Маг - хранитель Слова

Акт первый, разъяснительный

Инкуб-шоу

Когда-то давно здесь был небольшой завод. Что производили? Да кто сейчас вспомнит… Может, табуретки, а может, какую-то деталь для угольного комбайна. Много таких заброшенных зданий оставалось в Донецке. При советской власти здесь вовсю давали продукцию. Не всегда самого лучшего качества, но зато свою, отечественную. Но, неожиданно для себя угодив в капиталистическую эпоху девяностых, местные предприятия начали сдавать позиции, задыхаясь без сырья, не выдерживая конкуренции с дешёвым китайским производством, отдавая часть невеликой прибыли за «крышу» местным бандитам.

Потом они просто закрывались. Что-то было приватизировано, но не ради производства, а ради недвижимости — по большей части из-за земли в черте крупного областного центра. Потом эту недвижимость пытались продать под застройку, сдать в аренду под склады или какие-то новые частные заводики. Например, по сборке пластиковых окон из привозного профиля или изготовление крымских вин в тетрапаках из спирта-ректификата, виноградного сока и вкусовых добавок, идентичных натуральным. Потом и они стремительно схлопывались, убоявшись налоговой инспекции или общества по защите прав потребителей. Директора, не сумевшие отложить денег на банковский счёт, садились на несколько лет в колонию общего режима, а сумевшие — делились нахапанным и уезжали в другую область с новыми документами.

Остовы производственных помещений, лишённые человеческого тепла, торчали по окраинам Донецка, словно немой укор капиталистическому строю. Хозяйственные мужички из соседних посёлков постепенно лишили их стёкол, крепёжных деталей, досок и бруса. Охотники за металлом вначале вырубили кабели — они шли подороже на процветающем рынке вторсырья, а потом уже взялись и за стальные элементы конструкций — уголок, швеллер, двутавр и прочий фигурный профиль. Как говорится, с поганой овцы хоть шерсти клок. А когда овец остригли до блеска, как подбородок пехотного ротмистра в Крымскую кампанию, люди потеряли к бывшим заводам, фабрикам и мастерским всяческий интерес. Даже бомжи не чтили их своим вниманием — неуютно, холодно, в люках теплоцентралей ночевать гораздо комфортнее, да и от основных кормовых баз далеко. Здесь жили только бродячие собаки, нетопыри, голуби и воробьи.

События 2014 года изменило отношение людей к заброшенным строениям. Ополчению Донбасса не хватало сил контролировать всю линию соприкосновения, поэтому диверсионно-разведывательные группы украинских вооружённых формирований проникали в город довольно часто. А где им прятаться? Вот в таких зданиях, от которых остались одни скелеты. После того, как в нескольких корпусах бывших мехмастерских обнаружили схроны — склады патронов, гранат, взрывчатки, обмундирования — ополченцы начали методично проверять остальные. Нашли много чего. Вплоть до миномёта, установленного в тентованный фургончик. Много таких «блуждающих» миномётов ездило в первые годы войны по Донецку и окрестностям.

Но и маги-хранители Донецка не сидели, сложа руки.

Во-первых, развалины привлекают всякую нечисть — это широко известно и прописано во всех учебниках по волшебству и практической магии. Например, вампиры-звери. Кто это? Да просто инициированные без соблюдения должных обрядов и правил. Они не становятся полноценными «братьями крови», о которых принято снимать кино и писать романтические книги-фэнтези. Никакого лоска, утончённости, тяги к глубоким тайным знаниям. Никакого благородства, даже внешнего, витринного. Из всех чувств остаётся только голод, который гонит «зверей» на еженощную охоту. Если высшие вампиры редко убивают жертву, довольствуясь небольшим количеством крови, то «звери» пощады не знают — выпивают досуха. А потом часть мертвецов встают, превращаясь в таких же «зверей». Их боялись и не любили даже сами кровные братья, а что уж говорить о магах-хранителях? Кроме того, в заброшенных постройках устраивали лёжки оборотни, собирались для чёрных обрядов ведьмы и всяческие сатанисты.

Во-вторых, украинские чародеи, которые не оставляли попыток расправиться с магами-хранителями, любили использовать старые, никому не нужные здания для порталов, дабы запускать в Донецк всяких демонов, духов и прочую астральную гадость. Конечно, для призыва демона высшего порядка, способного в одиночку раскидать по запчастям танковую роту, необходим круг, гексаграмма или хотя бы пентаграмма, начертанная кровью, жертвоприношения и колоссальная затрата магической энергии. А вот всякая мелочь — импы, бесы, бесенята, люцифобы, суккубы, инкубы, полтергейсты, дальрамы, черти всяческих видов — могла проникать через простой портал, открыть который было по силам даже магу третьей категории. Лишь бы нашлось укромное место. А вот чтобы загнать их обратно приходилось потрудиться. Демоны низших порядков тем и отличаются от высших, что не идут в лобовую атаку, а разбредаются по местности или, что ещё опаснее, по городской застройке. Гадят потом исподтишка. Забиваются в коммуникации, выводят из строя трансформаторы и холодильные установки, обрывают провода, выкручивают свечи зажигания и портят тормоза. Проникают в квартиры и делают жизнь людей невыносимой. Чтобы их отыскать, выковырять из укрытий и уничтожить, приходится затрачивать усилия, соизмеримые с упокоением поднятого некромантом кладбища.

Маги-хранители по сигналам, поступающим с мест, выезжали на объект командами по несколько человек. За без малого восемь лет сработались. Только людей, обладающих достаточными способностями и соответствующими навыками катастрофически не хватало.

Зелёный «бусик» притормозил у обочины метров за двести до того места, где улица Баумана пересекает донецкую объездную автодорогу.

— Грач — птица терпеливая, — усмехнулся Вальдемар Карлович Вайс, открывая дверь и спрыгивая на пожухлую, уже прихваченную первыми морозами, траву.

— А гриф — весенняя, — в тон ему отозвался водитель чуда техники, произведённого в конце двадцатого века.

— И только мы — зимородки. Носимся по окраинам в дождь и в снег.

Вайс хлёстким ударом трости сбил верхушку с высокого бурого репейника. Сейчас он возглавлял Совет магов-хранителей Донецка, хотя имел всего лишь вторую категорию. Но после знаменитой битвы за Братскую школу опытных волшебников осталось мало, молодые ещё не обтёрлись настолько, чтобы поручать им какие-то самостоятельные рейды, приходилось справляться силами оставшихся «старичков».

Высокий и худощавый, в очках с золотой оправой и седоватой эспаньолкой, Вайс походил больше на идальго из захудалого рода, чем на горного инженера, известного специалиста по бурению разведочных скважин на твёрдые полезные ископаемые. В Донецке он жил долго. Пережил пять генсеков ЦК КПСС, видел четырёх президентов Украины. И ещё двух исключительно заочно, поскольку с лета 2014-го стал невыездным по причине глубоких расхождений с киевскими магами о векторе развития Донбасса. Любил по этому поводу цитировать Киплинга: «Oh, East is East, and West is West, and never the twain shall meet, till Earth and Sky stand presently at God's great Judgment Sea…»[1]

Последние несколько лет жизни Вальдемара Карловича вполне можно было засчитывать каждый за три, а то и за пять. Как говорится, ни отдыху, ни сроку. Чтобы донецкому обывателю жилось спокойно, ему приходилось спать по два-три часа в сутки.

Следом за Вайсом из «бусика» выпрыгнули ещё двое. Начинающие, но сильные маги.

Игорь Волосатый… Причём, Волосатый это настоящая фамилия, не позывной. Игорь Волосатый, до войны руководивший крупным рекламным агентством, открыл в себе магические способности лет шесть назад. С тех пор старательно учился, осваивая всё новые и новые горизонты возможностей, и в 2020-м прошёл квалификационное испытание на третью категорию. Ходил в камуфляжной форме и с охотничьим ножом на поясе.

За ним, радостно улыбаясь и с хрустом потягиваясь, появился Вано Нугзарович Могулия. Несмотря на фамилию, жизнерадостный грузин, когда видел цель, не замечал препятствий. Магической силой он обладал неимоверной. Даже хотелось не силой называть, а силищей, хотя такого термина обычно не использовали. Вальдемар повстречал его на каком-то из городских культурных мероприятий, где Вано Нугзарович с упорством, достойным лучшего применения, громко читал стихи собственного сочинения. Рассмотрев истинным зрением ауру двух сердец Воздуха, пылающих в груди поэта, Вайс подавил первоначальное желание испепелить на месте любителя отглагольных рифм и завязал с ним беседу. Активный и неутомимый грузин стал ценным приобретением для общества магов-хранителей, которое сильно обескровили сражения 2014 года. К большому сожалению Вальдемара Карловича, Вано наотрез отказывался чему-либо учиться у более опытных товарищей. Утверждал, что умеет всё, что ему надо, а если не умеет, так оно и не надо. Но пользу приносил огромную. Казалось, Нугзарович поспевал везде, оказываясь в один день в нескольких местах, проявлял бесстрашие и полное презрение к опасностям, за что уже заработал от различных магических служб России несколько медалей, которые носил, не снимая, на чёрном жилете от костюма-тройки.

Последним многострадальное транспортное средство покинул, кряхтя и жалуясь на больные колени, профессор Исаев — маг-хранитель первой категории, непревзойдённый мастер Стихии Воды, известный учёный в области когнитивной лингвистики и заведующий кафедрой русского языка местного классического университета. В сражении с игвами, прорвавшимися из Друккарга, которое вошло в магическую историю Донецка как битва за Братскую Школу, он едва не выжег себя изнутри, отдав Силу до последней капли, очень долго лежал в коме и до сих пор полностью не восстановил здоровье. Но оставаться в стороне, когда товарищи выходят в рейды едва ли не каждый день, не мог и требовал от Вайса оповещать его о каждом случае прорыва в город чужеземных колдунов или нечисти. Вальдемар старался щадить друга, но, скрепя сердце, шёл на поводу.

Краткую диспозицию он разъяснил коллегам-магам ещё в «бусике». Магическая сторожевая сеть, раскинутая над Донецком, зафиксировала всплеск активности в заброшенной промзоне Будённовского района. Местоположение аномалии удалось вычислить с точностью до десяти метров и теперь стало ясно, что работать придётся в саморазрушающемся от непогоды здании. Сканирование ауры местности не позволяет наверняка определить, с чем именно придётся столкнуться, но приблизительно можно было сказать — нечисть не слишком высокого уровня, но в больших количествах. Скорее всего, полсотни импов или козлоногих чертенят. Тут главное не позволить им вырваться и разбежаться по окрестностям. Закошмарят весь район, да и времени, чтобы вылавливать их поодиночке, потребуется слишком много.

— Итак, — напомнил Вайс, оглядывая своё невеликое воинство. — Работаем привычную схему. Профессор ставит купол и поддерживает его непроницаемость до конца операции. Мы идём внутрь и зачищаем. Аккуратно, но надёжно. Стас ведёт наблюдение за периметром.

Бородатый водитель «бусика» усмехнулся, поправил шапку-кубанку и вытащил из-за сидения двухствольный дробовик. В правом стволе обычная дробь «нулёвка», в левом — патрон, начинённый мелко нарубленной серебряной проволокой. Стас тоже был потенциальным магом и довольно сильным, но из каких-то собственных соображений на этапе обучения отказался от использования Силы и помогал Совету, как обычный человек, став незаменимым водителем для опасных выездов на местность. Прекрасно знал город, мог вести автомобиль хоть с закрытыми глазами и управлялся с любым видом огнестрельного и холодного оружия на уровне «грандмастер».

— Слава, ты готов?

— Сейчас инструмент подстрою, — отозвался профессор, возясь с видавшей виды гитарой. Лучше всего ему удавалась магия, которая сопровождалась песнями в авторском исполнении. — Совсем немного осталось.

— Слушай, зачем молчал? — воскликнул Могулия, обладающий абсолютным музыкальным слухом. — Ещё в машине дал бы гитару, я тебе за пять секунд настроил бы!

— Да ничего… — Профессор подкрутил последний колок. — Мы же не опаздываем никуда?

Он провёл пальцем по струнам. Для истинного зрения Вайса, оба энергетических сердца Исаева разгорелись ярким и ровным синим пламенем. Ослепительно сияли оба «воздушных» сердца грузина, ровным тёмно-багровым светились Сердца Земли Игоря.

Заклинатель дождя запел. Вначале негромко, но постепенно голос его набирал силу:

— Мой дождь идёт над городом моим,

над Крытым рынком, над ночным бульваром,

Над площадью… Моим влюблённым парам

Не страшен Рим, как и не страшен Крым.

Судьба моя туманна и страшна,

Сто лет прожив в насочинённых книгах,

Я жизнь служил, барахтаясь в интригах,

Но это, право, не моя вина.[2]

Повинуясь его словам течи, затянувшие декабрьское небо плотным покрывалом, заволновались, зашевелились. Из них, словно из гигантских серых амёб, начали вытягиваться ложноножки. Потом тучи закружились в хороводе, осью которого стало заброшенное здание бывшего завода…

— А дождь идёт, смывая все следы,

Стучась в окно, как путник запоздалый,

Сегодня ночь в своих делах усталых

Забылась в обрамленьи суеты,

Не зная ничего о том, что днём

Горел мой город медленной свечой,

горел мой рынок и мои проспекты,

мой город, измождённый и раздетый,

Горел, горел свечой за упокой.

И хлынул ливень. Не осенний обложной дождь, который может идти неделями, а настоящий летний. Хлёстко и упруго били струи, сформировав над постройкой и прилегающим хоздвором с остатками строительного мусора плотный мерцающий купол, через который не прорваться ни одному порождению Тьмы.

— А я лежу, не глядя в потолок,

Считаю протяжённые минуты…

Горит мой город, дождь идёт, как будто

Свеча горит, и это видит Бог.

Финальный аккорд закрепил магию. Теперь очистительный дождь мог существовать без подпитки Силой извне.

Вайс поправил широкополую шляпу-борсалино, кивнул, сосредоточился и ударил воздух перед собой пустой ладонью.

Железные двери, покрытые облупившимся суриком, с грохотом сорвались с заржавевших петель и улетели внутрь здания. Следом за ними маг запустил шар-светлячок, перехватил поудобнее трость, которая в его руках становилась смертоносным оружием, и шагнул через порог. Игорь и Вано последовали за командиром. Исаев остался наблюдать за объектом и пресекать попытки прорыва.

Внутри, как и предполагалось по результатам сканирования магического поля, кишмя кишели мелкие бесы. Полсотни, не меньше. Некрупные, размером с бабуина, если его поставить на задние лапы. Часть косматые — жёсткая, как сапожная щётка, чёрная шерсть торчала в разные стороны. Другие голые — лиловая кожа маслянисто поблёскивала. Сильные пальцы с когтями позволяли им взбираться по отвесной стене, цепляясь за малейшие неровности. Головы некоторых украшали козлиные рожки — от коротких, в пару сантиметров, до полуметровых, изогнутых и острых. Но главное, что сразу бросалось в глаза — первичные половые признаки. Бесы, прыгая, бегая, раскачиваясь на торчащей из стен арматуре, размахивали гипертрофированными гениталиями, которые, по законам физики, должны были в большинстве случаев перевешивать их самих. Инкубы… Как говорится, к бабке не ходи.

— Это хорошо, Карлович, что ты женщин наших в рейд не взял… — ошеломлённо пробормотал Могулия.

— Это случайно, — ответил Вайс, собирая между ладонями частицы огня. — Но случайностей, как известно, не бывает.

— Инкубы… А что ж они страшные такие? — удивился Игорь.

В самом деле, бесы не отличались красотой и элегантностью. Плоские носы, маленькие глазки, жёлтые клыки, выглядывающие между толстыми чёрными губами.

— Это потому, что ты видишь их истинным зрением. Для жертв это всё высокие голубоглазые блондины с развитой мускулатурой, — хмыкнул Вайс. — Нам до них далеко, — и скомандовал: — Начали!

Они ударили одновременно.

Вальдемар серией точных файерболлов.

Вано плетью-семихвосткой из тугих струй воздуха.

Игорь веером острых, как бритва осколков обсидиана.

От визга инкубов резкой болью отозвались барабанные перепонки, сдавило виски.

Во все стоны брызнула зелёная кровь. Ядовитая. Её капли прожигали бетон и листовое железо. Полетели клочья шерсти и ошмётки шкуры. Запахло палёным. Нутро завода заволокло едким, режущим глаза дымом.

Демоны и не собирались сдаваться. Даже порождения Тьмы цепляются за то жалкое подобие жизни, которым награждает их противоестественная бесовская природа. Некоторые, правда, кинулись наутёк через лишённые стёкол оконные проёмы. Отчаянно заорали — магический дождь Исаева не просто обжигал их сильнее азотной кислоты. Он растворял без остатка, как царская водка расправляется с золотом. Но большинство всё же попытались контратаковать.

Ещё один залп каменных осколков и файерболлов проредил бесовские ряды, а воздушная плеть смела тех, кто прыгал с потолка и стен. После маги схватились с инкубами врукопашную.

Тонкие усики огня и земли, запущенные Вальдемаром Вайсом в трость, придали ей прочность самой лучшей стали. Да что там стали! Самого лучшего сверхтвёрдого и сверхпрочного сплава, какой ещё не изобрели учёные-материаловеды. Она с лёгкостью ломала хребты и рёбра, протыкала насквозь, раскалывала черепа. Бесы смертны. Хотя немного иначе, чем люди. Теряя материальную оболочку, они растворяются во Тьме, но могут потом возродиться, чтобы пакостить снова. Правда, процесс этот длительный и энергозатратный, так на то и расчёт, чтобы те колдуны, которые призвали их в нашу реальность, порядком помучились, если вздумают повторить фокус. Игорь Волосатый подхватил лежащий под ногами обрезок арматуры. Повинуясь его магии, ржавая железяка обросла кусочками бетона, превращаясь в увесистую палицу. Неунывающий грузин не стал придумывать ничего особенного, просто укоротил воздушную плеть до длины казачьей нагайки.

Ожесточённая схватка длилась не больше десятка секунд. Маги рубили, кололи, дробили черепа и кости, хлестали плетью наотмашь. Бесы отбивались с упорством загнанных в угол крыс. Пытались достать врага когтями, клыками, острыми рогами, хвостами — каждый с шипом-крюком на конце.

Несмотря на отточенные навыки и опыт десятков подобных драк, Вайс с соратниками попятились, но в этот миг над их головами ударили тонкие, кинжально-острые струи воды. На долю мгновения обернувшись, Вальдемар увидел стоящего в дверном проёме Исаева. Профессор забросил гитару за спину, будто винтовку и вытянул вперёд руки. С его ладоней и била смертельная для демонов вода.

Появление четвёртого мага стало переломным этапом в сражении. Инкубы дрогнули и кинулись врассыпную, более заботясь о спасении, нежели о сопротивлении. И совершенно напрасно. Скрыться не удавалось. Огонь, Земля, Воздух и Вода — чистые и незамутнённые тьмой стихии — настигали везде. Бесы метались, пытаясь увернуться от смертельной для них магии. Смрадный дым клубами плыл в воздухе, заставляя глаза слезиться, а носы чихать.

— Смотри! Уходят! — Игорь указал палицей на металлический шкаф, в котором когда-то хранили инструмент или спецовки. — Там портал!

Только мощные анкера, крепившие шкаф к стене, не позволили мародёрам, хозяйничавшим здесь тридцать лет, сдать его на металлолом. Одну створку двойной двери намертво заклинило от ржавчины или от удара. И за право протиснуться во вторую билась дюжина инкубов. Каждая злобная и безмозглая тварь хотела быть первой, поэтому они только мешали друг другу, хотя, соблюдая очерёдность, могли бы спокойно уйти, пользуясь всеобщей неразберихой и задымлённостью помещения.

Это уже был не бой, а избиение. Расправа. В считанные мгновения толкающиеся, визжащие, карабкающиеся друг на друга инкубы были перебиты. И лишь один, самый крупный, сильный, матёрый, с гигантским, волочащимся по полу «мужским достоинством» нырнул в шкаф.

— Там точно портал, — заметил подошедший поближе Исаев.

— Да больше негде ему быть, — согласился Вайс.

— Карлович! — вызвался Могулия. — Дай, я его закрою.

Вальдемар покачал головой:

— Нет. Извини, дорогой Вано, но нет.

— Почему это?

— Потому что для закрытия портала выучка и дисциплина важнее, чем задор и лихость. Я понятно объяснил?

— Понятно… — насупился грузин. — Как бить гадов, так я нужен, а…

— А как портал закрывать, так мы с профессором пойдём! — отрезал Вайс. — Это приказ. Приказы не обсуждаются. Ясно? Со мной идёт маг первой категории Исаев. А вам, братцы, спасибо за славный бой. Выходите к Стасу. Отдохните пока. Заодно проведите досмотр периметра. Бережёного Бог бережёт. Вопросы есть?

— Никак нет! — расправил плечи Игорь Волосатый.

— Никак нет, — с недовольным видом пробормотал Могулия.

— Выполнять!

— Есть!

Маг Земли и маг Воздуха развернулись к выходу.

— Погодите! — окликнул их Исаев. — Гитару заберите — тут она только мешать будет. Ну, что, Вальдемар? Пойдём.

Он резким рывком потянул на себя дверь железного шкафа.

[1] О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень Суд... (пер. с англ. Е.Полонской)

[2] Все поэтические вставки в романе, кроме особо оговоренных, написаны Вячеславом Теркуловым.

Акт второй, загадочный

Камень и книга

Судя по паутине на потолке и побелевшим потёкам на стенах, лаз этот проделали довольно давно. Не пять и не десять лет назад, а гораздо раньше. Зачем? Этим вопросом Вайс задался сразу, как только из железного ящика внутри заброшенного цеха спрыгнул в неглубокую яму и подал руку профессору, который из-за артрита не мог спуститься самостоятельно.

— Извини, — сказал он, оглядывая круглую дыру, ведущую в темноту. — Не знал, что потребуется акробатика.

— Я как-то на эскалатор не рассчитывал… — ответил Исаев. — Пойдём, что ли?

И они пошли, если это можно так назвать. Взрослому человеку нормального роста приходилось сгибаться вдвое, чтобы продвигаться по лазу, проделанному для невысоких инкубов. Низкий потолок внушал надежду, что неизвестные колдуны, запустившие в Донецк бесов, сами не собирались пользоваться этим путём.

Вайс освещал путь маленьким шариком-светлячком. Трость, наполненную магией, он держал перед собой, как заправский дуэлянт шпагу. Шедший сзади Исаев сканировал проход на предмет ловушек. Чародейство чародейством, но здесь могли запросто установить растяжку с гранатой. Дёрнул за верёвочку — собирай кишки по стенам.

В воздухе висел запах убегавшего инкуба. Вайс даже почувствовал себя охотничьим псом, идущим по следу. В обычный для всех бесов смрад жжёной серы примешивался терпкий запах мускуса и каких-то других феромонов. К счастью, на мужчин он не действовал, а вот магичек-женщин отпускать на самостоятельную охоту за инкубами было бы крайне опасно.

Узкий лаз то шёл полого, то вдруг круто загибался вниз так, что приходилось соскальзывать, как с детской горки. Всё равно перепачканную одежду нужно будет либо выбрасывать, либо чистить при помощи магии. Ни обычная стирка, ни даже химчистка тут уже не помогут.

— Следуй за белым кроликом! — воскликнул в сердцах профессор. — Почувствуй себя Алисой!

Маги-хранители ожидали, что нора выведет их в старые горные выработки какой-нибудь шахты, добывавшей уголь лет сто назад. Когда ещё хватало запасов на небольших глубинах, с поверхности проходили наклонные стволы, по которым вагонетки поднимали лошади. Но лаз изгибался, словно кишечник змея Ёрмунганда, и никак не хотел заканчиваться. Плотная палеогеновая глина (Вайс, будучи горным инженером, подсознательно примечал такие подробности) сменилась породами, обычными для карбоновой толщи Донбасса — выветрелый песчаник, а потом и алевролит. Здесь путь лопатой не прокопаешь, но на стенах не оставалось и отметин от кайла или зубила. Значит, постарались сверхъестественные силы.

На несколько мгновений ощутимо похолодало. Будто открыли дверь из жарко натопленной избы на мороз.

Вайс оглянулся, чтобы посмотреть на реакцию спутника.

— Ты тоже это почувствовал? — хмурился Исаев, настороженно оглядываясь.

— Значит, не ошибся. Похоже, мы переместились в другую брамфатуру.

— Похоже.

Вальдемар постукал тростью по стенкам.

— А кажется, будто ничего не изменилось.

— Нам часто так кажется. Ты чего хотел?

— Ну, не знаю… Может быть, оказаться в хрустальном гроте. Хотя, если честно, не хотел.

— Я тоже, — грустно улыбнулся профессор. — В той норе, во тьме печальной, грот качается хрустальный… Пойдём дальше или возвращаемся?

— Не хочу тебя расстраивать… — Вайс опустился на одно колено. — Но точки сопряжения многовекторны. Мы можем не попасть обратно.

— Но куда-то всё равно должны попасть?

— Конечно. Ибо в ничего из чего-то не приходят. Миры множественны, но вещественны. Не бывает не мира-пустоты, не мира-вакуума.

— Тогда нужно идти вперёд, а то у меня колени болят стоять на одном месте. А по дороге я расскажу тебе свою теорию миров.

— Да ты мне её уже добрый десяток раз рассказывал, — усмехнулся Вайс, поднимаясь. — Пойдём! Нас ждут великие дела!

Они двинулись дальше. Шагов через сто серый цвет горной породы по сторонам сменился на розовый с вкраплениями-блёстками.

— Это что было? — не оглядываясь, спросил Вальдемар. — Твоя работа?

— Моя, — в голосе Исаева звучали нотки самодовольства. — Мир таков, каким мы его описываем словами. Слово первично, материя вторична.

— Неогегельянством попахивает…

— Копай глубже.

— В начале было Слово?

— Именно так. Но не просто Слово, а Логос. Логос можно переводить, как «слово», «высказывание», но и как «понятие», «смысл». Древние не разделяли слово и смысл, а уж древние знали толк в магии.

— Вполне допускаю. Я бы много отдал за то, чтобы изучить первоисточники эллинской магии или, скажем, шумерской.

— Ответы нужно искать в эпосе. Древние — те ещё хитрецы. Саму суть тайного знания они не записывали. Устно передавали.

— При помощи логоса.

— Вот именно.

— Ну, допустим, слово всё определяет… — продолжал рассуждать Вайс. — Тогда почему описал наш коридор словом ты, а я тоже его вижу?

— Потому что я так захотел.

— А ты опасен, профессор.

— Очень опасен. Но для врагов.

— А почему бы тебе не описать словом, то есть логосом, что у ВСУ[1] все автоматы картонные, а пушки из папье-маше?

— Я-то опишу… Но несколько миллионов человек ежедневно описывают оружие своим логосом, как смертоносное и вполне реальное. Мир словесен, но словесный мир воплощаем в материальность. Плетью обуха не перешибёшь.

Свернув за очередной поворот, они оказались в высоком коридоре со сводчатым потолком. Вайс, хитро прищурившись, подкрутил ус.

— Твоя работа? — спросил профессор.

— Моя, — самодовольно ответил Вальдемар. — Тоже кой-чего умеем.

— Главное, не переусердствуй, а то будет, как в твоих книжках.

— Как в моих книжках, сам не хочу, — передёрнулся Вайс, автор бестселлера «Последний вампир Ойкумены» и трилогии «Эльфы приходят в полночь». — Мы там не выживем даже с нашими навыками.

— Что же ты книги такие ужасные придумываешь?

— Читатель хочет, чтобы ему щекотали нервы. Читатель вправе за свои деньги получить желаемое… — Вайс, только что беспечно болтавший, насторожился. — Внимание!

Но Исаев и сам уже почувствовал присутствие беса.

Ход заканчивался в обширной пещере, покрытой частоколом сталагмитов, к которым тянулись с высокого, теряющегося в темноте потолка сталактиты.

Светлячок не справлялся с мраком и Вайсу пришлось его усилить.

Словно искристый снег под луной засияли кристаллики кальцита, усеивающие натёки. Бриллиантами вспыхнули капельки воды.

Инкуб стоял на четвереньках и затравленно озирался. По всей видимости, второго выхода из пещеры не было, и он это знал. Крупный бес. Косматый, с жёсткой чёрной гривой и рогами, как у горного козла.

— Я теперь понимаю, откуда берёт начало частушка «Шёл я лесом, видел беса…» — это всё о нём, — негромко проговорил Исаев.

— Зависть — плохое чувство, — усмехнулся Вайс, собирая корпускулы огня в ладони.

— Или вот — «Мимо тёщиного дома…»

Почуяв магию, инкуб встал на дыбы, распространяя терпкий аромат мускуса.

Файерболл, запущенный Вальдемаром, ударил демона в грудину и прошёл насквозь, прожигая плоть. Тело инкуба содрогнулось. Он осел на камень, истаяв, словно снеговик пол лучами весеннего солнца.

— Вот и всё… — Вайс поправил шляпу. — Пора выбираться.

— А мне кажется, что не всё, — возразил Исаев. — Кто-то его прислал. Кто-то подготовил этот путь, который для демона оказался ловушкой. Думаешь, просто так? Без подвоха?

— Думаю, с подвохом. И главный подвох нас ждёт в точке сопряжения, когда будем возвращаться.

— Это тоже. Но я хотел бы осмотреть пещеру.

Вайс пожал плечами:

— Воля твоя, но только осторожно.

— Я всегда работаю осторожно.

— Да? Я бы тебе напомнил, но не буду. Лучше подстрахую.

Маг Воды, и в самом деле, не лез на рожон. Он очень аккуратно раскинул магическую сеть, просканировав всё пространство пещеры. Прислушался, пытаясь идентифицировать обнаруженные возмущения поля. Вальдемар не вмешивался, но внимательно следил за окружающим магическим фоном. Если их сюда заманили на живца, то есть инкуба, то неизвестному врагу самое время нанести удар. Но всё было спокойно.

— Что у тебя, профессор? Есть результат?

— Есть, — кивнул Исаев. — Там!

Он решительно зашагал вперёд, не отпуская магию.

«Молодец, — подумал Вайс. — Всегда бы так…»

Метрах в шести-семи позади тушки уничтоженного демона лес сталагмитов расступался, образуя подобие поляны, посреди которой стоял чёрный куб из отшлифованного лабрадорита. Такая себе Кааба, только маленькая. Детёныш Каабы. На гладкой поверхности лежала книга.

На первый взгляд книга не представляла ничего странного, удивительного и, тем более, опасного. Небольшая, в современном мире такой формат называют А5. Толщиной в один палец или сантиметра полтора. Кожаный переплёт с тиснённым орнаментом и надписями на непонятном языке. Судя по расположению символов, имя автора и название самого фолианта.

Исавев уже протянул было руку, когда Вальдемар схватил его за плечо.

— Стой!

— Что ты нервничаешь? — улыбаясь, обернулся профессор. — Я проверил — там нет никакой магии. Чисто.

— Магии, может, и нет, — сурово ответил Вайс. — А взрывное устройство не хотел? Знаешь, сколько у нас такого в четырнадцатом-пятнадцатом раскидывали? Лежит на газоне бумажник. Ты его «хвать!», а там мина. Маленькая такая, малюсенькая, но пальцы оторвёт. А если невезучий, так и руку по локоть.

— Ну, ты скажешь тоже… — Исаев покачал головой, но, тем не менее, отступил на шаг. — Кто бы тут мину поставил? Инкуб?

— Тот, кто запустил стаю инкубов в наш мир. Тот, кто создал эту пещеру. Тот, кто установил здесь камень и положил на него книгу.

Профессор помолчал несколько секунд.

— Хорошо. Убедил. Что будем делать? Сапёров вызывать?

— Не надо сапёров, — усмехнулся Вайс. — Я сам себе сапёр. Просто постой немного в стороне. Я проверю всё по полной программе. Кстати, книгу тоже.

— Я проверял!

— Бывают книги безопасные снаружи, но едва их откроешь, такое инферно прорывается — мама, не горюй! Это тоже надо учитывать.

— Не видел я таких книг.

— Я тоже. Но серьёзные люди писали, что может быть такое.

— Знаю я твоих серьёзных людей — все фантасты.

— А что делать, если в нашем мире не придумали ещё лучшей легенды для мага-хранителя, чем писатель-фантаст? И не важно о чём он пишет — о ночном смотрящем или о многоруком боге. Писатели — чудаки, им многое прощается.

— Тебе виднее.

— Вот поэтому стань в сторонку и подожди…

Исаев не возражал. Отошёл и прислонился к одному из сталагмитов.

Вайс осторожно, будто находился в логове гигантских скорпионов, приблизился к кубу. Взмахнул тростью, рисуя в воздухе руну «манназ». Линии вспыхнули алым огнём и растаяли. Маг закрыл глаза и негромко запел баз слов, не разжимая стиснутых губ. Ни слухом, ни голосом он отродясь не обладал, но здесь это не имело решающего значения. Тоскливая и заунывная мелодия включала в себя две-три ноты, чередующиеся произвольным образом. На эстраде никого не удивишь, но для заклинания подходило идеально.

Воздух сгустился над чёрным камнем и над книгой, словно линза. Сейчас Вайс уподобился Шерлоку Холмсу, который при помощи лупы отыскивает следы преступления.

Пение стало громче.

Пещера замерцала, будто мираж в пустыне. Несколько мгновений и сталактиты со сталагмитами превратились в мраморные колонны, расставленные концентрическими кругами на мозаичном полу. Ещё мерцание… И вот уже маг-хранитель стоит посреди светлого кабинета с дубовой мебелью и панелями под орех. Лучи солнца пробиваются сквозь плотные шторы.

Исаев моргнул несколько раз, пытаясь истинным зрением разглядеть — в чём же подвох, когда реальность сменилась иллюзией или же всё произошло с точностью до наоборот? Безуспешно. Даже у него, мага первой категории, ничего не получилось.

А Вайс продолжал петь.

Кабинет сменился дольменом из угрюмых поставленных стоймя валунов, пятнистых от мха и лишайника. Следом за ним появился угрюмый каземат с кирпичными стенами, мокрыми от сбегающих ручейков воды, и ржавыми кандалами, на которых повис скелет с пробитым черепом.

Реальность плыла.

Неизменными оставались только чёрный камень и книга.

Сколько времени продолжалось чародейство? Трудно сказать. Может несколько минут, а может, час.

Наконец Вальдемар глубоко вздохнул и убрал линзу, сделанную из воздуха.

Двумя короткими взмахами трости снова начертал символ, но на этот раз кириллический — букву «хѣръ».

— И что скажешь? — с долей ехидства поинтересовался Исаев.

— Это просто книга, — развёл руками Вайс.

— Иногда книга — это просто книга… Зигмунд Фрейд. Теперь посмотреть можно?

— Смотри… — Вальдемар будничным жестом поднял с чёрного камня книгу и протянул её другу.

Исаев, не открывая, оглядел томик со всех сторон.

— Качественная работа. Тонкая кожа, на сафьян похоже.

— Надпись прочитать можешь? Что за письменность?

— Пока не могу, — покачал головой профессор. — Могу только сказать, что письменность явно не иероглифическая. С высокой вероятностью фонетическая. — Он ещё раз внимательно оглядел обложку. Даже не слоговая, вряд ли существуют такие длинные слова. Хотя… Если вспомнить «превысокомногорассмотрительствующий»…

— Однако.

— Но я надеюсь, — Исаев раскрыл книгу. — Надеюсь, никто так поэтический сборник не назовёт.

— Поэтический? — нахмурился Вайс.

— Сам смотри.

Вальдемар Карлович стихи любил. Но стихи хорошие, как, например, у профессора Исаева или у магички первой категории Ники Плаксиной, которая, к сожалению, в последние годы большую часть времени проводила в российских советах магов-хранителей, став своеобразным эмиссаром чародейского сообщества Донбасса. Но он не любил стихи, написанные без соблюдения ритма и размера, наполненные банальными или же отглагольными рифмами, какие любили производить на свет, скажем, адепты потомственной ведьмы Божены Голенко, которой удалось собрать вокруг себя цвет донецкой графомании. По той же самой причине он не любил и стихи могучего грузина Вано Могулия, хотя и уважал его как душевного человека и отважного мага-хранителя. От слабых или, попросту говоря, бездарных стихов Вальдемар Вайс испытывал едва ли не физическую боль.

Так было не всегда. До начала «Русской весны» в Донбассе он мог просто наслаждаться стихами любимых поэтов и ни о чём не переживать. К несчастью, судьба жестоко с ним обошлась — в 2014-м году Вайсу пришлось стать заместителем председателя Правления Союза писателей Донецкой Народной Республики. Вот тогда-то он и получил культурный шок. Десятки дончан, макеевчан, горловчан и жителей прочих городов ДНР вдруг решили, что они умеют писать стихи. И понеслось! Вальдемару несли распечатки и рукописи, сборники стихов, отпечатанные типографским способом и снабжённые автографами, ловили за пуговицу просто на улице и начинали читать стихи вслух. Самые жестокосердные из стихотворцев звонили по телефону, номер которого непонятно каким образом узнавали у других, и начинали декламацию тогда, когда меньше всего ожидаешь подвоха — поздним вечером или ранним утром.

Вначале, по доброте душевной, Вайс не мог отказать и слушал, слушал, слушал… Когда пришло понимание — ещё немного и рассудок не выдержит, маг-хранитель стал жёстким и даже жестоким по отношению к поэтам. Нескольких огрел тростью, двоим поджёг шнурки в самый разгар устного исполнения стихов, один раз развеял в прах солидную пачку исписанных неровным почерком листов пожелтевшей от времени бумаги. Теперь связываться с ним опасались не только стихотворцы, которые полагали неприличным название книги «Введение в поэтику», но и те, у кого получались вполне достойные стихи. Возможно, кто-то об этом сожалел бы, но не Вальдемар Карлович Вайс, изнурённый поэтами и поэзией.

— Ты уверен, что там стихи? — переспросил он, на торопясь принимать книгу из рук Исаева.

— Не бойся, — улыбнулся профессор. — Не укусят. Стихи на неизвестном языке никто не сможет прочитать вслух.

Вайс недоверчиво открыл книгу. Восемь долгих лет работы в Союзе писателей ДНР приучили его ожидать подвоха всегда и везде.

Да, следовало признать, это были стихи. Прозу обычно записывают по-другому. Короткие строчки, составленные в «столбик» не спутать ни с чем. Хороши они или плохи, не понять.

— Я думаю, это фонетическая письменность, — сказал Исаев. — В самом трудном случае — консонантная.

— Это что за зверь? — удивился Вайс, который уже успокоился и взял себя в руки.

— Это когда на бумаге записывают только согласные звуки, — охотно пояснил профессор. — Такие виды письменности ещё называют «абджадами» по названию алфавита в арабском языке.

— Не знал, что у арабов нет букв для гласных звуков.

— Сейчас уже частично есть, как и в иврите. А когда-то не было вовсе. Как в финикийской письменности.

— Надеюсь, это писали не финикийцы.

— Я не слышал о финикийских поэтах. Да и буквы не похожи. Пожалуй, они ближе к готическому курсиву или курренту. Но есть что-то и от унциала. Я бы даже сказал, к унциалу Меровингов. Это…

— Я знаю, что такое унциальное письмо. Это, грубо говоря, когда все буквы одного размера и не выходят за пределы строки ни вверх, ни вниз.

