Маг камня -2

Глава 1

Я бежал по улице, сжимая газету в руке, Степка едва поспевал за мной. Мы летели через лужи, распугивая прохожих. В голове билась одна мысль: Баумгартен мертв, а Брюс жив. Если это правда, если он действительно выжил после нашей схватки, значит, все было зря.

Дом Васильцева стоял в тихом Апраксинском переулке, за высоким забором – неприметный, скромный. Я влетел во двор, громко постучал, и уже через мгновение дверь отворил пожилой слуга. Он хотел было сказать, что хозяин не принимает, но тут из-за его спины вышел сам хозяин дома. Увидев мое лицо и смятую газету, он произнес:

— Пропусти, Афанасий.

Слуга нехотя посторонился, подозрительно нас оглядывая. Я не сомневался, что он немедленно отправится в гостиную считать серебряные ложки, чтобы не пропали. Но мне было все равно.

Меня удивил спокойный вид Антипа Семеновича. Запустив нас в кабинет, он сам прошел за письменный стол, заваленный бумагами, и уселся там. Махнул рукой на диван напротив:

— Садитесь, не гоношите. И, ради бога, успокойтесь.

На его лице читалась усталость, но он был спокоен.

— Вижу, прочли уже, — сказал он, кивая на газету в моей руке.

— Прочли! — я был поражен его спокойствием. — Баумгартен… его же… убили! А Брюса кто выкрал? А вдруг он жив? Где Амулет и кому понадобился? Что вообще происходит!?

Васильцев медленно покрутил в пальцах сигару, положил, откашлялся и внимательно посмотрел на меня.

— Убили? — переспросил он, чуть приподняв бровь. — Кто тебе такое сказал?

— Так в газете… — начал было Степка, но Антип Семенович перебил его, поморщившись:

— Ох уж эти газетчики… Газеты врут, молодые люди! Особенно в таких делах. Баумгартен жив, чтоб вы знали. Ранен тяжело, это правда. Но жизни его ничто не угрожает. Сейчас он лежит в безопасности, под присмотром лучших лекарей. Недели через две, может, через три — оклемается, даст бог.

Я выдохнул, чувствуя, как внутри меня разливается облегчение. Степка обессиленно прислонился к спинке дивана, переводя дух.

— Но нападение… — начал я.

— Нападение действительно было, — кивнул Васильцев, поднимаясь и подходя к окну. — И очень жестокое. Кто-то, обладающий сильной темной магией, пробрался в здание тайной полиции. Убил несколько человек, покалечил еще больше. И не остановился перед тем, чтобы ограбить кладовую. И это было не простое ограбление, похищены останки Брюса – хоть тут газетчики не соврали.

— Останки? — я посмотрел на него растерянно. — В смысле, та черная вонючая пыль?

— Да, — он кивнул. — Пыль забрали вместе с… кольцом.

— Так Черный Амулет действительно похищен?! — внутри меня все оборвалось.

— Ну, вернее, то что от него осталось, — поправил Анти Семенович. — А осталось там немного: после твоего изумруда, Данила, перстень Брюса расплавился, камень раскололся и потух.

Я застыл, по коже побежали неуправляемые мурашки. Все это мне очень, очень не нравилось. А вдруг Брюс каким-то образом восстановится, возродится из праха, как уже делал – может, и не раз?

— Зачем кому-то понадобилось все это? — спросил я, чувствуя холодный ужас.

— Пока не знаю, — Васильцев пожал плечами. — Но выясним. В одном я уверен точно: едва Баумгартен встанет на ноги, он сам займется этим делом. Поверь, он не успокоится, пока не найдет виновных и не вернет то, что было украдено. Я его и его принципиальность знаю, — крякнул он, подкручивая ус. — Как-никак, служили вместе.

Я молчал, в голове крутились невеселые мысли. Если Брюс заранее продумал вариант, что от него останется только кучка праха, значит, уже давно нашел кого-то, кто поможет ему возродиться. Значит, снова будут жертвы…

— Что будем делать? — спросил я. — Надо найти, кто украл останки и кольцо, забрать их и сжечь! Только тогда мы сможем быть спокойны.

Васильцев подошел ко мне, селя на диван рядом, положил руку на плечо.

— Уймись, Воронов, — сказал он. — И работай! Возьмись за работу, князь теперь тебя завалит заказами - и забудь об этом деле! Клянусь, как только я что-нибудь выясню, сразу тебе сообщу.

Я кивнул и поднялся. Степка встал следом.

— Только сразу сообщите, — сказал я на прощание. — Я больше я не дам ему уйти.

Васильцев посмотрел мне в глаза:

— Так ведь, Воронов, скорее всего, он УЖЕ не ушел. Думаю, его останки похищены каким-нибудь сумасшедшим фанатиком для… сумасшедшего поклонения, только и всего. Так что успокойся, и займи свою голову делом. Все, пока, ребята.

Несколько дней я еще не мог успокоиться – ни дома, ни в мастерской. Сидел, сжимая в руках холодный, потускневший изумруд, и смотрел на газету, которая лежала на столе. Заголовок «Чудовищное преступление на Лубянке!» кричал с первой полосы, и каждое слово впивалось в меня, как осиное жало. Черный Амулет пропал, похищен... Кто-то рискнул жизнью, чтобы забрать его из тайной полиции, перебив жандармов и едва не убив самого Баумгартена.

— Кто это мог сделать? — в который раз повторял я, разглядывая трещины на изумруде. — Кто мог знать, что там хранится шаманский Амулет?

Степка сидел рядом в мастерской, теребил край рубахи, хмурился. Он был так же зол и растерян, как и я.

— Может быть, какой-нибудь его приспешник? — предположил он. — Тот, кого Брюс сам когда-то научил своей мерзкой магии?

— Возможно, — я покачал головой. — Только вот кто это может быть?

— Черт знает? — Степка развел руками. — Я никого такого не знаю. Кроме самого Брюса, конечно.

Я задумался. Действительно, кто еще мог владеть такой силой? В Москве не было магов, способных противостоять тайной полиции, тем более в ее собственном логове. Только один человек мог знать о Черном Амулете и о том, что его хранят в полицейских подвалах. Только один человек мог быть настолько отчаянным, чтобы напасть на охрану и забрать артефакт. Но этот человек был мертв. Или нет?

— А что, если он жив? — сказал я вслух.

— Кто? — не понял Степка.

— Брюс, — я поднял голову, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Что, если он выжил? Что, если он пришел в себя и сумел восстановиться настолько, чтобы совершить это нападение? Я видел, как он упал и думал, что он мертв – он ведь превратился в пепел. Но что, если он выжил, а прах тот не его?

— Тогда… — побледневший Степка встал. — Тогда он может вернуться за… тобой. За нами всеми.

Мы замолчали. Тишину нарушало только тиканье часов на стене. Где-то на улице лаяла собака, и слышался цокот копыт по булыжной мостовой.

— Ладно, — сказал я наконец, пряча изумруд в шкатулку. — Мы все равно ничего не решим, от разговоров ничего не изменится. Подождем, пока Брюс или его последователь себя не обнаружат.

На том и порешили. Кое-как успокоившись, я наконец занялся делами.

***

Отец пришел в сарай через пару недель.

К этому времени уже давно была отремонтирована печь, все убрано, инструменты и заготовки разложены по ящикам. Все в сарае более-менее устаканилось, встало на свои места, и допотопная мастерская жила своей лучшей жизнью.

Я сидел за верстаком, доделывал серьги для одной купчихи с Пречистенки – заказ я взял случайно, когда шел по улице, а эта купчиха искала оброненную в канаву серьгу. Серьгу я не нашел, но предложил женщине сделать точно такую же – они были дешевенькими, гранатовыми с серебром, но ведь есть же магия! И как обрадуется купчиха, когда поймет, что надев сережки, выглядит на десяток лет моложе…

Степка возился у печи, чистил серебряный подстаканник, ругался вполголоса на царапины от порошка.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал я, думая, что явилась купчиха за своими сережками.

Дверь скрипнула, я поднял глаза.

Отец стоял на пороге. В чистой рубахе, в жилете, который надевал только по праздникам. Волосы приглажены, борода расчесана. За ним, выглядывая из-за спины, толпились младшие – Ильюшка и стоявший на своих ногах Левушка – он держался за подол отцовской рубахи

— Ну, здравствуй, сын, — сказал отец. — Вот, пришли поглядеть, что да как тут у тебя.

Я встал к ним навстречу.

Он оглядел мастерскую. Печь, которую я отремонтировал сам и сделал ее с рециркуляцией воздуха. Кроме того, чугунные печные заслонки я снабдил магией – они теперь открывались и закрывались автоматически. А положенный в топку кристалл граната помогал протапливать все помещение, обходясь смехотворным количеством хвороста.

Три верстака, сколоченные из досок, стояли вдоль стен. Полки с подписанными и рассортированными камнями. Инструменты я хранил в специальных подвесах, чтобы всегда были под рукой.

Младшие не ждали приглашения. Они вбежали внутрь, закричали, забегали, заглядывая в каждый угол.

— Данька, а это чего? — Ильюшка ткнул пальцем в печь.

— Печь, плавит металлы, серебро там и вообще всякое.

— А это? — он указал на самодельный фильтр - бочку с водой и трубами.

— Фильтр это, Илюха, очищает дым, чтобы не воняло соседям, а то ругаются.

Отец кивнул с довольным видом.

— То, что о соседях думаешь, это хорошо, Данила, — степенно произнес он, поглаживая бороду.

— А это что? — Ильюшка подошел к верстаку, где в шкатулке лежал мой изумруд.

— Не трогай! — рявкнул я.

Брат отдернул руку. Отец посмотрел на меня, вздохнул, но ничего не сказал.

Вообще после того, как все его долги оказались выплачены, он воспрял духом. И все чаще заговаривал о том, что пора бы снова подумать о своем небольшом предприятии.

Он прошелся по мастерской, заглянул в каждый угол, потрогал каждую полку. Остановился у моего верстака, взял в руки недоделанную серьгу с голубым топазом.

— А что, хорошая работа, — похвалил он с одобрением. — Это без магии, я так понимаю? Просто как украшение?

Он с надеждой посмотрел на меня, но обрадовать его мне было нечем. Я использовал магию, и не собирался прекращать. Скорее наоборот – я собирался использовать ее еще более активно.

— С магией, — ответил я.

Он помолчал, положил серьгу на место, пожевал губу.

— Ты, Данька, — произнес наконец отец. — Теперь сам себе хозяин. Я это вижу и горжусь. Начал с нуля, и вот поди ж ты, уже какая-никакая, а мастерская имеется, и заказы вон…

Он кивнул в сторону сережек.

— Но одному тебе не справиться, — добавил он. — Даже вдвоем, — его взгляд скользнул по Степкиной фигуре, который с умным видом что-то объяснял в углу Левушке. — Заказов много, покупатели разные, князья, купцы...

— И… что? — ничего не понимая, я посмотрел на него в упор.

— А давай, — отец тоже посмотрел мне в глаза. — Станем вместе работать? Я смогу искать заказы, лавкой управлять, бухгалтерию вести. Теперь, когда долги раздал, ко мне снова люди потянутся, связи возобновлю, и глядишь, пойдет дело.

Он подошел ко мне, протянул руку.

— По рукам? — спросил он.

Я посмотрел на его руку - широкую, с мозолями, с въевшейся чернильной грязью, которую не отмыть. Руку человека, который работал всю жизнь, не жалуясь, не прося помощи.

— По рукам, — сказал я и пожал.

***

Идея пришла ко мне во сне.

Мне снилась мастерская, которая была у меня в прошлой жизни, в Праге. Лаборатория на подвальном этаже Карлова университета, где пахло книгами и старым деревом. На столе лежал алмазный диск - тонкий, гибкий, с переменной жесткостью. Я пользовался им сотни раз, не задумываясь. А проснулся вдруг и понял: в этом мире ведь ничего подобного нет. Есть каменные круги, есть наждачные точила, есть алмазные резцы... Но нет диска, который можно сделать мягким для грубой обработки и жестким для тонкой шлифовки.

— Что, если, — сказал я вслух, сидя на лежанке. — Использовать магию для изменения структуры металла?

— Чего? — спросонья отозвался Степка из-за перегородки. Мы часто оставались ночевать в мастерской, чтобы не тратить время на дорогу.

— Ничего, спи, — ответил я.

Но сам уже не спал.

Серебро я выбрал не случайно. Оно было мягким, податливым, но при добавлении магии могло стать твердым, как сталь. А если вплавить в него алмазную крошку, получалась идеальная поверхность для шлифовки.

Я работал три дня. Плавил серебро в печи, добавлял мельчайшую, как пыль, крошку – пожертвовав бракованным, безнадежно расколотым алмазом. Охлаждал, ковал, снова плавил…

— Ты чего металл мучаешь? — спросил Степка, глядя, как я в десятый раз кладу заготовку в печь.

— Экспериментирую, — ответил я. — Хочу вот сделать диск для огранки и резки, который сам будет менять жесткость.

— Ого! — Степка немедленно подобрался поближе. — А что, такое возможно? Он, как и все местные ювелиры, мучился с обычными резцами, которые следовало иметь сразу весь набор: для каждого вида работ свой.

— Посмотрим, — ответил я. — Надеюсь, да. И тогда, друг мой Степашка, мы произведем ювелирную революцию.

Степка только хмыкнул, снова принимаясь за свою работу. Об ограблении полицейского участка мы больше почти не говорили: жизнь входила в свою колею. Укравший останки колдуна, должно быть и впрямь был просто фанатиком…

На четвертый день у меня получилась заготовка. Круглая, тонкая, с алмазным напылением по краю. Я закрепил ее на точиле, включил магическую рециркуляцию.

— Ну, давай, — прошептал я и влил магию в диск.

Металл потемнел. Край стал твердым - я проверил напильником, он не оставлял царапин. Я ослабил магию, и диск стал мягче, почти как медь. Снова усилил – он снова твердый.

— Работает! — крикнул я.

Степка подбежал, уставился.

— То есть, ты можешь менять жесткость прямо во время работы?

— Могу, — ответил я, улыбаясь. — И это изменит все ювелирное дело. Огранку, резку, шлифовку… короче, ты понял! Любой мастер сможет делать за часы такие вещи, на которые раньше уходили недели!

Я выключил диск, снял его с точила. Он был чуть теплым, магия пульсировала внутри.

Степка посмотрел на меня с сомнением.

— Данька, — произнес он. — Давай его себе оставим, если он такой мощный. Ну зачем нам делиться с кем-то, а?

Подумав, я решил, что в его словах есть резон. Нет, я был не жадным и вполне мог поделиться… И поделюсь. Вот только когда буду на вершине ювелирной Москвы.

А пока… пока я решил показать диск только Михельсону.

Развернув холщовый мешочек, я выложил на стол перед собравшейся группой диск. Он был небольшим - с ладонь, но тяжелым, идеально ровным, с зеркальной поверхностью, которая ловила свет и отбрасывала его радужными бликами. Не простой резец, который точат каждый день, а магический инструмент, который не тупился, сам затачивая себя в процессе работы. А главное - он мог переключаться между режимами автоматически, гранить камни со скоростью, невозможной для обычного мастера.

Михельсон наклонился, рассматривая диск, то же самое сделали остальные маги и ювелиры, работающие в его лавке.

Отдавая простые словесные команды, я активировал магию, и диск становился мягким – настолько, что я оставлял на нем вмятину пальцем. Когда я усиливал магию, диск затвердевал, и даже напильник не брал его.

Мастера молчали. Михельсон тоже был тут – с удивлением взирал на невиданный инструмент.

— Ну и где ты такому научился, Воронов? — поинтересовался он. — Неужто магия так далеко продвинулась? Ая-яй-яй… скоро с обычными инструментами желать будет нечего, разоримся, по миру пойдем.

Я видел их лица - от удивления до восхищения, от недоверия до зависти. Все они – маги, ювелиры и сам Михельсон, понимали, что мое изобретение меняет все. Это как автомобиль после конной упряжки.

Но также я понимал, что им может это не понравиться.

Ведь их ремесло, которому они учились десятилетиями, теперь может быть перевернуто одним мальчишкой с его магией.

— Как ты это сделал? — спросил наконец старший маг Егор Осипович - седой как лунь, с руками в шрамах от старых ожогов. — Что за магия? Где ты такую только берешь?

Он на всякий случай перекрестился.

— Секрет, — ответил я. — И это не черное колдовство, уж поверьте. И вы… можете купить у меня такие диски. Работа пойдет в разы быстрее. Предлагаю вам, потому что у вас маги есть, значит, подзаряжать сами сможете.

— И сколько просишь? — спросил Михельсон, почуяв, что в воздухе запахло деньгами.

— Сто рублей за диск.

В комнате стало тихо. Потом раздался дружный смех.

— А че так дешево то? — Хохотал один из магов, — Надо сразу тыщу просить!

Михельсон ничего не говорил, только нервно улыбался. Будучи оборотистым дельцом, он в отличие от мастеров понимал перспективы.

— Идем-ка со мной, Воронов, — проговорил он, беря меня под локоток. — В кабинете поговорим.

Глава 2

В кабинете Михельсон плотно притворил дверь и тяжело вздохнув, проговорил:

— Мне твое изобретение нравится, и я бы купил, но только если дашь исключительные права.

Он сидел в своем кресле, в тяжелом бархатном жилете поверх рубашки с отложным воротником. Я вдруг заметил, что за прошедшее время он изрядно постарел — вокруг глаз появились глубокие морщины, а в бороде пробилась седина. Но взгляд остался цепким, как у человека, который привык считать каждую копейку.

— Исключительные права дать не могу, — проговорил я. — Сами понимаете, такое открытие заслуживает быть широко распространенным.

— Воронов, — проговорил он. — Вот смотри: из моей мастерской вполне самостоятельные мастера выходят, горжусь, хоть и конкуренты…. Взять Гаврилу Злобина – открыл недавно свою лавку. И ты теперь самостоятельный мастер, даже своя вывеска у тебя уже имеется и клеймо... Но в купеческом деле ты еще ничего не смыслишь. Вот представь, у каждого ювелира такой диск, и что мы получим?

— Все начнут работать быстрее, производя более качественный товар, — ответил я, поглаживая свой диск. — В итоге выиграют все – мастера, купцы и покупатели. Разве нет?

— Нет, — покачал он головой. — Ты сам себе яму роешь, не понятно, что ли?

— Я не боюсь конкурентов.

— А вот я боюсь, — прищурился Михельсон. — И если ты еще может быть как-то выплывешь, не знаю... магией своей дивной привлечешь покупателей и заказчиков, то у меня такого плюса нет.

Он помолчал, сверля меня взглядом. Его лицо темнело с каждой секундой. Наконец он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Знаешь, Воронов, когда я взял тебя в подмастерья, я думал: парень старательный, но недалекий. Я ошибся, ты оказался талантливым, даже слишком. — Он сделал паузу. — И ладно бы только камни… Но теперь ты приходишь с этой штукой, которую я, старый дурак, даже не могу понять до конца.

— Я не прошу понимать, — ответил я. — Просто прошу вас стать первым, кто будет использовать такие диски. Вернее, вторым - я ведь тоже их использую. Но вы же сможете расширить производство, только подумайте!

Михельсон резко поднялся из-за стола и прошелся по лавке. Я смотрел, как он ходит туда-сюда, потирая переносицу, и чувствовал, что разговор идет не по моему плану.

— Ты думаешь, я о деньгах? — сказал он, останавливаясь напротив меня. — Думаешь, я боюсь, что потеряю часть своей прибыли? Это тоже, но больше я боюсь другого.

Он сел обратно, наклонился ко мне через стол и заговорил шепотом, почти мне в лицо:

— Ты понимаешь, что произойдет, когда такие диски появятся на рынке? Все мелкие ювелиры, все кустари, которые сидят в своих каморках и натирают мозоли от зари до зари, останутся без работы? У них нет денег на такие инструменты… Сто рублей на дороге не валяются, их еще поди заработай! Ты же их просто сметешь. Десятки мастерских разорятся, сотни семей останутся без хлеба. Ты что, хочешь этого?

Я хотел возразить, сказать, что прогресс неизбежен, а новые технологии всегда ломают старые устои. Но слова почему-то застряли в горле. Я представил себе тех бедолаг, у которых нет денег на мой диск с алмазной пыль. И пригорюнился. Да, они не смогут конкурировать, вообще никак.

Михельсон вздохнул и достал из ящика стола кожаный мешочек. Звякнуло золото.

— Смотри, Воронов, я дам тебе пятьсот рублей, — сказал он. — И это не подарок. Это плата за то, чтобы ты не выпускал этот диск на рынок. Не сейчас, еще не время… Может быть, через год, или лет десять – в общем, когда люди будут готовы. А мелкие мастерские смогут собрать деньги и купить такую штуку, чтобы не прогореть. Согласен?

Я смотрел на мешочек. Пятьсот рублей - огромная сумма. Я мог бы купить на них много всего: новые камни, инструменты... Я мог бы нанять еще двух подмастерьев и расширить мастерскую. Это был шанс, о котором я не смел и мечтать.

Но в мешочке лежала и цена моего изобретения. Цена молчания.

— Кондратий Давыдович, — сказал я, и голос мой звучал глухо. — Вы же понимаете, что я не могу вечно прятать это? Вы не сможете остановить прогресс.

— Я и не пытаюсь, — ответил Михельсон. — Я просто пытаюсь дать время людям и… себе. Время привыкнуть и подготовиться к таким передовым вещам. А ты, Воронов, попробуй пожить с мыслью, что из-за тебя разорились десятки семей. Сможешь? Лично я уже слишком стар для такого, становлюсь сентиментальным.

Он толкнул мешочек ко мне через стол. Но я не взял его.

— Хорошо, — сказал я. — Я не буду продавать диски… до поры до времени. Пока стану использовать их только в своей мастерской. Но деньги не возьму, чтобы себя не связывать обещаниями.

Михельсон посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было облегчение, но и что-то типа тревоги, как у человека, который знает, что отсрочил беду, но не отменил ее.

— Идет, Воронов, — сказал он. — Если что, помогу и я тебе, добро не забываю.

Я поднялся, сунул диск в карман и направился к выходу. Диск лежал во внутреннем кармане, и я чувствовал его тепло, как живое обещание силы, которую я пока не решился выпустить на волю. Но его время еще придет…

А пока я решил сконцентрироваться на недорогих украшениях для жаждущих любви дам. По моим наблюдениям именно девушки и женщины покупали больше всяких бирюлек, тогда как мужчины ограничивались строгими цепями, печатками, перстнями да крестами. Но на все это солидное мужское богатство нужно было золото, которого у меня не было.

Зато имелось серебро, подходящее для простеньких поделок. Я решил понаделать побольше серебряных украшений с дешевым и красивым горным хрусталем – камень отлично впитывал любовные чары.

Чтобы подешевле прикупить камней, мы со Степкой опять двинули в самое пекло торговой Москвы. В те кривые, вонючие подворотни за Хитровым рынком, куда даже городовые совались только сообща и с шашками наголо.

— Данька, может, не надо? — Степка остановился, принюхиваясь к кислому смраду, тянувшему из подворотни. — Отсюда воняет смертушкой. Обойдемся без хрусталя или купим лом какой по-дешевке.

— Идем давай, — ответил я и смело шагнул вперед.

Запах ударил в нос - прелые портянки, дешевый махорочный дым, перегорелая водка и тот особенный, трупно-сладковатый дух, который бывает только в местах, где люди живут вповалку и умирают так же.

Мы шли мимо грязного трактира на самом дне Хитровки, где стены наверняка желты от копоти, а грязный пол липнет к подошвам – проверять я это не собирался. Вокруг орали, пели, ругались матом. Какой-то пьянчужка в рваном армяке блевал прямо под стол.

Степка закашлялся, вдохнув табачного едкого дыма.

— Уйдем отсюда, Данька… Ужас! Ну в жопу такие приключения!

— Да щас быстро, — ответил я. — Найдем ту бабку с крадеными камнями и домой.

Навстречу нам, обнявшись с пьяной девицей с нарисованными бровями, широко шагал стриженый наголо парень. Рослый брюнет с перебитым носом - рожа в шрамах, один глаз заплыл, но ухмылялся он широко, довольно, как сытый кот. Девица хохотала, запрокинув голову, открывая грязную шею.

— Фартовый гуляет, — дрожащими губами шепнул мне Степка. — Видать, крупно выиграл в карты или грабанул кого. — Степка передернул плечами, — уйдем, Данька. Христа ради.

И я уже был готов с ним согласиться, как вдруг до меня донесся сиплый голос этого «фартового», который как раз в этот самый момент что-то объяснял своей барышне:

— … И говорю же тебе, Манька, три могилы, и все вскрыты… Только представь – мертвяки лежат, а кожа с них… порезана и лохмотьями виснет! Так вот…

Девица громко взвизгнула – уж не знаю отчего, от рассказа парня или о того, что он ее щипнул за задницу. Но больше я ничего не услышал. Но задумался.

— Как думаешь, — посмотрел я на Степку. — Кому понадобилось вскрывать могилы?

— Откуда я знаю! — пожал он плечами. — Мало ли на свете идиотов, идем уже.

Мы вышли.

У дверей трактира сидела прошлая бабка. Перед ней на мешках лежали ворованные камни. Выбрав неплохой хрусталь, я расплатился, и мы сиганули из этого злачного места, надеясь никогда больше там не появляться.

— Скорей бы князь Долохов заказ подкинул, — пыхтел Степка на ходу. — А то мне этот Хировский рынок, что кость в заднице.

Я был с ним полностью согласен. Но князь не давал о себе знать, а его обещания завалить работой пока никак себя не проявили. Оставалось надеяться, что он все же вспомнит о своем обещании.

На другой день я сидел за верстаком и перебирал камни. Вчерашний горный хрусталь лежал отдельной кучкой - прозрачный, холодный, с едва заметными трещинами внутри. Хрусталь здесь считался полудрагоценным, поделочным. Серебряных дел мастера делали из него дешевые бусы и серьги для мещанок, аристократки же предпочитали бриллианты, изумруды и сапфиры.

Но я видел в дешевом хрустале другое.

В прошлой жизни, в своей современной лаборатории, я ставил опыты с кварцем. Горный хрусталь – это ведь разновидность кварца, причем чистая, без примесей. Его кристаллическая решетка идеально подходит для накопления магии, связанной с эмоциями. Любовь, дружба, верность — все это можно было вложить в прозрачный камень, и он будет хранить бы заряд годами за счет своей потрясающей чистоты.

Я принялся за работу.

Огранку делал самую простую, кабошоном, чтобы камень оставался гладким и мягким на вид – женщинам такое нравится. Потом взялся за оправу. Серебро я сочетал с золотом, создавая тонкий, изящный узор, который подчеркивал прозрачность хрусталя, а не соперничал с ней.

И наконец настала очередь магии.

