ней. — А оно мне надо?

— Вот она, настоящая причина героизма. — Екатерина положила ладонь мне на здоровое плечо, но вместо прежнего короткого прощания посмотрела на меня с откровенной усмешкой. — Теперь у вас есть два варианта. Водитель отвезёт вас домой или вы поедете со мной.

— И в чём тогда будет разница?

— В первом варианте вы сегодня спите один.

Я несколько секунд смотрел на неё, хотя выбор уже был сделан за меня.

— Второй неожиданно стал выглядеть выгоднее. Однозначно. — Я кивнул.

— Наконец-то профессиональное Зрение заработало. — Екатерина улыбнулась и уже собиралась сесть в автомобиль, когда заметила, что я смотрю через дорогу. — Что такое?

Под деревьями метрах в пятидесяти от ресторана стоял тёмный седан. Цвет совпадал, модель тоже, а с такого расстояния номер различить было невозможно. Я достал телефон и задержался у края тротуара, стараясь не смотреть в ту сторону слишком открыто.

— Машина напротив мастерской. Кажется, та же самая. — Я открыл фотографию листка с записанными Пашкой цифрами.

Екатерина проследила за моим взглядом. Улыбка исчезла, но тревоги на лице тоже не появилось.

— Вы в этом точно уверены? — спросила она.

— Сейчас узнаем. И хватит уже на «вы».

Седан включил фары и несколько секунд оставался на месте, затем плавно выехал из парковочного кармана и двинулся в противоположную сторону. Когда машина прошла под фонарём, задний номер на мгновение оказался хорошо виден, и я успел разобрать последние три цифры. Они совпали.

— Та же. — Я посмотрел на фотографию в телефоне ещё раз.

— Тогда тем более поедете со мной. — Екатерина открыла заднюю дверь шире. — Завтра можете снова изображать самостоятельного героя в собственной мастерской.

— Это сейчас предложение защиты от слежки?

— Нет. — Она первой села в салон и подвинулась, освобождая мне место. — Это предложение провести ночь со мной, а я уже десять минут пытаюсь объяснить вам свои намерения. Защита обсуждается в рабочее время.

— Вот теперь всё звучит гораздо понятнее.

Я сел рядом с ней. Водитель закрыл дверь, и через секунду автомобиль мягко отошёл от тротуара. Тёмного седана впереди уже не было; в боковом стекле проплывали мокрые фасады, фонари и редкие прохожие, а Екатерина сидела рядом достаточно близко, чтобы её колено касалось моего.

За последние сутки Москва узнала моё имя, адрес мастерской и то, как я выгляжу. Кто-то потратил целый день, чтобы узнать обо мне немного больше. Разбираться с этим я собирался завтра. Сегодня Екатерина Вяземская везла меня к себе.

Глава 10

К половине десятого следующего утра я снова сидел за верстаком. От Екатерины я уехал после завтрака, двух чашек кофе и напоминания о ларце, которое прозвучало почти так же спокойно, как вчерашнее предложение провести ночь у неё. Тёмного седана возле особняка я не увидел ни ночью, ни утром. Это ничего не доказывало, поэтому фотография с последними тремя цифрами номера осталась в телефоне, а два странных номера — в отдельной заметке рядом с ней.

В мастерской пахло кофе, металлом и нагретой пылью. Пашка уже разобрал вчерашний сушильный блок и теперь спорил с предохранителем, будто тот мог признать вину добровольно. На сегодня журнал был заполнен мелкими заказами почти до вечера; после пожара людей действительно стало больше, но редких вещей среди них пока не прибавилось. Я успел принять одну кружку с мёртвым контактом, отказать человеку, который хотел усилить заводской накопитель сверх допуска, и только после этого впервые за утро сел заполнить акты.

— Ну? — Пашка не оторвался от сушильного блока, но пауза получилась слишком выразительной, чтобы вопрос относился к предохранителю. — Ресторан пережил ваше посещение?

— Ресторан — да. — Я открыл журнал и взял ручку. — Остальное относится к коммерческой тайне.

— Значит, всё хорошо. Когда всё плохо, ты обычно рассказываешь подробнее. — Пашка наконец поднял голову, довольно кивнул собственному выводу и вернулся к работе.

Телефон завибрировал на верстаке. Номер был незнакомый.

— Мастерская Воронова, Никита Сергеевич. — Я положил ручку рядом с журналом. — Сразу предупреждаю: сейчас только внешняя диагностика, без вмешательства в конструкцию и нагрузочных испытаний.

— Именно такой формат и нужен. — Собеседница выдержала короткую паузу. — Старый семейный артефакт, первичная диагностика и частное профессиональное мнение. Официальный документ не требуется. Заказчице известно о вашем предписании.

— Откуда заказчица знает обо мне? — Я перестал записывать и посмотрел на журнал, где за утро уже появились новые фамилии.

— Вас рекомендовал предыдущий клиент. — На том конце связи на секунду стало тише. — Владелице сообщили о вашей способности находить скрытые дефекты.

Мезенцев успел превратить ремонт «Витязя» в рекламу.

— Когда и сколько? — Я придвинул к себе журнал и взял ручку.

— Через сорок минут. — Собеседница без паузы перешла к условиям. — Двадцать пять тысяч рублей независимо от результата. Владелица просит обеспечить конфиденциальность.

— Если доступным способом дефекта не найду, стоимость не меняется? — Я записал сумму крупнее остальных строк и обвёл её один раз.

— Не меняется. — Собеседница оставила условия без дополнительных оговорок.

— Тогда жду. — Я закрыл журнал и отложил ручку.

Связь оборвалась. Я посмотрел на обведённые двадцать пять тысяч, потом на заполненный журнал. Пашка проследил за моим взглядом, молча забрал на себя два ближайших простых заказа и велел не испортить богатому клиенту впечатление видом вчерашней кружки на верстаке. Я убрал лишнее, приготовил тестер и диагностическое кольцо. Через сорок минут ко мне собирались привезти старый семейный артефакт, который уже видел не один мастер, — наконец нормальная причина освободить середину рабочего стола.

***

За несколько минут до назначенного времени возле окна остановилась машина. Поскольку стекло находилось на уровне тротуара, сначала я увидел большое чёрное колесо с серебристым диском, затем вдоль окна медленно прошёл длинный кузов представительского автомобиля с затемнёнными стёклами, а за первой машиной остановилась вторая. Я отложил салфетку.

На передней двери первого автомобиля блеснул серебряный герб — орёл с расправленными крыльями. Я видел этот знак на продукции одного из крупнейших маготехнических концернов Империи, на зданиях благотворительных фондов и в новостях. Дом Орловых. После вчерашнего безымянного седана две чёрные машины у мастерской сначала не порадовали, но серебряный орёл хотя бы честно сообщал, кто приехал. Великий Дом прислал две представительские машины к моему полуподвалу.

Старший из охранников спустился первым, быстро проверил вход, окна и клиентскую зону компактным сканером. Когда прибор коснулся моего защитного контура, по стене вспыхнула слабая дуга и тут же погасла под серебряной сеткой его устройства. На стальном листе над старым повреждением он задержался дольше, но вопрос ограничился одним взглядом.

— Там уже снова стена. — Я постучал костяшками по металлу. — Временная, зато на шести анкерах.

Охранник принял объяснение без комментариев и через гарнитуру разрешил вход.

Девушка спустилась в мастерскую, и первые несколько секунд я смотрел на неё дольше, чем требовалось для профессиональной оценки нового клиента. Алисе Орловой было примерно столько же, сколько мне. Светло-русые волосы были собраны простой серебряной заколкой, открывая тонкую линию шеи; серо-зелёные глаза смотрели прямо и внимательно. Прямой нос, мягко очерченные губы и спокойное выражение лица делали красоту сдержанной и от этого особенно заметной. На Алисе было серое пальто поверх тёмного платья, тонкие перчатки и чёрные туфли. Дороговизна одежды проявлялась в ткани, точной посадке и маленькой серебряной броши возле воротника. На броши был тот же орёл.

— Никита Сергеевич? Алиса Орлова. — Она протянула мне освободившуюся руку. — Полагаю, машины наверху уже объяснили часть деталей лучше телефонного разговора.

— Большая часть загадки решилась возле окна. — Я пожал протянутую руку. Пальцы Алисы оказались прохладными. — Никита Воронов, хотя эту часть ваша служба безопасности уже проверила.

— Мне также сообщили, что график у вас уже забит до пятницы, но для меня вы всё-таки нашли окно. — Алиса скользнула взглядом по журналу и вернулась ко мне.

— За двадцать пять тысяч я умею находить окна даже в пятнице. — Я отпустил её руку и кивнул на верстак. — Государство пока такой услуги не сертифицировало.

— Условия прежние. — Орлова расстегнула сумку.

— Тогда начинаем в согласованных границах. Зрение использую только в доступном состоянии предмета. — Я освободил центр рабочего коврика.

— Меня это устраивает. — Алиса достала из сумки небольшую деревянную шкатулку и поставила её на резиновую подкладку.

Орлова нажала на замок, и крышка поднялась. На тёмно-синем бархате лежал женский браслет из белого металла. Тонкие пластины соединялись скрытыми шарнирами, в центральной оправе находился прозрачный камень с голубоватым оттенком, вдоль внутреннего края шла тонкая гравировка. Внешне вещь выглядела скромнее половины украшений хорошего ювелирного салона, но техника соединений, глубина гравировки и посадка камня сразу выдавали возраст. Современные защитные артефакты строили иначе. Зрение я пока не включал.

— Фамильный защитный артефакт? — Я наклонился к шкатулке, оставив руки на краю верстака. — Что заставило отправить его на диагностику?

— Браслет давно принадлежит семье, последние годы им пользовалась я. — Алиса коснулась внутренней стороны левого запястья и перевела взгляд на браслет. — По приборам он исправен: защитный контур разворачивается, накопитель держит заряд, аварийных сообщений нет. Проблема появляется у меня. Если ношу его достаточно долго, возникает усталость, потом становится тяжелее поддерживать собственные плетения. После снятия состояние восстанавливается.

