Маг без возраста

Глава 1. Юноша, который не старел

Если бы кто-то спросил Грегори, когда же на самом деле началась его история, он вряд ли назвал бы дату своего рождения. Тысяча восемьсот второй год, графство Йоркшир, маленький городок Эшфорд-Бридж — таких городов в Англии тогда были сотни: кузница на углу, церковь с покосившимся шпилем, рыночная площадь по четвергам. Семья Браунов жила скромно: отец, Уильям Браун, держал лавку скобяных товаров, мать, Элинор, вела хозяйство и по вечерам пела колыбельные младшей дочери — Маргарет, которую все звали просто Мэгги.

Грегори рос обычным мальчишкой — не будучи ни первым красавцем, ни первым силачом, но добрым, любопытным, склонным подолгу смотреть на звёзды и задавать вопросы, на которые взрослые не всегда находили ответ. Ничто в его детстве не предвещало того, что случится с ним в восемнадцать лет.

Настоящее начало его истории случилось холодной ноябрьской ночью тысяча восемьсот двадцатого года. Грегори допоздна засиделся в гостях у приятеля в соседней деревне и возвращался домой один, той же дорогой через рощу, которой ходил уже сотни раз и ни разу прежде не испытывал и тени страха. В ту ночь рощу затянуло низким туманом, и луны не было видно за облаками.

— Не бойся, — произнёс голос совсем рядом с его ухом — тихий, холодный, лишённый малейшего сочувствия. — Это быстро.

Он не успел даже обернуться. Нечто стремительное и нечеловечески сильное швырнуло его на землю. Боль он помнил смутно — как помнят кошмар наутро, обрывками, без логики и связности: холод, проникший куда-то глубже кожи, в самую сердцевину тела; чьи-то губы у горла; мгновение невыносимо яркого света — и темнота.

Он очнулся один, на той же дороге, с первыми лучами рассвета. Тело ныло, одежда была испачкана землёй и кровью, но рана на шее, которая по всем законам природы должна была его убить, уже затягивалась прямо на глазах, не оставляя и следа. Дома мать охнула, увидев его бледность, отец требовал немедленно послать за доктором — но доктор, осмотрев юношу, лишь развёл руками: ни раны, ни жара, ни малейших признаков того, что с ним вообще что-то случилось.

— Вам показалось, должно быть, мистер Браун, — сказал он Уильяму, складывая инструменты обратно в саквояж. — Юноша здоров, как бык.

Грегори знал, что это неправда. Что-то в нём изменилось — необратимо, навсегда, хотя он ещё долго не понимал, насколько именно.

Первые годы он списывал странности на нервы — пережитое потрясение, не иначе. Но шли месяцы, потом годы, и Грегори начал замечать то, во что отказывался верить: он не старел. Приятели взрослели, обрастали бородами, женились. А в зеркале на него по-прежнему смотрело то же восемнадцатилетнее лицо, которое с годами становилось всё более — он сам не находил иного слова — безупречным, будто кто-то невидимый продолжал неспешно его гранить, как драгоценный камень.

Развязка наступила спустя десять лет, когда Мэгги, к тому моменту уже невеста на выданье, застала его однажды вечером у зеркала в гостиной и долго молчала, переводя взгляд с его отражения на своё собственное.

— Грег, — сказала она наконец очень тихо, — тебе двадцать восемь лет. Почему ты выглядишь моложе меня?

Он не нашёл, что ответить. Солгал что-то про молодое лицо в их породе, про отцовскую родню — она кивнула, не поверив ни единому слову, и больше никогда не поднимала эту тему. Но он видел, как с того дня она стала смотреть на него иначе: с любовью, в которую вплелась тонкая нить страха.

Через год он покинул Эшфорд-Бридж под предлогом поиска работы в Лондоне и больше не возвращался. Проще было исчезнуть самому, чем однажды заставить родных хоронить версию себя, постаревшую на бумаге, в то время как настоящий он остался бы прежним.

Дальше были десятилетия скитаний. Он менял имена, города, иногда — целые страны, никогда не задерживаясь надолго там, где люди могли успеть заметить, что годы над ним не властны. Кровь человеческая его не манила вовсе — он по-прежнему ел простой хлеб, мясо, пил эль и вино, как любой обычный человек, и в этом было хоть какое-то слабое утешение: что бы ни сотворила с ним та ночь в роще, человеком внутри он остаться сумел.

Тяжелее всего давалось одиночество. Он влюблялся — и хоронил тех, кого любил, десятилетие за десятилетием, век за веком, оставаясь неизменным над их могилами. Со временем он научился не привязываться слишком крепко, прятать это умение глубоко внутри, под спокойствием, которое со стороны легко было принять за холодность. Возможно, отчасти так оно и было.

Странности начались примерно через тридцать лет после той ночи — вначале незаметные, случайные. А затем, одним промозглым вечером тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, на пустынной дороге близ Манчестера, на него напали двое грабителей с ножами.

— Кошелёк, живо, — прорычал один, надвигаясь, — или перережем тебе глотку, и плевать, что ты там за франт.

Грегори, которому к тому моменту прекрасно было известно, что нож его не убьёт, всё равно ощутил вспышку первобытного, почти забытого страха — и в следующее мгновение обоих грабителей отшвырнуло назад невидимой силой, будто их сбила невидимая карета, с такой мощью, что один из них вскрикнул, ударившись о ствол дерева.

— Дьявол! Это дьявол! — заорал второй, вскакивая и в ужасе бросаясь прочь.

Грегори остался стоять один на пустой дороге, глядя на собственные дрожащие руки, не понимая, что именно произошло, но прекрасно осознавая: это сделал он. Он не знал тогда ни единого слова на тему магии — для него самого происходящее было таким же необъяснимым, как и его собственное бессмертие. Не было ни наставников, ни книг, ни малейшего намёка на существование скрытого волшебного мира, идущего рядом с миром обычных людей. Он просто учился — методом проб, многочисленных ошибок и долгих одиноких ночей, постепенно, по крупицам, нащупывая собственную силу: сперва — заставлять пламя свечи послушно склоняться в нужную сторону, затем — открывать запертые двери без ключа, годы спустя — останавливать в воздухе брошенный предмет одним лишь усилием воли. Он привык думать о себе как о чём-то противоестественном, не вписывающемся ни в одну известную ему категорию — не человек, не призрак, не одержимый дьяволом, как кричал тот грабитель на дороге, а просто нечто иное, чему не было названия.

Десятилетия складывались в столетия. Он повидал, как меняются города, как сменяются эпохи, как рождаются и угасают войны, оставляя за собой только пепел и тишину. К исходу второго столетия своего бессмертия Грегори научился находить покой не в обществе людей, а в одиночестве дикой природы. Леса стали для него почти святилищем — местом, где время будто бы замедлялось, где он мог сидеть часами, обращая лицо к солнцу, и просто дышать, ничего не желая и никуда не торопясь.

Так, в начале осени тысяча девятьсот девяносто первого года, странствуя по диким землям Шотландии без всякой определённой цели, он набрёл на густой, древний, странно тихий лес, который, казалось, источал ту же тяжёлую, многослойную магию, что давно стала для него привычной, почти родной — хотя он по-прежнему не знал, как назвать это ощущение.

Он не знал ни названия этого леса, ни того, что совсем рядом, за его кромкой, стоит замок, в стенах которого вот уже тысячу лет обучают магии юных волшебников Британии. Не знал и того, что сам он — тоже волшебник, просто никогда прежде не слышавший этого слова применительно к себе.

Он просто сел на поваленный ствол, скрестив ноги, обратил лицо к пробивающимся сквозь кроны утренним лучам — и закрыл глаза.

Лес дышал прохладой, хотя солнце уже поднялось довольно высоко и пробивалось сквозь кроны старых дубов и сосен косыми золотистыми лучами. Лёгкий ветер шевелил его русые волосы, играл бликами на коже — со стороны он казался почти нереальным, будто сошедшим с полотна старого мастера: слишком правильные черты, слишком спокойное, безмятежное лицо для простого восемнадцатилетнего юноши.

Тишину нарушил тяжёлый, размеренный хруст веток — кто-то крупный продирался сквозь подлесок, не особо заботясь о шуме. Затем раздалось низкое, удивлённое ворчание:

— Это что ещё такое… Эй! Парень!

Грегори открыл глаза. Перед ним, раздвигая кусты огромными, как лопаты, ладонями, стоял настоящий великан — под три метра ростом, в потрёпанном кротовом пальто, с копной спутанных чёрных с проседью волос и густой бородой, в которой, казалось, могла бы свить гнездо целая стая птиц. Маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели на Грегори с подозрением, смешанным с тревогой.

— Ты чего это тут расселся, а? Один, да ещё так глубоко в лесу! Первое сентября сегодня! Все новенькие давно в замке, пир скоро начнётся, а ты тут… заснул, что ли?

— В замке? — переспросил Грегори, поднимаясь со ствола. За почти два века он научился не выдавать удивления, и сейчас лицо его осталось спокойным, хотя внутри он не понимал ровным счётом ничего. — Простите, я не местный. Я даже не знал, что где-то поблизости есть замок.

Великан замер на полушаге, явно не ожидая такого ответа.

— Не знал?! Да тут ведь Хогвартс рядом, школа чародейства и волшебства! Самая знаменитая на всю Британию! — Он почесал затылок, оглядывая Грегори с ещё большим недоумением. — Ты ж не магл какой заблудший? Хотя магл сюда в жизни бы не прошёл, лес-то заговорённый…

— Школа чего? — переспросил Грегори. — И что такое магл?

Великан уставился на него так, будто Грегори спросил, какого цвета небо.

— Магл — это человек обычный, без магии, значит. А ты что ж, правда ничего про наш мир не знаешь? — Он вдруг как-то смягчился, будто разговаривал с потерявшимся ребёнком. — Ты колдовать-то умеешь?

Грегори на мгновение задумался, не зная, как ответить честно, не показавшись безумцем.

— Кое-что умею, — произнёс он осторожно. — Хотя никогда не называл это колдовством.

— Ну вот! — великан обрадовался так, будто это всё объясняло. — Значит, точно наш, волшебник, просто, видать, из такой семьи, где о магии и не подозревают. Бывает, не часто, но бывает. Я Хагрид, кстати. Рубеус Хагрид, лесник здешний и хранитель ключей в Хогвартсе. А ты как зовёшься?

— Грегори, — ответил он после короткой паузы. — Грегори Браун.

— Ну так пошли, Грегори Браун, нечего тут торчать в Запретном лесу — тут и тварей опасных хватает, и вообще не место это для прогулок в одиночку. Я тебя к директору отведу, он разберётся, что да как, отчего тебе письма не пришло вовремя да куда ты определяться будешь. Распределение-то у нас как раз сегодня вечером.

— Распределение? — Грегори зашагал следом, чувствуя, как любопытство — давно подзабытое чувство — понемногу пробуждается в нём после стольких десятилетий равнодушного спокойствия.

— По факультетам, — пояснил Хагрид, раздвигая на ходу очередные заросли. — В Хогвартсе их четыре: Гриффиндор, Когтевран, Пуффендуй и Слизерин. Каждого новенького распределяет особая Шляпа — наденешь её, она тебе сама скажет, куда ты годен. Да ты не дрейфь, дело привычное.

Грегори не дрейфил — он был слишком ошеломлён, чтобы бояться. Два столетия он считал себя единственным существом подобного рода во всём мире — а теперь шёл следом за трёхметровым великаном к замку, где, оказывается, столетиями готовили таких, как он, только делали это организованно, с книгами, шляпами и факультетами.

Деревья постепенно расступались, превращаясь сначала в редкий подлесок, а затем и вовсе в открытое пространство, поросшее невысокой травой, влажной от утренней росы. Когда последние стволы остались позади, перед Грегори открылся вид, заставивший его на мгновение замереть, несмотря на всё своё многовековое спокойствие.

На другом берегу огромного, тёмного, неподвижного озера, отражающего низкое сентябрьское небо, возвышался замок — нет, не замок даже, а целый каменный исполин, утыканный башнями разной высоты, с витражными окнами, поблёскивающими в утреннем свете, с зубчатыми стенами и шпилями, тонущими в дымке. От него веяло древностью настолько глубокой, что Грегори, проживший почти два века, почувствовал нечто похожее на уважение — камень этот помнил времена едва ли не старше его самого.

— А вот и Хогвартс, — произнёс Хагрид с нескрываемой гордостью. — Школа чародейства и волшебства. Лучшая на свете, между прочим, хоть я, конечно, не сравнивал особо.

Они обогнули кромку озера по узкой тропе, мимо приземистой хижины с тыквенной грядкой — судя по всему, жилища самого Хагрида, — и вышли к широкому каменному мосту, ведущему к главным воротам. По пути великан болтал без умолку: рассказывал про гигантского кальмара, что живёт в озере, про то, что лестницы внутри замка имеют скверную привычку менять направление без предупреждения, про портреты, которые «иной раз и поспорить с тобой норовят». Грегори слушал внимательно, разглядывая каменную кладку стен, чувствуя, как воздух вокруг замка буквально пропитан магией — густой, древней, многослойной, будто сотни поколений волшебников оставляли здесь частицу себя. Впервые за долгое время он чувствовал себя не одиноким странником, а кем-то, кто наконец нашёл место, отдалённо похожее на дом.

Внутри, в огромном вестибюле с факелами вдоль стен и широкой мраморной лестницей, Хагрид свернул не к шуму, доносившемуся откуда-то сбоку — видимо, оттуда, где готовился пир, — а в сторону, к небольшому коридору, который заканчивался одинокой каменной горгульей.

— Кислотные шипучки, — буркнул Хагрид, и горгулья, к удивлению Грегори, ожила, отпрыгнула в сторону, открыв проход к винтовой лестнице, медленно вращающейся, будто эскалатор, высеченный из камня.

— Тебе наверх, — сказал Хагрид, кивнув на лестницу. — Директор Дамблдор ждёт. Уж он-то точно разберётся, что да как, не сомневайся. А мне пора, у меня ещё лодки готовить для малышей. — Он неуклюже, но по-доброму хлопнул Грегори по плечу и, развернувшись, исчез за поворотом коридора так же стремительно, как и появился из чащи леса.

Грегори остался один. Постояв секунду, он шагнул на вращающуюся лестницу, которая тут же послушно понесла его вверх, к высокой дубовой двери с молоточком в виде грифона.

Дверь открылась сама, прежде чем он успел постучать.

Кабинет, в который он вошёл, меньше всего напоминал обычный рабочий кабинет — скорее, причудливое собрание диковин, накопленных за долгую жизнь: круглая комната с высокими стрельчатыми окнами, стены которой были увешаны портретами спящих стариков и старух в рамах, тихо похрапывающих или бормочущих во сне; повсюду на изящных столиках стояли серебряные приборы непонятного назначения, попыхтящие тонкими струйками дыма и негромко жужжащие; на жёрдочке у окна дремала ярко-алая с золотом птица размером с лебедя; на стеллажах — бесчисленные книги в потёртых кожаных переплётах. А за массивным столом, в кресле с высокой спинкой, сидел пожилой человек в длинной фиолетовой мантии, расшитой звёздами, с серебристой бородой, спускавшейся почти до пояса, и поразительно яркими голубыми глазами за стёклами очков-половинок.

Эти глаза на мгновение распахнулись чуть шире обычного — единственный признак удивления, который позволил себе директор Хогвартса, увидев перед собой незнакомого юношу, появившегося в его кабинете без предупреждения, без сопровождения, без малейшего магического следа прибытия через камин или порт-ключ.

— Что ж, — произнёс Дамблдор после паузы, разглядывая Грегори поверх очков с тем особенным, цепким вниманием, которое, казалось, видело куда больше, чем просто внешность, — признаюсь, не каждый день в моём кабинете возникают гости, чьего появления я не предвидел заранее. Прошу, присаживайтесь. Кто вы и как оказались в Запретном лесу?

— Грегори Браун, — сказал он, опускаясь в предложенное кресло. — Боюсь, это всё досадное недоразумение. Я просто путешественник. Шёл через лес, никого не трогал, медитировал, а ваш лесничий принял меня за студента. Я даже не подозревал о существовании вашей школы час назад.

— Вот как, — мягко произнёс Дамблдор, и в этом «вот как» Грегори почудилась насмешка — не злая, скорее добродушная. Старик медленно поднялся, подошёл к одному из стеллажей и снял с полки толстую книгу в потемневшем от времени переплёте, на обложке которой не было ни единой надписи. Положив её на стол, он раскрыл фолиант где-то посередине, провёл пальцем по странице — и едва заметно улыбнулся, будто получил подтверждение чему-то, в чём и так не сомневался.

— Видите ли, мистер Браун, это книга Хогвартса. Она фиксирует имя каждого волшебного ребёнка, рождённого в магической семье или просто обладающего магическим даром, в момент его рождения. И, что куда интереснее, она же отмечает, когда такому ребёнку приходит время явиться в школу. Ваше имя здесь записано. Грегори Браун. Зачислены на пятый курс. Сегодня вам предстоит распределение вместе с остальными.

Грегори моргнул. А затем расхохотался — искренне, запрокинув голову, впервые за долгое время позволив себе настолько живую реакцию.

— Вы вообще в курсе, кто я такой? — выговорил он сквозь смех.

— Разумеется, — невозмутимо ответил Дамблдор, наконец подняв на него взгляд, в котором плясали едва заметные искорки веселья. — Грегори Браун, пятнадцати лет от роду.

Смех Грегори стал ещё громче — он откинулся в кресле, качая головой.

— Ахах, нет, серьёзно… Мне сто восемьдесят девять лет, директор. Я не пятнадцатилетний мальчишка, заблудившийся в лесу. Меня укусили почти два века назад, на пустынной дороге в Йоркшире, и с тех пор я не старею ни на день. Я ем человеческую пищу, не пью кровь, мне не нужны гробы и плащи — но и обычным человеком я давно не являюсь. И уж точно я не учился ни в одной школе магии, потому что узнал, что я волшебник, лишь полчаса назад, от вашего лесника.

Он ожидал чего угодно — недоверия, страха, недоумения. Но Дамблдор лишь медленно кивнул, будто услышанное лишь подтвердило давнюю догадку.

— Я знаю, кто вы, мистер Браун, — мягко произнёс он. — Вернее, я знаю достаточно, чтобы понимать: вы — случай поистине уникальный. За свою жизнь я повидал немало волшебных существ и проклятий, читал о вампирах в самых разных их проявлениях — но история о смертном юноше, обращённом насильно, сохранившем душу, человеческие привычки и при этом ставшем при жизни — точнее, при бессмертии — могущественным магом, мне прежде не встречалась ни разу. Полагаю, вы первый подобный случай, какой когда-либо фиксировался в волшебном мире Британии. Возможно, и во всём мире.

— Это, по-вашему, должно меня успокоить? — сухо уточнил Грегори.

— Это должно вам объяснить, отчего я вижу в вашем появлении не недоразумение, а редчайшую возможность, — ответил Дамблдор. — И именно поэтому мне нужна ваша помощь.

— Чего? — только и смог выдавить Грегори, окончательно сбитый с толку этим поворотом разговора.

Дамблдор сложил пальцы домиком и заговорил неторопливо, тщательно подбирая слова.

— Десять лет назад в нашем мире случилась трагедия и одновременно — чудо. Тёмный волшебник, наводивший на Британию ужас не одно десятилетие, был побеждён — не армией, не великим сражением, а годовалым младенцем, выжившим там, где не выживал никто. Мальчика зовут Гарри Поттер. Сегодня он впервые приедет в Хогвартс, ничего не зная ни о собственной славе, ни о том, что за ним, вероятно, продолжает охотиться то немногое, что осталось от его врага.