— Поразительно! Откуда?

— В закоулках моей памяти таится много такого, что кажется на первый взгляд совершенно бесполезным. Ты сумеешь расшифровать записи?

— Не знаю. А ты думаешь, надо?

Вайс пожал плечами:

— Не зря же она нам попалась на пути? Или кто-то подбросил… Зачем? С какой целью? Ответить на эти вопросы мы сможем, только поняв, что в ней написано. Согласен?

— Согласен… Займусь на досуге и учеников подключу.

— Главное, помни — изучать эту книгу может быть опасно. Будь осторожен.

— Постараюсь, — кивнул Исаев, но что-то подсказывало Вальдемару, что его друг лукавит. Осторожным он не бывал никогда, если речь заходила об изучении чего-то нового и неизведанного. — Честное профессорское.

— Верю! — Вайс захлопнул книгу и засунул её за брючный ремень сзади. Из-под пальто не видно, да и движениям не мешает. — Пора возвращаться.

Не забывая о пройденной точке сопряжения, они двигались очень осторожно. Обычным порядком. Впереди Вальдемар Карлович с тростью и боевыми заклинаниями наготове, позади него Святослав Аланович с поисковой магией, призванной обнаружить противника и упредить его удар.

На этот раз проход внешне сохранялся неизменным. Горная выработка с деревянной венцовой крепью. Кому он так представлялся? Скорее всего, Вайсу. И ведь не возразишь… С крепью любой тоннель в земной толще кажется безопаснее, нежели без оной.

Холод, впившийся на несколько мгновений не только в тела, но и в души, они ощутили одновременно. Переглянулись. Нужно быть готовыми к любой неожиданности. Точки сопряжения — штуки непредсказуемые. Может вернуть в привычный мир, а может закинуть в такую брамфатуру, что даже опытный маг погибнет, не успев досчитать до пяти.

Вот и выход.

Вальдемар всегда свято чтил первый закон Чизхолма: «Если дела пошли на лад, что-нибудь непременно пойдёт вкривь и вкось». Между оптимизмом и пессимизмом он склонялся к последнему, хотя на людях называл себя информированным реалистом.

Первый звоночек по Чизхолму прозвучал, когда вместо ямы, из которой пришлось бы карабкаться вверх, ход открылся прямо, как и шёл. Ну, а второй, или, если угодно, контрольный выстрел в голову, была поляна, заросшая густой травой с россыпью мелких жёлтых цветов, вместо заброшенного здания, бывшего некогда заводом неизвестного предназначения.

[1] ВСУ — вооружённые силы Украины.

Акт третий, запутанный

Прекрасная незнакомка

Стоял солнечный летний день. На ветвях деревьев, окружавших поляну, весело пересвистывались дрозды. А может, щеглы или чижи. Вальдемар Карлович всегда плохо различал мелких пернатых. Орлы, совы, вороны — другое дело. Крупных птиц не спутаешь между собой, а на всякую мелочь памяти не напасёшься.

После тоннеля дышалось легко и привольно. Идеальное место для отдыха или, как говорят в Донецке, вылазки на природу. Но только не время расслабляться, когда в родном городе идёт полным ходом магическая война, да и обычная не отстаёт.

— Ну, и чей логос это сотворил? — хмуро поинтересовался Вайс.

— Не мой. Это точно, — ответил профессор. — Я-то сразу о тебе подумал.

— Обо мне? С чего бы это?

— А ты внимательно по сторонам посмотри.

Вальдемар недоверчиво огляделся.

Да, поляна, поросшая душистыми травами, мягкими даже на вид и манящими прилечь.

Рядом опушка густого леса с тёмными, тянущимися к небу елями, трепетными берёзками и могучими ясенями. Желтоватые утёсы за спиной, прозрачно намекающие, что они оказались в предгорьях.

Да, пронзительно синее небо…

А в небе!

В небе парил грифон.

Это существо не спутаешь с каким-то другим. Орлиная голова и львиная грива, широкие крылья и когтистые лапы, длинный хвост, который он использует, как руль.

— Однако… — протянул Вальдемар Карлович.

— Так чья работа?

— Даже в мыслях не было.

— Значит, подсознание. А что? Неплохо. Старина Фрейд одобряет…

— Иди ты со своим Фрейдом… — Вайс повернулся к другу и не смог сдержать смех.

Профессор, обряженный в застиранный и латанный-перелатанный хабит[1], подпоясанный вервием, не мог оставить его равнодушным.

— Ничего смешного, — проворчал Исаев. — Ты себя видел?

— Ноги покажи… — не слушая его, простонал Вайс, утирая слёзы.

— Сандалии. Всё по канону? А ты чего хотел? Лабутены?

— Это было бы совсем уж… неописуемо… — Вальдемар выпрямился. — А что ты говорил о моей внешности? Надеюсь, это не чёрная зависть?

— Ты похож на Дон Кихота, только без Росинанта.

Вайс опустил взгляд, рассматривая себя с ног до пупка. Ну, насколько можно было без зеркала.

Так…

Ботфорты. Весьма добротные, с бронзовыми пряжками и стальными шпорами.

Шоссы. Чёрные, облегающие. Довольно вызывающе, но средневековая мода такая и есть.

Камзол. Чёрный с двумя рядами серебряных пуговиц. Стильно.

Трость превратилась в шпагу. Тоже неплохо.

А что у нас на голове?

Вальдемар снял шляпу. Она почти не изменилась, только поля стали шире и появилось перо невиданной птицы — не цапля, не фазан, не павлин.

По сравнению с монашеским одеянием профессора просто роскошно.

— Друг мой! — торжественно провозгласил Вальдемар. — Отныне зови меня — граф де Вайс. И прошу проявлять уважение к моему роду, одному из древнейших в… Как, Жругр меня сожри, называется место, куда мы попали?

— Откуда я знаю? — слегка обиженно отвечал Исаев. — Это твои фантазии.

— Да не мои! Клянусь своей шляпой! Ладно… Поигрались и хватит, пора обратно.

Он повернулся к выходу из тоннеля, который должен теперь стать входом, и поперхнулся. Не было ни входа, ни выхода. Вообще ничего не было. Ровная скала из желтоватого песчаника. Выветрелая, как и положено скальному обнажению, но ни малейших следов горных работ. И естественных тоже.

— Я читал об этом, — пожал плечами профессор. — Пути, ведущие к точкам сопряжения, блуждают. Сегодня он был здесь. Завтра появится в погребе у трактирщика за десяток километров отсюда…

— Лье, — поправил его Вайс.

— Да хоть морских миль… Не важно. Послезавтра он может самопроизвольно открыться в подземельях местного правителя. Или на поле у самого бедного крестьянина вдруг появится провал.

— Да уж. — Вальдемар в сердцах дёрнул себя за ус. — Влипли. А там ребята нас ждут.

— Да, влипли. Но не думаю, что ужас как страшно. Всё-таки, мы два мага не последних категорий. Оба с учёными степенями и опытом работы в полевых условиях. Или мы не выберемся?

— Выберемся. Но лично мне жалко времени и сил, которые придётся потратить. И ещё разобраться, кто же нас сюда закинул.

— Скорее всего, никто. Флуктуации пространственно-временного континуума. Просто у нас в Донецке среднестатистический магический фон превышает норму в добрый десяток раз. Впрочем, что я тебе рассказываю… Ты же лучше меня всё это знаешь.

— Можешь называть меня старым помешанным параноиком, но я в случайности не верю.

— Может быть, ты и прав. Но мы этого не проверим. Сейчас, по крайней мере. Сейчас какая у нас главная задача?

— Убраться отсюда как можно быстрее.

— Вот и я о том же. А как это можно сделать?

— Честно? — вздохнул Вайс. — Не знаю. Первый раз в такой передряге.

— Вот и я тоже. Правда, есть у меня одна теория…

— Связанная с логосом?

— Именно так. Думаю, стоит испытать её на практике.

— Попробуем силой мысли изменить этот мир?

— Силой слова. Просто мысль не спасёт.

— Ну, давай попробуем. Стихи?

— Стихи!

— Первое, что взбредёт в голову?

— Да!

— Начинай.

— А почему я? Ты начинай.

— Ты же знаешь, что я себя к поэтам не отношу.

— Разве это так важно? Отношу, не отношу… Относись проще. Скажем, почему бы двум благородным донам не почитать стихи?

Вальдемар открыл было рот, чтобы возразить, но мельком взглянул на небо и передумал.

— Давай-ка бегом под прикрытие деревьев, а стихи потом…

Грифон, описывавший прежде широкие круги под облаками, опасно снизился.

Поляну пересекли рысью, держа заклинания наготове. При этом Вайс заметил, что стихии слушаются гораздо хуже, чем в «домашнем» мире. Видимо, принципы магии здесь и там отличались. Не настолько, чтобы совсем лишить их способности управлять Силой, но ослабляло существенно. И это следовало учитывать, если на пути к выходу встретится неприятный сюрприз. Ну, там, огнедышащий дракон или армия мертвецов, поднятых некромантом.

Оказавшись под прикрытием деревьев, маги-хранители позволили себе немного расслабиться. Исаев присел на валежину, Вайс прислонился плечом к берёзе.

— Ну, что? — сказал профессор. — Настал твой час! Пробуй словом изменить мир.

— Что-то мне в голову ничего не приходит.

— Читай из старого. Главное, чтобы подходило к текущему, как говорится, моменту. И читай так, чтобы не только я, но и ты сам поверил, что в твоих стихах не просто правда, а истина.

— Ладно…

Вайс откашлялся и начал:

— Химеры кошмарных мельниц

шагнули на горизонт,

а ты, франтоватый бездельник,

сложил, улыбаясь, зонт.

Как жаль, нет меча или шпаги,

как жаль, ускакал Росинант.

Стихи на клочках бумаги,

на шее шёлковый бант.

Так мельницы или драконы?

Но выбор всегда за тобой.

По всем известным законам

ты принимаешь бой.[2]

Исаев, раскинув, насколько хватило сил, сторожевую магическую сеть, внимательно следил за изменениями фона. Должно было что-то дрогнуть. Или мигнуть. Или как-то по-другому обозначиться экстремум в силовом поле любой из четырёх стихий.

— Забыты ненужные споры,

наведен невидимый мост,

бездушный змей Уроборос

клыками вцепился в хвост

В осколки чугунное небо,

в ошмётки моря кисель.

Увы, не подскажет случай —

оружие ты или цель.

Поглядывая на лицо друга, Вальдемар уже после третьего четверостишия начал догадываться, что старается впустую. Но работа есть работа, а потому упрямо продолжал:

— Когда же неумолимо

закончится жизни нить,

своей Дульсинеи имя

ты будешь упрямо твердить.

Закончил. Выдохнул. Обмахнулся шляпой.

— Ну, что? — повернулся он к профессору.

— Да что-то ничего… — растерянно ответил Исаев. — Нет, какие-то всплески были, но на уровне погрешности измерений. Я, всё-таки, не прибор, могу ошибаться — плюс-минус…

— Понятно. Тогда твоя очередь. Надеюсь, у тебя получится.

Вальдемар потянулся к магии, зачерпнул Силы сколько смог. В отличие от спутника, он предпочитал пользоваться Огнём, раскидывая паутину из тонких-тонких ниточек, практически волосков. У каждой стихии есть свои преимущества и свои недостатки. Вода может распространиться на большую площадь и сеть устойчивее, зато Огонь — чувствительнее.

В это время профессор начал читать стихотворение. Не исключено, что сочинял на ходу. Он-то был настоящим поэтом, не то, что Вайс, который прибегал к рифмам очень редко.

О старый дом на берегу реки

И мельница, и смех твоих русалок…

Ты жил, как мог, — тебе хотелось мало,

Но оказалось как-то не с руки

Мечтать об этом, потеряв пространство

И время, размышляя ни о чём.

Возможно, что-то сбудется потом,

Но старый дом давно не знает пьянства

И милых дев. Сплошной научный бред,

Написанных миров беспрецедентность,

Ночная мука и дневная леность,

И так ещё, наверно, двадцать лет…

А через двадцать монотонных лет,

Когда закончишь сочинять свой опус,

Качнётся небо, распахнётся пропасть,

Натрутся ноги лямкой сандалет.

Закроешь дом, к русалкам побежишь

Услышать Битлз в песнях певчих птиц.

С Толстым вернёшься под Аустерлиц,

С Хемингуэем покоришь Париж…

Пройдёшься с Маяковским по Неглинной,

Припомнишь всё, что можно, Лиле Брик,

Взлетишь на небо, превратишься в блик

И снова ощутишь первопричины

Рождения, святого Рождества,

Звезды, горящей над закрытым домом…

Замкнётся круг, начерченный Хароном,

И снова все начнётся неспроста…

Трижды, слушая стихотворение Исаева, Вальдемар сдерживался, чтобы не вскрикнуть от радости. Магическое поле той брамфатуры откликнулось мощными всплесками. Экстремумы пространственной функции пришлись дважды на слова «старый дом» и один раз, но очень сильно, на «замкнётся круг».

— Что? — с надеждой в голосе спросил Исаев. — Что-то заметил?

— Нам нужно искать старый дом. Возможно, на берегу реки, но это не обязательно. Важно, что там замкнётся круг.

— Очень любопытно, но совершенно непонятно.

— Непонятно? Но это же ты сочинил.

— Я вкладывал другой смысл.

— А может, это и есть единственно верный смысл? «Замкнётся круг, начерченный Хароном…» Дом, река, Харон. Пойдём их искать.

Профессор, хрустнув коленями, поднялся.

— Харона я искать отказываюсь. Рановато ещё.

— Сам не хочу, слушай. Но Харон — такой тип, который нас найдёт, когда ему приспичит. Поэтому для начала ищем просто реку.

Вайс первым зашагал через лес, постукивая ножнами шпаги о стволы деревьев и насвистывая какой-то мотив. Поскольку маг-хранитель безбожно фальшивил, угадать мелодию не смог бы никто, сколько бы нот ему не предлагали прослушать. Идущий следом Исаев страдальчески морщился — с его-то абсолютным слухом! — и радовался, что у друга нет глаз на затылке. Спускаться по заросшему лесом горному склону, то ещё удовольствие. Приходилось петлять в поисках пути, на котором уцелеют и ноги, и шея. Несколько раз пришлось обходить торчащие из земли скалы. Но Вайс чуял направление безошибочно. Ему даже не требовалось поглядывать на солнце. Горы оставались на севере, а сколько ещё идти до ближайшего жилья, неизвестно…

Женский крик, призывающий на помощь, застал обоих магов врасплох.

— Оттуда! — показал профессор вправо.

— Не больше полукилометра, на зюйд-вест-вест, — согласился Вальдемар.

— Близко. Так почему бы двум благородным донам…

— Непременно. Но бдительность не теряем. Вдруг, это ловушка?

— Само собой!

Бежать по лесу не получилось, но шаг они ускорили. Вайс держал в полуразжатом кулаке маленький файерболл. Танк таким не сожжёшь, но вот МТЛБ[3] вполне можно. Исаев тоже, наверняка, припас что-то быстрое и эффективное.

— А ты не обратил внимание, — рассуждал на ходу профессор, — мы разобрали слова или ориентируемся исключительно на интонацию?

В это миг крик повторился. Теперь отчётливо слышались слова: «На помощь кто-нибудь!»

— И как ты это объяснишь? — немедленно спросил Исаев.

— Что именно?

— Что мы, оказавшись в чужом мире, понимаем речь здешних обитателей.

— О! Это как раз элементарно. Первый принцип попаданчества[4]. Каждый попаданец моментально выучивает язык, а то и языки, мира, где оказывается.

— А мы теперь попаданцы?

— По всему выходит, что да. Но, в отличие, от героя классического романа о попаданцах, нам не стоит рассчитывать на головокружительное везение и успех. Поэтому приготовься — мы выходим.

Они выскочили из леса у подножия утёса, напоминавшего куб, слегка придавленный сбоку. Такой себе кристалл исландского шпата, только гигантский и непрозрачный. На его скошенной поверхности стояла женщина. Как и следовало ожидать, в средневековом наряде. Тёмно-синее платье для верховой езды, расшитое серебром. Сапожки со шпорами. Кожаный поясок, сплетённый из тонких ремешков, а на нём — ножны с кинжалом и пара объёмистых кошельков. Внешность незнакомки Вайс затруднился бы описать словами, несмотря на богатый опыт литератора. Легко описывать то, что отличается от нормы, а как описать норму? Всё черты её лица были идеальны. Можно даже сказать, эталонны. Готовая претендентка на победу в конкурсе «Мисс Вселенная»… Ну, или миссис. Хотя, в последние годы там как раз бал правят фрики, что на подиуме, что в жюри.

Но, как бы ни хотелось любоваться женской красотой, второе действующее лицо на этой импровизированной сцене очень быстро перетягивало внимание на себя. Вокруг скалы бегал дракон. Ну, а как ещё назвать здоровенного чешуйчатого гада с зубастой пастью и костяными наростами на голове? Можно, конечно, и динозавром. Тем более, мощные задние лапы и толстый тяжёлый хвост так и вызывал в памяти чудовище по имени Tyrannosaurus rex. Но опытный палеонтолог мог и возразить — трёхпалые переднее конечности совсем не рудиментарны, а довольно длинные и оснащены каждая тремя пальцами с длинными крючкообразными когтями, да и голова не такая массивная. Скорее, Allosaurus fragilis. Но ни у тираннозавра, ни у аллозавра никогда не было крыльев, как у этой твари. Небольшие и кожистые, они могли использоваться лишь для балансирования на быстром беге, но не для полёта.

Вальдемар очень быстро догадался, с кем имеет дело.

— Раругг, — пробормотал он. — Чтоб я провалился!

Размышлять, как им образом здесь оказалось чудовище из Друккарга[5], не оставалось времени. Раругг увидел, а скорее, почуял, благодаря обострённому обонянию, незваных гостей. Повернулся в их сторону, раскрыл пасть с зубами-кинжалами и закричал. Не заревел, не зарычал, а именно крикнул, пронзительно и тоскливо, словно раненая чайка над морскими волнами. Великанская чайка, весом со слона.

— Ничего себе! — воскликнул Исаев.

А Вайс уже вовсю задействовал магию.

Каменистый грунт под лапами чудовища вдруг стал вязким и рыхлым, как песок-зыбун. Начав проваливаться, раругг снова закричал. На этот раз в его голосе ярость сменилась растерянностью. В его морду полетела серия файреболлов.

Профессор откашлялся и пропел a cappella:

— И к нам пришёл дождь, постучался в балконные окна,

Отбивая чечётку обычного танца. Моя сигарета

Просигналит в ночи незнакомке о встрече короткой

В ожиданье троллейбуса и уходящего лета.

Немедленно с неба, где не было ни единой тучки, ударили тугие струи ливня. Зашипели, соприкасаясь со шкурой чудовища, как на раскалённой сковороде. Раругг взвыл от боли, попытался отскочить в сторону, даже сумел вырвать из земли одну лапу. Но вторая резко провалилась по самый скакательный сустав. Выходец из Друккарга беспомощно взмахнул крыльями-недомерками и завалился на бок. Раздался громкий хруст.

Вальдемару хотелось надеться, что чудище сломало ногу, хотя такие замечательные чудеса случаются реже, чем комета Галлея приближается к Солнцу. Конечно же, надежды не оправдались. Несколько судорожных движений понадобилось раруггу, чтобы высвободиться. Поливаемый магическим дождём и осыпаемый файерболлами, он уже не помышлял о нападении. Сильно хромая и яростно размахивая мощным хвостом, он кинулся в лес. Сломал две ёлки и берёзу, даже не заметив помехи, и скрылся в чаще. Несколько секунд ещё слышались его вскрики, наполненные болью и злостью, хруст валежника под тяжёлой поступью, а потом всё стихло. Очень вероятно, что раругг пронзил ткань реальности и отправился зализывать раны (как моральные, так и физические) к себе в Друккарг.

Вайс повернулся к спасённой женщине.

Она уже сидела на краю скалы, свесив ноги.

— Может, благородные господа помогут мне спуститься вниз?

Пока Вальдемар размышлял — не создать ли при помощи магии воздуха что-то наподобие батута у подножья утёса, Исаев в считанные мгновения соорудил ледяную лесенку.

— Прошу вас, сударыня.

Она осторожно потрогала носком сапога ступеньку. Убедилась, что не поскользнётся. Поправила тонкий серебряный обруч, придерживавший огненно-рыжие волосы и пошла вниз.

Исаев и Вайс галантно подали ей руки, когда до земли оставалось три шага.

— Хотелось бы мне знать, как вы оказались наверху? — улыбнулся в усы Вальдемар Карлович.

— Когда за вами погонится вот такое… — незнакомка оглянулась на сломанные деревья. — Вы и не заметите, как окажетесь на верхушке колокольни.

— Пожалуй, да, — согласился маг-хранитель. И добавил. — Честь имею представиться. Вайс. Вальдемар Вайс. Здешние обитатели знают меня, как графа де Вайса.

— А нездешние? — хитро прищурилась она.

— А нездешние ломают деревья, когда убегают. А это мой скромный друг… — Вальдемар повернулся к профессору. — Причетник из Компенхерстера.

— Да, — согласился Исаев, пряча улыбку. — Так называют меня в здешних местах. Правда, добавляют ещё при этом слово «святой».

— Святой? — переспросила незнакомка, перебрасывая косу с одного плеча на другое.

— Да, святой. Но я на этом не настаиваю. А позвольте поинтересоваться вашим именем. Если, конечно, религиозные убеждения либо светские предрассудки не обязуют вас скрывать его.

— Можете звать меня Аделиной.

— Леди, синьора, донна?

— Просто Аделина. В конце концов, я сама не знаю, как в здешнем мире принято обращаться к женщинам благородного происхождения.

— Не хотите ли сказать, что вы, Аделина, не местная? — подкрутил левый ус Вальдемар.

— Как и вы, мои дорогие спасители. Как и вы.

— Как вы догадались? — опешил Вайс, хотя должен был в своём возрасте разучиться удивляться чему угодно.

Он попытался считать ауру Аделины, но безрезультатно.

— Я отлично вижу ваши два сердца, Вальдемар, — обворожительно улыбнулась она. — Огонь и Земля. Верно?

— Верно… — кивнул Вайс.

— А вот у вашего друга, святого причетника из Компенхерстера, не вижу, но вряд ли вы путешествовали с обычным человеком, лишённым магических способностей.

— Всё очень просто, Вальдемар, — сказал профессор. — Её магический уровень выше твоего.

— Первая категория?

— Именно так.

— А вам не кажется неприличным говорить о присутствующих в третьем лице? — возмутилась Аделина.

— Я имею докторскую степень по филологии, я могу говорить в любом лице, времени и падеже. А вот к вам, прекрасная донна, есть вопросы.

Магичка надула губы.

— Отвечу. Но исключительно в благодарность за спасение.

В считанные секунды Вайс успел поставить все доступные ему виды защиты, включая барьер Либермана-Бершадского, обращающий любую боевую магию против атакующего. Конечно, от мага более высокой категории подготовку не утаить, но оно и к лучшему. Пусть видит, что он знает и умеет, и теряется в догадках — что же он ещё не показал. В Исаеве тоже клокотала Вода, отзываясь, как обычно лёгкими облачками в вышине прямо над головой мага-профессора.

— Как вы оказались в этом мире? — задал вопрос Исаев.

— Случайно. Бродила по подземельям у себя и случайно прошла точку сопряжения. Но догадалась слишком поздно.

— Знакомо. А откуда здесь взялся раругг?

— Кто?

— Вот эта хвостатая мерзость, которая на вас напала.

— Из тех кустов выскочил! — Аделина показала пальцем, попирая все правила приличия. — Как я оказалась на верху каменной глыбы, можете не спрашивать. Не помню. Сильно испугалась.

— Маг первой категории испугался раругга?

— Маг первой категории привык к тишине библиотек и аудиториям Императорского Университета Магии.

— Вы не пытались его прогнать самостоятельно?

— Нет. Я не сильна в боевой магии.

— Как вы собираетесь покинуть этот мир?

— Наконец-то! Я думала, вы не спросите! — в голосе Аделины звучало нескрываемое торжество.

— Ну, почему же? — пожал плечами Вайс. — Это важный вопрос. Именно поэтому мой друг приберёг его напоследок.

— Это самый важный вопрос, поэтому его следовала задавать в первую очередь. Я знаю, как отсюда выбраться и могу сделать это очень быстро.

— А почему не сделали сразу?

— Потому что эта чешуйчатая тварь… Как вы там её назвали?

— Раругг.

— Этот мерзкий раругг держал меня на скале. Если вы заметили, он не пытался запрыгнуть наверх. Просто не давал мне спуститься.

— Снимаю шляпу! — Вальдемар немедленно подтвердил слова действием. — А нас научите?

— После вашего допроса, учинённого на ровном месте?

— Покорнейше прошу нас простить. Мой друг тоже раскаивается. Видите, у него даже слёзы раскаяния на глазах выступили.

— Простите нас, донна Аделина! — поддержал друга Исаев. — Возможно, я форсировал наши отношения, но, согласитесь, наш невинный обмен вопросами и ответами существенно ускорил процесс взаимопонимания.

Магичка медлила с ответом.

— Предлагаю сделку, — вкрадчиво продолжал профессор. — Вы нас учите, как отсюда убраться, а мы обеспечиваем вашу безопасность на случай появления очередного чудовища. Годится?

— Годится! — топнула она ногой. — Вы прирождённые торгаши. Таких я видела только в гоблинских поселениях Кроирнанкта. Пойдёмте.

[1] Хабит — одеяние средневекового монаха.

[2] Стихотворение Владислава Русанова.

[3] МТЛБ — малый тягач легко бронированный.

[4] «Попаданчество» — распространённый приём фантастической литературы, связанный с внезапным переносом героя в прошлое, будущее, на другую планету, в параллельный мир или в мир художественного произведения (видеоигры).

[5] Друккарг — шрастр, то есть «тёмный» двойник, Российской метакультуры. В Друккарге живут ящероподобные раругги и человекоподобные игвы, которые собирают алую росу — пищу демона российской государственности.

Акт четвёртый, высоконаучный

«Поэтическая тетрадь» Ансельма де Турье

На берегу не слишком широкой реки стояла мельница. Старое здание, сложенное из разновеликих камней, поросших мхом, слегка покосилось на один бок. Должно быть, река подмывала берег. Огромное колесо с зелёными от водорослей плицами медленно вращалось. Внутри что-то поскрипывало и скрежетало.

— Мельница… — сказал Вайс. — Так я, собственно, и предполагал. Осталось найти дом.

Аделина глянула на него, как на юродивого.

— Мельница — это и есть дом. Или вы будете возражать?

Она вела их от самого утёса, как заправский следопыт. Правда, под ноги почти не смотрела, а прислушивалась к своим путеводным ощущениям ментального уровня. Вальдемар был готов поставить тельца против яйца, что магичка раскинула поисковую сеть, просто его способностей не хватает, чтобы её ощутить. Спросить бы у профессора, но тот сосредоточенно молчал, поглядывая по сторонам. Вайс тоже сконцентрировал внимание на прослушивании окружающего их леса. Не хватало ещё прозевать возвращение раругга или ещё какой-нибудь подобной дряни. Чем этот мир богат — кто знает?

Вот и берег. Красивейший пейзаж, будто сошедший с полотен русских передвижников девятнадцатого века.

— Надеюсь, ладью Харона нам не предложат… — буркнул Вальдемар в усы.

Но Аделина шагала не к реке, а к мельнице.

Вопреки надежде магов-хранителей здесь толпился народ. Впрочем, ничего удивительного. Лето. Жатва. Селяне привозят зерно смолоть, а муку везут в город на продажу. Здесь же должен быть город? Что за мир без городов?

Десяток гружёных мешками подвод стояло в тени. Лошади лениво отмахивались хвостами от слепней. Возницы занимались кто чем. Одни дремали под телегами. Другие, собравшись в кружок, азартно обсуждали какие-то новости. На верхней жерди забора сидел солдат в кирасе и шлеме-морионе, придерживая левой рукой алебарду. В правой он держал трубку с длинным мундштуком, затягиваясь и выпуская клубы лилового дыма. Вдоль очереди шагала разбитная девица в подоткнутой выше колен юбке и босая. Она предлагала мужикам то ли пирожки, то ли маленькие булки. Те вяло отказывались, но позади лоточницы плёлся, подволакивая ногу, нищий. Грязный, в засаленных лохмотьях, сквозь которые проглядывало голое тело. Он подкатывал глаза и притворялся, что ничего не видит, шаря перед собой руками. Но Вайс обратил внимание, как ловко мошенник переступил через круглый валун. Шельмец…

Аделина шагала прямиком к мельнице, обращая на аборигенов не больше внимания, чем на кружащую над головой мошкару. Вайс с Исаевым следовали за ней, стараясь хранить на лицах и в осанке невозмутимость. Хорошо, что дворян и священнослужителей здесь уважали. Никому и в голову не пришло грозно окликнуть: «Куда прёшь без очереди?!»

У входа в здание к ним бросился вихрастый парнишка с перепачканными мукой носом и верхней губой.

— Чем обязаны, господа?

Аделина окатила его ледяным презрительным взглядом. Парень застыл, как вкопанный. То ли от осознания собственной ничтожности, то ли от обездвиживающего заклинания.

— Здесь! — магичка указала на потемневшую от времени ляду, прикрывающую вход в подпол.

Не говоря ни слова, Вайс отдал шпагу другу, а сам, взялся за поржавелое кольцо, поднатужился и, кряхтя, открыл путь, как он надеялся, к спасению. Из чёрного провала дохнуло в лицо сыростью и запахом разрытой могилы. «А вот и Харон, кстати», — подумал маг-хранитель. Но, подчиняясь глубоко въевшемуся комплексу джентльмена, спрыгнул в подвал первым.

Ничего сверхъестественного. Сыро, прохладно, темно. Но враждебной магии не ощущается.

Подал руку Аделине.

Исаев спустился сам, похрустывая суставами и шипя сквозь зубы от боли. Не успел профессор одёрнуть монашеское одеяние и оглядеться, как скудный свет загородили широкие плечи и круглые щёки мельника.

— Закроешь ляду, сын мой, — складывая ладони перед грудью, проговорил Маг Воды. — И никому ни слова. Тайное задание Sanctum Officium[1]. Совершенно секретно.

— А? Что? — ошалело переспросил толстяк.

— Все документы для служебного пользования! — строго добавил Вайс. — Перед прочтением сжечь! И да… ляду не забудь опустить. И рот закрой — мухи налетят.

Щелчком пальцев маг создал «светлячок».

В подвале, за пузатыми бочками, открывался ход, в котором взрослый человек мог шагать, не пригибаясь. Широкий. Стены и сводчатый потолок выложены красным кирпичом. В мире, привычном Вальдемару Карловичу, горные выработки с подобным сечением называли прямоугольно-сводчатыми.

Вайс пошёл впереди. Аделина следом. Профессор филологии, по давней привычке, замыкал шествие.

Эта дорога Вальдемару нравилась. Не холодно, но и не жарко. Лёгкий сквозняк борется с затхлостью подземелий. Сухо. Ну разве что пару раз с потолка капнуло, но это, скорее всего, сверху протекала небольшая река или ручей.

От удовлетворения жизнью Вайс замурлыкал в усы, ощущая, как камзол превращается во фрак с манишкой, шоссы в отутюженные брюки, а ботфорты в лакированные штиблеты. И в тот же миг чья-то рука мягко, но настойчиво потянула у него из-за пояса книгу, найденную в пещере.

Аделина?

Маг-хранитель резко обернулся, перехватывая женскую руку.

Шпага… Нет, снова трость с набалдашником в виде собачьей головы упёрлась ей в подбородок.

— Вы сможете убить женщину, благородный дон? — улыбнулась волшебница, плавным движением высвобождая руку.

— Зачем вам эта книга? — напрямую спросил Вальдемар.

— Во-первых, она красивая… — не проговорила, а пропела она. — Я просто хотела посмотреть.

— Сказки для подготовительной группы детского сада. Повторяю вопрос. Зачем?

— Она мне нужна. Отдайте!

— Зачем она вам?

— Вы упрямы, Вайс, как тролль-мытарь из брамфатуры Уагаха… Но я не отплачу вам чёрной неблагодарностью. Живите…

Нечто невидимое, но мощное, словно боксёрская перчатка Майка Тайсона, ударило Вальдемар под дых, отбрасывая на пару метров. Он согнулся, силясь втянуть хоть немного воздуха.

Одежда и кожа Аделины покрылись тонкой корочкой льда. Это Исаев вступил в схватку. По своему обыкновению исключительно деликатно и гуманно. Магичка брезгливо поморщилась, повела плечами. Льдинки сверкающей мишурой осыпались к её ногам.

— До встречи, недоучки! — Аделина хлопнула в ладоши.

«Светлячок» погас, погружая путников в непроглядный мрак.

Когда Вайсу удалось прийти в себя, вернуть контроль над магией и вновь зажечь огонёк, рядом с ним оставался только профессор, выглядевший смешно и нелепо в ярко-голубом костюме «Adidas» с белыми лампасами.

— Это что за маскарад, Слава? — выдавил из себя Вайс.

— Удобство и комфорт — залог успеха в трудном путешествии! — поднял палец Исаев. — Видел бы ты себя!

— Каждому свой комфорт и своё удобство. А где Аделина?

— Если бы я знал… Видеть в темноте пока не научился. Но…

— Что?

— Судя по звуку шагов, она побежала вперёд.

Вальдемар проверил — на месте ли книга? Всё в порядке. Похищение не удалось.

— Странная женщина. Загадочная, я бы сказал.

— Должна быть в женщине какая-то загадка, должна быть тайна в ней какая-то… — пропел Святослав Аланович.

— Так поди же попляши, — проворчал Вайс. — Её нужно догнать.

— Тебе мало досталось?

— Ей удалось разбудить во мне любопытство.

— А кто всегда призывает меня к разумной осторожности?

— Не сегодня!

— Хорошо же! Только учти, я быстро бегать не могу.

— Беги не быстро!

Вайс решительно зашагал вперёд, прикрывшись магическим щитом и приготовив не смертельное, но весьма эффективное парализующее заклинание. Исаев потянулся следом, напевая какую-то очередную песенку о дожде в Донецке. Это означало лишь одно — Маг Воды готов в случае чего обрушить на противника всю свою немалую мощь.

Через полсотни шагов их пробрал до костей леденящий холод точки сопряжения.

Друзья переглянулись, но все равно не остановились, понимая, правда, что время упущено, и путь приведёт не туда, куда шли…

Лаз делался всё уже, потолок всё ниже. Стены — рыжий суглинок. И вот, наконец, над головами появилось заросшее паутиной нутро железного шкафа для инструментов.

— Быстро вы! — воскликнул Игорь Волосатый, протягивая руку.

— Поймали хоть демона этого? — Вано Могулия схватил Вайса за второй рукав.

Вместе они выдернули мага-хранителя второй категории из ямы, словно репку.

Вальдемар покачал головой, оглядывая измаранное пальто, пока его помощники извлекали профессора Исаева, а потом огорошил их вопросом:

— Перед нами кто-нибудь выходил?

— Нет, — Игорь развёл руками. — А должен был?

— Скажем так, мог, — уклончиво ответил Вальдемар.

— Слушай, Карлович, — подбоченился грузин. — Мамой клянусь, никого не было! Разве мы пропустили бы кого?

— Тем более красивую женщину! — подмигнул ему Исаев.

— Красивая, говоришь? — напрягся Вано.

— Исключительной красоты, — кивнул Вайс. — Ты бы запомнил, если бы увидел. — И махнул рукой. — Поехали. Больше здесь нечего делать.

— Поехали, Гагарин! — улыбнулся профессор.

Стас ждал их у автомобиля, уложив дробовик на сгиб локтя.

Двигатель зарычал, закашлялся, снова зарычал, потом заработал в нормальном ритме. За окнами поплыл типичный донецкий пейзаж — серые заборы, линии электропередач, лишённые растительности газоны. Вскоре они сменились девятиэтажками, магазинчиками и киосками. Промелькнул небольшой рынок, пустынный без продавцов и покупателей по причине приближающихся сумерек. Жёлтое маршрутное такси выплюнуло из совей утробы стайку возвращающихся с работы людей. Прогремел колёсами когда-то красный, а ныне облезлый трамвай, соединяющий спальный микрорайон с историческим центром города, основанного валлийским промышленником. Снова серые заборы, панельные «хрущёвки»… Мост через реку Кальмиус, обманчиво широкую в черте города, крутой подъём от набережной.

У главной штаб-квартиры Совета магов-хранителей Донецка они выгрузились. Игорь и Вано, поглядывая на часы, побежали к своим автомобилям, припаркованным в соседнем дворе, а Вайс выудил из кармана связку ключей.

— Пойдём кофе попьём где-нибудь! — предложил профессор.

— Не до кофе мне сейчас, — серьёзно и даже грустно ответил Вальдемар. — Мне эта книга ляжку жжёт.

—Так жжёт, что да завтра не вытерпеть?

— Я тоже думал взяться за дело чинно-благородно, без спешки и лишнего энтузазизма… Но прекрасная Аделина заставила меня пересмотреть планы на вечер. — Ключ звякнул в замочной скважине. — Прошу вас, милейший профессор! Займитесь уже наконец-то работой по профессии.

Исаев смирился с тем, что в ближайшую кофейню пить любимый «флэт уайт» и развлекать игрой на гитаре молоденьких девочек-бариста ему сегодня не придётся.

— У тебя хоть растворимый есть?

— Есть. Но пить его я не рекомендую — редкостная отрава. Я тебе чаю заварю.

Вайс включил свет, положил на стол книгу на неизвестном языке.

— Думаешь, я смогу расшифровать текст? — спросил Исаев, усаживаясь в кресло.

— Уверен, что сможешь. Иначе я просто умру от любопытства и неизвестности.

Пока Вальдемар возился с электрическим чайником, который упрямо отказывался включаться, профессор бережно раскрыл книгу.

— Знаешь, я никогда не занимался расшифровкой текстов на неизвестных языках… Хотя, должен признать, кое-что об этом читал и знаком с некоторыми методиками. Прежде всего, нам следует определиться с типом письма. Каким же образом? Для начала проанализируем количество используемых знаков. Если их от двадцати до сорока, то мы имеем дело с алфавитным письмом — каждый знак соответствует фонеме. Вот, как в нашем русском алфавите. Ну, или в той же латинице…

— Люблю твои лекции! — восхитился Вайс. Чайник отозвался щелчком. загорелась красная лампочка. — О! Включился, стервец! Продолжай, я слушаю.

— Если пятьдесят-сто знаков, это, скорее всего, силлабическое письмо. В нём каждый знак соответствует слогу. Мне почему-то кажется, что мы имеем дело либо с первым, либо со вторым случаем. При иероглифическом письме, а это от пятисот знаков и больше, каждый символ соответствует отдельному слову, но я сомневаюсь, что строки в этих стихотворениях такие длинные. По нескольку десятков слов в строке — это даже для нашего Нугзаровича много.

— Ну, мы же не знаем, какие поэты живут в том мире, куда нас занесло. Может, они пострашнее наших?

— Прямо тебе скажу — страшнее наших не бывает.

— Вполне допускаю. Попробуем выписать на листок бумаге все повторяющиеся знаки. Как тебе такая идея?

— Давай. Только я сам выпишу. А ты занимайся чаем.