— Его уже проверяли? — Я перевёл взгляд с браслета на Алису.

— Три хороших мастера. — Орлова немного подвинула шкатулку к центру верстака. — Один провёл полную инструментальную диагностику, второй работал с внешней секцией и архивными схемами, третий проверял под нагрузкой. Все трое пришли к одному выводу: износ соответствует возрасту, рабочие узлы функционируют штатно, браслет исправен. Причину моего состояния никто не нашёл.

— Владислав Мезенцев успел быстро раздать рекомендации после аварии. До вас история «Витязя» дошла целиком или только удачные части? — Я посмотрел на старую шкатулку, потом на Алису.

— В достаточно красочном изложении. Особенно часть про стену. — Алиса медленно провела пальцем по краю шкатулки. — Владислав сообщил, что вы нашли специально скрытую переделку, отказались возвращать опасную схему и после аварии довели ремонт до конца. Ещё он очень рекомендовал ваше Зрение Изъяна.

— Значит, именно Мезенцев посоветовал вам приехать сюда? — Я кивнул на браслет.

— Да. — Алиса встретила мой взгляд. — Человек, который стрелял из вашей перчатки.

После рекомендации Мезенцева разговор быстро перестал быть знакомством ради знакомства. Алиса закрыла шкатулку и объяснила, что полную диагностику хочет провести в резиденции Орловых: там были старые журналы, лаборатория и тренировочный сектор, а проблема проявлялась именно при её собственной магии. Двадцать пять тысяч оставались в силе независимо от результата. Я собрал кофр, оставив вскрытие фамильной вещи на отдельное согласование.

Дорогу я запомнил в основном по тому, насколько хорошо дорогая машина умела отменять существование московских ям, и по самой Алисе. Без охраны между нами она выглядела ближе к моему возрасту, чем к гербу на двери: спокойно шутила про Мезенцева, поправляла выбившуюся светлую прядь и без лишней важности объяснила, зачем приехала лично. Три предыдущих проверки превратили её ощущения в приложение к техническим заключениям; в четвёртый раз она хотела, чтобы мастер сначала увидел владельца, а потом артефакт.

Резиденция Орловых начиналась за высокой каменной оградой и серебряными контрольными знаками. Главный корпус, парк, отдельные технические здания и защитная башня успели сообщить о масштабе Дома раньше, чем мы вошли внутрь. Внешних специалистов проводили через технический вход, и Алиса предупредила об этом так буднично, будто фамилия Орлова действительно ничего не меняла в протоколе.

***

Контроль занял несколько минут. Виктор Петрович, плотный мужчина лет сорока пяти с седыми висками и старым ожогом на кисти, проверил мой кофр вместе с молодым напарником. Старый полевой маркер вызвал у системы короткий приступ подозрительности, пискнул под сканером и попытался объявить опасной зоной собственный кофр. Я успел снять блокировку механическим сбросом, получил искрой по пальцам и после этого стал первым внешним специалистом, чьё оборудование служба безопасности Орловых вернула со словами «лучше больше не проверять». Алиса смеялась достаточно тихо, чтобы формально сохранить серьёзность момента.

Служебное крыло объясняло богатство Орловых лучше автомобилей. За прозрачными перегородками работали отдельные маготехники, по коридорам двигались сервисные платформы, защитные узлы обслуживали люди, для которых каждый мой бытовой этап был отдельной профессией. Диагностическая комната занимала половину моей мастерской. Там нас встретил Михаил Константинович Соколов — высокий худой мужчина немного за пятьдесят с короткой бородой, золотистыми диагностическими линзами и огрубевшим от инструмента указательным пальцем.

Соколов сразу обозначил границы: фамильную секцию без разрешения не вскрываем, прошлые заключения доступны, всё за пределами моего допуска проходит под его ответственностью. Три предыдущих мастера работали грамотно. Браслет проверяли приборами, под нагрузкой и на имитаторе владельца. На столе он снова оказался исправен; Зрение показало лишь старый возрастной износ, уже отмеченный в документах.

— Четвёртый мастер? — Соколов снял линзы и положил их возле терминала.

— Пока да. — Я выключил Зрение и посмотрел на безупречно спокойный браслет.

Алиса вернулась уже в тренировочной одежде. На записях за несколько месяцев проявилось то, чего не было на стенде: после серьёзной магической нагрузки с браслетом резерв восстанавливался хуже, к вечеру накапливалась усталость, а сутки без него возвращали показатели к норме. Имитатор умел обмануть привязку, но живого Источника у него не было.

— Они проверяли браслет. Нам придётся проверить вас вместе с ним. — Я закрыл отчёт и повернулся к Алисе. — На столе он исправен. Ваши симптомы появляются, когда работает уже ваша собственная магия.

— Теперь вы звучите так, будто действительно собираетесь мной командовать. — Алиса взяла браслет.

— Только пока вы входите в стоимость диагностики. — Я убрал датчики наверх кофра.

***

Тренировочный сектор находился этажом ниже: высокий потолок, тёмные поглощающие панели, серебряные дорожки отвода и две тяжёлые мишени. Соколов занял операторский пост, Виктор Петрович остался у входа, а я закрепил датчик выше браслета и проверил аварийный сброс. В пассивном режиме артефакт снова ничем себя не выдал. Лёгкий щит Алисы появился, выдержал штатную нагрузку и исчез с расчётным расходом.

— Хорошо. Это всё? — Алиса несколько раз сжала пальцы и посмотрела на меня с явным разочарованием.

— Разминка закончилась. — Я кивнул Соколову. — Теперь покажите то, после чего обычно становится плохо.

На дальней мишени загорелись три кольца. Алиса выставила ногу вперёд, расслабила плечи, и магическое давление выросло настолько резко, что я ощутил его кожей. Серебристо-голубой свет развернулся перед ней широким плотным щитом. Первый удар прогнул защиту почти до руки, второй оказался тяжелее, но Алиса даже не отступила; лишняя сила ушла по линиям пола, а барьер вернулся в форму. Я машинально прикинул, сколько продержал бы такую конструкцию своим Источником, и решил не портить себе настроение расчётами.

— Разочарованы? — Алиса погасила щит и подошла к контрольной линии.

— Моя самооценка пострадала сильнее диагностики. — Я проверил восстановление её резерва.

Уголок её губ поднялся. Чтобы исключить особенности одной техники, Алиса добавила учебный боевой импульс в боковую мишень. Поглощающая плита вспыхнула целиком, по стене прошла серебряная сеть, воздух толкнуло мне в лицо. Когда свет погас, я уже смотрел не на мишень, а на её левую руку.

Хорошо, что я уточнил: самооценка успела пострадать немного меньше. Я перевёл взгляд на её левую руку и заметил странность. Камень браслета должен был уже погаснуть, но внутри прозрачной оправы ещё мгновение держалась тонкая голубая искра, которую легко было списать на остаточный заряд. Потом свет исчез. На экране резерв Алисы восстанавливался чуть медленнее ожидаемого. Я увеличил участок и сравнил его с лёгким щитом. Разница была маленькой, но теперь у меня появилось место, куда смотреть.

— Подождите. — Я поднял руку, останавливая следующий режим, и попросил Соколова вывести сырой сигнал без сглаживания.

Неровная дорожка подтвердила задержку. Я уже не стал устраивать совещание возле монитора. Поставил второй сенсор непосредственно над внутренним краем браслета и попросил Алису повторить тяжёлую защиту один раз. Кончики пальцев коснулись её запястья.

— Щекотно. Это тоже часть проверки? — Алиса посмотрела сначала на датчик, потом на меня.

Я предложил внести ощущение в протокол. Алиса с едва заметной улыбкой поддержала идею: вдруг именно оно окажется ключевым симптомом.

— Тогда придётся повысить стоимость диагностики. — Я закрепил датчик и отступил к стойке.

Алиса вернулась за линию. Тяжёлый щит поднялся снова. Серебристая плоскость приняла один удар, выгнулась, сбросила энергию по краям и через несколько секунд исчезла. На третьей секунде после снятия защиты сенсор над браслетом записал короткий дополнительный импульс.

Я включил Зрение, и мир посерел. По внутренней стороне браслета, ближе к запястью Алисы, проступила слабая светлая неправильность. На столе её не было, в пассивном режиме тоже. Теперь Зрение показывало дефект, но ответа вместе с ним не давало. Я видел место, которое возникало только внутри работающей связки между артефактом и живым Источником. Направление потока, причина и устройство скрытого участка оставались такими же неизвестными.

— Нашли? — Алиса осталась возле контрольной линии и внимательно посмотрела на меня.

— Нашёл место, которое появляется только под нагрузкой. Нужен один подтверждающий цикл, и заканчиваем. — Я выключил Зрение и дождался, пока давление за глазами ослабнет.

Соколов ограничил мощность прежним уровнем. Я попросил повторить тяжёлую защиту с одним контрольным ударом и держал руку возле аварийного сброса. Алиса заняла позицию. Серебряный свет побежал по полу, щит раскрылся перед ней широким фронтом. Удар пришёлся в центр, поверхность прогнулась и снова выровнялась. Дополнительный импульс над браслетом вырос, а Изъян вспыхнул ярче.

— Снять щит! — Я уже тянулся к аварийному управлению, не отрывая взгляда от её руки.

Алиса погасила защиту. Серебряная плита исчезла, но камень браслета остался светиться. Сначала тускло, затем внутри прозрачной оправы вспыхнула тонкая голубая спираль. В воздухе перед левой рукой Алисы обозначился слабый контур прежнего щита — прозрачный и рваный. Он не исчезал вместе с техникой. Наоборот, тонкие линии начали медленно собираться, словно артефакт решил сам продолжить защиту, которую хозяйка уже сняла. На экране резерв Алисы пошёл вниз.

— Михаил Константинович, сектор в фон! — Я ударил по аварийному управлению одновременно с Соколовым.