Я заряжал каждый камень отдельно, вкладывая в него самые лучшие чувства, которые сам когда-то испытывал. Не к кому-то конкретному, а просто любовь к жизни, к ремеслу, к этому миру, который принял меня чужим и дал шанс начать заново…

— А это не опасно будет? — поинтересовался Степка, глядя, как я шепчу заклинания над очередным браслетом. — Не сойдут с ума бабенки?

— Нет, конечно, — ответил я. — Я вложу в эти вещицы особую магию. Не черную, не приворотную, моя магия будет помогать… найти любовь.

— А если камень попадет к плохому человеку? Разве он заслужил любовь?

— Если он попытается использовать вложенное в хрусталь колдовство во вред, тогда моя магия не сработает, — ответил я. — А если не во вред, тогда… и ладно. — Дождавшись, когда Степка отойдет, я прошептал еще пару словечек над хрусталем.

Я решил сделать наборы – браслеты, кольца, серьги. Это было удобно – покупаешь сразу несколько вещей, подходящих друг к другу. А учитывая дешевизну хрусталя, стоит это будет не так дорого, а магия усиливалась – ведь все предметы были заряжены.

Браслеты я делал из пластин горного хрусталя, соединенных серебряными звеньями. В каждой пластине - магия. Вместе они создавали поле, которое мягко, незаметно влияло на отношения владельца с окружающими. Не принуждало, не навязывало, просто помогало увидеть в другом человеке то хорошее, что раньше было скрыто.

Кольца делал простые, с небольшим хрусталиком в полкарата. Я заряжал кольца магией верности. Серьги придумал длинные, каскадные, с тремя хрусталиками в каждой. Они отлично подходили тем, кто ищет и не может найти свою любовь. Магия помогала притягивать судьбу - не конкретного человека, а встречу, которая могла изменить жизнь.

В довершение «хрустальной» эпопеи я решил создать диадему. Конечно, такую вещь носить мещанка вряд ли станет. Но я и не думал ее продавать, просто хотел выставить в витрине будущей лавки – отец, расплатившись с долгами, сейчас активно подыскивал небольшое местечко для открытия торговли.

Так что скоро нам может больше не придется торговать на рыночных лотках, опасаясь местных смотрящих.

Диадему я сделал из двадцати трех чистейших хрусталиков разного размера, вплавив их в золотую основу с серебряными вставками. Я заряжал ее три часа, вливая магию любви в каждый камень, соединяя их в общую сеть. Я рассудил, что выставленная на алой бархатной подушечке в витрине нашей будущей лавки эта диадема станет привлекать лояльных покупателей. На удачу зарядить я ее не решился – редкие вкрапления пыли в хрустале удержали меня от этого, магия удачи была очень капризной дамой.

Спустя три дня я услышал от довольного отца, что ему удалось найти небольшую лавку в Кривоколенном переулке. Он вернулся домой поздно вечером с мокрыми от осеннего дождя волосами и странным блеском в глазах. Скинув пальто, отец, не говоря ни слова, подошел к сидевшему за чаем мне и выложил на стол связку ключей, перевязанных суровой бечевкой.

— Нашел? — спросил я, сразу поняв, в чем дело.

Отец повертел ключи в руках и улыбнулся - широко, по-мальчишески, хотя седина в его бороде уже пробивалась основательно.

— Нашел, Данила. Небольшая лавка, но наше собственное место. Там бывший кожевенник съехал, хозяин сдает дешево, потому что год плохой, и никто не берет. Вот, ключи мне дал, чтобы значит посмотрели получше да уже решение приняли… Я конечно ближе к центру хотел, — рассказывал он, хлебая щи. — Да дорого, куда там! В Хамовниках далеко, и вот поди ж ты, подвернулось место – почти центр, не хуже Басманной. Дом хороший, с подвалом, а на втором этаже жить можно.

— А деньги? — спросил я осторожно. — У нас ведь нет на аренду.

Отец хитро прищурился и достал из внутреннего кармана жилета замшевый мешочек —

— Хватит на полгода, — сказал он. — Если поторгуем хорошо, продлим. Если нет - значит, не судьба. Но попытаться надо, сын, раз уж такая удача на голову свалилась, от долгов нас избавив. Думаю, теперь и дальше все хорошо будет, все наладится – может, вспомнили и обо мне небеса.

— Так откуда деньги-то? — я хотел удостовериться, что поверивший в свой фарт отец не вляпался в какое-нибудь сомнительное мероприятие вроде «Золотых приисков господина Лангуа»

— Так я расчет получил, — ответил он, успокоив меня. — В банке-то ведь ни разу отпуска не брал, и работу на выходные домой таскал. Так что уволился, и скупердяй Захаров, скрипя зубами все выплатил, хоть и жалился, что денег нет, да только у меня все записано, что, сколько и когда…

Отец радовался, и я вместе с ним. Осталось только посмотреть дом.

На следующее утро мы пошли в Кривоколенный переулок. Дом был кирпичный, двухэтажный, имел приличное подвальное помещение, высокие окна и чугунные решетки на первом этаже. Это была бывшая кожевенная лавка, которая пустовала уже год. Владелец ее разорился, уехал в деревню, и сдавал помещение за двести рублей в год.

Дом был расположен на не самой бойкой линии, но и не в глуши. При блиайшем рассмотрении здание оказалось довольно старым, с темным от времени деревом фасада и высокой покатой крышей. Окна выходили на улицу: два больших на первом этаже, почти во всю стену, с запыленными стеклами, за которыми угадывалась пустота. Глядя на эти окна, я уже представлял, какие можно в них оформить витрины. На втором этаже окошки были поменьше, и их было пять.

Внутри оказалось нетоплено, сыровато, пахло мышами и кислой, старой кожей. На полу - широкие дубовые доски, кое-где прогнившие, кое-где выщербленные. Стены с темными подпалинами времени, но крепкие. В углу лежала груда ржавых инструментов, а на потолке свисали клочья паутины, окна были завешены дерюгой.

— Вот, смотри, отец, — сказал я, показывая на пустое окно. — Отличная витрина. Вставим новые стекла, я продумаю подсветку - масляные лампы на кронштейнах или что-то в этом роде.

Масляные лампы – это было для отца, я же прекрасно понимал, как именно сделаю подсветку – конечно, магией. Но отец все еще волновался от этого слова, так что я лишний раз не рисковал.

— А вот тут вдоль стен, — я показал отцу, где это будет. — Сделаем стеллажи с наклонными полками, чтобы камни лежали под правильным углом и ловили свет. Дубовые или…

— На дубовые денег не хватит, — вздохнул отец.

— Тогда или, — согласно кивнул я, в уме уже прикидывая, где на Хитровке раздобыть мебель по дешевке.

Глава 3

— А здесь, — отец прошел в задние помещения за торговым залом. — поставим верстаки для вас с Лихачевым. Чтобы можно было работать прямо в лавке, чтобы сразу понимал: тут не перекупы.

Мы проходили по пустым комнатам, и с каждым шагом лавка обрастала в нашем воображении мебелью, витринами, людьми. Я уже слышал звон монет, запах воска, тихий разговор покупателей. Отец, кажется, тоже - он улыбался и покачивал головой, как старый мечтатель, который наконец-то дожил до своего часа.

Внутри ощутимо воняло сырой кожей, но в принципе было чисто и потолки не давили на уши. Я подошел к окну: там шумел людный, оживленный переулок: извозчики, лавочники, прохожие... Где-то вдалеке звенели колокола.

— А нормально, — кивнул я. И отец довольно хмыкнул.

Аренду мы оформили в тот же день. Хозяин, сухой старик с вечно слезящимися глазами, удивился нашей поспешности, но взял задаток, а ключи, которые он дал отцу, остались за нами. Тут же мы заказали второй комплект старинных ключей – для меня.

Следующие две недели мы не вылезали из лавки – работали все, включая Степку, Ильюшку и даже Левушку.

Первым делом вычистили помещение. Я выгребал мусор, Степка с Илюшкой смывали со стен вековую грязь. Отец заделал дыры в полу, выбелил потолок, а затем мы покрыли стены светлой охряной краской - чтобы внутри было светло, даже когда на улице пасмурно.

Витрины в зал заказали у местного столяра с оплатой в рассрочку. Я сам сделал эскизы – витрины нужны были высокие, со скошенным верхом и резными деталями. Стекла вставили новые, чистые, через которые было видно каждое украшение. Внутри витрин установили полки.

И тут вышел небольшой затык. Я хотел сразу из красного дерева – но на подобную роскошь денег не было. Однако и я, и отец – мы оба понимали, что первое впечатление решает все. Ведь на витринах будут выставлены лучшие работы, а в покупателях мы хотели видеть не только работниц окрестных фабрик.

Поэтому я пошел на небольшое ухищрение. Полки заказал из сосны, а потом просто покрасил их красной морилкой, и впечатал в древесину магию иллюзии – на год должно было хватить, а потом древесина неизбежно рассыплется, будучи очень мягким материалом. Но к тому времени я уже планировал приобрести полки настоящего красного дерева.

Прилавок мы хотели сделать из дуба, но пришлось тоже из сосны. Зато он получился толстый и массивный, на вид солидный. Снаружи - резные колонны по углам, внутри - выдвижные ящики для хранения камней и инструментов. Сверху крышка из цельного куска дерева, натертая воском до мягкого блеска. За прилавком отец поставил свой старый высокий стул, обитый потертым зеленым сукном – он притащил его из кабинета в нашей бывшей съемной квартире.

На стене за прилавком мы повесили шкаф с застекленными дверцами, в котором разместили самые ценные вещи: серебряные броши, золотые кольца с аметистами, несколько пар серег с горным хрусталем. Диадему я, как и хотел, выставил на алой бархатной подушке в оконной витрине.

В углу у печи мы поставили круглый столик для чаепитий - его я притащил с Хитровки, выкупив у старьевщика, вместе с двумя некрасивыми, но удобными стульями. Когда не было покупателей, отец любил сидеть там, листать старые журналы и пить чай из блюдца. Я подшучивал над ним, но в душе радовался: он выглядел счастливым.

Вывеску я притащил из сарая – теперь она там была ни к чему, так как там я решил сделать экспериментальную лабораторию для магических опытов. А здесь, в лавке в задних помещениях будет оборудована новая мастерская.

Чтобы смотрелась вывеска более изысканно, я покрыл буквы ДВ сусальным золотом, нанеся его самостоятельно слой за слоем. Работа была кропотливой, но результат стоил того. Когда мы подняли вывеску на кованые кронштейны над входом, вся улица обернулась посмотреть.

На ней было написано:

ЮВЕЛИРНАЯ ЛАВКА ВОРОНОВЫХ. Данила Воронов – ювелирный мастер

Гравировка. Огранка. Починка. Магия.

Отец к моему удивлению оказался не против, чтобы на вывеске имелось слово магия.

— За вами молодыми, будущее, — вздохнул он. — И как бы против магии мы, старики, не были, но она все равно свое возьмет… да и не так уж плохо оказалось колдунство это ваше…

И он потрепал по голове подбежавшего на своих двоих Левушку – тот играл в лавке, весело напевая какие-то песенки.

Печь мы улучшили по моему чертежу – чтобы была как в сарае, только лучше: с двумя ярусами, с водяным фильтром, с рециркуляцией тепла. Два верстака поставили вдоль стен в одном из задних помещений: один для меня, один для Степки. Полки для камней Степка вырезал из досок сам — кривые, но крепкие.

Мы съезжали с квартиры в Гороховском переулке в промозглый ноябрьский день, когда небо висело над Москвой серой ватной пеленой, а мелкий колючий дождь смешивался с первым снегом. Старая квартира провожала нас привычным холодом, который проникал сквозь щели в рамах, сквозь тонкие стены, сквозь каждую половицу. За пару лет жизни здесь я почти привык к этому холоду, но сейчас, когда мы выносили последние вещи, я понял, как же ненавидел это мрачное и унылое место.

И какое счастье, что теперь жизнь будет проходить в теплом доме в Кривоколенном переулке.

— Забирай табуретку, Данила, — сказал отец, вытирая лоб рукавом и хозяйским взглядом окидывая пустые комнаты. — Она еще пригодится. Хорошая табуретка, дубовая, еще твой дед сделал.

Я взял в руки старую, обшарпанную табуретку и почувствовал, как к горлу подкатывает теплая волна. Все, здесь больше ничего не осталось, прощай, старая жизнь.

Степка таскал узлы с постельным бельем и посудой. Левушка пытался помочь, но больше мешался под ногами, за что получал от Ильюшки беззлобные подзатыльники. Сам Ильюшка, молча тащил тяжелый сундук с отцовскими инструментами, пыхтя и ругаясь сквозь зубы.

— Давай помогу, — сказал я, подходя к нему.

— Сам справлюсь, — буркнул он, но я все равно взял сундук за второй конец, и мы вместе вынесли его на улицу, где уже ждала нанятая телега.

Гороховский переулок провожал нас угрюмым молчанием. Соседи не вышли попрощаться, тем более мы с ними почти не общались. Только старуха снизу, вечно ругавшая нас за топот, выглянула в окно, когда мы грузили последний мешок, и перекрестилась. Наверное, от счастья, что мы съезжаем и больше гомон малых не будет отдаваться болью в ее старческой голове.

А вот новый дом в Кривоколенном переулке встретил нас теплом и сухостью. Здесь было тепло, пахло деревом, сухой известкой и чистотой. Высокие окна выходили в переулок, за ними виднелись голые ветки сада, который просыпался под зимним солнцем. Печь в углу, белая, изразцовая, с голубыми цветами на изразцах, уже была затоплена и дышала ровным, уютным жаром. Пол, хоть и выщербленный, но чистый и дубовый, еще не натертый до блеска, но уже гладкий и теплый под ногами.

— Вот это дом, — выдохнул Ильюшка, скидывая мокрое пальто и кружась по комнате. — Тут даже дышать легко!

Отец подошел к печи, протянул руки к огню и зажмурился от удовольствия. Его лицо, покрытое морщинами, хотя он был не так уж стар, разгладилось.

Мы принялись обустраиваться.

Первым делом расставили мебель. В большой комнате, которая должна была стать общей гостиной, поставили круглый стол из старой квартиры, с потертой столешницей и резными ножками. Вокруг него шесть стульев: простых, но крепких, с высокими спинками. Их мы по дешевке купили у соседнего столяра В углу гостиной поставили сундук, в котором мать раньше хранила свое приданое, а сейчас там лежало постельное белье и всякий текстиль. Рядом с сундуком - шкаф с застекленными дверцами, где Ильюшка с любовью выложил лучшие чашки и блюдца, правда, несколько все же разбив.

Мы распредели комнаты, и теперь всем досталось по отдельной. Кроме малых – те по-прежнему жили в одной, но зато просторной, с двумя кроватями и большим шкафом для вещей.

Себе я выбрал самую маленькую комнату в конце коридора - с узким окном, из которого был виден только глухой двор. Но мне не нужно было много места, все равно большую его часть я буду проводить внизу – в мастерской и в лавке. От комнаты мне просто требовалась возможность спокойно отдохнуть, поспать, почитать, подумать.

Там я поставил свою кровать, небольшой столик для записей, узкий шкаф и деревянный ящик, в который планировал складывать книги.

Когда мы закончили расставлять вещи, я прошелся по дому, трогая стены, проверяя двери, слушая, как гудит печь. Дом дышал, был живым, теплым, уютным. Не огромный особняк, не купеческие хоромы - просто второй этаж небольшого домика, но где могла поместиться вся наша семья.

Мы открылись в субботу пятого декабря, в день, когда был базар и народу больше обычного. Я проснулся затемно, пришел в лавку, зажег лампы, в которых уже установил магически заряженные светильники, проверил, как разложены украшения на черном и алом бархате — каждое на своем месте, под правильным углом, чтобы свет падал на камни ровно. Отец надел свой лучший костюм, а меня заставил повязать шелковый шейный платок – не знаю зачем, но я не стал ему перечить.

Первый покупатель зашел через час после открытия - пожилая дама с отломанной ножкой от броши. Степка починил ее за пять минут, а отец взял за работу всего пятак и сказал с улыбкой:

— Захаживайте, матушка. Мы всегда здесь.

Вот так и началась история обновленной ювелирной лавки Вороновых…

Через неделю в витринах лежало уже довольно много украшений. Мы со Степкой не теряли времени даром: он клепал, гранил, лил металл и резал камень, я занимался всем понемногу и вливал в камень магию.

На многочисленные украшения из горного хрусталя сначала никто не обращал внимания. Горный хрусталь - не бриллианты, браслеты для столичных дамочек - не новость. Но потом одна купчиха купила серьги, как она выразилась «на пробу». Через месяц женщина вернулась за браслетом, кольцом и даже пыталась торговать диадему с витрины, утверждая, что та ей категорически необходима.

Но диадему мне удалось отстоять – над магией, которая в нее была влита, я работал неделю. Однако я обрадовал купчиху, сказав, что сделаю для нее такую же. Но конечно, я не собирался наполнять купеческую диадему такой же мощной магией привлечения – это было бы излишне, но легкой – да.

— Да мне диадемочку-то для дочки надо, — сказала купчиха, когда я отказал ей продать украшение с витрины и объяснил, что это символ лавки. — Дочка у меня на выданье, а с такой короной глядишь и принца себе сыщет.

Я пообещал, что изготовлю ей диадему и взял предоплату. Отец довольно наблюдал за разговором, но не встревал, занимаясь бухгалтерией.

— Кстати, — сказала купчиха, когда уходила. — После того как я надела ваши серьги, муж мой стал мягче, внимательнее, мы даже ссориться почти перестали. Вижу, что у вас на вывеске написано про магию, но неужто она и впрямь так действует? Я думала, это все враки, да порча одна с проклятиями.

— И такое бывает, — кивнул я. — Но в нашей лавке только положительная магия, полезная.

— Надо же, — улыбнулась купчиха. — И ведь работает! Всем подругам расскажу.

Слухи разнеслись быстро…

За серьгами с хрусталем пришли другие дамы, за браслетами с бирюзой, которые я зарядил на супружескую верность - третьи. К концу первого месяца мы продали двадцать браслетов, тридцать колец, пятнадцать пар серег и две диадемы: одна ушла купчихе, вторая - княгине Волконской, которая по слухам подарила ее дочери на помолвку.

Весь декабрь прошел в круговерти после переезда и открытия лавки. Я была настолько занят, что даже не успел толком оглядеться и до сих пор не знал, что улица, где мы теперь жили. Выбегал по своим делам, быстро несся, возвращался и вот так почти месяц. Даже собственный день рождения, который был семнадцатого декабря, не заметил. Отец напомнил, подарив кожаные нарукавники для работы с материалом и поздравив с восемнадцатилетием.

Но вот наконец, когда чуть подразгребли дела, настало время оглядеться. И в начале января, когда покупателей еще было мало, я вышел пройтись. Степка был на выходном, а я

вышел утром на крыльце своей новой лавки, заложив руки в карманы сюртука, и вглядывался в улицу.

Утро было свежим, с легким морозцем, который делал воздух прозрачным и звонким. Из труб соседних домов вился дым, по мостовой цокали извозчичьи лошади, а в лавках уже начинался день. Запахи смешивались в причудливый букет: где-то жарили мясо, из кожевенной мастерской тянуло едкими дубильными веществами, портняжная лавка пахла свежим сукном, а из башмачной несло воском и дегтем. Гул голосов, скрип телег, звон колокольчиков на дверях: жизнь Кривоколенного переулка кипела, как котел на медленном огне.

Лавки здесь стояли плотно, одна к одной, словно боялись потеряться. В мясных рядах висели туши на крюках, по ними - кровавые лужицы на деревянных настилах. В кожевенных были вывешены шкурами, которые сушились на ветру, с резким, въедливым запахом квасцов. Портняжные манили витринами с рулонами сукна, разноцветного бархата и золоченой парчи. Башмачники выставляли на показ сафьяновые сапоги, дамские туфли и башмаки всех размеров.

Я пошел вперед вдоль улицы, приглядываясь к соседям. Торговля здесь была бойкой, но не ажиотажной, как на Басманной: скорее, уютной, домашней, как будто каждый лавочник знал каждого покупателя в лицо. Это мне нравилось. В такой атмосфере проще завоевать доверие, а доверие для начинающего ювелира - половина успеха.

И тут я остановился.

Домов через пятнадцать от моей лавки, на другой стороне улицы я приметил еще ювелирную.

Я заметил лавку не сразу - она пряталась в тени высокого дома, и витрина ее была затемнена, не такая яркая, как у остальных. Но когда я пригляделся, я увидел вывеску. Черную, с серебряными буквами, которые на солнце отливали тусклым блеском:

«ЮВЕЛИРНАЯ МАГИЯ. ЗЛОБИН и К»

В памяти всплыл разговор с Михельсоном, когда он упомянул, что Гаврила Злобин тоже открыл свое дело. Так вот значит где обосновался бывший помощник приказчика из лавки Михельсона?

Мне уже изначально не понравился вид его лавки – от нее просто веяло какой-то темной магией. Возможно, некромагией…

Я вгляделся в витрину, и по спине пробежал холод. Там, за стеклом, лежали украшения, с виду обычные и даже неплохие. Оформлена витрина Злобина была в черном стиле – черный бархат, на котором довольно выгодно подавались мрачного вида украшения.

Кольца, броши, сережки, запонки… Все они были выполнены из темных металлов — черного серебра, вороненой меди, бронзы, покрытой патиной до угольного оттенка, состаренного золота. Камни были соответствующие: черные опалы, обсидиан, морские агаты, гагаты и шерлы…

На первый взгляд обычные ювелирные изделия, пусть и странного, мрачного стиля. Любой прохожий сказал бы: «Ну, любит этот лавочник черное, вкус у него такой, может так модно нынче…» Но я видел чуть больше обычного прохожего. Я видел, как в каждом камне свернулась кольцом тонкая, злая магия - не вплетенная бережно, аккуратно и с любовью, чтобы нести добро и пользу, а вдавленная насильно, как гвоздь в живое дерево.

Я подошел ближе к витрине, почти прижался носом к стеклу. Приметил перстень с большим черным искристым опалом. На вид красивый: простая грубоватая оправа под старину, гладкий чудесный камень. Но в глубине опала я увидел что-то, что заставило меня отшатнуться. Внутри камня клубилась тьма – живая, ядовитая - как будто там билось маленькое черное, злое сердце.

Проклятие… Камень был проклят.

Глава 4

Еще немного вглядевшись в опал и прочувствовав его оскверненную кристаллическую решетку, я пришел к выводу, что здесь был применен самый простой, но и самый страшный вид проклятия, которое привязывалось к владельцу, как репей к шерсти, и начинало разъедать его жизнь понемногу. Сначала наваливались мелкие неприятности: потерянный кошелек, разбитая чашка, ссора с женой. Потом более серьезные: болезни, долги, несчастья в семье. И в конце концов после череды страданий неизбежно приходила смерть, которая выглядела как случайность, но на самом деле была делом рук черного камня, притаившегося на пальце ничего не подозревавшего владельца.

Я перевел взгляд на брошь, лежавшую рядом с кольцом. Красивая брошь с гагатом, гладким и блестящим, как полированная смола. Та же история: третий глаз, как на мистическом знаке, и в нем - застывшая злоба, которая только ждала, чтобы ее активировали.

Я насчитал двадцать семь украшений в витрине Злобинской лавки. И в каждом была своя доза проклятия. Не очень сильного, не сразу смертельного – а как раз такого, чтобы владелец не заподозрил подвоха, списывая навалившиеся беды на судьбу или плохую карму. Но проклятий было достаточно для того, чтобы жизнь человека неумолимо покатилась под откос. Самое же главное: проклятья эти действовали как крадники: отнимали у одного и все его богатства, как по волшебству, перетекали в руки того, кто создал это украшение. В руки Злобина!

Меня перекосило. Вот так Гаврила, то-то раньше мне никогда не нравилась его мутная магия… Злобин теперь не просто торговал ювелирными украшениями, он как пиявка, высасывал жизни людей и их достаток через красивые побрякушки.

Я отступил от витрины, чувствуя, как в груди поднимается тошнота. Вокруг кипела обычная утренняя жизнь: кто-то нес корзину с яйцами, кто-то торговался с мясником, дети бегали с собачонкой по мостовой. Но никто не подозревал, что прямо у них под носом, за красивой витриной, лежат инструменты медленного убийства.

Я остановился перед дверью лавки «Злобин и К». Дверь была закрыта, на ней висел замок. Внутри, за темными стеклами, угадывались силуэты - мебель, прилавки, стеллажи. Но ни души. Хозяин либо еще не пришел, либо не хотел показываться днем, предпочитая работать с клиентами по вечерам, в темноте.

Я сжал кулаки и заставил себя дышать ровно. Теперь я знал, что за сосед у меня тут имеется. Но видеть творящееся зло своими глазами, как открыто выставлены проклятые вещи на продажу, это было слишком. Злобин тупо пользовался тем, что магия пока еще не развилась достаточно, и видеть ее могли только единицы.

— Ну что, Гаврила, — прошептал я, глядя на черную вывеску. — Ты решил открыть свой бизнес? Что ж, хорошо, но учти – долго твоя торговля не продлится.

Я решил немедленно что-то предпринять, а по дороге подумать, что именно.

Так что повернулся и пошел обратно в свою лавку. Но идя, чувствовал тяжесть витрины с проклятыми камнями, как будто они смотрели мне в спину и тихо смеялись…

Внутри меня закипал холодный, спокойный гнев. Я уже не просто ненавидел Злобина, я был готов его убить. И уж точно собирался остановить. И если для этого нужно будет разрушить его лавку, уничтожить все его украшения и поставить все, что у меня есть, на кон, я был готов сделать это.

Решив немедленно пойти к Баумгартену, я, не дойдя до дома, вернул в переулки, ведущие к Лубянке.

Бредя через украшенный к праздникам город, я тихо матерился…

Рождество в Москве было временем, когда город преображался. Даже тихие переулки становились шумными и разухабисто-веселыми. Снег лежал на крышах белыми шапками, сосульки звенели на ветру, а из каждой трубы валил густой дым — в домах пекли пироги, варили взвар и грели входивший в моду глинтвейн.

Один я брел по делу, кажется. Я смотрел, как по улице проходят ряженые - парни в медвежьих шкурах, девушки в ярких платках, старики с посохами и колокольчиками. Кто-то пел колядки, кто-то плясал, кто-то просто горланил во все горло, и воздух звенел от смеха и песен.

Меня несколько раз окликали и даже девушки, смеясь, звали прогуляться, но я упрямо шел вперед. Шел и думал о Баумгартене. Я очень надеялся, что тот уже оправился после ранения и снова в строю. Ему просто необходимо было узнать о творившемся в Кривоколенном переулке бесчинстве.

Я брел сквозь праздничный водоворот. Москва праздновала Рождество и Святки. Везде были толпы - с факелами, песнями, смехом. Колядники в масках и вывернутых тулупах бегали по переулкам и стучали в двери, требуя угощений. Дети с санками съезжали с горок, экипажи застревали в сугробах, а где-то гремели петарды, и дым смешивался с морозным воздухом.