— Не доверяешь?

— Доверяю. Просто самому мне стало любопытно.

— Я знал, что тебе понравится. Работай…

Чайник как раз закипел. Даже при помощи магии Вайс не смог бы вскипятить воду так быстро. Всё-таки в научно-техническом прогрессе есть свои преимущества.

— Двадцать восемь знаков! — торжествующе воскликнул Исаев. — Ну, может на один-два редкоупотребимых больше. Это алфавит!

— Что нам это даёт?

— Уверенность в завтрашнем дне. Если письмо алфавитное, то к нему применимы методы позиционной статистики и логико-комбинаторный, а главное — метод фонетической и грамматической сочетаемости.

— Для меня сложновато. Принимай во внимание, что я всё-таки не лингвист, а горный инженер.

— Поясняю. Сначала нам придётся сделать анализ частоты употребления того или иного знака, затем — анализ позиций, в которых этот знак появляется. Приблизительно определяем функции знаков. Кстати, давай примем рабочую гипотезу, что книга написана людьми и речевой аппарат — лёгкие, гортань, язык, губы — подобен нашему. Если эти стихи писали разумные насекомые, которые общаются путём треска и пощёлкивания, или земноводные, обладающие пузырями-резонаторами, наша задача невыполнима.

— Но мы же видели людей, которые вообще ничем от нас не отличаются.

— А кто тебе сказал, что эта книга написана автором, проживающем в мире, где мы побывали?

— Я в это верю.

— Стыдись. Наука оперирует фактами, а не полагается на веру.

— Но чуточку веры мы оставим. Маги мы или технари-рационалисты?

— Я не против. Только назовём это не верой, а гипотезой.

— Принято! Что нам это даёт?

— Ещё в прошлом веке советский лингвист Борис Викторович Сухотин разработал алгоритм, который позволяет отделить гласные от согласных в буквенном тексте, на каком бы языке он не был написан. Лишь бы это был человеческий язык, а не речь шимпанзе-бонобо. Эту процедуру можно механизировать, используя компьютерную технику, но можно выполнить и вручную. Свойство человеческой речи таково, что гласные и согласные в ней распределяются достаточно равномерно. При этом в языках, допускающих значительные скопления согласных, редки скопления гласных, в языках же, допускающих значительные скопления гласных, скопления согласных либо редки, либо невозможны вообще. Учитывая эти особенности человеческой речи, нетрудно гласные буквы отделить от согласных. Кстати, гласных всегда меньше, это нетрудно доказать, анализируя любой из языков земного шара.

— Особенности человеческого речевого аппарата?

— Особенности артикуляции и слогообразования — гласный в слоге может быть только один, а вот согласных несколько.

— Итак? — Вайс поставил перед другом кружку чая, который из-за их высокоучёной беседы стал уже остывать.

— У нас есть ещё одна подсказка. Перед нами стихи!

— А значит, гласные будут всегда чередоваться в определённом ритме, и часть из них обязательно будет ударными?

— Вот именно!

— Так в чём же дело? Приступаем!

— А ты представляешь, какой это объём работы без компьютера?

— Представляю, — погрустнел Вальдемар. — Компьютер-то у нас есть! — Он кивнул в угол. — Но готов спорить на что угодно — в нём отсутствуют соответствующие программы.

— Их даже в нашем университете нет.

— Безобразие!

— И не говори…

— Но отступать я не собираюсь.

— Значит, нужны помощники.

— Нужны, значит, найдём.

— Хорошо. Ещё один важный момент.

— Какой?

— Может помочь сопоставление текста с материалами, которые написаны на родственных языках.

— Где же я тебе возьму материалы из другого мира?

— Не обязательно. Структура какого-нибудь из наших языков может быть похожей. Фонемы, лексемы, морфемы…

— Неприличным словами не выражаться! — воскликнул Вайс.

— Я тебе объясню их смысл, — устало улыбнулся профессор. — Завтра. Может быть. Если захочешь. Но попытка — не пытка. На какой из земных языков, по-твоему, похож этот текст? Смотри на строение букв… На тильды, циркумфлексы, аксан д’эгю и прочие диакритики. У букв может быть хвостик-сегиль или косой штрих, как…

— Как в польском мягком «эль»!

— Браво! Горный инженер постепенно становится лингвистом! Смотри на текст!

Вайс внимательно оглядел буковки. Кстати, следовало обратить внимания, что они были отпечатаны типографским способом. По старинке, но всё же не рукопись. Работать с печатным текстом легче, чем с рукописным.

— На что похоже? — настаивал Исаев.

— На синдарин, — пожал плечами Вальдемар.

— Да? А мне кажется, что на фарси…

— А зачем это тебе?

— Хотелось бы иметь хотя бы приблизительные представления о грамматике и лексике. Лучше всего это получается, если найти родственный язык или группу языков.

— Так вызови нашего магрибинца, пусть поможет разобраться с фарси.

Магрибинский колдун-отщепенец Али ибн Рашид жил в Донецке так давно, что никто не подозревал в нём приезжего. Выходец из раскалённых пустынь Северной Африки что-то не поделил со своими соплеменниками. Слухи ходили самые разнообразные. Самый невероятный из них крутился вокруг лампы с джинном, которую он нашёл в древнем захоронении и не захотел поделиться находкой с пашой Ахмадом ибн Залимом, который был избран на последнем Большом Магическом Диване главой всех южных колдунов. За подобный проступок по их законам полагалась смертная казнь, да не простая, а с продолжительными пытками. Само собой, Али ибн Рашид не одобрил решение руководства и, что называется, помахал рукой. На стареньком, но рабочем ковре-самолёте он преодолел две с половиной тысячи километров, счастливо избегнув средств ПВО доброго десятка государств, в воздушное пространство которых вторгся без разрешения. Попытался осесть в Киеве, не сошёлся с тамошним Советом магов-хранителей. Перебрался в Симферополь, но и здесь вступил в конфликт, на этот раз с татарской диаспорой. Тогда он прилетел в Донецк на том же ковре-самолёте, не обременённый большим количеством пожитков, и поселился неподалёку от недавно выстроенной мечети «Ахать Джами» в Куйбышевском районе на севере города.

С Вайсом они как-то сразу сдружились, поэтому только Вальдемар Карлович знал истинную причину разрыва отношений между Али ибн Рашидом и прочими колдунами Магриба. Беженец оказался единственным из заседающих в Большом Диване, кто выступил против поддержки магрибинскими колдунами ИГИЛа[2]. Чудом отбился от боевиков Ахмада ибн Залима и скрылся, как ему представлялось, на далёком севере. Улетать в Россию он побоялся — страна вечных снегов, страшных морозов, блуждающих по улицам медведей и никогда не заканчивающейся водки — нелегко выжить. Но несколько лет, проведённых в Донецке среди русских по ментальности людей, излечили его страхи, а война, которую киевский режим развязал против народа Донбасса, окончательно убедила в том, что, как он сам говорил, Украина и ИГИЛ — молочные сёстры. Или братья…

Али ибн Рашид так и не вступил в Совет магов-хранителей Донецка, но всячески помогал местным волшебникам на добровольных началах.

Исаев после недолгого размышления покачал головой.

— Пусть магрибинец отдыхает. Сам справлюсь.

— Ты уверен?

— Уверен настолько, что даже от твоей помощи откажусь… Эту задачу мы будем решать в одну голову. Как говорится — это наша корова и мы её доим…

— Ты отважен и безрассуден!

— Просто я прекрасен и скромен.

— Ну, как знаешь.

— Впрочем…

— Что?

— Далеко не уходи. Ты умеешь быстро считать в уме. Это нам пригодится нынешней ночью.

— Слушаюсь и повинуюсь! — Вальдемар снял несуществующую шляпу и шутливо раскланялся. — С сегодняшней ночи я — человек-калькулятор.

Он, не глядя, схватил с полки какую-то книгу. Авторы приносили их в штаб-квартиру Совета магов-хранителей в огромных количествах. И не мудрено. Ведь для всех жителей Донецкой Народной Республики это помещение принадлежало местному Союзу писателей, о чём свидетельствовала и табличка около двери с эмблемой СП ДНР и соответствующим текстом. Раскрыв книгу наугад, Вайс пристроился в кресле поближе к светильнику и начал читать. К несчастью, далеко не все книги, стоявшие в шкафу, отличал лёгкий слог и увлекательный сюжет. Многие были отменно занудны и попросту скучны. Примерно на пятой странице Вальдемар почувствовал, что глаза его слипаются, и неожиданно для самого себя провалился в сон.

Разбудил его удивлённо-восхищённый голос Исаева:

— Вставай! Проснись, Вальдемар! Нас ждут великие дела!

Вайс открыл глаза.

Профессор стоял посреди комнаты, опираясь на стол. Весь возбуждённый и взъерошенный. Взгляд его сиял. Наверное, с таким же лицом Архимед бегал по Сиракузам, выкрикивая своё: «Эврика! Эврика!»

— Я вижу, у тебя получилось… — пробормотал маг-хранитель, потягиваясь.

— Это удивительно, Вальдемар! Ты не поверишь!

— Тебе я верю.

— Я сам себе не верю. Это невероятно… — сказал Исаев уже спокойнее.

— Ну, поделись своим невероятным открытием.

— Эта книга называется «Поэтическая тетрадь».

— Так. Пока ничего удивительного.

— Стихи принадлежат некоему Ансельму де Турье.

— Никогда о таком поэте не слыхал. Он из какого ЛитО[3]?

— Отставить шутки! Ты знаешь, на каком языке написаны стихи?

— На каком же? Только не говори мне, что это суахили.

— На русском! На русском, Вальдемар!!!

— Не может быть! — Вайс вскочил, будто в ягодицу ему впилось скорпионье жало.

— Язык русский, но алфавит — не кириллица. Я расшифровал его без труда. И уже прочитал первое стихотворение.

— А ну-ка! Давненько мне не читали стихов вслух.

— Слушай!

Профессор откашлялся и с чувством прочитал:

— Мой странный мир сплетают словеса:

Глаголы, имена и междометья.

Над городом раскинув эти сети,

Я чётко слышу чьи-то голоса,

Которые им вторят. Странный мир

Живёт в моём людском многоголосье:

Какой-то странник милостыню просит,

Раскуривает трубку кирасир,

Девица продаёт вчерашний хлеб,

Мошенник притворяется, что слеп,

Юродивый своим гордится срамом

У горожан пустыня в головах,

И все они воплощены в словах

По повелению одной прекрасной дамы.

— Это же какой-то… сонет… — недоумённо произнёс Вальдемар.

— И очень недурственный, доложу я тебе.

— Я и сам вижу. И картинка-то знакомая. Тебе не кажется?

— Ещё как кажется. Кирасир, девица с хлебом, юродивый…

— Пустыня в головах — это о многих можно. Не маркер…

— Но все они воплощены в словах…

— По повелению одной прекрасной дамы! Cholera jasna! — как всегда в минуты волнения, Вайс перешёл на польские ругательства. — Psja krew! Как она нас обвела вокруг пальца. Как младенцев, niech mnie djabel porwie!

— Да, мастерски, — согласился Исаев. — Но зачем?

— Вот этого я не знаю. И даже не догадываюсь.

— И у меня что-то пазл не складывается.

— И книгу хотела стащить.

— Но зачем?

— Ты повторяешься.

— Знаешь, мне почему-то очень захотелось разгадать эту загадку.

— Мне тоже. Но главное в нашем деле что?

— Делать дело?

— И это тоже. Но самое главное — не угодить в западню.

Вальдемар взмахнул тростью, рисуя в воздухе огненную литеру «ферт». Почему-то он считал, что она приносит ему удачу.

[1] Святая Инквизиция (лат.)

[2]«Исламское государство» — исламистская террористическая организация, действующая на территории Ирака и Сирии. Запрещена в Российской федерации и ряде других государств.

[3] Литературные объединения — сообщества поэтов или прозаиков по интересам.

Акт пятый, околопоэтический

Поэты и демоны

Стук в дверь сопровождался настойчивым требованием:

— Квентин, просыпайся! Вставай, Квентин! Уже полдень! Солнце в зените!

Квентин де Грие, недавний выпускник университета в Салуццо, а ныне странствующий поэт, перевернулся на другой бок и потянул подушку, чтобы накрыть голову. Меньше всего сейчас ему хотелось просыпаться и вставать, пускай уже далеко не утро. Поэтам много позволено. Например, спать почти до вечера. Это тебе не инженер на руднике или металлургической мануфактуре. Тем, хочешь не хочешь, надо быть рядом с рабочими, чтобы направлять их труды и следить за правильностью выполнения технологий. А поэт может всю ночь скрипеть гусиным пером или даже просто сидеть, пялясь в окно на полную луну и дожидаясь вдохновения, а потом спать, сколько захочется.

— Квентин, немедленно вставай! Ты хочешь опоздать?

В низком и мелодичном голосе Ансельма де Турье, одного из лучших исполнителей собственных песен в Империи, зазвучал металл. Чего доброго, дверь сломает. Это он с виду мягкий и деликатный, но если решил чего-то добиться, то идёт к цели напролом, не замечая преград и презрев трудности.

Квентин поднялся, накинул шлафрок, сунул ноги в мягкие тапки. Глаза упрямо отказывались открываться. поэтому к двери он прошёл почти на ощупь. Откинул щеколду.

— Ни днём, ни ночью от тебя покоя нет, Ансельм…

Он не солгал и не преувеличил, хотя имел склонность к поэтической гиперболизации. Вчера их посиделки затянулись сильно за полночь, то есть спать друзья легли уже сегодня. Ансельм написал новую песню, но никак не мог определиться с правильным припевом — у него получилось пять различных вариантов, каждый по-своему хорош. Пришлось отправить слугу, одного на двоих, за вином в ближайшую харчевню. Разбитной малый по имени Гратен принёс не один, а два кувшина, справедливо полагая, что лучше один раз напрячься, чем бежать второй раз среди ночи. Теперь у Квентина болела голова. А вот Ансельм, похоже, чувствовал себя прекрасно, как будто пил ключевую воду.

— Ты забыл, куда мы сегодня собрались? — обрушился он на друга.

— А куда? — уставился на него Квентин.

— Вот ты даёшь! Мы идём на поэтический вечер его светлости графа фон Роге-Шёнау!

— Это тот носатый и горбатый старикан?

— Да! — Ансельм решительно толкнул Квентина с порога. — Долго я буду стоять, как невезучий кредитор? — Это тот самый носатый и горбатый старикан, у которого золото никогда не заканчивается! Таких меценатов осталось мало и скоро не будет совсем. ты хочешь переехать из этих трущоб в респектабельную гостиницу в старом городе?

— Хотелось бы… — неуверенно протянул Квентин.

— Одеваться в шёлк и бархат вместо сукна?

— Ну, не знаю… Сукно практичнее бархата.

— Ты прекращай свои рудокопские штучки! Не для штольни одеваешься, а для выступления перед благодарными слушателями!

— Хорошо. Я согласен в шёлк и бархат.

— А есть на завтрак жареных перепелов и персиковое желе? Пирожные с заварным кремом?

— Ну, было бы неплохо, — грустно согласился Квентин, который с детства предпочитал хорошо прожаренную оленину.

— И самое главное… — Ансельм понизил голос до театрального шёпота. — Все женщины вокруг будут падать к нашим ногам.

— Это, конечно, аргумент, — кивнул Квентин. — Весомый и убедительный. Но ты тоже не готов.

Друзья снимали две крошечные мансардные комнаты в дешёвой гостинице небольшого городка Кантовьехо. Кроме кровати в каждой из них помещались узкий платяной шкаф, тумба с тазом и рукомойником и стул. Зачем хозяин гостиницы поставил стул, если стол всё равно не помещался, не ведал никто. Скорее всего, из вредности. Квентин уже несколько раз впотьмах бился коленом или пальцем ноги о твёрдую деревяшку. Слуга ночевал по очереди — то у Квентина, то у Ансельма.

— У нас есть ещё время! — воскликнул де Турье. — Кто-то же должен держать в уме весь план кампании и вести нас к успеху?!

— Значит, собираемся?

Квентин только сейчас вспомнил, о чём они сговаривались прошлым вечером. Ну, как можно пропустить поэтический вечер, который устраивает его светлость граф фон Роге-Шёнау? Кантовьехо — город маленький. Когда-то давно он был пограничной крепостью, преграждавшей путь северным варварам, которые терзали границы Империи. Давно. Лет триста тому назад. В память о том времени остались мощные укрепления Старого города. Там и сейчас жили, как правило, потомки офицеров гарнизона и ветеранов, выслужившихся на защите родной державы. В новом городе, за пределами стен и давно высохшего рва, селились купцы, инженеры и прочий учёный люд, хлынувший сюда после установления прочного мира. Три века назад император Луций Октавиус Непобедимый убедил вождей варварских племён, что принести вассальную присягу и пользоваться благами цивилизации наравне с его верноподданными гораздо выгоднее, чем постоянно проливать кровь и терять самых сильных и храбрых воинов в попытке сломить мощь имперских легионов. Сейчас варвары трудились на копях и рудниках, снабжая мануфактуры и заводы ценными рудами — медной, железной, оловянной, разрабатывали россыпные месторождения серебра и самоцветов. Здешние бериллы, топазы, морионы славились на весь мир и пользовались популярностью у мастеров-ювелиров. Кантовьехо стал торгово-промышленным центром, но культурная жизнь не развивалась здесь так же успешно, как, например, в Вальяверде или Сальгареде. Что поделать — север, а поэты, как птицы, тянутся к тёплым краям.

Ещё не так давно Квентин де Грие служил здесь на сталелитейном производстве. Инженеры, выучившиеся в университете в Салуццо, славились на весь мир, какое бы поприще не выбирали. Перед этим он пару лет проработал на угольных копях, но готовить шихту[1], придающую чугуну или стали особые свойства, гораздо увлекательнее, чем следить, чтобы шахтёры правильно устанавливали крепёжные стойки. Стихи он писал ещё со студенческих времён, но не придавал им особого значения. И вдруг, оказавшись на собрании поэтов Кантовьехо, узнал, что его строчки не хуже, чем у многих других. Можно даже сказать, лучше, чем у многих других. Для самого Квентина эта новость стала полной неожиданностью. Он начал посещать различные поэтические вечера-читки по кругу, стихотворные дуэли, завёл несколько полезных знакомств. Зачем? Вначале попросту от скуки, а потом увлёкся. И вот в начале минувшего лета в Кантовьехо явился с выступление известный исполнитель стихов под музыку или, как подобных ему называли здесь на севере, бард Ансельм де Турье. Без преувеличения, один из лучших поэтов на просторах Империи. Он путешествовал, искал новых впечатлений и черпал вдохновение из красивейших горных пейзажей.

Выступление Ансельма де Турье перед поэтами и поклонниками поэзии Кантовьехо произвело настоящий фурор. Без преувеличения, его вынесли на улицу на руках. Потом состоялась дружеская вечеринка у коменданта крепости генерала Джеромо ди Пальмо, куда был приглашён и подающий надежды поэт Квентин де Грие. Там они с Ансельмом и познакомились. Обоим показалось, что они знают друг друга уже много лет. Несмотря на небольшую разницу в возрасте (Ансельм был чуть старше), они, что называется, говорили на одном языке. Цитировали одних и тех поэтов из классического наследия, смеялись над одними и теми же шутками, испытывали неприязнь к одним и тем же типажам из числа провинциального литературного сообщества. Ансельм довольно быстро убедил Квентина, что подлинное призвание у него не горны, мехи и различные типы закалок стальных валов, поршней и зубчатых колёс, а поэзия. Де Грие получил расчёт у хозяина мануфактуры и с головой погрузился в стихосложение.

Беда пришла откуда не ждали. Вместе со скучной работой закончились и свободные деньги. В больших городах Империи каждый поэт норовит примкнуть к компании, собравшейся вокруг того или иного мецената. Сами по себе стихи дохода не приносят, но почти всегда находятся богатые любители поэзии, готовые поддержать звонким серебром и чеканной золотой монетой умелого стихотворца или талантливого барда. В Кантовьехо меценатов не хватало. Так бывает — поэтов, претендующих на вознаграждение, много, а желающих расстаться с деньгами богачей мало. В таких случаях вокруг каждого мецената собирается группа стихоплётов, ревностно оберегающая свои права на поддержку. Будь ты трижды талантлив, но если тебя не захотят впустить в свой круг, то и не пустят. Как говорится, никакой личной неприязни, только трезвый расчёт.

Друзья сократили расходы насколько могли. Они бы и покинули северную твердыню, нисколько о том не жалея, перебравшись в столицу, но… Чтобы купить билеты на самобеглый дилижанс или нанять рыдван, перевозящих пассажиров по старинке, на конной тяге, нужны деньги. Да и прибыв в Вальяверде, Сальгареду или Салуццо, не будешь петь на перекрёстке — это удел совсем уж обнищавших или отчаявшихся.

Оставалось ждать и надеяться на чудо. Ждать, перебиваясь случайными заработками. И Квентин, и Ансельм легко могли выиграть любую поэтическую дуэль, забрав денежный приз. Только местные стихотворцы боялись с ними связываться, а приезжие не баловали Кантовьехо посещением.

Но чудо случилось. Ведь рано или поздно мечты сбываются, а чудеса происходят наяву.

В город прибыл граф фон Роге-Шёнау — представитель древнего рода, чьи предки командовали легионами и когортами первых императоров. С тех пор многое изменилось. Фон Роге-Шёнау из воинов и полководцев стали промышленниками и предпринимателями. Сам носатый и горбатый старикашка Фридрих фон Роге-Шёнау, тридцать четвёртый граф в их роду, владел крупнейшим банком и купался в деньгах. На север он приехал, желая скупить несколько литейных мануфактур, а заодно положил глаз на самые богатые серебряные прииски. Заодно решил показать широту души, объявив, что отныне становится меценатом и готов содержать два десятка поэтов. Это для начала, а там, возможно, и больше.

Упускать такую возможность было нельзя. Друзья решили во что бы то ни стало завладеть вниманием графа, а после и определённой частью гонораров, которые он вознамерился тратить на поэзию.

Собирались они быстро.

Гратен едва не сбился с ног, бегая между двумя комнатами и подавая то кувшин с тёплой водой и мыло, то бритву и полотенце. Потом дошёл черёд и до начищенных с вечера ботфортов, камзолов, кое-где зашитых, но совсем незаметно, шоссов, шляп и плащей, с которых были сняты все пылинки до единой. И, конечно же, перевязи со шпагами. Квентин, довольно серьёзно обучавшийся фехтованию в университетские годы, добавил ещё и ножны с кинжалом, прикреплённые к поясу сзади.

Осенью на севере темнеет рано. Всего каких-то пару часов после полудня и наступят сумерки. Гостиницу они покинули, когда клепсидральный колокол на башне пробил час пополудни. Чтобы успеть до темноты в Старый город пришлось поторопиться. Квентин, дольше проживший в Кантовьехо, шагал впереди. Он неплохо ориентировался в хитросплетении улиц и рассчитывал, срезав путь через два переулка, выскочить прямиком к южным воротам, стража на которых давно уже не стояла. А оттуда и до особняка, который арендовал Фридрих фон Роге-Шёнау, рукой подать.

Но в первом же переулке дорогу им заступили мрачные фигуры в чёрных плащах с капюшонами, низко надвинутыми на лица.

Замыкавший маленький отряд Гратен громко ойкнул.

— Это что ещё за новости? — задал риторический вопрос Квентин, нащупывая рукоять шпаги.

— Думаю, кто-то из местных поэтов очень не хочет видеть нас у его светлости, — шепнул Ансельм. — Но не исключаю, что видеть нас как раз хотят. Но в гробах. Красивых, с бархатом и глазетом.

— Ах, так! — де Грие почувствовал, как в его сердце закипает ярость, и заставил себя успокоиться. В бой нужно вступать хладнокровно, чтобы не наделать ошибок. — Насчёт гробов они погорячились. Трое? Какая самонадеянность! Ансельм!

— Что?

— Постарайся просто не мешать мне. И прикрывай спину по мере возможности.

Его клинок блеснул в слабом предсумеречном свете.

Де Турье тоже обнажил шпагу. Откровенно говоря, фехтовальщик был из него, как из кузнеца белошвейка. Но какие-то азы благородной игры клинков он тоже постигал в юности и, по крайней мере, мог продержаться полдюжины выпадов и не погибнуть сразу.

— Гратен! — продолжал Квентин.

— Слушаю, господин!

— Держись позади нас, под клинки не лезь.

— Как прикажете, господин! — в голосе слуги звучало неприкрытое облегчение.

Незаметным движением де Грие обнажил кинжал, но держал его, прижимая клинок к предплечью. Так и парировать рубящие удары легче, и враги не заметят до поры до времени. Поэт расстегнул медную фибулу, сбрасывая плащ. Шагнул вперёд.

— Кто первый?

Преградившие путь незнакомцы молчали, не двигаясь с места. Если бы хотели напугать чужаков, то сейчас уже орали бы, выхваляясь, и размахивали оружием. Но нет. Молчат, ждут чего-то. Больше похожи на хладнокровных наёмных убийц. Неужели, у поэтов Кантовьехо такие суровые нравы? Впрочем, поэты везде и всегда — люди жестокие, беспринципные и готовые на всё для того, чтобы пристроить свои стихи в тёплое местечко. Квентин впервые в жизни пожалел, что не носит с собой пистолет. Эх, пугануть бы сейчас их выстрелом!

— Подходите! Я жду!

Самая первая фигура пошевелилась, нечленораздельно заворчала.

Плащ взлетел, будто крылья птицы и упал в грязь.

Квентин похолодел и задохнулся на вдохе.

Перед ним стоял не человек.

Нет, что-то человекоподобное всё же наблюдалось. Две руки, две ноги, одна голова. Только колени на ногах смотрели назад, как у кузнечика, а вместо ступней рыли землю копыта. Руки превосходили человеческие длиной и заканчивались кривым когтями. Голову венчали небольшие рожки. Как у полугодовалого козлёнка.

Ну, и уродина…

Существо открыло безгубую пасть, обнажив два ряда острых мелких зубов, и зашипело. Задрожал длинный раздвоенный на кончике язык.

— Демоны!!! — закричал Гратен. — Демоны!!!

Удаляющийся топот возвестил, что слуга решил не испытывать судьбу. Оно и верно. Никакое жалование не стоит того, чтобы ради него отдавать душу Господу в пасти ужаснейших чудовищ.

— Кто же такое придумать смог? — на одном дыхании проговорил Ансельм.

Два спутника демона-предводителя тоже избавились от плащей и предстали во всей красе — те же зубы, когти и рога. Только жёсткая шерсть, которая топорщилась на плечах и загривке, у первого была чёрной, как вороново крыло, а у его подручных с рыжинкой, словно выгорела на солнце.

— Господи! — нараспев прочитал Ансельм, хотя раньше особой религиозности за ним не замечалось. — Твоей всемогущей силой сохрани меня от всякого зла, чтобы я, непрестанно осеняемый светом благодати Твоей, благополучно достиг тихой пристани Твоего небесного Царствия, и там вечно благодарил Тебя, моего Спасителя…

Квентин, несмотря на пробиравший до кости ужас, больше полагался на холодную сталь.

— Кто первый, уроды? — повторил он, поднимая шпагу в подвешенную позицию. — Ну, же!

Чёрный демон прыгнул.

Укол шпаги пришёлся ему в грудину и отбросил на шаг.

Ещё выпад, нацеленный в глаз.

Мерзкая тварь отшатнулась, показывая, что самосохранение ей не чуждо.

Те, кто был справа и слева от него, сгорбились, едва не касаясь когтями земли, и подались вперёд.

«Вот теперь пора», — подумал де Грие, всегда мысливший в мгновения опасности трезво и хладнокровно.

— Бежим! — выкрикнул он, разворачиваясь на пятках.

Ансельма не пришлось долго уговаривать. Он припустил с такой прытью, что сразу обогнал Квентина шагов на пять.

Позади слышалось взрыкивание демонов.

Переулок закончился очень быстро.

Вот и Скобяная улица. Как назло, ни одного префекта. Да и что блюститель закона сможет сделать против злобной твари с когтями в полфута длиной? Сюда бы десятка два мушкетёров, да проверить берёт ли свинец обитателей Преисподней.

Оглянувшись через плечо, Квентин понял, что убегая, они ничего не добьются. После первоначального замешательства, позволившего поэтам далеко оторваться, демоны прибавили ходу и теперь нагоняли добычу, прыгая на четырёх лапах, как макаки с южных островов. Если бы они не мешали друг другу в стремлении первым вцепиться в спину жертвы, то уже выполнили бы поставленную задачу.

— Сюда! — вдруг крикнул Ансельм, хватая Квентина за рукав.

Они не вошли, а можно сказать, ввалились в чей-то дом. На счастье, дверь была не заперта, что де Грие тут же исправил, задвинув тяжёлый кованый засов.

Мгновение спустя о прочные толстые доски ударилось тяжёлое тело. С отвратительным звуком заскребли по древесине когти.

— Дверь не задержит их надолго, — пробормотал Ансельм.

Словно в подтверждение его слов одна из досок раскололась вдоль, но пока ещё не упала.

— Чёрный ход? — предложил Квентин.

— Они сразу туда побегут.

— Тогда что?

— Думаю, погреб. И не дышать.

— Погреб — западня, — возразил де Грие.

— Погреб — укрытие. Там можно хоть до утра…

Треснула вторая доска.

— Ладно. Поверю на слово… — Квентин огляделся по сторонам, поднатужившись придвинул к двери комод. Он поможет выгадать ещё несколько мгновений.

Погреб они нашли быстро. Во всех домах на севере Империи он располагался в одном месте — в коротком коридорчике, ведущем к чёрному ходу. Сбежали по короткой, в шесть ступенек, лестнице, закрыли за собой тяжёлую ляду и оказались в кромешной темноте.

Раздавшийся вскоре грохот возвестил, что дверь не задержала демонов.

— Ансельм, — прошептал де Грие. — у входа в погреб нет запора изнутри.

— Я уже понял… — отозвался певец.

Сверху слышался треск разбиваемой мебели и зон падающей на пол посуды.

Тяжёлые шаги в коридоре. Ритм рваный — люди так не ходят.

Хлопнула дверь чёрного хода.

Обман удался?

Но нет… Снова шаги.

У погреба демон остановился.

Квентин почувствовал, как вдруг похолодало. Будто очутился он на самом лютом морозе, а из одежды только исподнее бельё, да и то старое и тонкое. Стужа пробрала не только тело, но, казалось, вцепилась пальцами в душу, сжимая её и по капле выдавливая жизнь. Рядом сдавленно охнул Ансельм, неразличимый во мраке.

А потом наваждение сгинуло. Да, сырой и затхлый воздух погреба не мог радовать подобно солнечному дню, но и не дарил ощущение близкой смерти. Самый обычный холод, а не ледяное дыхание ужаса. Квентин прислушался. Топот демонов стих. Где они? Ушли или затаились, додумавшись скудным умишком до засады? Что делать?

Поразмыслив, де Грие решил, что разумно будет какое-то время пересидеть тихонько, словно мышка. Пускай игра в прятки в холодном погребе и аукнется потом простудой, но лучше кашлять и чихать, чем познакомиться поближе с когтями и зубами косматого демона. Видимо, Ансельм рассуждал так же. Он сидел молча и даже старался дышать потише.

Как всегда, в таких случаях, время тянулось очень медленно. Обидно, что не попали на поэтический вечер. Обойти в литературном мастерстве местных поэтов не составило бы особого труда. А угодить в свиту мецената, значит получить постоянный — и не малый! — доход. Вот и ополчились здешние рифмоплёты против двоих чужаков, которые покусились на святое — достаток и славу, столь милую любому поэту. Догадаться бы только, кто же из них умеет призывать демонов? И не пора ли пожаловаться епископу Джанкарло, что на вверенных ему землях расплодились чернокнижники?

И тут наверху ка-ак грохнуло!

Пол подпрыгнул. С потолка посыпался мелкий мусор. Толстые доски крышки погреба прогнулись, впуская клубы пыли и свет.

Свет?

Ну, предположим, демоны каким-то образом снесли дом до основанья, но… Когда успело наступить утро?

— Что это было? — удивился Ансельм и закашлялся, неосторожно вдохнув пыль.

— Не знаю, — отвечал Квентин и зашёлся в кашле, присоединяясь к другу. — Это… Это… Это похоже на десяток бочонков с порохом.

— На два десятка.

— Выглянем?

— А рогатые?

— Думаю, взрыв их не пощадил. — Квентин решительно шагнул к выходу и толкнул ляду. Не тут-то было. Она не шелохнулась. Наверное, заклинило. — Помогай давай!

Ансельм упёрся плечом рядом. Надавили на счёт «три!» Даже с места не сдвинулась.

— Кажется, у меня начинается клаустрофобия… — пробормотал певец.

— А у меня — безумие и отвага! — Де Грие набрал полную грудь воздуха. — Спасите! На помощь! Мы под завалом! — Передохнул, прислушиваясь — ответит кто-то или нет? Потом продолжил. — На помощь!

— Во имя Господа! Вытащите нас! — вступил в дуэт Ансельм. — Люди! На помощь!

Он схватил первое, что подвернулось под руку, и принялся колотить по доскам. Судя по звуку, подвернулся камень, выпавший из потолка при взрыве.

Долго, очень долго им никто не отвечал.

Квентин охрип, а его товарищ выронил камень, ударившись пальцем.

Оба уселись на ступеньки, переводя дыхание.

— Быть погребённым заживо — это так свежо и незатасканно, — проговорил Ансельм. — Достойно баллады. Только писать её будет некому.

— Не переживай, — прохрипел де Грие. — Напишут… И балладу, и канцону, и даже венок сонетов. Только мы с тобой…

И тут снаружи послышался голос, изрядно приглушённый крышкой и завалом.

— Есть кто живой? Кто кричал?

Квентин вскочил.

— Мы здесь! Вытащите нас!

— Потерпите, братики, — ответили сверху. — Сейчас… Потерпите! Я наших позову!

Прислушиваясь к удаляющимся шагам, Квентин подумал: «Хорошо, когда приходят наши. Просто хорошо, когда они есть…»

[1] Шихта — это комплекс минералов, загружаемых внутрь доменной печи или другого высокотемпературного оборудования, для получения конечных продуктов заданного химического состава и свойств.

Акт шестой, пугающий

Камуфляж и гитара

«Наши» пришли очень скоро. Быстрее, чем можно было ожидать. Затопали. Весело переругиваясь, раскидывали камни, наваленные на вход в погреб. При этом несколько раз раздавался грохот, будто взрывали бочонок с порохом. Два раза вдалеке, а один раз совсем рядом. Кто-то наверху крикнул: «Ложись!» Работа приостановилась, чтобы возобновиться приблизительно через полчаса. Если Квентин верно оценивал вяло текущее время. Наконец, петли заскрипели, в погреб хлынул солнечный свет, показавшийся ослепительным.

— Руки давайте! — услышал он громкий с хрипотцой голос.

Протянул ладонь, за которую тут же схватилась другая, сильная и мозолистая. Дёрнула, как репку, из подземной затхлой сырости на холод и ветер открытого пространства.

Пока Квентин протирал глаза, приноравливая зрение к дневному свету, спасители вытащили и Ансельма.

— Что это за пижоны? — произнёс всё тот же хриплый голос. — Откуда здесь? Эй, родные, вы откуда здесь?

На последний вопрос надо было отвечать, хотя бы из вежливости и в благодарность за спасение. Квентин огляделся. Рядом с ними стояли люди, числом не более десятка, одетые в странные наряды. Брюки и куртки не однотонные, а раскрашенные пятнами и полосками разного цвета — все оттенки зелёного. Тут присутствовал и болотный цвет, и оливковый, и изумрудная зелень… На ногах у каждого не сапоги, а ботинки с высоким голенищем на шнуровке. На головах — у кого вязаные чёрные или зелёные шапочки, а у двоих — шлемы, похожие на капалины, какие носит городская стража. Эти двое держали в руках оружие. С виду огнестрельное — приклад и ствол, как у мушкета. Но ни фитильного, ни кремнёвого замка Квентин не разглядел, зато снизу к мушкетам присоединялась чёрная металлическая коробочка около фута длиной и слегка изогнутая.

— Что, вопрос непонятен? — проговорил всё тот же из спасителей. — Или по-русски не понимаете?

— Мы понимаем, — ответил Ансельм. — А что значит «по-русски»?

— Ну, ты даёшь! — искренне восхитился собеседник. — Ты сейчас со мной на каком языке общаешься?

— На всеобщем имперском… — начал было Ансельм, но запнулся, понимая, что сейчас наговорит лишнего.

Люди, стоявшие перед ними, не состояли, судя по обмундированию, ни в одном из легионов Империи, хотя, несомненно, относились к военному сословию. Не походил их наряд и на форму любого из гвардейских полков — где плащи, шляпы, шпаги, сошки для мушкетов, в конце концов? И городской стражей их мог счесть только полный тупица.

— На русском, — поспешил добавить Квентин. — На каком же ещё?

Он уже успел оглядеться по сторонам и понял, что Кантовьехо чудесным образом исчез. Ни улиц и зданий Нового города, ни крепостной стены, окружающей Старый город, которая всегда нависала над головами. Всё как будто корова языком слизала. Ровное поле, грязное и буроватое в предзимье. Кое-где торчат сухие стебли сорной травы. Судя по толщине и колючкам, могучий репейник. Вдалеке чернел безлистный лесок. Даже не лесок, а рощица — редкая, как шевелюра старого графа фон Роге-Шёнау. Справа и слева какие-то развалины. Скорее всего, деревенские дома, разрушенные той же силой, что завалила вход в их убежище битым камнем. Размеры кучи, которые спасители откинули в сторону, де Грие тоже успел оценить.

— Вы откуда такие смешные? — продолжал допрос хрипатый.

Он сдвинул зелёную шапочку на темя, открыв выпуклый лоб. Из-под кустистых бровей внимательно смотрели серые, прищуренные глаза. Портрет дополняли небольшие усы.

— А мы… это… — пробормотал Квентин. — Не помним мы… это… Оттуда…

— Да успокойся, Шагал, — улыбаясь, воскликнул ещё один военный. Невысокий, плечистый, в отличие от товарищей повязавший голову зелёным платком. — Ты же видишь — контуженные они оба. «Градина»[1] прилетела, а в погребе резонанс круче, чем в его гитаре.

Он кивнул на лютню Ансельма. Только сейчас Квентин увидел, что инструмент его друга преобразился. Корпус стал похож на скрипичный, только больше в несколько раз. Шесть струн отсвечивали металлом. Изменилась и одежда господина де Турье. Теперь вместо шоссов на нём были синие брюки с белесыми потёртостями. Сапоги сменились белыми башмаками на шнуровке, а камзол — серой свободной курткой с отложным воротником и накладными карманами. Квентин перевёл удивлённый взгляд на себя. Что-то похожее, только его куртка, похожего покроя, была бархатной, брюки чёрными, а башмаки блестящими, хотя и припорошенными пылью. Он потрогал шею… Ну, хоть тут, хвала Господу, ничего нового — шёлковый шейный платок, повязанный свободным узлом.

Ансельм тоже рассматривал себя, не скрывая недоумённого выражения лица. Больше всего он, конечно, переживал за любимую лютню. Всё-таки родной и годами проверенный музыкальный инструмент… А вместо него что-то странное.

Увидев их растерянность, военные заулыбались, но потом пожалели поэтов.