Контрольный удар уже вышел из накопителя. Белый импульс ударил в сектор в момент, когда нормальный щит исчез, а остаточный контур ещё висел возле руки Алисы. Браслет вспыхнул. Фантомная защита рванулась наружу сама. Голубые линии мгновенно стянулись перед Алисой, втягивая силу из её Источника, но полноценного щита собрать не успели. Алиса среагировала раньше меня: левая рука взлетела, её собственная серебристая защита раскрылась поверх рваного контура и встретила удар на половине разворота.

Щит вспыхнул ослепительно. Поверхность прогнулась внутрь, часть энергии сорвалась в сторону, правая поглощающая панель загорелась сплошной полосой. По полу с треском побежали линии отвода, внешний сенсор на браслете лопнул голубой искрой, воздушная волна врезалась в операторскую перегородку и толкнула меня плечом в пульт.

— Щит снять! — заорал я, удержавшись возле стойки.

Алиса мгновенно погасила собственную технику. Мишени потухли, сектор ушёл в полный фон, а браслет продолжал работать. На её руке остался тонкий голубой свет. Прозрачный остаток защитного контура дрожал возле предплечья, снова пытаясь стянуться перед телом. Каждое движение света отзывалось падением резерва. Защитный артефакт словно получил одну простую задачу — удерживать защиту — и теперь выполнял её за счёт хозяйки, хотя угрозы уже не существовало.

Алиса вздрогнула. Лицо побледнело, дыхание стало глубже.

— Пальцы холодные. И слабость. — Она сжала левую кисть, но пальцы слушались хуже.

— Магию больше не поднимать. Браслет снимаем. — Я вышел из-за стойки и направился к ней.

Виктор Петрович шагнул к жёлтой границе. Алиса сама потянулась к застёжке, пальцы скользнули мимо фиксатора. Я оказался рядом раньше второй попытки.

— Дайте руку. Я сниму. — Я протянул ладонь, и Алиса без спора подала запястье.

Металл браслета оказался ледяным. Голубая спираль внутри камня дёрнулась, когда я коснулся замка. По пальцам прошёл короткий разряд, мышцы свело, но фиксатор уже сдвинулся.

— Осторожно, — выдохнула Алиса, следя за моими руками.

— Очень своевременная рекомендация. — Я повернул защёлку, но браслет не отпустил.

Остаточный контур вспыхнул вокруг наших рук. Тонкая серебристая плёнка прошла по коже, от неё пахнуло морозом и озоном. За спиной Соколов что-то сказал про новый скачок резерва, но я уже видел главное: каждый импульс артефакта забирал у Алисы ещё немного силы.

Я прижал её запястье второй рукой, чтобы браслет не провернулся, подцепил механический фиксатор ногтем и дожал до щелчка. Замок раскрылся. Голубой свет оборвался. Я снял браслет и отступил на шаг, удерживая его за край. Прозрачный камень мигнул ещё раз и стал бесцветным.

— Контейнер сюда! — крикнул я, поворачиваясь к операторской.

Соколов уже шёл ко мне с прозрачной изолирующей коробкой. Браслет лёг внутрь, крышка захлопнулась, экранирование вспыхнуло тонкой белой сеткой. На мониторе падение резерва остановилось. Несколько секунд линия держалась почти горизонтально, потом медленно пошла вверх.

Алиса всё ещё стояла возле меня, опустив левую руку. Я посмотрел на побледневшее лицо, дождался, пока Виктор Петрович подвинет скамью ближе, и велел ей сесть, чтобы проверить состояние.

— Я нормально стою. — Алиса выпрямилась, хотя цвет лица говорил менее убедительно.

— Сегодня вы испытательное оборудование. У оборудования право голоса ограничено. — Я указал на скамью ещё раз.

Уголок её губ дрогнул, и спорить дальше Алиса не стала. Она села, а когда я подошёл, протянула руку раньше, чем я успел попросить. Я приложил два пальца к внутренней стороне запястья. Пульс был быстрым, но ровным. Большой палец оказался прямо над тёплой кожей, и только тогда я заметил, насколько близко стою.

— Это ещё диагностика? — Алиса подняла на меня глаза, но руку не убрала.

— Контроль пульса входит в стоимость. Романтическая трактовка проводится по другому тарифу. — Я отпустил её запястье, убедившись, что ритм остаётся ровным.

Улыбка Алисы стала заметнее, и по её взгляду было понятно, что этот тариф она тоже запомнила. Через минуту Соколов подтвердил результат приборами: пока браслет оставался на руке после снятия щита, резерв продолжал уходить, а в момент снятия артефакта лишний расход оборвался. Этого уже хватало для вывода.

Я посмотрел на прозрачную коробку. Белый металл лежал внутри спокойно. Камень снова был бесцветным, никаких остаточных линий, никакого давления, никакого Изъяна, который Зрение могло бы поймать в пассивном состоянии. Несколько минут назад браслет едва не выжал из хозяйки силу, пытаясь продолжать её защищать. Теперь он снова выглядел идеально исправным.

Алиса провела пальцами по пустому левому запястью и долго смотрела на артефакт за стеклом.

— Теперь я хочу знать, кто и зачем сделал с ним это. — В её голосе больше не осталось прежней насмешки.

Ответ искать решили сразу. Слабый служебный импульс через доступную секцию показал второй отклик — гораздо тише основного и с небольшой задержкой. Теперь у нас были точная временная отметка с руки Алисы и место, которое Зрение отмечало во время утечки. Старые схемы в обычном каталоге заканчивались как раз там; подробная внутренняя съёмка сохранилась только на стеклянных пластинах технического архива.

Старое крыло оказалось тише и холоднее современного. Каменные стены, деревянные двери, серебряные родовые печати и шкафы с физическими схемами выглядели так, словно сюда десятилетиями добавляли новую технику, но не решались выбросить старую. Охрана архива один раз заморозила мне пальцы за попытку коснуться оригинала без допуска, после чего Алиса сняла защиту родовой печатью и предложила считать урок бесплатным.

Соколов вывел три старые пластины на считыватель. На ранней съёмке штатный канал привязки шёл чисто; рядом не было никакого ответвления. Под поздней разводкой находилась более древняя тёмная площадка с геометрией, которой современные схемы уже не объясняли. Дополнительный путь появился позже, а старый внутренний узел существовал до него. Этого хватало, чтобы возвращаться в лабораторию и искать вмешательство физически.

***

В лабораторию мы вернулись уже без остановок. Алиса дала разрешение на вскрытие доступной внутренней секции, Виктор Петрович присоединился от службы безопасности и включил две камеры фиксации. После событий на полигоне версия обычного старения окончательно потеряла привлекательность. Если внутри обнаружится позднее вмешательство, фамильная вещь автоматически превращалась ещё и в дело безопасности.

Я снял наружную накладку с серебряным орлом и остановился. Под ней шли две штатные дорожки привязки. Одна на коротком участке была чуть уже другой. Между ними под защитной заливкой лежала тончайшая серебряная жила. Цвет сплава отличался от старого металла, край изоляции был аккуратно подрезан и восстановлен настолько чисто, что без конкретного места поиска взгляд легко прошёл бы дальше.

Зрение подтвердило увиденное. Современный проводник вспыхнул яркой неправильностью. Старые дорожки под ним оставались спокойными. Я провёл изолированным щупом вдоль серебряной жилы. Её не было на ранних пластинах, а назначение слишком точно совпадало с симптомами: линия брала отклик из привязки владельца, уходила внутрь конструкции и проявлялась именно после серьёзной магической нагрузки. Виктор Петрович уже отправлял службе безопасности номера ремонтов и список людей, имевших доступ к артефакту, когда Соколов увеличил изображение на основном экране и тихо выругался.

Современная жила уходила под край старой тёмной пластины. Я снял внешний фиксатор, открыл обзорное окно и подсветил внутреннюю часть под углом. Контакт находился в той самой древней архитектуре, которую мы только что видели на стекле. Кто-то сравнительно недавно добавил вредоносный проводник и подключил его к системе, существовавшей в браслете задолго до переделки.

— Значит, тот, кто ослаблял меня, использовал уже готовую часть браслета. — Алиса провела пальцами по пустому левому запястью, глядя на тёмный узел без прежней насмешки.

— Современную линию я вижу. Назначение старой части пока остаётся загадкой. — Я отложил зеркало и взял бесконтактный щуп. — Поверхностный отклик можно снять без дальнейшего вскрытия. Слабый импульс, и на сегодня с ней закончим.

Минимальный импульс в старый узел дал неожиданный ответ. Из-под тёмной пластины вышел холод, лампа потускнела, по браслету вспыхнул серебряный рисунок, которого не было ни на одной схеме. Тонкая белая нить поднялась из открытой секции и потянулась к Алисе. Она отступила, уже собирая защиту в правой ладони; нить вытянулась вслед, дрогнула и оборвалась только после того, как Соколов полностью снял подачу. Записи разделили две системы окончательно: современная вредоносная линия была Изъяном, старый узел работал по собственной неизвестной логике и повреждённым для моего дара не выглядел.

Виктор Петрович начал замораживать доступы к ремонтным журналам, когда мой полевой маркер запищал из кофра. На его экране шла рваная кривая внешнего поля, быстро растущая со стороны старой галереи. Серебряная лампа над дверью мигнула и погасла, связь на стеновой панели исчезла, а из коридора донёсся тяжёлый удар.

Виктор Петрович проверил служебный жезл и велел Алисе остаться в лаборатории. Она подтянула рукав на правом предплечье и спокойно пошла к двери. По их взглядам стало ясно, что подобные разговоры случались раньше и обычно заканчивались одинаково.

— Я бы поддержал вариант, при котором человек с самым сильным щитом идёт впереди. — Я застегнул кофр, оставив маркер в руке.

— Вы идёте за мной и выполняете команды. — Виктор Петрович вручную разблокировал дверь и первым вышел в коридор.

Этот вариант тоже был прекрасен. Я перехватил кофр удобнее и двинулся следом.

Основное освещение исчезло. Вдоль пола горели аварийные синие линии, несколько дверей застыли полуоткрытыми. Маркер показывал рост поля в сторону старой галереи. Мы дошли до развилки, когда впереди лопнуло стекло. Осколки брызнули внутрь вместе с синим магическим пламенем.