— И вы хотите, чтобы я… что? Охранял его? — Грегори приподнял бровь.

— Я хочу, чтобы рядом с ним, в стенах этой школы, находился кто-то способный — кто-то, кто сможет приглядывать за ним издалека, не привлекая лишнего внимания, и при необходимости вмешаться, если потребуется сила, какой не обладают обычные преподаватели и не должны обладать обычные дети. У вас будет идеальная легенда для этого: обычный пятикурсник, ничем не примечательный для посторонних глаз.

— И с чего вы взяли, что я соглашусь — да и вообще способен на это, расхаживая тут в обличье подростка? — спросил Грегори, впрочем, уже без раздражения, скорее с любопытством.

— О, это решаемо, — улыбнулся директор. — Я знаю одно заклинание — весьма древнее и весьма редкое, — которое позволит вам по собственному желанию изменять внешний возраст тела в любую сторону. Считайте это моим подарком вам за услугу. К тому же, одно дело — обучаться магии в одиночку, методом проб и порой весьма болезненных ошибок, как, насколько я понимаю, вы делали все эти годы, и совсем другое — пройти полноценную, систематическую подготовку. Школа даст вам то, что самостоятельное обучение не способно дать никогда. И, не в последнюю очередь, это прекрасный способ легализоваться среди магического сообщества Британии, где, как я понимаю, о вас попросту никто не слышал — ни Министерство Магии, ни Реестр волшебных существ, ни единая живая душа.

— Допустим, — медленно произнёс Грегори. — И как вы это себе представляете? У меня нет ни документов, ни прошлого, которое выдержит хоть какую-то проверку.

— Представим, — Дамблдор взмахнул палочкой, и в воздухе перед ними возник лист пергамента, испещрённый аккуратными строчками, — что вы — Грегори Браун, родившийся двадцать пятого августа тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Переведены к нам из одной магической школы в Соединённых Штатах в связи с переездом семьи. Документы я улажу — поверьте, для директора Хогвартса это не первая подобная задача.

— У меня даже палочки нет, — заметил Грегори, разводя руками. — Я колдую без неё, голыми руками, если уж на то пошло.

В глазах Дамблдора при этих словах мелькнуло нечто похожее на искреннее, неподдельное уважение.

— Беспалочковая магия такого уровня, чтобы оставаться незамеченной столько лет — и среди маглов, и среди волшебников разом, — это признак силы и мастерства, какие я видел за свою жизнь считаные разы, — произнёс он тихо. — Но не беспокойтесь о палочке и прочем снаряжении.

Он поднялся, подошёл к стоявшему у стены резному сундуку и откинул крышку. Внутри, аккуратно сложенные, лежали мантии — чёрные, с тонкой серебристой подкладкой, явно сшитые на заказ, а не купленные наспех; стопка учебников в свежих, ещё пахнущих типографской краской переплётах; котёл, набор склянок для зелий, аккуратно упакованный в бархатную ткань; и, наконец, длинная узкая коробка, которую Дамблдор извлёк отдельно и протянул Грегори.

Внутри, на бордовой бархатной подушечке, лежала волшебная палочка — тёмного, почти чёрного дерева, с изящным резным узором у рукояти. Грегори взял её в руки и, даже не будучи привычным к такому инструменту, ощутил исходящую от неё плотную, хорошо уложенную силу.

— Качество исключительное, — заметил он, чуть приподняв бровь.

— Откуда вы вообще знали, что я приду? Сегодня, именно сюда, именно сейчас?

Дамблдор закрыл сундук, выпрямился и посмотрел в окно, за которым уже виднелась вереница карет, тянущихся к замку по дальней дороге.

— Книга Хогвартса никогда не ошибается, мистер Браун, — произнёс он негромко. — Если она решила, что вам пора учиться, значит, так тому и быть — у неё на это всегда находятся причины, которые не сразу понятны нам, простым смертным… или, в вашем случае, бессмертным. Но дело не только в этом. — Он повернулся к Грегори, и взгляд его стал на мгновение неожиданно серьёзным, проницательным. — Я чувствую в вас нечто важное. Доброе сердце, пусть и порядком остывшее за все эти долгие годы одиночества. А такое сердце, даже холодное, способно помочь куда больше, чем иной горячий, но недальновидный порыв.

Он не стал дожидаться ответа — лишь слегка кивнул своим мыслям, словно вопрос был уже решён, и направился к двери, жестом приглашая Грегори следовать за собой.

— А теперь, полагаю, нам стоит поторопиться. Профессор Макгонагалл будет рада познакомиться с новым учеником прежде, чем встречать остальных у озера.

Они спустились по винтовой лестнице и прошли несколько коридоров, прежде чем у подножия мраморной лестницы их встретила высокая, прямая, как палка, женщина в строгой клетчатой мантии и островерхой шляпе, с собранными в тугой узел седеющими волосами и взглядом, способным, казалось, пригвоздить к месту одним лишь движением бровей.

— Минерва, — произнёс Дамблдор с лёгким полупоклоном, — позвольте представить вам мистера Грегори Брауна. Переведён к нам из Америки, будет учиться на пятом курсе. Не сочтите за труд, помогите ему освоиться — а заодно, раз уж время поджимает, пойдёмте вместе встречать первокурсников. Лодки, я полагаю, уже на подходе.

Профессор Макгонагалл окинула юношу быстрым, оценивающим взглядом — от макушки до начищенных ботинок, — слегка прищурилась, словно пытаясь с ходу определить, чего от него ожидать, и коротко кивнула.

— Что ж, добро пожаловать в Хогвартс, мистер Браун, — произнесла она ровным, не терпящим возражений тоном. — Идёмте, время не ждёт.

И втроём — директор, декан Гриффиндора и юноша, чей истинный возраст превышал возраст каждого из них, — они вышли из замка навстречу сгущающимся сентябрьским сумеркам, туда, где у кромки тёмного озера вот-вот должны были показаться первые лодки с испуганными и взволнованными одиннадцатилетними детьми — среди которых в этом году был и мальчик со шрамом в виде молнии на лбу.

Глава 2. Место среди живых

Озеро лежало неподвижной чёрной пластиной, в которой отражались первые звёзды и неровный пунктир освещённых окон замка — десятки огней, дрожащих на тёмной воде, будто сам Хогвартс решил перевернуться и взглянуть на небо снизу. Воздух пах сыростью, палой листвой и чем-то ещё — сладковато-горьковатым, отдалённо знакомым Грегори запахом осени, который он помнил, кажется, из каждого века, что прожил.

Они спустились к деревянным мосткам втроём: Дамблдор — неторопливо, с тем безмятежным видом человека, которому некуда спешить, даже когда дело касается судьбы целой школы; профессор Макгонагалл — строевым, почти военным шагом, придерживая клетчатую мантию у горла от усиливающегося ветра; и сам Грегори — стараясь идти чуть менее ровно, чуть более по-мальчишески, чем подсказывало ему двести лет привычки держать спину и шаг безупречно.

— Лодки, — произнёс Дамблдор, останавливаясь у самого края мостков и вглядываясь в темноту над водой. — Вот и они.

Действительно, вдалеке замерцали огоньки — маленькие, неровные, штук восемь или десять, скользящие по водной глади на удивление быстро для обычных лодок без вёсел. Когда они приблизились настолько, что стали различимы лица, Грегори увидел в первой лодке знакомую фигуру: исполинский силуэт Хагрида, держащего фонарь над головой, а перед ним — четверых сжавшихся от холода и волнения детей, вцепившихся в борта так, будто от этого зависела их жизнь.

— Все целы? Не растерялись по дороге? — пробасил Хагрид, едва лодка стукнулась носом о мостки, и тут же заметил Грегори, замершего рядом с директором. Великан расплылся в улыбке, на миг позабыв о своих подопечных. — О! Грегори! Ну что, разобрались, стало быть, с директором? Вижу, разобрались — раз тут стоишь, а не блудаешь по лесу!

— Разобрались, — подтвердил Грегори, отвечая на улыбку. — Спасибо, что не бросили меня там медитировать до зимы.

Несколько первокурсников, всё ещё цепляющихся за борта лодок, удивлённо уставились на него — высокого юношу в мантии, явно не их года и не их роста, который запросто переговаривался с лесником и директором школы, будто это было самой обычной вещью на свете.

— Простите, — раздался тоненький голосок откуда-то сбоку, принадлежавший девочке с двумя тугими косичками, — а вы тоже первокурсник? Вы какой-то… взрослый для первого курса.

— Долгая история, — уклончиво ответил Грегори, помогая ей выбраться на мостки. — Скажем так, я задержался в пути.

— Может, его оставили на второй год? — шепнул кто-то из мальчишек соседу, не особо стараясь, чтобы шёпот остался шёпотом, и оба тут же захихикали. Грегори мысленно отметил, что за два столетия мало что изменилось в чувстве юмора одиннадцатилетних мальчишек, и решил не обижаться — тем более что для невольной маскировки лучшей реакции было сложно придумать: лёгкая досада, как у самого обычного подростка, которого поддразнивают старшие.

— Седьмой раз остаюсь, если быть точным, — невозмутимо отозвался он, и волна смешков прокатилась по толпе уже без всякой издёвки — скорее с одобрением.

Дамблдор тем временем коротко переговорил с Хагридом — тот, судя по обрывкам фраз, докладывал о благополучной переправе, — затем повернулся к Грегори и профессору Макгонагалл.

— Что ж, дальше я оставлю вас в надёжных руках Минервы, — произнёс он, и в глазах его на мгновение вспыхнули знакомые уже Грегори лукавые искорки. — Меня ждут последние приготовления к пиру — поверьте, домовые эльфы куда придирчивее любого министерского чиновника, если дело касается расписания подачи блюд. Увидимся в Большом зале, мистер Браун.

Он коротко поклонился, развернулся и зашагал в сторону замка — высокая фигура в звёздной мантии, быстро растворяющаяся в темноте между деревьями. Грегори проводил его взглядом, неожиданно ощутив укол чего-то похожего на сожаление: за те полчаса, что они провели вместе, директор оказался едва ли не первым человеком за два века, перед которым не нужно было ничего скрывать.

— Все собрались? — холодно осведомилась профессор Макгонагалл, окидывая взглядом сбившихся в кучу, продрогших детей. Их оказалось около сорока — мальчишки и девчонки, кто-то держался храбрецом, кто-то откровенно дрожал, прижимая к груди клетки с совами или корзинки с жабами и кошками. — Тогда следуйте за мной. И не отставайте — лестницы в замке не любят, когда их заставляют ждать.

Поднимаясь по склону к замку в хвосте растянувшейся вереницы первокурсников, Грегори невольно разглядывал их лица, вспоминая слова Дамблдора. Мальчик со шрамом. Мальчик, победивший тёмного волшебника, будучи годовалым младенцем. Логика подсказывала искать кого-то особенного — может быть, испуганного больше прочих, может быть, наоборот, держащегося с подозрительной уверенностью. Но дети были просто детьми: одинаково взволнованными, одинаково жмущимися друг к другу в темноте. Один рыжий мальчишка, у которого на носу темнело смазанное пятно — видимо, после того как Хагрид по дороге указывал ему что-то грязным пальцем, — возбуждённо шептался с соседом, худеньким темноволосым пареньком в очках. Грегори скользнул по ним взглядом и не задержался — мало ли в Британии худых мальчишек в больших очках.

У высоких дубовых дверей замка профессор Макгонагалл уже без всякой спешки в голосе — выстроила детей в некое подобие шеренги и коротко, сухо рассказала о четырёх факультетах, о том, что хорошее поведение будет приносить факультету баллы, а нарушения — отнимать их, и что к концу года один из факультетов получит Кубок школы. Грегори, стоявший чуть поодаль, отметил, что говорила она это явно не в первый раз — слова лились ровно, без запинки, отточенные годами повторения, — но в глазах её при этом читался неподдельный, цепкий интерес к каждому новому лицу перед ней.

Договорить ей не дали. Стена позади детей вдруг исказилась полупрозрачной дымкой, и сквозь неё, не замечая препятствия, проплыли несколько фигур в средневековых одеждах, тихо переговариваясь между собой. Первокурсники ахнули хором, кто-то взвизгнул, кто-то отшатнулся назад, налетев на соседа. Грегори же замер на месте совершенно по другой причине — впервые за двести лет своей не вполне человеческой жизни он своими глазами видел настоящих призраков, и, к собственному изумлению, ощутил нечто вроде детского восторга, разом стерший всю его многовековую невозмутимость. Бессмертие, выходит, не означало, что удивляться больше нечему.

— Идёмте, — скомандовала профессор Макгонагалл, бросив на привидений взгляд, не предвещавший им ничего хорошего за испорченную церемонию, и повела процессию дальше, через гулкий вестибюль к высоким двойным дверям, из-за которых доносился гул сотен голосов.

Большой зал ошеломил Грегори даже сильнее, чем он готов был признать. Четыре длинных стола, за которыми уже сидели старшекурсники, тянулись через весь зал к возвышению, где за отдельным столом восседали профессора; тысячи свечей парили в воздухе сами по себе, не падая и не оплывая воском на головы внизу; а потолок — потолок вовсе отсутствовал, вместо него над головами раскинулось живое, настоящее ночное небо, усеянное звёздами, будто крыши над залом не было вовсе. Грегори запрокинул голову, как и шедшие перед ним первокурсники, и на мгновение позволил себе ту же самую детскую открытость восхищению, какую видел на их лицах.

Посреди зала, перед профессорским столом, на табурете лежала остроконечная шляпа — старая, потрёпанная, во многих местах залатанная, с широким рваным швом у самых полей, который придавал ей сходство со ртом. Едва первокурсники выстроились перед ней нестройной шеренгой, шов на шляпе разошёлся шире, и она запела — неровным, скрипучим, но удивительно звучным голосом, который разнёсся под зачарованным небом так, что притихли даже самые шумные столы:

Не пугайтесь, я не злая,

Просто старый колпачок,

Все сомненья ваши зная,

Назову вам уголок.

Храбрецам, что рвутся в бой,

Львиный дом — Гриффиндор — родной,

Тем, кто верен и упорен,

Пуффендуй радушно ждёт их.

Жаждущим познаний тайных,

Книжных троп и звёздных карт,

Когтевран распахнёт врата нам —

Там живёт сама мудрость, факт.

А тому, чья воля к славе

Крепче стали, тверже льда,

Слизерин подскажет в праве:

Здесь сильнейшие всегда.

Так смелей, не бойтесь, дети,

Я взгляну вам прямо в суть —

И какой бы ни был ветер,

Укажу вам верный путь.

Зал взорвался аплодисментами, и Шляпа, чинно качнувшись, замерла в ожидании. Профессор Макгонагалл развернула длинный пергаментный свиток и начала называть имена.

Девочка по имени Ханна Эббот стала первой Пуффендуйкой года под одобрительные хлопки своего нового стола; следом туда же отправилась серьёзная Сьюзен Боунс. Мальчик Терри Бут, оказался под Шляпой не больше десяти секунд - Когтевран. Та же участь спустя минуту постигла тихую Менди Броклхерст. А затем настала очередь девочки с копной светлых, чуть вьющихся волос — и когда Макгонагалл произнесла «Браун, Лаванда», у Грегори на долю секунды ёкнуло сердце, будто фамилию назвали ему самому; впрочем, нелепость этого ощущения тут же его и развеселила. Лаванда стала первой новой гриффиндоркой года, и стол под красно-золотым флагом взорвался радостными криками.

Распределение шло своим чередом: насупленная Милисента Булстроуд отправилась в Слизерин, рыжеватый мальчишка с явно ирландским говором Симус Финниган просидел на табурете чуть ли не целую минуту, прежде чем Шляпа выбрала для него тот же Гриффиндор. Девочка с очень прямой спиной и решительным взглядом, Гермиона Грейнджер, прошептала под Шляпой что-то — Грегори готов был поклясться, что она пыталась с ней спорить, — и тоже оказалась за гриффиндорским столом, под новый взрыв аплодисментов. Круглолицый мальчик Невилл Лонгботтом так разволновался, что, услышав заветное «ГРИФФИНДОР!», умчался к столу, забыв снять Шляпу с головы, и под общий смех был вынужден возвращаться обратно под выкрики самой же Шляпы.

Когда вызвали Малфоя, Драко — белобрысого мальчишку с холодным, не по-детски надменным лицом, — Шляпа едва коснулась его макушки, прежде чем выкрикнуть «СЛИЗЕРИН!», и он направился к своему столу с видом человека, чьи ожидания полностью оправдались. Темноволосая девочка Парвати Патил отправилась в Гриффиндор следом за подругой, оставшейся на Когтевране, обменявшись с ней грустным взглядом через весь зал.

И вот наконец прозвучало:

— Поттер, Гарри!

По залу прокатилась волна шёпота — десятки голов разом повернулись, десятки взглядов впились в того самого худенького темноволосого мальчика в больших очках, которого Грегори уже видел у лодок и про которого не подумал ровным счётом ничего особенного. Только теперь, глядя, как мальчишка неуверенно поднимается на табурет, бледный, явно ошеломлённый всеобщим вниманием, Грегори начал понимать, кого именно ему поручили опекать — и удивился тому, насколько обычным, насколько уязвимым выглядел этот «мальчик, который выжил» вблизи. Шляпа размышляла над ним заметно дольше прочих — без малого минуту висела пугающая тишина, прежде чем прозвучало долгожданное «ГРИФФИНДОР!». Стол Гриффиндора взорвался таким рёвом, что не слышно стало даже собственных мыслей; двое рыжих близнецов вскочили на ноги, забарабанив ладонями по столу и хором выкрикивая что-то вроде «Наш! Поттер наш!», пока строгий окрик старосты не заставил их утихомириться.

Следом распределили темнокожего мальчика по фамилии Томас — тоже в Гриффиндор, девочку Терпин — в Когтевран, а затем настал черёд того самого рыжего мальчишки с грязным пятном на носу.

— Уизли, Рональд!

Шляпа провисела на его голове считаные секунды, прежде чем выдать привычное «ГРИФФИНДОР!», и мальчик, явно до последнего боявшийся иного исхода, шумно выдохнул от облегчения, под смех и аплодисменты усаживаясь рядом с братьями.

Когда последний первокурсник — темноволосая мальчик по Блейз Забини — отправился за слизеринский стол, профессор Макгонагалл свернула пергамент, но не убрала Шляпу с табурета. По залу прокатился негромкий удивлённый гул: обычно после последнего имени церемония заканчивалась.

— В этом году, — произнёс Дамблдор, поднимаясь со своего места во главе профессорского стола, и в зале мгновенно стихли все разговоры, — у нас есть ещё один ученик, нуждающийся в распределении. Прошу простить за небольшое отступление от традиции — обстоятельства оказались несколько… нетипичными. Мистер Грегори Браун, переведённый к нам из магической школы в Соединённых Штатах, будет учиться на пятом курсе. Прошу.

Десятки взглядов — включая взгляды старшекурсников, до этого момента взиравших на церемонию с ленивым равнодушием людей, видевших её уже не раз, — обратились теперь на Грегори, шагнувшего вперёд под бормотание любопытных вопросов: «На пятом курсе? Перевёлся? Из Америки?» Он поднялся на табурет с тем же ровным спокойствием, с каким встречал любое испытание за два прошедших столетия, хотя по залу прокатился отчётливый смешок при виде того, насколько он выше и взрослее на вид, чем полагалось бы новому ученику рядом со свежераспределёнными одиннадцатилетками.