— Нечего тут стоять, — сказал тот, кого назвали Шагалом. — Того и гляди, укры опять накроют. Пойдёмте в блиндаж.

— А они точно наши? — вмешался худощавый, смуглый и кудрявый воин. — Не было тут артистов.

— Как это не было? — возмутился четвёртый, точнее, четвёртая. Только по голосу Квентин понял, что перед ними женщина в военной одежде. — Я слышала, в Новотарасовку из филармонии приезжали.

— Так и знал, что они из фиралмонии! — воскликнул тот, чтобы был в платке.

— Где Новотарасовка, а где мы стоим? — не сдавался кудрявый.

— Что ж ты, Пушкин, подозрительный такой? — нахмурилась женщина. — Были в Новотарасовке. Это точно — точнее не бывает. Сам директор филармонии… Сам Сан Саныч Двойницкий группу привозил. Пел ещё «Что ты знаешь о солнце, если в шахте ты не был…»

— Я всё знаю, я двенадцать лет ГРОЗом[2] отпахал, — твёрдо заявил Пушкин.

— Не о тебе речь. Это песня такая.

— Знаю, не дурак.

— Вот и помолчи, если умный…

— Кончайте болтать, — резко бросил Шагал, оглядываясь по сторонам. — Быстро в укрытие. И вы, артисты, тоже!

Они побежали. Впереди пятеро военных, возглавляемые Пушкиным. Потом Квентин с Ансельмом. Замыкал колонну Шагал.

— Под ноги смотреть, артисты! — покрикивал он. — Ступайте в след моих пацанов!

Кого он имел в виду, Квентин не понял, но на всякий случай старался наступать на рифлёный отпечаток подошвы бегущего перед ним.

Укрытие обнаружилось шагов через пятьсот. Приземистый дом со стенами, обложенными мешками с землёй, а сверху накрытый сеткой с нашитыми зелёными и бурыми лоскутами. Маленький отряд нырнул внутрь. Там оказалось на удивление уютно. жарко натопленная печь исходила теплом. Вдоль стен стояли деревянные настилы с матрасами и одеялами. В котле, стоявшем на печке, булькало варево, испуская аромат, от которого рот Квентина наполнился слюной.

— Садитесь, артисты! — махнул рукой Шагал. И скомандовал. — Ворон, Шахтёр и Узбек — в охранение! Остальным отдыхать.

Сам, пододвинув ногой деревянный ящик, уселся напротив Ансельма и Квентина.

— Меня почему Шагалом зовут? Ни в жизнь не догадаетесь. Я до войны художником был. На бульваре Пушкина картины продавал…

— У него свой бульвар? — покосился Ансельм на смуглого.

— Вот чудаки! — расхохотался командир. — Нет, вас точно контузило не по-детски! Слышь, Кошка! Что ты там говорила про артистов?

Женщина в военной форме, уже пододвинувшая к себе большую зелёную сумку с красным крестом в белом кружке на боку, подняла голову.

— Да то и говорила. Сан Саныч артистов привозил. Сам пел. С ним певцы приехали, тоже пели. Я слышала, один из них как раз с гитарой был.

— Так чего ж они их бросили?

— Откудова мне знать? Может, и не бросили.

— А что?

— Ну, может их артой накрыли? Всех в клочья, а эти двое выжили.

— Такое скажешь, Кошка! — командир перекрестился. — Мы бы знали… Или нет?

— Или мы бы знали, или не знали… — рассудительно произнёс Пушкин. — Третьего не дано. И что с ними делать будешь, Шагал?

— А что делать? — командир пожал плечами. — До утра с нами посидят. А завтра отправлю их в располагу батальона. Пусть комбат решает.

— А я бы их всё-таки проверил. Вдруг засланные?

— ДРГ[3]?

— ДРГ.

— В таких нарядах? — прыснула в кулак Кошка.

— Замаскированные.

— И без оружия?

— Вдруг, они голыми руками нас всех поубивать могут?

— Тебе бы романы писать, — покачал головой Шагал.

— Или сценарии… — добавил из угла бородатый хмурый боец, зашивавший разорванный рукав куртки. — Голливуд потом купит. После победы.

— Чьей победы? — не понял Пушкин.

— Нашей, конечно. Голливуд будет русским. А Пушкин будет не только великий русский поэт, но и великий русский сценарист.

— Да пошёл ты! — кудрявый обиделся и отвернулся.

Квентину казалось, что от обилия незнакомых слов у него сейчас лопнет голова. Да и у кого не лопнула бы, окажись он на его месте? Ансельм тоже сидел, как мешком пришибленный, только улыбался и водил глазами по сторонам. Правда, не забывал при этом трогать струны нового инструмента и прислушивался к звучанию. Судя по всем, не был очень уж разочарован. Если строй у лютни и этой, как её, гитары одинаков или, хотя бы, близок, Ансельм де Турье освоит его в кратчайшие сроки, не будь он одним из лучших бардов в Империи.

— Ладно, артисты, — кивнул Шагал. — Не буду вас мучить. Оставайтесь пока с нами, но…

— Что? — Квентин изобразил заинтересованность.

— Ничего руками не трогать. Особенно оружие. А то знаю я вас, интеллигентов. Пальнёте в белый свет, а попадёте в кого-то из моих бойцов. Кто мне их потом лечить будет? И упаси вас Боже даже пальцем прикоснуться к гранате… — Он вынул из парусинового мешочка предмет, похожий на лимон, но металлический и ребристый. — Запомнили? Одна такая бахнет — всех нас по стенам размажет. Хотите быть размазанными по стенам?

— Нет! — в один голос воскликнули поэты.

— Вот и молодцы. Звать-то вас как?

— Квентин!

— Ансельм!

— Какие имена! — восхитилась Кошка. — Вот чувствуется, что люди искусства! Не Вова и не Геша.

Краем глаза Квентин заметил, как приосанился Ансельм, и понял — сейчас начнётся осада по всем правилам фортификационного искусства. Знаменитый поэт и певец де Турье имел слабость к женскому полу. Да что там ходить вокруг да около… Он попросту не пропускал ни одной юбки. Любая женщина, оказавшаяся от него в опасной близости, получала изрядную долю комплиментов, улыбок, взглядов обязательно выслушивала песню, по удивительному стечению обстоятельств посвящённую именно ей, и сама не замечала, как влюблялась. Как это получалось у Ансельма, Квентин не знал. Мог лишь предполагать, что здесь задействована какая-то особая магия, ему самому неподвластная. При этом де Турье счастливо избегал дуэлей, на которых другого дворянина уже давно истыкали бы шпагами и кинжалами, превратив в решето. Он даже не очень хорошо владел шпагой — признался, что жалел время для упражнений с клинком, предпочитая без остатка посвящать его любимой лютне. Ну, и женщинам, конечно. Серьёзно учившийся фехтованию де Грие и с тех пор проводивший ежедневно не меньше часа с оружием на заднем дворе, этого не понимал, но готов был простить другу что угодно. Только заметил как-то, что неумение защититься может однажды привести к печальным последствиям. От предостережения Ансельм легкомысленно отмахнулся — все там будем! И продолжал обольщать всех женщин поблизости. Даже если они не в юбках, а в зелёных брюках и с оружием.

— Давайте, перекусим, что ли? — подвёл итог Шагал. — Кулеш уже поспел. Пробовали кулеш, артисты?

Попаданцы из другого мира дружно замотали головами. Ещё бы… Они и слова такого не знали. Как могли попробовать? В качестве поощрения за чистосердечное признание немедленно получили по железной миске, наполненной пахучим варевом, и ложке.

Кулеш оказался чем-то средним между жидкой кашей и густым супом. Обжигающе горячий и удивительно вкусный. Квентин ощущал какие-то незнакомые специи, но особое очарование еде придавал лёгкий запах дымка.

Ансельм наконец-то оставил в покое гитару и принялся за еду.

Квентин прислушивался к разговорам военных, пытаясь разобраться, куда же их занесло и чем это может грозить. Понятно, что никто не собирался обсуждать при незнакомцах какие-то тайны, но множество бытовых мелочей позволяло понять, что происходит вокруг.

Раньше, чем ложка заскребла по дну миски, Квентин уже знал, что люди, вытащившие их из-под завала, называют себя ополчением Донбасса. Вялотекущая война с противником, которого они звали то «украми», то «хохлами», то «небратьями», длится уже больше восьми лет. Тогда отдельная область некоего государства, название которого не произносилось, объявила о независимости, за что получила карательную операцию на своей территории. Ополченцам, таким, как Шагал или Пушкин, которые находились в строю все восемь лет, удалось удержать за собой часть земли, несмотря на превосходство врага в численности и тыловом ресурсе. С тех пор война стала окопной. Стоящие друг напротив друга армии время от времени устраивали артиллерийскую перестрелку, да иногда пытались прощупать противника в рукопашную где-нибудь на неприметном участке.

Сегодня первой начала огонь артиллерия «небратьев», сровняв с землёй давно оставленный жителями хутор под названием Красное. В подвале одного из домов чудесным образом оказались Квентин с Ансельмом, спустившиеся в погреб на окраине Кантовьехо. Ополчение ответило. Теперь враг на какое-то время утихомирился.

Взвод Шагала отвечал за участок в пару километров шириной. Километр, как понял Квентин, это мера длины, наподобие мили. Огнестрельное оружие, похожее, на мушкет, называлось «калаш». К нему полагался штык — кинжал, который в рукопашном бою присоединялся к стволу. Наверное, в армии этого мира не было пикинеров, которые могли прикрыть строй стрелков. Одежда в разных оттенках зелёного носила название камуфляж, а Пушкин говорил ещё проще — «камуфло». Ботинки со шнуровкой на высоком голенище — берцы.

Кошка исполняла при отряде обязанности лекаря или, как говорили здесь, «санинструктора».

Завтра отвезут в штаб батальона. Батальон, как понял Квентин, это что-то наподобие пехотной роты в его мире, если смотреть по численности солдат. Из батальона уже могут перевезти в город, который ополченцы защищают. О городе говорили много. Вспоминали его красоты, довоенное многолюдие, развитую промышленности и утончённую культуру. Вот тот же Шагал сам признался, что был художником… Кстати, все ополченцы носили вымышленные имена — позывные. Это как кличка, только не обидная, а напротив, придуманная с уважением. Шагал получил позывной по фамилии знаменитого художника, жившего в этом мире сто лет назад. Пушкина прозвали так за портретное сходство с поэтом, умершим почти двести лет назад. Шахтёр работал в шахте, Ворон был исключительно черноволос, Кошка шипела, когда что-то не по ней и, как, посмеиваясь, сказал командир, могла в ярости и глаза выцарапать. Впрочем, о городе… Донецк притягивал. Квентину он почему-то казался похожим на северную столицу Империи — красивейший Вальяверде. Что ж, если выпадает возможность побывать в Донецке, глупо ею не воспользоваться. Хотелось бы посмотреть на настоящий город Мастеров — обиталище инженеров, учёных, поэтов, певцов, художников…

Тем временем, Ансельм перехватил поудобнее гитару:

— Пришла пора поблагодарить наших добрых хозяев за чудесное спасение и замечательный ужин… — сказал он, тихонько перебирая струны. — Я — всего лишь мало кому известный бард, но что-то и я умею.

Де Турье кокетничал. Уж он-то умел многое. К своим тридцати годам он достиг известности во многих уголках Империи. Конечно, обе столицы ещё предстояло покорить, но это, как справедливо полагал Квентин, дело времени. Главное, найти щедрого мецената, умеющего отличать истинную поэзию от суесловия и пустословия.

— Говорят, — продолжал Ансельм, — слово может изменять мир. Любое слово, если оно сопровождается искренним чувством и верой в лучший исход. А поэтическое слово обладает этим даром вдвойне. Я желаю вам победы, друзья. Я и мои демоны…

Он откашлялся. Взял аккорд и запел:

— В моих безумных сутках сто часов.

Сто демонов стоят за каждым часом

И смотрят на меня, и безучастно

Губами шевелят. А в сотне слов,

В пыли, и в чьих-то странных политесах,

И в трепете вечерних занавесок,

И в скрипе переполненных шкафов

Я нахожу мгновенья прежних дней,

Которые в пространстве сточасо́вом

Меня зовут к моим первоосновам:

Дела, давно забытые, людей,

Людей, давно забытых и умерших,

Каких-то никому не нужных женщин,

И корабли на берегах морей.

В моих безумных сутках корабли

Плывут и оставляют всякий мусор

На глади сочинений безыскусных.

А демоны мне шепчут: удали

Все глупости, все городские мысли.

Есть сто часов для сочиненья истин

В предвосхищеньи берега земли

Пустого острова. Есть только сто часов.

Есть только миг в пространстве сточасо́вом.

Ты соберись: порой одно лишь слово

Важнее, чем сто тысяч тормозов,

Которые, возможно, не спасут.

А демоны опять чего-то ждут.

Безмолвствуя под тиканье часов.

Как всегда, его песня произвела впечатление. Да и могло ли быть иначе? Квентин ещё не встречал людей, которых стихи и голос господина де Турье оставили бы равнодушными. Правда, некоторые, осознавая никчёмность своего дара в сравнении с талантом Ансельма, начинали люто завидовать, а человек, когда его душу сжирает зависть, способен на всяческие подлости.

Но здесь, среди открытых сердцем ополченцев бояться было нечего. Даже изначально скептически настроенный Пушкин кивал головой в такт и улыбался каким-то своим мыслям, навеянным песней.

— Нет, всё-таки хорошие у Сан Саныча артисты в филармонии, — сказал Шагал, оглядывая бойцов, будто кто-то собирался оспорить его мнение, — умеют душу растеребить. А ты, Квентин, что поёшь?

— Я ничего не пою, — честно ответил Квентин. — Обделён даром. Иногда читаю стихи… Но не сегодня. Пусть сегодня поёт Ансельм.

— Стихи читаешь! — восхитился командир ополченцев. — Знаю я в Донецке одного поэта. Ух, как читает! Даром что грузин. Аж до пяток пробирает. Я бы послушал.

— Прости, — покачал головой Квентин. — Не сегодня.

— Я спою, — вмешался Ансельм. — Мне не жалко.

И вновь запел.

— В твоём влеченье роковом

Бессмысленность грядущих суток,

И жизнь плывёт на лодке утлой,

Оставленная на потом.

Потом весною расцветут

Сады в вишнёвом одноцветьи,

Плоды в ненаступившем лете

Кому-то сладость отдадут,

И только горечь на губах

Твоих продержится немного,

И жизнь пройдёт, и слава Богу,

Всей сединою на висках.

И болью выдох или вдох

Отобразится в чёрной тени

Остывшего сердцебиенья,

А в окнах дьявол или Бог,

И не понять, молчать о ком,

О ком молчать в ночи бессонной.

Ты будешь жить потусторонне

В своём влеченьи роковом…

Ближе к середине песни Квентин заметил, что внимательно слушавшие бойцы начали клевать носами. Одни просто закрывали глаза и роняли головы на грудь. Другие зевали, потом укладывались на матрасы, набросанные на дощатые настилы, и засыпали, как младенцы, с мирными и добрыми улыбками. Шагал, сидевший у стола, уронил голову на руки и размеренно дышал. Кошка обняла сумку с красным крестом. Дольше всех держался Пушкин, щипавший себя за руку и протиравший до красноты глаза, но в конце концов, сдался и он, откинулся на стенку и негромко захрапел.

— Что это? — удивлённо спросил Квентин. — Это твоя песня так подействовала?

— Вот это было обидно, — поморщился Ансельм. — Обычно от моих песен люди не засыпают. Тут нужно искать другую причину…

Бесшумно отворилась дверь.

На пороге стояла женщина, одетая обычно для этого мира — зелёный камуфляж, берцы и вязаную шапочку. Только в отличие от ополченцев Шагала, вся её одежда была новенькой, будто только что купленной. Ни пятнышка грязи, ни прожжённой дырочки от упавшего уголька, ни наспех застёганной прорехи. Лицо её… Ну, как описать словами идеал? Даже самый строгий критик женской красоты не смог бы придраться ни к единой чёрточке во внешности незнакомки. Квентин задохнулся от восторга, а Ансельм… Ансельм просто остолбенел. Так мышь впадает в оцепенение при виде гадюки.

— Квентин де Грие и Ансельм де Турье, — проговорила красотка, глубоким голосом. Она не спрашивала, она утверждала и не ждала подтверждения или опровержения. — Неразлучная парочка. Вы-то мне и нужны.

Друзья молчали. Не нашлись с ответом. Да и что сказать? Если такая красавица утверждает, что ты ей нужен, остальное уже не имеет значения.

— Хотите вернуться обратно, в свой мир?

В три шага она оказалась посреди блиндажа.

— Хо… — Ансельм закашлялся. — Хорошо бы…

— Если хотите, я вам помогу. Но и от вас мне потребуется кое-какая помощь.

— Приказывайте, госпожа! — воскликнул музыкант. — Кстати, как к вам обращаться?

— Можете называть меня Аделиной.

— Просто Аделиной?

— Да, просто. Без титулов и прочей ерунды.

— Прекрасно! — К Ансельму уже возвращалась былая лёгкость в обращении с прекрасным полом. — Итак, чем же мы можем быть вам полезны, Аделина?

Она шагнула к певцу и чуть наклонилась.

— Где ваша книга стихов, Ансельм?

— Моя книга?

— Да, ваша.

— Стихов?

— Да. Не притворяйтесь глупым, вам не идёт.

— Милейшая Аделина! — Ансельм поднялся, отложил в сторону гитару. — Готов принести какую угодно клятву, что за свою жизнь я не написал ни одной книги стихов. Честное благородное слово дворянина!

— Не написал?

— Позвольте мне подтвердить слова моего друга! — присоединился Квентин, вставая. — Насколько мне известно, в различных сборниках и альманахах он принимал участие, а вот отдельной книги не издавал.

Аделина выглядела озадаченной и растерянной.

— Не может быть… Я же своими глазами…

— Причина отсутствия отдельной авторской книги стихов Ансельма де Турье, — продолжал Квнетин, — весьма прозаична, прошу простить меня за эту невольную шутку. У Ансельма де Турье попросту нет денег.

— Нет денег?

— Да, — кивнул Ансельм. — Это такие золотые и серебряные кругляшки. Они приятно звенят и наделяют властью над людьми.

— Я знаю, что такое деньги! — рявкнула Аделина так, что едва не погас фитиль в лампе, освещающей чрево блиндажа. — Почему их нет?

— По разным причинам, — пожал плечами Квентин.

— Некоторые из них можно счесть прозаическими, — добавил Ансельм. — А некоторые, если я их озвучу, легко принять за бред воспалённого разума. Например, встреча с тремя демонами в подворотне Кантовьехо…

— И вот, вместо того, чтобы добиваться расположения богатейшего мецената графа фон Роге-Шёнау, мы поём песни донецкому ополчению…

Лицо Аделины стало похоже на маску, изображающую одного из тех самых рогатых демонов. Она резко сжала кулак. Свет померк. На несколько мгновений стало очень холодно…

[1] Градина — ракета от РСЗО (реактивной системы залпового огня) «Град».

[2] ГРОЗ — горнорабочий очистного забоя. В просторечье — забойщик.

[3] ДРГ — диверсионно-разведывательная группа.

Акт седьмой, научно-исследовательский

Война неизбежна

К назначенному времени малый зал заседаний Учёного совета Донецкого национального технического университета заполнился до отказа. Если бы на встречу пригласили журналистов, им точно пришлось бы стоять. Но заявленная тема проходила под грифом «совершенно секретно», поэтому даже Министерство информации ДНР не поставили в известность, но говоря уже о всяческих блогерах и ведущих телеграмм-каналов. А на случай, если кто-то случайно прознал и попытался бы проникнуть на закрытое мероприятие, Вайс поставил на входе двух магичек-учениц из числа студенток, не сдавших ещё испытание на пятую категорию хранителей. Несмотря на малый опыт, их навыков вполне хватало для того, чтобы считывать ауры гостей. Уж лазоревые протуберанцы внутри поля, окружающего любого, связавшего жизнь и судьбу со средствами массовой информации, они разглядели бы и подняли тревогу.

Защитный купол от возможного подслушивания ставил сам профессор Исаев. Никто в Донецке не справился бы с поставленной задачей лучше него. И, тем не менее, руководитель лаборатории сверхсовременных разработок Жорж Водопольев настоял на дублировании защиты при помощи собственных радиотехнических средств. Четыре чёрные коробочки, расставленные по углам аудитории, негромко жужжали и мигали светодиодами. Маги-хранители не возражали. Восемь лет они успешно сотрудничали с криптоучёными Донецка и ни разу не пожалели. Часто наука помогает там, где пасует магия, и наоборот — волшебство дополняет действия учёных там, где они касаются областей, ещё не познанных.

Секретная лаборатория, занимающаяся самыми необычными техническим решениями, была создана Жоржем Водопольевым ещё в конце горячего во всех смыслах августа 2014 года. В самом начале — не больше десятка молодых энтузиастов, не закостеневших ещё в ортодоксальных дебрях научного знания. Они радостно хватались за любую загадку, полагая, что нерешаемых задач нет. В особенности, научно-технических задач. Механика и гидравлика, радиоэлектроника и ядерная физика, генетика и биоинженерия, химия органическая и неорганическая… Наконец, так называемые «высокие технологии» — содружество человеческого интеллекта и искусственного интеллекта, сиречь компьютера.

Водопольев испросил позволения у помощника военного коменданта города Донецка, тогда майора, Дмитрия Фёдоровича Тополина занять под лабораторию заброшенный цех в промзоне одного из окраинных районов. К ноябрю 2014 там уже был выстроен подземный многоуровневый научно-исследовательский институт с опытным производством. Группа Водопольева разрослась до полусотни молодых учёных, которым помогали многочисленные лаборанты, системные администраторы и программисты, высококлассные мастера рабочих профессий — исключительный дефицит в наше время. Слесари, токари, фрезеровщики, сварщики, стеклодувы, термисты… Всех не перечислить. Во многом молодой Донецкой Народной Республике удалось выстоять в первый год существования благодаря разработкам криптоучёных. Почему крипто? Потому что работали тайно, опасаясь не только диверсионных групп врага, но и гонений со стороны адептов классических наук, и брались за неочевидные задачи. Подходили к работе всегда с огоньком и выдумкой. Чего стоят только бесшумные миномёты, универсальный обеззараживатель для водопроводной воды — один грамм на тысячу кубометров, «умная» броня из металлополимера, самоупрочняющаяся в точке приложений внешнего воздействия.

По праву учёные криптолаборатории гордились созданием чипа, который позволял защищаться от любого ментального воздействия. Он не требовал вживления, обходясь лишь тактильным контактом с носителем В серию пошли миниатюрные беспилотники-шпионы и пружинные берцы, увеличивающие скорость передвижения бойцов. В единственном экземпляре был изготовлен прибор для пронзания пространства и времени, спасший Донецк осенью 2014 от исчезновения не только с лица земли, но и из памяти человечества. Вайс особенно гордился, что буровая головка для направленно-ориентированного бурения с телеметрической системой и дистанционным управлением была изготовлена по его идее, схемам и чертежам. А Жорж Водопольев бесконечно страдал, что так и не довёл до конца разработку неконвенционного оружия — управляемого ракетного снаряда, идущего на запах сала. Он даже хотел назвать новую головку самонаведения своим именем — «Салоборец Жоржа». Но, к глубокому сожалению, реально существующий уровень развития науки и техники не позволил изготовить чувствительный элемент одорического типа и материальное воплощение «Салоборца Жоржа» пришлось отложить до будущих времён.

Сейчас Научно-исследовательский Институт Криптонаучных Достижений Жоржа Водопольева или сокращённо НИИ КДЖВ завершил и испытал в полевых условиях мощнейший сканер тонких материй — омега и лямбда-полей — позволяющий отслеживать изменения сущностей в любом слое нашей брамфатуры, за исключением, пожалуй самых высших, защищаемых светлыми провиденциальными силами, и самых низших, закрытых щитом Гагтунгра — планетарного демона. Ждать неприятных неожиданностей из затомисов — высших слоёв всех метакультур человечества — глупо, а рассчитывать в чём-то упредить и одолеть предвечные демонические силы — самонадеянно.

Вальдемар Карлович сидел на боковом ряде кресел, приветливо кивая всем входящим, с некоторыми здоровался за руку. Волнение его проявлялось лишь в нервическом постукивании пальцами по набалдашнику трости, выполненному в виде головы пуделя — поклон то ли Гёте, то ли Булгакову. Разговаривая сегодня по мобильной связи с Жоржем Водопольевым, он уловил в голосе учёного тщательно скрываемый восторг, подобный азарту охотничьего пса, вставшего на свежий след. Это могло, конечно, говорить о том, что Жорж рад удачно завершившимся испытаниям, но более вероятно, что сканер обнаружил что-то интересное и необычное.

Зал заполнялся преподавателями и сотрудниками технического университета. Большинство из них с факультета глубинной диагностики недр, на котором и сам Вальдемар Карлович служил больше тридцати лет — последние пять на четверть ставки, чтобы не терять квалификацию и хотя бы время от времени общаться с юной сменой. Геодезисты, геофизики, геологи, буровики… Также пришли специалисты, работающие на факультете компьютерных наук и технологий. Некоторых из них без преувеличения можно было назвать хакерами. Другие, напротив, составляли костяк кафедры технических средств защиты информации. Между этими двумя направлениями постоянно шла негласная конкуренция.

Стремительной походкой в зал ворвался Яков Александрович — нынешний ректор, бывший до войны деканом факультета компьютерных наук и технологий, автор концепций археомоделирования и астроморфного моделирования. В своё время они с Вайсом вместе поработали над одной загадкой, ставившей под угрозу само существование Республики, но это уже совсем другая история. Можно только чуть-чуть приоткрыть завесу тайны и намекнуть, что речь шла о нейрохакинге и его возможных непредсказуемых последствиях. Руководителя старейшего вуза Донецка сопровождали четыре проректора, двое из которых считались специалистами всероссийского уровня в глубинной диагностике недр.

Вальяжно проследовал Соломон Израилевич Койфман — человек выдающегося ума и глубочайшей эрудированности. Когда-то давно… так давно, что казалось, дело было не в прошлом, а в позапрошлом тысячелетии, господин Койфман подвизался в элитарном клубе знатоков «Кто? Где? Зачем?», достиг там немалых успехов и не пробился в председатели правления международной ассоциации этой игры исключительно благодаря гнусным интригам завистников, о чём тоже можно написать отдельный роман с детективным сюжетом. В последние два года живший отшельником и анахоретом на окраине Макеевки Соломон Израилевич наконец-то обрёл интерес к общественной жизни и окунулся в неё с головой. Он возглавил Общественную Палату Донецкой Народной Республики, затеял множество полезных и нужных проектов и даже провёл в Донецке три фестиваля фантастики. Не многие горожане и гости города догадывались и только Вальдемар Вайс знал наверняка, что съезды писателей были всего лишь ширмой, прикрывающий совещания магов-хранителей из различных уголков России: от Москвы и Санкт-Петербурга до Красноярска и Новосибирска. А Вальдемар, кроме всего прочего, испытывал чувство глубокой признательности Койфману за помощь в деле о книжном черве, захватившем центральную библиотеку Республики.

Подполковник Тополин пришёл в числе первых — практически одновременно с Вайсом. Новая, с иголочки, «горка»[1], офицерский планшет на боку, медали в два ряда на груди, а над ними сверкающий значок депутата Народного Совета ДНР. Ему уже приготовили почётное место, но Дмитрий Фёдорович остановился рядом с профессором Исаевым. Видимо, вспомнил что-то важное, относящееся в государственной программе «Русский Донбасс», в разработке которой принимали участие большинство присутствующих.

Вальдемар тем временем продолжал разглядывать гостей. Незнакомых тут не было. Просто он в очередной раз прикидывал силы Совета магов-хранителей: на что можно рассчитывать, если начнётся серьёзная заваруха, ведь положение на линии разграничения с вооружёнными силами Украины обострялось с каждым днём. Относительное затишье прошлого и позапрошлого годов сменилось постоянными провокациями. И дело ведь не только в участившихся обстрелах городов народной республики. Оккультные силы державы «небратьев»[2] изрядно активизировались, проверяя на прочность оборону, которую держали маги-хранители. Вспомнить, к примеру, недавнюю попытку вторжения инкубов. Такие массовые атаки не предпринимались с осени 2015 года.

Маги хранители сидели отдельной группой — все двадцать семь человек. К глубокому сожалению Вайса, большинство — женщины. Нет, Вальдемар Карлович вовсе не считался женоненавистником. Скорее, наоборот. Ему претило отправлять на опасные задания магичек, если под рукой имелись маги-мужчины. Но слишком много магов высших категорий погибли в знаменитом сражении за Братскую школу. Ушли Радомир, Яша Носик, могучий Вадим Пятерик, Шрайбер, Маевский… Ещё шестеро магов, составлявших костяк любой боевой группы хранителей Донецка. Замену им подбирали, но слишком долго: не так-то просто отыскать в современном городе волшебника с двумя сердцами, чтобы он ещё и хотел служить общему делу. Кто-то уезжал в Россию, не видя перспектив на малой родине, кто-то просто отказывался подставлять голову, прикрывая других. Так что пополнение пока состояло всего из трёх магов: Игоря Волосатого, Вано Могулия и Степаныча — мага-хранителя родом из Петровского района, мастера боевых единоборств. Ещё четверо — подмастерья, не сдавшие пока испытания на звание мага. Их набрали из числа студентов и активистов «Молодой Республики»[3]. Женщин-магичек в Совете хранителей было гораздо больше. Седая и невозмутимая, сохранявшая каменное спокойствие при любых обстоятельствах Октябрина Борисовна — старейшая и самая сильная среди магов-хранителей Донецка. Даже Исаев уступал её в мощи. Тоже древняя, как сам мир, Лилиана Александровна, во всём предпочитавшая старую добрую классику и даже передвигавшаяся исключительно в ступе. Не пришла очень сильная магичка Ника Плаксина. Она улетела в командировку в Хабаровск, чтобы знакомиться с ухватками и особенностями работы тамошних магов с Силой. Зато отпросилась с работы Анна, чудом выжившая в республиканской библиотеке, когда на город нападал книжный червь. Недавно она прошла испытания на третью категорию. Кроме неё прибыли дюжина магичек четвёртой и пятой категорий. Пёстрая смешанная компания: учителя, сотрудницы университетов, студентки. По большей части, студентки с кафедры профессора Исаева. Они все поголовно были влюблены в поющего мага и мечтали стать такими же знаменитыми, как он.

Когда собрались все, ректор технического университета познакомил аудиторию с Жоржем Водопольевым. По мнению Вайса, Жоржа знал в Донецке каждый дворник, но порядок есть порядок: представлять докладчика нужно.

Директор НИИ КДЖВ неторопливо вышел, поклонился. Сегодня он выглядел вполне респектабельно. Серый костюм с отливом, хоть сейчас в Ялту. Белоснежная рубашка и чёрный галстук. К удивлению Вальдемара Карловича, его старинный приятель даже не держал во рту зубочистку, а ведь для Жоржа она была как доширак для пассажира вагона дальнего следования, то есть — жизненно необходима.

— Дамы и господа, — откашлявшись, проговорил Водопольев. — Уважаемые учёные и дорогие адепты оккультного знания! Сегодняшний мой отчёт многим из вас покажется необычным. Кто-то может счесть его разбушевавшейся фантазией больного воображения. Однако смею заверить, что исследования и разработки, результат которых будет вам сегодня представлен, зиждутся на строгих научных законах и гипотезах, подтверждённых априорным знанием многих учёных прошлого. Например, мы использовали ξ-излучение, существование которого предположил ещё в конце 19-го века немецкий учёный Альбрехт Пфальц. Именно это излучение позволило… Впрочем, я вижу, как хмурится многоуважаемый Вальдемар Карлович, поэтому начну с самого начала.

Жорж сграбастал огромной лапищей миниатюрный пульт мультимедийного проектора, нажал кнопку. Загорелся экран.

— Итак, дамы и господа. Восемь лет назад мы стали косвенными свидетелями такого уникального явления, как битва уицраоров. Хочу сразу пояснить. Уицраоры — демоны великодержавной государственности. Их очень немного. Не буду перечислять всех. Скажу только, что в настоящее время сильнейшим из них является Стэбинг — уицраор Соединенных Штатов Америки. Набирает силы Лай-Чжой — демон Китая, Монголии и Юго-Восточной Азии. Русскому миру покровительствует Жругр. Если точнее, то Жргур Третий. Первый уицраор русского мира умер в конце 15 века, после чего наступил период в истории Московского царства, известный нам как Великая Смута.

На экране в это время появлялись ничего не значащие слайды, иллюстрировавшие слова Жоржа.

— Жругр Второй окреп, — продолжал криптоучёный, — и набрал силы вместе с династией Романовых, с ней же и опочил, о чём лично я нисколько не сожалею, ибо в то мгновение, как выстрелила пушка крейсера «Аврора» и остановилось сердце Жругра Второго, родился Жругр Третий, который здравствует и поныне…

— Простите, а как они рождаются? — подняла руку магичка, работавшая на биологическом факультете университета. — У них размножение бесполое или половое?

— Почкованием, — отвечал Водопольев. — Они размножаются почкованием. При этом отпочковавшийся маленький уицраор стремится немедленно убить своего родителя. Как и было в октябре 1917 года. И вообще, в большинстве метакультур человечества может существовать одновременно лишь один уицраор либо один уицраор-родитель и одно или несколько его детищ, ведущих с отцом отчаянную борьбу.

— А зачем они нужны? В чём их функциональное предназначение? — спросил видный геофизик, перебравшийся несколько лет назад из Харькова: учёный не выдержал вала безумного национализма, захлестнувшего его родной город.

— В метаистории уицраоры играют огромную роль, противоречивую и двойственную. Как я уже сказал, они демоны государственности. Они дают народу, которому покровительствуют, ощущение заботы, защиты и руководства. Чем сильнее уицраор, тем сильнее и эти ощущения. Вот почему американцы уверены в неповторимости и уникальности США, вплоть до чувства вседозволенности. Главное оружие уицраора — народная ментальность. Он формирует обряды, привычки, уклад жизни, бытовой обиход. Но делает он это не просто так, а из корыстных побуждений, поскольку питается чувством патриотизма.

— Это как? — подал голос подполковник Тополин, хитро прищурившись. — Слизывает или через трубочку всасывает?

— Хороший вопрос! — оживился Жорж. — Поясняю для тех, кто немного неосведомлён. Эманации патриотизма проникают в шрастр Друккарг… Друккарг — антипод нашего мира. Там он оседает на траве в виде алой росы — шаввы. Эту самую шавву собирают игвы — существа, живущие в этом мире.

— Антропоморфные?

— И да, и нет. На первый взгляд, антропоморфные. Две руки, две ноги, одна голова. Но если присмотреться, они так же далеки от человека, как мы от морских свинок. Это сверхцивилизация, но прошедшая пик развития. Сейчас они медленно деградируют, теряя научные знания и полезные навыки, но их оружие…

Вайс понял, что сейчас Водопольев оседлает своего любимого конька и примется перечислять тактико-технические характеристики оружия игвов, с которым им пришлось столкнуться восемь лет назад. А тогда аудитория либо умрёт от голода, либо разбежится, озверев от скуки. Понял это и Тополин, прекрасно знавший кто такие игвы из докладов магов-хранителей, но задавший вопрос с целью поддержать разговор.

— Продолжайте, товарищ учёный! — воскликнул подполковник, махнув рукой. — Ближе к теме доклада!

— Спасибо за разрешение, Дмитрий Фёдорович, — не преминул съязвить Жорж. — Пожалуй, продолжу. Всех уицраоров кормят шаввой те игвы, которые признают их своими повелителями. Игвы есть у всех. И у могучего Стэбинга, и у Лай-Чжоя, и у французского Бартрада, и у индийского Авардала… Чем выше уровень патриотизма в обществе, тем сильнее уицраор, тем легче ему противостоять врагам.

— Это отпочковавшимся детям, что ли? — не унималась магичка-биологичка.

— Не только. Демоны государственности часто воюют между собой. Точнее, они дерутся в особом слое, который называется Кранг. Они вползают туда и стараются убить друг друга. Часто покидает Кранг лишь один, а второй отправляется прямиком в Уппум — Ад уицраоров, но бывает и так, что, измучив и изранив друг друга, оба отступают.

— А зачем они хотят убить друг друга? — спросил Вано Нугзарович. — Почему не мирятся?

— Тоже хороший вопрос, — кивнул Жорж. Вайс и не подозревал, что его товарищ так серьёзно подготовился и изучил особенности, так сказать, быта и жизнедеятельности демонов государственности. — Отвечу: так было предначертано! В самой сущности уицраора заложено стремление доминировать.

— Как у нас! — восхитился маг-грузин. — Настоящие мужчины!

— Они бесполы, — улыбнулся Водопольев. — Но сравнение мне нравится. Теперь, после вступления, получившегося не таким уж и кратким, позвольте мне перейти к основной части доклада. Итак, мы обнаружили способность ξ-лучей проникать в любой слой Шаданакара, за исключением затомисов, которые защищены высшими провиденциальными силами и низшего демонического плана Урпарп, прикрытого щитом Гагтунгра — великого планетарного демона нашей брамфатуры. Обнаружили мы это свойство ξ-лучей ещё в 2014-м году, но не смогли выйти на необходимый технический уровень изготовления излучателей и приёмных датчиков нашего прибора…

Жорж снова щёлкнул пультом. На экране замелькали схемы — принципиальная, структурная, рабочая схема излучателей, усилителей, модуляторов, фазовых генераторов, сельсинов, датчиков, записывающих устройств… Вальдемар видел, как рука Тополина потянулась к скрытой под полой «горки» кобуре. Да, если Водопольева не остановить, все погрязнут в никому не нужных подробностях изготовления и характеристиках микросхем. Но Жорж оказался на высоте. Просто превзошёл самого себя. Уложился с техническим описанием всего лишь в четверть часа. И продолжил:

— Итак, мы провели сканирование брамфатуры, уделяя особое внимание шрастрам. Использовался эхо-метод. Это как… — Жорж замешкался, пытаясь подобрать подходящий пример.

— Как эхо-метод в ультразвуковой дефектоскопии, — впервые с начала доклада подал голос Вайс.

— Спасибо, Вальдемар Карлович! Гореть мне в Аду за нерасторопность! Именно понятие «дефектоскопия» подходит к нашему исследованию лучше всего. При сканировании Шаданакара ξ-лучами мы получали картинку изменений градиента тонких вибраций, ω-поля, объёмную модель в четырёхмерном измерении: Воздух, Вода, Земля, Огонь. Таким образом мы научились отслеживать не только перемещения всех уицраоров, но и определять их принадлежность к той или иной цивилизации. С учётом того, что демон государственности может одновременно присутствовать в нескольких сакуалах…

— Что такое сакуала? — спросил один из профессоров-геологов.

— Сакуала — система двух или нескольких разноматериальных слоев, тесно связанных между собою структурно и метаисторически, — вместо Жоржа пояснил Вайс. — Например, сакуала Чистилищ. Все Чистилища Шаданакара так или иначе соединены в единый круг. Это объясняется схожестью понятия «грех» в различных религиях.