Алиса шагнула перед нами, и широкий серебристо-голубой щит раскрылся от пола до потолка. Пламя ударило в него, разошлось двумя потоками и прожгло чёрные следы на каменных стенах. Давление толкнуло воздух обратно по коридору, ткань куртки хлопнула у меня на груди.

За разбитой галереей во дворе стоял первый нападавший — высокий сухощавый человек с бледным шрамом от левого виска к скуле и в тёмном техническом костюме. На обеих кистях горели узкие синие кольца, перед грудью держался янтарный защитный слой. Чуть левее двигался второй — коренастый, с выбритыми висками и обгоревшим краем серой куртки; в правой руке у него собирался белёсый свет.

Виктор Петрович оценил открытый проход и сразу понял цель. Нападавшие двигались к старому крылу. Маркер показывал кое-что ещё: главный скачок поля шёл от сервисного шкафа возле разбитого окна.

Алиса приняла второй поток синего пламени на щит и шагнула вперёд. Серебристая поверхность прогнулась, по краям прошли яркие кольца. Правая рука уже собирала ответную технику.

Я видел Алису под настоящим ударом впервые. На полигоне она выглядела сильной, но здесь эта сила приобрела другое значение.

Серебристо-голубая дуга сорвалась с её ладони, прошла сквозь остатки синего пламени и врезалась в янтарный щит сухощавого. Защита вспыхнула, двор на мгновение залило жёлтым светом. Алиса довернула кисть, следующий импульс пришёл сверху вниз, янтарная плоскость сложилась внутрь, и нападавшего отбросило на мокрые плиты.

Коренастый ударил с фланга. Виктор Петрович поставил перед собой серый клиновидный щит. Белёсая волна врезалась в него и покрыла поверхность яркими трещинами. Начальник безопасности удержал защиту, а худой охранник со шрамом на подбородке перекрыл проход к лаборатории.

Я уже бежал к сервисному шкафу. Магический замок умер вместе с остальной сетью, поэтому крышку пришлось вскрывать механическим ключом. Изнутри пахнуло горячей изоляцией. Поверх штатного аварийного распределителя сидела плоская чёрная кассета на четырёх металлических лапках.

Я включил Зрение на несколько секунд. Мир выцвел, штатные линии ушли в серый фон, а чужое устройство вспыхнуло резкой неправильностью. Особенно ярко отзывался контакт на силовом возврате. Дальше хватило обычной головы: кассета держала защитную сеть в аварийном состоянии, глушила замки и связь и оставляла проход к старому крылу открытым. Простое выдёргивание могло отправить накопленный заряд прямо в стеновые линии.

— Мне нужно секунд двадцать! Кассету целиком не срывать! — Я достал второй ключ и опустился перед шкафом.

Виктор Петрович принял новый удар на уже треснувший щит и отступил на полшага, после чего сместился ближе к галерее, закрывая мне рабочую зону.

— Получите столько, сколько сможем дать! — Он удержал щит, пока по его поверхности расходились новые трещины.

Алиса услышала. Широкий барьер исчез, вокруг её правой руки собрался плотный серебристый свет. Удар ушёл по земле. Мокрые плиты вспыхнули дорожкой, коренастый перепрыгнул через неё, потерял темп и получил второй импульс в защиту.

Я освободил первую лапку кассеты. Во дворе столкнулись две техники, грохот прокатился между стенами и ударил в остатки стекла. Вторая лапка вышла легче. Третья нагрелась так сильно, что жар прошёл через перчатку.

— Никита! — Алиса резко повернула голову в мою сторону, и я сразу поднял взгляд.

Сухощавый прорвался обратно в галерею. Охранник со шрамом лежал возле стены, его серебряный щит угасал. Нападавший бежал прямо ко мне, вокруг обеих рук уже собирался бело-синий свет.

Мой Источник после сегодняшнего Зрения и полигона мог предложить только короткий слабый щит. Другого варианта в оставшиеся секунды всё равно не было. Я поднял руку, и свет собрался передо мной тонкой плоскостью, едва перекрывшей грудь и лицо.

Чужой импульс ударил. Щит вспыхнул белым и развалился. Остаток силы врезался в плечо и швырнул меня боком в открытый шкаф. Воздух вышибло из лёгких, ключ выпал из руки. Я ударился спиной о металлический край и съехал ниже.

Сухощавый сделал ещё шаг, но серебристо-голубая полоса ударила его сбоку. Алиса появилась между нами на окончании движения. Её ладонь встретила янтарный щит нападавшего, по поверхности прошла яркая трещина. Второй удар пришёлся ниже. Каменные плиты лопнули, сухощавого подбросило и развернуло в воздухе.

— Работай! — Алиса даже не обернулась, уже разворачиваясь к следующей атаке.

— Очень убедительная мотивация! — Я подобрал ключ и снова полез в шкаф.

Четвёртая лапка кассеты сидела возле силового возврата. Ниже находился старый ручной байпас, обозначенный двумя стёртыми стрелками. Я поддел фиксатор и повернул его на четверть оборота. Механический щелчок затерялся в грохоте, зато маркер сразу изменил тон, а кривая на экране просела. Теперь можно было переключать сеть.

Я откинул прозрачную крышку аварийного рычага и рванул его вниз. Шкаф ударил голубой искрой в перчатку. Пальцы свело, зато по стене побежал серебряный свет. Одна линия вспыхнула возле пола, вторая поднялась по камню, третья перескочила через разбитую галерею и ушла во двор.

На мокрых плитах развернулся бело-серебряный орёл размером с автомобиль. Световые крылья распахнулись, и защитная сеть Орловых вернулась в работу.

Все двери вокруг одновременно ударили замками. Во дворе поднялись четыре серебряные полосы и сомкнулись вокруг коренастого. Он пробил первый слой, но следом вырос второй. По галерее прокатилась волна белого света, связь восстановилась, из боковых проходов уже выбегала охрана.

Сухощавый попытался подняться. Алиса оказалась рядом раньше. Её ладонь легла на остаток янтарного щита. Серебристо-голубой свет вспыхнул коротко и ярко, чужая защита рассыпалась искрами. Следующий импульс ударил в камень у ног нападавшего и снова уложил его на плиты. Виктор Петрович прижал наконечник служебного жезла к его груди.

Через несколько секунд во дворе стало тихо. Я всё ещё сидел возле шкафа с рукой на аварийном рычаге. Маркер перестал пищать.

— Кажется, починил. — Я попробовал разогнуть пальцы и только потом отпустил рычаг.

Алиса повернулась ко мне. На рукаве осталась чёрная полоса от чужого пламени, несколько светлых прядей выбились из причёски, а в серо-зелёных глазах ещё держалась боевая концентрация. Она подошла, быстро осмотрела моё плечо и заставила поднять руку, проверяя, могу ли я двигать суставом.

— Самолюбие получило подтверждение старых расчётов. Мой щит рассчитан на очень короткие отношения с серьёзной магией. — Я осторожно повёл плечом; сустав работал, хотя боль сразу напомнила о себе. — Если стрельба на сегодня закончилась, жить буду.

С этим уже разбирались Виктор Петрович и прибывшая охрана. Чёрную кассету сняли только после того, как я показал последовательность безопасного отключения. Её запечатали в защитный контейнер. Нападавшие вошли по действующему техническому доступу и успели добраться до локального ремонтного архива, однако пожарный контур сохранил большую часть документов. До вмешательства в распределитель сеть считала их присутствие штатным. Связь между сегодняшним открытием и попыткой уничтожить ремонтные записи выглядела достаточно очевидно, чтобы Виктор Петрович занялся ею без наших комментариев.

***

В лабораторию я вернулся с ноющим плечом и новым уважением к способности Алисы появляться между мной и летящей магией. У дверей теперь стояла охрана. Соколов проверил браслет, убедился, что древний узел снова сохраняет фон, и мы подняли защитную пластину ровно настолько, чтобы осмотреть центральную поверхность без подачи энергии.

На тёмном металле обнаружился знак: тонкий круг с нулём внутри был чуть меньше ногтя. Патина внутри углубления совпадала с остальной поверхностью, старая царапина проходила прямо через клеймо, а более поздние дорожки аккуратно обходили площадку. Алиса открыла семейный каталог обозначений, Соколов проверил свои справочники. Совпадений не нашлось.

— Среди известных знаков Дома такого нет. — Алиса положила рядом несколько старых вариантов герба и медленно провела пальцем по увеличенному изображению. — Даже ранняя маркировка другая.

Я сделал несколько снимков и записал в журнале простое обозначение: ○0. Зрение реагировало на современную вредоносную линию ярко. Старый узел со знаком оставался спокойным. Для моего дара серебряная жила была дефектом, а древняя система — частью работающей структуры неизвестного назначения.

Рядом обнаружилась ещё одна проблема. Ради своего отвода чужой мастер подрезал один из двух штатных контактов привязки. Второй сохранился целым и позволял восстановить исходную форму. Устройство вмешательства говорило о человеке, который рассчитывал хотя бы на одно возможное разоблачение: если просто удалить вредоносную линию, обычная проверка покажет чистый расход, но повреждённый контакт способен дать задержку именно при быстром развороте тяжёлого щита. Настоящий сюрприз ждал бы Алису уже после ремонта, под ударом, когда защитному артефакту дорога каждая доля секунды.

Соколов изучил оба контакта, и впервые за весь день неприязнь появилась у него на лице. Тот, кто вмешивался в браслет, явно знал, как мастера будут искать неисправность, и рассчитывал хотя бы на одно правильное действие с их стороны. Я убрал щуп и отодвинулся от стола. Этого на сегодня было достаточно.

Алиса посмотрела сначала на браслет, потом на моё плечо и красные пальцы.

— Именно. Ремонт завтра. — Алиса закрыла рабочую запись и отодвинулась от стола.

На этот раз я спорить не стал.