Я с трудом пробирался сквозь толпу, то и дело отмахиваясь от ряженых, которые лезли к нему с песнями и требовали монет. Мне было не до веселья. В голове билась только одна мысль: остановить Злобина.

Здание тайной полиции на Лубянке встретило меня мрачной тишиной. Двери были закрыты, но у входа стояли два жандарма с ружьями. Один из них, высокий и сухой, с усами, посмотрел на меня подозрительно.

— Чего надо, парень? — спросил он хрипло.

— Я к Баумгартену Юрию Васильевичу, — сказал я. — Я его знакомый, Данила Воронов, если доложите, что я пришел, он меня примет. Он знает, по какому делу я могу обратиться.

Жандарм переглянулся с товарищем и покачал головой.

— Нет его, парень. Он на выезде, с самого утра.

— А что случилось? — я не надеялся, что они мне ответят, но то ли жандармы то же с утра выпили медовухи, то ли от у них было просто праздничное настроение, так что я услышал:

— Опять могилу вскрыли, парень, — буркнул один из жандармов. — На Новодевичьем кладбище, третий раз за месяц, — жандарм понизил голос. — Там такое, кто бы видел, да уж лучше и не видеть... Вся земля перерыта, покойника как зверь какой покусал. Мы думали, это хулиганы, но начальник молчит… Может, опять колдун какой завелся, ох и плохи дела, парень!

Я похолодел. Покойник покусан, говорите? А уж не некромагией и кто-то тут промышляет? Кто-то, кто продает потом свои украшения…

— А когда Юрий Васильевич вернется? — спросил я. — Как его здоровье то вообще?

— Не знаем, — пожал плечами жандарм. — А здоровье ничего, хромает немного только. Записку оставь, коли уж такая надобность, я передам.

Я покачал головой. Записка не годилась, мне нужно было видеть Баумгартена лично. К тому же я не хотел пока впутывать в это дело лишних свидетелей – судя по разговорчивости жандарма, прочитав записку, он вряд ли бы удержал язык за зубами. Мне же нужно было, чтобы Злобин пока ни о чем не догадывался.

— Не, не надо, — ответил я. — Просто, когда он вернется, передайте ему, что Воронов ждет его в своей лавке, Кривоколенный переулок, дом пять. Скажите, есть кое-какие новости насчет… насчет одного важного дела, и это срочно.

Жандарм рассеянно кивнул, и я пошел обратно. Праздничный шум снова окружил меня, но на этот раз я не обращал на него внимания. В голове крутилась одна мысль: Злобин вскрывает могилы. Он ищет что-то, занимается некромагией. И если найдет, мне придется остановить его любой ценой.

Едва я затащил ноги в дом, как с лестницы раздался голос Степки, который уже почти жил у нас:

— Данька! Мы идем колядовать! Давай с нами!

Я обернулся и увидел Ильюшку, наряженного в вывернутый овчинный тулуп и валенки. На голове у него была шапка, лихо сдвинутая на ухо, а в руках - мешок для угощений. Мальчуган раскраснелся от жаркого тулупа и предвкушения.

— Ладно, идем, ох уж эти праздники, — проворчал я как старый дед, накидывая на плечи шубу и закручивая шарф.

Мы вышли на улицу, и Москва встретила нас морозным воздухом, смешанным с запахом пряников и хвои. На углах горели масляные фонари, из окон доносился смех и звон стаканов, а в церквях уже начали звонить колокола - густо и празднично.

— Куда пойдем? — спросил Ильюшка, дыша паром. — На Сухаревку? Или сразу на Красную?

— На Красную, — ответил я. — Всяко там веселья побольше, чем на Сухаревке.

— Точно, — подхватил Степка. — Я вчера там шел: там и ряженые, и качели, и балаганы…

Смотря на радостную физиономию друга, я решил пока не говорить ему о том, что совсем рядом с нами поселился наш старый знакомый, промышляющий проклятыми украшениями. Но все-таки как-то предупредить парня было надо, и Ильюшку заодно.

— Гаврила Злобин лавку открыл неподалеку, — как бы между делом сказал я, когда мы уже подходили к Красной площади. — Тоже украшениями торгует.

Степка так удивился, что аж замер. Ильюшка ничего не понял, он даже меня не слушал, вертя головой во все стороны.

— Злобин? — переспросил Степка. — И где неподалеку? Тоже в Кривоколенном?

Я кивнул.

— И чего продает? Дельное что или ерунду? — в голосе Степки слышалось напряжение, и я его понимал.

Потому что в любом случае от такого соседства стоит ожидать неприятностей.

— Магические вещи продает, — ответил я. — Только не вздумай там ничего даже в руки брать, оба не вздумайте, ясно? Ильюшка кивнул согласно, не вдаваясь в подробности, а Степка спросил:

— Что, все так плохо, да? Я снова кивнул. А потом плюнул, и все рассказал ему: как увидел проклятья на украшениях, как ходил к Баумгартену. Ну и про могилы упомянул заодно.

— Есть у меня подозрения, — сказал я ему. — Что Гаврила черной магией занялся и могилы роет, чтобы… не знаю, что. Но явно что-то плохое задумал. Ищет он что-то.

— Что? — вытаращился на меня Степка. — Покойников грабит? Цацки с них снимает? — Не знаю, — я пожал плечами. — Только чую, дело нечисто.

Тем временем мы уже подошли к Красной площади и нас окружила толпа колядующих. Дети в белых рубахах и наброшенных сверху шубейках, румяные девушки в кокошниках, парни в поддевках - все они пели, притопывая и хлопая в ладоши:

— Рождество пришло, Звонко и светло! Кто нас встретит у порога, Тому счастья много!

Мы кидали мелкие монетки и пряники в их мешки и шли дальше, к центру. Ильюшка тоже колядовал, наполняя свой мешочек, а мы со Степкой притихли, как два озабоченных проблемами старикана. Как-то было не до веселья.

Но все же я залюбовался на открывшийся вид…

Красная площадь была залита огнями — горели фонари, факелы, свечи в руках прохожих. Посередине стояли большие качели, где качались парочки, визжа от восторга. Рядом торговцы продавали горячие калачи, сбитень и медовые пряники. Запахи мешались, и голова шла кругом от смеха и шума.

Ильюшка крутился во все стороны, глазея по сторонам:

— Ой, Данька, гляди! Вот это карусель, да? Можно, мы покатаемся?

— Успеешь, — усмехнулся я. — Давай сначала на горки сходим.

Я издали приметил залитые водой ледяные высокие горки, с которых визжа и хохоча, съезжали многочисленные санки.

Мы пошли через площадь, пробираясь сквозь толпу. Где-то слева стреляли петарды, где-то справа звучала гармошка, а дети и взрослые с визгом катались с ледяных горок, построенных прямо у стен Кремля…

Спустя часов пять, навеселившись до упаду, мы возвращались домой. Уже стемнело, но благодаря праздничной иллюминации, было довольно светло. На больших улицах, по крайней мере.

Но когда мы свернули в переулки, то поняли: здесь об иллюминации не позаботились.

А когда достигли Кривоколенного, я специально сделал крюк, чтобы пройти мимо лавки Злобина. Зачем, не знаю – но что-то меня тянуло туда.

— Вон, глянь, — я ткнул пальцем в сторону лавки Злобина, показывая ее Степке. — Ильюха, тоже смотри! Видишь? Туда не ходить! Там плохое место, понял, малой?

Ильюшка неуверенно кивнул. Его хорошего настроения не могли поколебать уже ничего: мешок парня ломился от пряников, а на дне весело звенели монетки.

Степка более серьезно отнесся к предупреждению и уставился на лавку Злобина, несколько раз перекрестясь.

— Вот же, место-то мрачное, — проговорил он наконец, и мы пошли дальше в сторону своего дома. — И вывеска черная…б-р-р… неужто у него еще кто-то и покупает? Я бы ни в жизнь!

— Надеюсь, не особо покупают, — ответил я и вдруг замер, потянув за собой за дом Степку и Ильюшку. — А ну сюда, и тихо!

На другой стороне улицы я увидел фигуру, которая и заставила меня спрятаться. Темный сюртук, черная шапка, сгорбленная спина, крадущаяся, настороженная походка. Он подошел к лавке Злобина… Это был сам Гаврила Злобин! Он заходил в свою лавку, таща за собой большой мешок — грязный, перевязанный веревкой, который даже на вид был тяжелым и подозрительным.

— Это че, дед Мороз, да? — нервно хихикнул Ильюшка.

— Тихо, — сказал я, закрывая ладонь ему рот. — Это злой дед Мороз, никогда не ходил в его лавку! Понял?

Ильюшка испуганно кивнул. И я наконец понял с удовлетворением, что его проняло. А Степке напоминать не надо было: его уже и так трясло от страха.

Злобин вдруг, наполовину уже скрывшись в лавке, остановился и резко повернулся. Я замер, прижавшись к стене. Он поставил мешок на пол и оглянулся, прислушиваясь.

— Кто здесь? — спросил он хриплым голосом.

Я молчал. Ильюшка прижался ко мне, не дыша, Степка тихо сопел.

Злобин снова оглянулся и, не никого не увидев, подхватил мешок и захлопнул дверь. Почти сразу же в лавке зажегся свет- мертвенно-бледный, голубоватый. Я понял, что Злобин уже умеет делать магические светильники – вот только тусклые какие-то, небось тоже на некромагии.

Я выждал минуту, потом кивнул Степке и Ильюшке, и мы осторожно пошли вдоль улицы к своему дому.

— Что там у него в мешке? — прошептал Степка, глядя на меня широкими глазами.

— Не знаю, — ответил я. — Но я знаю одно, он точно не колядовал.

День окончательно склонился к вечеру, и я чувствовал, что от отца нам сейчас попадет. В основном мне - я ведь старший, и увел младшего брата куда-то на ночь глядя. Отец не посмотрит, что рождество: в его понимании детям спать полагалось вовремя без исключения.

— Отцу про колдуна с мешком не говори, — велел я Ильюшке.

Я решил сам предупредить отца, чтобы тот не совался к лавке «конкурента», вот только надо было придумать – как. Ведь отец и так не любил магию, а узнав, что рядом торгует украшениями черный маг, может прийти в ярость.

До дома оставалось сделать каких-то двести метров, как вдруг раздался звон колоколов. Все ближе и ближе…

Теперь я слышал не только звон, но и топот копыт - дробный, частый, как пулеметная очередь. И окрики - резкие, властные, какие бывают у людей, привыкших, чтобы им подчинялись.

— С дороги! — крикнул кто-то. — С дороги, падлы!

— Посторонись!

Степка охнул, оступаясь и проваливаясь в придорожный сугроб. Ильюшка выронил мешок и испуганно схватил меня за рукав.

Из-за поворота, со стороны Сухаревки, вылетели сани.

Рыжие лошади, все три в одной упряжке, масть в масть, рост в рост. Гривы развеваются, хвосты трубой, морды в мыле. Сани коротенькие, легкие, новые, с золочеными полозьями, какие я видел только у князей в Москве.

На облучке – два ямщики. Молодые, разудалые, в шляпах с павлиньими перьями. Лица красное от мороза и ветра, глаза горят. Кнуты свистел в воздухе, гиканье и свист разносились по всей улице.

— Эх, берегись! — орал он.

— Посторонись, говорю! — подхватил второй. — Княжна Долохова едет, дорогу барыне!

И они промчались мимо.

Я почти не успел ничего рассмотреть ничего, кроме мелькания - рыжие спины лошадей, золоченые сани, павлиньи перья. Но в санях сидели пассажиры. Кажется, два человека. Я успел заметить, как пристально мне в лицо смотрят глубокие черные глаза молодой красивой девушки. Заметил, и вот уже видение исчезло, тройка пронеслась.

— Княжна Долохова… — пробурчал Степка, вылезая из сугроба. — Алексея Юрьевича, что ли, дочка? Во носятся богатеи, с ног сбивают! Он ворчал всю дорогу, пока мы подходили к дому, у меня же в голове стояли черные глубокие глаза, которые смотрели прямо в душу.

Глава 5

Утро первого дня после праздников я решил начать с того, чтобы снова навестить Баумгартена. Мириться расположившимся рядом Злобиным я не собирался.

Но едва позавтракал и открыл дверь лавки как, там сама вдруг распахнулась с грохотом. На пороге к моему удивлению стоял Антип Семенович Васильцев с ящиком в руках – дверь он открыл ногой.

Увидев меня, улыбнулся радостно:

— Здорово, Воронов! — он грохнул ящик на прилавок. — Думаешь, забыл тебя князь? А вот и нет, помнит! Держи, работу прислал Алексей Юрьевич! Отец вышел из своего угла, где за конторкой сводил дебет с кредитом. Я представил их друг другу.

Узнав, что Антип Семенович – управляющий делами князя Долохова, отец растерялся и засуетился, предлагая гостью то чаю, то кофе, то присесть.

— Не стоит, милейший, — благодушно махнул тот рукой. — Да и некогда мне, по дороге в усадьбу заскочил вот… Ну, принимай, Данила, работу. И да, заказ срочный, — он понизил голос. — Сделать все нужно за две недели, и чтобы в лучшем виде, ну, сам понимаешь. А уж князь за оплатой не постоит.

Он кивнул и исчез за дверь, на прощанье хлопнув меня по плечу.

Вздохнув и распрощавшись с мыслью увидеть сегодня Баумгартена, я подошел к ящику.

— Что там? — с любопытством произнес отец, тоже приближаясь. — И откуда только у тебя, Данила, такие знакомые?

Он был очень удивлен. Так что пришлось увиливать.

— Еще по Михельсону знаю Васильцева и с самим князем знаком… немного, — скромно пробурчал я, открывая ящик.

Отец ахнул.

В ящике в ячейках с бархатной подложкой лежало двенадцать крупных топазов. Были они чистой голубой воды, но некоторые с прожилками и вкраплениями. Еще в одном отсеке находился лом золота, предназначенный для оправы камней.

— Ого, какие камни! — вырвалось у отца восхищенно. — Неужто это нам для работы?

Сбоку я увидел торчавший плотный конверт с сургучной печатью.

— Угу, — бросил я отцу и отойдя в сторону, вскрыл конверт.

Внутри был лист, исписанный быстрым, небрежным почерком:

«Воронову Д.П:

Данила, как и обещал, присылаю работу. Нужно обработать двенадцать крупных топазов, предназначены они для императорской коллекции! Камни должны быть обработаны по высшему разряду, с использованием твоей фирменной техники: сияние, убрать дефекты, осветить, влить магию какую-нибудь привлекательную, на твое усмотрение. Главное, чтобы я этим подарком я не опозорился – скоро еду в Петербург. Срок даю три недели. Оплата — тысяча рублей. Князь Долохов».

— Что там, Даня? — отец внимательно смотрел на меня.

— Князь пишет, что сделать с камнями, — неохотно ответил я, понимая, что теперь до Баумгартена и за две недели не доберусь. — Тысячу рублей обещает.

— Тысячу? — ахнул отец и схватился за сердце. — Так много? За огранку и оправку?

— Не только, — я стиснул зубы и забрав ящик с прилавка, двинул в мастерскую.

Отец, ей богу, как маленький! Пора бы уже привыкнуть, что за простую ювелирную работу никто не заплатит таких денег…

Степка уже сидел в мастерской, склонясь над какой-то работой. Я показал ему топазы и письмо.

— Ты понимаешь, какая ответственность? — спросил он хрипло.

— Понимаю, — кивнул я. — Императорский двор! Но если мы справимся, о нашей лавке заговорят в Петербурге. Если нет...

— Если нет, мы разоримся, — закончил он за меня. — Навсегда.

Он был прав.

Я снова посмотрел на бумагу. Двенадцать топазов за три недели. И тысяча рублей, которые могли стать для нас приговором. Ну, князь, во дает - нет бы начать с чего-нибудь попроще.

Я положил бумагу на стол, посмотрел на свои руки. Они не дрожали, привыкшие к нагрузкам и допотопным инструментам. Но внутри все сжалось. Императорский двор — это высшая проба. Одна ошибка - и конец всему, больше уж мне никогда не видать такого заказа.

— Три недели, — бормотал Степка, забыв про свою работу. — Охренеть, еще и топазы.

— Да, топазы, — кивнул я. — Самое поганое, что они твердые, как алмазы, но с ними сложнее, чем даже с изумрудами. У них другая структура, другая игра света. И если не найти правильный подход, все насмарку.

Я поднялся и прошелся по мастерской. В голове уже начали рождаться образы. Топазы не терпят грубости, эти камни любят свет и воздух. Но их нужно было сделать не просто красивыми, а особенными. Такими, чтобы императорский двор ахнул.

Я подошел к верстаку и взял в руки кусок необработанного топаза, вынув его из присланного Долоховым ящика. Камень был мутноватым, с прожилками, но я чувствовал, что внутри него скрыта сила.

— Мне нужно изучить их для начала, — сказал я вслух. — Провести несколько дней за экспериментами, нужны тишина и покой. Никаких посетителей, никаких вопросов. Только я и камни. Поэтому, — я немного помолчал, принимая решение. — Поэтому я ухожу в сарай. На время, пока не сделаю этот заказ. Вы тут как-нибудь уж справляйтесь.

Объявив отцу о своем решении, я взял ящик, еду на несколько дней, смену белья, запас инструментов и погрузив все на санки, двинул в сарай. Появившиеся в моей голове соображения требовали осмысления и одиночества.

Затопив в сарае печь и дождавшись тепла, я взял первый камень, поднес его к свету и начал искать ту единственную грань, которая откроет мне его тайну…

Спустя пару дней я уронил третий камень.

Топаз князя выскочил из пинцета, покатился по верстаку, упал на пол и закатился в щель между половицами. Я искал его час — сначала на коленях, потом с лупой, потом с магическим поиском. Нашел в итоге под печью, в пыли и стружке. Камень к счастью уцелел, но драгоценное время было потеряно.

— Да чтоб тебя! — ругался я, вытирая пот со лба.

Пришедший меня навестить Степка мигом вскинулся.

— Чего случилось?

— Да вот топаз княжеский выскочил, — я показал ему пинцет. — Тут даже нормальных пинцетов для камней нет.

— Где тут? — спросил он, подходя ближе. — И какие нужны?

— В царской России, — чуть не брякнул я, но вовремя опомнился. — Тут, значит… в сарае. А нужен пинцет специальный, не видал что ли никогда?

Степка недоуменно помотал головой. Я вздохнул, так как и сам не помнил, в каком году в России появились нормальные ювелирные пинцеты.

— Смотри, — принялся объяснять я ему. — Камень выскальзывает из обычных пинцетов, а это грозит… ну сам знаешь, чем: потерей, расколом, короче, жопой грозит.

— И чего делать? — вытаращился на меня Степка. — У всех такие пинцеты, у Михельсона, и у Мейстера такие были, а уж тот ведь дока в своем деле.

— Надо чтобы пинцет был с желобком, — объяснил я. — Чтобы рундист камня вставал в выемку. И с фиксатором, чтобы зажимать, а не просто держать на трении. В общем, придется видно делать самому.

В качестве металл для пинцета я решил использовать латунь. Серебро было слишком мягким, сталь трудно гнулась. Нужен был сплав, который держал бы форму, не ржавел и не царапал камни.

Поразмышляв немного над бронзовым вариантом, я его отринул. Этот металл был довольно тяжел, а ювелирный пинцет должен быть легким, чтобы не уставала рука. Медь сильно гнулась, при нажатии пинцет может повести.

А вот латунь подходила.

Этот сплав меди и цинка тверже меди, но мягче стали. К тому же она не ржавеет, легко полируется и хорошо держит магию. Да, это было то, что нужно.

Первый пинцет я сделал за день. Вырезал заготовку из листовой латуни, выгнул, пропилил желобок на внутренней поверхности - ровно посередине, чтобы рундист камня входил в него и не болтался. Фиксатор сделал из пружинной стали, впаял в основание.

— Готово, — я положил пинцет на верстак.

— А задвижка зачем? — спросил Степка, крутя инструмент в руках.

— Чтобы камень не выпрыгнул, когда зажимаешь. Обычные пинцеты держат трением. А этот и трением, и желобком, и фиксатором - всем сразу. Нам никак нельзя расколоть княжеские топазы, я уже и так их сколько раз ронял.

Я взял камень – просто какой-то кварц, для проверки, вставил в желобок, зафиксировал. Камень сидел мертво - не двигался, не выпрыгивал, даже когда я тряс пинцет.

Уже позже, после выполнения княжеского заказа я сделал несколько таких пинцетов – себе и Степке, который тоже оценил новинку.

Пока же остановился на одном и полностью углубился в огранку топазов и наполнение их магией. Степка тоже теперь помогал, он плавил золото и оправлял камни в изящную, но простую оправу по моему рисунку.

К концу отпущенного срока почти все было готово. Золотая оправа сияла, топазы сверкали моей фирменной огранкой «шестигранная гармония». Внутрь каждого камня я вложил

магическую гравировку, усилив их сияние и придав свойства нравиться любому, кто на них посмотрит. Учитывая, что камни были довольно неплохого качества, явно с африканских приисков, заряда должно было хватить надолго.

Закончив вливать магию, я почти упал без сил. Работа была изнурительной, и к вечеру каждого дня я едва стоял на ногах. Поэтому спал тут же, в сарае. Степка иногда составлял мне компанию, и иногда убегал к себе в каморку.

Но несмотря на усталость, я все равно был доволен: заказ князя выполнен в срок. И когда появился Антип Семенович, с гордостью продемонстрировал ему работу.

— Ух ты, — он уставился на блестевшие в своих ячейках камни. — А хороши! Молодец, Воронов, князь будет доволен и платой не обидит.

И подхватив ящик, он скрылся за дверью.

Я начал ждать…

Но пока ждал реакции императора на княжеский подарок и оплаты от Долохова, случилось кое-что, что едва не выбило нас всех из колеи.

Слухи поползли по Москве, как утренний туман над Яузой. Сначала шепотом, в трактирах и на рынках. Потом громче, на дворянских собраниях и в купеческих гостиных. А через неделю о странных светящихся камнях говорил уже весь город.

— Ты слышал? — спросил меня Степка, вбегая в мастерскую с красным от холода лицом. — По Москве-реке пускают какие-то светящиеся штуки. Говорят, ночью их видно за версту. Сияют, как звезды, и плывут по течению, а потом тонут.

— Светящиеся штуки? — переспросил я, откладывая в сторону инструменты. — Что это еще?

— Ага, — он подбежал к столу, на ходу снимая шапку и отряхивая ее. — Народ уже начал креститься. Кто говорит, русалки шалят, кто – мол, черти из преисподней вылезли и метят свои владения. Бабы на рынке орут да плачут, мужики хмурятся. Толкуют, что это к беде, к мору или к войне…

Я замер, осененный внезапной догадкой. Потом медленно поднял глаза на Степку, и на моем лице появилась кривая улыбка.

— А ты сам-то их видел? Ну, штуки эти, которые светятся?

— Нет, — он пожал плечами. — Но народ болтает. А один извозчик клялся, что своими глазами видел, как камень, похожий на блестящую каплю воды, плыл по течению у самого Каменного моста и светился, как свеча в ночи.

Я расхохотался.

— Чего ты? — Степка нахмурился. — Страшно же! Это же нечистая сила! А вдруг Брюс вернулся и снова шалит? Или того хуже… — он придвинулся ближе. — Вдруг это Злобин своей черной магией промышляет, порчу на всех насылает?

— Нет, Степка, — я вытер слезы, выступившие от смеха. — Это не нечистая сила, это… это я.

Он уставился на меня, не понимая.

— Ты? — насторожился он. — Ты-то тут при чем?

— Так я же когда мы в сарае над топазами работали в последний день, когда магию залили, отходы выбросил. И на них еще было остаточное свечение. Они и поплыли по Москве реке, а люди наши темные сразу невесть что думают. Русалки, блин…

Степка открыл рот и закрыл его. Потом облегченно улыбнулся.

— Так это ты? Ну тогда ладно, а то люди чего только не болтают…

— Ага, — кивнул я, улыбаясь. — Всего лишь отходы с магическим фоном. Они светятся сутки, не больше. А потом гаснут и тонут.

— Господи, — выдохнул Степка, крестясь и садясь на лавку. — А я уж думал, Брюс вернулся, свят-свят-свят.

— Не вернулся и вряд ли вернется.

— А народ? — спросил Степка. — Они там в панике. Слухи о русалках, о чертях… Скоро священники начнут молебны служить.

— Пусть служат, — я усмехнулся. — Заодно и за наше здоровье помолятся. А мы будем работать. Но в следующий раз я буду выбрасывать такие вещи в печь, а не в реку.

Степка облегченно вздохнул.

— Если еще где услышишь, скажи, что это испарения болотные, — посоветовал я. — Или что рыбаки светлячков в сетях наловили. Пусть верят во что хотят, лишь бы на магию не грешили да колдунов сжигать не вздумали, ха!

— А что, и такое бывает? — Степка снова перекрестился.

— Да, — кивнул я. — Только не у нас, а в Испании.

— Ну, там пускай сжигают, — рассудительно заметил Степка и принялся за работу.

На следующий день пришел Васильцев и водрузил на прилавок кожаный мешочек, перетянутый шнурком, и положил рядом плотный конверт с сургучной печатью.

Отец взволнованно вышел из-за конторки, я подошел поближе.

— Вот, Воронов, — сказал Антип Семенович, указывая на мешочек. Он выглядел уставшим, но в голосе его звучала теплота. — Князь просил передать, говорит, работа выполнена превосходно.

Он понизил голос:

— Твои камни произвели настоящий фурор в Петербурге, Данила. Императорский двор не ожидал такого блеска и такой чистоты, а еще от них просто веет… не знаю, их хочется иметь в своей коллекции, короче говоря. — Васильцев усмехнулся. — Даже старые мастера признали, что не видели ничего подобного. Сам Огюст Берже был удивлен!

Васильцев поднял вверх указательный палец. Отец ахнул и чуть не шмякнулся на витрину.

Я старался не выдать волнения. Антип Семенович пододвинул ко мне кожаный мешочек. Тот глухо звякнул. Золото…

— Ты получишь тысячу рублей, как и договаривались, — кивнул Васильцев на мешочек. — И еще кое-что, — он протянул мне конверт. — Это письмо от князя. Там благодарности и все такое… ну почитаешь.

Я вскрыл конверт дрожащими пальцами и пробежал глазами текст. Бумага была плотной, с водяными знаками, текст выведен уже знакомым мне небрежным почерком:

«Данила! Имею честь уведомить, что двенадцать топазов, обработанных Вами, вошли в постоянную коллекцию государя императора и получили высочайшее одобрение. Примите благодарность за труд и мастерство. Князь Долохов А. Ю.»

Отец глотал слезы, читая у меня из-за плеча.

— Чего плачете? — посмотрел на него Васильцев. — Радоваться надо! Сын вон какой растет! Талант! И это ведь ему пока только… сколько тебе, Данила?

— Восемнадцать.