Шляпа опустилась ему на лоб, закрыв обзор плотной тьмой изнутри, и почти сразу в его голове зазвучал тихий, скрипучий, явно немало повидавший голос:

— Так-так-так, — пробормотала Шляпа с интонацией человека, наткнувшегося на редкую диковину в давно изученной коллекции. — Это что у нас такое… Действительно необычный случай, признаю. За тысячу без малого лет своей службы я не сортировала разум, в котором было бы спрессовано столько прожитых лет — и так мало детства.

Грегори напрягся, ожидая, что Шляпа объявит на весь зал его истинный возраст, но та лишь хмыкнула, словно прочитав и эту тревогу.

— Не бойся, я умею хранить чужие тайны лучше иного гоблина-банкира. Дай-ка подумать… Ум острый, отточенный десятилетиями самостоятельного, мучительного обучения — без единого учителя, без единой подсказки, методом проб и непростительных по человеческим меркам ошибок. Такое упорство я уважаю чрезвычайно. Когтевран принял бы тебя с распростёртыми объятиями, можешь не сомневаться — там как раз ценят подобную тягу к знанию ради самого знания.

Голос Шляпы на мгновение задумчиво стих, будто перебирая что-то ещё глубже — и Грегори почувствовал, не без неловкости, как сквозь его сознание проходят отголоски иных воспоминаний: тёмная дорога близ Манчестера, занесённый над ним нож, и то, как сами собой, безотчётно, вспыхнули силы, чтобы остановить чужую беду прежде, чем она случится.

— Хотя постой-ка, — продолжила Шляпа уже совсем другим тоном, явно довольная находкой, — а ведь не ради знания ты в первую очередь действуешь, верно? Двести лет одиночества — и ты ни разу не выбрал спрятаться, отвернуться, пройти мимо чужой беды, хотя обстоятельства давали тебе для этого сотни поводов и оправданий. Это куда менее рассудительная черта, чем тяга к книгам, мистер Браун. Это куда более… львиная.

Тишина в зале стала почти осязаемой — Грегори чувствовал, как сотни глаз сверлят его затылок в ожидании, и даже профессорский стол, кажется, затих в предвкушении.

— Когтевран или Гриффиндор, — почти пропела Шляпа сама себе, явно наслаждаясь редкой возможностью как следует поразмыслить. — Мудрость или отвага… Хотя, если подумать как следует, истинная мудрость как раз и заключается в том, чтобы знать, когда отвага важнее любого знания. Что ж, будем считать вопрос решённым.

И, на мгновение прежде чем громко выкрикнуть вердикт, Шляпа добавила уже тише, почти ласково, так, что услышать это мог только сам Грегори:

— Добро пожаловать в школу, юноша. Здесь у тебя наконец будет шанс снова стать кем-то, кроме как просто выжившим.

— ГРИФФИНДОР! — провозгласила она на весь зал.

Стол под красно-золотым флагом взорвался аплодисментами — не такими оглушительными, как для Гарри Поттера, но вполне тёплыми, с явным любопытством пополам с весельем: новый пятикурсник посреди обычной церемонии распределения первогодок был событием достаточно необычным, чтобы вызвать интерес даже у самых пресыщенных школьников. Грегори под эти аплодисменты прошёл к столу и опустился на свободное место, краем глаза успев заметить одобрительный кивок Дамблдора с профессорского возвышения.

Когда тарелки на всех четырёх столах вдруг наполнились едой — жареным мясом, пирогами, горами картофеля и овощей, возникшими будто из ниоткуда, — Дамблдор поднялся ещё раз и произнёс несколько коротких, добродушно-бессмысленных фраз, отчего по залу прокатился дружный смех пополам с недоумением первокурсников, ещё не привыкших к специфическому чувству юмора директора. Затем он просто пожелал всем приятного аппетита, и пир начался по-настоящему.

Грегори ел — без жадности, но и без притворства, искренне наслаждаясь горячей едой после дня, проведённого в холодном осеннем лесу, — и слушал, как вокруг него гудят десятки разговоров. Соседи по столу засыпали его вопросами: правда ли в Америке учат летать на мётлах с первого курса, правда ли тамошние палочки делают не из дерева, а правда ли он видел снежного человека. Грегори отвечал уклончиво, иногда с лёгкой выдумкой, иногда просто переводя разговор в шутку — два века скитаний под чужими именами научили его искусству говорить много и не сказать ничего лишнего.

— Браун, верно? — раздался рядом ровный, чуть высокомерный голос, и Грегори обернулся, увидев подсевшего к нему рыжеволосого юношу в круглых очках, с блестящим серебряным значком на груди. — Меня зовут Перси Уизли, я староста, отвечаю за первокурсников нашего факультета. Хотя, как я понимаю, формально вы под мою опеку не подпадаете — пятикурсники сами о себе заботятся, — но раз уж вы новенький и совсем не знаете замка, я готов проводить вас до башни вместе с малышнёй, если не возражаете.

— Буду признателен, — искренне ответил Грегори, отметив про себя ту смесь искренней доброжелательности и явного удовольствия от собственной значимости, с которой держался его новый знакомый. — Без проводника я рискую заблудиться даже в собственной спальне, не то что в замке.

— О, замок и правда коварен первое время, — оживился Перси, явно обрадованный благодарным слушателем. — Лестницы меняют направление без предупреждения, некоторые двери открываются только если их вежливо попросить, а одна, на третьем этаже, и вовсе кусается, если потянуть не за ту ручку. Я веду подробные записи о подобных особенностях — крайне рекомендую завести такие же, очень помогает в первые недели.

Грегори слушал внимательно, искренне забавляясь обстоятельностью нового знакомого, и за разговором как-то незаметно для себя самого вошёл во вкус — придумывал на ходу детали несуществующей американской школы, кивал, поддакивал, шутил с соседями по столу, которые оказались на удивление славными ребятами: один долговязый пятикурсник всё допытывался, играет ли Грегори в квиддич, девушка с веснушчатым лицом расспрашивала про американскую кухню. Впервые за невероятно долгое время Грегори ловил себя на том, что просто наслаждается компанией — без тяжести вечной осторожности, без необходимости прятать слишком многое.

Когда пир закончился, Перси поднялся со своего места с видом полководца, принимающего командование.

— Первокурсники, за мной! — звучно объявил он, и стайка детей, всё ещё ошеломлённых и сонных, потянулась следом за ним к выходу из зала. Грегори пристроился в хвосте процессии, наблюдая, как Перси по пути терпеливо и подробно — порой чрезмерно подробно — объясняет малышне про движущиеся лестницы, про портреты, которые иногда меняют местоположение, про то, что привидение по имени Пивз творит мелкие пакости и его лучше не злить.

Путь до гриффиндорской башни занял добрых четверть часа — через лестницы, поворачивавшиеся прямо под ногами, через коридоры, освещённые факелами, мимо зевающих со своих портретов рыцарей и дам. Наконец процессия остановилась перед портретом дородной женщины в розовом шёлковом платье.

— Пароль? — лениво осведомилась Полная Дама, не открывая глаз.

— Caput Draconis, — произнёс Перси с видом человека, открывающего страшную государственную тайну, и портрет послушно качнулся вперёд, открывая круглый проём в стене.

Гостиная Гриффиндора встретила их теплом камина, мягкими алыми креслами и гудением затухающих разговоров — несколько старшекурсников, уже устроившихся у огня, с любопытством покосились на вереницу заспанных новичков. Перси быстро развёл первокурсников по двум лестницам — мальчиков налево, девочек направо, — со всей серьёзностью предупредив, что обратное направление для мальчиков заколдовано и кончится конфузом для всякого, кто попробует подняться по лестнице для девочек.

— А вам, мистер Браун, — повернулся он к Грегори, как только последний заспанный первокурсник скрылся за поворотом лестницы, — сюда, наверх. Пятикурсники как раз размещаются в дальней спальне.

Спальня для пятикурсников оказалась круглой комнатой под самой крышей башни — с пятью кроватями под балдахинами из тёмно-красного бархата, расставленными по кругу, с узкими окнами, за которыми виднелось ночное небо, и сундуком в изножье каждой кровати. Один из сундуков, Грегори с удивлением узнал, был его собственным — тот самый, что Дамблдор показывал ему в кабинете, теперь уже доставленный сюда заботами невидимых слуг замка.

— Располагайтесь, — кивнул Перси, садясь на свою кровать и принимаясь методично складывать мантию старосты. — Двое наших соседей уже спят, наверное утомились. А вот и третий.

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился крепко сложенный, широкоплечий парень с растрёпанными тёмными волосами, на ходу разматывающий длинный полосатый шарф.

— Перси, дружище! Слышал новость? Флинт опять набирает команду пораньше обычного, явно что-то затевает, — выпалил он с порога, прежде чем заметил незнакомца возле третьей кровати, и замер с нескрываемым любопытством во взгляде. — О! А ты тот самый новенький? Как тебя зовут?

— Грегори Браун, перевёлся к вам сегодня, — представился Грегори, протягивая руку. — Из Америки.

— Оливер Вуд, — отозвался парень, энергично пожимая протянутую ладонь. — Капитан и вратарь сборной Гриффиндора по квиддичу, если коротко. Слушай, а в Америке-то как с квиддичем дела обстоят? Летаете вообще, или у вас там какой-то свой странный магловский мяч гоняют?

— Летаем, — заверил его Грегори, припоминая обрывки рассказов соседей по столу за ужином и надеясь, что не путает позиции игроков. — Хотя, признаться, я больше зритель, чем игрок.

— Это поправимо, — авторитетно заявил Оливер, падая на свою кровать прямо в одежде. — У нас отбор в команду уже скоро, может, и тебя на трибуны затащу хотя бы поболеть.

Перси за его спиной страдальчески закатил глаза — судя по всему, разговоры о квиддиче в этой спальне были делом привычным, почти ритуальным, — и со вздохом потушил свечу на своей тумбочке.

— Доброй ночи, господа. Завтра занятия с самого утра, и я искренне надеюсь, что хотя бы один из вас вспомнит об этом раньше звонка будильника.

Грегори улёгся на новую кровать, прислушиваясь к тому, как дыхание соседей постепенно становится глубоким и ровным — сначала затих Оливер, едва договорив очередную фразу про тактику Слизерина, затем, чуть позже, Перси, аккуратно сложивший очки на тумбочке. Двое незнакомых ему пока пятикурсников за дальними балдахинами давно спали безмятежным сном людей, утомлённых долгой дорогой. Грегори остался лежать неподвижно в темноте, глядя в каменный потолок спальни и вслушиваясь в незнакомые, странно уютные звуки спящего замка — потрескивание остывающего камня, отдалённый шорох портретов, ветер за узким окном.

Когда дыхание всех четверых соседей выровнялось настолько, что Грегори был совершенно уверен — никто не проснётся, — он бесшумно поднялся, накинул мантию и так же бесшумно выскользнул за дверь. Два столетия практики сделали его шаги практически невесомыми; ни одна половица не скрипнула, ни один портрет не пробудился, пока он спускался через пустую гостиную, выбирался через нужный проход — благо в этот час ни единая живая душа не сторожила выход, — и быстрым, почти неслышным шагом пересекал тёмные школьные угодья в сторону леса.

Та самая поляна, где утром его нашёл Хагрид, оказалась совсем недалеко — он отыскал её почти безошибочно, будто тело само помнило дорогу. Тот же поваленный ствол, та же тишина, разве что теперь над кронами не пробивались солнечные лучи, а светили холодные сентябрьские звёзды, такие же, какими он помнил их и сто, и полтораста лет назад.

Он сел, как сидел утром, скрестив ноги, и позволил себе наконец отпустить тщательно удерживаемую весь день маску пятнадцатилетнего подростка. Лицо его в темноте не изменилось — годы давно перестали оставлять на нём след, — но что-то внутри расслабилось, будто он наконец перестал нести непривычный груз.

Воспоминания приходили без всякого порядка, как приходили всегда — обрывками, вспышками, без начала и конца. Лицо матери, склонившейся над колыбелью Мэгги, напевающей колыбельную тем самым голосом, который он помнил отчётливее, чем помнил собственное детство. Отцовские мозолистые руки, пересчитывающие гвозди в лавке. Сама Мэгги, уже взрослая, со страхом и любовью одновременно глядящая на него у зеркала в гостиной — последний раз, когда он видел её лицо вживую, прежде чем десятилетия спустя пришло письмо о её смерти, нашедшее его в каком-то безымянном городке на другом конце Европы. Лица других — тех, кого он позволил себе полюбить за два столетия скитаний, и тех, чьи могилы он навещал, оставаясь неизменным год за годом, пока надгробия стирались, а имена выветривались из людской памяти.

И поверх всего этого — странное, почти забытое чувство, очень похожее на то, что он испытал сегодня вечером в Большом зале, под расколдованным небом, среди гомона сотен детских голосов: ощущение, будто он наконец нашёл место, где можно — пусть притворяясь, пусть нося чужое лицо и чужой возраст — снова быть частью чего-то большего, чем собственное бесконечное одиночество.

Он просидел так до тех пор, пока небо на востоке не начало едва заметно сереть, а затем так же бесшумно поднялся и направился обратно к замку — успеть вернуться в спальню прежде, чем проснутся соседи.

Утро встретило его шумом просыпающейся башни — Оливер Вуд, не открывая толком глаз, бормотал что-то о тренировочном расписании, Перси методично и придирчиво проверял содержимое своей сумки по какому-то одному ему известному списку. Грегори умылся ледяной водой из каменной раковины, оделся в новую школьную мантию — чёрную, с подкладкой алого и золотого, — и спустился вместе с остальными в Большой зал, где уже клубился пар над тарелками с овсянкой, яичницей и беконом.

За завтраком в окна влетели десятки сов, роняя на колени учеников письма, свёртки и расписания занятий. Он развернул свой пергамент и обнаружил плотную сетку предметов: трансфигурация, заклинания, зельеварение, защита от тёмных искусств, травология — расписание, рассчитанное на человека, который провёл предыдущие четыре года, ежедневно практикуясь с волшебной палочкой в руках. Грегори же ни разу в жизни не держал палочку до вчерашнего вечера.

Первым уроком значилась трансфигурация — и вела её, разумеется, профессор Макгонагалл, ожидавшая пятикурсников с тем же непроницаемо-строгим лицом, что и накануне на пристани. Сегодня она без долгих предисловий перешла к теме, от которой у многих в классе вытянулись лица: Исчезновение.

— Заклинание Evanesco, — начала она, и в наступившей тишине её голос прозвучал особенно сухо, — относится к числу наиболее сложных и потенциально опасных разделов трансфигурации, которые вам предстоит освоить в этом году. Не надейтесь на мгновенный успех. Наша задача на сегодня — заставить исчезнуть хотя бы часть объекта. Начнём с малого: перед каждым из вас — стеклянная сфера. Ваша цель — дематериализовать её содержимое: улитку.

Грегори опустил взгляд на банку, где вяло шевелила рожками крупная садовая улитка. Задание и впрямь было не из простых — здесь требовалось не просто изменить форму, а буквально разобрать живую материю на составляющие, отправив её в небытие, и удержать при этом заклинание ровно настолько, чтобы не задеть стекло и не обрушить парту.

Он поднял незнакомую палочку из тёмного дерева и мысленно повторил движение — плавный, но жёстко очерченный полукруг, — ощущая, как магия, которую он десятилетиями привык направлять напрямую, будто упирается в узкое чужеродное горлышко. С улиткой шутки были плохи: недожмёшь — она лишь поблекнет или станет полупрозрачной, а пережмёшь — исчезнет не только моллюск, но и кусок банки, а то и край стола, чего Макгонагалл решительно не одобряла. Он заставил себя дышать размеренно и направил силу тонкой, строго дозированной струёй — не потоком, а именно скальпелем.

Улитка в банке дважды тревожно дёрнулась, пошла серыми разводами, а затем, когда он наконец поймал верный резонанс между намерением и движением, вдруг стала истончаться, будто её вытягивали из реальности. Ещё мгновение — и на стеклянной стенке остался лишь мутноватый контур, влажно блеснувший и пропавший, но сама банка по краю едва заметно заиндевела, а по стеклу побежала тончайшая трещина, выдававшая, что контроль вышел небезупречным.

Профессор Макгонагалл остановилась у его парты, поправила очки и несколько секунд изучала опустевшую банку.

— Улитка исчезла полностью, мистер Браун, что для начала весьма достойно, — констатировала она без тени улыбки, но в голосе прозвучало сдержанное одобрение. — Однако трещина на стекле указывает на избыточное давление магического поля. Судя по вашей технике, вы привыкли работать с магией напрямую, а не через палочку — отсюда и трудности с дозированием. На экзамене СОВ от вас потребуется не только исчезновение объекта, но и полная сохранность окружающих предметов, а также отсутствие побочных эффектов вроде инея. Тем не менее, живой объект исчез целиком — для первого раза это твёрдое «Выше ожидаемого». Продолжайте практиковаться, и к весне сможете претендовать на «Превосходно».

— Учту, профессор, — кивнул Грегори с видом прилежного ученика, втайне порадовавшись, что вышел из положения настолько благополучно: не блеснул подозрительным совершенством и не провалился настолько, чтобы вызвать иные подозрения.

На защите от тёмных искусств — предмете, который вёл нервный, заикающийся профессор Квирелл в нелепом фиолетовом тюрбане, явно робевший перед собственным классом куда сильнее, чем класс перед ним, — Грегори и вовсе постарался держаться в тени, отвечая на вопросы вполсилы, ровно настолько, чтобы не выделяться ни блестящими познаниями, ни их явным отсутствием. И всё же что-то в этом профессоре — какое-то едва уловимое, тревожное ощущение, тонкая нота гнили под слоем робости и заикания — заставило Грегори насторожиться помимо воли; два века обострённых вампирских чувств редко обманывали его на этот счёт, хотя он и не смог бы пока объяснить, что именно его насторожило.

К концу дня усталость — не физическая, тело его давно не уставало в привычном смысле слова, а скорее усталость от постоянного, ни на миг не прекращающегося притворства — навалилась на него куда сильнее, чем он ожидал. Быть одновременно древним бессмертным существом и обычным пятнадцатилетним мальчишкой оказалось делом куда более выматывающим, чем простое сидение в тишине леса столетиями напролёт.

Вечером, когда Грегори возвращался с ужина в гостиную, его перехватил один из портретов в коридоре — суховатый старик в средневековых доспехах, сообщивший, что директор Дамблдор просит мистера Брауна заглянуть в его кабинет, как только тот освободится.

Горгулья на этот раз отскочила в сторону без всякого пароля, едва завидев его, и винтовая лестница послушно понесла Грегори наверх, к уже знакомой дубовой двери. Дамблдор сидел за столом всё в той же позе, что и накануне, разве что теперь перед ним лежала аккуратная стопка пергаментов, исписанных убористым министерским почерком.

— Как прошёл ваш первый день, мистер Браун? — поинтересовался он, жестом приглашая Грегори сесть.

— Без катастроф, — ответил Грегори, опускаясь в кресло. — Хотя превратить спичку в иглу, оказывается, куда сложнее, когда магию приходится пропускать через кусок дерева, а не через собственные руки.

— Со временем привыкнете, — мягко улыбнулся Дамблдор, но улыбка тут же сменилась более серьёзным выражением, и он побарабанил пальцами по верхнему пергаменту в стопке. — Боюсь, впрочем, я позвал вас не для того, чтобы обсуждать успехи в трансфигурации. Возникла одна формальность, которую необходимо решить как можно скорее, прежде чем Министерство магии начнёт задавать вопросы.