***

На следующий день Орловы забрали меня утром. Двадцать пять тысяч за диагностику уже лежали на счёте, ещё пятьдесят мы согласовали за ремонт и успешное нагрузочное испытание. Древний узел со знаком ○0 закрыли защитной пластиной и больше не трогали. Я снял современную серебряную жилу, передал её службе безопасности и восстановил подрезанный штатный контакт по сохранившейся зеркальной дорожке.

Первая попытка прошла холодный тест, но быстрый импульс оставил тонкий хвост. Я сам остановил проверку и признал ошибку: геометрия получилась недостаточно точной для защитного артефакта, который обязан успевать раньше удара. Снимать собственную работу оказалось неприятнее чужой, зато второй раз я уже учитывал форму быстрого отклика, а не только красивую картинку под увеличением. После повторной сборки оба штатных канала отработали синхронно, лишняя утечка исчезла.

На полигоне Алиса потребовала тот же режим, который вчера едва не закончился аварией. Тяжёлый щит принял два удара, затем она одновременно отправила боевой импульс в боковую мишень. Я смотрел только на браслет и график резерва. Камень погас вместе с техникой, прошло несколько секунд, но фантомный контур не появился, расход вернулся к норме.

— Всё. Теперь чисто. — Я убрал ладонь от аварийного отключения.

Алиса ещё несколько секунд прислушивалась к себе, сжала левую кисть и провела пальцем по краю браслета.

— Вот теперь мне нравится. — Она вышла из сектора и посмотрела на меня через плечо. — И мне особенно нравится часть, где сегодня никто не пытается нас убить.

— Мне тоже. Она экономит время на гарантийные случаи.

Уведомление об оплате пришло, пока я складывал датчики. Орловы получили работающий браслет и доказательство саботажа; я — семьдесят пять тысяч, прямой контакт Великого Дома и фотографию знака, происхождение которого не знал даже их старший маготехник.

У выхода Алиса остановила меня и продиктовала личный номер.

— Для экстренных вопросов по браслету? — Я сохранил контакт и поднял взгляд.

— Можете начать с этой версии. — Уголок её губ поднялся. — Она достаточно приличная для первого сообщения.

В машине я ещё раз открыл фотографию маленького клейма: круг, а внутри ноль. Современную вредоносную линию кто-то добавил сравнительно недавно. Сам знак был намного старше и спокойно пережил все ремонты, перестройки и смены владельцев.

Браслет я починил. Со знаком ○0 всё только начиналось.

Глава 11

Фотография знака ○0 осталась в закрытой рабочей папке телефона. После Орловых у меня было достаточно причин разглядывать её каждый свободный час, но свободных часов мастерская больше не давала. К полудню следующего дня Пашка занял один край верстака дешёвыми бытовыми блоками, я — другой, а между нами лежал журнал, в котором свободное место появлялось только после того, как кто-нибудь отменял заказ. Плечо после двора Орловых отзывалось при резком движении, зато пальцы снова слушались нормально. Я успел заменить контакт в дорожном подогревателе, отказаться от переделки заводского накопителя и принять на завтра старый навигационный модуль, когда дверь открылась и в мастерскую вошёл новый клиент.

Ему было около пятидесяти. Высокий, узкоплечий, с ровно зачёсанными назад тёмными волосами и глубокой складкой между бровями, он носил длинное табачное пальто и держал под мышкой плоский футляр из чёрного дерева. На правом мизинце блестело широкое кольцо из матового серебра, а говорил он негромко, словно привык, что люди сами делают тише голос, чтобы его услышать.

— Герман Львович Астахов. — Он поставил футляр на свободный край верстака и оглядел мастерскую без выражения человека, который ожидал увидеть что-то богаче. — Мне вас назвали два разных человека. Один хвалил Зрение Изъяна. Второй сказал, что вы умеете остановиться, когда не понимаете устройство до конца.

— Второй мне нравится больше. — Я закрыл журнал и повернул футляр так, чтобы защёлки смотрели к владельцу. — Что внутри?

Астахов сам открыл крышку. В тёмно-бордовом бархате лежала тонкая маска, закрывавшая лоб, глаза, скулы и верхнюю часть носа. Основа была сделана из светлого металла, настолько тонкого по краям, что там он напоминал плотную фольгу, а вокруг глаз шли две узкие полосы чёрного стекла. Вдоль внутреннего обода серебрились мелкие знаки настройки. Возле правого виска находилась маленькая овальная пластина с тремя утопленными точками управления. Я видел театральные личины и дешёвые иллюзионные накладки, которые меняли цвет глаз, форму носа или добавляли владельцу чужую бороду на время вечеринки. Эта вещь была старше, тоньше и заметно сложнее.

— Салонная маска образов, — пояснил Астахов, заметив мой взгляд. — Конец прошлого века. Она принадлежала моему деду. В семье её использовали на закрытых балах. Маска снимает лицо с живого образца, удерживает его на владельце и должна полностью сбрасывать после снятия. Голос, рост и тело не меняет. Только лицо, линия волос и видимая кожа шеи до воротника.

— Поэтому при разнице в полметра маскарад всё равно заканчивался быстро. — Я наклонил лампу и осмотрел внутренний обод, не касаясь стеклянных полос. — Что делает сейчас?

Герман Львович провёл большим пальцем по матовому кольцу и ответил уже без тени улыбки. Последний раз маску надевал его племянник. Сначала она честно скопировала лицо друга, через несколько минут изображение поплыло: один глаз остался чужим, нижняя часть лица начала возвращаться к собственной, а волосы вообще выбрали что-то среднее. После снятия эффект ушёл только через четверть часа.

— Хорошая вещь для человека, который хочет одновременно поссориться с другом и напугать зеркало. — Я перевёл взгляд на три управляющие точки. — После этого её включали?

— На стенде. Поле запускается, накопитель держит заряд, образная секция отвечает. На живом лице больше не проверяли. — Астахов чуть подвинул футляр ко мне. — Я предпочёл найти человека, который сначала посмотрит на неё как на неисправный артефакт.

Пашка поднял голову от своего блока питания и задержал взгляд на маске.

— А вы точно хотите, чтобы чинить её начал человек, который вчера вернулся от Орловых с синяком размером с небольшое княжество? — Пашка поднял голову от своего блока питания и задержал взгляд на маске.

— Синяк не участвует в диагностике. — Я снял с подставки узкое кольцо и включил холодную подсветку. — Герман Львович, на столе проверю всё, что доступно без живой привязки. Если придётся запускать лицевой контур, отдельно согласуем режим.

Астахов согласился и спросил стоимость. Я назвал пятнадцать тысяч за диагностику и ещё двадцать пять за восстановление, если центральная образная пластина не потребует замены. Деньги за первый этап пришли без торга. Перед уходом Герман Львович достал из внутреннего кармана тонкую папку с копией старой инструкции и положил рядом с футляром.

— Там аварийный раздел. Мой дед любил технику больше, чем объяснения, поэтому половина текста написана его рукой. Возможно, пригодится. — Он задержал пальцы на крышке футляра и впервые посмотрел на маску с чем-то личным. — Я хочу сохранить её рабочей. Если для этого придётся оставить часть функций отключённой, оставляйте.

— Это хороший способ сильно упростить разговор мастеру. — Я закрыл футляр после него. — Позвоню, когда пойму, что именно сломалось.

Когда дверь закрылась, Пашка молча подвинул свой стул на полметра ближе.

Я спросил, что именно он пытается разглядеть, и достал маску из футляра, укладывая её на мягкую подкладку.

— Ничего. Просто хочу заранее выбрать лицо, которым ты будешь объяснять, почему у тебя опять что-то произошло. — Пашка подвинул стул ещё ближе, и я посмотрел на него с вполне профессиональным интересом. Его лицо для проверки подходило отлично.

— Даже не думай. — Он поймал мой взгляд без дополнительных объяснений, и именно поэтому идея понравилась мне ещё сильнее.

***

На столе маска оказалась куда спокойнее семейной репутации. Накопитель держал слабый заряд, управляющие точки отвечали, образная пластина принимала тестовую последовательность. Я прошёл внешний контур обычным измерителем, сверил сопротивление по ободу и только потом включил Зрение Изъяна. Цвета мастерской побледнели. Светлый металл маски стал серым, стеклянные полосы потемнели, а возле правого виска проступила тонкая яркая отметка. Изъян сидел под овальной пластиной, рядом с возвратной дорожкой. Он усиливался каждый раз, когда стенд имитировал команду на сброс образа, и затихал во время записи. Этого хватало для области. Причину всё равно пришлось искать руками.

Под пластиной обнаружился гибкий контакт шириной с ноготь. Он соединял управляющую секцию с маленьким кольцевым проводником по внутреннему ободу. На холодном состоянии всё выглядело целым. После трёх циклов металл нагрелся, изгиб ушёл на долю миллиметра, и контакт перестал прижиматься всей площадью. Измеритель поймал скачок сопротивления ровно там, где Зрение отмечало неправильность.

— Возврат. — Я показал Пашке график и снова прогнал цикл. — Запись держится нормально. На сбросе контакт теряет площадь, контур начинает возвращать лицо кусками.

Пашка уточнил, правильно ли понял принцип: дедова маска просто забывала человека постепенно.

— Очень воспитанная старость. Сначала возвращает глаза, потом нос, потом решает, что волосы можно оставить на память. — Я выключил цикл и снова проверил место контакта.

Пашка фыркнул и вернулся к своим деталям. Я снял старый гибкий контакт, вычистил посадку и поставил новый из разрешённого сплава. Размер пришлось подгонять вручную: современная заготовка была толще, а старый обод не прощал лишнего давления. Первый холодный цикл прошёл чисто. После нагрева контакт сохранил площадь. Я дал маске десять последовательных команд записи и сброса на имитаторе, потом ещё пять с паузой между режимами. График оставался ровным. Зрение больше не показывало яркой отметки.

До полной проверки оставалась часть, которую стол имитировал лишь приблизительно. Старая инструкция Астахова объясняла её коротко: маска считывала живой лицевой образ, привязывала проекцию к микродвижениям носителя и подстраивала мимику через слабый контакт с Источником. На обычном человеке питание шло почти целиком от накопителя; собственная магия требовалась на уровне, которого хватало на бытовую активацию. У человека с Источником маска использовала его сигнатуру как более точную опору. В аварийном разделе дед Германа Львовича оставил приписку: «При зависании образа повторная запись с новым лицом перестраивает адаптивный контур. После этого выполнить сброс». Я перечитал строку дважды.