— Спасибо! — шаркнул ногой Водопольев, словно камер-юнкер на балу. — Продолжу с вашего позволения. С учётом того, что демон государственности может одновременно присутствовать в нескольких сакуалах, мы сканировали все слои одновременно. Можете посмотреть на видеозаписи.

На экране появилось чёрно-белое изображение, подрагивающее и идущее полосами, как картинка на древнем телевизоре с проволочкой вместо антенны. На сером фоне проступала размытая туша, напоминавшая жирного осьминога. Только вот конечностей у него было несколько сотен. Щупальца извивались и тянулись куда-то за пределы белого полотнища экрана.

— Здесь мы видим Стэбинга, пытающегося опутать тентаклями весь мир, — прокомментировал Жорж.

Вайс много раз видел американского демона при помощи истинного зрения, поэтому ничего нового для себя не открыл. Ну разве что порадовался, что впервые лицезреет уицраора, не затратив колоссального количества магической энергии, после чего всегда долго восстанавливался. Иногда даже приходилось брать отпуск на неделю и уезжать в маленькое село под Алуштой.

— А здесь… — картинка сменилась и появились сразу три демона. Двое из них щипали и довольно грубо тыкали щупальцами в третьего, который выглядел гораздо мельче и слабее их.

— Здесь мы видим, как английский уицраор Устр и французский Бартрад склоняют сербского демона Чармича к сотрудничеству. Кстати, Чармич до сих пор не перешёл на их сторону, будучи схожим по духу и ментальности с русским Жругром. Смотрим дальше…

По мнению Вальдемара Карловича, показывать аудитории мутные картинки, похожие на японскую живопись «суйбоку-га»[4], не стоило. Но учёным очень хотелось продемонстрировать технические достижения и не выглядеть голословными.

— Мы видим здесь самого Жругра Третьего, великого и ужасного. Прошу обратить внимание, что в соседнем слое… он занимает промежуточное положение между западно-европейским шрастром и Друккарогом… смутной тенью проступает уицраор Украины. Предвижу вопросы! Да, уицраор Украины отпочковался от Жругра в 1991-м году. Он побоялся немедленно вступить в бой с родителем, как обычно поступают демоны, а затаился и начал переманивать на свою сторону игвов Друккарга, пить шавву, предназначенную для Жругра, и вредить другими способами. Его всячески подпитывали Устр, Бартрад, новогерманский уицраор, рожденный после крушения Третьего рейха, Укурмия и, конечно же, Стэбинг. Куда же без него? Они делились с ним своей шаввой… Кстати, имени у украинского демона государственности пока нет, мы условно называем его Тарасом. В 2014-м году Тарас предпринял атаку на Жругра, сильно ослабевшего в 90-е годы и всё ещё не восстановившего силы. Бой был очень тяжелым. Его наблюдали два наших молодых мага, засланные в Друккарг по предложению Вальдемара Карловича Вайса и Дмитрия Фёдоровича Тополина. Что они сделали, я не знаю. Возможно, Вальдемар Карлович приподнимет завесу тайны…

— Не приподнимет, — решительно отказался Вайс. — Ещё не время.

— Ладно. Значит, не приподнимет. Поясню просто и доступно. От жругрита… Так называются отпрыски Жругра. От жругрита отпочковался ещё один маленький уицраор. Мы назвали его Донбасс. Ну, извините, дамы и господа, всё это условно, как позывной у ополченца. Уицраор маленький, но очень активный и напористый. Он сразу принял в поединке сторону деда и начал грызть Тараса, причиняя ему заметный ущерб. На этой видеозаписи вы видите очередную попытку Тараса просунуть щупальца в Друккарг и реакцию Донбасса, откусывающего их одно за другим.

Что там можно было разглядеть, Вайс не знал, но хорошее воображение, присущее как магам, так и учёным, должно было помочь слушателям.

— Нашему уицраору… — продолжал Жорж. — Точнее, нашим уицраорам удалось оттеснить Тараса и ограничить его в поглощении шаввы из Друккарга. Но увы, европейские демоны, за исключением Чармича, подпитывают украинского, делясь с ним пищей. Он усиливается на глазах. Воздействие его на граждан Украины колоссально. Они вырабатывают патриотические эманации с такой интенсивностью, с какой Саяно-Шушенская ГЭС не вырабатывала электричество в эпоху застоя. Часть игвов и раруггов, изначально подчинявшихся Жругру, уже откололась и перешла на сторону врага. И хотя Жругр очень силён… Пожалуй, его мощь достигла пика за последние сорок лет. Так вот, несмотря на силу Жругра, равновесие очень шаткое.

— И какой же мы сделаем вывод из всего этого? — спросил ректор, сидевший в первом ряду и внимательно слушавший докладчика.

Водопольев выдержал МХАТовскую паузу. Нажал кнопку, выключая проектор. Устало опёрся о трибуну.

— Война неизбежна. Возможно, удастся продержаться месяц, два… Максимум полгода. А потом начнётся война. Жругру придётся сражаться с демонами Европы, которых будет подпитывать Стэбинг, не влезая в потасовку открыто, но участвуя в ней всем имеющимся ресурсом.

В аудитории повисла такая тишина, что Вальдемару показалось, будто он слышит, как электроны в проводах постукивают друг о друга.

[1] Горка — модель горно-штормового костюма, специальное обмундирование, созданное для горных формирований. Во время войны в Донбассе пользовалась заслуженной популярностью, благодаря удобству и практичности.

[2] «Небратья» — эвфемизм, заменяющий термин «украинцы». Возник после появления нашумевшего стихотворения Анастасии Дмитрук «Никогда мы не будем братьями! / Ни по родине, ни по матери...»

[3] Молодёжное общественное движение в Донецкой Народной Республике.

[4] Суйбоку-го — дословно с японского «живопись тушью и водой». Характерной особенностью её является размытость изображения.

Акт восьмой, раздумчивый

Таинственная записка

Обсуждение доклада Жоржа Водопольева затянулось на добрых два часа. Донецкие учёные, как и донецкие волшебники, восприняли полученную информацию совершенно серьёзно. Фактически, они и не сомневались, что войне быть. Они знали все долгие семь с половиной лет, что прямого вооружённого столкновения между Россией и всем западным миром не избежать. С февраля 2015 года, когда были подписаны так называемые «вторые Минские соглашения», в Донбассе наблюдалось лишь усиление и укрепление украинской армии, пополнение её западным оружием, западными инструкторами и западными бойцами. Строились блиндажи, да не с бревенчатым накатом, а бетонированные, настоящие долговременные огневые точки. Опорные пункты украинских солдат углубляли на три-четыре метра под землю и тоже заливали сверху бетоном, ставили герметичные двери и перископы для наблюдения за поверхностью. В самых серьёзных укрепрайонах, таких как Марьинка, Авдеевка, Пески, боевые точки, подземные казармы, склады, лазареты соединялись подземными ходами, прикрытыми сверху от артиллерии. Бойцы армии ДНР называли их муравейниками.

Предчувствие войны нагнеталось и на метафизическом уровне. В первые годы противостояния обе стороны — и донецкая, и украинская — потеряли много сильных и умелых магов. Схлестнувшиеся в противоборстве волшебники пощады не знали, как не знали и страха смерти. Только одни встали грудью за родную землю и право самим решать свою судьбу и определять путь, а вторые хотели указывать, доминировать и повелевать.

Призрачная возможность войти ассоциированными членами в Европейскую хартию свободного оккультизма совершенно не привлекала магов-хранителей Донецка. Какая ещё свободная магия на землях, где ведьм и колдунов веками жгли на кострах? Когда-то в далёкой молодости Вальдемар Карлович прочёл «Malleus Maleficarum, Maleficas, & earum hæresim, ut phramea potentissima conterens»[1] в подлиннике и без купюр, которые столь любили переводчики на русский язык, и ужаснулся, хотя вовсе не считал себя мягкотелым неженкой, умел проливать кровь и не боялся пролить свою. В феврале 2014 киевские маги попытались увещевать донецких и луганских коллег. Требовали они самой малости: ментально воздействовать на лидеров зарождающегося сопротивления Донбасса. Ничего такого, что было бы запрещено конвенцией Зильберштейна-Шендеровича… Не нужно было подавлять волю, вторгаться в сознание, или, не приведи Великие Силы, порабощать человека или нескольких. Нет, всего лишь чуть-чуть пощекотать центры, отвечающие за самосохранение, надавить на области, ведающие удовольствием, пощекотать жадность, легонько ткнуть в гордыню. Маги Донбасса с негодованием отказались, за что и получили полноценную войну.

Нет смысла пересказывать все сражения, бои и стычки 2014-2015 годов. Пока люди, лишённые магических способностей, но не утратившие чувства собственного достоинства, били террбаты националистов и армию Украины — государства, всё больше погружавшегося в мракобесие и пещерную ксенофобию — под Шахтёрском и Новоазовском, под Иловайском и Дебальцево, выбивали «киборгов»[2] из аэропорта, выходили на окраины Мариуполя. А в это время маги-хранители Донецка развоплощали демонов, упокаивали кладбища, поднятые некромантами, вылавливали вампиров и выжигали логовища вервольфов. Ко дню подписания вторых Минских соглашений сообщество местных волшебников было основательно обескровлено и отчаянно нуждалось в притоке свежих сил.

Совет магов-хранителей ни единого мгновения не сомневался в том, что Украина будет предпринимать новые попытки подчинить непокорные регионы. Начиная с весны 2015-го они готовились к возобновлению войны. Непризнанные нигде, кроме России, изгнанные из всех международных оккультных организаций, опутанные десятками санкций, начиная от доступа к узкоспециальной литературе и заканчивая эмбарго на поставку ингредиентов для различных зелий, снадобий и магических амулетов, волшебники Донецка боролись и копили силы. И вот теперь пришла пора пустить всё сбережённое по крупицам в дело, без остатка и без сомнений.

Для донецких учёных жёсткое противостояние тоже началось не вчера. Будучи высокообразованными людьми, они прекрасно понимали, к чему всё идёт. Волей-неволей большинство из них продолжали отслеживать события, происходящие в научном мире Украины. Кто-то по привычке, выработанной десятилетиями. Кто-то из чистого и незамутнённого любопытства. Умный человек по аннотациям статей в научном сборнике может вычислить, в какую сторону движется наука. Гуманитарный блок представлял интерес постольку-поскольку, а вот компьютерные технологии, методы защиты информации, химия органическая и неорганическая, разработка сверхтвёрдых материалов, радиоэлектроника, легированные стали, микробиология и, наконец, исследования, связанные с ядерной энергетикой и применением ядерных отходов вызывали озабоченность. Вот больше всего настораживали последние. Радиация и биологическое оружие по эффективности и неотразимости поражающего действия превосходят все остальные известные виды вооружений, начиная с пращей и заканчивая реактивными системами залпового огня.

Намерения Украины не вызывали и тени сомнения.

Выращивались штаммы вирусов, по сравнению с которыми недавно потрясший весь мир Covid-19 мог показаться детским лепетом и баловством в песочнице, и параллельно создавалась «грязная» бомба — тактическая ракета, начинённая радиоактивными отходами вперемешку с тринитротолуолом. Для любого человека, умеющего мало-мальски мыслить логически, не возникал вопрос: будет ли война? Возникал вопрос: когда она будет? В этом году или через пару лет?

И самый главный вопрос: поможет ли Россия?

По всему выходило: да, поможет. Но мало ли что в этой жизни случается?

Да и судя по скоплению сил на линии разграничения ДНР с Украиной, как обычных военных, так и боевых магических, если он попрёт, как говорится, со всей дури, Россия может просто не успеть. Некому будет помогать.

Поэтому главным вопросом, который обсуждали маги и учёные, стал вопрос: как продержаться эти один-два дня, пока не ударит российская армия и пока не доставят спецбортами самых сильных магов России под Белгород и под Ростов-на-Дону, где они составят круги Силы и обрушат мощь четырёх стихий на врага. Ополчение ДНР, не так давно переименованное в народную милицию, свою задачу выполнит. Сомневаться не приходилось: защитники Донбасса умрут, но не отступят. А поддержать их, прикрыть, снизить потери — задача для магов и учёных.

Поставив цели и наметив задачи, слушатели лекции Водопольева разошлись.

Исаев и Вайс вышли на улицу Артёма и неторопливо зашагали в северном направлении.

— Ты дочитал книгу Ансельма де Турье? — спросил Вальдемар, постукивая тростью по асфальту.

— Ты удивишься, но нет, — ответил маг Воды. — Я думал, что прочесть стихи не составит для меня труда. Читать по-русски — моя основная профессия.

— И что? — глаза Вайса стали размером с его же очки.

— В тот же день, вернее, уже утром, попробовал прочитать второй сонет…

— Ты уверен, что это сонет?

— На сто процентов. То же количество строк, та же схема рифмовки. Но текст — какая-то абракадабра. Знаешь на что похоже?

— На что?

— Ходила когда-то такая шутка. Числовые стихи. Вот, например…

— Пятьсот одиннадцать, шестнадцать.

Пять. Двадцать. Триста тридцать семь.

Семьсот двенадцать. Девятнадцать…

— Пять тысяч двести сорок семь… — подхватил Вайс. — Это «рыба». Заготовка для стихов.

— Да, верно. Ритм есть, размер есть, смысла нет.

— Я вообще не вижу смысла издавать книгу с абракадаброй! Или в других мирах другое понятие о целесообразности?

— Подожди! Тут всё гораздо запутанней.

— Интригуешь?

— Есть немного.

— Так давай объясняй.

— Зайдём кофе попить?

— Опять кофе? Я, хоть и маг второй категории, но давление пошаливает.

— А я — маг первой категории, но вынужден время от времени давление повышать.

Они как раз миновали главпочтамт Донецка. Часы неожиданно заиграли «В чистом небе донецком…», а потом начали бить. Четыре часа пополудни. Скоро начнутся долгие декабрьские сумерки.

— Фальшивят, — осуждающе покачал головой профессор.

— Ты не увиливай. Что хотел мне рассказать о книге и о стихах?

— Только под кофе.

— Это шантаж!

— Вполне допускаю. Но кофе очень хочется.

— Ладно! Тогда бегом и не жалуйся на больные колени!

Вайс зашагал так, как умел только он: вроде бы плавно и не торопливо, но на самом деле со скоростью бегуна-стайера. Исаев кряхтел, но не отставал. Видимо, очень хотелось кофе, настолько же сильно, как Вальдемару — услышать о сонетах Ансельма де Турье. Несмотря на грохочущую вдали канонаду (судя по звуку, ВСУ опять били по Александровке — юго-западному пригороду Донецка), людей на улице было много. Некоторые учреждения республики работали до 16:00, и сотрудники уже отправились по домам. Точнее, пробежаться по магазинам, заглянуть в парикмахерские, выпить чашечку кофе в уютном заведении где-нибудь неподалёку от памятника Анатолию Соловьяненко[3] или бюста Пушкина. На перекрёстке у оперного театра Вайс щелчком изменил сигнал светофора. Автомобилям загорелся красный, а пешеходам — зелёный.

— Однако… — протянул Исаев, укоризненно покачав головой.

— Сам знаю! — отмахнулся Вальдемар. — Ждать не хочу. Потерпят…

Они стремительно приближались к цели путешествия — кафе «Бариста», которое вот уже несколько лет служило своего рода «Подвалом бродячей собаки» для донецких поэтов и авторов-исполнителей. Исаев предпочитал пить кофе именно там.

Слева, по другую сторону проезжей части главной улицы, подпирала небо зелёным куполом громада республиканской библиотеки имени Надежды Константиновны Крупской. Именно там осенью 2014 года появился демон, которого условно назвали «книжный червь» и с большим трудом спровадили куда подальше: если в Преисподнюю, то очень хорошо. Сворачивая у подземного перехода, Вайс улыбнулся. Здесь тогда стоял буровой станок, с помощью которого закачали святую воду в прорытую демоном нору, а за его рычагами стоял маг Афоня, чудом выживший в битве за Братскую школу. Когда выносили трупы и раненых, его положили к мертвецам и лишь утром обратили внимание, что Афоня ещё дышит. С большим трудом он восстановился, полностью вернув телесное здоровье, но до сих пор не вернул магические способности. Даже простой выброс чужой магии поблизости вызывал у пострадавшего панические атаки одна хлеще другой. Бесполезный для Совета магов-хранителей человек. Но Вайс не стал его отталкивать. Держал при себе для выполнения щекотливых поручений, которые не требовали волшебства. И не пожалел. Афоня работал старательно, лишнего не болтал, глупых вопросов не задавал. Правда, с инициативой тоже не лез, но это зачастую к лучшему. Разгребать навороченное излишне активными товарищами Вальдемар Карлович не любил. Хотя и приходилось этим заниматься довольно часто.

А вот и «Бариста». На удивление, пустоватое, несмотря на прайм-тайм. За стойкой у кофе-машины скучал тощий парнишка в чёрном фартуке, да в глубине кафе, у самого фортепиано, сидели за столиком две женщины.

Исаев и Вайс обычно занимали место у окна — интересно же наблюдать за прохожими, к тому же всегда видно, если идёт кто-то чужой. А от осколков стекла защитит плотный барьер, который профессор филологии возводил между собой и подоконником, даже не задумываясь. Не успели маги усесться, как к ним подбежала девочка в таком же чёрном переднике, как и у бариста. Завсегдатаев в кофейне уважали.

— Что будете заказывать?

— Лонг блэк и торт «наполеон», — ответил Исаев.

— Эспрессо, — сказал Вайс. Подумал и добавил. — Двойной.

— Больше ничего?

— Достаточно. Спасибо.

Когда официантка убежала, маг пошевелил мизинцем, окружая столик плотным коконом Воздуха с паутиной магии Огня, которые надёжно защищали от любого подслушивания.

— И что ты хотел мне рассказать?

— Я хотел тебе прочитать второй сонет из книги Ансельма, — неожиданно заявил профессор.

— Постой! Ты же говорил…

— Да, абракадабра. Но до сегодняшнего утра.

— Ничего себе!

— Вот и я так думаю. Это какая-то магия, недоступная нашему пониманию. И слишком сильная, чтобы мы в ней разобрались.

— Это меня и пугает! — Вайс откинулся на спинку кресла. — Очень не люблю магию, недоступную моему пониманию.

Краем глаза он на всякий случай считал ауры посетительниц из-за дальнего столика. У одной из них, юной и смуглой, как креолка, явно прослеживались способности к магии — пурпурные всплески в оранжевом ореоле, но не более того. Аура второй, сидевшей спиной, зеленовато-серая, цвета «болотной тоски», выдавала глубочайшую приземлённость и полное погружение в бытовые проблемы. Странно, что она вообще нашла время на кафе. Наверное, подружка насильно затащила.

— И что же в этом сонете? — маг-хранитель прищурился. — Снова пророчество?

— Пока не знаю, — вздохнул Исаев. Дождался, пока девочка-официантка расставит на столе чашки и блюдечки. Проводил её взглядом. — Это нам с тобой вместе нужно решать.

— Тогда дай мне прочитать и давай уже решать.

— Я прочитаю вслух.

— И ты туда же…

— Просто я не переписывал. Выучил наизусть.

Вайс дёрнул себя за бороду.

— Это ты правильно сделал. А я — старый дурак.

— Не такой уж и старый.

— Спасибо. Ты, кстати, надёжно книгу спрятал?

— Надёжнее не бывает. И охранных заклинаний столько понатыкал… Если её попытаются выкрасть, то, во-первых, звон поднимется на половину Донецка, а во-вторых… — профессор сделал страшные глаза. — Похитителей ждёт несколько неприятных сюрпризов. Мало не покажется, независимо от их силы.

— Будем надеяться. Так ты читаешь?

— Читаю…

Маг Воды прикрыл глаза и нараспев проговорил, будто заклинание:

— По повелению одной прекрасной дамы

Прольётся дождь. В преддверии грозы

На винограднике в дыхании лозы —

Предчувствие вина и фимиама.

Она мила: овеществлён порок

В её бесстыдном взоре куртизанки,

В её прислуге — стройной мавританке.

В её записке беглой между строк

Предчувствие томительных утех,

Ночное пьянство, полуголый смех

И голого безумья панорама.

Она мила, пленительна, добра.

Мир совершенен, и позавчера

Мы с нею познакомились у храма…

— Что означает сия аллегория? — пробормотал Вайс. — Меня как-то настораживает это предчувствие томительных утех.

— А ночное пьянство? — прищурился Исаев.

— Тоже настораживает, но меньше, — Вальдемар повернулся к окну. — Мы с нею познакомились у храма… — Над безлистыми кронами деревьев в вечерних сумерках будто бы светились купола Спасо-Преображенского кафедрального собора. — Допивай кофе, пойдём знакомиться.

— Не надо всё воспринимать так буквально. Возможно, это аллегория, как ты сразу сказал. Понятие храма может быть…

Женщины, сидевшие за столиком у фортепиано, поднялись и направились к выходу. Та, которую друзья видели раньше только со спины, поражала необычайной красотой. О таких говорят: ни в сказке сказать, ни пером описать. В самом деле, будучи литератором, Вальдемар не мог с уверенностью предположить, что подобрал бы нужные слова, отражающие идеальный профиль, блеск каштановых волос, рассыпанных по плечам и скреплённых тонкой серебряной диадемой с рядом опалов, горделивую осанку… Возможно, у Исаева получилось бы отразить в стихотворных строках — как поэт он на голову превосходил Вайса. Но, судя по остановившемуся взгляду и отвисшей челюсти профессора, нет, не смог бы. Как облечь в простую словоформу идеал? Любые метафоры и образные сравнения окажутся банальными речевыми штампами. Младшая из посетительниц — смуглая и с явно выраженными восточными чертами — внезапно свернула и в три шага приблизилась к магам.

— Да простят меня достопочтеннейшие господа, чья мудрость соперничает с мудростью Сулеймана ибн Дауда, да пребудет мир с ними обоими, — проговорила она мелодичным голосом, сопровождая слова глубоким поклоном. Вайс обратил внимание на иссиня-чёрные брови, подкрашенные так, что будто бы сходились над переносицей, и золотое колечко с рубином в левой ноздре. — Моя госпожа, чья красота затмевает утреннюю зарю, велела вам передать…

На стол упала несколько раз сложенная бумажка.

«В её записке беглой между строк…» — подумал Вальдемар, не спеша, впрочем, прикасаться к бумаге. Долгие годы службы в Совете магов-хранителей приучили его к параноидальной осторожности. Он сосредоточился и создал тончайший щуп из Стихии Огня.

— Погоди, — остановил его Исаев. — Давай, я… — Он занёс над запиской раскрытую ладонь и вдруг встрепенулся. — А где?

Обе незнакомки исчезли, словно растворились в опускающемся на донецкие улицы декабрьском тумане. До Нового года, 2022-го, оставалась всего неделя, а в эти дни дождь, слякоть и туман были для дончан самой обыденной праздничной погодой

Профессор вздохнул. Он-то рассчитывал, что сейчас его попросят что-нибудь спеть. Но делать нечего, пришлось сосредоточиться на поиске враждебной магии.

— Ловушек нет, — сказал он через минуту. — Я проверил всеми возможными способами.

— Я видел, — кивнул Вайс. Он с восхищением наблюдал за виртуозной работой друга. — Читай.

Исаев взял в руки бумажку, развернул её.

— Надеюсь, по-русски? — спросил Вайс.

— По-русски. Но от этого не легче.

— Что так? Да прочитай ты вслух!

— Хорошо, слушай. — Исаев вздохнул и прочитал. — Заклинаю вас всеми провиденциальными силами: не доверяйте Аделине. Опасайтесь её, она само порождение Зла. Подпись: Корделия.

— Да уж… — Вайс побарабанил пальцами по столу. — Час от часу не легче. теперь у нас вдвое больше прекрасных незнакомок…

— Втрое.

— Почему?

— А прислуга? Стройная мавританка.

— Вот ты о чём… Это, кстати, оксюморон, если разобраться. В Мавритании считается — чем женщина упитанней, тем она красивее.

— И, тем не менее, эта мавританка довольно стройна. На мой непритязательный вкус, конечно.

— Умеешь ты заморочить голову и сбить с толку. Как нам реагировать на всё это?

— Нужно думать.

— Это само собой, но мне очень не нравится, что нам подкидывают вопросы, а ответов нет. Я чую неладное, а чутьё меня редко подводит.

— Согласен, — кивнул Исаев. — Давай для начала попробуем…

И тут зазвонил телефон в кармане Вальдемара Карловича.

[1] «Молот Ведьм, уничтожающий Ведьм и их ереси, подобно сильнейшему мечу» — средневековый трактат, написанный доминиканским инквизитором Генрихом Крамером.

[2] Киборги — самоназвание украинских военнослужащих, оборонявших позиции в Донецком аэропорту им. Сергея Прокофьева.

[3] Анатолий Борисович Соловьяненко (1932 — 1999) — оперный певец (лирико— драматический тенор), народный артист СССР, уроженец города Сталино (сейчас — Донецк).

Акт девятый, боевой

В Донецке дождь…

Вальдемар Карлович брезгливо, словно дохлую мышь, вытащил из кармана кнопочную «Нокию».

— Почему звонки всегда не вовремя? — произнёс он, глядя в потолок. Поднёс телефон к уху, нажимая на кнопку приёма. — Вайс слушает.

— Карлович! Добрый вечер! — послышался встревоженный голос. — Это Саня! Саня Хельсинг!

— Слушаю тебя.

Вайс умел в одно мгновение становиться серьёзным. Молодой охотник на чудовищ или, как называли эту специализацию в Донецке, чистильщик не звонил по пустякам.

***

Они познакомились летом 2014 года. Саша, у которого ещё не было никакого позывного, приехал в Донецкую Народную Республику из братской Луганской. Парень с блестящим университетским образованием, свободно владеющий английским, французским, итальянским и немецким, изучающий в качестве хобби «мёртвые» языки — латынь, санскрит, шумерский, древнеисландский — вступил в ополчение, чтобы защищать свободу выбора народа Донбасса. Записался в легендарную «Пятнашку»[1]. Сражался под Дебальцево, Иловайском. В Донецком аэропорту получил лёгкую контузию, после чего обнаружил у себя сверхъестественную способность. Он чувствовал любую нечисть, стоило той оказаться неподалёку. Оборотня засекал с пятидесяти метров, вампира — за сотню. Сильного демона мог почувствовать за километр.

Выросший на книгах Анджея Сапковского боец решил, что это и есть его жизненное предназначение. Заказал себе меч с серебряным покрытием клинка, собственноручно выгравировал на нём руны — иса, тейваз и наутиз. Наделал патронов под пистолет Макарова с серебряными пулями. И начал работать.

К сентябрю Саша придумал себе позывной — Хельсинг, а в начале октября попал в поле зрения Совета магов-хранителей. Они явились, чтобы уничтожить стаю вампиров-зверей, лишённых разума и осторожности одновременно. Вайс с ныне покойным Яшей Носиком и Саня Хельсинг. Обычно маги действовали планомерно и методично. Ставили барьер, не дающий нечисти разбегаться, а потом неторопливо выжигали всех подряд. Но в тот день из-за горячности молодого чистильщика, кинувшегося в бой с мечом, кольцо замкнуть не успели. Три самых сильных и самых отчаянных вампира вырвались и кинулись наутёк. Оставив Носика доводить дело до ума, Вальдемар и Саня бросились в погоню. Уходили альфа-самец и две молодые, здоровые самки. Позволь им скрыться и через полгода придётся выковыривать диких вампиров из очередного подвала — они создадут новую стаю.

Дело было на далёкой окраине Донецка: в посёлок шахты «12-18» редко кто забредает. За несколькими улицами старых домишек… Почему старых? Это обычное явление для закрытых шахт. Люди трудоспособного возраста разъезжаются, остаются лишь старики, которые живут в таких же древних домах. Так вот, за несколькими улицами старых домишек торчал террикон той самой закрытой в 90-е годы шахты, у его подножия лежал пруд — когда-то он был отстойником для откачанной с нижних горизонтов воды, а за ними раскинулся зелёный массив — местные знали его как Кучеровский лес.

Вампиры уходили по склону террикона, когда погоня их настигла. Для опытного мага Огня сжечь пару-тройку кровососов не так уж и сложно, но Вальдемар Карлович оступился на битой породе и подвернул ногу, сильно растянув связки на голеностопе. Уже через несколько мгновений он оправился, и создал по файерболлу на каждой ладони, но замер, наблюдая великолепную, по-настоящему «ведьмачью» работу Сани.

Вампирши бросились на молодого чистильщика одновременно справа и слева, отвлекая таким образом от вожака. Но в Сашу словно вселился Геральт из Ривии. Два косых удара — из декстера и из синистера — перерубили тварей пополам. Были две вампирши, стали четыре половинки, корчащиеся на каменном крошеве. Но своей цели они всё-таки достигли, разрубить альфа-самца Саша не успел. Снёс хороший кусок черепа, но для «неживущего» это не помеха. Когтистая лапа рванула камуфляж на груди парня, сбила с ног. Вот тут и пригодились файерболлы Вайса. Вампир сгорел, как соломенное чучело. Для верности Вальдемар превратил в серый пепел и его разрубленных подружек.

К Носику, зачищавшему логово, они вернулись, поддерживая друг друга. Хромающий маг, который с тех пор не расставался с тростью, и Саша, зажимающий разорванным нательным бельём три глубокие, обильно кровоточащие раны на груди. С тех пор молодой чистильщик все свои действия согласовывал с магами-хранителями. Ну, или почти все, поскольку часто юный задор брал верх над разумной осторожностью и хладнокровием.

***

— Что случилось, Саня? — проговорил Вайс в чёрную коробочку телефона.

— Беда, Вальдемар Карлович! Демоны!

— Прорыв?

— Прорыв!

— Где? Сколько их? Уровень демонов? Принадлежность по классификации Гуртманна?

— Суккубы, шеф! Много! Не меньше сотни! Уровень разный — есть очень сильные, моя защита уже не справляется!

— Где они, Саня? Где?

— Спасо-Преображенский собор! На Артёма!

— Ничего себе — сказал я себе… — пробормотал Вайс, прижимая трубку микрофоном к плечу. — Вот и познакомились у храма… — И снова в телефон. — Ты один?

— Нет, со мной Эд и Вано!

— Хвала Жругру! Будем через пять минут. Главное, не дайте им расползтись по городу!

— Есть, шеф! Ждём!

Вальдемар выключил телефон. Поднял взгляд на друга.

— Я уже одеваюсь! — воскликнул Исаев, не глядя подтаскивая к себе куртку. — Гитару берём?

— А как же! Будешь петь колыбельные суккубам!

— Это просто подарок судьбы! Ты помнишь, что через неделю Новый год?

— Да? — удивился Вайс, попадая руками в рукава пальто. — О как! А я и забыл!

— Так вот… Считай, что суккубы — новогодний подарок от наших врагов. Они наверняка хорошенькие!

Профессор протянул руку и гитара, стоявшая до того в углу на подставке, порхнула ему в ладонь. В «Бариста» всегда хранился запасной инструмент. Вдруг магу захочется спеть?

У выхода Вайс неожиданно остановился, перегораживая дверной проём.

— Ты точно хорошо спрятал книгу?

— Ты что, не доверяешь мне? — нахмурился Исаев, сжав гитарный гриф.

— Я доверяю. Но проверяю. Мне кажется, нас не случайно хотят отвлечь на суккубов.

— Может быть. Но кто?

— Прекрасная дама, кто же ещё? Будь она неладна!

— Фи, поручик! Так отзываться о даме.

— А нечего дамам подсовывать мне головоломки!

— Ты думаешь, они обе замешаны? Аделина и Корделия?

— Аделина не может попасть в наш мир, как мне кажется. Но что ей мешает вступить в сговор с Корделией?

— Вальдемар, ты — старый параноик.

— Не такой уж и старый, — пожал плечами Вайс. — Ты старше меня на полтора года. Тебя впору уже через дорогу переводить, дедушка!

— Так переводи скорее, пока суккубы не соблазнили всю нашу замечательную магическую гвардию! — они выскочили на крыльцо. Исаев продолжал. — А книга Ансельма хранится там, где её никто не достанет. Даже ты. Даже маг с тремя сердцами, если такому захочется нам помешать.

— С тремя сердцами… Скажешь тоже! — ворчал Вайс, направляясь к пешеходному переходу.

Слова профессора если и успокоили его, то слегка, а потому что абсолютную гарантию даёт, как известно, «Госстрах». Но в Донецке в настоящее время жил лишь один маг-хранитель, равный по силам Исаеву. Все остальные, включая самого Вальдемара — слабее. Правда, всё это были маги, имеющие два «сердца» — энергетические субстанции, соответствующие одной из четырёх Стихий и дающие возможность управлять одним-двумя из четырёх видов магии и их сочетаниями. Когда-то давно существовали маги, обладавшие тремя сердцами и, следовательно, имевшие больше силы и более широкие навыки. Но Вайс знал только одного такого — Ивана Порфирьевича, который работал в забое ещё во времена Джона Юза. Сейчас древний старик отошёл от дел, с магами-хранителями не общался, но, как показала жизнь, мог в трудную минуту прийти на помощь, а потом так же неожиданно исчезнуть на несколько лет. Маги с четырьмя сердцами были существами легендарными. Ни одно учение не отрицало их существования, ни один маг не посмел бы заявить, что они — выдумка, пустопорожняя фантазия. Но никто их не видел, а уж тем более, не вступал в контакт. Согласно теории, они обитали в Небесной России, которая ещё называлась Святой Русью, то есть в затомисе Российской метакультуры, и составляли её Синклит. То есть, можно сказать, что они тоже являлись магами-хранителями, но не на уровне территории или города в какой-либо местности, а для всей нашей брамфатуры.

— Ну, что, будешь меня переводить через дорогу? — прекрасно имитируя голос сварливого старика, спросил Исаев.

— Конечно! Для чего ещё нужна дорога, если через неё нельзя перевести бабку… Ну, то есть, дедку в данном конкретном случае, — заявил Вайс, крепко взяв друга под локоть. — Вперёд! Нас ждут великие дела! И сотня суккубов в придачу.

С противоположной стороны улицы кафедральный собор выступал во всей красе. Жемчужина православной архитектуры Донбасса. Его начали строить в 1997 году, а освятили в 2009 году. Сооружение создавалось по образу и подобию старого собора, построенного ещё до октябрьской революции и потом разрушенного в 1931 году. Вальдемар, не являясь фанатичным приверженцем какой-либо религии, часто бывал здесь. Просто впитывал благодать вместе с запахом ладана и церковного воска. Ему казалось, что даже стихии начинают лучше подчиняться после того, как отстоишь воскресную службу. И кстати, ту самую Братскую школу, где в 2014 развернулась битва с тёмными силами, в конце 19 века основало церковное братство Спасо-Преображенской церкви Юзовки.

Особой суеты около собора не наблюдалось. Разве что бросалось в глаза полное отсутствие профессиональных нищих, которые в обычном режиме бродили между церковной оградой и проезжей частью, приставая к прохожим. Зато в относительной тишине — а Донецк после определённого времени становился тихим городом — слышался стук топоров. Что-то новенькое…

— Что это за лесорубы объявились? — удивился Вайс.

— Или плотники, — пожал плечами Исаев.

Они вошли в ворота. Истинное зрение, которым владеет каждый маг, даже самый слабый и малообученный, показало плотный защитный купол, поставленный над собором. Поражающие заклинания направлены внутрь. Это правильно. Чтобы демоны не разбежались. Поставить защиту такого размера мог только Вано Могулия. Вайс, конечно, посмеивался над нежеланием грузина постигать классическую магию, но подспудно немного завидовал его неудержимой мощи и умению схватывать на лету. Однако, приглядевшись, оба мага заметили рябь на поверхности магической полусферы. Кое-где защита источалась настолько, что могла возникнуть прореха. Через несколько мгновений дыра затягивалась, но в нескольких метрах возникала новая опасность. Сила ходила волнами, от чего купол трепетал, будто сохнущее на ветру бельё.

— Слабеет наш орёл! — пробормотал Вайс.

— Скорее всего, суккубы его в оборот взяли, — пояснил профессор. — Он теряет контроль над магией. Надо поторопиться.

Вано Могулия стоял чуть правее от входа в храм, застыв в позе Геракла, на плечи которого Атлас водрузил небесный свод. Он побагровел. На шее могучего грузина вздулись жилы, на висках выступили крупные капли пота, несмотря на промозглую сырость декабрьского вечера.

— Я беру купол на себя! — воскликнул Исаев, перебрасывая гитару на грудь.

Без вступлений и проигрышей он начал:

— В Донецке дождь — плащи, дождевики,

Беспрецедентных зонтиков стихия:

Штрихованные улицы хмельные —

Гравюрами неопытной руки

Троллейбусы, маршрутные такси…

Прохожие в переплетеньи улиц

Бегут к машинам, под дождём сутулясь,

Сжимая мелочь нужную в горсти.

Эта песня-заклинание всегда была беспроигрышной и давно стала «коньком» Человека Дождя, как прозвал своего соратника Вальдемар.

— Дождь без труда нарисовал Собор,

Рисует нищих по дороге к рынку,

Цветочных будок пёстрые картинки

И чей-то торопливый разговор.

Повинуясь магу, из низких туч хлынули струи ливня.

— Откроешь форточку, чтоб подышать грозой,

И ощутить дождя солёный привкус,

И осознать, что жизнь не получилась,

И посмеяться над самим собой.

Сплошные потоки воды, низвергавшиеся с небес, окружили кафедральный собор непроницаемым барьером. Ни один бес или демон не посмеет сунуться под магический дождь, который растворяет любую нечисть без остатка.

Вайс посмотрел вверх, придерживая шляпу, щёлкнул пальцами и над куполами храма засверкали сполохи молний. Запахло озоном. теперь выгнать бы тварей из-под крыши и можно уже ничего не делать. Стихии управятся сами.

— Отпускай! — Исаев хлопнул грузина по плечу.

С протяжным выдохом Вано выпрямился. Он больше не удерживал купол, который растворился сам по себе. Но в следующий миг грузин набычился и решительно зашагал к входу в церковь.

— Держите его! — выкрикнул Саня, появляясь из завесы дождя. Застиранный камуфляж чистильщика успел промокнуть до нитки. По щекам сбегали струйки воды. — Его суккубы тянут!

Вайс успел лишь сунуть трость под ноги Вано. Грузин охнул и упал ничком. И тут же на него налетели певицы из концертной бригады «Донбасский характер», которую неутомимый грузин создал лет пять-шесть назад и в свободное от работы время ездил по госпиталям, расположениям ополченцев или просто в отдалённые сёла, куда артистов по линии министерства культуры не заманить и калачом. Видимо, с одного из таких концертов они и возвращались, когда чистильщик Саша подал сигнал тревоги. Бригада пользовалась успехом из-за репертуара, включавшего старые песни из советских кинофильмов и эстраду позднего СССР, а также из-за хорошеньких исполнительниц, которые сейчас и вцепились в руки и ноги Вано Нугзаровича, не желая отдавать своего художественного руководителя на растерзание суккубам.

— Меня тоже заманили бы, — сказал Саша, с улыбкой глядя на кучу-малу. — Но у меня обереги! — он с гордостью показал целую связку литых медальонов, наузов, необработанных камней, сплетенных из проволоки фигурок и даже колечко с имитацией паутины внутри и тремя соколиными перьями — талисман племени северных черноногих. — Только они и держат! А у Нугзаровича свои талисманы.

— И они его неплохо держат, — усмехнулся Вайс. Потом быстро спросил. — Что со священниками?