— Пока только восемнадцать! — продолжил Васильцев, подсовывая моему отцу носовой платок. — А он вот уже какие заказы берет, у самого князя Долохова! Что же дальше будет - заказы лично у императора брать начнет?! Я кивнул: начну мол, не сомневайтесь.

Отец бросил реветь, улыбнулся и принялся шумно сморкаться в трофейный платок. Под этот аккомпанемент Васильцев раскланялся и вышел из лавки. Я выбежал следом.

— Подождите, Антип Семенович, подождите.

Он, уже занесший ногу, чтобы сесть в экипаж, остановился и посмотрел на меня.

— Что еще, Воронов?

Я принялся торопливо и сбивчиво объяснять: об открывшем лавку неподалеку Гавриле Злобине, о том, что он торгует украшениями с проклятиями, что каждое кольцо, каждая брошь, которую у него купят - это медленная смерть для того, кто их носит. И что я подозреваю использование им черной магии, некротической, вероятно.

Васильцев выслушал, нахмурился, несколько секунд посмотрел в ту сторону Кривоколенного, где находилась лавка Злобина, потом кивнул:

— Сообщу Юрию Васильевичу, пусть разберется.

— Я ходил к Баумгартену тоже, — сообщил я ему. — Но повидаться не удалось.

— Да, он занят нынче, — кивнул Васильцев и криво усмехнулся. — Впрочем, как всегда. Я ведь сам с ним служил когда-то в тайной… так вот там еще до появления магии дел невпроворот было, а уж как магию мерзавец Брюс выпустил, так хоть совсем вешайся.

Он снова кивнул мне, запрыгнул в экипаж и отчалил.

Глава 6

Вернувшись в лавку, я застал отца за конторкой. Он ждал меня, радостно поглядывая на мешок с золотом

— Давай считать, — хмыкнул я и высыпал золото на дубовую столешницу. Монеты зазвенели, разбегаясь по дереву. — Тысяча рублей, посмотрим…

Отец некоторое время молчал, перебирая монеты - считал, считал, да снова разревелся. Потом поднял на меня взгляд.

— Эх, Данька, — сказал он тихо. —Как же я виноват перед тобой за ту порку. Да и вообще… не верил я в тебя, думал, пошел парень по кривой дорожке, а ты вона что, добытчик, надежда и гордость рода Вороновых!

Он смахнул слезу.

— Да все нормально, отец, — я положил ему на плечо руку. — Давай лучше решим, как распорядиться этими деньгами, у меня есть идеи.

Отец вытер глаза и кивнул:

— Выкладывай.

Я начал загибать пальцы.

— Первое: мы откладываем часть на черный день. Триста рублей в сейф, на случай непредвиденных обстоятельств. Если что-то случится: болезнь, пожар, потоп, не знаю… не останемся без средств.

Отец одобрительно хмыкнул. Старая купеческая школа - всегда иметь запас, на случай, если все пойдет не по плану.

— Второе: мы отправляем двести рублей Сереже и Алеше в Петербург. Они должны учиться, налаживать связи, есть, одежду покупать и всякое такое, а не сидеть как мыши за печкой. Им нужно дать старт.

Отец снова кивнул.

— Третье: мы приобретаем лицензию на торговлю дорогими камнями - алмазами, рубинами, сапфирами. Пока у нас только поделочная лицензия. Но после такого заказа нам нельзя работать с ограничениями, иначе мы просто не сможем брать подобные заказы. Это еще рублей сто на покупку.

— Четвертое: мы закупаем новые камни и металлы. Лучшие, какие только можно найти. Нам нужен запас, чтобы не отказывать клиентам. Я уже знаю, где можно взять необработанные уральские изумруды и колымские алмазы. Это еще двести рублей плюс обновить инструментарий – но там мелочи.

— И пятое, — я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Мы делаем каталог. Цветной, на дорогой бумаге, с рисунками, ценами и описанием изделий. Чтобы люди видели, что у нас есть, заранее знали, чего хотят, и не тратили время. Это будет стоить нам примерно пятьдесят рублей - на бумагу, переплет и работу художника.

Отец некоторое время сидел неподвижно, обдумывая мои слова. Потом медленно кивнул и улыбнулся той улыбкой, которую я так редко видел на его лице:

— Ты продумал все до мелочей, Данила. Настоящий купец вырос, весь в меня… — он чуть погрустнел и поправился. — Хотя нет, не в меня, в прадеда, его кровь в тебе течет, точно.

Мы еще долго сидели за столом, обсуждая детали: у кого заказывать каталог, к каким поставщикам обращаться за камнями, как быстрее оформить лицензию. За окном шумел Кривоколенный переулок, мерцали масляные фонари, а я наконец чувствовал, как с каждым шагом становлюсь все ближе к той жизни, о которой мечтал, когда впервые осознал себя в этом веке.

Отец ушел в кабинет за торговым залом убирать деньги в сейф, а я остался в зале. И только хотел заняться выкладкой новых украшений, как дверь в лавку распахнулась и вошел Баумгартен. Один, без жандармов.

Я был так удивлен и одновременно рад его видеть, что не сразу нашелся, что сказать.

Зато нашел что сказать сам начальник тайной полиции.

Увидев меня, он сделал два широких шага к прилавку.

— Воронов! Здравствуй, что тут у тебя?

Говорил он нетерпеливо и было видно, что спешит.

— Васильцева на днях встретил, — продолжил он, снимая перчатки и обмахивая усы в инее. — Тот сказал, у тебя тут творится что-то… черная магия… короче, объясни все толком, а то я от этой вашей магии скоро точно с ума сойду.

Упрашивать меня два раза не пришлось. И я рассказал ему все: то же самое, что недавно Васильцеву, только более подробно, в красках и заодно описал перспективы попадания на широкий рынок проклятых украшений.

Выслушав меня, Баумгартен подергал ус.

— Лавка, говоришь? — переспросил он. — Ну, если лавка, значит, у него все законно оформлено. Хм-хм…

— Оформлено-то может и законно, — перебил его я. — Да вот только вещи там продаются незаконные. Или черная магия ныне признана в Российской империи?

— Нет, черная магия не признана, — согласился начальник тайной полиции, внимательно разглядывая лежавший в витрине большой хрустальный шар, внутрь которого я с помощью магии поместил опал, желтый топаз и украсил все алмазной крошкой, сделав типа небосвод. — Вообще никакая магия не признана, Воронов. В том числе и эта, это же магия?

Он кивнул на шар. Я тоже кивнул в ответ.

— Магия не запрещена, конечно, — продолжил он. — Но пока никто не занимался ею всерьез, и особых отличий, каких-то параметров, как отделить черную от белой и желтую от серой, нет. Понял?

Я кивнул снова, теперь уже более мрачно.

— Я сделаю запрос в канцелярию, — продолжил Баумгартен. — Но ты должен понимать, Воронов, что в делах такого рода быстро ничего не делается. Чтобы прикрыть лавку твоего соседа, нужны серьезные основания. Кому-то может показаться, что это просто происки конкурентов… Короче, скажу яснее: пока Злобин не попадется с поличным, никто не станет шевелить и пальцем. Слишком много людей и не последних, имеют с ним дела. К примеру, когда я посадил его в кутузку в прошлый раз – ты же помнишь, надеюсь, что он следил за тобой, когда с Брюсом боролись… Так вот, залог за него вносил купец Рогатин – богатейший делец, свои прииски имеет и несколько ювелирных мастерских. Как думаешь, если Злобин сейчас под крылом такого человека, тот за него не вступится? — Вступится, — ответил я уныло. — Но что-то ведь надо делать! Я прямо чую некромагию от его лавки, а у вас там вроде могилы роют.

— Роют, — кивнул Баумгартен. — Занимаемся, найдем… И уж коли это окажется Злобин, не сомневайся, получит голубчик мало не покажется, никакой Рогатин тогда ему уже не поможет.

— Ладно, — сказал я, хотя внутри закипала злость на эту бюрократическую медлительность и осторожность. — Но я не могу смотреть, как он убивает людей. Лавка должна быть закрыта и немедленно! Кто знает, сколько уже людей купили проклятые вещи!

— Ты предупредил, — начальник тайной полиции поднял на меня внимательный взгляд. — Этого достаточно, Воронов. Остальное сделают те, кому положено. А ты пока занимайся своими делами. Расширяешься, я смотрю?

Он окинул взглядом нашу маленькую лавку и одобрительно кивнул.

— Молодец, — проговорил он, надевая фуражку. — Всяко лучше так, чем на рынке с лотка торговать да всяким ухарям попадаться.

Он пошел к выходу, но на пороге обернулся и подмигнул мне:

— Не переживай, Воронов, разберемся с твоим Злобиным и если все правда, то ответит паршивец по закону, и да… — чуть помедлив, он добавил:

— Спасибо за помощь с Брюсом. Не думай, что я забыл, я добро не забываю. Как и зло… Ну все, бывай.

Спустя неделю я держал в руках тонкую брошюру — «Московский торговый каталог за январь 1832 года». От нее пахло типографской краской и дорогой бумагой. Степка стоял рядом, заглядывая через плечо. Отец сидел за столом, наклонившись к лампе, чтобы разглядеть мелкий шрифт.

— Нашел? — нетерпеливо спросил он.

— Сейчас, — ответил я, перелистывая страницы. — Вот.

Мои пальцы остановились на колонке, где под заголовком «Ювелирные изделия и магические артефакты» было напечатано:

«Воронов Данила Петрович, производитель ювелирных украшений, изделий из золота, декоративных объектов, новинок и магических амулетов на все случаи жизни. Мастерская в Кривоколенном переулке, дом пять, вход с улицы. Принимаются заказы от частных лиц и торговых домов».

Я прочитал вслух. Степка одобрительно присвистнул. Отец молча кивнул, чуть поморщившись при слове «магических амулетов».

— Поздравляю, сын, — сказал он. — Вот и еще одна веха пути. Даст бог, все к лучшему.

Спустя еще пару дней я зарегистрировал товарный знак и купил лицензию на обработку и продажу дорогих камней. И спустя еще неделю у меня была бумага с гербовой печатью.

«Данила Воронов, производитель ювелирных украшений и магических артефактов. Клеймо - ДВ в лиственном орнаменте. Подделка преследуется по закону».

Я повесил эту бумагу в рамочке на стену за прилавком рядом с грамотой об окончании мной обучения у сертифицированного мастера П. И. Мейстера. И теперь всякий, кто входил в лавку, видел эти регалии, проникаясь уважением к владельцам. Ну, по крайней мере, я на это рассчитывал…

***

Спустя пару дней я сидел в мастерской, перебирая осколки горного хрусталя, оставшиеся от прошлой партии. Это были отбракованные куски - с трещинами, пузырьками воздуха, мутными прожилками – такие обычно я пускал на эксперименты. Но в тот вечер один из осколков, бесформенный и мутный, вдруг поймал луч свечи под странным углом.

Искра внутри него вспыхнула не тускло, как обычно, а ярко, остро, с синим оттенком.

Я замер. Здесь было что-то особенное: свет ломался не хаотично, а собирался в пучок. Как линза, или как фасетка.

Я схватил этот кусок, зажал в цангу и поднес к диску. Резец зажужжал, снимая с поверхности тончайшие слои. Я не просто обтачивал камень, я выводил на нем плоские грани - фасеты. Равносторонние треугольники, расположенные в строгом порядке - я помнил эту схему из ювелирных учебников моего времени. Так называемая бриллиантовая огранка, которая имеет право на существование даже без бриллианта.

Я нанес первую грань под сорок пять градусов к оси. Вторую под тридцать. Третью под шестьдесят. Я не знал, что делаю, я просто чувствовал, как магия течет по моим пальцам в камень. И там, в глубине, она не просто оседает, как обычно. Она преломляется. Раскладывается на составляющие, усиливается…

Я не спал в ту ночь, и к утру у меня в руках был крошечный кристалл, ограненный в двенадцать фасетов - шесть треугольных и шесть ромбовидных. Конечно, это был кварц, и он был далеко не столь прозрачен, как бриллиант. Он был мутным, белесым, с легким желтоватым отливом. Но когда я поворачивал его, каждая грань вспыхивала по-своему, и внутри, в самой сердцевине, мелькала голубоватая искра, похожая на живой зрачок.

Я насадил его на простой медный перстень. И вплел заклинание.

Особенное, не бытовое. Не «Легкую руку», которая могла помочь удачно сбыть товар и не «Теплый узел», который можно использовать для обогрева рук зимой. Я вплел так называемое «Притяжение» - особое заклятье, с которым пока не рисковал. Было оно очень энергоемким и требовало особого камня – такого, как этот странный кварц с голубой искрой – такие попадались редко.

Заклятье было короткое, как удар молнии: «пусть владелец притягивает к себе выгоду, как свет притягивает мотыльков, Абу Лах Иесса...»

Я вышел на крыльцо и сунул кольцо в руку первому же лавочнику, который проходил мимо - толстому Феопенту, торгующему баранками на углу Кривоколенного.

— Держи, Феопент, — сказал я. — Это для привлечения покупателей, вещь колдовская. Если не поможет, вернешь потом и все дела. Даю на пробу, бесплатно.

Феопент недоверчиво покрутил кольцо на своем мясистом пальце – то еле налезло, хмыкнул и ушел, гремя своими баранками. Но я не обиделся: у мещан доверия к колдовству было меньше, чем к воровству.

Но на четвертый день Феопент прибежал запыхавшийся, с мокрым от пота лицом. В руках он сжимал пригоршню медяков и бумажных рублей, перепачканных мукой.

— Воронов! — заорал он еще с порога. — Ты знаешь, что было? В первый день, как обычно, никого, мало покупателей. На второй пришли двое, зато взяли сразу по двадцать баранок, считай, опт! А что было вчера, ты бы знал – явилась вся улица, ей богу, не вру! За полдня, мать честная, я продал больше, чем за две недели! И что интересно, все говорили, что мои баранки вкуснее, чем у других, хотя я тесто не менял! Это все кольцо твое, да?

Я взял кольцо обратно, покрутил в пальцах. Фасеты - все двенадцать - тускло блеснули. Заклинание почти истощилось – кварц был хоть и с искрой, но маленьким и тусклым, однако след остался: магия успела вплестись в самого торговца. Она проработала ауру Феопента, как удобрение - истощенную землю.

И тут я понял.

Фасетная огранка - это ведь не просто красиво и изящно, это оптика. Каждая грань - это призма, которая по-своему преломляет магический поток. Одна грань отвечает за привлечение, другая за удержание, третья за умножение. В необработанном камне магия рассеивается, как свет в мутной воде. В гладком кабошоне собирается в одно слабое пятно. А в фасетках распадается на лучи, каждый со своей задачей.

Феопент положил на прилавок десятку и ушел, громко топая валенками в галошах и во всю глотку благодаря.

А я заперся еще на неделю…

Перепробовал десятки схем огранки. Треугольные фасеты давали резкий, импульсный эффект, что подходило для кратких сделок, аукционов, мгновенной удачи. Ромбовидные давали плавный и долгий, для постоянной торговли, для оседлых купцов. Шестигранные оказались вообще странной вещью: они создавали круговой поток, который притягивал удачу не только владельцу, но и всей его лавке, всем приказчикам. Одно но – для шестигранных требовался идеальный камень самой чистой воды.

В основном же я брал самый дешевый материал - мутный кварц, переплавленное стекло, бракованные топазы, которые другие ювелиры точно бы выбросили. Резал их на фасеты по двадцать, по тридцать, по сорок граней. Чем больше граней, тем сильнее эффект. Чем острее угол, тем точнее направление.

В каждую вещицу - в кольцо, в серьги, в брошь, в запонки - я вкладывал разную комбинацию:

К примеру, огранка «Скорый барыш» - семь треугольных фасетов, нацеленных на быструю продажу. Подходило для купцов и вообще торговли. Заряд кончался очень быстро, буквально за одну-две сделки, но на то он и «скорый», как скорая помощь.

А вот огранка «Долгий рубль» - двенадцать ромбовидных фасетов, не терялось так быстро, подходило для накопления и удержания капитала. И хоть действовало почти незаметно, все же я, думаю, работало. Проверить этот заклятье я решил на самом себе: поместив ограненный в этой технике янтарь под прилавок в торговом зале.

Еще придумал огранку «Счастливый перекресток», где попытался чередовать два предыдущих варианта. Однако камень не выдержал, рассыпавшись в прах.

Это была неудача, но имелась и гордость.

Магическая огранка «Золотая жила», где я соединил тридцать две фасеты в сложный узор, который заставлял удачу приходить не к одному человеку, а к целому делу. Этот вариант я тоже пока оставил для себя, решив для начала проверить, прежде чем пускать в оборот.

Да, фасетная огранка – это было кропотливо и дорого. Но смышленый Степка уже почти освоил ее, так что мне оставалось только вливать заклинания – что тоже конечно требовало энергии, однако все же меньше.

Но слухи о баранках Феопента, которые он сам охотно распространял, быстро облетел все лавки Кривоколенного за два дня и пошел гулять дальше, обрастая новым подробностями.

И вот ко потянулись купцы – мелкие, второй и третье гильдии, но все же. Некоторые из них даже свои камни приносили для «особой», как они таинственно говорили, огранки.

— Мне «особую», — произносил купчина и выкладывал на прилавок то аметист, то горный хрусталь, то гранат.

Я проверял камни, и если те были магически чистыми, брал в работу. А нет, так предлагал свои. Платили купцы охотно и даже самые прижимистые не вздыхали, потому что после первого же дня с моим камнем выручка росла вдвое.

Как правило. Неудачи случались, но на фоне общего успеха были почти незаметны, да и исправлял я такой камень сразу.

А я сидел в мастерской и смотрел на россыпь отшлифованных фасеток, разложенных по деревянным подносам. Каждая из них - маленькая призма, ловившая свет свечи и перерабатывавшая его во что-то большее. Я проводил пальцем по граням, и мне казалось, что я слышу тихий звон, как от стаканов на банкете. Это звенела удача. Распределенная по углам, ограненная, точная как снайперский прицел.

Взяв еще один бракованный кварц, я зажал его в цангу, наладил резец. Завтра мне нужно сделать партию камней для одного купца из Коломны. Аж сорок штук запросил для своей конторы. Если я правильно рассчитаю преломление, его удача будет бить в одну точку, как таран.

Глава 7

Я предполагал, что это когда-нибудь случится.

Теоретически.

Просто по закону жанра: если использовать интенсивно магию, а камни не слишком качественные, то печальный итог неизбежен и рано или поздно произойдет. Но что произойдет это, когда я почти закончил заказ купца из Коломны, я не предполагал.

Реактор для плавки серебра с магической рециркуляцией работал на пределе уже третьи сутки. Я спешил сделать заказ купца в срок – тот дал неделю, на том и порешили. К счастью, все произошло не в лавке, а в сарае, куда я убрел делать большой заказ.

Чтобы уложиться в сроки, я усилил подачу магии, чтобы ускорить процесс, и не заметил, как давление в системе превысило критическую отметку.

Взрыв раздался в полдень…

Я сидел за верстаком, доводил до ума предпоследний камень, когда что-то бахнуло так, что заложило уши. Меня отбросило к стене, сбило с ног, посыпало битым стеклом и кирпичной крошкой. В голове звенело, перед глазами тускло мерцали искры.

— Степка! — крикнул я, пытаясь встать. — Степка!

Ответа не было.

Я поднялся на ноги, огляделся. Вокруг дым, гарь, треск горящего дерева. Печь, которую я строил с такой любовью, превратилась в груду обломков. Кирпичи разлетелись по всей мастерской, медные трубы торчали в разные стороны, как перебитые кости. Крыши сарая не было - взрывом вынесло половину потолка, и теперь в дыру было видно серое зимнее небо.

Степка лежал на полу. Он пришел помогать мне оправлять заряженные камни в серебро и вот… беда!

Я подбежал к нему, он был без сознания, лицо в саже, руки обожжены и все в волдырях, кожа слезла лоскутами. Он дышал, но тяжело, с хрипом. Я попытался его поднять, привести в чувство.

Степка кое-как пришел в себя, сел, прижимая к груди обгоревшую руку, и едва слышно заскулил.

— Живой? — обрадовался я. — Держись, сейчас отвезу тебя в больницу.

К сараю уже бежали люди: мужики, бабы, даже дети… Они помогли мне вынести Степку, а какой-то сердобольный извозчик вызвался бесплатно отвезти нас до лечебницы.

Спустя полчаса мы уже были на месте. Со мной все обошлось легким испугом – была только рассечена губа, но кровь доктор быстро остановил.

Степка пострадал гораздо сильнее: он как раз оправлял кучу камней – те все лежали рядом с ним, уже заряженные. Так что, когда пошла цепная магическая реакция, которую я не предусмотрел, поторопившись, ему досталось куда больше моего – камни взорвались прямо возле него.

Я сидел в коридоре, ждал, когда выйдет врач и скажет, что со Степкой. Сам же продолжал без конца укорять себя и винить за случившееся. Ведь если бы не магия, Степка не пострадал бы. Если бы я не торопился… если бы только не старался все успеть быстрее, еще быстрее…

Эх, да что уж теперь!

Доктор вышел через час.

Худой, с усталыми глазами и дрожащими руками, в засаленном сюртуке, от которого за версту несло дешевым одеколоном и медицинским спиртом. Он посмотрел на меня, поцокал языком.

— Тяжелые ожоги, — сообщил он. — Чем это он так? Первый раз вижу подобное.

— Печь взорвалась рециркуляционная, — сообщил я с умным видом, не собираясь лишний раз дискредитировать магию. — Мы ювелирным делом занимаемся, вот и экспериментировали с переплавкой.

— Экспериментировали, — хмыкнул врач и пошел по коридору. — Ох уж эта молодежь, экспериментировали они…

На следующий день с утра я уже был в больнице. С кошельком. Хоть лечебница и считалась бесплатной, казенной, да только я не особенно такому подходу доверял. Поэтому дал десятку санитарке, двадцатку сестричке и пятьдесят рублей попытался всучить доктору.

Тот замахал руками и покраснел, так что я просто всунул ему ассигнацию в карман халата. И быстро ушел – навестить Степку.

К счастью, друг быстро пошел на поправку.

От отца мне досталось, но умеренно. Все же он теперь немного верил в магию…

— В следующий раз осторожней будь, — только и буркнул в ответ на новость.

Чтобы помочь другу быстрее встать на ноги, и чувствуя перед ним вину, я сделал агат, огранив его кабошоном и зарядив магией исцеления. Вложил то же самое заклятье, что когда-то использовал для беломорита, леча Левушку.

Камень подложил Степке в кровать, велев ежедневно сжимать его руками – именно руки у него больше всего пострадали. А ведь руки – это то, что кормит ювелира.

Агат работал не так, как беломорит – тот буквально сотворил чудо за короткий срок. А непрозрачный агат действовал медленнее. Зато, я надеялся, что верно.

И вскоре Степка действительно с гордостью демонстрировал затянувшиеся рубцы и зажившую кожу.

— Во! — он вытянул вперед обе руки. — Смотри, как новенький!

Волдырей действительно не было, покраснение ушло.

— Пальцы хорошо работают? — спросил я.

— А то! — он сложил обеими руками фиги.

И я понял, что друг готов к выписке.

Когда мы прощались с доктором, я отдал ему агат – в нем еще оставался заряд - достаточный, чтобы излечить парочку пациентов.

— Вот, — протянул я ему камень. — Возьмите, пригодится в вашем деле.

— Что это? — он недоуменно покрутил в руке агат. — Зачем мне это? — Помогает исцелению, — пояснил я. — Положите больному с ожогами или травмой какой, пусть в руках держит иногда… и выздоровеет куда быстрее, уверяю.

— Вот как я, — Степка горделиво выпятил грудь.

— Так это что, — врач вдруг заволновался и подался вперед. — Это магия? Я слышал, что применяют люди какое-то колдовство, но думал – это все больше женщины ворожат… А тут вот оно что, целебная магия, значит, тоже есть?

Я кивнул.

Он разволновался еще больше. Вскочил из-за стола, принялся ходить по кабинету.

— Так это же... все меняет, — произнес он остановившись и посмотрев на меня в упор. — сам подход к медицине… Нет, конечно, основы остаются прежними, по помощь-то какова! Неоценимая ведь помощь может быть, а в случае войны… Это срочно нужно доложить генералу-губернатору, это ведь… целое открытие! А кто это делает, такие камни, вы? Я кивнул.

Врач шагнул ко мне, протянул руку и интенсивно потряс:

— Меня зовут Павел Кондратьевич, — представился он. — Вислоухов моя фамилия, я местный лечащий врач и заведующий хирургией.

— Воронов, — отрекомендовался я. — Данила Петрович, а это…

— С пациентом я уже знаком, — перебил меня доктор. — Вы мне лучше вот что скажите: если я переговорю с генерал-губернатором, и тот решит сделать заказ в больницу на такие камни… во сколько это встанет казне?

— Пока не знаю, — пожал я плечами. — Все зависит от того, сколько камней надо будет и с какой магией.

— Вот с такой же! — врач открыл ладонь, где лежал агат.

— С такой же, — вздохнул я. — Будет долго и дорого. — Это мощная магия, исцеляющая сила, камни не все ее выдерживают…

— Ничего, думаю, государство не обеднеет, — и доктор, хлопнув меня по спине, распрощался.

Мы со Степкой шли домой, рассуждая по дороге, как расширим производство, если на нас посыплются казенные заказы.

— Сортировщиков придется нанять, — бормотал Степка. — Иначе не справимся. И огранщика еще одного.

— Это точно, — кивнул я, гораздо больше радуясь не наметившемуся заказу, а тому, что друг рядом жив и здоров. — Наймем, коли нужда возникнет.

Крышу сарая починили через неделю. Сами, со Степкой вдвоем, да еще с одним мужичком-плотником из соседних домов. Тот взял недорого, быстро и ловко сколотив новый потолок из свежих досок. Печь я больше перестраивать не стал, поставил на ее место простую горнильную, без магии. Реактор взорвался из-за перегрева, и я понял четко: торопиться нельзя. Даже когда заказ срочный.

А купцу с Коломны пришлось выплатить неустойку, закупить заново подходящие камни, да снова приняться за работу. Но заказ я сделал, как обещал.

Тем временем сплетни и слухи об «особых» камнях, помогающим кому в торговле, кому еще где, ползли по Москве.

Ко мне стал обращаться не только купцы, но и люд попроще: извозчики, каменщики, приходило много женщин.

Извозчики хотел подковы «на удачу», которых я разумеется в ювелирной лавке не держал. Но все-таки придумал, как угодить, изготовив специальные заряженные магией гвоздики из меди. Ими и следовало прибивать подковы. Гвозди эти я назвал: «Подковали – и погнали», выставив их на нижней полке оконной витрины.

Спустя месяц это товар сал пользоваться стабильным спросом. Извозчики уверяли, что подкованные лошади теперь ехали куда быстрей, становились выносливее, а ноги у них больше не болели.

Я придумал, как фильтровать литье через уголь и мел, убирая остатки «плохой» энергии, так что теперь для гвоздей мог использовать почти любой металл. А в процессе этой работы случайно понял, как уничтожать даже самые сложные примеси в камнях.