— Вот это мне уже не нравится. — Пашка снова оказался рядом, хотя минуту назад обещал заниматься своим блоком. — Что там?

— Нормальная инструкция. Именно поэтому не нравится. — Я показал ему приписку и постучал ногтем по краю листа. — Стенд не проверяет адаптацию к живой мимике. Если отдам без неё, мы повторим ошибку предыдущих мастеров: на столе всё красиво, на человеке сюрприз.

Пашка предложил позвонить владельцу и кивнул на телефон. Астахов ответил со второго гудка. Я объяснил, что физический дефект найден и устранён, но финальный живой цикл нужен до выдачи. Герман Львович помолчал, затем разрешил проверку на минимальной мощности при условии, что донор лица согласен и запись не сохраняется.

Пашка услышал последние слова из динамика и медленно отодвинулся.

— Нет. — Пашка отодвинулся ещё на шаг и поднял обе ладони. — У тебя уже лицо человека, который всё решил.

Я заметил, что пока лицо у меня собственное, проверил механическую ленту аварийного сброса и снял ограничитель накопителя с зарядной рамки. Пашка нахмурился, однако всё-таки подошёл ближе. Испытание занимало меньше минуты: он должен был стоять напротив и дёрнуть механическую ленту сброса, если я начну дымиться, падать или рассказывать, что всё под контролем.

— Последний пункт слишком широкий. — Он взял ленту двумя пальцами и посмотрел на меня. — По нему можно отключать тебя каждое утро.

— Поэтому решение принимаю я. Встань под лампу. За использование лица запишем отдельный тариф в расходы мастерской. — Я развернул стул к большому зеркалу у шкафа, дождался, пока Пашка займёт место напротив, и надел маску.

Холодный металл лёг на скулы и лоб. Стеклянные полосы перед глазами на секунду потемнели, затем стали прозрачными. Внутри обода прошёл слабый щелчок, кожа возле висков ощутила мелкое покалывание. Я коснулся первой управляющей точки, дождался ровного сигнала и посмотрел на Пашку через линзы.

— Три секунды. Не двигайся. — Я удерживал взгляд на его лице через тёмные полосы стекла.

— Я уже жалею, что когда-то согласился здесь работать. — Пашка сжал аварийную ленту крепче, но с места не сдвинулся.

Вторая точка отозвалась мягким теплом. По внутреннему краю маски пробежала тонкая световая линия. Лицо Пашки передо мной на миг двоилось, потом изображение собралось. Никакого рывка Источника я не почувствовал; резерв просел настолько мало, что на обычной работе даже не заметил бы. Я посмотрел в зеркало. На меня смотрел Пашка. Та же широкая линия подбородка, короткие русые волосы, чуть тяжёлые веки и привычно насмешливое выражение, которое сейчас выглядело особенно неправильно, потому что я точно знал: внутри него нахожусь я. Я поднял брови. Отражение повторило. Улыбнулся. Пашкины губы растянулись синхронно. Повернул голову в профиль — линия носа и уха удержалась без дрожи. Пашка подошёл к зеркалу и встал рядом.

— Ненавижу это гораздо сильнее, чем ожидал. — Пашка уставился на двух себя в зеркале.

Я заметил, что теперь хотя бы понял причину его постоянного недовольства причёской. Пашка оценил шутку взглядом и потянул аварийную ленту свободной рукой.

— Сними это с себя, пока я не передумал помогать. — Я нажал сброс. Свет по ободу погас, маска стала обычным холодным металлом, и я снял её, положил на подкладку и снова посмотрел в зеркало.

Пашка рядом медленно перестал улыбаться. Из зеркала на меня по-прежнему смотрело его лицо.

— Вот теперь, — произнёс он очень спокойно, — я начинаю ненавидеть сильнее.

Я провёл ладонью по собственной щеке. Пальцы ощущали знакомую форму: моя скула, мой подбородок, короткая щетина на своём месте. Зеркало показывало Пашку. Иллюзия держалась поверх кожи без маски. Я снова включил Зрение. На самой маске яркого дефекта не было. Зато в том месте, где слабая привязка ещё касалась моего Источника, по краю восприятия тянулась тонкая неправильная дуга. Она существовала только в живой связке и исчезала, стоило мне увести внимание от собственного отражения.

— Физический контакт мы починили. А адаптивный контур после сброса остался висеть на мне. — Я выключил Зрение и взял инструкцию. — Стенд этого показать не мог.

— Ты сейчас говоришь моим лицом. — Пашка наклонился ближе и ткнул пальцем в собственную щёку, затем в мою. — Я не могу воспринимать технические объяснения от себя. — Он отступил от зеркала как раз в тот момент, когда дверь мастерской открылась.

На пороге появилась Анна Семёновна, постоянная клиентка с верхнего этажа, невысокая сухая женщина лет шестидесяти с огромными прозрачными очками и неизменной клетчатой сумкой на колёсиках. Она принесла блок подогрева для балкона, увидела Пашку у зеркала, потом меня, снова Пашку и медленно сняла очки.

— Павел, — сказала она после паузы, — у вас брат? — Анна Семёновна перевела взгляд с одного одинакового лица на другое.

Пашка закрыл лицо ладонью и сообщил, что брата у него нет.

— Я Никита. — Я поднял руку, сразу понимая, что мой собственный голос делает ситуацию только хуже.

Анна Семёновна надела очки обратно. Её взгляд прошёл по мне сверху вниз, вернулся к Пашке и остановился на маске.

— Никита Сергеевич вчера был другой.

— Я сегодня тоже рассчитывал на это.

За спиной Анны Семёновны появился курьер с коробкой. Он увидел двух одинаковых Пашек и застыл на последней ступеньке. Через секунду из-за его плеча выглянул ещё один клиент. Кто-то наверху спросил, почему все стоят. Пашка повернулся ко мне с выражением, которое на моём нынешнем лице выглядело как угроза самому себе.

— Исправляй это до того, как нас начнут снимать все подряд. — Пашка кивнул на телефон курьера.

— Для аварийного перестроения нужен новый живой образ. — Я уже тянулся за капюшоном и инструкцией.

Анна Семёновна прижала клетчатую сумку к ноге.

— Мой не берите, Никита Сергеевич. — Анна Семёновна прижала клетчатую сумку ближе к ноге и посмотрела поверх огромных прозрачных очков.

Я заверил её, что этот вариант даже не рассматривал, и убрал маску во внутренний карман. Курьер тем временем уже доставал телефон.

Я накинул капюшон, сунул маску и инструкцию во внутренний карман и двинулся к двери. Пашка успел перехватить меня за локоть.

— Куда ты собрался в таком виде? — Пашка успел перехватить меня за локоть.

— Найду лицо, которое никто здесь не знает, перестрою контур и вернусь. По инструкции после нового образа сброс должен пройти. — Я подтянул капюшон ниже, чтобы с улицы было труднее рассмотреть Пашкину физиономию на моих плечах.

Он резонно заметил, что нормальный человек на такое объяснение собственного лица не даст. Я ответил, что именно поэтому постараюсь обойтись без объяснений.

— Никита, я сейчас серьёзно. — Пашка сжал пальцы на моём рукаве.

— Никакой магии кроме самой маски. Никаких приключений. Десять минут. — Я дождался, пока он отпустит руку, и направился к двери.

Пашка посмотрел на два одинаковых лица, тяжело выдохнул и отпустил руку.

— Я записал последнее предложение. Для следователя.

***

На улице моросил мелкий дождь. Я держал капюшон низко, стараясь не смотреть на прохожих дольше пары секунд. Маска лежала в кармане, а лицо Пашки отражалось в каждом тёмном окне. В двух кварталах от мастерской находился большой торговый пассаж с маготехническими магазинами, аптекой, банком и несколькими кафе. Там можно было найти туалет, зеркало и достаточно людей, чтобы выбрать ничем не примечательный образ. Я дошёл до перекрёстка, переждал поток машин и уже собирался свернуть к пассажу, когда заметил подходящего человека. Ему было лет тридцать пять. Среднего роста, худощавый, с песочными волосами, аккуратно разделёнными боковым пробором, узким лицом и длинным серым шарфом поверх бежевого плаща. В одной руке он держал бумажный стакан кофе, другой листал сообщения на телефоне. На меня не смотрел.

Я остановился у витрины, будто проверял отражение, надел маску под капюшоном и активировал повторную запись. Старый артефакт не требовал прикосновения к донору: достаточно было открытого лица в нескольких метрах и трёх секунд устойчивого изображения. Свет внутри обода прошёл по коже, чужие черты на стекле на миг расплылись. Когда я снова посмотрел в витрину, Пашка исчез. На его месте оказался незнакомец в бежевом плаще. Собственный капюшон, моя куртка и чужое узкое лицо сочетались терпимо. Я нажал сброс, снял маску и подождал. Лицо осталось. Зато светлая дуга привязки изменилась. Инструкция оказалась права хотя бы наполовину: новый образ действительно перестроил контур. Теперь требовалось понять, почему финальный сброс снова не завершился. Для этого мне нужен был стол, инструменты и отсутствие зрителей. Я убрал маску и пошёл к пассажу.

— Вадим! Голос прозвучал справа. Я сделал ещё два шага, надеясь, что Вадимов в Москве достаточно.

— Вадим Сергеевич, стойте. Надежда прожила недолго.

От стены кофейни отделился крепкий мужчина лет сорока с мягким круглым лицом, густыми тёмными кудрями и зелёным галстуком под расстёгнутым пальто. Он двигался неторопливо, но сразу занял траекторию так, чтобы мне пришлось либо остановиться, либо обходить его по проезжей части. Чуть дальше стояла высокая женщина примерно того же возраста в длинном синем плаще; волосы она собрала в гладкий узел, на носу сидели квадратные очки с очень тонкой оправой. В руках у неё был узкий кожаный портфель. Я остановился. Кудрявый посмотрел на моё лицо и заметно расслабился.