— Какая формальность? — Грегори почувствовал, как привычная настороженность возвращается в полной мере.

Дамблдор посмотрел на него поверх очков-половинок долгим, изучающим взглядом — и произнёс слова, которых Грегори никак не ожидал услышать:

— Видите ли, мистер Браун, согласно документам, что я для вас подготовил, вам пятнадцать лет. А несовершеннолетнему волшебнику, обучающемуся в Хогвартсе, по закону полагается иметь официального опекуна.

Глава 3. Опекун поневоле

Грегори молчал, обдумывая услышанное. В этом не было ничего удивительного — он сам провёл достаточно веков, наблюдая, как человеческие институты обрастают правилами, словно старое дерево корой, — но одно дело понимать необходимость формальности, и совсем другое — представить, кто согласится её выполнить.

— Я прекрасно понимаю логику Министерства, — произнёс он наконец, откидываясь в кресле. — У пятнадцатилетнего мальчика, по документам осиротевшего и привезённого в чужую страну, должен быть кто-то, кто за него отвечает. Вопрос в другом: кто, директор? У меня нет в Британии ни единого знакомого волшебника, кроме вас и профессоров.

— Полагаю, я могу разрешить эту трудность, — произнёс из тёмного угла кабинета голос, низкий, ровный и совершенно лишённый теплоты, от которого Грегори вздрогнул — не от испуга, а от удивления, настолько острого, что на мгновение он усомнился в собственных чувствах.

Из глубокого кресла у книжного стеллажа, до этой секунды казавшегося Грегори обычной игрой теней, поднялась фигура в наглухо застёгнутой чёрной мантии — высокий, худой мужчина с прямыми чёрными волосами, бледным, резко очерченным лицом и глазами настолько тёмными, что в полумраке кабинета они казались провалами. Он стоял неподвижно почти всё время разговора, и Грегори, обладавший чувствами куда более острыми, чем у любого человека, не заметил его присутствия вовсе — открытие, поразившее его сильнее, чем он готов был показать.

— Профессор Снейп преподаёт у нас зельеварение, — представил его Дамблдор с лёгкой, почти заговорщицкой улыбкой, явно довольный произведённым эффектом. — И, как видите, обладает редким даром оставаться незамеченным даже для тех, кого застать врасплох обычно не так просто.

— Прошу прощения за вторжение в вашу частную беседу, — произнёс Снейп тоном, в котором не было ни капли извинения, — но директор счёл нужным, чтобы я присутствовал при этом разговоре с самого начала.

— Именно так, — подтвердил Дамблдор. — Видите ли, мистер Браун, профессор Снейп — один из очень немногих людей в этом замке, кому я доверяю безоговорочно. Сегодня утром, пока вы осваивались на первых уроках, я рассказал ему о вас всё — кто вы, откуда, кем являетесь. Без утайки.

Грегори медленно перевёл взгляд на зельевара, пытаясь понять, что кроется за этим бесстрастным, неприязненно прищуренным лицом.

— Всё? — переспросил он тихо.

— Полностью, — невозмутимо подтвердил Дамблдор. — Возраст, обстоятельства превращения, природу вашего дара, вашу роль здесь. Я не вижу смысла просить человека взять на себя подобную ответственность, скрывая от него половину правды — рано или поздно недомолвки оборачиваются бедой, а профессор Снейп — едва ли не последний человек на свете, кого стоит обманывать.

— Это я ценю, — ровно произнёс Грегори, выдерживая взгляд тёмных глаз, разглядывавших его теперь с куда более откровенным любопытством, чем прежде. Двести лет приучили его читать чужие взгляды быстро и точно, и в этом взгляде, помимо настороженности, читалось что-то ещё — расчёт, возможно, или давняя, въевшаяся усталость от чужих тайн.

— Значит, вы предлагаете профессору Снейпу стать моим официальным опекуном, — заключил Грегори, поворачиваясь обратно к Дамблдору.

— Именно. Лучшей кандидатуры я не нахожу: человек, посвящённый в правду, проживающий в самом замке, формально достаточно взрослый, чтобы Министерство не задавало лишних вопросов.

— Что ж, — Грегори пожал плечами с лёгкостью, которую сам счёл несколько наигранной, — я согласен, но только если согласен профессор Снейп. Решать всё же не только вам — Северус, вы согласны?

Снейп долго молчал, глядя на него с выражением человека, которому только что предложили добровольно съесть нечто крайне неаппетитное на вкус, но безусловно полезное для здоровья.

— У меня, разумеется, был выбор, — произнёс он наконец медленно, с явной горечью в голосе. — Директор имеет обыкновение формулировать просьбы таким образом, что отказ выглядит почти немыслимым актом малодушия. — Он бросил на Дамблдора короткий, многозначительный взгляд, не лишённый, впрочем, какой-то давней, привычной покорности. — Но раз уж директор полагает это необходимым, а вы, мистер Браун, судя по всему, не собираетесь устраивать из этого драму — я согласен. Со скрипом, но согласен.

— Прекрасно! — просиял Дамблдор, как будто только что устроил судьбы обоих к взаимному удовольствию. — Тогда остаётся лишь формальность — явиться в Министерство и заверить соответствующие документы. Боюсь, для этого вам придётся выкроить время в ближайшие выходные: Отдел магического опекунства работает по будням крайне неохотно, если речь не идёт о чрезвычайных случаях.

— Прекрасно, — без всякого энтузиазма повторил Снейп. — Жду с нетерпением.

— Один вопрос, прежде чем мы закончим, — Грегори перевёл взгляд с одного на другого, не до конца уверенный, что вообще вправе его задавать, но решивший рискнуть. — Профессор Снейп знает обо мне всё. А что знает Министерство? Что записано в моих документах помимо имени и даты рождения, которую вы для меня придумали?

— Минимум, какой только возможен, — ответил Дамблдор, и в голосе его на мгновение прозвучала почти отеческая серьёзность. — Имя, возраст, факт перевода, имя опекуна. Природа вашего дара, обстоятельства вашего появления здесь — это касается лишь меня, профессора Снейпа и вас самого. Так будет и впредь, если я хоть сколько-нибудь властен над этим решением.

Грегори кивнул, отчасти удовлетворённый ответом, хотя что-то в обороте «если я хоть сколько-нибудь властен» засело в памяти занозой, которую предстояло обдумать позже, в тишине спальни.

Грегори вернулся в спальню уже затемно, застав обоих соседей — тех самых, кого накануне видел лишь спящими силуэтами за балдахинами, — за вознёй с учебниками. За прошедший день он успел познакомиться с ними как следует на уроках: один, Эндрю Робертс, оказался худощавым, серьёзным пареньком с вечно взлохмаченными русыми волосами, помешанным на нумерологии настолько, что умудрялся вычислять числовые соответствия даже расписанию завтраков; второй, Джейкоб Фэрли, плотный, добродушный увалень с россыпью веснушек, компенсировал умеренные академические успехи поразительным запасом школьных баек и анекдотов про преподавателей.

— Браун! — обрадовался Джейкоб, завидев его в дверях. — А мы тут как раз обсуждаем, правда ли, что Снейп когда-то превратил третьекурсника в хорька за опоздание на занятие.

— Это бессмыслица, чистой воды легенда, — фыркнул Эндрю, не отрываясь от учебника. — Анимагическая трансформация человека в животное — отдельная, крайне сложная отрасль трансфигурации, ею не балуются на уроке зельеварения.

— А по-моему, очень даже похоже на правду, — заметил Грегори, усаживаясь на свою кровать и стягивая ботинки, — учитывая, как он на меня сегодня смотрел.

Джейкоб расхохотался так заразительно, что даже Эндрю позволил себе сдержанную улыбку, и следующие полчаса прошли за непринуждённой болтовнёй — о квиддичных перспективах факультета, о слухах насчёт нового учителя защиты от тёмных искусств, о том, кому из первокурсников повезло больше с соседями по спальне.

— А правда, что в Америке экзамены сдают не на пергаменте, а прямо на зачарованных досках, которые сами стирают неправильные ответы? — деловито осведомился Эндрю, явно успевший где-то услышать подобную небылицу и теперь рассчитывающий на подтверждение.

— Где-то слышал такое, — невозмутимо соврал Грегори, мысленно отметив, насколько проще плести небылицы, когда собеседник сам подсказывает половину деталей. — Хотя у нас в школе досок таких не водилось — обычный пергамент, обычные перья, ничего особенного.

— Скукотища, — фыркнул Джейкоб. — А я слышал, что у вас там на квиддичных матчах вместо комментатора летает зачарованный мегафон и сам выкрикивает счёт.

— Вот это уже точно выдумка, — рассмеялся Грегори, и разговор плавно скатился обратно к местному квиддичу, к беспокойству Джейкоба, что в этом году Слизерин снова заполучит лучшую метлу на рынке раньше прочих факультетов, и к терпеливым, методичным попыткам Эндрю объяснить обоим, почему дата начала учебного года, сведённая к одному числу, якобы предвещает удачный сезон именно для Гриффиндора.

Вернувшиеся Оливер с тренировки и Перси с библиотеки присоединились к разговору. А Грегори ловил себя на странном, почти забытом удовольствии от подобной болтовни ни о чём — два столетия научили его ценить и куда более редкие радости, но именно эта, простая и мальчишеская, отозвалась в нём чем-то особенно тёплым.

Когда свечи наконец потушили и всех дыхание соседей выровнялось в глубокий сон, Грегори остался лежать без сна — впрочем, как и каждую ночь, сон для него давно превратился в роскошь, а не в необходимость. Он смотрел в каменный потолок и вновь и вновь возвращался мыслями к сегодняшнему разговору в кабинете директора.

Дамблдор знал о нём почти всё с первой же встречи — принял его без тени сомнения, нашёл ему легенду, палочку, опекуна, словно держал наготове целый арсенал решений для случая, который, по собственным словам директора, был беспрецедентным. Грегори достаточно прожил на свете, чтобы не доверять подобной готовности слепо. Люди, умеющие находить идеальное решение для любой неожиданности, либо обладали редкой удачей, либо — что куда вероятнее — давно предвидели саму неожиданность. Что, если книга Хогвартса записала его имя не случайно? Что, если его появление в Запретном лесу было результатом не слепого блуждания, а чего-то, что направляло его шаги десятилетиями, оставаясь невидимым даже для его обострённых чувств?

Дамблдор не был простым стариком в смешной мантии, при всей своей доброжелательности. За мягкостью его манер угадывался ум, способный видеть на много ходов вперёд — ум человека, который, возможно, знал о судьбе Грегори больше, чем готов был сказать вслух. Эта мысль не пугала его — за два века он успел свыкнуться с куда более тревожными загадками собственного существования, — но заставляла держаться настороже, даже соглашаясь, даже доверяя. Он заснул — точнее, позволил себе то подобие забытья, что заменяло ему сон, — так и не найдя ответа, лишь твёрдо решив для себя: что бы ни задумал директор, выяснить это стоило самому, а не ждать, пока правда откроется ему по чужой милости.

Несколько дней пролетели в водовороте занятий, домашних заданий и постепенного, осторожного освоения новой роли — роли пятнадцатилетнего подростка, который, к собственному изумлению, всё реже ловил себя на необходимости сознательно играть эту роль. В субботу утром, едва Грегори покончил с завтраком, у выхода из Большого зала его перехватил Снейп — бесшумный, как тень, в своей неизменной чёрной мантии.

— Министерство ждёт нас к десяти, — произнёс он без предисловий. — Жду вас у главных ворот через четверть часа. И постарайтесь одеться так, чтобы не выглядеть подростком, явившимся на собеседование в банк гоблинов в школьной форме.

К назначенному времени Грегори, переодевшийся в простую тёмную мантию без школьной эмблемы, уже стоял у кованых ворот Хогвартса, за пределами которых начиналась дорога, ведущая в Хогсмид. Снейп появился минута в минуту, оглядел его коротким, оценивающим взглядом и без лишних слов протянул руку.

— Держитесь крепко за предплечье. Трансгрессировать в пределах школьных угодий невозможно — защитные чары не позволяют, — поэтому отправляемся отсюда. Ощущения, предупреждаю заранее, малоприятные. Особенно для тех, кто прежде никогда не трансгрессировал.

— Я готов, — отозвался Грегори, сжимая протянутую руку, мысленно отмечая, что готов он, разумеется, не был — два столетия странствий пешком, верхом, на дилижансах и пароходах не подготовили его ровным счётом ни к чему подобному.

Ощущение, которое последовало за резким поворотом на месте, оказалось хуже всех его ожиданий разом: будто всё его тело — кости, кровь, саму его странную, нечеловеческую сущность — пропустили через узкую металлическую трубу, сжав со всех сторон до толщины нити, а затем, столь же стремительно, вытолкнули обратно в реальность, заставив лёгкие судорожно хватать воздух. Темнота, давление, отсутствие всякой опоры под ногами — и затем внезапно твёрдый камень мостовой под подошвами ботинок.

Грегори покачнулся, на миг утратив равновесие — то самое равновесие, которое не подводило его два столетия, — и устоял лишь усилием воли, стиснув зубы, чтобы не выдать накатившую тошноту.

— Большинство в первый раз падает, — заметил Снейп почти с удовлетворением, оглядывая его со стороны. — Вы держитесь на ногах. Похвально.

Они оказались в узком, грязноватом переулке между двумя обшарпанными лондонскими домами — судя по доносящемуся издалека гулу машин и людскому говору, где-то в самом сердце столицы. Снейп уверенным шагом повёл его прочь из переулка, на оживлённую улицу, а затем — к неприметной красной телефонной будке, втиснутой между почтовым ящиком и заброшенным на вид зданием.

— Министерство магии, — пояснил он, заходя внутрь и жестом приглашая Грегори протиснуться следом, благо будка оказалась куда просторнее, чем казалась снаружи. — Маглы видят обычный неработающий телефон. Волшебники — вход.

Он снял трубку и набрал на диске шесть цифр: 6-2-4-4-2 — Грегори, наблюдавший за этим с откровенным интересом, машинально отметил, что цифры складываются в слово «MAGIC» на буквенной раскладке диска. Холодный, бесстрастный женский голос произнёс из трубки нечто о цели визита; Снейп коротко ответил: «Профессор Северус Снейп и сопровождающий, регистрация документов опеки, Отдел магического опекунства», — и пол будки внезапно дрогнул и поехал вниз, медленно погружая их под мостовую, будто лифт, замаскированный под старую телефонную будку.

Когда будка наконец остановилась и дверь со скрипом открылась, перед Грегори открылся вид, заставивший его на миг забыть о недавней тошноте: гигантский подземный зал с натёртым до блеска паркетным полом цвета тёмного мёда, с высоким потолком, выложенным мерцающими золотыми символами, складывающимися в неторопливо сменяющие друг друга узоры. Вдоль стен непрерывным потоком сновали волшебники и волшебницы всех возрастов — кто-то спешил с портфелями подмышкой, кто-то нёс хрупкие стеклянные сосуды, в которых что-то слабо мерцало и переливалось, а высоко над головами, лавируя между людьми с проворством стрижей, носились бумажные самолётики, время от времени с лёгким хлопком исчезающие в одной из множества дверей вдоль коридоров. Посреди зала бил фонтан — пять золотых фигур в человеческий рост: волшебник с поднятой палочкой, ведьма, кентавр, гоблин и домовой эльф, из палочки и поднятых рук которых били тонкие струи воды, с мелодичным звоном падающие обратно в широкий бассейн, усыпанный монетами.

— Сюда бросают мелочь на удачу, — сухо пояснил Снейп, перехватив его взгляд. — Я бы не советовал тратить время на подобные суеверия.

Грегори, проживший достаточно долго, чтобы повидать едва ли не каждую разновидность человеческой веры в удачу — от языческих подношений у священных дубов до медных грошей, брошенных в колодец желаний где-нибудь в захолустной альпийской деревушке, — лишь молча улыбнулся про себя: бюрократия, судя по всему, оказалась изобретением настолько древним и живучим, что пережила бы, пожалуй, и его самого, и охотно обзавелась собственными суевериями, ничуть не менее искренними, чем у любого магла.

Они миновали ряд каминов, из которых то и дело с хлопком и снопом зелёного пламени выходили волшебники в строгих мантиях, и подошли к стойке с табличкой «Охрана», за которой скучал немолодой волшебник в потёртой синей форме.

— Палочки на регистрацию, — буркнул он, не поднимая взгляда, и Снейп протянул свою — длинную, чёрную, с резным навершием, — а следом и палочку Грегори. Охранник положил каждую на странного вида латунные весы с единственной чашей; стрелка на циферблате качнулась, замерла, и из узкого отверстия в основании прибора, тихо зашуршав, выползла тонкая полоска пергамента.

— Тис, перо феникса, тринадцать с половиной дюймов, в использовании одиннадцать лет, — зачитал охранник вслух, мельком взглянув на Снейпа без всякого выражения, прежде чем перевести взгляд на вторую полоску. — Эбонит... сердечная жила дракона, четырнадцать дюймов... в использовании — неделю?

— Перевод из другой школы, — невозмутимо пояснил Снейп, не дав Грегори и рта раскрыть. — Старая сломалась по дороге в Хогвартс, пришлось приобрести новую.

Охранник пожал плечами, вернул обе палочки владельцам и выдал Грегори круглый значок на булавке с надписью «Грегори Браун. Регистрация документов опеки», после чего махнул рукой в сторону лифтов, блестевших золотыми решётками вдоль дальней стены.

В лифте, наполненном гулом голосов и шелестом летающих меж пассажиров бумажных самолётиков — служебных записок, как мимоходом пояснил Снейп, — они спустились на уровень, табличка у выхода которого гласила: «Отдел магического правопорядка. Подотдел семейного права и опекунства над несовершеннолетними волшебниками». Коридор, в который они вышли, оказался узким, заставленным шкафами с пожелтевшими папками, освещённым тусклыми лампами, плавающими под потолком, — место, явно не избалованное вниманием начальства Министерства.

Их принял невысокий, лысеющий волшебник средних лет по фамилии Криди, восседавший за столом, заваленным пергаментами настолько, что сам он едва выглядывал из-за этой бумажной баррикады. Увидев Снейпа, чиновник заметно подобрался, будто вспомнив о субординации, давно позабытой в недрах собственного кабинета.

— Профессор Снейп, какая честь, — пробормотал он, поспешно расчищая угол стола. — И юный мистер Браун, я полагаю? Документы, пожалуйста.

Снейп выложил на стол аккуратную стопку пергаментов, заверенных печатью Хогвартса, и следующие добрых полчаса прошли в неторопливой, дотошной до абсурда бюрократической процедуре: чиновник сверял каждую графу, переспрашивал даты, дважды переспросил у Грегори дату рождения, будто подозревая подвох, заставил обоих расписаться сразу в трёх разных местах одного и того же документа разными перьями — обычным, для черновика, и заговорённым самопишущим, для архива. Наконец он извлёк из ящика стола длинный пергамент с золотым обрезом — собственно, договор опекунства, — и положил перед обоими.

— Подпишите здесь оба, кровью, — произнёс он буднично, протягивая тонкое серебряное перо без чернильницы. — Магический контракт, формальность для надёжности — впрочем, для случаев, где опекаемый не связан с опекуном кровным родством, обязательная формальность.

Грегори, не моргнув глазом, расписался первым, ощутив лёгкое покалывание, когда перо вытянуло из пальца тончайшую нить крови, тут же впитавшуюся в пергамент алыми, мгновенно высыхающими буквами его имени. Снейп проделал то же самое с видом человека, подписывающего собственный смертный приговор, после чего пергамент полыхнул на мгновение мягким золотистым светом и свернулся в тугую трубочку, которую чиновник тут же убрал в одну из бесчисленных папок.