— Заперлись в ризнице. Забаррикадировали двери. Поют молитвы уже час!

— То есть, угрозы жизни и здоровью нет, — констатировал маг. — Хоть это радует. А что за весёлый перестук?

— О! Это к Эду. Его идея! — Саша кивнул в сторону заднего двора.

— Да? Надо взглянуть…

Тем временем профессор продолжал петь:

— И запах кофе, сдобы аромат,

И улица Артема за окошком…

И нежный лепет как бы понарошку,

Пока не слышен грохот канонад.

Сделав десяток шагов, Вальдемар остолбенел. Зрелище, достойное быть запечатлённым в лучших образцах сюрреалистического кино. Вот куда подевались нищие, обжившие кусок улицы перед собором! Они все собрались здесь, в количестве не меньше полудюжины. Женщины расшатывали и разбирали строительные леса, оставшиеся от какого-то мелкого косметического ремонта стены храма, а мужчины старательно «тюкали» топорами, превращая доски и брусья в колья. За работой внимательно наблюдал друид в белоснежных, правда, сейчас промокших и посеревших одеяниях и с венком из омелы в огненно-рыжих волосах. Он прохаживался среди нищих, время от времени отвешивая пинка недостаточно усердным.

— Эд!!! — воскликнул Вальдемар удивлённо. — Зачем это? Что ты задумал?

Друид резко обернулся. Сверкнул белозубой улыбкой.

— Dia dhuit[2], Вальдемар! Рад тебя видеть! Ты знаешь, я совершенно случайно обнаружил тут целые залежи осины!

— Осины? Быть не может! Откуда у нас осина?

— Не знаю! Наверное, случайно попала. Но это же целое сокровище! Что может быть лучшим оружием против демона, чем осиновый кол?

Вот тут Вайс ничего возразить не мог. Друид-диссидент Эддард Покроу прекрасно разбирался во всех аспектах борьбы с бесами, демонами, вампирами и оборотнями. Он появился в Донецке в середине 80-х. Пришёл пешком со стороны города Жданова (позже переименованного в Мариуполь) с котомкой через плечо и кофром с гитарой. Проявляя недюжинную осведомлённость, сразу явился в Совет магов-хранителей, показал вид на жительство и предложил сотрудничество. Впоследствии создал музыкальную группу, играющую фолк-рок, работал ди-джеем на местном радио, любил рассказывать о дирг дуэ, лепреконах, дуллаханах, баньши, слуагах и келпи. Почему он покинул родной Изумрудный остров, никто не знал, а Эддард не спешил делиться. Правда, упомянул разок, что был у себя дома старейшиной секты почитания Бухильды Брагодатной. Начиная с лета 2014 года активно включился в зачистку нечисти, чем и занимался по сей день.

— Я тебе доверяю, Эд, но, может, всё-таки лучше я их прижгу огнём?

— Огонь — это замечательно! — радостно отозвался бывший друид, а ныне шеф-редактор радиостанции «Новороссия-рок». — Всё очищается огнём, как говаривал Джироламо Савонарола! Но позволь нам стоять с осиновыми кольями по периметру храма, когда твои бесы начнут прыгать в окна, чтобы не стать шашлыком.

Вайс махнул рукой. Ну, глупости морозит, а что с ним сделаешь? Человек истинно верует в свои заблуждения, но ведь хочет как лучше.

— Давайте! Только аккуратненько — не попадите под мой удар.

Вернувшись к паперти, Вальдемар обнаружил, что певицы уже утащили грузина за ограду. Некстати возникла и принялась метаться в голове, как напуганный зверёк в клетке, где-то слышанная фраза: «Шутов хоронят за оградой…» Но хорошо, что оттащили подальше. С чарами суккуба не шутят, а на выходцев с Кавказа они действуют с убойной силой. Как огненная вода на жителей Крайнего Севера.

— Это я на него дождиком брызнул, — на миг прекратив петь, бросил Исаев.

— Спасибо, — от всего сердца поблагодарил Вайс. — Сейчас уплотняй купол, чтобы мышь не проскочила. Мы с Саней идём внутрь.

Он сосредоточился, окутываясь огненной аурой.

Пять секунд, десять…

Руки Вальдемара Карловича сияли алым, как раскалённый металл. Трость стала похожей на световой меч воина-ситха. Такая же красная и такая же опасная даже издали.

Саша держал меч-полуторник с посеребрённым клинком двумя руками. Крестовина эфеса на уровне подбородка.

— Ну, что? — усмехнулся Вайс. — Погнали наши городских?

Профессор запел громче, яростно ударяя по струнам:

— День отшумит, день превратится в ночь,

Погаснет свет и силуэты в окнах…

И запах роз, и дождь пришёл с востока.

Ты выйдешь из дому, куда-нибудь зайдёшь.

Толчком открытой ладони Вайс распахнул двери храма. Скользящим шагом ворвался внутрь. Саша не отставал.

Ни одна свеча, ни одна лампада в соборе не горела. Демоны любят мрак, поскольку сами порождение Тьмы. Усилием мысли маг поднял к своду «светлячок» размером с волейбольный мяч. Сразу стало ярко, как в операционной. До боли в глазах. И в этом свете Вайс увидел добрую сотню демонов, готовых атаковать.

Лишённый истинного зрения человек видит суккуба, как красавицу, которая соответствует его идеалам. Даже если они не сформулированы, а существуют в подсознании. Блондинка или брюнетка, стройная или полная, высокая или маленького роста… Природа этих бесов такова, что предпочтения мужчины считываются на эфирном уровне и воплощаются в зримую картинку. Такой себе частный случай, когда если не весь мир, но хотя бы часть его создаётся по твоему описанию и по твоей мечте. Но Вайс и Саша — опытные маги — могли видеть толпу демонов истинным зрением, то есть без мишуры, приукрашивания и напускной фальши. Но и без всего перечисленного суккубы были хороши, если сильно не приглядываться. Разного роста, от метра до двух, пожалуй, они, как один, соответствовали стандарту Кейт Мосс[3]. Просто у высоких формы были объёмнее, а у низеньких, помельче. Если не обращать внимания на кое-какие особенности, то казалось, что ты угодил на одну из грандиозных вечеринок покойного Хью Хефнера. Только далеко не у всех получилось бы закрыть глаза на острые рожки, клыки, выглядывающие между пунцовых губ, кривые когти на руках и раздвоенные копытца на ногах. Не говоря уже о длинных и гибких хвостах с кисточками, которыми демоны щёлкали, как заправские дрессировщики бичами.

Увидев названых гостей, суккубы начали принимать соблазнительные, чтобы не сказать непристойные, позы, демонстрируя в изобилии все прелести, которыми наградила их Великая Тьма. Несколько мгновений понадобилось им, чтобы сообразить — их пришли убивать. И тогда, отринув попытки соблазнения магов, они кинулись в атаку.

Вайс работал быстро, но филигранно точно. Полыхающая алым пламенем трость в его правой руке плела сложную вязь, нанося рубящие удары и уколы, хлеща наотмашь, выполняя ремизы и montanti[4]. Саша держался на три шага позади, чтобы случайно не зацепить старшего товарища мечом, и добивал корчащихся подраненных демонов, которые усеивали пол там, где проходил Вайс. Работы ему хватало. Далеко не все суккубы старались с честью принять бой. Некоторые просто притворялись покалеченными и убитыми.

Не так быстро, как хотелось бы, но неотвратимо истребители демонов приближались к алтарю. Здесь порождения Тьмы сбились в плотную кучу. Вальдемар с удовлетворением отметил, что за алтарь им хода нет. Сила намоленных икон пока ещё противостояла нечисти. Теперь бы покончить с ними, не навредив храму… Вайс остановился, удерживая трость в шестой позиции, выставил перед собой раскрытую ладонь левой руки. Сосредоточился. Напрягся до хруста в позвонках. Акустическая волна на ультразвуковой частоте, распространявшаяся из точки лао-гун, просто развеивала суккубов на молекулы. Их потом выметут церковные служки, когда явятся завтра для безусловно необходимой уборки.

Первый ряд.

Второй ряд.

Некоторые бесы принимали развоплощение покорно, даже не понимая, что происходит. Но кое-кто, спасая шкуры, бросился к окнам. Магический дождь заставил их отшатнуться от витражных стёкол.

— И в этот миг ты многое поймешь.

Повесив плащ, промокший церемонно,

Ты повторишь кому-то тихо, сонно:

Есть город, есть Донецк, в Донецке — дождь.

Сразу несколько крупных демонов устремилось к боковому выходу из храма. Со стороны могло показаться, что группа порнозвёзд опаздывает на высокобюджетную съёмку. Не добежав всего нескольких шагов до двери, он вдруг начали лопаться, как мыльные пузыри. Брызги чёрной крови, ошмётки шкуры и мяса полетели в бесобойцев. Вайс едва успел создать отражающий щит, иначе всю одежду пришлось бы выбрасывать.

В считанные мгновения в соборе не осталось ни одного суккуба. А навстречу магам, брезгливо приподнимая длинную юбку, чтобы не испачкаться, шагнула женщина в песцовом манто и шляпке с вуалью. Та самая, которая передала записку в «Бариста» и подписалась, как Корделия.

Вальдемар Карлович отвесил церемонный поклон, на всякий случай, не убирая магический щит. Трость погасла, но на левой ладони Вайса клубилось огненное заклинание такой силы, что могло бы оставить выжженную полосу шириной в сто метров и до самой набережной Кальмиуса.

[1] Интернациональная бригада «Пятнашка» — одно из старейших воинских подразделений Донецкой Народной Республики. В 2014 году — рота в составе батальона «Оплот». С января 2015 — батальон. С 2022 года «Пятнашка» — отдельная тактическая бригада специального назначения.

[2] Дословно «Господь с тобой» (ирл.) — ирландское приветствие.

[3] Кейт Мосс — известная британская супермодель и актриса. Есть мнение, что стандарт 90-60-90 возник из-за её пропорций тела.

[4]Montanti (итал.) — вертикальный удар шпагой снизу вверх.

Акт десятый, удивительный

Книга — ключ?

Корделия неторопливо приблизилась. Огляделась. Покачала головой. Небрежно бросила через плечо:

— Айша! Сюда!

Сканирование ауры по-прежнему показывало полное отсутствие магии в женщине. Но Вайс уже не заблуждался ни на йоту. Перед ним волшебница. Проделать такое с демонами не так сложно. Любой маг-хранитель, прошедший испытания на третью категорию, мог бы справиться при известной сноровке. Ну, конечно, нужно ещё много Силы, поэтому маг должен быть отдохнувшим, выспавшимся и плотно перекусившим. А вот замаскировать свою ауру, защитить её от сканирования мага, чья категория превосходит твою, невозможно. Это азы, почти как дважды два в арифметике. Значит, Корделия сильнее второй категории. Неизвестно откуда появившийся в Донецке маг такой силы — это подозрительно. Пускай Исаев хоть сто раз назовёт его параноиком, но к этой красотке Вальдемар Вайс спиной не повернётся. И ещё… На манто магички не было ни единой капельки воды, а ведь она шла через дождь, созданный самим профессором.

— Эка вы напачкали, сударыня… — произнёс он, горестно качая головой. — А прибираться кто будет?

— Не берите близко к сердцу, господин Вайс, — беззаботно ответила Корделия. — Сейчас моя прислуга наведёт порядок. Айша! Ты где, негодница?

Вбежала та самая смуглянка, которая в кафе передавала записку. Выглядела она напуганной и, скорее всего, причиной страха были не демоны, а немилость госпожи.

— Прошу простить недостойную рабу… — Айша низко склонилась, едва не касаясь упавшими волосами чёрной слизи на полу.

— Почему я должна тебя ждать? — топнула изящным сапожком Корделия. — Где тебя носит?

— Прошу простить вашу недостойную рабу, — не разгибаясь, скороговоркой частила Айша. — Та, которая недостойна даже прикасаться к грязи, по которой ступала ваша нога, держала купол… Очень тяжело держать, очень сильный колдун…

— Меня не волнуют твои трудности! Сегодня вечером ты будешь наказана!

— Как прикажет луноликая госпожа, чья красота соперничает лишь с её мудростью.

— А сейчас немедленно прибери всю грязь, пока мы с господином Вайсом побеседуем. Надеюсь, вы не против, господин Вайс?

— Как я могу отказать?

— Тогда проследуем в притвор, — обворожительно улыбнулась Корделия. — А молодой человек побудет здесь…

Только сейчас Вальдемар Карлович заметил, что Саша застыл в неестественной позе. Он пытался шагнуть, одновременно занося меч для удара, да так и замер. Поднятая нога и оружие наотлёт.

Вайс нахмурился, закипая. Этого только не хватало!

— Не беспокойтесь, — беспечно бросила магичка. — Он жив и здоров. Я не прибегала к парализации. Просто молодой человек связан потоками Воздуха… — Неожиданно она улыбнулась и хитро прищурилась. — Господин Вайс не видит мою магию? Ай-яй-яй… Какая прискорбная неожиданность.

— А вы мою видите, сударыня? — не сумел скрыть обиду в голосе Вальдемар.

— Частично. Например, я прекрасно вижу щит, которым вы от меня совершенно напрасно прикрываетесь.

— Напрасно потому, что вы не собираетесь нападать, или потому, что он всё равно не устоит перед вашей атакой?

— И то, и другое. Но мы напрасно мешкаем. И заодно даём лишнее время этой бездельнице Айше. Того и гляди выполнит работу в срок, и я раздумаю её наказывать.

А мавританка очень старалась. Она водила руками над испачканными поверхностями — полом, стенами, церковной утварью, — словно лепила большие снежки. Подчиняясь её пассам, плоть, кровь и прочая грязь, бывшая ещё недавно злыми и опасными демонами, скатывалась в «колобки» и укладывалась перед боковым выходом. Пыль, в которую развеивал суккубов Вальдемар, она тоже прибирала, что не могло не радовать.

— Не надо её наказывать, — Вайс подкрутил левый ус. — Старается человек.

— Вы уверены, что она человек?

— А кто? — удивился маг. — Кадавр? Голем? Гомункулус?

— Вы такой предсказуемый…

— Неужели джиния?

— Хватит играть в вопросы и ответы, — улыбнулась она.

— Если быть точным, в вопросы без ответов.

— А что важнее — правильный вопрос или правильный ответ?

— Умение поставить правильный вопрос стоит дороже, чем умение давать правильный ответ.

— Согласна. Поэтому пойдёмте в притвор.

— Пойдёмте, — Вальдемар жестом пригласил женщину пройти вперёд.

Корделия зашагала, не оглядываясь. Определённо, она нисколько не боялась мага-хранителя. Верила в его благородство или презирала за слабость в сравнении с её силой?

— Итак? — нахмурился Вайс, которого начинало уже раздражать поведение загадочной красавицы. Он вообще не любил, когда что-то идёт вопреки задуманному им же плану. А сегодня всё шло наперекосяк. — Я вас слушаю, госпожа Корделия.

— Как надёжно вы спрятали книгу Ансельма де Турье? — без обиняков спросила она.

— Я рад, что мы наконец-то говорим начистоту, — ответил Вальдемар Карлович. — Да, книга спрятана надёжно. Не доберётесь.

Магичка звонко рассмеялась.

— Ох, господин Вайс! Какой вы забавный!

— То предсказуемый, то забавный… Вы определитесь, сударыня.

— Хорошо, если вы настаиваете. — В руке Корделии появился веер… Сложенный. — Я буду с вами говорить серьёзно. Вы не против?

— Как я могу быть против? Я всегда за серьёзный разговор, — Вайс дважды чиркнул тростью по каменному полу. Можно было подумать, что это он в сердцах, но на самом деле плиты содержали в себе изрядную порцию магии Земли, а Вайс сорвал наложенную ранее печать, не прибегая к Силе. — Слушаю вас, госпожа Корделия.

— Благодарю… Итак… — она раскрыла веер. — Итак, вы справедливо полагаете, что книга важна. Вы опытный маг и большую часть жизни провели, интригуя или выпутываясь из интриг. Недаром ваш друг, маг Воды, зовёт вас серым кардиналом.

— Вы хорошо подготовились.

— Стараюсь.

Корделия взмахнула веером и прочитала, прикрыв глаза:

— Мой серый кардинал, моё предубежденье,

Мой кофе поутру, когда весь город спит.

Мне кажется, уже не нужно воскресенья

Для страждущей души: донецкий сибарит

Готов писать всю ночь о тайнах и интригах,

О шпагах, городах, придуманных дождях.

И полка на стене, и на коленях книга,

И тысяча судеб в записанных словах.

— Это так, — согласился Вайс. — Но что из этого следует?

— Что вы не столь проницательны, как о вас думают.

— Да?

— Увидев мою заинтересованность в книге Ансельма де Турье, вы сразу решили, что я хочу завладеть ею.

— Знаете, сударыня, вы не первая.

— Догадываюсь. Потому и оставила вам записку. Аделине доверять нельзя.

— А вам можно?

— Мне можно. Я не меньше вашего заинтересована в том, чтобы книга не попала к моей сестре.

Тут Вальдемар Карлович не сумел сдержать удивление в голосе:

— Сестре?

— Так бывает. Мы с ней, как… Как белая и чёрная половинки диска на эмблеме «инь-янь». Мы во всём противоположны.

— За свет и мир мы боремся, они — за царство Тьмы, да?

— Не знаю, откуда эта цитата, но — да. Наверное, вы догадываетесь, что книга — ключ. Слова, заключённые в ней, изменяют мир, корректируют и направляют его. Но они же и открывают врата между мирами. Открывают самим фактом своего существования на бумаге. Бумага как носитель слова овеществляет слово и наделяет его силой. А самая главная магия всех соединённых миров, или, как вы их сейчас называете, брамфатуры, заключена в слове. Ибо…

— В начале было Слово, верно?

— Именно так. Но я скажу больше — Слово было в начале, у создания мира, и оно же будет в конце, у его разрушения. Не водородная или нейтронная бомба, не зверь, восставший из моря, или звезда Полынь, но Слово.

— И это Слово содержится в книге Ансельма де Турье?

— Нет! — Корделия щелчком сложила веер. — Это было бы слишком просто. Никто не знает, какое Слово было в начале. Люди строят догадки, высказывают версии, обосновывают гипотезы, но к разгадке не приблизился никто.

— А вы её знаете?

— Увы, нет. Никто не знает. Тот, кто сумеет найти то Слово, которое было в начале начал, получит огромную силу и власть над мирозданием. Просто гигантскую силу. Получит способность создавать и разрушать миры. Скажите, господин Вайс, вас это не пугает?

— Конечно, пугает.

— И каждого разумного человека, будь он лишён магических способностей или, напротив, наделён ими с избытком, это должно пугать. Поэтому, чем меньше шансов, что найдётся гений, который сможет найти то самое Слово, тем лучше для всех, — Корделия снова раскрыла веер. — И в том числе для меня. Моё любопытство связано с желанием убедиться, что в настоящее время книга находится в надёжных руках. Храните её. Берегите её, — веер опять щёлкнул, закрываясь. — Никому не отдавайте её, как бы сильно вас об этом не просили. Теперь вынуждена откланяться, господин Вайс. Всего наилучшего!

Магичка сделала неглубокий книксен, чем насказано удивила Вальдемара, развернулась на каблуках и зашагала прочь.

— И вам всего доброго… — пробормотал он уже в удаляющуюся спину.

Проходя мимо Саши, Корделия легонько стукнула его веером по плечу. Чистильщик завершил выпад, разрубая мечом воздух, и с выпученными глазами огляделся по сторонам. Вид его так и говорил: «А что это было?»

Поравнявшись с мавританкой, продолжавшей приборку храма, магичка взмахнула рукой, веер удлинился, превращаясь в хлыст, и звонко щёлкнул по плотному сукну, обтягивавшему зад Айши. Смуглянка сдавлено вскрикнула, выпрямилась.

— За мной! — коротко бросила Корделия, скрываясь за поворотом.

Вайс несколько секунд постоял в недоумении, а потом сказал растерянному Саше:

— Нет! Ну, ты видел?

— Что это было, Вальдемар Карлович? — пробормотал чистильщик.

— Не что, а кто… Я не знаю, кто она, но с магией работает виртуозно. Нам всем до неё далеко. И знаешь… Эта мысль заставляет меня нервничать. Пойдём! Хотя нет… Постучи сперва в ризницу, скажи священнослужителям, что опасность миновала. А потом за мной!

Выйдя на крыльцо, Вайс с изумлением обнаружил, что нищие с обструганными горбылями и брусками выстроились, будто швейцарская гвардия, встречающая Папу Римского. Возглавлял их беглый друид. Он тряхнул гривой огненно-рыжих волос и скомандовал:

— На караул!

Нищие вытянулись «во фрунт», насколько смогли в силу разных врождённых и благоприобретённых физических дефектов, стукнули кольями о тротуарную плитку. Позади строя Исаев с гитарой за спиной корчил страшные гримасы, с трудом сдерживая рвущийся смех.

— Скажи моим отважным воинам пару слов, Вальдемар! — торжественно провозгласил Эд.

«Мы строили, строили и, наконец, построили!» — хотел ответить Вайс, но вместо этого, храня серьёзное выражение, выкрикнул:

— Мы победили! Благодарю за службу! Слава великому Жругру!

— Слава! Слава! Слава! — нестройно ответили нищие, которые понятия не имели, кто такой Жругр.

— Разойдись! — рявкнул маг, у которого иной раз прорезался настоящий командирский голос, и прошагал сквозь поспешно расступившуюся толпу к Исаеву.

— Ты быстро управился, — сказал профессор.

— Быстрее, чем вы думали, — отвечал Вайс. — А сейчас нам нужно действовать ещё быстрее.

— Что случилось?

Взяв друга за рукав, Вальдемар отвёл его на несколько шагов в сторону, поставив щит от подслушивания, прикрыл губы ладонью, чтобы защититься ещё и от подглядывания, и торопливо пересказал ему эпизод с появлением в соборе Корделии и вкратце изложил суть разговора с ней.

— И вот теперь какая-то часть меня настаивает на том, чтобы перепрятать книгу, защитив её такой магией, чтобы никому не повадно было попытаться её похитить. А другая часть утверждает, что это может быть ловушка, и при попытке извлечь книгу из тайника на нас нападут. Скажи, друг мой, что нам нужно сделать? Ты старше, ты мудрее.

Профессор задумался. Наморщил лоб.

— Старше, мудрее… Сейчас ты меня убьёшь, Вальдемар.

— Это я запросто. А за что?

Исаев помялся, повздыхал, отводя взгляд, потом передвинул вперёд небольшую сумку, больше похожую на офицерский планшет, с которой не расставался. Виновато огляделся, а потом достал книгу, бережно обёрнутую в газету «Новороссия».

— Вот…

Вайс хотел сказать что-то нелицеприятное, но поперхнулся на первом слове, закашлялся.

— Постучать по спине? — участливо поинтересовался профессор.

— По шее себе постучи! — прорычал Вальдемар Карлович, выпрямляясь. — Ты же говорил, что книга надёжно спрятана и под охранными заклинаниями!

— Ну, да… Я всегда окружаю себя охранными заклинаниями. И на неё навёл. Если бы кто-то попытался вытащить книгу у меня из сумки, обратился бы в ледяной столб.

— Хоть не в соляной… Такого разгильдяйства я даже от студента-первокурсника не ожидал бы! А если бы это был просто дурачок-карманник? И не за книгой он полез бы, а за кошельком! Как бы ты оправдывался перед пассажирами троллейбуса?

— Ну, я пользуюсь такси. Поездки в муниципальном транспорте исключил. А на улице сейчас не бывает толпы, чтобы карманник мог безнаказанно ко мне прижаться. И вообще — нет того тайника, который нельзя вскрыть при определённом навыке. А когда важная вещь находится постоянно при тебе, ты можешь её защитить.

— То есть ты считаешь, что прав, и никакой вины за собой не чувствуешь.

— Считаю, что прав. Вину чувствую, но чуть-чуть. Нужно было сразу признаться тебе, но я знал, что начнутся упрёки.

— Ну, что ж… — пожал плечами Вайс. — Всё как я и предполагал. — Он вдруг хитро прищурился. — А почему ты не назвал главный аргумент?

— Какой? — насторожился профессор.

— Что тебе хотелось заглядывать в книгу хотя бы два-три раза в день — вдруг там появился новый читаемый сонет?

— Да, — развёл руками Исаев. — Это тоже. Кстати, почему бы нам в неё не заглянуть после таких бурных событий?

— А давай, — согласился Вальдемар.

Прежде чем раскрыть сборник стихов, маг Воды проделал несколько пассов, которые стороннему наблюдателю могли бы показаться шарлатанством, но на самом деле представляли собой очень сложные и многомерные заклинания-ключи. Насколько позволяло истинное зрение, Вальдемар видел, что друг его не шутил, когда говорил, что поставил существенную охрану. Исаев, скорее, преуменьшил свои труды, нежели преувеличил. Незадачливый похититель мог бы и обратиться в ледяной столб, но его же могло разрезать пополам струёй воды, собранной в капсуле под высоким давлением, могло изрешетить осколками льда, из которого была сделана оболочка этой капсулы. Даже страшно представить, что произошло бы в маршрутке, если бы карманник забрался в сумку к выглядевшему весьма мирно и безобидно профессору. Эффект мог бы быть пострашнее, чем от прямого попадания ракеты РСЗО «Ураган».

Наконец Исаев удовлетворённо кивнул. Вся защита снята.

Осторожно раскрыл книгу, торжественно перелистал страницы, с содержанием которых он уже был знаком, на мгновение нахмурился, морща лоб…

— Есть! — воскликнул он. — Я так и знал! Я предполагал! Я предвидел!

— Ты ещё «эврика» закричи на пол-Донецка, — хмуро проговорил Вайс, всё ещё прокручивающий в голове последствия срабатывания охранных заклинаний в толпе. Что там? Прочитать можешь?

— Могу!

— Тогда читай.

Профессор откашлялся и продекламировал:

— Мы с нею познакомились у храма,

Когда всю ночь стучали топоры:

Помост на фоне вычурной горы

Был возведён. Строительного хлама

Хватило на костёр. Но в нём гореть

Не будет еретик или колдунья.

Сегодня ночью (время полнолунья)

Нам велено во все глаза смотреть,

На чудо чудное, на чувственную драму,

На таинство изгнания из храма

Блудниц… Их ослепительны глаза…

Ночь пролилась, и эта божья милость

К нам снизошла, и все это свершилось,

Когда над храмом разлилась гроза…

Оба ошарашено замолчали, глядя друг на друга.

Первым вернул дар речи Вальдемар Карлович.

— Ну, вот откуда?

— Если бы я знал… — вздохнул Исаев. — Какая-то магия, неподвластная моему разуму.

— Ну, если ты пасуешь, то мне вообще делать нечего…

— Не скромничай.

— Слушай! — вдруг встрепенулся Вайс. — А как ты думаешь — стихи эти отражают уже свершившиеся события или пытаются нас предупредить?

— То есть предсказывают, ты хочешь сказать?

— А может, даже создают реальность?

— Ну, ты хватил!

— Сам говорил, что в начале было Слово. Да и Корделия, хоть я ей не особо доверяю, утверждала подобное. Ты когда заглядывал в книгу в предыдущий раз?

— Перед тем, как отправился на лекцию Жоржа.

— То есть, часов пять-шесть назад…

— Где-то так.

— И третий сонет был нечитаем.

— Совершенно. Но он мог стать читаемым за час до нападения суккубов на храм, за полчаса…

— А за полчаса мы как раз зашли в «Бариста» и там сидела Корделия. Случайность?

— Скорее, совпадение.

— Ну да! — усмехнулся Вайс. — Ты пьёшь кофе в «Бариста» каждый день. Увидеть, как мы выходим из университета, шагаем по Артёма, обогнать нас на такси или своём автомобиле и пить кофе, как ни в чём ни бывало, — не такая уж и сложная задача. Не многоходовка.

— А зачем это ей?

— Пока не знаю, но очень хочу выяснить.

— А если сонет становится читаемым после события?

— Тогда я буду ставить другие вопросы и подыскивать другие ответы.

— Значит, нужно вплотную заняться исследованием книги?

— А как? У тебя есть время сидеть и пялиться в неё ежедневно, двадцать четыре часа?

— Нет. Но я найду помощника! — Вальдемар кивнул — дело решённое. — Не обижайся, но книга переходит на хранение ко мне.

Исаев вздохнул. Развёл руками.

— А прочитать ты её сможешь?

— Конечно! Ты же мне составишь таблицу соответствия алфавитов. Прямо сейчас!

Схватив профессора за рукав, он в полном смысле потащил его на бульвар Пушкина, к зданию, где располагался Союз писателей Донецкой Народной Республики.

Акт одиннадцатый, музыкально-поэтический

Поэты Мендеха

В этом полукруглом зале с рядами скамеек, обитых бордовым бархатом, обычно собирался магистрат многолюдного и богатого торгового города Мендеха. Здесь с важным видом заседали главы различных ремесленных цехов — сукновалов, ювелиров, бронников, оружейников, столяров, шорников, портных… Рядом с ними располагались купцы с тяжёлыми цепями на груди. С золотыми — первая гильдия, с серебряными — вторая, а третью, с бронзовыми, на собрания не допускали — не достойны ещё.

Мендеха стоял на двух берегах полноводной реки Сегура-да-Селья, протекавшей с северо-востока на юго-запад Империи и впадавшей в Лазурный залив. Здесь разгружались баржи, которые везли железную, медную, оловянную руду, каменный уголь, овечью шерсть, бычьи шкуры, меха. Опустевшие трюмы заполняли зерном, сукном, льняной тканью, бочками с вином, которые подвозили бесчисленные подводы из южных провинций. Сюда привозили под вооружённой охраной золотой песок и самородки, изумруды, рубины, сапфиры — ювелиры Мендеха по праву считались одними из лучших в Империи. В окрестностях города формировались новые легионы и пополнялись старые, поскольку местные оружейные мануфактуры славились на весь мир.

Город-трудяга, город-предприниматель, город, знающий цену и товару и вырученным за него деньгам. Именно поэтому здесь не так стремительно развивалась культура, не процветали различные виды искусства, как в Вальяверде. Да и наука, в отличие от изобилующего университетами Салуццо, решала сугубо прикладные задачи. Если провести аналогию с людьми, то Мендеха был разбогатевшим на нескольких удачных сделках купчиной, чей отец ещё ходил за плугом, а мать крутила веретено долгими зимними вечерами, в отличие от того же Вальяверде — дворянина в четырнадцатом поколении.

Само собой, такое положение дел нравилось далеко не всем, хотя среди заседателей магистрата находились и те, кто смело заявлял — не нужно нам этих ваших картин, скульптур, стихов, симфоний и баллад, наши деды и прадеды без них жили, и мы спокойно проживём. Но большинство всё-таки хотело хоть немного приблизиться к обеим столицам и университетским городам. Благо, городской казны вполне хватало. Налоги платились исправно и в немалых количествах. Пять лет назад начали строить университет, для чего снесли пять кварталов трущоб, где жила городская беднота. Правда, ещё никто не знал, кого там будут учить — инженеров, лекарей, естествоиспытателей или, может быть, священников? Ректора и деканов пока не нашли, профессуру, соответственно, тоже не приглашали.

Зато в Мендеха потянулись люди искусства. Произошло это сразу после того, как глава цеха ювелиров купил мраморную статую для своего сада, а епископ, его преподобие Бенвенуто Мосальдо, заказал роспись потолка в соборе. Поскольку в этом городе не привыкли скупиться и отсыпали золотые монеты пригоршнями, скульпторы и художники кинулись наперебой предлагать свои работы зажиточным горожанам. Стало модным развешивать на стены дорогие картины.

Следом за служителями изобразительного искусства приехали композиторы, музыканты и певцы. В Мендеха был всего лишь один театр. Да и то, не театр, а бывшее ристалище для потешных боёв, простоявшее лет триста неприкаянным. С каменными скамьями, с полукруглой сценой без занавеса и задников и, что самое неприятное, без крыши. Сейчас эти недостатки в срочном порядке исправляли нанятые магистратом плотники и мебельщики. Ожидали приезда лучших кровельщиков из Сальгареды.

А совсем недавно настал черёд поэтов. Их в Империи всегда было хоть пруд пруди. Кто-то писал по-настоящему интересные стихи. Некоторые вошли в копилку имперской истории и остались навсегда вписаны в литературно-художественные анналы. Взять, к примеру, Теофила де Шато-Бонеми, прозванного отцом эраклейского верлибра. Или прибывшие с далёких южных островов Сулеймен ибн Фадхи Абу Хаким и Юсуф ибн Омар Аль-Гусейни — вечные соперники, подарившие миру тысячи изысканных строк. Не говоря уже о более близких по времени поэтах: Николло Спекулатор и Базиль де Венсен творили каких-то полтора века назад, но обогатили имперскую поэзию рядом приёмов, которые современные поэты так и не превзошли. Но, конечно, большинство людей, уверенных, что пишут стихи, на самом деле рифмовали весьма коряво, плевали на благозвучность текста, частенько теряли ритм и перескакивали с дактиля на хорей. Если бы собрать воедино всех неумелых поэтов, вооружить их и поставить на казарменное положение, Империя вполне могла получить ещё один легион. А то и два.

Как известно, поэты сбиваются в стайки вокруг меценатов. Поэты — тоже люди, им нужно есть, пить, одеваться, оплачивать жильё и прочие маленькие радости существования. Но поэты не любят работать, а некоторые попросту не умеют ничего другого, кроме как грызть гусиное перо или слюнявить карандаш, доверяя бумаге свои мысли, гениальность которых под вопросом у всех, кроме авторов. Поэтому как рыбе-прилипале нужны акулы, как птице-волоклюю нужны буйволы, как омеле нужно дерево, из которого она будет пить сок, так поэтам нужны меценаты. Лишь очень немногие из них готовы выступать на рыночных площадях, собирая медяки черни. Большинству нужно золото, плавно перетекающее из кошелька богатого человека, возомнившего себя тонким ценителем искусства, в карманы стихотворцев.

Как только в Мендеха появились первые меценаты, сюда поехали и поэты. если учесть, что богатые люди здесь вообще ничего не понимали в поэзии, зато обладали солидными состояниями, которыми щедро делились, то и общий уровень стихосложения был соответствующий. Сравнивать с культурной столицей Вальяверде всё равно что сравнивать высоту плетня, на котором хозяйки сушат горшки, со шпилем кафедрального собора. Всё изменилось, когда из Пшичины прибыл один из семи тамошних банов — Огнен Стречкович. Он, не торгуясь, купил роскошный особняк неподалёку от магистрата и рыночной площади, сразу же затеял его реконструкцию, стремясь привести как само здание, так и внутреннюю отделку к тем понятиям прекрасного, к которым привык.

Следует заметить, что правители Пшичины, юго-восточной провинции Империи, отличающейся пасторальными укладом жизни и патриархальными нравами, томятся у себя на родине. Просто изнывают от скуки. Поэтому покидают её при первой возможности, окунаясь в утончённую столичную жизнь. Денег-то много, а развлечений хочется. Обычные пшичинцы простоваты, довольствуются тем малым, что дарит им родная природа и дедовские традиции. Поэтому дудочники и скоморохи у них встречаются часто, а вот художники, музыканты, поэты — большая редкость. Жаждущая приобщится к цивилизации и культуре знать уезжает в другие провинции. Огнен Стречкович выбрал себе для жизни торговый город Мендеха.

Приехал пшичинский бан не один, а с несколькими поэтами. Весьма сильными, если брать среднеимперский уровень, но в том же Вальяверде они стояли бы в очереди за благами третьими-четвёртыми. Здесь в мгновение ока стали первыми и лучшими. Два самых главных из них — самых заносчивых и самых подозрительных к собратьям по перу — немедленно создали что-то наподобие совета, который должен был одобрять всех стихотворцев, являвшихся ко двору Огнена Стречковича. Или не одобрять. Это уж какое настроение будет в тот день у Карло Манчини и Алехандро ди Ленцо. Магистрат, восхищённый щедростью пшичинца и утончённостью мастеров поэтического слова, с радостью предоставил им свой зал заседаний.

Квентин де Грие сидел за боковым столиком, изначально предназначенном для писаря — секретаря магистрата — и с тоской смотрел на стоявшего на возвышении Ансельма. В голове молодого человека билась единственная мысль: «Зачем? Для чего?»

В Мендеха они приехали третьего дня, с трудом выкупив место на палубе грузовой баржи с севера. Одно на двоих! В Кантовьехо удача отвернулась от них, как не сложно догадаться, после опоздания на встречу с графом фон Роге-Шёнау. Вернувшись из странного мира с ополченцами в «камуфляже» и украми-небратьями, они были так опустошены, измочалены и озадачены, что отправились прямо домой. Там приводили в порядок испачканную одежду, поскольку Гратен исчез. Может, его демоны сожрали? Потом завалились спать и не покидали постели до тех пор, пока на следующий день солнце не поднялось в зенит. Разумеется, идти к графу было уже поздно. Богатые любят пунктуальность. Не в себе, конечно, а в посетителях. Аудиенции их удостоили, продержав больше часа в прихожей, но в службе отказали.

Настали нелёгкие дни. Друзьям пришлось выступать в харчевнях. Иногда просто за еду. О том, чтобы уехать из Кантовьехо гордо и с комфортом, желательно на самобеглом дилижансе, не шло даже и речи. С большим трудом, отказывая себе в приятных мелочах наподобие бутылки не самого дорогого вина на ужин, а то и вовсе укладываясь спать голодными, они накопили денег на проезд до Мендеха. И всё потому, что Ансельм получил письмо от старой (не по возрасту, а по давности последней встречи) подруги-поэтессы, где она поведала о зарождающемся в торговом и промышленном городе, ранее не блиставшем любовью к искусству, новом и свежем литературном процессе.

Сойдя с палубы баржи и оглядевшись, друзья решили немедленно покорять местных меценатов. Явились к одному, заслужили одобрение, но не сошлись в еженедельном жаловании. Пришли ко второму — здесь могла бы зародиться взаимовыгодная дружба, но банкир-меценат, которого звали Камилло ди Амато, потребовал ежедневного четверостишия, прославляющего его банк «Амато, Амато и Леонард». Ансельм почти согласился, но в Квентине, который до зубовного скрежета не любил писать на заказ, почитая эту работу самой постыдной из всех возможных, включая золотарей и продажных девок, взыграло ретивое. Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Ансельму ничего не оставалось, как последовать за ним. И тут от скучающего в приёмной банкира тощего поэта со сливообразным носом и кустистыми бровями они услыхали об Огнене Стречковиче и, вполне естественно, немедленно кинулись к нему.

Сам пшичинский бан не удостоил личным знакомством невесть откуда явившихся поэтов. Принимал их Карло Манчини, оттопыривавший нижнюю губу и надувавший щёки по поводу и без. Выслушал, кривясь, будто раскусил лимон, но поэтический дар Квентина и Ансельма впечатлил даже его. Мысли о том, что новички могут составить конкуренцию свите Стречковича, он даже не допускал. Карло назначил претендентам на место у пшичинского бана прослушивание. И оно происходило в зале заседаний магистрата.

Ансельм вызвался выступать первым. Он бережно извлёк лютню из чехла, тронул пальцем струны и запел.