— Хорошо, что пришли. Мы уже решили, что вы передумали. — Он кивнул в сторону бокового входа в кафе. — Пять минут, и разойдёмся.

— Боюсь, вы меня с кем-то перепутали. — Я сохранил руки на виду и чуть повернулся, оценивая расстояние до входа в пассаж.

Владелица синего плаща подошла ближе. Её лицо оставалось спокойным, только указательный палец дважды постучал по краю портфеля.

— Вадим, сейчас поздно играть в осторожность. Футляр у вас?

Слово «футляр» окончательно сообщило, что случайное лицо оказалось неудачным.

— Сегодня без футляра. — Я сделал паузу и решил добавить правду, которую всё равно никто не поймёт. — И вообще сегодня без Вадима. — Кудрявый перестал улыбаться и внимательнее всмотрелся в меня. — Голос другой.

Владелица портфеля перевела взгляд на шею, затем на руки. Маска меняла видимую кожу до воротника, но кисти оставались моими.

— И часы не его. — Она чуть отступила, освобождая правую руку. — Кто вы?

Я уже видел через стеклянную стену пассажа эскалатор, толпу и указатель туалетов на втором этаже.

— Человек, которому очень не повезло с выбором лица.

Кудрявый сделал шаг ко мне.

— Стоять. Я не стал. Он схватил меня за рукав, но после Орловых плечо всё ещё берегло себя лучше хозяина. Я развернулся вместе с движением, высвободил локоть и толкнул дверь кофейни наружу. Створка ударила кудрявого в предплечье. Я прошёл между двумя столиками, перепрыгнул через низкую цепочку ограждения и оказался в основном холле пассажа.

За спиной владелица портфеля сказала что-то короткое. Шаги ускорились. Я не включал магию. Достаточно было людей, стекла, охраны и камер. Кудрявый явно тоже предпочитал решить вопрос руками: он двигался следом, расталкивая поток плечом, а синее пальто держалось чуть левее, пытаясь отрезать путь к центральному выходу. На эскалаторе я впервые увидел настоящего владельца лица. Он стоял этажом ниже у стойки банка, всё ещё в бежевом плаще и сером шарфе. Стакана кофе уже не было. Рядом с ним находился низкий чёрный чемоданчик. Владелица портфеля тоже увидела настоящего Вадима, и её шаг на секунду сбился. Кудрявый повернул голову вниз и произнёс одно слово, которого я не расслышал. Несколько секунд они смотрели то на меня, то на второго Вадима. Настоящий Вадим заметил движение наверху, поднял лицо и побледнел. Чемоданчик он схватил обеими руками. Этого мне хватило.

Я сошёл с эскалатора раньше площадки, перепрыгнул через последние две ступени и рванул вдоль второго этажа. За спиной раздался окрик. Один из преследователей остался разбираться с настоящим владельцем лица, второй продолжил за мной. Указатель туалетов висел в конце коридора рядом с магазином дорогих ручек. Я проскочил мимо витрины, едва не сбил рекламную стойку и влетел в мужской туалет. Внутри пахло дорогим мылом, влажным камнем и слишком сильной хвойной отдушкой. Свет отражался от серых стен и длинного зеркала над раковинами. Две кабинки были закрыты. У дальней раковины стоял единственный человек.

Ему было около сорока пяти. Среднего роста, сухой, в хорошо сидящем тёмно-сером костюме без галстука. Тёмные волосы были зачёсаны назад, брови казались почти бесцветными на смугловатом лице, а на запястье сидели круглые часы с белым циферблатом и тонким коричневым ремешком. Он сушил руки бумажным полотенцем медленно и аккуратно, складывая использованную бумагу пополам перед тем, как выбросить. На шум двери поднял глаза через зеркало. Мне нужен был новый образ. Я захлопнул дверь, достал маску и быстро надел. Незнакомец развернулся.

— Плохой день? — спросил он тихим голосом.

— Пока спорный. Я активировал запись. Три секунды.

В зеркале моё узкое чужое лицо растаяло. На его месте появилось лицо человека у раковины: спокойное, сухое, с почти светлыми бровями и небольшими складками возле глаз. Незнакомец смотрел на собственного двойника без испуга. Это должно было насторожить сильнее. Снаружи хлопнула дверь в коридоре. Послышались быстрые шаги.

— Извините за лицо. — Я нажал сброс, уже зная, что он вряд ли сработает.

— Бывает, — ответил незнакомец. Я снял маску. Его лицо осталось на мне.

Он посмотрел на артефакт, потом на меня и очень медленно положил новое бумажное полотенце рядом с раковиной.

— Я бы на вашем месте выбрал другое.

— Совет немного опоздал. Шаги за дверью стали ближе. Я сунул маску под куртку и вышел.

***

Первое, что я увидел в коридоре, — женщину в светлом пальто. Она стояла у стены метрах в пятнадцати от туалета, держа в левой руке сложенный зонт. Возраст около тридцати пяти, короткие чёрные волосы лежали ровной линией до подбородка, лицо казалось обычным и даже мягким, если не смотреть на глаза. Глаза работали отдельно: прошли по двери, по моим рукам, по лицу и остановились на нём. Справа возле витрины книжного магазина ждал второй. Высокий, худой, с длинными пальцами и рыжеватой бородой, аккуратно подстриженной по линии челюсти. В правой руке он держал телефон. Левая оставалась в кармане серого пальто. Оба узнали меня. Темноволосая опустила зонт. Я увидел короткий чёрный ствол раньше, чем успел понять, откуда он появился. Первый выстрел был тихим. Плотный хлопок утонул в шуме пассажа. Я дёрнулся в сторону инстинктивно, и удар горячим кулаком прошёл по левому боку. Куртку рвануло, воздух вышел из лёгких. Я налетел плечом на стену.

Второй выстрел выбил белую крошку из камня рядом с головой. Люди в дальнем конце коридора ещё не понимали, что произошло. Кто-то вскрикнул. Потом толпа разом начала двигаться от нас. Я бросился за квадратную колонну. Третья пуля ударила в край камня. Левый бок горел. Под курткой быстро становилось мокро. Я прижал ладонь к ране, увидел кровь на пальцах и понял две вещи одновременно: лицо из туалета принадлежало человеку, которого здесь собирались убить, а стрелявшие пришли подготовленными. Рыжеватый двинулся к колонне с пистолетом у бедра. Темноволосая осталась дальше, перекрывая обратный путь к туалету. Магия у них пока не появилась. Второй эшелон. Правило в городе было простым и неприятным: боевую магию такие люди не имели права применять первыми без особого допуска. Огнестрельное оружие жило в другом разделе закона. Если цель отвечала магией, ограничение снималось. Я знал правило.

И всё равно поднял щит, когда рыжеватый вышел на линию выстрела. Мой Источник отозвался слабым рывком. Перед грудью развернулась тонкая световая плоскость. Пуля врезалась в неё, щит прогнулся, вспыхнул и удержался ровно одну долю секунды дольше, чем я ожидал.

— Ответная магия, — спокойно сказала темноволосая, и её голос остался таким же ровным.

Свет вокруг её правой руки стал янтарным. Я успел только пригнуться. Удар пришёлся в колонну выше плеча. Камень лопнул с таким звуком, будто по нему ударили кувалдой. Волна подхватила меня сбоку, бросила через коридор и приложила спиной к стеклянной витрине. Стекло удержалось, а внутри груди что-то болезненно сжалось. Вдох оборвался на половине. Рыжеватый уже поднимал левую руку. Вдоль пальцев собирался бледный фиолетовый свет. Я побежал. Точнее, первые несколько метров это ещё можно было назвать бегом. Потом бок начал отдавать горячими толчками, дыхание стало коротким, а левую руку пришлось прижать к телу. Впереди открылась служебная лестница. Я ударил ладонью по аварийной кнопке, дверь разблокировалась, и я ввалился внутрь. За спиной фиолетовая полоса рассекла доводчик. Металл взвизгнул. Дверь дёрнулась и повисла на одной петле. Я начал спускаться.

Лестница уходила к подземной парковке и зоне разгрузки. На каждом пролёте висели красные рычаги пожарного контура. Возле второго этажа я услышал шаги сверху и дёрнул ближайший. Сирена взвыла мгновенно. Из потолка ударил белый водяной туман. По стенам загорелись аварийные стрелки, противопожарные двери начали закрываться этажом ниже. В обычном торговом центре этого хватило бы, чтобы сильно испортить настроение охране. Здесь система была рассчитана ещё и на магические аварии: вместе с водой в воздух пошла мелкая сероватая взвесь, которая цеплялась к активным полям и разбивала их на слабые остатки. Рыжеватый выругался. Это было первое приятное, что я услышал за последние минуты. Я перескочил через две ступени, приземлился неудачно и едва удержался за перила. Боль в груди прошла глубже. Перед глазами на секунду потемнело. Сверху хлопнул обычный пистолет. Пуля ударила в металлическую стойку возле локтя.

В тумане магия работала хуже, зато оружию пожарный режим не мешал. Я спустился ещё на пролёт, толкнул противопожарную дверь и оказался в длинном техническом коридоре. Здесь пахло мокрым бетоном, маслом и холодным воздухом парковки. Серые трубы шли вдоль потолка, по полу тянулась жёлтая полоса к зоне разгрузки. Людей не было. Телефон завибрировал в кармане. На экране мелькнуло «Пашка». Я сбросил вызов. Объяснение про три чужих лица требовало дыхания, которого сейчас не хватало. Дверь лестницы за спиной выгнулась. Я пошёл быстрее. Через пять метров понял, что иду уже неровно. Кровь из бока прошла через рубашку, скользила под ладонью и капала на серый пол. Я попробовал оценить рану пальцами. Пуля прошла по касательной, вырвала ткань и кожу, но глубину я определить не мог. Главной проблемой становилась грудь: каждый вдох упирался в тупую боль справа под рёбрами.