Для этого мне потребовалось создать амулет из довольно дорого камня – хризопраза. Я огранил его «шестигранной гармонией», зарядил чтобы светился, рассчитывая выставить вскоре на витрину. А потом меня кто-то отвлек, я и подорвался, оставив хризопраз валяться на верстаке среди других камней – большей частью мутных, с краплениями и щербинами

Каково же было мое удивление, когда вернувшись, я увидел, что вокруг хризопраза все камни стали чистыми, светлыми и без примесей. Исчезло даже крыло стрекозы, застывшее в одном из кусков янтаря.

Я показал Степке эффект хризопраза, и он даже рот открыл.

— Ничего себе штука, — он осторожно покрутил камень в пальцах, а потом положил на свой верстак рядом с крупным, но наполовину покрытым гранитной крошкой, опалом.

На глазах камень стал преображаться, и вот уже спустя пять минут опал сиял, переливался. Степка присвистнул.

— Ух ты, блин! Да это же… Это же лучший в мире очиститель!

К сожалению, хризопраз очищения опала не выдержал, расколовшись. Но принцип мне уже был ясен.

Так и пошло дело. Магические улучшители вроде универсальных дисков с алмазной крошкой и очистителей очень облегчали нашу кропотливую работу. В будущем я планировал вывести их на ювелирный профессиональный рынок, а пока вовсю пользовался сам. При этом часто вспоминал, что именно Якову Брюсу я обязан тем, что магия есть в этом мире.

А вот куда она денется потом, узнаю в будущем...

После того, как найду и уничтожу голубой алмаз. Да, за всей этой кутерьмой я не забывал о своей главной миссии.

Но слухи на месте не стояли и ползли по Москве быстрее, чем я успевал делать новые украшения. И я знал, что рано или поздно эти слухи дойдут до Злобина.

Так что однажды утром в начале апреля, когда я разбирал заготовки для нового заказа, дверь лавки открылась, и на пороге появился он.

Гаврила Злобин собственной персоной.

Я узнал его сразу. Он был в помятом черном сюртуке, зато обзавелся тростью с серебряным набалдашником в виде черепа. Не удержавшись, я хмыкнул при виде этого маскарада – такое могло ввести в заблуждение разве что студентов-первокурсников, увлеченных алхимией и всем таинственным. Да и с простецкой кривоносой физиономией Гаврилы таинственность сочеталась примерно так же, как моя с флейтой.

Он был бледен, похудел, щеки впали и скулы заострились. Но маленькие глазки по-прежнему смотрели цепко и недобро – тут ничего не изменилось. Войдя, он обвел взглядом пространство, как хищник, который ищет добычу. Вошел не спеша, будто был здесь хозяином, и остановился у витрины, разглядывая украшения.

— Злобин? — произнес я, решив сделать вид, что не подозреваю о том, что он неподалеку имеет лавку. — Какими судьбами?

— Воронов, — ответил он, и его голос прозвучал с противной вкрадчивостью. — Какой сюрприз! Услышал, что вы открылись заново, слухами земля полнится... Поздравляю. Думал, отец твой уже не встанет на ноги, а вон поди ж ты… никак, помог кто? Или что?

Он уставился на меня немигающим взглядом.

Ага, так тебе и выложил все – хмыкнул я про себя, а вслух сказал:

— Да, помогла… удача. А что, ты имеешь что-то против?

— Нет, — усмехнулся он и принялся расхаживать по лавке, крутя своей тростью и изучая выставленные на витринах украшения. Я видел, что он чует магию в камнях, и меня это злило. Не для черных колдунов я старался.

— Злобин, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие. — Так что привело тебя в мою лавку? Только не говори, что соскучился… Хочешь что-то купить? Или просто поглазеть явился?

Он усмехнулся и перешел к другому прилавку, провел пальцем по стеклу и поднес руку к свету, разглядывая пыль.

— А почему я должен что-то покупать? Разве я не могу просто зайти и посмотреть, как дела у коллеги? Мы ведь в одной сфере работаем.

Я с трудом принял удивленный вид. Нашел, блин, коллегу! — Да, у тебя тоже лавка? — спросил я, стараясь не выдать волнение. — И чем торгуешь? Украшениями?

— Ага, — снова усмехнулся он. — Особыми.

— Что ж, желаю удачи, — я постарался свернуть разговор. — И пока, сейчас придет постоянный заказчик, я на полчаса закрою лавку, так что…

Злобин хохотнул.

— Никто не придет, хватит врать! Ты думаешь, я не научился различать вранье? — он цепко посмотрел на меня. — Нет, Воронов, уж поверь – вранье, это первое что я научился различать, углубившись в магическую науку.

Я невольно хмыкнул. Ишь ты, как заговорил… магическая наука, надо же! Ученый, блин!

— Ты думаешь, твоя магия лучше моей, Воронов? — он смотрел на меня темно-желтыми глазами. — Думаешь, я не замечал, как еще тогда, у Михельсона ты всякий раз фыркал, как я мимо проходил… Ты просто боишься признать, что мы делаем одно и то же, только я делаю это лучше. Вот этот набалдашник – он продемонстрировал мне свою трость – моей работы.

Я смотрел на череп и видел в нем смерть – тлен, гниение и разложение.

А Злобин тем временем взял лежавшее на прилавке одно из моих колец — простой серебряный перстень с агатом, в который я вплел легкую удачу, — и повертел в руках.

— Красиво, — протянул он, возвращая кольцо на место. — Но слабо. Ты боишься использовать свою силу по-настоящему, я чувствую это. Тебе не выжить в нашем деле – магия развивается и скоро будет использоваться не только для побрякушек, но и для более серьезных вещей.

— Я не собираюсь выживать, Злобин, — ответил я. — Я буду просто хорошо делать свою работу. А твоя трость тебя же и прикончит – я чую в ней мощную некромагию, это опасно… сердечко не шалит еще, нет?

Злобин посмотрел на меня с внезапной злобой, и его глаза потемнели, как тучи перед грозой.

— Думаешь, что ты лучше меня? Думаете, что твоя магия чище? Что она безопасна? Не берет плату?

— Берет, но не такую. Считай, что моя берет копейками, а твоя – сразу долговыми расписками.

Злобин посмотрел на меня с презрением, которое скрыть было невозможно. Бросил кольцо на прилавок, развернулся и, не прощаясь, вышел из лавки. Дверь за ним с треском захлопнулась, и я только порадовался, что отца на месте не было.

Визит Гаврилы натолкнул меня на мысль, что моя лавка, я сам и все мои близкие по сути беззащитны перед такой магией, как у Злобина. А что он, не моргнув глазом, может ее использовать против нас, я не сомневался.

Поэтому я решил сделать оберег. Защиту: на лавку общую и индивидуальную всем, включая Степку, отца и обоих братьев. Возможно, сделаю еще парочку – для юнкеров Сергей и Алексея, который летом должны были явиться на побывку.

Вообще-то в качестве защиты я планировал использовать изумруд князя Долохова, который хоть и разрядился основательно, все еще источал слабый магический разряд. Но он изначально не создавался для защиты и работал до сих пор только благодаря своей мощи. Но от Злобина нужно было другое лекарство, более, так сказать, индивидуальное.

Так как магия должна была использоваться опасная, экспериментальная, я ушел в сарай. Тот был починен и в принципе для работы годился. Обосновавшись там с двумя десятками кусков горного хрусталя, тремя топазами и одним невзрачным мутным, прокрытым серой пеленой, аметистом – я принялся за работу.

Степку на этот раз я с собой не взял - спасибо, хватит мне таких переживаний. Хотя он и настаивал.

— В лавке нужен ювелир, — отбрехался я. — Если к отцу заказчик придет, починить чего, кто будет делать? Так что сиди, а в сарае я и сам справлюсь.

Я решил применить для защитного амулета ступенчатую огранку, в каждую ступень вложив свое заклятье.

Глава 8

Вообще о ступенчатой огранке я знал – хоть и редко, но она употреблялась в моем прежнем мире. Но в принципе уже считалась архаизмом - слишком строгой и правильной для современного ювелирного искусства. Ее редко использовали в чистом виде, предпочитая россыпь хаотичных граней, бриллиантовую или розовую огранку. Ступенчатая выглядела как скучный, сухой рисунок: площадка в виде квадрата или прямоугольника, а от нее вниз - ровные, словно ступеньки лестницы, трапециевидные грани.

Но для моей цели она подходила как нельзя лучше.

Каждая ступень - не просто украшение, а время и сила. Чем больше ярусов, тем дольше живет заклинание. Не мгновенный всплеск, как в фасетной огранке, а терпеливое накопление. То, что надо для защитной магии.

Я вдруг понял, в чем был секрет, который другие магические ювелиры упускали: фасетная огранка дает взрыв. Ступенчатая - рост. Она не притягивает удачу или защиту сразу, а заставляет ее прорастать, как зерно.

Я зажал кусок горного хрусталя в цангу и поднес к резцу. Однако с хрусталем дело не пошло – камень оказался довольно хрупким и от защитного заклинания раскололся. Больше с хрусталем я не рисковал, взяв топаз. Однако при ближайшем рассмотрении и не подошли: два камня были мутными, а от осветляющего заклятья покрылись трещинами. Третий топаз я даже трогать не стал, решив взяться за аметист. Тот хоть и был невзрачным, но подавал надежды – у него оказалась изумительной чистоты кристаллическая решетка.

Принялся за работу.

Первая площадка получилась ровная, как стол, прямоугольная, с идеально прямыми углами. Я вывел ее почти без усилий - рука помнила эту простую геометрию с прошлой жизни. Потом пошел первый ярус: четыре трапеции, сбегающие вниз, каждая под строгим углом в сорок пять градусов. Резец тонко запел, снимая с поверхности прозрачные стружки. Второй ярус получился, как и нужно, шире, третья ступень еще шире, словно камень расширялся к низу, как перевернутая пирамида.

Я работал молча, не отвлекаясь, пока за окном сменился день на вечер, а вечер на ночь. И к утру в моих руках лежал кристалл аметиста с семью ярусами трапеций - почти архитектурный, почти шедевр. Он не сверкал, как бриллиант, не переливался радугой. Он был спокойным, матово-фиолетовым.

Я взял его в пальцы и осторожно вплел заклинание. Для начала заклятье «Аккумуляция», чтобы магия не расходовалась быстро и копилась, когда защита не требовалась. Камень без труда выдержал первый магический этап.

А затем осторожно вплел защиту, использовав заклятье «От четырех видов врага». Подразумевалось, что заклинание защищает от врагов, прилетевших с воздуха, пришедших землей, через отравление водой, и от несчастных случаев типа пожара.

Аметист искрился, светился, нагрелся, как утюг, но выдержал.

Я вернулся в лавку и повесил камень над входной дверью. Теперь посмотрим, удастся ли Злобину перейти порог…

Через несколько дней были готовы и индивидуальные аметистовые защитные амулеты – их я изготовил по уже опробованному принципу. И вставив камни в простые медные кольца, вручил всем: отцу, братьям, Степке, ну и себе.

Рубиновое Степкино кольцо, которое я делал ему, когда мы боролись с Брюсом, уже давно разрядилось, а по камню пошла трещина - Брюс пытался напасть на Степку, пока я занимался в доме князя Долохова изумрудом.

Теперь я мог вздохнуть свободнее, защитив близких и дом.

Но Злобин все же сумел пробраться с другой стороны.

Это утро началось как обычно: Степка гремел инструментами у своего верстака, отец ушел в казначейство договариваться о налогах, я сидел за своим верстаком и доводил до ума брошь для одной купчихи с Покровки. В мастерской было тихо, только печь гудела да воробьи чирикали за окном – стояла весна.

— Степка, — сказал я, не поднимая головы. — Угля еще принеси, будь другом. В печке почти прогорело, а мне сейчас тут нужно расплавить кое-что.

— Сейчас, — ответил он, вытирая руки о тряпку.

Он вышел во двор, где у нас под навесом стояли мешки с углем.

— Вот, — он поставил ведро рядом с печью. —Сколько кинуть?

Хорошо, что в этот момент я, отвлекшись от работы, бросил взгляд на уголь. Что-то было не так с ним... Обычно уголь у нас был черный, блестящий, с ровными гранями — антрацит, лучший для плавки. А этот... этот был серым, пыльным, с какими-то комками. Похоже на шлак, который остается после плохого обжига. А самое главное – в угле я заметил слабое желтоватое свечение. Магия!

Меня аж подбросило.

— Не кидай! — заорал я, глядя, как Степка уже собирается бросить в топку полный совок заколдованного угля. — Стой!

Степка от неожиданности выронил совок, и угольки рассыпались по полу.

— Ты чего? — вылупился он. — Пугаешь только, блин.

— Откуда уголь?

— Из мешка, — пожал он плечами. — Которые под навесом…

Не дослушав его, я кинулся во двор, крикну напоследок:

— Не вздумай уголь трогать, вообще не подходи, убьет!

Я подбежал к стоявшим под навесом мешкам и принялся их осматривать. Один был раскрыт – именно из этого мешка Степка и зачерпнул. Я загнул туда – уголь в этом мешке снизу был нормальный, сверху же – заколдованный какой-то гнусной, вредной магией.

Остальные три мешка были еще даже не развязаны, но я все равно их проверил – с ними все было в порядке.

Значит, только один мешок… Но и этого количества вполне хватило, чтобы… Я даже представить не мог, что могло случиться, попади этот уголь в печь? Возможно, сгорела бы вся лавка!

Бледный Степка выбежал следом.

— Что с углем?

— Порча, — ответил я. — Кто-то подсыпал своего, заколдованного, и я уже даже знаю, кто.

Кулаки мои при воспоминании о Злобине, сжались.

— Злобин? — без труда догадался Степка, который уже был в курсе визита Гаврилы. — Вот же гад, сейчас пойду пятак ему начищу…

— Нет, — я схватил его за руку. — С ним по-другому надо действовать.

Потом мы со Степкой затащили нормальные мешки с углем домой, поставив их у задней двери. А испорченный мешок выбросили, вместе с тем углем, что уже успели занести в дом.

— Может, попа пригласить? — почесал затылок Степка. — Чтобы освятил помещение? А то мало ли.

— Обойдемся, — буркнул я, не верящий ни в каких попов. — Сами управимся.

— Что он вообще сделать-то хотел? — не унимался Степка, у которого от переживаний из рук валилась работа. — Чтобы мы тут на воздух все взлетели, что ли? А малые? Левка, Илья – они то в чем виноваты? — Не знаю, чего он хотел, — я размышлял, сидя за своим верстаком. — Проверять, как сам понимаешь, мы не будем. Но точно ничего хорошего он не хотел. Может, планировал просто печь испортить, чтобы подгадить, а может и взорвать, от него всего можно ожидать.

— Надо ему тоже что-нибудь подкинуть, — сказал Степка со злостью. —Чтобы проняло гада!

Чтобы проняло… Я усмехнулся. А что, это идея! К тому же попытка испортить печь, это не просто вредительство, а настоящее объявление войны на бытовом уровне. Именно так я это и воспринимал. А на войне как на войне.

— Придумал, — хмыкнул я, перебирая камни. — Есть идея. Мы ему тем же ответим.

— Тоже угля подсыплем? — не понял Степка.

— Нет, кое-что другое.

Я нашел в закромах один небольшой селенит, годный для моих целей и начал работу. На лунном камне трудно делать четкие огранки, но я создал на его поверхности несколько плавных выпуклых фасетов, которые усиливали его естественное свечение. А в центр я вплел заклинание - простое, шутливое, но эффективное: «Медвежья болезнь. Тот, кто проведет рядом с камнем достаточно времени, начнет испытывать внезапные и неотложные позывы в туалет, которые невозможно контролировать.

Я конечно знал, что Злобин использует темную магию, а лунный камень - инструмент света. Но я перевернул его природу, напитав проклятием, которое работает на контрасте. Светлый камень станет источником темного неудобства для темного мага. Это была идеальная месть - не смертельная, не калечащая, но крайне унизительная.

— Вот, готово, — сказал я Степке, показывая камень, когда тот уже был заряжен. — Не трогай только… Теперь осталось доставить его по адресу. Подбросить надо как-то.

— И как? — почесал он в затылке. — И что этот камень делает? На вид красивый.

Когда я объяснил ему принцип действия селенита, Степка долго хохотал. Я с трудом остановил его, напомнив, что самый смех начнется, когда мы увидим действие камня.

— Слушай, в лавке Злобина наверняка есть продух в стене, — произнес Степка, просмеявшись. — Можно туда засунуть.

Мы решили пойти «на дело» вечером, когда стемнеет. И ближе к восьми мы выбрались во двор. Подошли к лавке Злобина – за окном горел тусклый голубоватый свет. Я напрягся – Гаврила мог почуять магию селенита…

Продуха на фасаде не оказалось. И я уже был готов повернуть назад, как куда более злопамятный Степка решил влезть во двор.

И вскоре замахал мне из-за забора рукой:

— Есть, — прошептал он радостно. — Есть продух сбоку, тряпкой закрыт. Давай камень.

Я осторожно отдал ему селенит, объяснив, что защитную салфетку снимать следует только когда камень окажется уже в продухе.

— Стащи ее аккуратно, ясно? — произнес я. — Только не задевай камень, а то обсере….ся!

Степка сдавленно хрюкнул и исчез в тени двора. Чрез пять минут залез на забор, спрыгнул и мы погнали к дому.

— К утру должно подействовать, — сообщил я другу. И тот даже домой не пошел, оставшись ночевать в комнате близнецов – так ему хотелось прямо с утра посмотреть, что будет с Гаврилой.

Следующие несколько дней стали для нас настоящим театром. Почти забыв на время про работу, и не обращая внимания на недовольство отца, мы торчали напротив лавки Злобина – там как раз была укромная ниша между домами. Каждое утро и вечер мы сидели там и ждали представления.

Первый день прошел относительно спокойно - видимо, магия селенита еще не набрала силы. Но на второй день все изменилось. Едва подойдя утром к его дому, мы увидели Злобина, выбегающего в огород с красным, напряженным лицом. Он не оглядывался по сторонам, а бежал так, будто за ним гнались черти, через двор и в сторону уличной уборной. Мы со Степкой смотрели и не могли сдержать смеха.

— Гляди, Степка, — шепнул я, указывая на красное лицо Злобина. — Он как марафонец, только без медали.

Степка зажимал рот рукой, чтобы не расхохотаться, но плечи его тряслись.

На третий день Злобин выглядел уже изможденным, будто страдал от дизентерии. Он метался по двору держась за живот, и время от времени вприпрыжку бежал к туалету. По пути он что-то бормотал и кажется, проклинал все на свете.

— Как думаешь, он догадывается, что это мы? — спросил Степка, вытирая слезы.

— Ну, заподозрит, но доказать не сможет, — ответил я. — Как и мы то, что именно он притащил тот уголь.

На четвертый день Злобин вообще не показывался. И целое утро проторчал внутри лавки. Вышел только к вечеру - с бледным лицом и пустым взглядом. Вот тогда я окончательно понял: месть достигла цели.

Но судя по злобному взгляду Гаврилы, все еще только начиналось, и нам следовало держаться настороже.

Впрочем, события, которые начали развиваться дальше, почти не оставили времени думать о вражде со Злобиным. Потому что в Москве вспыхнуло восстание!

Все произошло в начале мая 1832 года. Удовлетворенный местью Злобину, и больше не получая от него «весточек» в виде порчи или подкладов, я спокойно сидел за верстаком, когда услышал крики.

Сначала я подумал, что это очередной спор купцов у моих дверей - в последние недели они часто собирались перед открытием лавки, обсуждая цены, урожаи и новые указы. Но голосов было слишком много. И они звучали как-то иначе - не привычная торговая перебранка, а что-то опасное, как гул натянутой струны перед тем, как она лопнет.

Я отложил резец и вышел в торговый зал.

Открыл входную дверь. На крыльце и впрямь стояли покупатели, ожидающие открытия – но немного, парочка человек.

А вот сам переулок кипел. Толпы запрудили мостовые до краев, двигаясь в сторону Кремля. Я видел лица людей: искаженные, потные, с горящими яростью глазами. Женщины с детьми на руках, мужчины в рваных сюртуках и промасленных жилетах, студенты с книжными сумками через плечо. Все они кричали.

Крики эти хлынули на меня, как ударная волна:

— Запретить черных копателей! Прочь колдунов! Долой темную магию! Деньги народу, власть рабочим! Угнетателям – бой!

В сторону моей лавки полетели куски репы и даже камни. Но защищенной лавке все что летело по воздуху было нипочем. И «оружие пролетариата» падало на землю, не достигнув цели.

Покупатели, толпившиеся на крыльце, куда-то смылись от греха подальше и даже не рискнули пройти внутрь. Хотя буквально минуту назад ждали открытия, чтобы заказать очередные амулеты на торговлю или собираясь подзарядить старые.

У меня перехватило дыхание.

Я знал, что недовольство копится уже несколько месяцев - я сам видел, как пустеют кошельки мещан, как гнилая картошка выбрасывается на помойки целыми возами, как закрываются лавки одна за другой. Только на Кривоколенном закрылось уже восемь лавок. Треть Москвы осталась без работы – из-за развязанной императором очередной распри. Я безвозмездно давал людям дешевые поделочные камни с магией, но магия не могла накормить детей. Она могла лишь облегчить голодную жизнь, а не отменить ее.

Не слишком интересуясь политикой, я тем не менее слышал от многочисленных покупателей о «политических банкетах» — тайных встречах, где купцы средней руки и мелкие дворяне толковали о реформах, о конституции, о том, чтобы ограничить власть царя. Я не ходил на подобные собрания, да меня и не звал никто, отец же всего этого чурался, но слухи доносились. В результате Николай Первый объявил политические банкеты вне закона. И вот что теперь случилось…

Толпа между тем росла на глазах. Через полчаса от моей мастерской до перекрестка уже не было видно мостовой - только море голов, шляп, платков, поднятых кулаков. Крики слились в единый рев. Где-то вдалеке ударил тревожный колокол, словно сама Москва била в набат.

Степка кое-как протиснулся сквозь толпы.

— Данька, видал, что творится? — в полном ошеломлении и почти восторге он кивнул на толпу, которая почти донесла его до лавки. — Че делать-то будем?

— Сюда идите! — рявкнул отец из лавки. — Нечего там торчать, попадет еще.

Я вошел внутрь, Степка за мной. Отец сразу запер на засов дверь.

— Все, выходной сегодня, похоже, — ворчливо сказал он, явно недовольный. — Намедни почти три дня пустыми вышли, шлялись где-то оба… И сейчас опять, да что за наказание! И ворча, он скрылся за своей конторкой подсчитывать убытки.

Зато Ильюшка с Левушкой были довольны. Ильюшка, радуясь, что не надо в школу, аж пел, а Левушка весело играл деревянной лошадкой.

— Че делать-то будем? — повторил Степка свой вопрос и уставился на меня. — Айда смотреть на площадь.

— Я вам дам площадь! — рявкнул отец из-за конторки, все слыша, хоть мы и говорили шепотом. — А ну сидеть, кому сказал! Не хватало еще, чтобы поубивали вас там. Слышали, что они про колдунов кричали? Он сокрушенно покачал головой. А я боялся, что он прямо сейчас полезет замазывать на вывеске слово «магия».

Тут в дверь лавки затарабанили. Да так, что не открыть было нельзя, потому что барабанили явно прикладом.

— Откройте, откройте! — орали снаружи. — Данила Воронов здесь? Вас срочно требуют!

Я взглянул на отца, тот, бледный как мел, покачал головой: не вздумай, мол. Но я уже снимал засов.

На крыльце стоял жандарм, лицо его было окровавлено.

— Данила Воронов?

Я кивнул.

— Велено явиться к начальнику тайной полиции, немедля!

Глава 9

Больше не смотря на отца, я вылетел на улицу. Баумгартен так просто приглашать не будет и уж если позвал, значит, дело срочное.

Следом за мной вылетел Степка.

— Я с тобой! — Одного велено привести, — нахмурился жандарм. — О втором ничего не сказали.

— А я все равно пойду, — Степка решительно зашагал рядом.

По пути жандарм рассказала, что волнения в городе начались еще вчера вечером, но были послабее. Ночью вроде все улеглось, а сегодня утром как будто кто-то из винтовки выстрелил, переполошив людей.

— Чудны дела творятся, господи, — бормотал жандарм, крестясь штыком. — И что дальше-то будет…

Мы продирались через людское море – до здания на Лубянской площади еще надо было добраться. Меня толкали, пихали, кто-то схватил за рукав, умоляя спрятать ребенка, кто-то кричал в лицо какие-то оскорбления, думая, что мы с жандармом заодно.

Я ничего не отвечал, просто шел вперед, раздвигая плечами обезумевшую толпу и стараясь не отстать от провожатого. Степка шел следом.

Мы уже почти достигли здания тайной полиции, когда я споткнулся обо что-то мягкое.

Опустив низ глаза, я увидел это.

На каменных плитах лежали тела…

Несколько тел. Я увидел только распростертые руки, неестественно вывернутые ноги, темные пятна, расплывающиеся по камням… Над площадью стоял запах пороха и крови. Жандармы, построившись в каре возле здания тайной полиции, держали ружья наготове.

Справа на подножке кареты стоял какой-то генерал с перекошенным от ярости лицом и кричал:

— Стрелять приказываю! По бунтовщикам! Огонь!

Толпа отхлынула, но не рассеялась. Наоборот, гнев ударил обратной волной. Я увидел, как мужчины хватают бревна, доски, камни с мостовой. Подростки взбирались на фонарные столбы, срывая с них фонари. Как где-то слева, в переулке, взметнулся первый столб дыма - кто-то поджег деревянный сарай.

Наш провожатый вдруг осел и захрипев, свалился на землю. Из-под него потекла кровавая лужа. Увидев это, Степка стал таким бледным, что почти исчез. Он прошептал одними губами:

— Тикаем, Данька!

С сожалением посмотрев на здание тайной полиции и понимая, что не смогу пробраться туда, я припустил за ним. Мы побежали назад в лавку. Мой сюртук промок от пота, в ушах звенело, перед глазами все еще стояли тела на мокрых камнях и удивленно оседающий жандарм...

Влетев внутрь, я сам закрыл дверь на засов и даже опустил шторы на оконной витрине.

Не находивший себе места отец так обрадовался моему появлению, что даже ругаться не стал. И ни о чем не спрашивал – по нашим со Степкой лицам и так было все понятно.

Я прошел в мастерскую и сел за верстак. Руки дрожали. Смотрел на свои инструменты — резцы, пинцеты, напильники, и понимал, что скоро это все может ничего не стоить. Магия для удачи? Магия от мозолей? Магия для любви? Пф-ф-ф-ф-… Как бы за эту самую магию нас скоро не стали бить по морде.