— И это совершенство линий,

И эта осень за окном,

И эта дверь, и этот дом,

И этот вечер темно-синий,

Когда в безмолвии квартиры,

В пространстве брошенных вещей,

На протяженье многих дней

Так хочется царицей мира

Ходить по дому без одежды

На фоне голого дождя,

И гордо ничего не ждать,

И отражаться, как и прежде,

В бесстыдном зеркале своём.

А мир осеннего покоя

Заполнен голою тобою

И голым городским дождём…

Когда пел Ансельм де Турье, замолкали птицы за окном. Мыши прекращали шуршать под досками пола и высовывали носы из норок, прислушиваясь. Две-три песни и любая женщина падала к ногам барда. Квентин знал об этом свойстве своего друга, поэтому, с одной стороны, сожалел, что среди поэтов, оценивающих творчество претендентов, нет ни единой женщины… Даже нет какой-нибудь старушки — глуховатой и слеповатой. Это не важно, а один голос был бы у них уже в кармане. Но, с другой стороны, отсутствие женщин — это неплохо. Нет дам — нет и кавалеров, многие из которых, подчиняясь ревности, вызывали бы творца на дуэль. Тогда пришлось бы вмешиваться Квентину. У него гораздо лучше получалось делать в людях дырки сталью.

Тем временем Ансельм продолжал:

— Между морем и сушей, в прибрежной твоей наготе,

В ожиданье фелюг из минувшего тысячелетья

Продолжается жизнь, и укромные мысли о тех

Двух часах, пережитых бессмысленно, без сожаленья

Опускаются к горлу, сжимая его домовым,

Ощущающим нежность твоей оглушительной боли.

Этот мир представлялся тебе совершенно другим,

И поэтому он никогда не сольётся с тобою.

И таинственный вкус, и густой аромат миндаля

Остаются на теле, во рту и в приморском пространстве.

В обнажённых движеньях своё вожделенье творя,

Ты, как дверь в этом доме, сегодня распахнута настежь.

Ты вбираешь в себя это море и запах травы,

И идёшь по песку, одеваясь в укромные взгляды.

И закатное солнце, нагой поворот головы…

И прозрачное тело, которому вечером надо

Окунуться в тепло этих рук, как в последний прилив,

Оставаться без тонких одежд и без тонкой печали.

И в закате плывут облака полыхающих грив,

И спускается ночь ароматами свежего чая.

Квентин внимательно наблюдал за лицами поэтов, призванных принимать решение об их с Ансельмом судьбе. Их было семеро. Смуглолицый Карло Манчини, нижняя губа которого, казалось, оттопырена один раз и навсегда. Рыхлый и неповоротливый Алехандро ди Ленцо — в его юном возрасте нужно очень сильно постараться, чтобы отрастить такой живот. По левую руку от него сидели два светловолосых бородача. По виду братья. Выходцы из северной провинции. Об уровне их поэтического мастерства Квентин не знал, но, имея некоторое представление о том, как долго добираются в предгорья любые новшества — хоть техники, хоть культуры, предполагал, что рифма «розы — морозы» в настоящее время считается у них самой свежей и незатасканной. За ними пристроился сухонький старичок с остроконечной бородкой. Он всё время помечал что-то на сложенном вчетверо листке бумаги. А вот справа от Карло Манчини один поэт дремал, уперев щёку в кулак. Хорошо, что не храпел и держался ровно: издалека, если не присматриваться, ни за что не угадаешь, что спит. Крайний поэт — невысокий и толстенький, из чего Квентин сделал вывод, что «птенцов Стречковича» не ущемляют с денежным содержанием — зевал и ловил мух. Он думал, что делает это незаметно. Стремительным движением ловил, отпускал и снова ловил. Хорошая реакция и скорость. Квентин подумал, что из всех семерых этот должен быть самым опасным со шпагой в руке.

Судя по тому, как изменялось выражение лиц ди Ленцо, Манчини, северян и старичка, делающего пометки, Ансельму удалось пробить броню на их сердцах. Поэты часто бывают завистливы, но умеющие писать стихи должны поддерживать друг друга, чтобы мутный вал низкопробных строчек не захлестнул их всех.

Но тут де Турье, вместо того, чтобы остановиться на прекрасных песнях, отложил лютню и принялся читать сонет, который отличался изысканностью, но, даже на взгляд Квентина, был чересчур непонятен…

— Когда над храмом разлилась гроза

В ночи внезапной. В ярком свете молний

Я увидал, как встрепенулись кони,

Как на иконе синие глаза

Наполнились водой, и, как во сне,

Передо мною пронеслись виденья:

Железных птиц бездушное паренье

Над городом, почудившимся мне,

В котором рукотворные холмы

Дымились в ожидании чумы,

И золото чернело в отдаленье.

И кто-то поднимал своих бойцов

И вёл их как искусный крысолов

В преддверье мая, в томных искушеньях…

В этом месте Карло Манчини замахал руками, призывая остановиться. Пузатый Алехандро поднял взор к потолку.

— Что случилось? — удивился Ансельм. — Я ещё не закончил. У меня есть ещё…

— Остановитесь! — прохрипел Манчини, словно воротник внезапно передавил ему горло.

— А в чём, собственно, дело?

— Что вы несёте? — Алехандро приподнялся, тяжело опираясь на столешницу. — Мы долго терпели, выслушивая бред о «нагом повороте головы»…

— И о «прибрежной наготе»! — фальцетом воскликнул старичок с остроконечной бородкой.

— Об «облаках полыхающих грив» и «голом дожде», — добавил Манчини. — Ладно! Я готов это списать на образность и метафоричность восприятия поэта! Но что у вас в этих, с позволения сказать, сонетах? Это же какой-то бред!

— Что вы себе позволяете? — возмутился Ансельм, но как человек деликатный и учтивый, недостаточно резко. На него просто никто внимания не обратил.

— Вот, к примеру, — продолжал Манчини. — «В её прислуге — стройной мавританке…» Мавританка — это кто? Маркитантку знаю… Но что это за птица — мавританка? В Империи нет таких народностей. Этот ваш сонет просто вывел меня из душевного равновесия.

Он процитировал, выказывая неплохую память:

— Железных птиц бездушное паренье

Над городом, почудившимся мне,

В котором рукотворные холмы

Дымились в ожидании чумы,

И золото чернело в отдаленье.

— Что это? Что за образы вы пытаетесь дать слушателям? — брызгая слюной, выкрикнул Алехандро. — Паренье железных птиц? Где вы видели железных птиц? Как птица может быть железной? Железо тяжёлое — она не сможет летать! Ни орлы, ни грифоны, ни даже драконы, о которых остались только воспоминания в сказках и легендах, не были и не могли быть железными!

— Может быть, вы имели в виду горгулий? — вклинился старичок. — Так, во-первых, они каменные — это известно каждому ребёнку… А во-вторых, никогда не существовали! Это научно доказанный факт!

— Дальше! — продолжал губастый поэт Карло. — Рукотворные холмы! Как холмы могут быть рукотворными? Вы представляете, какой это труд — насыпать холм? Сколько рабочих нужно задействовать и сколько времени носить землю? И потом — они у вас дымятся! Как холм может дымиться? Это же не печь и не костёр!

Вот тут Квентин не выдержал. В нём взыграл инженер, видевший отвалы у шахт, где добывали руду и уголь.

— Да прекрасно холм может быть рукотворным! — воскликнул он, поднимаясь. — Не следует судить чужие стихи, руководствуясь лишь собственным опытом и кругозором… Весьма ограниченным, должен заметить.

— А вы кто такой, юноша? — Алехандро вперил в него тяжёлый взгляд. — Зачем вы вмешиваетесь не в своё дело? Мы ещё пройдёмся по вашим стихам!

— Может, вы и чёрное золото видели? — добавил Карло. — Ну, поделитесь своим богатым опытом! Он у вас, очевидно, основывается на неумеренном употреблении креплёного вина?

— Чёрное золото — это аллегория… — попытался пояснить Ансельм.

— Глупость это, а не аллегория! — пищал старичок.

— Курам на смех! — одновременно захохотали светловолосые северяне. — Чушь собачья!

Ансельм, не ожидавший такого напора, растеряно оглядывался по сторонам.

— Вы нам ещё… — начал Алехандро.

Квентин в три шага оказался посреди зала, сжимая рукоять шпаги.

— Я надеюсь, малоуважаемые господа, вы обладаете гербами, чтобы принять мой вызов? В противном случае, мне придётся отхлестать вас ножнами. Итак? — Он подался на полшага вперёд. Поэты, только что казавшиеся гордыми орлами, отшатнулись и сникли, словно куры, попавшие под проливной дождь. — Кто первый?

— Я сейчас стражу позову… — побелевшими губами выдохнул Алехандро.

— Так вы дворяне или лавочники? — зарычал Квентин.

От его голоса проснулся мирно дремавший поэт.

— Это что здесь…

На него зашикали.

Де Грие стало смешно.

— Ансельм! — повернулся он к другу. — Пойдём отсюда. Завтра же оставляем этот город, он не достоин твоих стихов.

В мертвенной тишине, не оглядываясь, они покинули магистрат Мендеха.

Акт двенадцатый, головокружительный

Быть провидцем

Над рыночной площадью сияло яркое солнце.

От лёгкого ветерка трепетали навесы над лавками. Золотом сверкали купола собора.

Обычно к полудню жизнь в Мендеха затихала: жара. Люди разбредались по домам, чтобы вздремнуть в тени, выпить стаканчик вина, а к вечеру вновь окунуться в бурную городскую жизнь. Вот и сейчас покупателей на рынке почти не осталось. Торговцы лениво обмахивались ветками акаций, заодно отгоняя мух от товара. Даже собаки, лопоухие и короткошерстные, забились под прилавки в поисках прохлады.

— И что теперь будем делать? — спросил Ансельм, поправляя чехол с лютней.

— Убираться отсюда куда подальше! — взмахнул кулаком Квентин, ещё желавший хорошей драки.

— Прекрасная мысль! Одна поправка — последняя серебряная полукрона из моего кошелька сегодня утром перекочевала в жадные лапы хозяина гостиницы.

— Не переживай. У меня есть припрятанный за подкладкой дублон. А это целых десять крон!

— А дорога до Вальяверде стоит куда больше… — грустно проговорил Ансельм. — И добыть денег негде.

— Ничего! Что-нибудь придумаем! — беспечно откликнулся де Грие, хотя, на самом деле, он вовсе не был столь самонадеян. — Пойдём в гостиницу, а там решим, что делать дальше.

— Пойдём, конечно, — приободрился Ансельм, шагая вслед за другом. — Нет, почему эти невежи так отнеслись к моим сонетам? Разве они так плохи?

— Они прекрасны! Просто поэты в Мендеха ничего не знают о Донецке, о городе, над которым летают железные птицы. А мы знаем! И пусть им будет хуже!

— А ты слышал пятый сонет из этого венка?

— Может, в другой раз? У меня сейчас мысли не о поэзии… — Квентин вдруг остановился, нащупывая левой рукой кинжал, закреплённый на поясе за спиной. — Смотри кто к нам спешит!

Их нагонял тот самый поэт, который от скуки ловил мух. Невысокий, кривоногий. Длинная шпага в чёрных кожаных ножнах волочилась по булыжникам, которыми была замощена рыночная площадь.

— Надеюсь, он не станет затевать драку прямо здесь? — пробормотал Ансельм.

— Не переживай. Вызывал их я, так что тебе может быть отведена разве что роль секунданта. — Квентин развернулся и сделал пару шагов навстречу преследователю. — Чем могу быть полезен, господин…

— Гвидо! — Коротышка учтиво поклонился. — Гвидо де Боше. Честь имею представиться.

— Квентин де Грие. А моего друга зовут Ансельм де Турье. Так чем мы можем быть полезны? Кто-то из господ, с позволения сказать, поэтов вспомнил о чести?

Злая улыбка исказила тонкие черты лица де Боше.

— Кто? Эти мозгляки? Они заплыли жиром так же, как и их маленькие… Вот такие! — он показал кулак. — Мозги.

— А вы, значит, нет?

— А я нет! — твёрдо ответил де Боше и даже ногой притопнул для убедительности. — Я восхищён вашими сонетами, господин де Турье! Позвольте выразить искреннее и глубокое почтение. — Он поклонился, взмахнув шляпой. — Хотел бы слышать продолжение. Это же венок сонетов, как я понимаю?

Ансельм расплылся в улыбке.

— Сейчас я продолжу…

— Погоди! — решительно вмешался Квентин. — Мы что, будем торчать посреди площади, читая друг дружке стихи? Предлагаю отправиться в гостиницу, как и собирались.

— А по дороге я почитаю! — не сдавался Ансельм.

— Вы остановились в «Золотом якоре»? — спросил де Боше.

— Нет, в «Шпаге и мушкете», — ответил де Грие. — «Золотой якорь», конечно, ближе к площади, но он нам не по средствам.

— О! Знаю! — оживился Гвидо. — Я провёл там две недели, пока пшичинский бан не соизволил обратить на меня милостивый взор. — Он подмигнул. — Пойдёмте, господа в «Золотой якорь». Посидим. Обед и выпивка за мой счёт.

После недолгого раздумья, Квентин согласился. Что они, в конце концов, теряют? До «Золотого якоря» совсем недалеко. Ансельм успеет прочитать не больше одного сонета.

И они зашагали к трёхэтажному зданию, фасад которого украшали ящики и плетённые соломенные кашпо с цветами.

Ансельм тут же начал читать стихи, отмахивая ритм левой рукой.

— В преддверьи мая в томных искушеньях

И днём, и ночью в сумрачных домах

Томятся дамы и превозмогают страх…

Их оставляет стыд разоблаченья.

Пуститься во все тяжкие. Весна

Готовит метлы для полётов горних,

Гора зовёт их в наготе безвольной

Лететь туда, и в лабиринте сна

Они уже вбирают эту силу.

Начало мая — женщины красивы…

В ночной реке прозрачная вода,

Костры горят, кружатся хороводы,

И бес их по безлюдным тропам водит…

Я тоже был готов идти туда.

— И бес их по безлюдным тропам водит… — повторил Гвидо, смакуя слова на языке, словно дорогое вино. — Очень смело! Но, в то же время, убедительно. Мне всегда хотелось узнать — как поэтам приходят в голову такие строчки?

— О! Это забавная история! Мне даже Квентин не верит! — улыбнулся де Турье.

— Смотря какой её части… — хмыкнул де Грие. — В первую я и хотел бы не верить, но видел своими глазами.

— Расскажите! — Гвидо чуть не подпрыгнул, всем телом выражая любопытство. — Будьте так любезны, расскажите!

— Боюсь, вы примете нас за сумасшедших и отправите прямиком в богадельню, в камеру для безумцев.

— Почему?

— Потому что это ни в какие ворота не лезет. Когда мы попытались рассказать префекту Кантовьехо, что на нас напали демоны… — покачал головой Ансельм. — Давайте я вам лучше ещё один сонет прочту.

— С наслаждением выслушаю его, но я, всё-таки, очень хотел узнать первопричину, которая побудила вас создать эти строки. И знаете что?

— Что? — насторожился Квентин.

— Ну его к ундинам этот «Золотой якорь»! Тут есть замечательная траттория на северном въезде в город. Называется «Старый мельник». Там можно посидеть хоть до утра…

— Но… — начал Квентин.

— Всё за мой счёт! Посидим, господа, почитаем стихи друг другу!

Де Грие мысленно содрогнулся. Вот чего он в жизни никогда не любил, так это когда подвыпившие поэты начинают громко читать стихи, путаются в собственных строках, сбиваются с ритма, начинают с начала, и, чем больше вина, тем сильнее неразбериха и разлад между уверенностью в себе и возможностями. Но Ансельм уже подхватил мысль. Он, как раз, очень любил выступать перед собратьями-поэтами на дружеских вечеринках.

— Было бы здорово! — воскликнул он, подмигивая Квентину.

— А далеко ли идти? — вцепился в последнюю возможность отказаться, как утопающий в ивовую веточку, де Грие.

— Сейчас срежем от площади через квартал ювелиров, потом выйдем к мосту через Вонючую канаву…

— Вонючую?

— Да! Там за ней поселение красильщиков кожи. Они такое в канаву сливают!

— Хорошо… А дальше?

— Дальше префектура северной части Мендеха, слобода бронников, и начинается чудесная дубрава! Там нет этой жары, которая в этом городе скоро высушит меня, как несчастную плотву. И посреди дубравы, на ручье стоит мельница. А рядом с ней — траттория. Так и называется: «Мельница и кот». Какие там куриные котлетки на косточке подают! — Гвидо закатил глаза, изображая крайнюю степень наслаждения. — Пальчики оближешь!

— Ладно! Ведите нас, господин де Боше! — кивнул Квентин, на всякий случай проверяя — хорошо ли выходит кинжал из ножен.

Он надеялся, что движение получилось незаметным. Как-то всё слишком неожиданно и слишком гладко. Или это он стал чересчур подозрительным? Ждёт везде подвоха и отовсюду предательского удара. Добрее надо быть к людям, наверное. Но что-то не получалось.

Зато Ансельм просиял. Ещё бы! Отдохнуть в лесной тишине и при этом не потратить ни медяка! Да ещё и в окружении благодарных слушателей. Можно петь и читать стихи сколько душе угодно.

Де Боше огляделся по сторонам и указал направо:

— Сюда! Срежем сразу!

Он устремился вперёд, не оглядываясь. Мимо лавок с коврами, мимо сапожной мастерской, через ряд шорников… Нырнул в узкий переулок. Квентин и Ансельм едва поспевали за ним, даром что низенький и кривоногий.

— Теперь сюда! — пнув разлёгшуюся поперёк улицы сонную собаку, командовал Гвидо.

В квартале ювелиров царило благолепие и чистота. Выметенная до блеска улица. Вазоны с цветами. Свежевыбеленные стены домов. Плечистые охранники у каждой двери. Они делали вид, что торопливая троица их совсем не интересует, но из-под полуопущенных век очень внимательно следили за поэтами, не выглядевшими, как постоянные покупатели в здешних местах. Изредка через приоткрытые для сквозняка окна доносилось позвякивание молоточков чеканщиков и огранщиков.

— За мной! За мной! — подгонял проводник.

Он снова юркнул узкий извилистый переулок. В отличие от благоустроенной улицы, здесь хватало мусора под ногами и ощутимо воняло мочой. И ни души… Казалось, все звуки остались за пределами стиснутого глухими стенами прохода.

Берег Вонючей канавы встретил поэтов жутким смрадом. Запершило в горле, потекли слёзы из глаз. Квентин вытащил не первой свежести платок и прижал его к лицу. Может, так будет легче? Ансельм зашёлся в кашле, согнулся, хватаясь за локоть друга.

— Как они здесь живут? Это же медленная смерть… — прохрипел Квентин.

— Быстрая! — поправил его де Турье. — Мгновенная…

— Перед покраской кожу обрабатывают! — как ни в чём ни бывало оглянулся через плечо Гвидо де Боше. — Замачивают в чане с особым раствором. Это смесь коровьей мочи, голубиного помета, негашёной извести, соли и воды. Согласен, не слишком аппетитно, но без этого не обойтись. Раствор смягчает жёсткую кожу, разъедает остатки жира, плоти и шерсти. И получаются удобные сапоги или красивый дублет, отороченный мехом. Советую задержать дыхание, пока будем переходить мост.

Совет пришёлся как нельзя вовремя. Над глубоким рвом, куда, по всей видимости, сливали жижу, оставшуюся после вымачивания кож, воздух дрожал, наполненный зловонными испарениями. Квентину подумалось, что птицы, должно быть, падают бездыханными, попытавшись пролететь над Вонючей канавой. Если всё это впадает в полноводную Сегура-да-Селья, то как там рыба не дохнет?

Дощатый настил скрипел и слегка пошатывался под сапогами. Роились жирные зелёные мухи — у них носа нет, им принюхиваться нечем. Вот и твёрдая земля.

— Туда! — Гвидо ускорил шаг, хотя куда ещё быстрее? Наверное, его тоже проняла вонища. — За мной!

Теперь они бежали мимо огромных куч отходов — тряпки, обрезки кожи, что-то ещё непонятное, но совершенно точно находящееся в последней стадии разложения. Крупные серые крысы перебегали дорогу. Одна из них, когда Квентин едва не наступил ей на хвост, обернулась и щёлкнула длинными жёлтыми зубами.

Сто шагов, двести, триста… Вонь начала слабеть. Ещё сто шагов и воздух перестал входить в лёгкие как рашпиль. Вскоре снова пошли ухоженные домики с крашеными заборами и палисадниками. Ансельм остановился и долго откашливался. Квентин чувствовал головокружение и слабость в ногах, но старался держаться прямо, обмахиваясь платком. Гвидо ожидал их, нетерпеливо пританцовывая на одном месте, но не поторапливал, поддавшись состраданию.

— Горожане не слишком охотно селятся здесь, — пояснял он. — Когда ветер с юга, то окна не открыть. Поэтому здесь живут золотари, дуремары, могильщики и лицедеи…

— Лицедеи? — удивился Ансельм, уже восстановивший дыхание и нашедший силы выпрямиться.

— Да! Всякие жонглёры, акробаты, фокусники, укротители собачек, — усмехнулся Гвидо. — Здесь их не любят.

— Их нигде не любят, — кивнул Ансельм. — Но не высылают в места, опасные для жизни.

— Что поделать? Мендеха такой город. Здесь верны древним традициям, а в старину считали, что те, кто веселит толпу, служит бесам.

Они пошли дальше. Всё ещё не так быстро, как хотелось бы де Боше.

— Зато здесь тихо. Сейчас пройдём префектуру. Здешний префект шутить не любит и констебли у него все, как на подбор. Вначале дают в зубы, а потом разбираются, кто первый нарушил установленный порядок… Поэтому пьяницы здесь тише воды ниже травы. И громких ссор почти не бывает.

— Откуда вы всё знаете? — поразился Квентин. — Вы давно в Мендеха?

— Не слишком давно. Года полтора. Но порой мне кажется, будто я прожил здесь всю жизнь. Природная любознательность…

Префектура размещалась в мрачном двухэтажном здании с зарешёченными окнами. Перед крыльцом сидели на скамеечке два крепких констебля в жёлтых бригантинах. Они увлечённо играли в «камень, ножницы, бумага», но Квентин даже спиной почувствовал их внимательные оценивающие взгляды.

Здесь город заканчивался. В Империи давно не окружали большие поселения крепостными стенами, но остатки земляного вала ещё угадывались. Эта улица так и называлась — Старый Вал, как сказал дотошный Гвидо.

За городской чертой раскинулись огороды. Ботва желтела, листики скручивались и скукоживались — до чистой воды далековато, а полив из Вонючей канавы превратил бы любой овощ в смертельное оружие. Но и без того огороды производили удручающее впечатление. Словно пыльная грунтовая дорога вела через мемориал погибших растений. Ансельм приуныл. Квентин уже полдюжины раз пожалел, что не отказался от приглашения де Боше. Но слобода бронников развлекла их, отогнав дурные мысли. Здесь весело звенели молоточки. Тянуло дымом из горнов. Кожаный доспех для рядовых солдат, кирасы для рейтаров, тонкие и лёгкие кольчуги для благородного сословия здесь делали с любовью. Что называется, не за страх, а за совесть. Не зря нагрудники и шлемы из Мендеха можно было встретить в любом уголке Империи, куда ступал подкованный армейский сапог. С весёлыми выкриками, шутками и прибаутками прорысила небольшая кавалькада. По виду — егеря или ловчие какого-нибудь графа или даже герцога. Один из них, округлив щёки, дунул в охотничий рожок, издав такой пронзительный звук, что Ансельм, обладающий абсолютным музыкальным слухом, в ужасе зажал уши руками. Всадники расхохотались и умчались дальше, скрывшись в недалёком лесу.

— Вот наша цель! — воскликнул Гвидо и вновь припустил, соперничая в скорости с лошадьми недавней кавалькады

Через каких-то полтысячи шагов дорога ныряла под полог дубравы.

Тень. Прохлада. Пенье птиц.

Квентину захотелось упасть лицом в шелковистую траву и уснуть.

«Зачем мы только тащились в такую даль? Неужели нельзя было посидеть в пределах города?»

Но тут он почувствовал зверский голод. Подай барана на вертеле — останутся одни обглоданные дочиста косточки. Может, в этом и состоит глубокий замысел хозяина траттории.

— Сама дорога ведёт на Вилла-Чикко и дальше в сторону Сальгареды, — пояснял Гвидо. — Ручей левее. Я покажу тропинку.

— Только не бегите, как угорелый! — взмолился Ансельм.

— Извините, привычка. Я всегда быстро хожу. Но я готов сдержать шаг, — он хитро улыбнулся. — В обмен на сонет!

— Вам так не терпится?

— Любовь к хорошим стихам — моя вторая слабость после быстрой ходьбы!

— Ну, хорошо, — махнул рукой Ансельм. — Слушайте!

Он набрал полную грудь воздуха и начал читать строки так, что врассыпную кинулась стайка серых пичуг:

— Я тоже был готов идти туда,

Куда ведёт искусный крысолов.

Я очутился в паутине слов,

Которые спешили, как всегда,

Собраться в вирши. Верою моей

Слова стремились изменить судьбу.

Бил барабан, трубач трубил в трубу,

И хохот дам, и ржание коней —

Все возбуждало. Так, почуяв кровь,

Ревёт медведь, и я, желая вновь

Попробовать напитки вожделенья,

Пошёл туда, где мельница стоит,

Где ходит кот, где неприемлем стыд,

Где ночью размываются движенья…

Де Боше остановился так внезапно, что шагавший следом Ансельм налетел на него.

— Что это с вами? — удивился де Турье.

Поэт-проводник медленно повернулся. Лицо его исказила злобная гримаса, верхняя губа подёргивалась, обнажая мелкие неровные зубы.

— Признайтесь, вы это придумали только что…

— Да нет, — развел руками Ансельм. — Недели две уже прошло, как написал.

— Быть не может… — де Боше била крупная дрожь. — Проклятый провидец! Так вот ты какой! Именем Мучителя Гисттурга повелеваю — умри!

Шпага сверкнула в его руке подобно молнии и разрубила бы лоб Ансельма, если бы на её пути не оказался кинжал Квентина. Де Грие оттолкнул чужое оружие и пнул нападающего в колено.

Гвидо отпрыгнул и зашипел, теряя человеческий облик. Черты лица его поплыли, как воск у огня. Челюсти вытянулись вперёд, а лоб, напротив, пополз назад, выпячивая надбровные дуги. Чёрные, щёгольски подкрученные усики, стали длинными и жёсткими, как у зверя. Уши заострились и обросли бурой шерстью.

— Кто ты такой? — крикнул Квентин, вытаскивая шпагу. — Что ты за тварь?

Ансельм пятился, пытаясь обнажить клинок, но запутался в перевязи и дёргался, как мотылёк в паутине

— Провидец должен умереть! — выплюнуло существо, притворявшееся Гвидо де Боше.

— Вначале убей меня, урод! — зло ответил де Грие, поднимая шпагу в «подвешенную» позицию.

— С удовольствием!

Первый выпад Квентину удалось отбить. Второй тоже, но с трудом. Третий проткнул бы его насквозь, если бы не проворный отскок. О контратаке не шло и речи. Существо было слишком быстрым. Рано или поздно оно добьётся своего. Конечно, все люди смертны, но быть убитым мерзким демоном…

Гвидо ощерил острые клыки и снова атаковал, но отпрянул, будто натолкнувшись на невидимую стену. Взгляд его заметался. Попытка выпада… Тело существа изогнулось, вытянулось, он поднялся на носки, бросая шпагу и взвыл от боли. Потом тоненько и жалобно завизжал. Шея его удлинилась и через мгновение лопнула, брызнув чёрной кровью. Голова отделилась, взмыла вверх и улетела в кусты.

— Кажется, я вовремя успела! — послышался знакомый голос.

Квентин обернулся.

На тропинке стояла Аделина. На этот раз она нарядилась не в камуфляжные брюки и куртку, а в костюм для верховой езды из голубого атласа и эгретку с пером белой цапли. Правая рука вытянута вперёд, пальцы сложены в нелепый знак.

— Почему вы постоянно нарываетесь на неприятности, господа?

Она щёлкнула пальцами. То, что представлялось Гвидо де Боше, осело на землю, будто груда тряпья.

— Поверьте, прекрасная госпожа, мы их не ищем… — Квентин вложил шпагу и кинжал в ножны, постаравшись проделать этот трюк как можно изящнее. — Они ищут нас.

— И находят, — обрёл голос Ансельм. — Но в последнее время что-то слишком часто.

— Лично я не люблю, когда меня пытается убить демон, — сказал Квентин. — Всегда стараюсь ответить ему тем же.

— А так мы и котёнка не обидим, — добавил поэт-музыкант.

Аделина вытерла ладонь о подол платья, словно замаралась магией.

— Не надо строить мне глазки, — холодно произнесла она. — Оставьте свои чары для поселянок. Вы оба — несмышлёные щенки, за которыми нужен глаз да глаз! Зачем вы пошли за ним? Я думала, не успею!

— Но… — запинаясь пробормотал Квентин. — Но в нём не было никакой опасности…

— Слуги Гагтунгра прекрасно притворяются.

— Кого?

— Гагтунгра! Великие Силы! С кем приходится работать!

— Я прошу прощения, но имя это незнакомо нам, — вмешался Ансельм. — Не будете вы так любезны…

— Не буду! Но поясню. Просто, чтобы вы понимали, с чем столкнулись. Гагтунгр — планетарный демон нашей брамфатуры. Он воплощённое зло. Существует в трёх ипостасях. Первая — Великий Мучитель Гистург. Вторая — Великая Блудница Фокерма. Третья — великий осуществитель демонического плана Урпарп, называемый иногда Принципом формы. Всё ясно?

— Вообще ничего не ясно! — покачал головой Ансельм. — Но примите нашу искреннюю благодарность за чудесное спасение. Ваша отвага поражает!

— Моя отвага? Прекратите нести чушь. Она гораздо меньше, чем ваша беспечность, господин де Турье! Разве я вам не говорила, что следует вести себя осторожнее?

Тут Квентин понял, что чего-то не знает, а он очень не любил, когда друзья скрывают от него правду.

— Ансельм? Я не ослышался?

— Прости, Квентин. Я давно хотел тебе рассказать… Да вот никак удобный случай не подворачивался.

— Считай, что он подвернулся!

Губы Аделины тронула улыбка, сделавшая волшебницу ещё прекраснее.

— Я вижу, мне нужно с вами серьёзно поговорить. А вам, кроме того, между собой.

— Гвидо… — начал Ансельм, но быстро поправил себя. — Вот эта мерзость, — он указал на мёртвого демона. — Вот эта мерзость говорила, что тут неподалёку находится траттория. Неплохая кухня, берег ручья…

— Рядом мельница, кишащая нечистью, колдун-мельник и портал между мирами! — подхватила Аделина. — Если вы настаиваете…

— Нет-нет! — в один голос ответили поэты.

— Чего мы не видели в этих тратториях? — добавил Ансельм. — Глупость одна и бессмысленная трата денег.

— Тогда возвращаемся в город!

Аделина снова щёлкнула пальцами.

Послышался неторопливый стук копыт. Из-за деревьев появился огромный пушистый кот белой масти. Он шёл на задних лапах и вёл в поводу четырёх осёдланных коней.

Акт тринадцатый, проясняющий

В начале было Слово

Квентин ущипнул себя за руку. Видение не исчезало.

— Ты видишь то же, что и я? — спросил Ансельм, протирая глаза.

— Госпожа Аделина, это иллюзия или мы просто сошли с ума?

— О чём вы? — притворилась, что не понимает, магичка.

— Вот это животное на задних лапах…

— Сами вы животное, господин де Грие! — внезапно промурлыкал кот. — Двуногое, прямоходящее и без шерсти. Нашли чем гордиться! Какая бестактность! Я уже не упоминаю о том, что кот — древнее и неприкосновенное животное, как совершенно справедливо сказано в одном бессмертном романе! Но заявления, подобные вашему, господин де Грие, лишены самой обычной вежливости. Прошу вас, госпожа Аделина, сделать внушение этим господам, чтобы впредь они вели себя пристойно!

— Кот разговаривает… — ошарашено прошептал Ансельм, чем вызвал презрительный взгляд белого зверя.

— Нет, это невыносимо! — рявкнул кот. — Сделайте же что-нибудь, госпожа Аделина!

— А ну, замолчали все! — в голосе волшебницы зазвучала сталь высшего качества. — Утомили своей болтовнёй! Господа-поэты, я сожалею, что не предупредила вас о моём помощнике. Это помогло бы избежать недопонимания и обмена колкостями. Итак, познакомьтесь — Иоганн Себастьян Джузеппе Теодор ди Гатто! Я зову его просто Теодором.

Квентин откашлялся.

— Рад знакомству, господин…

— Для вас — господин ди Гатто, — высокомерно произнёс кот.

— К вашим услугами, господин ди Гатто. А я — Квентин де Грие.

— Очень приятно. Хотя я вас знаю.

— Откуда?

— С моих слов, конечно! — воскликнула Аделина. — А господина с лютней, как ты уже догадался, Теодор, зовут Ансельм де Турье.

— Очень приятно! Надеюсь, господин де Турье более тактичен, чем его друг.

— Теодор! Они оба — воплощённая деликатность! Просто твоё появление было несколько неожиданным. Повторюсь, я легкомысленно позабыла предупредить господ поэтов о тебе. И если ты ещё раз затронешь тему уважения к семейству кошачьих, мне придётся отлупить тебя веником. Надеюсь, я понятно изъясняюсь?

— Да, госпожа… — кот прижал уши и закрыл глаза. Вздыбившаяся на загривке шерсть улеглась. — Как прикажете, госпожа.

— Вот и замечательно! В сёдла, господа поэты!

Квентин принял из лап Теодора поводья, схватился левой рукой за гриву, поймал носком стремя. Толчок! И он уже на спине гнедого смирного мерина.

Ансельму достался рыжий с белыми «носочками». Бард взобрался на коня не так лихо, но справился без постыдных цепляний ногой за круп.

Прежде, чем вскочить в седло, Аделина прошептала несколько слов в оттопыренное ухо кота. Теодор поклонился и направился к убитому демону.

— Ну, что, господа поэты, с ветерком?

Магичка ударила пятками вороную кобылу. Та помчалась по лесной тропинке лёгким галопом. Ансельм и Квентин последовали за ней.

Верхом добраться до города оказалось гораздо быстрее, чем покинуть его пешком.

— Только не через Вонючую канаву! — крикнул Квентин, перекрывая стук копыт и шум слободы бронников.

— Сама не хочу! — бросила через плечо Аделина, направляя кобылу прямиком через огороды.

Комья земли и расколотые тыквы полетели в разные стороны. Взмахом хлыста магичка снесла голову торчавшему посреди огуречных грядок пугалу. Соломенная шляпа долго трепетала в воздухе пока не опустилась на пожухлую ботву.

Миновав огороды, Аделина натянула повод.

— Дождёмся Теодора!

— Как вы нас нашли? — спросил Ансельм, сдерживая коня, разгорячённого скачкой.

— Это было несложно! — беззаботно откликнулась женщина. — Вы, двое, появившись где угодно, умудряетесь оставить столько следов, что вас не найдёт только слепой и глухой. Труднее было успеть, чтобы не дать демону выполнить задание.

— Чьё задание? — нахмурился Квентин, который очень не любил такого рода загадки.

— Подозреваю, что моей сестрёнки. Но это не точно.

— А кто ваша сестра? Она служит этому, как его…

— Гагтунгру, — подсказал Ансельм.

— Все мы служим демоническим силам, когда не служим провиденциальным, — непонятно ответила Аделина. — Я пока не знаю, чего добивается Корделия. Она заперта в одном из миров, и я не завидую его обитателям.

— В одном из миров? А их много? — продолжал докапываться до истины Квентин.

— Брамфатура слоиста, как пирог. Миров много. Да разве вы и сами не побывали в одном из них?

— Побывали. Лично мне не понравилось.

— А мне понравилось! — возразил де Турье. — Там такие люди… Они настоящие. Здесь у нас редко встретишь что-то подобное. Подданные Императора ленивы и расслаблены. Пить, гулять, читать стихи и драться на дуэлях — вот и всё, на что они способны. А если придётся столкнуться с жестоким врагом, беспощадным и непримиримым, многие ли из них готовы будут биться до конца? Без права отступить и сдаться.

— Мне кажется, ты недооцениваешь наших соотечественников.

— Почему это?

— Они построили великую Империю, отстояли её в битвах с внешними врагами и во внутренних междоусобицах, развили науку, искусство… Литературу, в конце концов!

— Так это предки наши, — пожал плечами Ансельм. — Они объединяли земли. Они отстраивали города после войн и закладывали новые. Возводили мосты и прокладывали дороги. Путешествовали, совершая географические открытия, и не покидали лабораторий ради открытий научных. Они создали основы искусства и культуры, включая наш всеобщий язык, объединивший все народности, все провинции, все племена. Возьмём то, что нам близко, — поэзию…

— Господа! — вмешалась Аделина. — Вынуждена прервать вашу исключительно увлекательную беседу. К нам скачет Теодор.

В самом деле, в клубах пыли через огороды мчалась белая лошадь, а на ней гордо выпрямился всадник в развевающемся плаще. Несколько селянок, возмущённые предыдущей скачкой по их земле, кинулись ему наперерез, размахивая граблями и лопатами. Возможно, кричали что-то не очень приятное для слуха. Но всадник, выказывая немалое проворство и мастерство, уклонился от встречи с недовольными женщинами, заставил коня красиво перепрыгнуть трёхфутовый плетень и выскочил на дорогу. Тут только Квентин заметил, что на белой лошади сидит не кот, а юноша в белом камзоле и белой шляпе с роскошным пером заморской птицы.

— А вот это как раз иллюзия, — проговорила Аделина. — Нет, я не читаю ваши мысли, мне это не нужно. Просто вы так умилительно выпучиваете глаза от удивления, что любой на моём месте догадался бы. Ну, сами посудите, зачем нам с Теодором лишнее внимание?

Кот, притворившийся человеком, лихо осадил коня, взмахнул шляпой.

— Задание выполнено, госпожа!

Глаза у него оставались кошачьими, а всё остальное — человеческое. И лицо, и одежда, и манера держаться в седле.

— Отлично! Следуй за нами!

Дальше они ехали рысью и только на городских улицах перешли на шаг. Скачки верхом в Мендеха были запрещены магистратом. Да и развесёлые дворяне из древних родов, которые любили подобные развлечение, сюда попадали редко. Всё-таки степенный торговый город — обиталище купцов и ремесленников. Аделина уверенно возглавляла кавалькаду, объехав рыночную площадь и магистрат.

— Куда мы едем? — спросил Квентин.

— В «Шпагу и мушкет», куда же ещё? — не оглядываясь ответила волшебница. — Вам же туда?

— Нам да… — начал было Квентин, но продолжать не стал.

Может, он слишком подозрительный? Вон, Ансельм едет, улыбается, как ни в чём ни бывало. Стало быть, доверяет Аделине. Хотя, если верить Ансельму, все люди братья и только часть из них — сёстры. Он привык видеть хорошее, рассчитывать на взаимоуважение и понимание. А жизнь часто подбрасывает разного рода неожиданности, наподобие того демона, который назвался Гвидо де Боше. Поэтому, даже если тебе хочется поверить кому-либо, кинжал должен выходить из ножен без задержек и быть остро наточенным. Квентин проверил бы, как вынимается кинжал прямо сейчас, но позади ехал Теодор в своей человеческой ипостаси.