— Готово, — провозгласил Криди с явным облегчением, что процедура наконец завершена. — Профессор Снейп отныне официально является вашим магическим опекуном, мистер Браун, с полным набором соответствующих прав и обязанностей перед Министерством. Поздравляю обоих.

— Благодарю, — без всякой благодарности в голосе отозвался Снейп, поднимаясь и забирая свою копию документа. — Идёмте, мистер Браун. Полагаю, на сегодня бюрократии достаточно для нас обоих.

Обратная трансгрессия прошла для Грегори чуть легче — тело, кажется, начало привыкать к ощущению, — и вскоре они вновь стояли у ворот Хогвартса, под высоким полуденным небом. Снейп остановился, не торопясь идти к замку, и смерил Грегори долгим, неприязненным взглядом.

— Хочу внести ясность, мистер Браун, прежде чем мы вернёмся к нашим обычным делам, — произнёс он тихо, но с явным нажимом в голосе. — То, что произошло сегодня, — формальность, нужная Министерству и удобная директору. Не более. Я не собираюсь изображать из себя отца, наставника или кого-либо ещё в этом духе. Я подписал бумагу, обязывающую меня отвечать за вас перед законом, — и только.

— Я ни на секунду не принял это за нечто большее, профессор, — спокойно ответил Грегори, и в его голосе не было ни обиды, ни иронии — лишь ровное, почти усталое понимание человека, прожившего достаточно долго, чтобы не ждать тепла там, где его не предлагают. — У меня уже был отец. И мать. Это было очень давно, и я не нуждаюсь в замене. Да и как я могу быть сыном для человека, которого я старше в несколько раз.

Снейп смерил его ещё одним долгим взглядом — на этот раз с лёгким, едва уловимым оттенком чего-то похожего на уважение, — коротко кивнул и зашагал к замку, не оглядываясь больше.

Остаток дня Грегори решил провести подальше от каменных стен — спустился по знакомой уже тропе к озеру, мимо тыквенной грядки, к приземистой хижине Хагрида. Великан, завидев его в окно, тут же распахнул дверь с такой широкой улыбкой, что Грегори невольно улыбнулся в ответ.

— Грегори! Заходи, заходи, как раз чайник поставил, — пробасил Хагрид, отступая в сторону, чтобы пропустить гостя в тесную, заставленную странной утварью комнату, где у очага лежал, лениво подняв голову при появлении чужака, огромный чёрный пёс с обвисшими брылами. — Не бойся Клыка, он только с виду страшный, а так — добрейшая душа, как и хозяин его.

Они проговорили добрых два часа — Хагрид с увлечением рассказывал про обитателей Запретного леса, про какого-то соплохвоста, которого мечтал когда-нибудь развести, и щедро потчевал Грегори каменно твёрдыми кексами собственной выпечки, которые тот стоически жевал, искренне забавляясь тем, что даже двести лет нечеловеческой выносливости едва позволяли справиться с подобной кулинарией. Грегори в ответ рассказывал — насколько позволяла легенда — про вымышленную американскую школу, про первые дни в Хогвартсе, про новых знакомых по спальне, и с каждой минутой всё отчётливее ощущал, насколько простым, бесхитростным теплом веяло от этого огромного, грубоватого с виду человека — теплом, не требовавшим взамен ни осторожности, ни притворства.

— А что, Хагрид, — спросил он между делом, отхлёбывая обжигающе крепкий чай из щербатой кружки размером с небольшое ведро, — в замке в этом году ожидается что-нибудь необычное? Ты так говорил вчера про охрану ключей — звучит так, будто работы у тебя в этом году побольше обычного.

Хагрид внезапно замялся, и добродушное оживление на его лице на мгновение сменилось чем-то похожим на смущение — будто он едва не сболтнул лишнего и сам себя за это отругал.

— Это … не моего ума дело о таком трепаться, — пробормотал он, поспешно утыкаясь взглядом в собственную кружку. — Директор лучше знает, что да как. Ты у него самого спроси, коль любопытно, — добавил он уже мягче, явно желая загладить неловкость. — А я так, мелкая сошка, моё дело — лес да тыквы.

Грегори не стал давить — за два столетия он научился безошибочно отличать любопытство от назойливости, — но отметил про себя эту заминку с той же цепкой, профессиональной настороженностью, с какой когда-то отмечал малейшую перемену в голосе незнакомца на тёмной дороге. Что-то в замке явно происходило — что-то, о чём знал даже простодушный, не склонный к интригам Хагрид, но предпочитал помалкивать.

— Ты заходи почаще, — сказал Хагрид на прощание, провожая его до двери в сгущающихся сумерках, уже снова сияя обычной своей широкой улыбкой, будто неловкого момента и не было вовсе. — Не больно много тут со мной кто общается из старшекурсников — а ты вон, ничего, не побрезговал.

— Обязательно зайду, — искренне пообещал Грегори, пожимая на прощание широченную, как лопата, ладонь.

Возвращаясь к замку в густеющих синих сумерках, Грегори неспешно поднимался по склону, обдумывая события насыщенного дня. Спешить было некуда. Вечер выдался на удивление спокойным, и впервые за много лет он поймал себя на мысли, что просто наслаждается прогулкой, не ожидая неприятностей за следующим поворотом. Подобное состояние всегда казалось ему подозрительным. Жизнь имела дурную привычку наказывать за излишнее спокойствие.

Когда впереди показались освещённые окна нижних этажей Хогвартса, он услышал характерное шарканье шагов и недовольное ворчание.

— Кто там ещё шляется по территории в такое время?!

Из-за угла каменной стены появился Аргус Филч с фонарём в руке. За ним семенила тощая серая кошка, внимательно осматривая всё вокруг жёлтыми глазами.

— А, это ты, — скривился смотритель, узнав Грегори. — Новый гриффиндорец.

— Добрый вечер, мистер Филч.

— Добрый он был бы, если б ученики сидели по гостиным, а не бродили неизвестно где после отбоя, — проворчал тот.

— До отбоя ещё есть время.

— Есть, — нехотя признал Филч. — Но если бы всё зависело от меня, я бы запирал ворота сразу после ужина. Намного меньше хлопот было бы.

Миссис Норрис подошла к Грегори и подозрительно обнюхала край его мантии.

— Видишь? — с мрачным удовлетворением произнёс Филч. — Она тоже считает, что от тебя пахнет неприятностями.

— В таком случае у вашей кошки выдающийся талант к предсказаниям, — серьёзно ответил Грегори.

Филч на секунду замер, не понимая, издеваются над ним или нет.

— Очень смешно, — буркнул он наконец. — Иди уже в замок. И если я поймаю тебя ночью в коридорах...

— Вы сообщите профессору Макгонагалл.

— Именно!

— Тогда постараюсь избавить вас от лишней работы.

Филч что-то недовольно пробормотал себе под нос и заковылял дальше по дорожке, продолжая освещать фонарём кусты так, словно ожидал обнаружить в них как минимум группу контрабандистов. Грегори проводил его взглядом и направился к главным дверям.

Внутри замка было тихо. Большинство учеников уже разошлись по гостиным, и длинные коридоры казались почти пустыми. Лишь редкие факелы потрескивали в настенных держателях, отбрасывая на каменные стены колеблющиеся золотистые блики. Он свернул в один из переходов, ведущих к гриффиндорской башне, и вдруг остановился.

Впереди, на пересечении двух коридоров, мелькнуло движение. Точнее, две тени. Они появились лишь на мгновение — вытянутые, тёмные силуэты на дальней стене. Вечер обещал быть интересным.

Глава 4. Тени в коридорах

Грегори замер, прислушиваясь. Две тени на стене дрогнули снова — коротко, нервно, словно их владельцы пытались слиться с камнем. Затем послышался приглушённый шёпот, такой тихий, что обычный человек мог бы и не расслышать.

— ...Филч нас точно убьёт, Рон. Я серьёзно. Он уже где-то рядом, я слышал...

— Тише, Гарри! Если мы сейчас рванём к лестнице, может, успеем...

Грегори невольно улыбнулся уголком рта. Два первокурсника, заблудившиеся в лабиринте Хогвартса поздним вечером — классика. За два века он видел достаточно потерянных душ в куда более опасных местах, но здесь, в этих древних стенах, всё казалось почти трогательно безобидным. Он сделал шаг вперёд, намеренно позволив подошвам ботинок слегка шаркнуть по каменному полу.

Из-за угла высунулись две головы: одна тёмная, с неизменными круглыми очками, другая — рыжая, с лицом, на котором отчётливо читалась смесь вины и решимости.

— Ой... — выдохнул Рон Уизли, узнав его. — Браун. Это... ты. Мы просто... эээ... шли в гостиную. Короткой дорогой.

Гарри Поттер стоял чуть позади, глядя на Грегори настороженно, но без паники. Шрам на лбу был почти незаметен под чёлкой, но Грегори уже знал, где искать. Мальчик выглядел точно так же, как в тот вечер у озера — худенький, немного растерянный, но с упрямым огоньком в зелёных глазах.

— Короткой дорогой, которая ведёт прямиком в лапы Филча? — тихо уточнил Грегори, подходя ближе. Голос его звучал спокойно, почти по-дружески, без назидательности. — Я только что с ним разминулся. Он в отличном настроении — ищет кого-нибудь, на ком можно отыграться за «испорченный вечер».

Рон поморщился, как будто съел лимон.

— Мы не специально. Просто... лестница двинулась не туда, и мы оказались у какой-то комнаты с трофеями... А там уже Филч...

Грегори кивнул, будто слышал эту историю тысячу раз. В каком-то смысле так и было — только герои менялись.

— Пошли. Я как раз возвращаюсь в башню. Если держаться рядом, Филч решит, что мы просто старшекурсник с двумя малышами, которых надо проводить. Он меня уже видел сегодня.

Мальчики переглянулись. Гарри пожал плечами первый — лёгким, едва заметным движением, которое сказало больше, чем любые слова. «Почему бы и нет?» Рон, всё ещё красный от смущения, кивнул.

Они двинулись вместе по коридору. Грегори шёл чуть впереди, задавая ровный, неторопливый темп. Факелы отбрасывали длинные тени на стены, и ему на миг показалось, будто он снова в одном из тех бесчисленных замков, где он скитался в прошлом веке — только теперь вместо одиночества рядом шли два живых, тёплых, совершенно обычных мальчишки, полных той самой смеси страха и азарта, которую он давно отучил себя чувствовать слишком остро.

— Ты... на пятом курсе, да? — спросил Гарри после нескольких минут молчания. Голос у него был тихий, но любопытный. — Перевёлся из Америки?

— Верно, — подтвердил Грегори, не оборачиваясь. — Грегори Браун. А вы — Поттер и Уизли. Вас трудно не запомнить после распределения.

Рон фыркнул, но в звуке слышалось облегчение.

— Да уж. Весь зал на нас пялился. Особенно на Гарри. «Мальчик-который-выжил» и всё такое. Как будто у него на лбу не шрам, а вывеска.

Гарри смущённо потёр лоб. Грегори заметил это краем глаза и почувствовал лёгкий укол — не жалости, нет. Скорее узнавания. Он сам когда-то был тем, на кого все смотрели иначе после той ночи в роще. Только его «шрам» никто не видел.

— Люди любят истории, — сказал он мягко. — Особенно те, где кто-то выжил там, где не должен был. Это даёт надежду. Или пугает — зависит от человека.

Они свернули за очередной угол, и Грегори инстинктивно выставил руку, останавливая мальчиков. Впереди, у поворота на лестницу, мелькнул свет фонаря и раздалось знакомое ворчание Филча. Миссис Норрис прошмыгнула мимо. Грегори дождался, пока звуки стихнут, и кивнул.

— Чисто. Пошли.

Пока они поднимались по движущейся лестнице которая, к счастью, сейчас вела их в нужную сторону, разговор потёк легче. Рон, осмелев, начал расспрашивать про Америку — правда ли там квиддич другой, есть ли драконы в Скалистых горах и можно ли в американских школах держать пауков размером с тарелку. Гарри больше молчал, но слушал внимательно, изредка вставляя вопросы — про уроки, про то, сложно ли учиться на пятом курсе.

Грегори отвечал охотно, но осторожно, вплетая выдуманные детали в правдоподобную канву. Он рассказывал про «американскую школу» так, будто действительно там учился: строгие правила, огромные библиотеки, снег по колено зимой. В какой-то момент поймал себя на том, что почти наслаждается этим. Двести лет лжи сделали его мастером, но здесь, с этими детьми, ложь почему-то не казалась тяжёлой ношей.

— А ты в квиддиче играешь? — спросил Рон с надеждой, когда они уже подходили к портрету Полной Дамы.

— Больше наблюдаю, — честно ответил Грегори. — Хотя Оливер Вуд уже пытается меня завербовать на трибуны. Говорит, зритель из меня получится отличный.

Полная Дама сонно приоткрыла один глаз.

— Пароль?

— Caput Draconis, — хором ответили мальчики. Портрет качнулся.

В гостиной было тепло — камин догорал, несколько старшекурсников лениво перекидывались картами у окна. Большинство уже разошлись по спальням. Грегори проводил мальчиков до лестницы для первокурсников.

— Спасибо, — сказал Гарри, обернувшись. В его взгляде мелькнуло что-то вроде настоящей благодарности. — Без тебя мы бы точно до утра блуждали.

— Или до Филча, — добавил Рон и зевнул так широко, что едва не вывихнул челюсть. — Спокойной ночи, Браун.

— Спокойной, ребята.

Грегори смотрел, как они поднимаются, пока их шаги не стихли. Два обычных мальчишки. Один — с бременем славы, которого он ещё не понимает. Второй — из большой, шумной, любящей семьи, где всегда найдётся место для очередного Уизли.

Он постоял ещё минуту у камина, глядя на угасающие угли. Воспоминания нахлынули неожиданно — Мэгги в таком же возрасте, бегущая по лестнице их старого дома в Эшфорд-Бридже, смеющаяся над его неловкими попытками спрятать первые странности. Как давно это было. Как невообразимо давно.

Грегори тряхнул головой, отгоняя прошлое. Затем тихо вышел из гостиной и направился в сторону библиотеки. Спать ему было не нужно — и это давало преимущество, которым стоило воспользоваться.

Грегори бесшумно скользнул через портал Полной Дамы, оставив за спиной тёплую, сонную гостиную Гриффиндора. Коридоры замка в этот час принадлежали только ему — и, пожалуй, нескольким привидениям, которые редко беспокоили тех, кто не искал неприятностей. Факелы горели ниже обычного, отбрасывая мягкие, колеблющиеся тени на древние гобелены и доспехи, которые, казалось, следили за ним пустыми глазницами. Он шёл быстро, но без спешки, наслаждаясь редкой возможностью двигаться так, как привык за два века: не притворяясь подростком, а просто существуя в пространстве, где никто не требовал от него ни улыбок, ни объяснений.

Библиотека Хогвартса встретила его тяжёлой, почти благоговейной тишиной. Огромный зал с высокими, уходящими в полумрак стеллажами был погружён в полумрак — лишь несколько магических ламп парили под потолком, роняя мягкий золотистый свет на длинные деревянные столы. Мадам Пинс, к счастью, уже удалилась в свои покои; на её месте осталась лишь лёгкая, едва уловимая защита — заклинание, которое мягко предупреждало о нарушителях после отбоя, но не поднимало тревогу по пустякам. Грегори прошёл мимо стойки, чуть склонив голову в вежливом кивке невидимой хранительнице, и углубился в лабиринт полок.

Здесь, среди тысяч томов в потрёпанных кожаных переплётах, он наконец позволил себе глубоко вздохнуть. Воздух был пропитан запахом старой бумаги, чернил, пыли и едва заметной, древней магией — той самой, что витала над замком, словно невидимый покров. Двести лет одиночного обучения сделали его осторожным: он никогда не доверял книгам слепо, предпочитая проверять каждое заклинание на собственной шкуре. Но теперь у него была возможность наверстать упущенное системно, без риска, что ошибка убьёт случайного прохожего или привлечёт ненужное внимание.

Он начал с базовых разделов — «Заклинания для начинающих», «Теория магии. Том I–IV», «Трансфигурация: основы и практика». Стопка книг росла быстро. Грегори выбрал стол в дальнем углу, где свет лампы почти не доставал, уселся и раскрыл первый том. Палочка лежала рядом — тёмное дерево приятно холодило пальцы. Он всё ещё не привык к ней полностью, но Дамблдор был прав: с ней магия становилась точнее, управляемее. Словно вместо того, чтобы выплёскивать силу рекой, он учился направлять её тончайшим ручьём.

Страницы шелестели под его пальцами. *Lumos*. *Wingardium Leviosa*. *Alohomora*. Заклинания, которые обычные дети осваивали на первом-втором году обучения, для него были одновременно и новыми, и странно знакомыми. Он уже делал подобное инстинктивно — открывал замки усилием воли, заставлял предметы парить, создавал свет из ничего. Но теперь он понимал почему это работало. Теория, формулы, движение волшебной палочкой — всё это складывалось в единую картину, как мозаика, которую он собирал вслепую почти два столетия.

Время от времени он отрывался от книги и пробовал. Лёгкое движение запястьем — и тяжёлый фолиант поднялся в воздух, описал плавный круг и опустился точно на место. Ни пылинки не слетело. Грегори позволил себе едва заметную улыбку. «Выше ожидаемого», — сказала бы Макгонагалл.

Но были и трудности. Исчезновение живых объектов на трансфигурации далось ему с трудом именно потому, что его сила была слишком грубой, слишком «взрослой» для школьных рамок. Здесь, в тишине библиотеки, он экспериментировал осторожно: заставлял исчезать чернильницы, перья, даже небольшую каменную статуэтку совы, которую нашёл на полке. Каждый раз приходилось напоминать себе: не пережать, не оставить следов. На СОВ в конце года не простят ни трещин, ни инея, ни случайных вспышек неконтролируемой силы.

Глубокой ночью, когда даже привидения, казалось, угомонились, Грегори откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова промелькнули лица: мать, поющая колыбельную Мэгги; отец, пересчитывающий гвозди в лавке; Мэгги у зеркала с тем самым испуганным взглядом. Сколько раз он сидел вот так — в библиотеках Парижа, Вены, Петербурга — пытаясь понять, что с ним произошло? Ища в старых гримуарах, в запрещённых трактатах о тёмных искусствах хоть какое-то объяснение своему бессмертию и пробуждающейся силе.

Здесь, в Хогвартсе, всё было иначе. Не поиски одиночки, а система. Структура. И, возможно, впервые — шанс не просто выживать, а жить.

Он открыл «Историю Хогвартса» и углубился в главы о четырёх основателях, о древних заклинаниях, защищающих замок, о тонкостях факультетской магии. Время летело незаметно. Когда первые серые проблески рассвета начали пробиваться сквозь высокие витражные окна библиотеки, Грегори аккуратно закрыл последнюю книгу, вернул все тома на места, так как мадам Пинс, он был уверен, заметила бы даже малейшее нарушение порядка, и тихо направился к выходу.

Тело не чувствовало усталости — лишь лёгкую, приятную ментальную опустошённость, которую он давно научился ценить. В коридоре, уже на подходе к гриффиндорской башне, его ждала встреча, которой он почти ожидал.