Впереди коридор раздваивался. Левая ветка вела к парковке, правая — к разгрузочным воротам. Я выбрал правую ветку, потому что там уже мигала зелёная табличка наружного выхода. За спиной дверь лестницы наконец отлетела в стену. Я услышал шаги. Сероватый пожарный туман тянулся в коридор, но здесь становился реже. Через несколько секунд убийцы снова смогут использовать магию нормально. Телефон завибрировал второй раз. Я вытащил его, собираясь хотя бы отправить Пашке местоположение, и в этот момент справа вспыхнул фиолетовый свет. Я успел увидеть отражение на металлической трубе. Удар пришёлся в спину ниже лопатки. Мир исчез в белой вспышке. Меня швырнуло вперёд. Телефон вылетел из руки, ударился об пол и разлетелся на две части. Я проехал коленями по бетону, затем плечом врезался в стену. Несколько секунд я просто лежал.

В ушах стоял высокий звон. Рот наполнился металлическим вкусом. Я попытался вдохнуть и закашлялся. На ладони появилась кровь, на этот раз изо рта. Это уже выглядело хуже.

— Стоять! — голос рыжеватого донёсся с дальнего конца коридора. — Лежать на месте!

Очень разумная просьба от человека, который только что пытался пробить меня магией через бетон. Я поднялся на одно колено. В кармане под курткой упёрлась маска. И тогда я понял, что всё ещё ношу лицо человека из туалета. Убийцы не знали Никиту Воронова. Им нужен был тот человек. Пока на мне оставалось его лицо, каждый следующий угол превращался в продолжение охоты. Я вытащил маску. Пальцы дрожали. Левая ладонь была скользкой от крови. Правой я нащупал овальную пластину у виска и вспомнил, как два часа назад аккуратно ставил новый возвратный контакт. Именно он теперь удерживал адаптивный контур в рабочем состоянии. Красивый, ровный, исправный кусок металла, которым я успел гордиться. Чтобы снять лицо принудительно, его придётся сломать. Я надел маску. Холодный обод прижался к коже.

— Нашёл, — донёсся голос темноволосой где-то за поворотом.

Я достал из внутреннего кармана тонкий сервисный ключ. Нормальный инструмент остался в мастерской. Этого хватало только на то, чтобы добраться до края пластины. Пальцы не слушались. Ключ сорвался один раз, второй. Шаги приближались. Я поддел пластину ногтем, вставил металл глубже и надавил. Контакт выдержал. Конечно выдержал. Я сам его ставил.

— Давай же. Третий рывок согнул край. Внутри маски вспыхнуло. По скулам прошёл холодный разряд, зубы свело, изображение в глазах на секунду раздвоилось. Я дожал. Контакт лопнул.

Маска ударила мне в лицо короткой волной, словно кто-то хлопнул ладонями по ушам. Свет по внутреннему ободу погас. Я сорвал её и увидел своё отражение в металлической двери технического шкафа. Сначала чужое лицо ещё держалось. Потом по лбу прошла прозрачная рябь. Светлые брови исчезли. Линия носа дрогнула, скулы вернулись к моей форме, тёмные волосы чужого человека растворились поверх собственных. Через несколько секунд на меня смотрел я. Грязный, бледный и окровавленный, зато снова я. Убийцы вышли из-за поворота. Темноволосая остановилась первой. Рыжеватый поднял пистолет, но тоже замер.

— Это не он. Я прислонился к стене, удерживая сломанную маску в руке.

— Наконец-то мы в чём-то согласны.

Рыжеватый перевёл взгляд на кровь, потом на моё лицо. Его палец остался на спуске.

— Он был с его лицом.

— Иллюзионный артефакт. — Темноволосая посмотрела на маску. Янтарный свет возле её пальцев начал собираться снова. — Свидетель. Слово мне не понравилось.

Я толкнулся от стены и пошёл к зелёной табличке выхода. За воротами уже звучала новая сирена — ниже, тяжелее пожарной. Где-то далеко по парковке ударили металлические двери. Система безопасности наконец поняла, что в здании происходит не только протечка.

— Стой! — приказал рыжеватый. Я продолжил. Пистолет хлопнул.

Пуля ударила в бетон справа и выбила крошку в щёку. Следующий выстрел я услышал одновременно с тяжёлым звуком закрывающейся противопожарной створки. Толстая металлическая плита пошла между нами сверху вниз. Я нырнул под неё. Левый бок зацепил нижний край. Боль вспыхнула так ярко, что ноги отказались на несколько секунд. Я вывалился на другую сторону и перекатился по бетону. Створка ударила в пол. Фиолетовый импульс пришёлся в металл с обратной стороны. Дверь выгнуло, но она удержалась. Я поднялся, держась за стену. Зона разгрузки была пустой. Три грузовых ворота, широкая площадка, штабель пластиковых контейнеров, служебный электрокар у колонны. В дальнем конце мигал зелёный выход во двор. До него было метров сорок. Я сделал десять шагов. Потом ещё пять.

На шестнадцатом левая нога перестала нормально сгибаться. Я посмотрел вниз и увидел, что брюки на колене разорваны после падения, но кровь там была чужой проблемой по сравнению с боком. Сзади грохнула противопожарная дверь. Они всё-таки открыли её. Я дошёл до электрокара и схватился за высокий борт. Ключа в замке не было. На панели горела служебная блокировка. В другой день я бы полез искать обход, включил Зрение, проверил питание, придумал что-нибудь умное. Сейчас Источник ощущался пустым тяжёлым местом под грудиной. Любая попытка открыть дар могла закончиться тем, что я просто лягу рядом с машиной. Поэтому я сделал самое простое. Отпустил электрокар и пошёл дальше. Иногда хорошее решение состоит в том, чтобы перестать чинить то, что тебе не принадлежит. За спиной раздались шаги. Я добрался до штабеля контейнеров, обогнул его и увидел в стекле служебной двери отражение далёкого коридора.

Там, этажом выше, через прозрачную стену пассажа шёл человек в тёмно-сером костюме без галстука. Тот самый. Настоящий владелец третьего лица. Он двигался спокойно, придерживая рукой край пиджака. Вокруг уже бежали люди, гудела тревога, а он направлялся к противоположному выходу с таким видом, будто опаздывал на обычную встречу. На секунду наши взгляды встретились через стекло и расстояние. Он меня увидел. И продолжил идти. В туалете этот человек понял, что я снял его лицо. Понял быстрее меня. Знал, кто находится снаружи, и позволил мне выйти первым. Внутри поднялась злость, удивительно ясная на фоне боли.

— Сукин сын. Это было последнее полноценное предложение, на которое хватило воздуха.

За контейнером вспыхнул янтарный свет. Я бросился к выходу. Удар пришёлся в пол позади. Волна подняла пластиковые ящики и швырнула их вперёд. Один ударил меня в спину, второй прошёл мимо головы, третий сбил ноги. Я упал лицом на бетон. На этот раз подняться не получилось. Пальцы цеплялись за шероховатый пол. Я подтянул колено, попытался встать и снова лёг. Дыхание превратилось в короткие влажные толчки. Где-то рядом каталась по бетону сломанная маска, звеня тонким металлическим краем. Шаги приближались. Я повернул голову. Рыжеватый вышел из-за контейнеров первым. Пистолет он уже убрал; вокруг пальцев держался бледный фиолетовый свет. Темноволосая шла следом, прижимая ладонь к гарнитуре. Её лицо впервые изменилось: она слушала что-то, что ей совсем не нравилось. По стенам зоны разгрузки вспыхнули красные знаки. Над воротами развернулся белый служебный контур. Чужая магия в помещении стала заметна системе.

— Уходим. У нас двадцать секунд, потом закрывается сектор. — Темноволосая резко повернула голову к техническому проходу, но рыжеватый продолжал смотреть на меня.

— Он видел нас и запомнил лица. — Рыжеватый поднял левую руку, не сводя с меня глаз. Я попытался собрать щит, но Источник ответил пустотой.

Фиолетовый свет вытянулся между его пальцами. В этот момент верхние ворота с грохотом пошли вниз, а из бокового прохода ударил резкий белый луч служебного прожектора.

— Оружие на пол! Имперская охрана объекта, всем оставаться на местах!

Рыжеватый развернулся, а темноволосая уже отступала к противопожарной двери. Дальше происходящее распадалось в глазах на отдельные вспышки: белый служебный свет резал полумрак, металл грохотал под закрывающимися створками, янтарный импульс ушёл в сторону охраны и встретился с серым щитом, после чего дважды хлопнуло обычное оружие и совсем рядом затопали чужие ботинки. Убийцы ушли через технический проход или их задержали — я уже не понял. Кто-то опустился возле меня на колено. В поле зрения появились большие жёлтые наушники и квадратное лицо молодого охранника, на котором от напряжения дёргалась мышца возле рта. Он говорил громко, но слова приходили через воду.

— Слышите меня? Как вас зовут? — Охранник наклонился ближе, стараясь поймать мой взгляд. Я хотел ответить, но вместо голоса получился кашель.

На губах снова появилась кровь.

— Медиков сюда! Живой! — Охранник прижал что-то к моему боку и наклонился ближе. — Имя можете сказать?

— Никита. Меня зовут Никита. — Я собрал остаток воздуха и заставил губы двигаться. Охранник попросил назвать фамилию, не отпуская мой взгляд, и этот вопрос оказался значительно сложнее.

Собственное лицо я вернул. Фамилия тоже была моей. Это почему-то казалось важным.

— Воронов. Никита Воронов. — Охранник повторил имя в гарнитуру. Чьи-то руки разрезали куртку. Холод прошёл по боку. Надо мной включился яркий медицинский свет, и я зажмурился.

Сломанная маска лежала в метре от ладони. Одна стеклянная полоса треснула, овальная пластина у виска торчала наружу, а мой новый возвратный контакт теперь держался на одном краю. Я починил его правильно, а потом сам же сломал, чтобы перестать быть человеком, которого пришли убивать. Последняя мысль вышла короткой и очень ясной: чужое лицо оказалось опаснее любого дефекта, который маска умела показать. Потом свет погас.