Снаружи доносился топот бегущих людей. Выйдя в торговый зал, я приоткрыл штору. Увидел, как через переулок бегут женщины с узлами, старики, которых толкали локтями, и дети, плачущие в голос. Над крышами вдали поднимался черный дым - уже не один столб со стороны Лубянки, а несколько. Пожар перекинулся на соседние кварталы. Крики становились громче, в них смешивались ярость, боль и какое-то злобное торжество…

Я закрыл штору.

В голове что-то щелкнуло, как сработавший механизм. Я не знал, как спасти весь город. Но знал, как сделать так, чтобы больше не было жертв. И навещать Бамугартена мне для этого не требовалось – к тому же, именно об этом он наверняка бы и попросил.

Я взял самый большой кусок горного хрусталя, который у меня был - размером с детский кулак, довольно мутный, с многочисленными прожилками, почти брак. В обычный день я пустил бы его на дешевые подвески с легким любовным приворотом. Сегодня я зажал его в цангу с такой силой, что побелели костяшки.

Я не знал, сработает ли это, так как никогда не делал ничего подобного. Но когда я поднес резец к поверхности камня, мои пальцы двигались сами - быстрее, чем я осознавал, что делаю. Нужна была фасеточная огранка – только она обладала мощью и самое главное – скоростью воздействия. Я решил соединить ее с «шестигранной гармонией» для пущего эффекта. Терять все равно было уже почти нечего. Если обозленный на всех: императора, дворян купцов, колдунов - народ пойдет грабить лавки, вообще бежать придется.

Поэтому я быстро резал фасеты: десятки граней, каждая под своим точным углом. По ходу огранки я вплетал в камень одно-единственное заклинание: «Отвод-Защита-Останови железо». Согласно древним книгам, прочитанным мной в прошлой жизни, это заклятье использовалось во время войн, чтобы останавливать врагов в битве. И до сих пор мне оно не требовалось.

Когда я закончил и повертел камень в руках, то увидел, как внутри его зажглась холодная, ровная искра - серебряная, как клинок, острая. Я зажал хрусталь в ладони и почувствовал, как он загудел - тихо, но нетерпеливо.

Чтобы не ругаться с отцом, я вышел через черный ход – заднюю дверь, откуда мы носили уголь в дом и выходили во двор.

Двинул по улице, сжимая камень в кулаке.

Кривоколенный уже был пуст. Все сбежались туда, где стреляли и горели дома. Я слышал гул далекой толпы, сухие выстрелы, и среди этого – детский плач. Сжав камень в кулаке, я пошел к тому месту, откуда доносились выстрелы.

По дороге я увидел сидевшего на обочине мальчишку лет десяти, который плакал, прижимая к себе мертвую ворону. Утешить мне его было нечем – возвращать жизнь я еще не научился, поэтому просто прошел мимо. Мальчишке следовало бы радоваться, думал я, что убита всего лишь ворона, а не его отец или мать.

Но вслух я понятно, это не сказал. Для мальчишки любое горе было горем…

Я прошел всего квартал, когда толпа передо мной вдруг дрогнула и шарахнулась в стороны, как стая вспугнутых воробьев. Кто-то закричал, кто-то побежал, а я услышал над ухом хриплый шепот:

— Кого-то пришили. За полицией побежали…

Второй голос, более молодой, с надрывом:

— Гляди, сюда прихондорят!

Я прижался к стене, пропуская бегущих. В груди колотилось сердце. В руке я сжимал камень - холодный и тяжелый, но сейчас он казался почти бесполезным против того, что творилось вокруг. Горело уже во многих местах. Черный дым застилал небо, делая день похожим на сумерки.

И тут я увидел их.

Из дверей доходного дома Ромейко, что стоял на углу площади, вылетели первые двое. За ними еще трое, потом четвертый. Всего человек пять, не меньше. Они неслись, не оглядываясь, топоча по булыжникам, и в их беге было что-то звериное: отчаянное, загнанное.

Первым я успел разглядеть здоровенного брюнета. Из-под нахлобученной на глаза шапки виднелся затылок - странный, с разной длиной волос. Правая половина была много короче левой. Коротко, почти под корень, будто выбрита. В те времена я уже знал, что каторжным брили головы, и холодок пробежал по спине. Этот человек был не просто уличным босяком, он был беглым. Ему надо было торопиться.

Пятеро скрылись в переулке, оставив за собой запах пота и страха. Толпа у дверей Ромейко застыла, но не расступилась: наоборот, люди жались в проем, пытаясь заглянуть внутрь. Я понял, что там что-то случилось. Что-то, что заставило этих пятерых броситься наутек, забыв даже прихватить шапки.

Я пересек площадь в несколько широких шагов и нырнул в дверь.

Внутри дома Ромейко пахло кислым пивом и квашеной капустой. Лестница на второй этаж была узкой, скрипучей, с продавленными ступенями. Наверх вели следы грязных сапог — и кровавые отпечатки ладоней на перилах.

На втором этаже толпился народ. Лица искаженные, бледные, с выпученными глазами. Кто-то крестился, кто-то шептал молитвы, кто-то просто стоял, раскрыв рот. Я растолкал их локтями, пробиваясь в центр комнаты, и вдруг увидел это.

На полу, лицом вниз, в луже крови, распластав руки, лежал человек. Один рукав рубахи был закатан до локтя, второй порван. Ноги обуты в лакированные сапоги с голенищами гармоникой. Довольно недешевая обувь, такую носили чиновники или приказчики из богатых лавок. Рубаха белая, тонкая, но уже почти вся багровая, с темными пятнами, расползающимися в стороны.

Но не это приковало мое внимание.

Из развороченной груди торчал нож. Всаженный по самую рукоятку. Рукоятка была медная, блестящая, причудливой формы - узорчатая, с завитками, напоминающими листья папоротника. На конце - набалдашник в виде сжатого кулака. А самое главное – в набалдашнике я увидел спрятанный внутри камень с магией – темной, злобной, желтой. И понял, кто автор оружия.

А также понял, что этот автор растет как мастер. Но только к сожалению, как мастер черный.

— Сердце украли, — прошептал кто-то из зевак.

И ту же раздался глухой удар – сказавшая это женщина хлопнулась в обморок.

Испуганный шум пополз по толпе.

— Сердце, сердце вырезали, ироды…

Кто-то подошел, хотел схватить за рукоять ножа и вытащить из груди бедолаги.

— Стой! — заорал я. — Не трогай!

Мужик испуганно посмотрел на меня, но спорить не стал.

— Это орудие преступления, — выдохнул я, поняв, что он не собирается повторять попутки. — Там могут отпечатки быть.

— Точно, точно, — загомонили в толпе. — Парень дело говорит!

Я подошел опустился на колени рядом с телом. Руки дрожали, но я заставил себя дышать ровно. Посмотрел на лицо: мужик лет тридцати, гладко выбритый, с тонкими чертами и застывшим удивленным выражением. Глаза открыты, смотрят в потолок.

Затем снова посмотрел на нож, поближе.

Медная рукоятка была покрыта патиной, но не старой, а свежей - такие медяшки темнеют от прикосновения рук. Узор на ней был не просто украшением. Я пригляделся. Листья папоротника, кулак как символ силы. Эх, Гаврила-Гаврила, и что ты опять замышляешь? Да еще чужими руками?

В меди рукоятки пульсировала магия: тонкая, злая, холодная. Вещь была сделана так, чтобы жертва скончалась за считаные минуты, каждый завиток на рукоятке усиливал эффект поражения.

Я поднял голову и обвел взглядом комнату.

— Кто был здесь? — спросил я громко. — Кто-то видел, что случилось?

Толпа загудела. Кто-то сказал, что слышал крик. Кто-то, что видел высокого брюнета с бритой головой. Кто-то, что убитый был сборщиком податей. Но никто не видел, как именно все случилось.

— А зачем сердце-то? — растерянно бормотала какая-то барышня, прижав руки к груди. — Сердце-то зачем вырезали?

Я смотрел на медную рукоятку и чувствовал, как в моей груди разрастается холод. Да, Злобин явно повысил уровень своего мастерства. Интересно только, благодаря чему? Такая магия не приобретается старанием, она завоевывается, обычно жертвами…

Я сжал в кармане свой хрусталь. Он был теплым, почти горячим, будто чувствовал чужую злую силу и готовился дать отпор.

На улице снова раздались крики. Полиция приближалась.

— Разойдись! Разойдись! — донеслось оттуда. — Дайте пройти!

Я поднялся с колен, вытер руки о сюртук и шагнул к окну. За стеклом полыхал закат — или это горела Москва? В темнеющем небе, поверх черного дыма, проступало огромное, багровое солнце, похожее на глаз, и мне казалось, что оно смотрит прямо на меня.

Затем я тихо выскользнул на улицу и взобравшись на какой-то постамент, выставил руку с камнем в сторону еще гудящей толпы.

Активировал камень, дождался, пока гомон и шум стихнут, а пожарища улягутся, выдохнул и двинул к Баумгартену.

Необходимо было срочно поговорить.

Его ожидаемо на месте не оказалось.

— Ты че, парень, — гаркнул на меня стоявший на часах жандарм. — Не видишь, что творится…? Нету Юрия Васильича и не будет до вечера, а то и всю неделю! Будем мотаться по выездам, не застанешь ты его! Ввали домой, придешь, когда все уляжется.

Делать нечего, я вернулся в лавку.

Спустя пару дней все более-менее устаканилось. И мы даже вновь открыли торговлю. Хрусталь, с помощью которого я остановил волнения, раскололся, помутнел и я его выкинул – он уже был не годен даже на сережки.

А когда уже почти позабыл о произошедшем, пришло письмо.

От Васильцева.

Я вскрыл сургуч. Внутри плотного конверта - короткая записка, выведенная твердым, чуть наклонным почерком:

«Воронов, завтра на иду в Сандуны. Буду рад видеть вас там. Обещаю добрый ужин. А.С.В.»

Сандуны… Я почесал в затылке. То, что это баня, я конечно знал. Но не то что бы был любителем парных. Однако повидаться с Антипом Семеновичем хотелось – он ведь наверняка был в курсе произошедших недавно волнений. Да и что греха таить, похвастать тем, что это именно я усмирил толпу своим камнем, тоже хотелось.

Короче, я отправился.

И когда приблизился к широкому, приземистому зданию, крашеному розоватой краской, банщик у входа распахнул передо мной тяжелые дубовые двери с поклоном.

— По приглашению? — осведомился он. — Разрешите узнать фамилию?

— Воронов, — пробормотал я. — Меня тут должен ждать Васильцев…

— Ах, да, да, — заулыбался банщик. — Проходите, раздевайтесь, вон там.

И он ткнул пальцем в сторону ведущей в парные двери.

Я огляделся. Тут было царство пара, света и воды. Высокие сводчатые потолки расписаны под старину - купидоны и нимфы в облаках. Мраморный пол, блестящий от влаги. Вдоль стен стояли дубовые скамьи, на которых сидели люди, обернутые в простыни. Из предбанника доносился звон стаканов и смех. Пахло березой, мятой, квасом и горьковатым можжевельником.

Я разделся в отдельной кабинке, замотавшись в простыню, как в саван. Разгуливать голышом сред толпы незнакомых мужиков я был пока морально не готов.

— Воронов, ты здесь? — прозвучал из парной голос Васильцева. — Дуй сюда, коли пришел! Я двинул туда.

Жар ударил в лицо, как стена. Я зажмурился, привыкая. Пар был сухой и густой, с березовым привкусом. Банщик - краснолицый здоровяк с мощными плечами и лысой головой - взмахнул веником, и волна горячего воздуха пронеслась над нами.

— Шуруй на верхний полок, парень! — прогудел он, заметив меня. — Там жарче. Для молодого и горячего - самое то.

Вздохнув, я забрался на верхнюю полку – не то чтобы слишком хотел, но уже заметил там румяное лицо Васильцева. И Баумгартен рядом - тоже парится! Древесина обжигала спину, но я рассчитывал, что через пару минут тело привыкнет.

— Ого! — выдохнул я, когда банщик окатил камни ковшом, и пар взметнулся до самого потолка.

— Ну как, Воронов? — прогудел Антип Семенович, кивая мне. — Чувствуешь, как кости греет?

Я кивнул, закрывая лицо рукой. Прежде чем отвечать, надо было сначала научиться дышать в таком жару. Баумгартен что-то сказал Васильцеву, потом они оба засмеялись.

Поняв, что речь идет обо мне и возможно, в контексте, типа слабак, я разозлился. Сами позвали в баню, теперь еще и ржут. Как будто в Москве мест больше нет, где встретиться…

Банщик умело хлестал меня веником - сначала мягко, разогревая кожу, потом сильнее, до красноты. Березовые листья прилипали к спине, оставляя живительный ожог, каждый взмах выбивал усталость. К собственному удивлению вскоре я закрыл глаза и позволил себе расслабиться.

Баумгартен лежал на спине, прикрыв глаза, и наслаждался жаром. На его правом боку, под ребрами, темнел заросший шрам — я заметил его, когда он повернулся на бок. Стало ясно, куда именно пришелся удар таинственного грабителя.

Увидев, что я смотрю, он подмигнул.

Я потом резво спрыгнул на пол.

— Идемте, — бросил он мне и распаренному докрасна Васильцеву. — Остынем малость.

Пар клубился вокруг нас, но жар уже стал не таким сильным – мы вышли из парной.

Уселись на диване в нише, присосались к холодному квасу.

— Эх, и хорошо же! — блаженно выдохнул Васильцев. — Итак, что мы имеем?

— Что? — переспросил я, ища глазами свою простыню, которую стащил с меня банщик перед парной.

Нашел – та валялась на полу. Я подбежал, замотался, став похожим на древнеримского патриция и вернулся в нишу.

— Зачем я тебя звал тогда, думаешь? —посмотрел на меня в упор Баумгартен, когда я сел. — В день восстания? А самое главное, Воронов, почему ты не явился?

Глава 10

Я вкратце рассказал Баумгартенту и Васильцеву о том, что стряслось в тот день. И как посыльный жандарм не выполнил свою миссию по доставке меня в участок, свалившись убитым.

— Так что мы домой погнали, — закончил я рассказ. — Тем более все равно к участку не пройти было.

— А сделал ведь что-нибудь потом, верно? — наклонившись, Васильцев устремил на меня свой зоркий взгляд.

Я кивнул.

— Да, зарядил камушек, вроде помогло…

— Молодец! — Баумгартен хлопнул меня по плечу так, что у меня чуть кружка с квасом из рук не вылетела. — Я так и думал, что догадался!

— Еще бы не догадаться, — буркнул я. — Когда толпа грозит разнести все лавки, а особенно магические.

Потом я рассказала им о кинжале, который увидел в теле убитого мужичка с вырезанным сердцем.

— Там магия, — проговорил я. — Очень темная. Думаю, это Злобин что-то мудрит. Он очень вырос в мастерстве, к сожалению, нашел какой-то способ ускориться.

Баумгартен оглянулся на дверь, потом на банщика, который как раз вышел из парной.

— Есть у меня соображения некоторые, — сказал он. — Что именно Злобин тогда меня ранил. Точных доказательств нет, но его походка, общий вид…

— Что? — уставился я на него. — Думаете, это он ограбил вашу кладовую? И упер останки Брюса с его камнем? В моей голове заворочались шестеренки. А что, это было очень похоже на правду… Злобин был именно из тех людей, кого могла приманить и очаровать темная магия Якова Брюса.

— Я был у него в лавке, — признался Баумгартен. — Даже обыскал и… ничего. Ничего подозрительного.

— Как-то зимой я видел, как он пер в лавку большой мешок, — сообщил я. — И не думаю, что там были новогодние подарки.

— Тем не менее, — начальник тайной полиции развел руками. — В лавке его ничего подозрительного.

— Но у него полная витрина проклятых украшений! — я так повысил голос, что на нас начали оглядываться.

Баумгартен недовольно поморщился.

— Тише ты, Воронов, — приказал Васильцев. — Не ори.

— Проклятые украшения это не доказательство, — произнес Баумгартен. — За них не привлечь, там более сам я этого не вижу. Хотя тебе, безусловно, верю.

— Тогда зачем меня позвали? Если ничего не можете сделать?

— Чтобы ты помог, разумеется, — ответил Баумгартен. — То самое убийство мужчины, у которого сердце вырезали… оно повторилось.

— Что? Снова? — Да, — Баумгартен кивнул и тихо продолжил. — Об этом только никто пока не знает, чтобы паники не было. Наш народ такой, решат, что маньяк завелся и пиши пропало. Еще волнения эти недавние, люди теперь с полоборота от любой новости заводятся… Короче, нужна помощь.

— Какая?

— Ты ведь талант, маг природный, или как там это у вас называется, — Баумгартен посмотрел мне в глаза. — Так вот, надо, чтобы ты узнал… придумай сам как - для чего вырезают сердца. Может тогда выясним, кто убийца – Злобин или какой другой колдун.

— Может, и не колдун, — вставил Антип Семенович.

— Там магия была в кинжале, — я посмотрел на него. — Колдун, значит. И это точно Злобин, я уверен, я его магию чувствую.

— Если он, тогда церемониться с ним я больше не стану, — кивнул Баумгартен. — Найду повод и засажу в кутузку, а тем временем доказательства сыщу.

— Не боишься с Рогатиным связываться? — ухмыльнулся Васильцев.

— Боюсь, — четно ответил Баумгартен. — Но если точно выяснится, что сердца вырезает Злобин, то мне все равно будет на Рогатина и на его богатства. Значит, тогда у самого Рогатина рыльце в пушку окажется. Ну как, Воронов, сможешь что прояснить? Зачем колдуну сердца – что там в ваших колдовских учебниках на этот счет пишут? Если бы я знал…

Вот только в этой жизни ни одного учебника по магии я в руках не держал. Мне и не надо было – нужные для работы ювелирные заклинания я помнил из прошлой жизни. А черная магия это несколько другое.

Но вслух я произнес:

— Постараюсь выяснить. Но ничего не обещаю, это несколько другая… специфика магии. Черным колдовством я никогда не занимался.

— Мне и обещания достаточно, — кивнул Баумгартен. — Иначе висяк, а убийства могут продолжиться, ох, грехи наши тяжкие…

Мы молча принялись за квас. Пар клубился вокруг нас, и в этом клубящемся тумане мне почудилось, что я вижу лицо Якова Брюса, которое постепенно превращалось в хитрую, низколобую физиономию Гаврилы Злобина.

И вдруг до меня дошло: если именно Злобин выкрал останки Брюса, то не хотел ли он как-то их использовать? Может, сделал себе амулет или что-то подобное? Чем объяснить тот факт, что он настолько стремительно прогрессирует в своей темной магии?

Я решил найти способ все выяснить…

В Москве было множество палаток букинистов, разбросанных по переулкам, и каждое воскресенье они превращали город в настоящий книжный базар. И хоть обычно по воскресеньям я торговал в лавке, в этот выходной день решил пойти на Сухаревский базар. В отличие от Хитровского рынка на Сухаревке торговали более приличные люди и более ценными вещами – в том числе и редкими книгами. А мне нужна была не какая-нибудь книга, а по черной магии.

Ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над крышами, я уже выходил из дома, направляясь к Сухаревке, где кипела основная книжная торговля.

Букинисты, похоже, готовились к этому дню целую неделю. Я представлял, как они рыскают по частным домам, усадьбам и чердакам, скупают целые библиотеки у наследников или разорившихся библиофилов. Перекупщики продавали им книги, а торговцы выставляли их на воскресный торг. Это была своеобразная книжная биржа, где каждый знал каждого: постоянные покупатели знали своих букинистов, а те - что покупателю надо и как он платит – сразу и без торга или распиской и вымаливая скидку.

Меня удивляло и умиляло местное трепетное отношение к печатному слову. В моем прошлом мире книги не особенно ценились – их были тонны, и кроме того, уже имелись куда более удобные интернет и нейросети.

Я шел по Никольской, вдыхая запах старой бумаги, пыли и кожи. Мне нужно было найти книги по магии, и я не думал, что они продавались в обычных лавках. По крайней мере ничего на развалах по магии, кроме какой-нибудь ерунды вроде «Сорок действенных способов приворожить любимого» мне не встретилось.

Побродив с полчаса, я понял, что мне надо было попасть в какую-нибудь букинистическую лавку, где держат редчайшие тома, спрятанные от глаз простых смертных.

Сухаревский рынок в воскресенье был настоящим лабиринтом. Толпы людей, запахи старой бумаги, кожи и пыли, крики торговцев и звон монет — все это смешивалось в один густой гул. Я обходил палатку за палаткой, заглядывая в груды фолиантов и рукописей. Букинисты кивали мне, показывали какие-то тома, но когда я осторожно спрашивал о книгах по магии, они разводили руками:

— Нет такого, парень. Магические книги редкие, не найдешь ты тут их, все по частным коллекциям разобраны.

Я понимал, что они не хотят связываться со мной - незнакомцем. Среди темного люда магия до сих пор считалась делом нечистым, и торговцы старались держаться от нее подальше. Некоторые начинали подозрительно оглядываться, когда я произносил слово «гримуар» или «темная магия», а один даже закрыл палатку и ушел, не дожидаясь моего ухода.

К полудню я обошел почти все букинистские палатки. Отчаяние начало закрадываться в душу. Может быть, я ищу не там? Может быть, нужно обратиться к связям Васильцева? Может, он сможет помочь найти что-то по темным искусствам? Ну или ходить сюда каждое воскресенье, примелькаться, став своим, и тогда торговцы будут более сговорчивыми?

Но время уходило, кто-то вырезал сердца у людей и непонятно было, зачем. Я подозревал Злобина, а вдруг это не он...? Необходимо было срочно во всем разобраться. А для этого мне надо было понять: для какого магического ритуала используются людские сердца.

Поняв, что сегодня я ничего не найду, я направился в сторону дома. Перед самым выходом с рынка стояли самые невзрачные палатки без вывесок, без дорогих товаров, с грудами небрежно сваленного старого хлама и каких-то бумаг.

И тут я увидел небольшую палатку, почти скрытую за другими прилавками. Над ней не было вывески, а когда я зашел внутрь, там царил полумрак. Старый седой букинист, который сидел в углу, даже не поднял головы, когда я подошел. Но я заметил слабый, едва заметный отсвет магии, исходящий от книги, которая лежала под стопкой других фолиантов.

Я подошел ближе и протянул руку.

— Можно посмотреть? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно нейтральнее.

Букинист поднял голову. Это был старик с глубокими морщинами и слезящимися глазами.

— Смотри, — сказал он хрипло и довольно равнодушно. — За просмотр денег не берут.

Я взял книгу и почувствовал, как от нее исходит темная, глубокая энергия. Это была природная магия - не та, которую я использовал в своих украшениях, а которая существовала задолго до меня.

— «Гримуар волхвов» - прочел я полустертые буквы на обложке.

Я развязал бечевку и заглянул в книгу. Написана она была на латыни – но я знал этот древний язык – большинство заклинаний произносятся на нем. В книге были трактаты о магии стихий, сборники заклинаний по защите от темных сил и еще несколько древних заклятий северных народов, в том числе и очень редкие – о подобных я даже не слышал.

— Откуда вы это взяли? — спросил я, не скрывая удивления.

— Библиотека одного профессора, — старик понизил голос. — Недавно умер, наследники все распродают. Кто-то выбросил старые книги на помойку, но к счастью, я был рядом, хе-хе... Забирайте, коли нужно, а то быстро уйдет, у меня дешевый товар, быстро разбирают.

— Беру, — сказал я, заплатив, сколько сказал старик.

Затем вышел из палатки. Если в этой книге не окажется того, чего я ищу, то не окажется нигде. Прибежав домой, я заперся в своей комнате и открыл книгу.

Там была древняя, темная магия, о которой я слышал только в теории. Иметь я дела с подобной материей не собирался, но пришлось… Вообще, от книги тошнило – в прямом смысле. Настолько энергия ее заклятий была омерзительной. Радовало только одно: эта книга не достанется Злобину.

Магия, изложенная к этой книге, была направлена на работу с мертвыми. Причем мертвые упоминались тут не как тела или люди, а назывались просто инструментом. Меня передернуло… Бр-р-р… В другое время я бы ни за что не стал читать подобное, а книгу сжег, но теперь выбора не было. Позволить разгуливать на воле гнусному убийце я не собирался. И если Баумгартену без меня не справиться, я был готов оказать ему любую помощь, даже если меня от этой помощи тошнит.

Я листал страницы на латыни: схемы, рисунки, мерзкие анатомические подробности - как извлечь из костей последнюю искру жизни, как заставить их служить живому, как вплести в них заклинание, которое не умрет вместе с телом…

И вот на одной из страниц я нашел это слово. Начертанное темными чернилами, с завитушками, похожими на когти.

«Некробрюки».

Под ним - описание, от которого у меня похолодела кровь.

«Некробрюки — древнее исландское искусство соединения мертвых тканей с магической структурой живого. Через кости умершего маг может передать сознанию живого знание, силу или проклятие, которые не утратят власти даже после смерти носителя. Практикующий становится ходячим сосудом, вместилищем мертвых знаний. Его плоть не стареет, пока кости внутри него помнят о своей бывшей жизни».

Я перечитал трижды, чтобы убедиться, что не ошибаюсь…

Так, Баумгартен упомянул о том, что по некоторым внешним данным подозревает именно Гаврилу Злобина в нападении на полицейский участок и ограблении кладовой. А если останки Брюса украл именно Гаврила… То не исключено, что он хотел завладеть силой Брюса путем ритуала подобного некробрюкам. Злобин ведь не знал, что от Брюса один пепел остался.

Возможно, Злобин пошел дальше и нашел способ как из пепла Брюса выкачать остаточную магию или что-то в этом роде. Еще у него тогда должен быть шаманский Черный Амулет, пусть и поврежденный. Но все это может объяснить тот факт, что Гаврила стал быстро прогрессировать в черной магии. Злобин забрал останки Брюса не для поклонения, он хотел стать Брюсом… В прямом смысле.

Некробрюки, некробрюки… Меня начало трясти. Если это именно тот ритуал, которым воспользовался Злобин, то становятся понятными разрытые могилы. Вероятно, он рыл те могилы, где по его прикидкам умер колдун или маг. А порезанные трупы как раз и объясняют тот факт, что Гаврила пытался провести ритуал, завладев силой какого-нибудь колдуна. Может, у него даже получилось в конце концов, рытье могил ведь потом прекратилось.

Возможно, он разрывал могилы для того, чтобы вживить их в себя - по частям, по косточкам, чтобы заменить свою плоть на костяную архитектуру мертвых магов.

А при чем тут тогда вырезанные сердца?

Неужели он стал проецировать некротический ритуал дальше, и пожирать… что? Жизненную силу, таящуюся в только что бившемся сердце? Или жертвы тоже имели магическую искру? Тогда Злобин пожирал и их магию…

Я закрыл книгу, руки дрожали, как в лихорадке.

Если Злобин добился успеха в этом черном деле, он уже не был просто человеком. Он был сосудом, в котором теперь жила магия сразу нескольких колдунов, в том числе и Брюса. И он не остановится.