Грегори шагал по коридору, ведущему к гриффиндорской башне, когда первые, ещё робкие лучи рассвета начали окрашивать витражи в бледно-розовые и золотистые тона. Замок просыпался медленно, неохотно: где-то далеко, в подземельях, уже позвякивали котлы домовых эльфов, готовивших завтрак, а по верхним этажам ещё бродила ночная тишина, нарушаемая лишь редким скрипом доспехов или приглушённым храпом портретов. Он чувствовал себя почти невидимкой — два века практики сделали его шаги лёгкими, как у призрака, а мантия сливалась с тенями так, будто была частью самой темноты.

— Мистер Браун.

Голос прозвучал тихо, но с той самой резкой, язвительной интонацией, которую Грегори уже успел узнать. Из ниши в стене, где обычно висел гобелен с изображением рыцаря, убивающего дракона, вышла высокая, худощавая фигура в чёрной мантии. Северус Снейп стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него так, будто только что поймал на месте преступления не просто нарушителя отбоя, а личного врага.

Грегори остановился, не выказывая удивления. Он ожидал чего-то подобного. Опекун поневоле не собирался оставлять свою новую «обязанность» без присмотра, даже если формально это была лишь бумажка в Министерстве.

— Профессор Снейп, — спокойно ответил он, слегка наклонив голову в знак приветствия. — Доброе утро.

Снейп приподнял одну бровь. Его тёмные глаза, казавшиеся почти чёрными в полумраке, скользнули по Грегори — от слегка растрёпанных волос до стопки пергаментов с конспектами, которую тот держал под мышкой.

— Утро? Для большинства учеников Хогвартса утро наступит ещё через добрых два часа. А вы, судя по всему, решили, что ночь — лучшее время для прогулок по библиотеке. Или это у вас в «американской школе» принято бродить по коридорам до рассвета?

Грегори не отвёл взгляда. В голосе Снейпа не было настоящей злости — скорее привычная, въевшаяся в кожу ирония, смешанная с чем-то более глубоким. Подозрением? Любопытством? Или просто усталостью человека, который сам редко спал по ночам.

— Я не нуждаюсь в сне в том объёме, в каком нуждаются обычные люди, — ответил Грегори тихо, но твёрдо. — И поскольку мне нужно наверстать четыре года школьной программы, ночь показалась наиболее разумным временем. Мадам Пинс не жаловалась.

Снейп издал короткий, сухой смешок — звук, больше похожий на треск сухих веток.

— Разумеется, не жаловалась. Вы умеете быть незаметным, когда хотите, мистер Браун. Это качество я могу оценить. Однако позвольте напомнить вам одну простую истину: даже если ваше тело не требует отдыха, ваш... "образ" пятнадцатилетнего гриффиндорца его требует. Как вы планируете объяснять однокурсникам, почему мистер Браун выглядит свежим, как после целого дня в Запретном лесу, в то время как остальные зевают над тарелками с овсянкой?

Грегори молчал секунду, обдумывая слова. Снейп был прав — и это раздражало больше, чем сама насмешка. Двести лет одиночества научили его прятать свою природу от всего мира, но здесь, в замке, полном любопытных глаз и острых языков, маска требовала постоянного ухода.

— Я сделаю вид, — произнёс он наконец, с лёгкой улыбкой, которая не коснулась глаз. — По крайней мере, для остальных.

Снейп шагнул ближе. От него едва уловимо пахло зельями — горьковатыми травами, кипящим котлом и чем-то металлическим, словно кровь или старое серебро. Грегори невольно вспомнил ту ночь в роще — холод, проникающий в кости, и чужие губы у горла. Снейп не был вампиром, но в его присутствии всегда ощущалась какая-то тёмная, сдерживаемая глубина.

— Притворяться придётся всем нам, — сказал профессор тихо, почти шёпотом. — Директор в своей бесконечной мудрости решил, что вы — идеальный страж для Поттера. Я же считаю, что бессмертный маг, едва научившийся держать палочку, — это скорее риск, чем преимущество. Но раз уж мы связаны этой... опекой, извольте хотя бы не создавать мне лишних хлопот. Никаких ночных блужданий, которые могут привлечь внимание Филча, Пивза или, упаси Мерлин, кого-то похуже.

Грегори встретил его взгляд прямо. В нём не было вызова — только спокойная уверенность человека, который пережил гораздо больше, чем мог представить даже такой проницательный зельевар.

— Я понимаю вашу осторожность, профессор. И ценю её. Но я не ребёнок, которого нужно водить за руку. Многие годы я справлялся сам — без книг, без учителей и без опекунов. Здесь я просто... учусь быть частью чего-то большего. Если это создаёт проблемы — скажите прямо. Я найду способ не мешать.

Снейп долго смотрел на него. Тишина между ними стала почти осязаемой, прерываемая лишь далёким карканьем ворона за окном. Наконец профессор слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на неохотное уважение.

— Вы говорите так, будто действительно прожили эти два столетия, — пробормотал он. — И это самое тревожное. Большинство на вашем месте уже сошли бы с ума или превратились в чудовище. А вы сидите ночами в библиотеке и учите *Evanesco*. Забавно.

Грегори чуть улыбнулся.

— Чудовище из меня получилось не самое удачное. Я до сих пор ем нормальную еду и не испытываю желания прятаться в гробу. Что касается безумия, иногда мне кажется, что я просто слишком упрям, чтобы сдаться.

Снейп фыркнул — почти одобрительно.

— Упрямство — это качество, которое в Гриффиндоре ценят. На моем факультете его называют глупостью. Возвращайтесь в башню, мистер Браун. И постарайтесь хотя бы изобразить усталость за завтраком. Я не хочу объяснять Макгонагалл, почему её новый пятикурсник выглядит бодрее, чем она сама после заседания педагогического совета.

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда Грегори негромко окликнул его:

— Профессор.

Снейп остановился, не оборачиваясь.

— Спасибо.

На мгновение плечи Снейпа напряглись, но он лишь коротко кивнул.

— Не благодарите. Это не подарок. Просто необходимость. Идите спать или делайте вид, что спите.

С этими словами он растворился в коридоре — чёрная тень среди теней, бесшумная и неуловимая.

Грегори постоял ещё минуту, глядя ему вслед. Встреча оставила странное послевкусие — не раздражения, а скорее узнавания. Снейп был человеком, который тоже носил маски. И, возможно, тоже слишком долго.

Он тихо вернулся в гриффиндорскую башню, проскользнул в спальню и лёг на кровать, не раздеваясь. Соседи ещё спали глубоким, безмятежным сном. Грегори закрыл глаза, позволяя мыслям течь свободно. День обещал быть долгим — уроки, общение, роль подростка. Но впервые за долгое время он чувствовал, что готов к этому.

Дни в Хогвартсе пролетели с головокружительной скоростью, словно кто-то невидимый перелистывал страницы календаря, не давая Грегори толком перевести дух. Утро начиналось с гула в гостиной, запаха овсянки и бекона в Большом зале, а заканчивалось поздним вечером — либо в спальне за конспектами, либо в библиотеке, где он методично заполнял пробелы в знаниях. Роль пятнадцатилетнего гриффиндорца давалась ему всё легче: улыбка приходила сама собой, шутки с однокурсниками звучали естественно, а лёгкая усталость в глазах после «ночных прогулок», помогала сливаться с толпой.

Уроки на пятом курсе оказались настоящим испытанием — не столько для силы, сколько для контроля. Профессор Макгонагалл на трансфигурации гоняла их безжалостно: Evanesco сменялось более сложными вариациями — исчезновением целых объектов с сохранением формы контейнера, затем Reparo в обратном порядке. Грегори успешно дематериализовал улитку, но небольшая трещина на банке опять всё же появилась. Макгонагалл остановилась у его парты, поджав губы.

— Контроль, мистер Браун. Ваша сила... впечатляет, но СОВ требуют точности, а не мощи. Пять баллов Гриффиндору за прогресс, однако практикуйтесь.

На зельеварении Снейп был предсказуемо язвителен. Они варили умострильное зелье и успокаивающий бальзам. Грегори, чьи руки за два века привыкли к точным движениям, справлялся хорошо, но намеренно допускал мелкие огрехи — чуть переборщил с порошком луны-камня, чтобы зелье едва заметно помутнело.

— Типично для гриффиндорца, — процедил Снейп, проходя мимо. — Больше энтузиазма, чем мозгов. Переделайте, Браун. И не думайте, что известные вам обстоятельства защитят от справедливой оценки.

Грегори встретил его взгляд спокойно и кивнул. В их коротких разговорах после той ночи в коридоре установилось нечто вроде хрупкого перемирия: Снейп не вмешивался, но и не упускал случая напомнить о контроле.

Заклинания с профессором Флитвиком были легче и веселее. Accio, Levioso, Cheering Charm, Silencio. Грегори заставлял книги летать по классу с грацией, которой позавидовали бы многие, но сдерживался, чтобы не выделяться. Джейкоб Фэрли, его сосед по парте, только присвистывал:

— У тебя в Америке тоже всё так летало?

— Просто практика, — улыбался Грегори. — У вас здесь, кстати, учителя лучше.

Защита от тёмных искусств с Квирреллом оставалась самой тревожной. Профессор заикался, краснел и едва держал класс в руках, но Грегори чувствовал под этой маской что-то гнилое. Когда они изучали Incendio он отвечал ровно, но глаза его то и дело возвращались к тюрбану преподавателя. Что-то было не так. Он отметил это для себя и решил поговорить с Дамблдором при случае.

Травология с профессором Спраут была земной и успокаивающей: они ухаживали за ядовитой тентакулой и собирали бубонтюберов. Эндрю Робертс, помешанный на нумерологии, постоянно пытался вычислить «удачный день» для посадки, чем доводил всех до смеха.

История магии с призраком Биннсом превращалась в тихий час для большинства, но Грегори слушал внимательно — войны гоблинов, основание Хогвартса, Международный статут секретности. Многие события он помнил по-своему, как свидетель другой эпохи.

Астрономия по ночам на самой высокой башне давала редкие минуты покоя. Звёзды были теми же, что и два века назад.

Новости о зачислении в команду Гриффиндора в качестве Ловца Гарри Поттера облетели замок молниеносно. Оливер Вуд носился по гостиной как одержимый.

— Самый молодой Ловец за сто лет! — гремел он, хлопая Гарри по плечу. — Мы порвём Слизерин в первой же игре! Браун, ты точно должен прийти поболеть!

Грегори смеялся и обещал. Он наблюдал за Гарри издалека — как просил Дамблдор. Мальчик был обычным: неуклюжим в полётах поначалу, но с невероятной скоростью и упрямством.

Общение с однокурсниками крепло. Перси Уизли продолжал читать ему лекции о правилах и расписаниях, Оливер тащил на импровизированные обсуждения тактики квиддича. Эндрю и Джейкоб стали почти друзьями: вечерами в спальне они спорили о зельях, шутили над профессорами и делились школьными байками. Грегори рассказывал выдуманные истории об Америке, иногда вплетая настоящие воспоминания о путешествиях по Европе девятнадцатого века, маскируя их под «американские».

Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня со Снейпом, Грегори нашёл записку от Дамблдора: короткое приглашение в кабинет. Директор встретил его с неизменной доброжелательной улыбкой и чашкой чая.

— Как вы осваиваетесь, мистер Браун? — спросил он, блестя глазами поверх очков.

— Лучше, чем ожидал, — честно ответил Грегори. — Хотя контроль даётся нелегко. И Квиррелл. С ним что-то не так.

Дамблдор кивнул медленно, не удивляясь.

— Ваши чувства вас не обманывают. Продолжайте наблюдать. И помните: вы здесь не только ради Гарри, но и ради себя. Школа может дать даже бессмертному то, чего он никогда не имел.

Разговор оставил Грегори задумчивым. Дни мелькали: совместные ужины, домашние задания, которые он выполнял с удовольствием, но без блеска. Он получал «Выше ожидаемого» и «Превосходно» ровно настолько, чтобы не выделяться.

Хагрид приглашал его в хижину пару раз — они пили крепкий чай, и великан рассказывал байки о существах. Грегори чувствовал, как одиночество, копившееся веками, медленно тает.

Дни незаметно сложились в недели, и вот уже над Хогвартсом повисла настоящая осень — сырая, золотая, с запахом прелой листвы и дыма от далёких каминов. А потом пришёл Хеллоуин.

Замок преобразился за одну ночь. Домовые эльфы, невидимые, но невероятно трудолюбивые, потрудились на славу: по всем коридорам парили огромные светящиеся тыквы с вырезанными зловещими улыбками, из которых то и дело вылетали стайки летучих мышей. Гобелены ожили ярче обычного — на них рыцари сражались с призрачными драконами, а в Большом зале под зачарованным потолком, где сегодня клубились тяжёлые чёрно-фиолетовые тучи с редкими вспышками молний, висели настоящие паутины с серебряными нитями, переливающимися при каждом движении. Даже лестницы, казалось, двигались веселее, словно и они прониклись праздничным настроением.

Ученики с утра ходили возбуждённые: первокурсники шептались о легендах про привидений, старшекурсники вспоминали прошлые Хеллоуины. В гостиной Гриффиндора близнецы Уизли запустили самодельные фейерверки в форме черепов, которые с хохотом гонялись за младшими, пока Перси не наорал на них, размахивая значком старосты. Оливер Вуд воспользовался моментом, чтобы ещё раз прогнать с Гарри тактику ловли снитча перед предстоящей игрой.

— Сегодня отдыхаем, а завтра — тренировка! — объявил он, хлопая Гарри по спине. — Никаких сладостей на ночь, Поттер!

Гарри только рассмеялся в ответ, и Грегори, наблюдавший за ними из кресла у камина, невольно улыбнулся. Мальчик постепенно осваивался — несмотря на славу, несмотря на шрам. Рон рядом с ним выглядел самым обычным счастливым одиннадцатилетним, который только и мечтал о тыквенном пироге.

Вечером Большой зал предстал во всём великолепии. Четыре длинных стола ломились от праздничных блюд: жареные тыквы, фаршированные утки с яблоками, огромные котлы с тушёным мясом, пироги с мясом и тыквой, леденцы в форме пауков и летучих мышей, которые шевелили крыльями, если их не съесть сразу. Тысячи свечей парили ниже обычного, отбрасывая тёплый, слегка зловещий свет. Потолок показывал настоящее ночное небо — ясное, усыпанное звёздами, с огромной оранжевой луной, плывущей над башнями.

Грегори сидел за гриффиндорским столом между Джейкобом и Эндрю. Рядом шумели Уизли, а Гарри с Роном, сидевшие неподалёку, с энтузиазмом накладывали себе добавки.

— В Америке на Хеллоуин тоже такое устраивают? — спросил Джейкоб, с набитым ртом.

— Похоже, — ответил Грегори, отламывая кусок пирога. — Только вместо привидений — костюмы и тыквы на крыльце. Здесь атмосфернее.

Он говорил правду. За два века он видел множество праздников, но этот — в древнем замке, полном настоящей магии — трогал чем-то особенным. На миг ему вспомнился старый Эшфорд-Бридж: мать с Мэгги, вырезающие фонарь из репы, отец, ворчащий, но всё равно зажигающий свечу. Простые радости, которых ему так не хватало.

Веселье было в самом разгаре. Близнецы Фред и Джордж запустили новую партию фейерверков — на этот раз они превращались в летучих мышей, которые кружили под потолком и таяли серебряным дымом. Зал гудел смехом, разговорами, звоном кубков. Даже слизеринцы за своим столом выглядели чуть менее надменно — Драко Малфой что-то презрительно комментировал, но его компания тоже уплетала сладости.

Грегори краем глаза следил за Гарри. Мальчик выглядел счастливым — впервые за долгое время по-настоящему. Рон рассказывал ему какую-то историю про семейный Хеллоуин с Чарли и его драконами, и Гарри слушал, широко раскрыв глаза.

А потом двери Большого зала с грохотом распахнулись.

В зал вбежал профессор Квиррелл — бледный как полотно, тюрбан съехал набок, мантия была в беспорядке. Он споткнулся о порог, едва не упал и закричал, заикаясь сильнее обычного:

— Т-тролль! В п-подземелье! Т-тролль в подземелье!

На мгновение в зале повисла мёртвая тишина. А затем всё взорвалось криками. Ученики повскакивали с мест, тарелки полетели на пол, кто-то завизжал. Дамблдор мгновенно поднялся, его голос прогремел над залом, усиливаясь магией:

— ТИХООО! Профессора, отведите учеников в гостиные факультетов. Немедленно!

Началась организованная суматоха. Профессор Макгонагалл уже выстраивала гриффиндорцев в колонну, чётко и строго отдавая команды. Перси Уизли суетился, помогая вывести первокурсников. Грегори встал вместе со всеми, но его взгляд был прикован к Гарри и Рону.

Мальчики, вместо того чтобы держаться в общей толпе, быстро переглянулись и, пользуясь всеобщим хаосом, нырнули в боковой проход — тот самый, который вёл к коридорам, ведущим вниз, в подземелья.

Не раздумывая больше ни секунды, Грегори тихо отделился от основной группы гриффиндорцев, воспользовавшись тем, что все смотрели на профессоров. Его шаги были бесшумны, мантия сливалась с тенями. Он последовал за двумя тонкими фигурками, которые уже исчезали за поворотом коридора.

Впереди ждала темнота, запах сырости и что-то тяжёлое, опасное, что витало в воздухе. Грегори сжал палочку в руке и ускорил шаг.

Глава 5. Парящая дубина

Грегори двигался бесшумно, держась в глубокой тени колонн, пока позади затихал организованный хаос эвакуации. Впереди, на границе слышимости, раздавались два торопливых дыхания и приглушённый топот — Гарри и Рон, не сговариваясь, бежали в сторону, противоположную той, куда старосты уводили гриффиндорцев. Никто из профессоров этого не заметил: Макгонагалл была занята построением колонны, Квиррелл полулежал у стены, изображая глубокий обморок, а остальные преподаватели уже рассредоточились по замку в поисках тролля.

Грегори не стал их окликать. Мальчишки, решившие, что они поступают правильно, остановятся только перед лицом прямой опасности. А может быть и перед ней не остановятся. Он просто последовал за ними, ускоряя шаг ровно настолько, чтобы не терять их из виду, но и не обнаруживать себя.

Коридоры нижних этажей встретили его запахом сырости, старого камня и чем-то ещё — резким, звериным, отдалённо напоминающим вонь давно не мытого зверинца. Тролль. Даже не обладая опытом общения с этими существами, Грегори мгновенно понял: запах принадлежит чему-то крупному, опасному и совершенно не заботящемуся о гигиене. Он поморщился: вампирское обоняние, обычно полезное, в такие моменты становилось сущим проклятием.

Впереди, за поворотом, мальчики резко затормозили.

— Смотри! — выдохнул Рон, и в его голосе смешались ужас и изумление. — Это же... тут женский туалет!

— Тсс! — шикнул Гарри.

Грегори прижался спиной к холодному камню ниши, где стояли рыцарские доспехи, и осторожно выглянул. То, что он увидел, заставило его внутренне собраться, как перед серьёзным боем.

В двери женского туалета, пригнув голову, чтобы пролезть в проём, входил тролль. Существо было около четырёх метров ростом — гора серо-зелёной плоти с непропорционально маленькой головой, увенчанной шишковатым лбом, и короткими, толстыми ногами, которые, казалось, с трудом держали эту тушу. В одной руке тролль сжимал здоровенную дубину — грубо отёсанный ствол молодого дерева, с одного конца утяжелённый набалдашником из металла и камней. От него разило так, что Грегори на мгновение пожалел, что у вампиров не бывает насморка.

Тролль, похоже, собирался прямо сейчас крушить кабинки. Но самым страшным было не это. В дверном проёме туалетной кабинки, вжавшись в стену и побледнев до цвета мела, стояла Гермиона Грейнджер — та самая девочка, которая на распределении так долго спорила со Шляпой.