Во дворе захудалой гостинцы «Шпага и мушкет» они спешились.

— Вы хотите поговорить за столиком в общем зале? — спросил Квентин, поглядывая, как Теодор возится у коновязи.

— Конечно! — беспечно откликнулась Аделина. — Вы опасаетесь подслушивания?

— И подглядывания тоже, — вздохнул Квентин.

— Об этом не стоит беспокоиться. За пять дублонов обеденный зал будет пуст столько времени, сколько нам потребуется.

— А сколько любопытных прижмутся ушами к замочным скважинам и щелям в ставнях?

— Да хоть миллион! Они услышат то, что им захочется услышать, но ни единого из наших слов. Или вы не верите мне?

— Госпоже надо верить, — вкрадчиво проговорил Теодор, неслышно приблизившись сзади. — Госпожа всегда выполняет то, что пообещала.

— Даже когда обещает выдрать веником? — прищурился Квентин.

Кот зашипел. На мгновение сквозь человеческий облик проглянули встопорщившиеся усы и белая шерсть. Но под суровым взглядом Аделины он сдержался и даже не ответил на колкость.

Как и пообещала магичка, зал пустовал. Посредине его стоял стол, накрытый на четверых. Подумать только! В «Шпаге и мушкете» нашлась тонкая фарфоровая посуда и серебряные приборы. Хозяин подбежал вприпрыжку и услужливо отодвинул стул, помогая Аделине устроиться поудобнее.

— Вино достаточно охладилось? — лениво спросила она.

— Только что снял с ледника! Самое то!

— Неси!

Пока поэты и кот усаживались, хозяин стремительно умчался. Квентин впервые видел столько прыти в этом обросшем жирком лысоватом горожанине за пятьдесят.

На столе стояли несколько видов сыра, нарезанного тонкими ломтиками, ветчина со «слезой», паштеты, тоже нескольких видов, воздушные хлебцы. В серебряной вазочке высилась горкой чёрная икра. Рядом с ней угорь холодного и осетрина горячего копчения, увидев которые Теодор издал звук, похожий на стон.

— Это… Это всё нам? — спросил Ансельм.

— Не стесняйтесь, господа поэты. Сейчас принесут вино. Лучшее, какое можно только найти в этой дыре, забитой до отказа простолюдинами.

И вино принесли. Игристое, судя по обилию пузырьков в бокалах из тонкого стекла, которые хозяин гостиницы лично наполнил, благоговейно поглядывая на Аделину.

Дождавшись, пока он уйдёт, магичка пригубила вино, кивнула.

— Не соврал. — Взгляд её снова стал холодным и цепким. — А теперь, господин де Турье, позвольте поинтересоваться — вы сделали ту работу, о которой я вас просила?

— Не совсем, — смущённо ответил Ансельм.

— Так, постойте-ка! — Квентин едва не поперхнулся игристым. — Давайте, проясним. Ансельм, я чего-то не знаю?

— По-моему, господин де Грие, — отчётливо произнесла Аделина, — вы слегка переоцениваете важность своего участия в нашем разговоре. Мы вполне можем обойтись без вас и без ваших претензий.

— Ну, уж нет! — теперь возмутился Ансельм. — Квентин — мой друг! Я буду говорить в его присутствии или не буду говорить вовсе!

— Знаете… — задумчиво ответила волшебница. — А ведь вы были правы. На вашем слое брамфатуры люди измельчали. А может, и нет… Но один из вас точно был прав. Вы мне нравитесь, господа. Два последних романтика Империи. Спина к спине у мачты. Вдвоём против всех. Пожалуй, я не буду на вас сердиться. Господин де Турье!

— Слушаю вас, госпожа Аделина.

— Можете для начала ответить на все вопросы господина де Грие. Я подожду. — Она зачерпнула серебряной ложечкой немного икры, задумчиво отправила в рот. — Мы никуда не опаздываем.

Теодор, вновь принявший кошачий облик, промурлыкал что-то невнятное, подтянул к себе блюдо с осетриной, острым когтем подцепил самый большой кусок, облизнулся длинным розовым языком.

— Веди себя прилично! — коротко бросила Аделина, намазывая хлебец паштетом.

Кот зажмурился, глубоко вздохнул и уронил осетрину на свою тарелку.

— Рассказывай, Ансельм, что ты от меня скрываешь? — стараясь не глядеть на соблазнительную еду, повернулся к другу Квентин.

— Я ничего не скрываю, — слегка обиженно отвечал бард. — Я тебе уже сказал, что случая не привелось подробно тебе рассказать.

— Это как? Мы слонялись вместе по Кантовьехо почти две недели. Мы плыли на барже по Сегура-да-Селья одиннадцать дней. Делили одно место на двоих, заметь! Мы бродим четыре дня по Мендеха… А тебе всё не предоставляется случай?

— Понимаешь, всё это время мы пытались устроить свою жизнь, добыть хотя бы немного денег. Это сильно отвлекало.

— А на барже?

— А на барже я сочинял сонеты.

— Я помню.

— Я обещал госпоже Аделине.

— Обещал госпоже Аделине?

— Да, именно так. Понимаешь, наше путешествие в другой мир переполняло меня чувствами… Сильные, цельные люди, сражающиеся за родную землю. Какие типажи! Какие разговоры! Да там материала не несколько поэм! Поэтому, когда ты спал, я решил прогуляться по городу. Это было на следующий день после того, как мы встретились с демонами…

— И ты не побоялся?

— Я был при шпаге.

— Ансельм! Я тебя умоляю! Шпага в твоих руках даже против брави не защитит, а уж против демона и подавно.

— Я старался бродить по людным местам. Ходил около церкви. Известно, что демоны избегают церковных площадей.

Тут Аделина хмыкнула. Квентин понял, насколько глубоко заблуждается его друг.

— Я, к счастью, не встретил демонов, — продолжал Ансельм. — Зато я встретил госпожу Аделину. Я сразу узнал её, хотя к нам она явилась одетая в камуфляж, а здесь была в чёрном бархатном платье с диадемой в волосах…

— Давай без подробностей!

— Я думал, что подробности тебе интересны.

— Я способен их домыслить. Итак, ты встретил госпожу Аделину. Что было дальше?

— Мы разговорились. О поэзии, о значимости слова. О магии слов…

— О чём?

— О магии слов. Я всегда полагал, что слово существует не просто так. Оно имеет власть и силу.

— Миры создаются словами, — вмешалась магичка, снова пригубив вина. — Они сплетаются из них, как кружево мастерицами. Ткутся, как огромные гобелены, где каждая ниточка — слово. Но слово это должно стоять только в предназначенном для него месте. Если их перемешать, нарушить порядок, власть над таким миром получают демонические силы, служащие тому самому Гагтунгру — планетарному демону, чьё имя лучше не упоминать без особой нужды.

— Позвольте с вами не согласиться, — покачал головой Квентин. — Я учился в университете естественным наукам и мой опыт…

— Именно демоническим силам всегда было важно, чтобы люди позабыли о роли Слова. Тогда они своими словами искажают, уродуют мир и его легко захватить. Вас учили правильно, но немножко не тому. Впрочем, боюсь, во всей Империи не найдётся профессора, который смог бы связно изложить теорию Слова и объяснить его влияние на слои брамфатуры. Это не вина ваших профессоров, это их беда. Их так учили, а учителей учили их учителя и так далее. Чем глубже мы будем погружаться в прошлое, тем больше стираются воспоминания о предвечном и сакральном знании, которым обладали ваши предки. Да-да, те самые древние предки, которых вы почитаете за дикарей и варваров. Те, которые не знали железа, не придумали ещё лук и стрелы, не создали законов и религий. Те, которые сидели по ночам у костра, рассчитывая на его защиту от диких зверей и чудовищ, и говорили в унисон. Пусть у них было мало слов, но каждое из них обладало особой силой. А изначально Слово было одно. Оно стояло у истоков мира. Ибо сказано — в начале было Слово.

— Что-то такое припоминаю… — пробормотал Квентин. — Это что-то из Священного Писания, верно?

— Это не просто из Священного Писания, а его основополагающая строка.

— В начале было Слово, — добавил Ансельм. — Слово было у Господа. И Слово было Силой. Так сказано, если мне не изменяет память.

— Переводы с древнейшего праязыка могут различаться. — Аделина вздохнула. — Некоторые из них искажают изначальную суть Писания, вкладывая в него едва ли не противоположный смысл. А смысл заключается в том, что мир был создан из Слова. Это одно единственное Слово обладало чудовищной, непостижимой силой. В настоящее время оно утрачено. Знает его лишь Планетарный Логос, но он хранит эту тайну, чтобы она, озвученная, не попала в уши врагов всего доброго и светлого.

— Пока я ничего не понимаю, — сказал Квентин. — Но я стараюсь.

— Когда-то давно, — продолжала Аделина, — магия Слова широко использовалась разного рода заклинателями — шаманами, ведунами, кудесниками, волхвами, вещунами, ворожеями. Но потом так называемая цивилизация сделала всё возможное, чтобы избавить человечество от магии Слова. В слова облекали глупости и нелепости. Возникли такие понятия как пустословие и суесловие…

— Злословие… — промурлыкал Теодор, уже уплетавший копчёного угря.

— Это крайняя форма глупости и нелепости. Но, к счастью, во всех слоях… Или почти во всех слоях брамфатуры, где живут люди или человекоподобные существа, сохранились поэты. Пожалуй, только в шрастрах у игвов их нет, но это не точно — просто игвы редко покидают слои, где обитают, и очень неохотно идут на контакт с чужаками, а выжить в Друккарге или Мудгабре сложно даже опытному магу. Поэты сохранили власть над словом. Конечно, я говорю не обо всех. Слишком много людей возомнили себя поэтами, научившись записывать слова в столбик. Их банальные рифмы «розы — морозы» или просто глупые «сапог — полусапог» — это не поэзия, а насмешка над ней. Да что я вам рассказываю? Во время нашей недолгой беседы у храма господин де Турье и сам изложил мне все возможные ошибки и проявления антипоэзии, которые можно встретить в вашем мире. Ритм, размер подвергаются искажениям. Сорные слова заполняют тексты. Искажаются канонические формы поэтических жанров. К несчастью, их много, они напористы и неутомимы. Мир заполняются именно такими строками, не имеющие отношения ни к поэзии, ни к магии Слова.

— Наглого фашиста в харю я лопатой за… — промурлыкал кот, но Аделина остановила его, постучав вилкой по бокалу.

— Теодор! Как тебе не стыдно!

— Умолкаю, моя госпожа. Но какой напор! Какая энергетика!

— Ничего не понял, но напор ощущается, — заметил Квентин.

— Это от одного из рифмачей того мира, куда вы случайно угодили, — пояснила волшебница. — Конечно, настоящие поэты ещё есть. И для решения той задачи, которую я перед собой поставила, мне понадобился один из них. Такой, чтобы всё хорошо было с рифмами и ритмом, чтобы не перескакивал с одного стихотворного размера на другой, чтобы текст сиял от неожиданных метафор, а создаваемые словом образы получались яркими и выпуклыми. И я нашла такого поэта.

Ансельм смущённо опустил глаза:

— Мне кажется, вы меня переоцениваете.

— Я никогда никого не переоцениваю. Бывает, что недооцениваю, но это очень редко. Если не изменяет память, я всё вам изложила в той беседе. Верно?

— Верно.

— А сейчас я поясняю для господина де Грие. Он может обидеться, что выбор пал не на него.

— Ни в коем случае! — замотал головой Квентин. — Ансельм, как поэт, гораздо сильнее меня! Я ему в подмётки не гожусь!

— Что ты такое говоришь? — возмутился Ансельм. — Ты прекрасный поэт!

Аделина снова постучала вилкой по краю бокала.

— Моё сердце, конечно, тает от проявлений вашей дружбы, но избавьте меня, во имя великих сил, от этих умилительных сцен. Оставьте их для романов, когда поэзия прискучит и вы перейдёте к прозе. Всё, что я сейчас говорила, это чтобы между нами, господин де Грие, не осталось тайн. Я попросила господина де Турье создать венок сонетов. Вы преуспели, господин де Турье?

— Да, — кивнул бард.

— Но вы не доверяли их бумаге, как я и просила?

— Ни бумаге, ни пергаменту, ни бересте, ни какому-либо иному носителю.

— Вы держите их в голове?

— Да. Лишь иногда читаю вслух, когда становится совсем невмоготу.

— Зря! — Аделина стукнула кулаком по столу так, что вся посуда подпрыгнула. — Совершенно напрасно! Вы ослабляете тем самым действие магии, не говоря уже о том, что ставите под угрозу свою жизнь! И жизнь вашего друга тоже. Сегодня вы их тоже читали?

— Да… — удручённо проговорил Ансельм.

— Вот теперь я поняла, как вас нашёл слуга Гагтунгра. Теперь все части головоломки соединились! Как же вы, поэты, подвержены желанию показать своё творчество окружающим. Ради этого вы пренебрегаете смертельной опасностью. А ведь я предупреждала!

— Прошу простить моего друга, госпожа Аделина, — сказал Квентин. — Иной раз мне кажется, что это сильнее нас. И чем талантливее поэт, тем необоримее его побуждение. Я-то ещё как-то борюсь. Хотя с каждым годом мне труднее и труднее отказываться от публичных выступлений. Ансельм ничего не мог с собой поделать.

— Он мог, по крайней мере, не читать эти стихи, — вздохнула магичка. — Но… Что сделано, то сделано. Что ж, господин де Турье, пришла пора доверить ваш венок сонетов бумаге.

— Наконец-то! А каков будет тираж?

— Никакой. Книга будет существовать в одном экземпляре.

— Как?

— Вот так. Книга будет отпечатана в одном экземпляре. Никаких черновиков. Вы просто продиктуете текст. Наборщиком будет Теодор.

Кот фыркнул, но возразить не посмел.

— Где вы найдёте типографию, которая согласится работать на таких условиях? — спросил Квентин. — Издатель всегда заинтересован в прибыли.

— Не волнуйтесь, господин де Грие. Это моя забота. Издатель получит такую оплату, что согласится сделать переплёт книги из собственной кожи.

— Что?

— Шучу, конечно. На переплёт пойдёт кожа демона, который пытался вас убить.

— Какая мерзость! — воскликнул Ансельм.

— Значит, кожа бедного молоденького телёнка вам кажется более подходящей? — спросил Теодор, ковыряясь когтем в зубах. — О, времена! О, нравы! И эти люди что-то говорят мне о добросердечии и милосердии.

— Но демон…

— По-моему, замечательная идея! — рассмеялась Аделина. — Признаюсь, она пришла мне в голову совсем недавно. Во-первых, это будет служить неким напоминанием о тех обстоятельствах, при которых мы с вами сегодня встретились, а во-вторых… — она задумалась, рисуя вилкой в воздухе замысловатый узор.

— Что?

— Во-вторых, при соответствующей обработке обложка хотя бы частично будет отпугивать других демонов. Нет, идея просто великолепная! Всё, решено. Будет по моему слову. — она обвела взглядом собравшихся за столом. — А не потребовать ли нам по этому случаю ещё одну бутылку игристого? И почему вы ничего не едите? Угощайтесь, господа поэты! Всё такое вкусное! Теодор подтвердит.

Магичка щёлкнула пальцами, призывая хозяина гостиницы.

Акт четырнадцатый, праздничный

День защитника Отечества

День защитника Отечества в Совете магов-хранителей Донецка праздновали всегда. Иногда с бо́льшим размахом, иногда с меньшим, в зависимости от обстоятельств, но никогда не пропускали. Двадцать третье февраля — это святое. По странному стечению обстоятельств, разобраться в котором Вайс намеревался уже очень давно, но никак руки не доходили в череде ежедневных забот, большинство магов-хранителей входили в состав Союза писателей Донецкой Народной Республики, поэтому отмечали две эти организации вместе.

Февраль 2022 года выдался нелёгким для республики. Да что там февраль… Ещё не успели отгреметь новогодние праздники, как по всей линии соприкосновения народной милиции республик Донбасса и Украины начались, согласно официальным сводкам СЦКК[1], нарушения режима прекращения огня. Разгорячённые после факельных шествий в честь своего кумира Степана Бандеры, головорезы вооружённых сил Украины палили по территории республик из чего только могли. Вроде бы старались попасть по военным объектам — частям, складам, нефтебазам, ремонтным мастерским, но, как всегда, большая часть мин и снарядам доставалась мирным жителям. Горловка, Ясиноватая, Дебальцево, Донецк, Макеевка всё чаще и чаще оказывались под обстрелами. Разрушались школы и детские сады. Студентов и школьников снова перевели на дистанционное обучение. Разбивались трансформаторные подстанции и целые города оказывались без электричеств на несколько суток. Несколько прицельных попаданий получила Верхнекальмиусская фильтровальная станция, которая снабжала водой крупнейшие города республики. Жители начали запасать воду впрок, скупая канистры и пластиковые бутыли.

В воздухе витало предчувствие чего-то недоброго.

Всю вторую половину января Вальдемар Карлович провёл на юге республики, в Новоазовском районе. Здесь настолько участились прорывы через линию фронта диверсионных групп, состоящих из оборотней, что присутствие отряда хорошо обученных магов стало просто неизбежным. Волкодлаки действовали по хитроумному плану, который вряд ли мог зародиться в их тупых головах, охваченных жаждой крови и обделённых логическим мышлением, наверняка имелся центр управления с широкой системой сбора информации и аналитическим отделом. Оборотни проникали ночью, минуя окопы в зверином облике, перед рассветом перекидывались в людей, переодевались в тайных схронах в гражданскую одежду или форму народной милиции ДНР и занимались вредительством. Перерезали провода, сыпали отраву в колодцы, подкладывали взрывчатку, похищали или попросту убивали офицеров-донбассовцев. Бойцы 9-го полка морской пехоты, расквартированного в Новоазовске и держащего линию обороны от Азовского моря до первых отрогов Донецкого кряжа, боролись с ними, как могли, но сил и опыта катастрофически не хватало.

Маги-хранители Донецка приняли вызов неизвестных украинских чародеев. Вайс создал три группы, во главе каждой поставил наиболее опытного волшебника.

Группа Степаныча размещалась в селе Приморское, которое, несмотря на название, находилось более чем в двадцати километрах от береговой линии, гораздо ближе к соседнему райцентру Тельманово.

Второй отряд возглавлял Игорь Волосатый. Они расположились в Коминтерново — селе, которое за восемь лет обстрелов превратилось в руины, где только постапокалиптические фильмы снимать. Но Голливуд ехать в ДНР не хотел, а местная кинематография ещё не достигла такой мощи, чтобы замахиваться на полнометражное игровое кино. Поэтому жили в Коминтерново старички и старушки, которым некуда уезжать, и морпехи из 9-го полка, державшие оборону. Село находилось так близко от передовой, что, стоя на главной улице, рядом с руинами сельсовета, можно было без труда разглядеть жёлто-синий флаг над украинскими окопами.

Третий отряд поселился в селе Саханка — оттуда до моря уже рукой подать. Немудрено, что эту позицию выпросил для себя Вано Могулия, захвативший с собой на юг концертную бригаду «Донбасский характер». Вначале Вайс сильно противился — он изначально принял решение в опасной близости от боевых позиций задействовать только магов-мужчин, а концертная бригада состояла из поющих девочек. Но практика показала, что Вальдемар ошибался. Спетая задорно, с огоньком, чистыми голосами «Катюша» или «Смуглянка» подавляла нечисть в радиусе десятков километров. Если, конечно, пропустить песню через хороший усилитель и мощные колонки. Импы более не слушались чернокнижников и запрыгивали обратно в пентаграммы. Оборотни теряли способность к трансформации. Одного из них бойцы ДНР подобрали в жалком виде: выше пояса человек, а ниже — волк. Докладывали даже об одном развоплощённом вампире, но Вайс лично проверить не смог, а верить на слово не привык. Как бы то ни было, а южная полоса и трасса на Новоазовск оказались наиболее защищёнными. Петь участницы концертной бригады любили и могли, сменяя друг друга, не останавливаться круглые сутки.

Сам Вальдемар Карлович выбрал штаб-квартирой село Роза Люксембург, одним своим названием намекавшее на близость мартовских праздников, грядущих вслед за зимними. При нём постоянно находились магрибинский колдун-отщепенец Али ибн Рашид и сильный, но нестабильный маг Иван Сергеевич Бобряков, старший преподаватель кафедры искусства и культуры в университете. Вместе с председателем сельсовета, Николаем Ивановичем, они наладили почти серийное производство осиновых кольев, серебряных пуль для АКМ и ПМ, а благодаря помощи местного священника и святой воды. На ковре-самолёте, с которым Али ибн Рашид не расставался, они могли достичь любого опорного пункта у линии боевого соприкосновения за десяток минут. Несколько раз пришлось вылетать по тревоге. Но большую часть времени они потратили на обучение бойцов и офицеров 9-го полка навыкам борьбы с нечистью. Сделать полноценных охотников из них, конечно же, не удалось за столь короткий срок, но первичные методы борьбы помогали им выявлять и, хотя бы, обороняться от оборотней. А там и напор на южном участке фронта ослабел. Вряд ли истощилось количество волкодлаков. Скорее, центр управления получил другое распоряжение из Киева.

Всё это время Донецк оставался на попечении профессора Исаева и магичек. Они тоже потрудились на славу, как узнавал Вайс, выходя на ежедневную связь по скайпу с магом Воды. Некроманты разупокаивали кладбища. Чернокнижники насылали мелких бесов. Нашёлся какой-то колдун, явно с европейской пропиской, который повадился направлять небольшую стайку горгулий (три или четыре головы) рвать провода на высоковольтных ЛЭП, крушить базы мобильной связи, портить оборудование на ретрансляционных теле- и радиовышках. Исаеву пришлось создать несколько звеньев из магичек, умело летающих на мётлах, для патрулирования ночного неба над городом. Да ещё и договариваться с военными, чтобы не сбили его «ночных ведьм» из «Иглы» или «Стрелы-3». Работая «двойками», как заправские лётчицы, волшебницы Донецка вычислили стандартные маршруты горгулий, определили периодичность их вылетов и, в конце концов, устроили засаду и уничтожили чудовищ-нарушителей. А сделать засаду на летающую тварь — это, следует признать, не полсотни скелетов обратно под землю загнать. Тут нужна интуиция или, как говорили маги — «чутьё аэра»… ну и хладнокровный расчёт тоже. Исаев и его подчинённые могли по праву гордиться завершённой операцией. Вайс подал представление в Совет магов-хранителей Москвы о награждении особо отличившихся орденом Якова Брюса 3-й степени.

К началу февраля, выровняв обстановку на южном участке фронта, маги-хранители вернулись в Донецк. К тому времени война на магическом уровне затихла, некроманты, мольфары и чернокнижники затаились, выдумывая, очевидно, новые тактические ходы, которые позволили бы им прорвать оборону магов-хранителей. Но в целом напряжение нарастало. К границам непризнанных республик перебрасывали технику ВСУ — танки, бронетранспортёры, артиллерийские установки, реактивные системы залпового огня «Смерч» и «Ураган», тяжёлые миномёты. На это вооружение, запрещённое согласно подписанным ещё в 2015 году вторым Минским соглашениям, смотрели сквозь пальцы многочисленные наблюдатели ОБСЕ и прочие «миротворцы», ежедневно мониторящие линию боевого соприкосновения. В народе их уже прозвали слепо-глухо-немыми и постоянно выкладывали в социальные сети смешные мемы о «ничего не вижу, ничего не слышу». Тем временем США и Европа поставляли на Украину тепловизоры, крупнокалиберные снайперские винтовки, ручные гранатомёты M141, противотанковые ракетные комплексы «Джавелин», противотанковые гранатометы NLAW, зенитно-ракетные комплексы «Стингер». Разведка доносила, что на полигонах, но в обстановке, приближенной к боевой, проводятся учения подразделений радиационной, химической и биологической защиты ВСУ. Всё чаще говорили о «грязной» бомбе, которую намерены выпускать украинские заводы военно-промышленного комплекса. В прессе появились фотографии военных инструкторов НАТО с американскими флагами на границах ЛДНР.

Случаи нарушения режима прекращения огня возросли даже не в разы, а в десятки раз. ракеты РСЗО и гаубичные снаряды прилетали уже в те районы, которые с зимы 2015 года «плюсов[2]» не принимали. Гибли мирные жители. Очень часто жертвами обстрелов становились старики и дети.

В средствах массовой информации Украины с упорством, достойным лучшего применения, разгоняли тему, что Россия сейчас на них нападёт. Этим объясняли дополнительную мобилизацию, создание отрядов территориальной обороны по принципу народной дружины, усиление войсковых частей на границе с ДНР и ЛНР. И украинский президент, не переставая, выпрашивал на Западе деньги и оружие. Гражданам России запретили въезд на территорию Украины, объясняя это высокой эпидемиологической опасностью.

Наконец, обстрелы республик Донбасса достигли такой интенсивности, что их главы объявили эвакуацию населения в Россию. Из больших и малых городов потянулись автобусы, наполненные беженцами.

И вот, совершенно неожиданно для всех — даже для магов-хранителей, которые обладали достаточно глубоким доступом к информации, — президент Российской Федерации подписал указ о признании независимости и суверенитета Донецкой и Луганской народных республик. В канун Дня защитника Отечества Россия приняла на себя обязательства по защите Донбасса.

Само собой, сложившаяся обстановка не располагала к шумным празднованиям. В маленьком кафе, больше похожем на столовую, в подземном переходе у библиотеки имени Н.К.Крупской собралось не больше двадцати человек, и Дмитрий Фёдорович Тополин (не только депутат Народного Совета ДНР, но и председатель здешнего Союза писателей) во главе стола. Подняли тосты, за армию, за Родину, которая у всех одна — Россия, за Победу. Поговорили об обстановке в республике, о том, как близко ложатся «входящие» к жилью магов и писателей, о том, кого уговаривают уехать родственники. Подполковник Тополин без обиняков высказался, что армия ДНР и трёх суток не продержится, если накачанная западным оружием армия Украины обрушится на неё всей мощью. Присутствовавший здесь же Жорж Водопольев долго рассуждал, сравнивая тактико-технические характеристики военной техники России и США. Так долго, что Вальдемар Карлович едва не задремал. Вывел его из полусонного состояния сигнал на обруче, надетом на левую руку рядом с часами. Нет, всяким новомодным штучкам, когда «умный» браслет сообщает тебе о полученном СМС, Вайс не доверял, пользовался по привычке стареньким кнопочным телефоном. На серебряном тонком витом обруче запульсировал маленький берилл. Никакого звука, но вибрация отдалась в запястье.

Вайс встрепенулся, как боевой конь, почуявший поле. Ему сразу стало неуютно в компании чуть подвыпивших соратников. Тем более, поэты явно намеревались устроить декламацию перед следующим тостом. Приступить немедленно к чтению стихов им не позволяла только не определившаяся очерёдность. Каждому хотелось быть первым, потому что на сегодня первый мог стать единственным — Дмитрий Фёдорович недвусмысленно поглядывал на часы.

— Так, граждане поэты, — сказал Вальдемар, поднимаясь с места и перехватывая поудобнее трость. — Кто же прочтёт нам свой стих?

Стихотворцы, включая магов, притихли. Знали, что Вайс — человек добрый, но бывает беспощаден и жесток по отношению к путающим дактиль с хореем.

— Прочитает вам свою оду Вано Нугзарович, — едва заметно улыбнулся Вальдемар. — А я вынужден откланяться — срочные дела. Всем нескучного вечера.

Он надел пальто и шляпу, щёлкнул каблуками, подхватил трость и, взбежав по лестнице, окунулся в стылый полумрак февральского Донецка. Фонари горели через один и вполнакала. Торчавший на высокой колонне, как адмирал Нельсон в Гайд-парке, Тарас Шевченко угрюмо взирал на мага-хранителя. Холодная громада республиканской библиотеки нависала над головой, словно утёс. Вайс, постукивая тростью по тротуарной плитке, поднялся к бульвару Пушкина. В Доме правительства ДНР, бывшем до весны 2014-го Донецкой облгосадминистрацией, светились несколько окон. В густых тенях у подножия зданий и под раскидистыми елями чудились затаившиеся чудовища.

«Совсем параноиком стал», — подумал Вальдемар, с трудом удерживаясь, чтобы не подсветить давно знакомую дорогу магией.

Сзади, по улице Артёма пробежал троллейбус. Пассажиров в нём почти не было — дончане даже в праздничные дни не слишком стремились покидать жильё. Маг выудил из кармана телефон, потыкал в клавиши, отыскивая нужный номер.

— Добрый вечер, почтеннейший профессор, — сказал он, дождавшись ответа. — Приезжай. Опять сработало.

— Раньше, чем через час не освобожусь, — грустно ответил Исаев. — Входной контроль у первого курса магистратуры. Дистанционный, через Zoom.

— Работа есть работа… Ладно, я всё равно тебя жду.

— Буду обязательно!

В динамике пошли гудки.

А Вайс уже поднимался на обшарпанное крыльцо. Плитки, покрывающие ступени, облетели, как листья по осени, ещё восемь лет назад. Обнажившийся цементный раствор пошёл трещинами и порос изумрудным мхом. Но Вальдемару так даже больше нравилось, напоминая иллюстрацию к его роману «Эльфы старого замка» — продолжению нашумевшего бестселлера «Эльфы приходят в полночь». Книга на стыке классического фэнтези и готического хоррора. Но полночь обещала быть очень нескоро, ключ в замке повернулся легко и даже без скрипа, свет в коридоре зажёгся с первой попытки.

Перед тем, как открыть дверь кабинета, Вальдемар трижды постучал набалдашником трости и отчётливо произнёс:

— Obedire me![3]

За дверью послышались тяжёлые шаги и низкий скрипучий голос ответил

— Ego dico et servum![4]

Только после этого Вайс воспользовался ключом. Охранные магические знаки вспыхнули на мгновение и погасли, опознав ауру того, кто их ставил. Кроме Вальдемара они были настроены пропускать только профессора Исаева. Больших трудов стоило уговорить подполковника Тополина временно пользоваться другим кабинетом. Но, не имея магических способностей и соответствующей ауры, он рисковал обратиться в горстку пепла, всего лишь ступив за порог.

Посреди комнаты стоял голем. Да не какой-нибудь там глиняный или бронзовый, сляпанный по старинке, а полученный из полимера методом объёмной печати. Правда, в полимер Вальдемар добавил кварцевый песок для крепости и огнеустойчивости. Из-за этого голем получился тяжеловат.

Когда-то давно, ещё в жутковатом январе 2015-го года, в Донецк приехал инженер-изобретатель из Москвы. В то время многие одиночки пытались помочь Донбассу по мере своих сил. Кто-то закупал лекарства и продукты, кто-то собирал, в буквальном смысле, на колене разведывательные дроны, кто-то привозил бронежилеты или коллиматорные прицелы. Многие появлялись с головокружительными проектами, вплоть до идей создания гигантских боевых роботов-трансформеров из подручных материалов, собранных на «кладбищах» автомобилей.

Пётр Петрович (так звали изобретателя) привёз разработанную им документацию на аппарат, который мог создавать робота-андроида из вторсырья, наподобие пластиковых бутылок, использованных пакетов и тому подобного мусора. Достаточно забить контейнер исходным материалом и вставить в DVD-привод диск фильмом или электронной книгой с ярким главным героем. Лучше всего с супергероем. Несмотря на врождённый и усугублённый жизнью скепсис, Вальдемар Карлович пожалел изобретателя, и донецкие умельцы создали аппарат. Назвали его в шутку гиперболоидом, ибо фамилия московского гостя была — Гарин.

Первый опыт применения аппарата едва не свёл Вайса с ума. Вместо забористого боевика в блок распознавания попала библиотека русской классики девятнадцатого века. Но созданные герои, хоть и не были «супер», изрядно накостыляли демонам, которыми мольфары пытались прорвать оборону ополчения у Ясиноватского блокпоста. Выполнив ещё несколько боевых задач, андроиды пришли в негодность из-за несовершенства блока объёмной печати, а гиперболоид нашёл место на «вечном приколе» в одной из комнат Союза писателей ДНР.

После нападения суккубов на кафедральный собор Вайс вспомнил об аппарате инженера Гарина и, слегка поработав над его усовершенствованием, создал голема. Будучи не в силах совладать с приступом злого юмора, он сунул в блок распознавания диск с текстами, которые присылали претенденты на вступление в Союз писателей. Результат превзошёл все ожидания. Поскольку лирический герой большинства стихотворений в точности копировал личность автора, то андроид стал как бы совокупным образом донецких поэтов, не отличавшихся достаточным мастерством. А из-за корявости строк и поэтических огрехов он получился слегка кривобоким, немного хромающим, обладал строением черепа промежуточным между Homo sapiens neanderthalensis и Homo sapiens sapiens — низкий лоб, мощные надбровные дуги, тяжёлые челюсти. И на правой руке голема не хватало трёх пальцев. Вайс назвал его в честь старого знакомца Гришей. Он прекрасно понимал по-русски, но для кодовых слов пришлось всё-таки использовать латынь. Мало ли… Вдруг кто-то подслушает, несмотря на ухищрения.

Голем стоял посреди комнаты. Одежды ему не полагалось, потому что машина отпечатала его уже одетого. Как пластмассового солдатика, которых раньше производили на Донецкой фабрике игрушек.

Вайс провёл ногтем большого пальца вдоль грудины голема. Возникла тонкая трещина, которая расширилась, а потом края её разошлись в разные стороны. Там, где у человека находился желудок, у Гриши располагалась небольшая ниша, напоминающая камеру гостиничного сейфа, в которой лежала «Поэтическая тетрадь» Ансельма де Турье. В раскрытом виде. Над ней торчал оптический датчик, соединённый шлейфом с микроблоком дешифратора, настроенным хитроумным Исаевым. Читать книгу техника не могла, обладая интеллектом, хоть и искусственным, но слишком слабым, зато прекрасно ловила момент, когда строки очередного сонета становились осмысленными. Тут шёл сигнал на берилл на запястье Вайса, в котором скрывался малюсенький приёмный датчик. Вайс всегда полагал, что наука должна служить магии, а не наоборот.

Раскрытая книга занимала всю площадь дна потайной ниши. Вальдемар осторожно извлёк её. Исаев ещё в декабре снабдил его таблицей соответствия литер того алфавита, на котором писал Ансельм де Турье и русских букв. Поэтому маг-хранитель, выучив её, мог без труда читать появляющиеся сонеты.

Три предыдущих несли странные, но вполне понятные знамения.

Бездушное парение железных птиц над городом, который почудился поэту из другого мира, и дымящиеся рукотворные холмы — терриконы. Дамы, томящиеся, превозмогая страх. Близкая весна. Правда, у Ансельма де Турье упоминался май, а не март, но сколько там осталось до того мая? А во время войны время мчится стремительно, как степной пожар. Барабан и труба… Это, скорее всего о мобилизации в республике, которая была объявлена позавчера. «Слова стремились изменить судьбу…» Ну, о чём это может быть, как не о речи президента России, где он признавал независимость и суверенитет ДНР и ЛНР? «Так, почуяв кровь, ревёт медведь…» Это, конечно, об обезумевших от жажды убийства украинских боевиках.

Конечно, доверься Вайс кому-либо, кто мыслит излишне трезво и рационально, стремясь всё подчинить законам физики, химии и математики, то заслужил бы обвинения в субъективизме, идеализме, и, пардон, волюнтаризме, а то и того хуже — в подтягивании фактов под собственные фантазии. Но маг пожил немало и знал, что субъективное восприятие зачастую куда эффективнее, чем объективное. Есть ещё такие понятия, как предчувствие, интуиция, а в просторечье — чуйка. Вот чуйка опытного мага, знающего толк в подковёрных играх, интригах и заговорах ещё со времён ЛКСМУ[5], говорила — предсказанному надо верить. Нужно отыскивать знаки и символы в рифмованных неизвестным поэтом строках, пытаться сопоставить их с действительностью, отыскивать аналогии и закономерности. Может быть, пока это занятие больше похоже на бессмысленную игру, но в будущем непременно пригодится.

Он неторопливо и вдумчиво прочитал седьмой сонет:

Где ночью размываются движенья,

Где лес шумит, где город отступил,

Там тайны раскрывает Гавриил,

Пророчествуя скорое рожденье

Того, кто будет царствовать во веки

Над домом Якова. Изменится судьба

Идущих в мир, и возвестит труба

Приход смиренный богочеловека.

И будет зажигаться год за годом,

Ведя куда-то многие народы

Над городом неяркая звезда.

Над нею будет небо многоцветно,

Там если верят — верят беззаветно,

Там если любят — любят навсегда.

Да уж… Загадки, загадки, бесконечные загадки…

И тут в дверь Союза писателей тихонько поскреблись. Не постучали, на забарабанили, а именно поскребли чем-то твёрдым по металлу. Для Исаева слишком рано. Да он, приближаясь, набрал бы по телефону, чтобы Вайс встретил на крыльце. Любой другой человек — обычный посетитель — стучался бы или дёргал ручку.

Странно и подозрительно.

Вальдемар вернул книгу на место, закрыл грудину Гриши, убедился, что шов незаметен, и бесшумно ступая, вышел в коридор. Можно, конечно, посмотреть в глазок, кто же там? Но, во-первых, на улице давно ночь, а маг-хранитель не вампир, чтобы видеть в темноте, а во-вторых, Вайс очень хорошо помнил 90-е и разборки между бандитами, когда…

Теперь уже в дверь постучали. Легко-легко, будто воробышек клювом.

Вайс вытащил из брючного кармана браунинг М1906[6], с которым не расставался много лет, снял с предохранителя, передёрнул затвор, досылая патрон. Иногда обычное оружие становится надёжнее и эффективнее, чем магия.

Едва слышный хлопок.

Что-то с дребезжанием покатилось по полу. В стене напротив двери появилась аккуратная дырочка.

Пистолет с глушителем. Глазок. Здравствуйте, 90-е…

Стрелять в ответ через дверь бесполезно. Киллер наверняка не дурак, и уже прячется за стеной, как, собственно, и Вайс. Значит, нужно потерпеть. Сейчас подъедет Исаев. Только профессора нужно предупредить, чтобы приближался аккуратно и не забыл поставить защиту.

Переложив браунинг в левую руку, Вальдемар полез за телефоном.

В этот миг ему нанесли точный и сильный ментальный удар.

Будто гвоздь-«сотку» в макушку забили.

Маг-хранитель охнул и потерял сознание.

[1] СЦКК — Совместный центр контроля и координации вопросов прекращения огня и стабилизации линии разграничения. Организация, созданная для наблюдения за выполнением «Минских соглашений».

[2] «Плюсами» в Донецкой народной Республике называют звуки попадания мин и снарядов, выпущенных ВСУ. Соответственно, «минусы» — выстрелы из орудий армии ДНР. При известном опыте «плюсы» и «минусы» легко различить на слух.

[3] Повинуйся мне! (лат.)

[4] Я служу тебе! (лат.)

[5] ЛКСМУ — Ленинский коммунистический союз молодёжи Украины. Название республиканской комсомольской организации в УССР.

[6] Browning M1906 — бельгийский карманный пистолет, разработанный Джоном Мозесом Браунингом в 1905 году. Серийно выпускался с 1906 года. Был одним из пистолетов, которые разрешалось приобретать за свой счёт и носить вне строя офицерам русской императорской армии.