На всякий случай заперев дверь, я задернул шторы и разложил книгу на столе. Руки все еще дрожали, но я заставил себя сесть, зажечь лампу и открыть Гримуар снова. На этот раз без спешки, внимательно, вчитываясь в каждое слово. Но в каждой букве мне все равно чудился запах сырой земли.

И тогда я начал сопоставлять.

Некробрюки… Я произнес это слово вслух, и оно прозвучало как приговор. Исландские саги, древние северные мифы, истории о колдунах, которые заключали сделки со смертью. Я слышал кое-что, гораздо менее кровожадное, о них раньше, но считал просто сказками для детей и моряков. Теперь я собственными глазами убеждался, что сказки были страшнее любой реальности.

В купленном мной «Гримуаре волхвов» был описан способ изготовления этих штанов, как их называли в старых текстах — nábrók. Но способ этот был настолько мерзкий, что я снова чуть не блеванул. Самое главное – нужна вся эта жуткая возня для одного- получения удачи, бесконечного количества денег.

В общем, автор книги утверждал, что кто наденет эти штаны, сделав все по ритуалу, получит небывалое богатство - деньги будут литься к нему рекой, пока он не передаст артефакт другому.

Но это была лишь верхушка. В книге, которую я держал в руках, было и продолжение.

Какой-то давно умерший темный маг, переработал древнее колдовство. Он понял, что кожа - это только оболочка. Истинная сила содержится в костях и органах. Если перенести ритуал некробрюк на другие части тела, то можно получить здоровье покойника, его магическую силу, скорость – например, если речь идет об умершем бегуне или что другое…

Я перелистнул страницу и похолодел.

На рисунке была изображена фигура человека, стоящего в странной позе. Вокруг него — слои: сначала кожа, содранная целиком, потом костяной каркас, вставленный внутрь, как вторая скелетная система. Подпись на древней латыни, которую я с трудом разобрал:

«Тот, кто облачится в кожу мертвеца или выпьет порошок из его останков, примет в плоть свою его кости, станет ходячим сосудом. Душа ушедшего будет жить в нем, пока он носит этот дар. Богатство придет само, но плата - вечная служба темным силам».

Я захлопнул книгу и откинулся на стуле. В голове со щелчком соединились все куски головоломки.

Ограбление кладовой тайной полиции, кража останков Брюса и его Черного Амулета, разоренные могилы, вандализм, глумление над покойными, вырезанные сердца здоровых молодых мужчин, возможно с магической искрой…

Боже правый, чем занимается Злобин! А это ведь точно он, сомнений нет.

Меня вырвало. Я едва успел добежать до раковины на кухне, и согнулся над ней, чувствуя, как тело сотрясает спазмами. Я представлял, как Злобин стоит в темном подвале, среди свечей и черепов, и пожирает кожу с иссохших тел…

Я выпрямился, вытер рот и посмотрел в окно. За стеклом разгорался день, но мне казалось, что на улице все еще ночь. Черная, глубокая, как те древние исландские саги, в которых боги умирали, а демоны пожирали солнце.

Нет, пожалуй, даже Брюс мне нравился больше этого черного вурдалака Злобина.

Глава 11

Я решил, что изложу свои соображения насчет Злобина, как только увижу Баумгартена. А пока необходимо было немного успокоиться – чтение «Гримуара волхвов» далось мне немалыми жизненными силами.

Но похоже у моего отца были другие мысли, далекие от спокойной жизни.

И когда мы сидели за ужином он, отложив в сторону кружку с чаем, посмотрел на меня как-то особенно пристально. Я уже успел достаточно хорошо изучить его, чтобы понять: он собирался сказать что-то важное, но не знал, как начать. Отец почесал бороду, крякнул, потом еще раз крякнул, и наконец выпалил под смех Ильюшки:

— Данила, я тут подумал, подумал и решил - пора тебе жениться!

Я поперхнулся чаем. Поставил кружку на стол и уставился на отца, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез. Но лицо его было спокойным и серьезным, как у человека, который уже все продумал и теперь просто озвучивал неизбежное.

— Что? — переспросил я на всякий случай.

— Я сказал: пора жениться тебе, — повторил отец, как будто не было ничего странного в том, чтобы за ужином с бухты-барахты завести разговор о моей личной жизни. — Ты мой первенец, и уже не мальчик - тебе девятнадцать в этом году. Я в твоем возрасте уже был женат на твое матери. У купца должен быть надежный тыл, Данила. Жена - это ведь важно, это не просто хозяйка. Это руки, которые будут держать лавку, когда ты устал и наследники, которые подхватят все, когда нас не станет. А я не вечен, Данила.

Я хотел возразить, но отец поднял руку, останавливая меня.

— И не говори мне, что нет времени на девиц. Я знаю, ты работаешь как лошадь... Но время найдется всегда, если захотеть. Ты должен подумать о будущем. Женишься сейчас - через лет пяток уже помощники подрастут, будут в школу ходить да помогать тебе в лавке. А если протянешь с наследниками, останешься один как перст. Хорошо ли это для дела?

Я молчал, глядя в кружку с остывшим чаем. Возможно, какая-то сермяжная правда в его словах была. В этом мире среди простого люда женитьбу редко связывали с чувствами, любовью. Это было про продолжение рода, сохранение бизнеса, налаживание связей, чтобы фамилия не угасла на пустом месте. Но в моей голове никак не укладывалось, что я, человек из другого времени, должен подчиняться этим правилам.

— Отец, — сказал я мягко. — Ты не ошибся: у меня действительно нет времени на девушек. Ты сам знаешь, сколько заказов. И потом... — я запнулся, не зная, как объяснить ему то, что чувствовал. — Мне пока никто не нравится. По-настоящему, чтобы я хотел с ней жизнь связать… Давай лучше Ильюшку женим?

Я посмотрел на десятилетнего братца, который при моих словах залился таким звонким хохотом, что я сам невольно засмеялся. Но отец даже не улыбнулся.

Он наоборот нахмурился и, помолчав, спросил:

— А как же купчиха Федорова? Та, что купила уже несколько наборов с сердоликом и аметисты вон на днях… Да, вдова, но красавица! И умница – я сам с ней беседовал, и она дала немало полезных советов, как вести торговлю, сразу видно разбирается… У нее и самой лавчонка от мужа осталась, правда, скорняжная… но ничего, объединим наши дела, расширимся…

Я вздохнул. Купчиха Федорова – это была наша постоянная покупательница, а иногда мне казалось, что она строит мне глазки. Но я предпочитал думать, что казалось… Она ведь была лет на десять меня старше. Хотя с виду ничего такая: высокая, статная женщина с огромной грудью, томным, влажным взглядом и медными волосами, которые она всегда убирала в тугой узел.

— Федорова – наверное, хорошая женщина, — сказал я дипломатично, подбирая слова, — но она же старше меня, отец, и намного! Почти на десять лет. Для тебя это не странно, что ли?

Отец пожал плечами с такой же простотой, с какой он определял качество серебра на глаз.

— Десять лет - не велика разница, сын. Вот мой отец женился на матушке, которая была на семь лет его старше и ничего, хорошо прожили жизнь. Старше, значит, опытная и семью ценит. А возраст - это цифры, которые стираются через год-два, потом и вспоминать не будете. И ты ей нравишься, я ведь вижу.

Я хотел сказать ему, чтобы женился на купчихе сам, раз уж так она ему нравится, но промолчал. Еще обидится.

— Я подумаю, — сказал я, быстро поднимаясь из-за стола, даже не покончив с ужином. — Но не сейчас, и не завтра... Как-нибудь потом. У меня клиент через час, нужно подготовить партию камней.

Отец кивнул, но я видел, что он не удовлетворился моим ответом. Он знал, что я отнекиваюсь. Но мне бы только день простоять да ночь продержаться, а там глядишь блажь из отцовской головы вылетит.

Я вышел из лавки, чтобы проветриться и прогнать навязчивые мысли о женитьбе на купчихе Федоровой. Кривоколенный переулок был полон обычной предвечерней суеты. Я прошел несколько шагов, останавливаясь у витрины соседней лавки с башмаками, как вдруг услышал позади стук копыт и звон бубенцов.

Экипаж, остановившийся прямо напротив стоявшей через дорогу парфюмерной лавки, был богатым - темно-синий, с гербами на дверцах, запряженный парой гнедых лошадей в блестящей упряжи. Лакей, соскочивший с запяток, открыл дверцу и, почтительно поклонившись, подал руку даме, которая выходила из кареты.

Я замер. Просто замер как вкопанный, забыв, что стою посреди улицы и смотрю с откровенным, глупым восхищением.

Девушка была молода - я не умел определять возраст женщин сразу, но ей было, наверное, лет семнадцать или двадцать максимум. Высокая, стройная, с темными волосами, уложенными по последней моде, и бледным, словно фарфоровым лицом. Глаза серые, огромные, с длинными ресницами, оглядывали улицу с веселым интересом. Она была одета в бархатное платье цвета темной вишни, с кружевным воротником и шелковым шарфом, небрежно наброшенным на плечи. В руках она держала маленький атласный ридикюль, а в ушах блестели простые золотые сережки.

Она улыбнулась лакею и повернулась, чтобы пройти по улице, как вдруг ее взгляд встретился с моим.

Она была прекрасна - не холодной, портретной красотой, которой славились знатные барышни, а живой и теплой. Ее улыбка была веселой и легкой, как будто она все время смеялась над чем-то. Вероятно, так оно и было, учитывая, что богатые слои общества материальных проблем не знали.

Она заметила мой взгляд, и улыбнулась шире. Слегка наклонила голову, и я услышал, как она тихо сказала лакею что-то по-французски. Лакей посмотрел на меня с легким недоумением, но девушка уже отвернулась и направилась в парфюмерную лавку, где вышедший на крыльцо хозяин уже встречал ее с поклонами.

Я стоял как дурак, провожая ее взглядом, пока она не скрылась за дверью. В груди что-то гудело и переливалось, как хрусталь под светом лампы. Я даже не заметил, что кто-то окликнул меня сзади.

— Данька! Иди давай, клиенты пришли! — голос Ильюшки выдернул меня из оцепенения.

Я обернулся и увидел его стоящим на пороге нашей лавки.

— Сейчас иду, — ответил я, и дождавшись, когда брат скроется внутри, бросился к экипажу девушки. Сидевший на козлах упитанный кучер посмотрел на меня подозрительно.

— Кого возите? — спросил я, пытаясь придать голосу беззаботность, но у меня вышло хрипло. — Я хотел узнать, чтобы… чтобы пригласить вашу хозяйку в нашу лавку, вот напротив – я ткнул пальцем в нашу витрину.

Он пожал плечами, но в глазах его заплясали лукавые черти.

— Что, понравилась чертовка, да, парень… То-то же, да только рылом ты для нее не вышел. Это княжна Анна Долохова, не твоего уровня красотка.

Он еще что-то бубнил и смеялся мне вслед, но я уже возвращался назад, по пути размышляя, как бы попасть к князю Долохову в дом. И желательно, не на правах слуги…

Едва я открыл дверь своей лавки, как позади послышались смех, крики и звонкий, быстрый топот копыт по мостовой.

Обернувшись, я увидел серую в яблоках лошадь, запряженную в простую пролетку с облезлым верхом. Потом двух парней лет шестнадцати, вывалившихся из экипажа с таким грохотом и гамом, будто они были не вдвоем, а с целым полком. На них были дорожные пальто, пыльные сапоги и фуражки, лихо сдвинутые на затылок. Они замерли на мгновение, оглядывая улицу, а потом один из них, повыше ростом и пошире в плечах, увидев меня, заорал на весь переулок:

— Данила! Это ты, чертила?!

Я замер, поняв, что наконец-то вижу близнецов. Те, будучи юнкерами, служили в Петеребурге, приезжая в Москву раз в год. И как-то так получилось, что я с ними еще ни разу не столкнулся. А вот сейчас, похоже, придется…

Алексей и Сергей были близнецы, но на вид отличались. Один, который мне кричал, был повыше и кряжистее, смахивал на отца. А второй – поменьше и поизящнее, был похож на портрет матери.

Походили они друг на друга только угловатыми фигурами, одинаковыми светлыми вихрами, выбивающимися из-под фуражек, и веснушками, рассыпанными по носам. У мелкого были теплые карие, смеющиеся глаза, а у того, что повыше – серые, более холодные, оценивающие.

Кто из них Сергей, кто Алексей, я не знал и боялся ошибиться.

Между тем высокий, подойдя ближе, уже сжимал меня в охапке и даже приподнял над землей. Кости мой хрустнули.

— Ты че, братан, — заржал он и поставил меня на землю. — Родного брата не узнал?

Я открыл рот, чтобы наугад назвать его Алешкой, но на мое счастье шедший позади второй брат крикнул:

— Серый, блин, а багаж кто понесет, Пушкин, что ли?

— Здорово, Сергей! — я с облегчением хлопнул братца по широкому плечу. — Алешка, и тебе привет.

— Привет, привет, — проворчал тот, волоча два тяжелых чемодана, которые возница невежливо скинул в придорожную траву. — Помогите, что-ли…

Из лавки выбежал отец, заохал, за ним Ильюшка, радостно запрыгав, и Левушка до кучи, превратив наше крыльцо в окончательный бедлам.

Как раз в этот момент из парфюмерной лавки вышла Анна Долохова и с любопытством уставилась на царивший возле нашей лавки кавардак.

К сожалению, именно в этот момент Сергею понадобилось срочно напрыгнуть на меня сзади, изобразив возницу на лошади.

— Иго-го! — орал он, как полоумный, хлеща меня по заднице рукой. — Данька, а ну вези меня в дом! Лошадка, в конюшню…!

Ильюшка заржал, отец улыбнулся, Алексей хмыкнул, но мне было не до смеха.

— Иди в жопу! — я резким движением опрокинул Сергея на крыльцо.

Он шлепнулся, застонав и потирая задницу.

— Ты че, дебил? — заорал он, вскакивая и бросаясь на меня с кулаками. — Это же шутка, идиот…

— Еще одна такая шутка, — я посмотрел ему в глаза. — И останешься без довольствия!

— Ха, мне отец пришлет, — не остался он в долгу, заходя в дом. — Лавка же не твоя, а…

Тут его взгляд упал на вывеску, где ясным по понятному было написано: Данила Воронов.

Растерянный его взгляд я запомнил надолго и внутренне возликовал, что оформил все на себя. Конечно, когда я оформлял лавку, совсем не думал, что Сергей окажется такой занозой, но теперь мне было за что себя похвалить.

— Не ругайтесь, — буркнул отец. — И идите уже в дом, нечего тут на улице горлопанить.

Я обернулся: возле парфюмерной лавки уже никого не было. Анна уехала. Наверное, тоже надо мной посмеялась…

Стол еще не был убран после ужина, так что мы снова сели пить чай.

— А чего не предупредили, что приедете? — спросил отец. — Хоть бы письмо черкнули, мы и не ждали, комнаты не готовили…

— Да хрен с ними, с комнатами, — бросил Сергей. Алексей больше молчал и мне стало ясно, что именно голосистый Сергей среди близнецов заводила. — Пыль лежит, и мы полежим, а то Илюшка нам полы намоет, правда ведь, брат?

Он посмотрел на Илью. Тот, улыбавшийся во весь рот, притих:

— Помою, — кивнул он неохотно.

— Сами помоете, — встрял я. — Чай не баре.

Сергей недовольно на меня покосился, но спорить не стал. После ужина тем, что осталось и очередного чая, братья переоделись и снова спустились в лавку. Алексей вел себя скромно, зато Сергею все надо было знать и потрогать.

Он залезал в витрины, за прилавок, даже в конторке отца посидел. Заглядывал в шкафы, осмотрел мастерскую, крутил в руках камни и резцы и звонко захохотал, когда я предупредил, что бы он был осторожнее.

— Разобьешь, — гаркнул я, увидев, как он крутит алмазный резец. — Положи на месте.

— Ой да уймись, — лениво процедил он, но резец положил. — Что ты как бабка трясешься тут над всем. Мы че, не братья что ли?

И смерив меня наглым взглядом, он вышел из мастерской.

Его серые глаза медленно обводили наше скромное убранство - стены, дубовые прилавки, витрины, верстаки. На его лице была сдержанная, едва заметная усмешка.

Он взял одно из колец с аметистом, покрутил его в руках и положил обратно.

— Неплохо, — сказал он без всякого энтузиазма. — Скромно, но аккуратно. Молодцы.

Отец крякнул, явно ожидавший большего одобрения – тем более что именно от доходов лавки отсылались деньги юнкерам, но промолчал. Я понял, что связываться с Сергеем он не хотел.

К вечеру, когда последний покупатель ушел, мы заперли двери лавки на чугунный засов и отец велел накрывать на стол. Для братьев это был первый ужин в Москве, и он хотел, чтобы все было как положено - по-купечески, сытно, с душой. Как в старые добрые времена, но при этом без лишней роскоши. Отец был из тех купцов старой закалки, что любое расточительство считали грехом.

Я убрал инструменты с дубового прилавка и помог передвинуть круглый стол к печи, где было теплее. Вскоре все было готово. Отец выставил на стол большой чугунный горшок с щами, в котором плавал большой кусок говядины - по случаю приезда близнецов он решил не скупиться на мясо и сгонял Ильюшку по-быстрому на рынок. Рядом поставил деревянную миску с тушеной репой и луком, приправленной льняным маслом и укропом. Отдельно - пирог с капустой и яйцом, еще теплый, с румяной корочкой, которую Левушка сразу попытался отщипнуть.

Отец разложил на столе каравай ржаного хлеба - толстый, с хрустящей корочкой, который самолично сходил и купил у пекаря на углу. Рядом поставил солонку с крупной солью, горшок с квашеной капустой, малосольные огурцы. А я водрузил на стол шипящий самовар, который уже успел растопить при помощи своего магического нагревателя.

Отец начал разливать щи - густые, сытные, плавающие в жирном наваре, и никто не стал ждать. Алексей накинулся на еду с таким аппетитом, будто не ел неделю. Он хлебал ложку за ложкой, причмокивая от удовольствия, и приговаривал:

— Вот это щи! В Питере таких не варят!

А я смотрел на него и ловил себя на мысли, что рад - пусть он хоть на время забудет о своей петербургской голодухе и просто поест нормально.

— А еще у нас в Питере, — вдруг вставил Сергей. — Говорят, что настоящий ювелир должен питаться по-другому. Не репу с капустой трескать, а мясо каждый день – не только на первое, но и на второй, и на завтрак, и на ужин. И рыбу не простую хомячить, а осетрину.

Отец отложил ложку и внимательно посмотрел на младшего сына.

— Сережа, где ты этого понахватался? — он покачал головой. — Уж не думал, что ты вырастешь таким… легкомысленным. Мы к тому же и открылись недавно, ты ведь знаешь. А раз знаешь, то зачем упрекаешь? Едим, как можем и что бог пошлет, из себя бояр не корчим. И ты скромнее будь.

— Все дело в деньгах, — ответил Сергей с вызовом. — Вы не умеете их зарабатывать.

— А ты умеешь? — я насмешливо посмотрел на него. Что-то мне этот братец кролик совсем переставал нравиться.

— Кое-что умею, — Сергей выразительно посмотрел на меня и вдруг устремив пристальный взгляд на бокал с компотом, взорвал его.

Брызги и осколки полетели во все стороны, Левушка испугался и заплакал, а Ильюшка восторженно захлопал в ладоши.

Алексей закатил глаза, и я понял - для него подобные фокусы не в новинку. Однако сам я удивился – ведь получается, Сергей тоже владел магией. И довольно разрушительной.

Глава 12

Отец ничего не сказал на выходку Сергея, только посуровел лицом.

Мне же хотелось дать Сергею хорошего пинка или хотя бы встряхнуть. Только-только отец начал как-то мириться с присутствием магии в его жизни, а вот на тебе – является обормот, который сейчас выставит магию такой вредной вещью, что я даже не знаю… Как бы после его отъезда отце вообще не запретил использоваться колдовство в лавке.

Но пока они только спорили.

— У нас есть то, что не купишь за деньги, — отец постучал костяшками пальцев по столу. — У нас есть дело, которым мы гордимся. И имя, которое мы не уронили в грязь – фамилия Вороновых не должна быть опозорена легкими, нечестно нажитыми деньгами. Сергей промолчал, уставившись в тарелку, и я заметил, что он сжал ложку с такой силой, что костяшки побелели.

— Я хочу быть богатым, — сказал он тихо, но отчетливо. — И буду. Я хочу, чтобы у меня было все. И чтобы мне не говорили, что я должен есть репу и быть при этом довольным.

Алексей поперхнулся квасом и закашлялся, глядя на брата. Я же чувствовал, как внутри меня нарастает глухая тревога. Сергей явно впитал в себя какой-то яд, который, возможно, более богатые его сокурсники в Петербурге распространяли вокруг себя. Он завидовал и хотел жить на широкую ногу.

Несколько дней братья гуляли по Москве, приходя домой только ночевать. И в один из дней я услышал от Сергея нечто такое, что заставило меня оторопеть.

— Ты, вижу, магией пользуешься? — он кивнул на украшения в витрине. — Молодец, вперед идешь, вот только, — он посмотрел на меня с холодным прищуром. — Только как-то ты без масштаба действуешь, брат.

— Мне хватает, — отрезал я, понимая, что у Сергея тоже имеется магическая искра. — И между прочим, в том числе хватает и вам обоим в Петербурге.

Сергей кивнул.

— А ты знаешь, брат, — снова заговорил он почти шепотом. — Если магию бы использовать с умом, куда шире развернуться можно. Тем более конкуренты не дремлют. Тут, внизу улицы еще лавка есть ювелирная, там куда круче поделки, не чета этим.

Он презрительно скосил глаза на лежавшие в нашей витрине скромные украшения.

— Лавка Злобина? — спросил я.

— Да, вроде такая фамилия, — ответил Сергей. — Что, знаешь его?

— Знаю, — я скрипнул зубами. — Но не советую ходить туда.

— Темновато там, это точно, — кивнул Сергей. — Но мне понравилось. Сразу видно, Злобин этот человек с амбициями. У него там даже кинжалы выставлены с драгоценными камнями, вот где настоящая работа. Не эти... — он повел рукой, обводя наши скромные витрины, — безделушки.

— Безделушки! — недовольно буркнул отец, проходя мимо. — Ты язык-то попридержи, Сергей! Это безделушки между прочим тебя кормят, всех нас кормят.

Отец ушел, а Сергей проворчал вслед ему:

— Кормят… Как будто на одной кормежке жизнь держится. А дома, обстановка, одежда, выезды, лошади, слуги… Это что, все не нужно, что ли?

— Ты же… — я посмотрел на Сергея. — Не заходил в давку Злобина? Он тебя видел? Сергей криво усмехнулся.

—Закрыто было, а так бы зашел. Может и познакомился бы с мастером, которые не боится экспериментов с магией.

Я почувствовал, как в висках запульсировало. Внутри закипал гнев, и я кое-как сдержал себя.

— Гаврила Злобин - опасный человек, Сергей, — сказал я твердо. — Его магия не приносит добра, изделия его прокляты. И если ты считаешь, что это круто, ты ошибаешься.

Сергей фыркнул и отвернулся.

— Ты просто завидуешь, Данька, — бросил он. — У него магия работает на увеличение его состояния, а не просто побрякушки для мещан, радующие взгляд да чего-то там немного привлекающие. Несмотря на то, что тебе, как и мне повезло иметь магию, ты боишься настоящей силы, Данила. И поэтому никогда не будешь лучшим.

— А ты будешь? — посмотрел я на него. — Может, придумаешь, как использовать магию в военном деле?

— Может и придумаю, — буркнул он. — А может уже делаю…

— Серж, ну хватит, — сказал Алексей мягко, дергая брата за рукав. — Данила хороший ювелир. К тому же он прав: именно его работа дает нам возможность учиться в Петербурге.

Сергей вырвал руку и пошел к выходу.

— Пойду прогуляюсь, — бросил он через плечо. — Посмотрю, может открылся сосед. Хоть поговорю с умным человеком.

И он вышел на улицу, оставив нас с Алексеем в неловкой тишине.

Алексей вздохнул и посмотрел на меня виноватым взглядом.

— Ты не обижайся на него, Данька. Он просто завидует. Ему кажется, что ты любимчик отца, что тебе все дается легко. А он в Питере… в юнкерах, знаешь, не шикарно совсем. Голодно, холодно бывает, начальству кланяйся да в строю шагай, вот и злится. А так он сам не знает, чего хочет.

Я положил руку на плечо Алексея. В отличие от Сергея он был добрый, теплый и искренний - как камень, не требующий огранки, чтобы сиять.

— Ничего, — улыбнулся я, хотя на душе скребли кошки – мало ли что случится с Сергеем в лавке Злобина. — Но я бы все-таки за ним присматривал, на всякий случай.

Алексей кивнул.

— Точно, пойду-ка тоже прогуляюсь по окрестностям…

Немного успокоенный, я вернулся к работе. Больше всего меня занимала она мысль: когда уже близнецы вернутся обратно в Петербург, пока Сергей не успел здесь куда-нибудь вляпаться. А учитывая соседство Злобина это было совсем нетрудно.

К ужину вернулся только Алексей. На мой вопрос, куда делся Сергей, он только пожал плечами:

— Я когда вслед за ним вышел, уже никого на улице не было, должно быть, в другую сторону пошел. Да вернется, никуда не денется, чай не маленький.

Но к ужину Сергей все еще не вернулся, и я всерьез забеспокоился. Хотя, не скрою, нет-нет да ловил себя на предательской мысли, что это даже к лучшему - без него вечер обещал быть спокойнее. Но отец, нахмурившись, поглядывал на дверь и качал головой.

— Убрел пацан на ночь глядя, — ворчал он, расставляя на столе глиняные тарелки. — И где его носит? Надо было сразу сказать ему, чтобы по улицам ходил, не по подворотням.

— Ты бы видел, отец, — усмехнулся Алексей. — Какие в Петербурге подворотни. Сразу бы понял, что наших Сереге бояться нечего.

— Придет, отец, — вставил я в свою очередь, хотя и сам был не спокоен. — Захочет есть, явится. Куда он денется?

Но на душе скребли кошки. Особенно сейчас, когда я узнал про некромагию, которой занимается Злобин. А ведь Сергей именно туда отправился, как мне казалось. И ведь именно людей с магической искрой ищет Злобин, чтобы… вырезать их сердца, поглощая чужую магию.

Когда часы пробили полночь, я понял: что-то стряслось, и действовать надо незамедлительно. Лучше бы мне пойти на поиски со Степкой – но тот сейчас, когда комнаты братьев были заняты, ночевал у себя в каморке, так что пришлось будить Алексея.

С трудом разъяснив ему, что Сергей мог попасть в беду, я добился того, что Алексей натянул портки и китель.

Мы выбежали на улицу. Ночь, несмотря на лето, была холодной и темной, и лишь редкие фонари освещали пустые переулки. Я знал дорогу к лавке Злобина, хотя старался обходить ее стороной. Но сейчас я бежал по мостовой, сжимая в кармане защитный камень – изумруд князя Долохова, и готовясь к худшему.