— Грейнджер! — выдохнул Рон.

Времени на раздумья не оставалось. Гарри и Рон, повинуясь единому порыву, бросились вперёд. Гарри схватил с пола отвалившийся от доспехов наплечник и швырнул его прямо в затылок тролля. Металл глухо стукнул о каменную шкуру. Тролль замер, медленно развернулся и уставился на обидчиков тупыми, налитыми злобой глазками. Дубина качнулась в его лапе.

— Эй! Ты! — заорал Рон, размахивая руками. — Да, ты, урод! Иди сюда!

Тролль, явно не привыкший к тому, чтобы на него кричали одиннадцатилетние мальчишки, издал низкий утробный рык, от которого у Грегори заныли зубы, и шагнул к ним, занося дубину.

Грегори оценивал ситуацию молниеносно. Открыто вмешиваться нельзя: во-первых, это мгновенно разрушит его легенду обычного пятикурсника, едва справляющегося с Исчезновением на трансфигурации. Во-вторых, он понятия не имел, как магическое сообщество отреагирует на вампира, использующего беспалочковую магию в школьном коридоре.

Но и стоять в стороне, наблюдая, как трёх детей сейчас превратят в фарш, он не собирался.

Решение пришло мгновенно. Он вскинул руку, в которой не было палочки, и сосредоточился.

Тролль уже крушил кабинки и Гарри совершил отчаянный рывок и в прыжке ухватился за руку тролля, пытаясь помешать ему. Тролль взревел, дёрнулся — и Гарри, сам не понимая как, оказался у него на плечах, вцепившись в грязную шкуру. Рон, увидев это, выхватил волшебную палочку и выкрикнул первое заклинание, которое пришло ему в голову:

— Wingardium Leviosa!

Перо бы взлетело. Перо. Но не дубина весом в полсотни килограммов и не тролль. Однако в том и заключался план Грегори — план, о котором Рон не знал и никогда не узнает. В то самое мгновение, когда рыжий мальчишка взмахнул палочкой, Грегори направил собственную силу в тот же поток заклинания, беззвучно, без палочки, одним лишь напряжением воли, отточенным десятилетиями практики. Его магия подхватила заклинание Рона, как океанская волна подхватывает хрупкую лодку — незаметно для гребца, но сокрушительно для цели.

Дубина в лапе тролля дрогнула. Затем, к полному изумлению всех троих детей, выскользнула из толстых пальцев и поплыла вверх. Тролль задрал голову, хлопая глазами, Гарри вцепился ещё крепче, а Рон, сам не веря в происходящее, продолжал держать заклинание, не понимая, откуда у него взялись силы. Грегори стоял в тени ниши, стиснув зубы, и удерживал дубину в воздухе, плавно отводя её в сторону.

Дубина описала широкую дугу и с чудовищным хрустом обрушилась на голову своего же хозяина. Тролль издал удивлённый всхлип, покачнулся и рухнул лицом вперёд, сотрясая каменный пол так, что с ближайшего портрета свалилась рама. Гарри успел спрыгнуть в последний момент и теперь сидел на полу, тяжело дыша и глядя на поверженную тушу с выражением крайнего недоумения.

На несколько секунд в коридоре воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием детей.

— Это... ты его... — выдохнула Гермиона, выбираясь из туалета. Она смотрела на Рона с таким благоговением, будто перед ней стоял не рыжий первокурсник, а по меньшей мере Мерлин.

— Я... ну... — Рон растерянно уставился на свою палочку, потом на тролля, потом снова на палочку. Вид у него был такой, словно он только что случайно выиграл в лотерею и не знает, радоваться или пугаться. — Wingardium Leviosa, — повторил он почти шёпотом. — Просто поднял дубину и... уронил. На него.

— Ты спас мне жизнь, — сказала Гермиона совершенно серьёзно. — Оба. Вы оба.

Гарри поднялся на ноги, отряхивая мантию. Его взгляд скользнул по коридору — на мгновение задержался на тёмной нише, где прятался Грегори. Но вампир уже отступил глубже в тень, и мальчик увидел лишь неподвижные доспехи.

В этот момент коридор наполнился звуками: топот множества ног, крики, лязг. Из-за поворота выбежала профессор Макгонагалл с палочкой наизготовку, за ней — Снейп в развевающейся чёрной мантии и, наконец, запыхавшийся Квиррелл, который при виде поверженного тролля издал тонкий испуганный всхлип и опустился на ближайший выступ стены, схватившись за сердце.

Макгонагалл замерла на месте, переводя взгляд с тролля на троих первокурсников и обратно. Её лицо, обычно строгое и сдержанное, сейчас выражало чувства, которые Грегори не сразу смог расшифровать: ужас пополам с яростью и что-то ещё — возможно, нежелание верить в увиденное.

— Вы! — наконец выговорила она, и в этом коротком слове поместился весь её педагогический гнев. — Что вы себе позволяете? Вы могли погибнуть! Мистер Поттер! Мистер Уизли! Мисс Грейнджер! Объясните немедленно, что здесь произошло!

Гермиона, к удивлению Грегори, шагнула вперёд раньше мальчиков. Она стояла перед деканом, выпрямившись, как натянутая струна, и вид у неё был до странности виноватый — будто она репетировала эту речь заранее, хотя никакой возможности для репетиции у неё не было.

— Профессор Макгонагалл, — заговорила она, и голос её дрожал, но не от страха, а от того напряжения, с которым она подбирала слова, — это я во всём виновата. Я была в туалете, когда начался праздник, и ничего не знала про тролля. Я сидела там и... ну, в общем, я была расстроена. А Гарри и Рон пришли за мной, чтобы предупредить. И когда появился тролль, они защищались. Рон использовал заклинание, и дубина упала на тролля.

Грегори, всё ещё скрытый в тени ниши, мысленно поставил девочке высший балл. Она только что искусно выгородила друзей, приняв огонь на себя — и при этом ни единым словом не упомянула ни его присутствия, ни странного поведения дубины, которая по всем законам магии не должна была так легко поддаться первокурснику. Либо она действительно ничего не заметила, либо у неё хватило ума не задавать лишних вопросов.

Снейп, стоявший чуть поодаль, медленно обвёл взглядом коридор. Его тёмные глаза на мгновение задержались на нише, где прятался Грегори, и вампир готов был поклясться: профессор знает. Понимает — или, по крайней мере, догадывается. Но Снейп не произнёс ни слова, лишь едва заметно, на долю секунды, прищурился, прежде чем перевести взгляд на тролля.

— Какая... трогательная история, — процедил он, и в его голосе звякнул металл. — Однако остаётся вопрос: как тролль вообще оказался в замке? И почему именно в этом коридоре?

— Это я как раз и намерена выяснить, — отрезала Макгонагалл. — А вы трое — немедленно в гриффиндорскую башню. Завтра поговорим о том, какие правила вы нарушили и — что более важно — почему вы решили, что одиннадцатилетние волшебники способны справиться с горным троллем. Минус пять баллов с каждого. И двадцать баллов Гриффиндору за проявленную отвагу. Идите.

Когда дети, всё ещё взволнованные, но уже чувствуя, что самое страшное позади, исчезли за поворотом, Грегори бесшумно отделился от стены и, обойдя коридор дальней дорогой, направился к гриффиндорской башне.

Остаток вечера он провёл в гостиной, сидя в глубоком кресле у камина и делая вид, что читает «Историю магии». На самом деле он наблюдал. Гарри, Рон и Гермиона сидели в углу, сдвинув головы, и тихо переговаривались. Гермиона что-то горячо доказывала мальчикам, Рон то и дело оглядывал свою палочку с таким видом, будто ожидал от неё каких-то сюрпризов, а Гарри молча слушал. Несколько раз его взгляд скользнул по старшекурсникам, и Грегори всякий раз опускал глаза в книгу. Что-то в лице мальчика подсказывало: он чувствует недосказанность. Но вслух ничего не сказал.

На следующее утро, когда Грегори спустился в Большой зал на завтрак, его перехватил Перси Уизли, уже успевший облачиться в мантию старосты и нацепить значок.

— Браун! — окликнул он, подходя быстрым шагом. — Директор Дамблдор просил зайти к нему в кабинет сегодня после уроков. Сказал, это срочно.

— Спасибо, Перси, — кивнул Грегори, не выдав удивления.

Перси на мгновение замялся, оглянулся по сторонам, проверяя, не слышит ли кто, и тихо добавил:

— Послушай, я знаю, что вчера случилось с Роном и Гарри. Ты был где-то... поблизости? Просто я разговаривал с близнецами, и они сказали, что не видели тех среди тех, кто поднимался в башню. А потом ты вдруг оказался в гостиной.

— Я немного заблудился, — невозмутимо ответил Грегори, глядя старосте прямо в глаза. — Лестницы в Хеллоуин особенно подвижны, ты же сам меня предупреждал.

Перси кивнул, кажется, удовлетворённый ответом, и удалился. Грегори проводил его взглядом и подумал, что близнецы Уизли — вот кто наблюдает за замком куда пристальнее, чем можно было бы ожидать от двух шутников.

Уроки в тот день тянулись медленно — не потому, что были скучными, а потому, что мысли Грегори то и дело возвращались к предстоящему разговору с Дамблдором. Вчерашний инцидент ясно показал: его роль в замке не сводится к простому наблюдению. Если тролль мог попасть в школу, значит, защита Хогвартса не так непроницаема, как думают все вокруг. А если это так, то его присутствие здесь — не случайность и не прихоть старого чудаковатого директора.

На трансфигурации Макгонагалл, против обыкновения, была рассеянна: дважды поправляла очки, не заметила, как Эндрю Робертс вместо улитки случайно заставил исчезнуть кусок пергамента. На зельеварении Снейп был особенно ядовит, снимая баллы с каждого второго, но на Грегори даже не взглянул, что было красноречивее любой колкости. Квиррелл на защите от тёмных искусств дёргался и заикался сильнее обычного, а его тюрбан, казалось, сидел ещё кривее, чем всегда, открывая край бледной, влажной от пота кожи на виске. Грегори чувствовал — именно чувствовал, нутром, — что этот человек не просто напуган. Он носитель чего-то, что скрыто под слоем робости, как гниль под свежей краской. И запах... запах от него исходил странный: не троллья вонь и не обычный человеческий пот, а что-то пряное, тёмное, отдалённо похожее на ту гниль, которую Грегори когда-то чуял в заброшенных склепах на континенте.

После последнего урока Грегори не стал возвращаться в гостиную. Он сразу направился к кабинету директора.

Горгулья отпрыгнула в сторону без пароля, пропуская его на винтовую лестницу. В кабинете, освещённом мягким светом угасающего дня, Дамблдор сидел за столом в своей неизменной фиолетовой мантии, расшитой серебряными звёздами, и задумчиво разглядывал одну из многочисленных серебряных безделушек, попыхивающих дымом. Феникс Фоукс на жёрдочке у окна дремал, спрятав голову под крыло. Портреты старых директоров тоже спали, лишь некоторые тихо посапывали, будто старые коты у камина.

— А, мистер Браун, — произнёс Дамблдор, поднимая взгляд. В его голубых глазах за очками-половинками плясали знакомые искорки, но сегодня они казались чуть более серьёзными, чуть менее весёлыми. — Проходите, садитесь. Полагаю, вы догадываетесь, о чём пойдёт речь.

Грегори опустился в кресло напротив и спокойно встретил взгляд директора.

— О тролле, — сказал он. — И о том, что вы наконец расскажете мне правду.

Дамблдор негромко рассмеялся — звук был похож на звон далёкого колокольчика.

— Правду? О, это опасное слово. Правда — как многослойный пирог: у каждого слоя свой вкус, и не всякому желудку он по силам. Но вы правы — я обещал вам объяснения, и вы их заслужили. Особенно после вчерашнего.

Он сложил пальцы домиком, и его лицо на мгновение стало серьёзным, почти печальным.

— Скажите, Грегори — можно я буду называть вас так? — что вы сами думаете о произошедшем?

— Тролль не мог попасть в замок случайно, — ответил Грегори, не колеблясь. — Хагрид говорил мне, что Запретный лес полон тварей, но до замка они не доходят — защита Хогвартса слишком сильна. Значит, кто-то пропустил тролля намеренно. Кто-то внутри. И этот кто-то, скорее всего, сделал это, чтобы отвлечь внимание.

— От чего? — мягко спросил Дамблдор, и по его тону Грегори понял: директор не проверяет его. Он просто хочет услышать, как далеко простираются его догадки.

— Понятия не имею, — честно сказал Грегори. — Но я знаю, что в этом замке есть что-то важное. Что-то, что вы охраняете. Хагрид проболтался, сам того не желая, когда говорил про «особые поручения» в начале года. А вчера, когда первокурсники чуть не погибли, я увидел на вашем лице не просто тревогу. Я увидел расчёт. Вы проверяли защиту? Или проверяли кого-то?

Дамблдор долго молчал, и тишина в кабинете была такой глубокой, что Грегори слышал, как потрескивают угли в камине и как тихо дышит во сне Фоукс.

— Вы задаёте правильные вопросы, — произнёс он наконец. — И пришло время дать вам правильные ответы. Не все, — добавил он с лёгкой улыбкой, — но те, которые касаются вас.

Он поднялся из-за стола и подошёл к одному из стеллажей, где за стеклом тускло поблёскивали старинные амулеты и свитки. Некоторое время он стоял спиной к Грегори, и вампиру показалось, что директор собирается с мыслями — или решает, с чего начать.

— Когда-то, очень давно, я был молод и верил в простое устройство мира, — заговорил Дамблдор негромко, не оборачиваясь. — Я считал, что есть свет и есть тьма, и что выбор между ними очевиден и однозначен. Жизнь — точнее, мои собственные ошибки — научила меня, что это не так. Мир устроен сложнее. Свет и тьма переплетены так тесно, что иногда их не различить, а иногда — то, что кажется тьмой, на самом деле защищает свет. Я давно перестал делить людей на «хороших» и «плохих». Я делю их на тех, кто способен защитить других, и тех, кто предпочитает защищать только себя. Это не делает меня ни тёмным, ни светлым. Это делает меня тем, кто я есть: стариком, который пытается не повторять старых ошибок.

Он повернулся и посмотрел на Грегори с той пронзительной ясностью, которая, казалось, видела собеседника насквозь.

— Вы спрашивали, зачем вы здесь. Зачем я принял вас в школу, дал вам легенду, опекуна, палочку, место за столом Гриффиндора. Ответ прост, хотя и не так прост, как хотелось бы. Я привёл вас сюда, Грегори, не только ради защиты Гарри Поттера.

— А ради чего ещё? — спокойно спросил Грегори, хотя внутри у него всё напряглось в ожидании.

— В этом замке спрятан некий предмет, — произнёс Дамблдор, и его голос упал почти до шёпота. — Я не скажу вам, что это за предмет и где именно он находится. Достаточно знать, что существуют силы — очень тёмные и очень могущественные, — которые хотели бы завладеть им. Эти силы, возможно, уже проникли в Хогвартс. Возможно — я не утверждаю, но допускаю, — в лице кого-то, кому мы все доверяем.

— Квиррелл, — сказал Грегори без колебаний.

Дамблдор не подтвердил, но и не опроверг. Он лишь едва заметно кивнул — движение настолько лёгкое, что его можно было принять за игру теней от камина.

— Вы нужны мне здесь, потому что вы — не из моего мира, — продолжил он. — Вы не связаны клятвами с Министерством, не вписаны в сложный узор магических обязательств, которые связывают руки мне и многим другим. Вы — независимая переменная, фактор, который невозможно предсказать, потому что вас не было в расчётах тех, кто противостоит мне. И, кроме того, вы обладаете силой и опытом, которых нет ни у одного ученика этой школы.

— И что именно вы хотите, чтобы я делал? — спросил Грегори.

— Продолжайте делать то же, что и сейчас, — ответил Дамблдор. — Наблюдайте. Защищайте тех, кто окажется рядом, если им будет угрожать опасность. И если вы заметите нечто такое, что покажется вам подозрительным — нечто, выходящее за рамки обычных школьных шалостей, — сообщайте мне. Или профессору Снейпу. Ему, кстати, — добавил он с мимолётной улыбкой, — я доверяю больше, чем многим министрам, с которыми мне доводилось работать.

— Вы понимаете, что я могу отказаться? — тихо спросил Грегори. — Что я могу просто уйти? Я прожил два века, не вмешиваясь в дела волшебников. Могу прожить ещё два.

— Можете, — согласился Дамблдор. — Но не уйдёте.

— Почему?

— Потому что вчера, рискуя раскрытием, вы спасли троих детей, которых едва знаете. И потому, что вы, Грегори Браун, всё ещё помните, каково это — быть человеком. Даже если им больше не являетесь.

В кабинете снова стало тихо. Грегори смотрел в голубые глаза старого директора и чувствовал, что старый волшебник многое скрывает. Дамблдор не был ни святым, ни кукловодом. Он был человеком, который играл в опасную игру и искал союзников там, где мог их найти.

— Хорошо, — произнёс Грегори наконец. — Я остаюсь. И я буду наблюдать. Но у меня есть одно условие.

— Какое же?

— Если однажды я пойму, что ваша игра угрожает этим детям не меньше, чем тот тёмный волшебник, о котором вы говорите, — я перестану быть вашим союзником.

Дамблдор посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и впервые за весь разговор его лицо стало совершенно серьёзным, без тени привычной лукавинки.

— Если этот день настанет, — произнёс он тихо, — я сам скажу вам об этом. И вы будете вправе поступить так, как сочтёте нужным.

Он протянул руку. Грегори, поколебавшись мгновение, пожал её.

— А теперь, — сказал Дамблдор уже совсем другим тоном, возвращаясь к своей обычной доброжелательной манере, — полагаю, вам стоит отдохнуть. Через несколько дней первая игра сезона по квиддичу, очень увлекательное и интересное зрелище.

Девятого ноября Грегори проснулся от грохота. Буквально.

Оливер Вуд, который обычно вылезал из кровати с ворчанием и закрытыми глазами, сегодня вскочил в семь утра, опрокинув стул и едва не снеся балдахин собственной кровати.

— День игры! — проорал он так, что портреты на стенах возмущённо забормотали. — Все встаём! Быстро завтракать! Легко, никакой тяжёлой пищи, Поттер! Овсянка, тосты, чай! Я проверю!

Перси Уизли, который уже сидел на кровати и завязывал галстук, страдальчески закатил глаза:

— Оливер, во-первых Поттера здесь нет, а во-вторых до игры ещё четыре часа. Дай людям поспать.

— Спать?! — Вуд посмотрел на него так, будто Перси предложил сдать Слизерину все тактические схемы. — Спать в день матча? Это же Гриффиндор — Слизерин! Первая игра Поттера! Ты вообще понимаешь, что поставлено на карту?!

— Понимаю, — сухо ответил Перси. — И именно поэтому я хочу позавтракать без того, чтобы ты уронил в мою овсянку метлу.

Грегори, который на самом деле не спал вовсе, потянулся на кровати и с искренним любопытством наблюдал за утренней суетой. Эндрю Робертс уже сидел в углу с пергаментом, пытаясь вычислить нумерологическую вероятность победы Гриффиндора. Джейкоб Фэрли натягивал шарф с ало-золотыми полосами и что-то напевал себе под нос — кажется, боевой гимн факультета, но мелодия звучала подозрительно похоже на застольную песню, которую Грегори слышал на пиру.