Мы подошли к лавке. Дверь была заперта, но в окне горел тусклый синий свет. У меня уже была мысль выбить дверь и ворваться внутрь, чтобы найти брата, когда вдруг в конце улицы показалась пошатывающаяся фигура. Она пела что-то пьяное, размахивая руками, и мы узнали этот голос.

— Сергей! — крикнул Алексей, бросаясь к нему.

Это действительно был он - растрепанный, в залитом какой-то дрянью кителе, с бутылкой в руке. Он остановился, посмотрел на нас с пьяной улыбкой и промычал:

— А, это вы... А я вот, гуляю...

— Ты что, с ума сошел?! — заорал я, подходя к нему. — Мы весь вечер тебя ждали! Где бродишь, отец волновался!

— А чего вы меня ищете? — обиженно промычал Сергей. — Я сам по себе... А отец, вечно мне все запрещает... сюда нельзя, туда нельзя, это не делай, так не поступай… Надоело! Я уже взрослый, семнадцать скоро! Я жить хочу... Закончу скоро погань эту, юнкерскую школу, и на свободу!

— Заткнись, — сказал я сквозь зубы, хватая его за плечо. — Идем домой, живо.

— Не хочу я домой, — запротестовал он, пытаясь вырваться и тыча неверным пальцем в Злобинскую лавку, возле которой все происходило. — Я хочу туда! Во, там свет наконец-то! Значит, пришел хозяин, пустите, гады!

Он принялся вырываться. Да так яростно, что мы вдвоем едва его держали.

— Нельзя туда, сказал ведь! — рявкнул я так, что он замер. — Зайдешь, не выйдешь – он черный колдун, убивает людей, ясно! Алексей испуганно на меня посмотрел. В глазах Сергея на секунду тоже промелькнул страх, но пьяное упрямство взяло верх.

— Т-ты… просто завидуешь этому гениальному магу, — пробормотал он, тыча пальцем в выставленные в Злобинской витрине самоцветы. — Глянь, какие тут у него камушки… Не чета нашей лавчонке!

Я не стал больше спорить, а просто кивнул Алексею, и мы вдвоем потащили его домой. Малолетний пьянчужка упирался, бормотал что-то про Злобина и «настоящую силу», но к тому моменту, как мы дотащили его до дверей лавки, он уже почти выдохся.

Когда Сергей наконец уснул в своей кровати, я стоял над ним и некоторое время смотрел, как он дышит. Этот храпящий пьяный полудурок даже не понимал, насколько ему повезло, причем несколько раз: когда лавка Злобина сначала оказалась заперта, и когда мы не дали ему туда вломиться на обратном пути.

Все следующее утро я провел в чтении «Гримуара волхвов», в надежде отыскать в ней что-нибудь, что могло бы послужить оружием против того, кто владеет некробрюками. Ничего, кроме упоминания о каком-то кинжале, что следует зарядить магией трех стихий, не нашел.

Поэтому отправился к Васильцеву, которому и изложил свои затруднения. Похмыкав, тот пообещал свести меня с одним сухаревским антикваром, у которого иногда можно найти кое-что действительно ценное. Не откладывая дела в долгий ящик, мы пошли.

По пути я рассказал Антипу Семеновичу о том, что проблему со Злобиным нужно решать срочно – мой придурошный брат считает его своим кумиром.

— Скорей бы уже уехали обратно в свой Питер, — ругался я, когда мы шагали в сторону Сухаревки. — Совсем жизни никакой не стало с их приездом. Один нормальный, а второй полный идиот, наградил же бог братцем!

— Какой бы ни был, — вздохнул Васильцев. — А это брат. Цени, спасай, если можешь, до последнего.

Мы уже заходили на рынок. Сухаревский рынок, в отличие от Хитровского был поприличнее. Но тоже очень разным. Простые москвичи знали Сухаревку как место, где можно было купить почти все за копейки. Но была у нее и другая, аристократическая часть - та, где вперемежку с букинистами стояли палатки антикваров. И вот сюда не заходили случайные люди. Здесь царил свой мир, в котором покупателей знали в лицо, а некоторым покупателям товар носили на дом, чтобы уважаемый клиент мог выбрать лучшее, не выходя из кабинета.

Я конечно в таким уважаемым покупателям не относился, но в компании Васильцева мог проникнуть в эти россыпи древних сокровищ. Мы подошли к одной из палаток, где за прилавком сидел старый человек с очками на носу, перебиравший старинные броши.

— Добрый день, Федор Ильич, — сказал Васильцев, протягивая руку. — Это мой друг, Данила Воронов. Он ювелир и… коллекционер, как и князь Долохов.

Антиквар поднял голову и посмотрел на меня с легким любопытством.

— Коллекционер? — усмехнулся он. — Молод для коллекционера... Ну да ладно, не мое то дело. Что-то конкретное интересует? Для князя опять что-то ищете?

— Нет, — ответил Васильцев. — В этот раз нас интересуют… что нас интересует, Данила?

Он выразительно посмотрел на меня, и я откашлялся:

— Нам нужны… предметы с историей. О магии, про магию или со следами магии… — я откашлялся еще раз и добавил, — темной магии.

Антиквар поморщился:

— Вот и зачем приличным людям подобное? Ладно, есть у меня кое-что, заходите. Полог опустите только, не хватало еще, чтобы люди видели.

Внутри палатки было тесно. Мешки с книгами, груды старого металла, разрозненные части канделябров, ножны от кинжалов. Я заметил сломанную медную ручку, обломок старинного подсвечника, битую посуду. Но среди этого хлама я чувствовал энергию — что-то живое, что хранило магию даже спустя столетия.

Мы разговорились в процессе поисков. Федор Ильич рассказал, что к нему часто приходят «барахольщики» - люди, которые скупают по домам и усадьбам старые вещи и приносят их на продажу. Самые ценные из них отправляются к известному коллекционеру Петру Ивановичу Щукину, который сидит в своем кабинете при амбаре на Ильинке и может часами рыться в мешках, отбирая все лучшее. Остатки появляются здесь на Сухаревке и иногда на Хитровке.

В открытой части палатки ничего интересного я не нашел. Магические вещи были, но все не то: такой магией Злобина не победить с его некробрюками, которые, возможно, уже готовы. Или почти.

Наконец я ткнулся в ширму. Заглянул за нее – и перед глазами поплыли круги. Тут сифонило, просто оглушительно воняло такой злой магией, что я даже схватился за сердце.

— Ч-что там у вас? — чуть заикаясь от волнения, спросил я у антиквара, тыча пальцем в ширму.

— А, — махнул он рукой. — Ерунда всякая. Там вещи, которые я не выставляю - слишком странные, обещанные кому-то, реже слишком ценные. Но сейчас там ничего ценного, так что не думаю…

Я уже не слушал, его, устремляясь за ширму. Антип Семенович, пожав плечами, последовал за мной. Среди груды хлама я увидел несколько старинных подсвечников черненого серебра, финифтевую шкатулку с эмалью, и кинжал, лежавший на бархатной подушке.

— Ого! — у Васильцева загорелись глаза при виде этой вещи. — Неплохой ножичек!

Он уже хотел схватить его, но я резким ударом стукнул его по руке. Кинжал упал на пол, едва не прорубив сафьяновый сапог Васильцева.

— Ты че?! — заорал он, схватившись за руку. — Охренел, Воронов!

— Там черная магия, — пробормотал я, чувствуя, как от кинжала во все стороны распространяются темные волны. — Извините.

— Ох блин, — уже усмехался Антип Семенович. — Вдарил так вдарил… тяжелая рука у тебя, Воронов, даром что ювелир, бьешь как коновал!

Прошедший следом за нами антиквар испуганно наблюдал за происходящим.

— Откуда это у вас? — спросил я, оборачивая рукоятку кинжала специальной заговоренной салфеткой с нейтрализующими чарами. — Где взяли?

Только сейчас я понял, что магия кинжала мне знакома. Похожая была в том, которым неизвестный колдун заколол мужика, вырезав сердце. Теперь уже мое сердце забилось чаще… Я понял, что нашел то, что искал. Внимательно осмотрев рукоятку, я пришел к выводу, что за орнаментом из серебра спрятан какой-то камень, может не один. И эти камни были очень, очень сильно заряжены черной магией.

— Где взял-то… — тем временем рассеяно бормотал Федор Ильич, озадаченно почесывая подбородок. — Так уж и не помню где, он недавно у меня, может с пару недель… Должно быть, с последним поступлением от Щукина прибыл, да-с.

— В руки не брали? — спросил я его.

— Как же не брал? — хмыкнул антиквар. — А кто по твоему его на подушку уложил? Банник что ль?

Мне хотелось сказать, что жить ему осталось недолго, но я счел за благо промолчать – незачем расстраивать старика. Лучше не распускать подобные слухи, а кинжал просто… купить и спрятать. Из его получится отлично оружие против Злобина. Как говорится, злоба против злобы, острие против острия.

— Сколько стоит? — спросил Васильцев, поняв, что дело наше сделано.

— Этот-то? — кивнул антиквар на кинжал. — Сто рублей ему цена, только он не продается.

— Почему?

— Так за него уже залог внесли, — словоохотливо ответил Федор Ильич. — Маг один, у него своя ювелирная лавка, заберет нынче.

Глава 13

Мы с Васильцевым переглянулись. Я понял, что действовать надо незамедлительно.

— Так он проклят, кинжал этот, — сообщил я антиквару, ничуть не кривя душой. — И если вы его брали в руки, ничем не защищенные, боюсь, дела ваши плохи, Федор Ильич.

Тот растерянно переводил взгляд с меня на Васильцева.

— Как плохи? — пробормотал он. — Вроде ничего не болит.

Антиквар вдруг вздохнул и прижав руку к сердцу, с ужасом на меня уставился.

— А ведь и правда… колет сердечко-то!

— Послушайте Данилу, — кивнул Васильцев. — Он зря говорить не будет. А не так давно самого князя Алексея Юрьевича от беды спас.

Антип Семенович понизил голос, и его слова звучали довольно внушительно. Но старый антиквар и так уже был готов.

— Что же делать? — заверещал он. — Что же делать-то теперь? Вот же беда приключилась под старость лет… А все эта магия проклятущая, раньше без не торговали, а теперь только и гляди, как бы какую гадость в руки не взять.

— Если продадите кинжал мне, — сказал я быстро. — Сниму с вас проклятье. А еще салфетки дам специальные, с защитными заклинаниями вшитыми, чтобы вы ими все новые вещи брали. Так убережетесь.

— Ты такое умеешь? — вылупился он на меня.

— Он и не такое умеет, — Антип Семенович принял таинственный вид.

— Ну тогда ладно, — кивнул антиквар. — Забирай эту гадость, да только помоги мне поскорей, парень.

Уговаривать меня долго не пришлось, я взял кинжал, уложил в саквояж, на дне которого болтался защитный камень и начал рыться в кармане. Сто рублей было много, но деваться некуда – книга не должна была попасть в руки Злобина. А то что он и есть таинственный ее покупатель, я не сомневался.

— Не надо ничего, — почти истерично закричал антиквар. — Так отдам эту пакость, лишь избавь меня парень от смерти… да поскорей!

Васильцев уже сам протягивал деньги, но Федор Ильич и у него не взял.

— Сказал же, так отдаю, а мое слово – закон!

Тут она вдруг напрягся.

— А покупатель-то! — стукнул себя по лбу Федор Ильич. — Вот тебе и слово закон… Горазд, скажет, старый пень обещать, да только выполнять не горазд… Что мне ему сказать? Он в отчаянии посмотрел на меня, потом на Васильцева.

— Скажите, что его у вас украли, — нашелся я, пока Антип Семенович подбирал слова. — Скажите, вышли из лавки за какой-то надобностью, а когда вернулись, уже и не было кинжальчика.

Старый антиквар согласно закивал, утирая пот со лба

— Дело говоришь, парень, так и выкручусь, пожалуй. Ну ладно, идите уже, а то явится тот ювелир, он ведь тоже маг, еще заподозрит чего.

Пообещав, что завтра явлюсь и сниму проклятие, я вышел из лавки, с кинжалом в саквояже. Васильцев шел за мной. На выходе с рынка мы распрощались.

— Ну что, могу я передать Юрию Николаевичу, что дело движется? — весело поинтересовался Васильцев перед тем, как разбежаться. — Дела с вырезанными сердцами прекратятся, так ведь, Воронов? — Надеюсь, — кивнул я. — Этот кинжал, что мы нашли – непростой. Думаю, он послужит неплохой основой против Злобина. Да, можете передать, что дело движется.

— Отлично, — кивнул Васильцев и зашагал по улице. — Действуй, Воронов, спасай Москву!

Спасай Москву, спасай Москву… Ворчал про себя я, идя с кинжалом к своему дому. Из-за того, что местная полиция знать ничего о магии не хочет и даже не пытается привлечь на службу какого-нибудь штатного мага, мне приходится забрасывать работу и заниматься черт знает чем.

А это время я мог бы посвятить созданию прекрасных украшений, заряженных чудными чарами… Вместо этого тащу в свой дом проклятый кинжал, чтобы придумать, как переделать его в оружие против злых сил некромагии. И все это забесплатно, замечу!

Придя домой и закрывшись в своей комнате, я вытащил из саквояжа кинжал, положил его на защитную салфетку и принялся рассматривать.

Сделан он был из бронзы, с узором, напоминающим скандинавские руны. В нем явно была заложена магия, которую можно было использовать или переработать. И важно, что магия эта была темной – а против Злобина годилась только такая.

После ужина, когда дом затих, а братья с отцом уснули - Сергея отец выматерил за пьянство и едва удержался, чтобы не выпороть, велев до конца отпуска сидеть дома, я спустился в свою мастерскую. Руки тянулись к инструментам. Я знал, что не усну, пока не сделаю то, что задумал. А сделать мне надо было две вещи: создать камень, способный снять проклятье с антиквара Федора Ильича, а второе – придумать, как переделать кинжал.

Я достал из сейфа три камня, которые берег для особого случая. Они были мелкими, но самое главное – чистыми, с идеальными решетками. Первый был алмаз, чистейшей воды, бесцветный, как слеза. Второй рубин, темно-красный, с глубиной, в которой угадывался огонь. Третий сапфир: васильковый, с едва заметным звездчатым рисунком внутри. И поскольку последний из-за своего внутреннего дефекта вряд ли бы сумел стать надежным оружием, именно сапфир я решил зарядить для снятия проклятья.

Что именно было вложено в кинжал, я не знал. Только чувствовал, что магия злобная и темная. Так что сапфир придется гранить клиньевой огранкой, не дающей блеска, зато агрессивно бьющей в цель. И кроме того, необходимо было подобрать антипроклятие.

В клиньевая огранке, которая в моем прежнем мире почти не использовалась, считаясь немодной, устаревшей, каждая грань являлась не просто плоскостью, а клином, заточенным под точным углом. Мне такое и было нужно, чтобы пробивать магическую защиту, как нож пробивает ткань.

Я зажег все лампы в мастерской и сел за гранильный станок. Руки привычно легли на рычаги. Я начал с короны сапфира - верхней части камня. Вместо обычных фасетов я выводил клинья: длинные, узкие, сходящиеся к центру площадки, как лезвия в рукоятке. Каждый клин под углом в двадцать пять градусов, ни больше ни меньше, всего двадцать четыре клина на короне. Потом перевернул камень и принялся за павильон - нижнюю часть. Там клинья были еще острее, почти вертикальные, чтобы собирать и направлять магию в одну точку.

Несколько раз мне казалось, что дверь позади меня, ведущая из мастерской в коридор, поскрипывает, но я не обращал на это внимание, увлеченный своим занятием. Да и мало ли – лето на дворе, форточки открыты, сквозняк…

Руки работали сами, пыль оседала на пальцах, резец тонко пел, вырезая идеальные грани. Через четыре часа сапфир был готов – васильковый с рисунком внутри, с двадцатью четырьмя клиньями на короне и шестнадцатью на павильоне. В лучах лампы он не сверкал слишком сильно, а блестел одним острым лучом, сфокусированным в центре, как лезвие, направленное на врага.

Полистав «Гримуар волхвов», я нашел одно заклятье, которое могло служить антипроклятием, нейтрализуя злые чары. Прошептал три раза, полируя камень. Убедился с удовлетворением, что сапфир, несмотря на дефект внутри, выдержал и для пущего эффекта наложил на камень еще нейтрализующие чары – те же самые, что я использовал для салфеток, которыми брал в руки опасные предметы.

Сапфир выдержал и это. Выдохнув, я отложил камень – он пригодится мне завтра, когда я пойду снимать проклятье с незадачливого антиквара. А пока нужно было отдохнуть и приступать к основному делу: мне не терпелось покончить со Злобиным. И если кинжал, в который кто-то вложил сильное черное заклинание, мне поможет, так тому и быть…

Я прошел на кухню, выпил молока с краюхой хлеба. Посидел немного в тишине, подышал возле окна и вернулся в мастерскую. Сил не то чтобы прибавилось, но по крайней мере я мог начать работу над оружием.

Рубин и алмаз все еще лежали на столе, где я их оставил. Я присмотрелся к рубину – тот был неплох: горячий, огненный камень с кровавой энергией. Алмаз был прозрачным и чистым – он мог сгодиться, чтобы нейтрализовать темноту, вложенную в кинжал.

И я начал работу.

Пока гранил камни тоже клиньями, сидел и думал о том, кто вложил такое сильное проклятье в кинжал? Это был точно не Злобин – иначе зачем ему покупать его. Тогда кто? Может, Брюс? Возможно, он успел наделать немало темных артефактов до своей гибели. Возможно, возможно…

Клинья на рубине я сделал короче, но острее, сходящимися не в центре, а по краям, чтобы рассеивать магию широким веером. Я вплел в него заклинание разрушения, взятое из «Гримуара волхвов» — не проклятие, а чистую силу, которая могла разорвать любую темную связь. Четыре часа работы - и могущественный рубин лежал в моей ладони, пульсируя едва заметным теплым светом.

Гранить алмаз было сложнее всего. Я редко брал в работу столь ценные дорогие камни. Трудность заключалась в потрясающей твердости алмаза – резцы летели после работы как миленькие. Но я твердо был намерен сделать свое оружие. Я хотел, чтобы алмаз стал центром заклинания защиты. Клинья на нем я вывел длинными, уходящими вглубь, почти до самой сердцевины. Там я заплел заклинание, которое могло отразить любую темную атаку, вернуть ее отправителю бумерангом.

Мне трудно давалась темная магия, и в конце работы голова болела так, что я почти ничего не видел. Еще сильно тошнило и хотелось спать.

Но когда ранним утром я закончил, на столе лежал кинжал с вправленными в него двумя клиньевидными камнями: алмазом и рубином. По одному с каждой стороны рукоятки.

три камня. Я был доволен: кинжал усилился, его магия стала более направленной и точной, а черное проклятие, которое было в нем, теперь поражало не владельца, а того, на кого покажет хозяин оружия.

Держать его тем не менее следовало либо в защитной салфетке, в специальной перчатке, пронизанной защитными чарами.

Решив заняться такой перчаткой после того, как суток двое просплю, я взял салфетку и поднял кинжал, направив его на стоявший на верстаке пустой стакан из-под молока и прошептал:

— Revertatur. Fontem.Viventium!

Заклятье, как и другие темные, было взято мной из незаменимого «Гримаура волхвов».

На мгновение мне показалось, что из кинжала вырвался тонкий белый луч, пронзивший предрассветные сумерки. Но я знал, что это не свет, а магия, заточенная в камнях, готовая ударить по моему приказанию.

Стакан взорвался – я едва успел глаза закрыть. С алмазом и рубином ничего не случилось – все-таки это были драгоценные камни, очень твердые, с идеальными решетками. Янтарь бы не выдержал точно. Но я проверил – мое оружие работало, и в нем оставался заряд, достаточный, чтобы справиться с некромагией Злобина. Оставалось понять, как это осуществить?

Решив посоветоваться позже с Баумгартеном, я положил кинжал в свинцовый футляр и запер его в сейфе. Затем с ужасно гудящей головой побрел в свою комнату. Спать, немедленно спать…

***

Я проснулся с тяжелой, чугунной головой, будто всю ночь таскал мешки с камнями. Последние дни вымотали меня до предела – работа, Злобин, поиски Сергея, бессонная ночь за верстаком. За окном уже было светло, и где-то внизу слышались голоса отца и Степки. Наверное, проспал сутки, не меньше.

Я лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как каждая кость ноет то ли от усталости, то ли тело затекло после долгого сна.

— Эх, — сказал я вслух, и голос прозвучал хрипло.

Обретя это тело, я как-то совсем забыл о том, что и его надо держать в форме. Не только резцом работать, но и руками, ногами, спиной... Я откинул одеяло, сел и опустил босые ноги на холодные половицы. Поежился. С другой стороны, холод - отличное средство от сонливости.

Я встал, потянулся, разминая затекшую шею. А потом начал разминку. Молодые связки тянулись легко, суставы не хрустели, не скрипели, как в старой жизни. Я сделал наклоны, коснулся пальцами пола, сделал несколько боксерских выпадов.

Отражение в окне повторяло мои движения. Я бил по воздуху, но представлял, что передо мной стоит Злобин. Его ухмылка, его глаза, его проклятые поделки. Джеб - в челюсть Злобину, кросс - в корпус. Хук сбоку, чтобы он не успел увернуться. Так тебе, падаль, получай!

— Ну все, — выдохнул я, останавливаясь. — Хватит для начала.

Я с удовлетворением почувствовал, как тело оживает, как быстрая кровь бежит по жилам, как мышцы тянутся, распаленные тренировкой.

Полежал еще минуту, слушая, как колотится сердце. Потом сел, вытер лицо рукавом и улыбнулся. Утро начиналось хорошо – я неплохо выспался, создал целительный артефакт и оружие против Злобина, а сегодня вылечу одного и начну борьбу со вторым.

Я поднялся, оделся и спустился в лавку. Отец сидел за своей конторкой, серпая чай, а Степка протирал витрины.

— Доброе утро, — сказал я, заходя в торговый зал. — А где близнецы? Что-то тихо сегодня.

Отец поперхнулся чаем:

— Явился не запылился, еще бы неделю спал…

— Уехали они, Данила, — повернулся ко мне Степка. — Еще вчера вечером, в Петербург их срочной депешей вызвали, смотр там какой-то.

— Ага, смотр, — кивнул отец. — Поехали Лешка да Сережка, чтобы, значит, на смотре выступить… Все лучше, чем тут по кабакам шляться.

Он уставился в свою кружку.

Я же почувствовал, как по телу разливается приятное тепло. Нет, я конечно, ожидал, что они скоро уедут, и ждал этого, потому что соседство с Сергеем сильно напрягало. Но то, что они уедут раньше срока…. Не, этого я не ожидал.

— А чего меня не разбудили? — спросил я, зевнув. — Когда еще их теперь увижу?

— Да собирались, — ответил отец. — Алексей очень хотел попрощаться, но Сергей сказал, что им нужно срочно, дело важное и поезд же уходит вечерний. Так что я дал им денег на дорогу да проводил до экипажа, раз уж так вышло.

Что-то мне в этом всем не понравилось, но я отбросил назойливые мысли. Уехали так уехали, и дело с концом. Больше не надо следить за Сергеем, ловить его, чтобы куда не влез по дурости, беспокоиться… можно было вновь заняться своими делами, развивать лавку.

Вот только вначале антиквара бы от проклятья избавить да со Злобиным разобраться. Я решил сегодня же начать действовать. Хоть голова еще побаливала от применения такого количества темных заклинаний разом, но времени не было: Федор Ильич уже, поди заждался. Я ведь обещал еще вчера прийти.

Быстро позавтракав, я отправился на Сухаревку. Целительный сапфир лежал у меня в кармане штанов.

Я шел, улыбаясь и представляя себе, как избавлю сейчас бедолагу антиквара от проклятия. Сердце-то у него уже покалывало… медлить нельзя.

Вот и лавка показалась. На рынке, несмотря на будний день царило странное оживление. Кругом суетились какие-то мужики, бабы голосили, возле палатки Федора Ильича стояло несколько полицейских – по форме я узнал тайную полицию.

А едва я приблизился, из палатки вынесли самого Федора Ильича - на носилках и… с перекошенным от ужаса лицом.

Ах да, еще совершенно синего и с остекленевшим навсегда взглядом.

Черт! Черт! Черт! Я аж подпрыгнул. Целительный сапфир, оказавшийся невостребованным, подпрыгнул в кармане. Не успел!

Из палатки вслед за носилками вышел Юрий Васильевич Баумгартен. Я бросился к нему.

— Что, блин, случилось? — зашептал я, дергая его за рукав. — Несу камень, чтобы проклятье снять, а он уже ... того… Давно помер?

— Нес да не донес, — хмыкнул Баумгартен, отводя меня в сторону. — Быстрее надо шевелиться, Данила, если знаешь, что человек от магии этой вашей помрет скоро! Вот где ты был два дня? Вы же с Васильцевым позавчера к этому старику ходили! Чего вчера не явился? Может, и спас бы его? — Проспал, — еле слышно произнес я, чувствуя, как уныло и беспомощно звучат эти слова. — Вот, камень делал целительный, — я показал Баумгартену сапфир. — И кинжалом занялся, который у старика взял, чтобы со Злобиным справиться, а магия темная много сил отняла, я ведь не привычный к такому… вот и проспал.

— Ясно, — голос Баумгартена стал мягче. — Ну да ладно, опоздал ты Воронов, что поделать, все мы куда-нибудь да опаздываем… — Его голос стал каким-то грустным. — ты мне лучше вот что скажи? Кинжал этот твой… Справится с сердечным потрошителем?

— Должен, — кивнул я. — Я его проверил, работает. Только вот как его к Злобину применить? Нужно с ним рядом находиться, а мне в его лавку путь заказан – если войду, он мигом заподозрит, что неспроста.

— Придумаем что-нибудь, — деловито кивнул начальник тайной полиции. — Ты мне принеси кинжал этот, и скажи, как с ним обращаться… А мы уж найдем, как его применить.

— Отлично, — обрадовался я. — Только там еще нужно перчатку специальную заговорить, чтобы проклятье на вас не перешло - вот как на этого антиквара, в голые руки брать кинжал нельзя. Но я сделаю быстро и принесу, сегодня же.

— Буду ждать, — сурово кивнул Баумгартен. — Избавишь от душегуба, всем участком спасибо тебе скажем. Ну давай, беги да не забудь явиться, как все закончишь.

— Уже бегу, — я драпанул к дому, только пятки засверкали.

Конечно, мне было жаль бедного Федора Ильича, но мысли быстро сменились на рабочие: как заклясть защитную перчатку, и как лучше объяснить Баумгартену принцип действия кинжала. Решив, что напишу ему слова активации на бумаге, я влетел в дом.

Ворвался в мастерскую, открыл сейф, чтобы достать кинжал и вдруг издал такой вопль, что сидевший за верстаком Степка подпрыгнул.

Сейф был пуст.