Когда они спустились в Большой зал, там уже царила та особенная, напряжённо-праздничная атмосфера, которая бывает только в день важного квиддичного матча. Воздух гудел от разговоров, смеха и предвкушения. Десятки сов, влетевших с утренней почтой, лавировали между тарелками, роняя письма и свёртки. За гриффиндорским столом было особенно шумно: близнецы Уизли запускали крошечных бумажных снитчей, которые порхали над тарелками и таяли с лёгким хлопком, девушки-старшекурсницы обсуждали, не нанести ли на лица аквагрим в виде львиных морд, а староста Кэти Белл пыталась убедить всех, что амулеты на удачу лучше оставить в спальне — «На матче они отвлекают!».

Гарри сидел в середине стола, бледный, но решительный, и почти не притрагивался к еде. Рон, сидевший рядом, накладывал ему тосты и приговаривал что-то ободряющее. Гермиона, уткнувшись в книгу «Квиддич сквозь века», время от времени зачитывала вслух интересные факты:

— «Снитч был изобретён в 1269 году Боуменом Райтом из Годриковой Впадины», — объявила она, подняв палец. — А вы знали, что первые снитчи были живыми птицами — золотыми сниджетами? Их почти истребили из-за квиддича!

— Гермиона, — простонал Рон, — Гарри сейчас волнуется о том, как не упасть с метлы, а не о том, кого истребили семьсот лет назад.

Но Гарри слабо улыбнулся, и Грегори, проходивший мимо с тарелкой, заметил эту улыбку. Мальчик нервничал, но не был парализован страхом. Хороший знак.

Грегори сел неподалёку, слушая обрывки разговоров. Оливер Вуд в сотый раз инструктировал команду, размахивая руками так, что едва не опрокинул кувшин с тыквенным соком. Близнецы Уизли в лицах изображали, как именно будут забивать голы в ворота Слизерина. Кэти Белл спорила с Анджелиной Джонсон о том, с какого угла лучше заходить на бладжер. И только Гарри сидел тихо, глядя в тарелку и, кажется, думая о чём-то своём.

Грегори подсел к нему. Сделал это как бы невзначай, потянувшись за кувшином с соком.

— Как настрой? — спросил он негромко.

Гарри вздрогнул, будто его вырвали из глубоких мыслей.

— Нормально, — ответил он быстро. Затем, поколебавшись, добавил: — То есть... Вуд говорит, я хорошо летаю. Но одно дело — тренировка, а другое — когда весь факультет смотрит.

— Это верно, — согласился Грегори. — Но знаешь, что я заметил? Ты летаешь не для трибун. Ты летаешь для себя. Когда ты на метле, ты перестаёшь быть мальчиком со шрамом. Ты становишься просто тем, кто делает то, что любит. А у того, кто делает то, что любит, редко что-то идёт не так.

Гарри посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и на его лице медленно проступило что-то похожее на благодарность.

— Вы... ты странный, Браун, — сказал он наконец. — В хорошем смысле. Все остальные либо твердят про тактику, либо про шрам, либо про то, как важно победить. А ты говоришь так, будто знаешь что-то такое, чего не знают другие.

— Просто я старше, — ответил Грегори с лёгкой улыбкой.

— Да, на четыре года, — заметил Гарри.

— На целую жизнь, — добавил Грегори так тихо, что мальчик, возможно, не расслышал.

Около одиннадцати утра трибуны квиддичного стадиона были забиты до отказа. Огромное поле, окружённое высокими башнями с флагами факультетов, раскинулось под ясным, холодным ноябрьским небом. Ветра почти не было — редкая удача для горной Шотландии в это время года, — и солнце, хоть и стояло невысоко, заливало поле бледным золотом.

Грегори занял место на гриффиндорской трибуне между Эндрю и Джейкобом. В руках у него был флаг с изображением льва, который он приобрёл у болтливой третьекурсницы, торговавшей факультетской атрибутикой. Джейкоб держал плакат «ВПЕРЁД, ПОТТЕР!», который они вместе соорудили накануне вечером из старой простыни и самодельной краски. Надпись вышла слегка кривоватой, но яркой и заметной.

— Смотри, вон там, на слизеринской трибуне, — ткнул пальцем Эндрю, поправляя очки. — Малфой со своими. Интересно, они хоть раз в жизни болеют за кого-то, кроме себя?

Грегори проследил за его взглядом. Драко Малфой стоял в окружении Крэбба и Гойла и что-то громко вещал, размахивая зелёным флагом. До гриффиндорской трибуны долетали обрывки фраз: «...лучшие мётлы...», «...посмотрим, как Поттер запоёт...». Грегори отвернулся.

На поле, под оглушительный свист мадам Трюк, вылетели команды. Гриффиндор в ало-золотых мантиях и Слизерин в зелёно-серебряных. Грегори нашёл глазами Гарри — маленькую фигурку на «Нимбусе-2000».

Матч начался.

С первых же минут стало ясно: игра будет жёсткой. Слизеринцы, под командованием Маркуса Флинта — здоровенного пятикурсника с квадратной челюстью, — играли грязно, но эффективно. Бладжеры то и дело свистели в опасной близости от гриффиндорских игроков, а загонщики Слизерина явно целились в Гарри, пытаясь сбить его с ритма. Анджелина Джонсон забила первый гол — трибуны взревели, — но уже через пять минут Флинт сравнял счёт, прорвавшись сквозь защиту Вуда.

Грегори следил за Гарри. Мальчик держался высоко над полем, описывая плавные круги, и его глаза методично обшаривали воздух в поисках золотого проблеска. Движения его были легки и точны — настоящий прирождённый Ловец.

А потом что-то пошло не так.

Грегори заметил это первым. Какое-то шестое чувство — то самое, что предупреждало его о засадах на тёмных дорогах и о ножах, занесённых за спиной, — забило тревогу. Метла Гарри, только что послушная и устойчивая, вдруг дёрнулась. Сначала едва заметно, потом сильнее. Гарри наклонился, пытаясь выровнять её, но метла будто взбесилась: она запрокидывалась, вращалась, пыталась сбросить седока, как норовистый конь.

Трибуны ахнули. Кто-то вскрикнул, кто-то вскочил на ноги.

— Что с ним? — закричал Джейкоб, вцепившись в перила.

Грегори впился взглядом в Гарри, потом перевёл его на трибуны. Надо было найти источник. Магия, воздействующая на заколдованный предмет на таком расстоянии, требовала прямой видимости и полной концентрации. Кто-то на стадионе сейчас сидел неподвижно, не отрывая глаз от Поттера, и шептал заклинание — или держал его в уме, как умел делать и сам Грегори.

Он обшарил взглядом профессорскую ложу. Снейп — бледный, сосредоточенный, беззвучно шевелящий губами. Контрзаклятие. Грегори понял это мгновенно: Снейп не насылал проклятие, он его снимал. Или пытался снять. Его поза была напряжена до предела, пальцы вцепились в подлокотники, а взгляд был прикован к Гарри.

Но если Снейп накладывает контрзаклятие, то кто...

Грегори перевёл взгляд на дальнюю часть профессорской ложи. Квиррелл. Он сидел, подавшись вперёд, и его губы тоже двигались. Лицо было напряжено, глаза — широко раскрыты и неестественно ярки. И в этот момент Грегори понял. Не просто догадался — понял. Тюрбан, странный запах, постоянная нервозность, обморок при появлении тролля... Квиррелл был не просто трусом. Он был носителем. И то, что он носил на затылке под этим фиолетовым тюрбаном, сейчас пыталось убить Гарри Поттера.

Грегори медленно, не делая резких движений, опустил руку в карман мантии и сжал палочку. Вмешиваться? Нет — слишком много глаз. Но он мог усилить контрзаклятие Снейпа, подпитать его своей силой, как в случае с заклинанием Рона. Тихо, незаметно, без слов.

Он сосредоточился. Его магия потекла тонким, почти невидимым ручейком, смешиваясь с чарами зельевара. Он не знал точной формулы контрзаклятия, но ему и не требовалось: он просто добавлял силу, как добавляют масло в угасающую лампу.

На поле метла Гарри дёрнулась в последний раз — и замерла. Гарри, чудом удержавшийся на ней, выпрямился и начал медленно выравнивать полёт. Трибуны выдохнули с облегчением — многие, вероятно, решили, что «Нимбус» просто попал в воздушную яму.

А потом Гарри внезапно спикировал вниз. Резко, стремительно, как камень, пущенный из пращи. Грегори на мгновение показалось, что мальчик снова теряет контроль, но нет — это был осознанный манёвр. Гарри преследовал снитч. Маленький золотой шарик мелькнул у самой земли, и Поттер, не снижая скорости, понёсся за ним.

— Давай, Поттер! — заорали трибуны.

— Лови его!

— ДАВАЙ!!!

Гарри почти стелился по траве. Снитч вильнул в сторону, взмыл вверх, снова ушёл вниз. Потом Гарри сделал нечто такое, что заставило даже мадам Трюк присвистнуть в свой судейский свисток: он резко затормозил обеими ногами, оттолкнулся от земли, как от трамплина, и, выбросив руку вперёд, поймал снитч в сантиметре от земли. Чисто. Безупречно. Победа.

Трибуны взорвались. Ало-золотые флаги взметнулись к небу, гриффиндорцы повскакивали с мест, обнимаясь, крича и размахивая шарфами. Джейкоб орал Грегори прямо в ухо, и тот, оглушённый этим рёвом, невольно рассмеялся. Эндрю, прыгал на месте, размахивая очками над головой.

На поле Гарри, ещё не веря своему счастью, поднял над головой сжатый кулак с зажатым в нём снитчем. Команда Гриффиндора окружила его, хлопая по плечам, а Оливер Вуд, забыв про достоинство капитана, ревел от восторга. Близнецы подхватили Гарри на плечи, и он вознёсся над полем, сияя, как начищенный галеон.

Грегори смотрел на всё это с чувством, которое сам не сразу смог определить. Оно было похоже на то, что он испытывал когда-то, глядя на Мэгги, когда та впервые самостоятельно испекла хлеб и принесла ему краюшку, гордясь до невозможности. Что-то тёплое и щемящее.

Но потом он снова посмотрел на профессорскую ложу. Снейп уже покинул своё место, и его чёрная мантия мелькала где-то в проходе. Квиррелл тоже исчез. Дамблдор сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в сторону поля — но его взгляд был странно далёким, будто он видел нечто за пределами стадиона.

Вечером в гриффиндорской башне праздновали. Кто-то притащил из Хогсмида сливочное пиво, близнецы Уизли запустили самый масштабный фейерверк за всю историю гостиной, и даже Перси Уизли, забыв про правила, разрешил празднику длиться на час дольше обычного. Гарри сидел в центре всеобщего внимания, усталый и счастливый, и Грегори, глядя на него из своего кресла у камина, думал о том, что Дамблдор был прав.

Он не уйдёт. Потому что эти дети, этот замок, этот странный, незнакомый мир стали ему почему-то ближе, чем он готов был признать. И если кто-то угрожал им — тёмный волшебник, тайный враг или само воплощение тьмы, — Грегори Браун, бессмертный вампир и волшебник, намеревался встретить эту угрозу лицом к лицу.

Он подбросил в камин полено и долго смотрел на огонь, пока гостиная постепенно пустела, а за окнами башни ноябрьская ночь окутывала Хогвартс тишиной и звёздами.

Глава 6. Ловушка для двоих

Спустя несколько дней после матча пришел первый настоящий холод, который пробирался сквозь каменные стены замка, несмотря на все согревающие чары. Ученики кутались в шарфы даже в коридорах, а на переменах жались к большим каминам, которые домовые эльфы теперь топили с удвоенным усердием. С неба то и дело сыпала мелкая, колючая крупа — ещё не снег, но уже и не дождь.

Гриффиндорская башня жила своей обычной шумной жизнью. Победа над Слизерином обсуждалась с таким жаром, будто матч состоялся вчера утром. Оливер Вуд развернул в гостиной целый тактический штаб: на большом пергаменте, приколотом к доске объявлений, он расчертил схемы следующей игры — Гриффиндор против Пуффендуя, которая должна была состояться в феврале, — и теперь каждый вечер собирал команду, размахивая указкой и цитируя выдержки из «Квиддичных тактик: от обороны до атаки». Близнецы Уизли, разумеется, предлагали собственные «гениальные» манёвры — включая тройной финт Вронского с разворотом через башню (исполнение которого, по их собственным подсчётам, гарантированно заканчивалось бы госпитализацией всех участников), — и Оливер, краснея от возмущения, записывал их предложения в отдельный список, озаглавленный «Категорически запрещено».

— Тройной финт Вронского — это миф! — кипятился он, потрясая пергаментом. — Никто, никогда, ни на одном чемпионате мира его не исполнял, потому что это физически невозможно!

— Именно поэтому мы и должны попробовать, — невозмутимо отвечал Фред. — Элемент неожиданности.

— Пуффендуйцы будут ждать от нас чего-то обычного, — подхватывал Джордж. — А мы — бац! — и тройной финт!

Оливер застонал и уронил голову на руки. Грегори, наблюдавший эту сцену из своего кресла у камина, невольно улыбнулся. Ему нравились эти вечера — шумные, бестолковые, полные молодого задора. Они напоминали ему о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Но сам он в суете участвовал мало. Не потому, что сторонился компании — наоборот, Джейкоб и Эндрю стали ему почти друзьями, и он искренне наслаждался их обществом, — а потому, что его собственный ритм жизни был иным. За годы жизни он привык к тишине и уединению так же, как другие привыкают к шуму и толпе, и теперь, впервые за долгое время оказавшись в гуще событий, нуждался в передышках.

Библиотека стала его убежищем.

Это было особое место — Грегори понял это ещё в первую свою ночную вылазку. Огромный зал с высокими, уходящими в полумрак стеллажами, тихий шелест страниц, золотистый свет магических ламп, плавающих под потолком, — всё это складывалось в ощущение покоя, которое он редко испытывал где-либо ещё. Воздух здесь был плотным от запаха старых книг, чернил и лёгкой, едва уловимой ноты магии, въевшейся в пергамент за столетия.

Мадам Пинс поначалу косилась на него с подозрением — как на любого ученика, осмелившегося задержаться дольше положенного. Но Грегори обращался с книгами так, будто каждая из них была музейным экспонатом: ни разу не загнул уголок страницы, ни разу не положил раскрытый том переплётом вверх, ни разу не оставил книгу на столе, уходя. Мадам Пинс заметила это. Примерно через неделю после Хеллоуина она перестала делать ему замечания, потом — перестала заглядывать в его дальний угол, а потом и вовсе, кажется, заключила с ним молчаливый договор: он может сидеть допоздна, если не шумит и не портит книги. Грегори этот договор более чем устраивал.

Ночи в библиотеке стали его личным временем. Днём он был пятикурсником, который изо всех сил старается не выделяться: получает «Выше ожидаемого» там, где мог бы получить «Превосходно», нарочно ошибается в мелочах, поддерживает разговоры о квиддиче, домашних заданиях и школьных сплетнях. Ночами же он становился собой — тем, кем был на самом деле: существом, прожившим два столетия и наконец дорвавшимся до систематического знания.

Он читал запоем. «Продвинутая трансфигурация: обращение элементов» — книга, от которой у большинства пятикурсников сводило бы скулы, — была проглочена за две ночи. Сложные диаграммы превращения свинца в золото (теоретические, разумеется, — до практики дело не доходило) напоминали ему алхимические трактаты, которые он когда-то изучал в библиотеке парижского аббатства в середине девятнадцатого века. «Защитные чары для жилища» открыли ему глаза на то, как именно защищён Хогвартс, — многослойная система заклинаний, некоторым из которых было не меньше тысячи лет, — и он провёл увлекательнейший час, мысленно картируя магические потоки, окутывающие замок. «Теория магических потоков и узлов» далась тяжелее, но он упрямо продирался сквозь дебри формул, понимая, что именно здесь кроется объяснение тому, как его собственная, беспалочковая магия взаимодействует с направленной магией.

Однажды, глубокой ночью, когда даже привидения угомонились, он набрёл на книгу, которая заставила его забыть о времени. Она называлась «Великие тайны алхимического искусства» и была написана каким-то Фламелем — имя, которое Грегори прежде не встречал. Книга была старой, в потёртом переплёте с выцветшим золотым тиснением, и пахла так, как пахнут книги, пролежавшие нетронутыми лет пятьдесят, — пылью, временем и чем-то сладковатым, похожим на засушенные травы. Он открыл её и начал читать.

Глава, озаглавленная «Философский камень и его свойства», приковала его внимание сразу и безраздельно. Речь шла об артефакте — алхимическом шедевре, способном обращать любой металл в золото и производить Эликсир жизни. Напиток, продлевающий жизнь до бесконечности — если пить его регулярно.

Грегори перечитал абзац дважды. Потом трижды. Потом откинулся на спинку стула и долго смотрел в тёмное окно, за которым ветер гнал по небу рваные облака.

Эликсир жизни. Бессмертие в бутылке. То, что с ним самим случилось в одночасье на тёмной йоркширской дороге, алхимики пытались воспроизвести веками — варили зелья, плавили металлы, искали формулу. И, судя по книге, один из них нашёл. Если верить автору, некий Николас Фламель действительно создал камень и прожил со своей женой более шестисот лет.

Шестьсот лет. Грегори закрыл глаза и на мгновение представил себе это: шесть столетий рядом с одним человеком, шесть столетий общего дома, общих книг, общих зим. У него за плечами было «всего» два века — и все они прошли в одиночестве. Он не завидовал — он давно отучил себя от этого чувства, — но что-то внутри дрогнуло. Лёгкая, почти невесомая грусть.

Он тряхнул головой, прогоняя непрошеные мысли, и вернулся к чтению. Но с того самого вечера мысль о Философском камне засела в его сознании и уже не отпускала.

Постепенно, как это всегда бывает, когда владеешь достаточным количеством разрозненных фактов, в его голове начал складываться узор.

Тролль на Хеллоуин. Квиррелл, чей страх пах гнилью, а не испугом. Хагрид, проболтавшийся про «особые поручения» и тут же прикусивший язык. А главное — третий этаж, восточное крыло, где магическая защита звенела так плотно, что у Грегори начинали ныть зубы, стоило пройти мимо. Там что-то охраняли. Что-то, ради чего стоило прорываться сквозь древние чары Хогвартса.

Ради бессмертия стоило.

В Хогвартсе был спрятан Философский камень. Теперь он знал это наверняка.

С этого момента всё встало на свои места. Квиррелл, с его тюрбаном и заиканием, был не просто трусом. Он был охотником. А Дамблдор... Дамблдор использовал камень как приманку. Грегори не знал, насколько эта мысль была тревожной, пока не осознал её во всей полноте: директор Хогвартса, пожилой волшебник с добрыми глазами, приманивал в замок самого опасного тёмного мага столетия — и делал это в то время, когда в школе жили дети.

Эта догадка требовала действий. И Грегори, поразмыслив несколько дней, решился на разговор.

В начале декабря, холодным и ясным утром, когда иней на стёклах Большого зала рисовал серебряные узоры, он поднялся в кабинет директора.

Дамблдор встретил его с той же неизменной мягкой улыбкой, с какой встречал всегда, — улыбкой, которая могла показаться старческой рассеянностью, если бы не острые, цепкие голубые глаза, блестевшие поверх очков-половинок.

— Мистер Браун, — произнёс он, жестом приглашая садиться. — Я ждал вас. Чай? Лимонные дольки? Боюсь, кроме них, ничего предложить не могу — домовые эльфы сегодня экспериментируют с меню для рождественского пира, и на кухне творится нечто среднее между гастрономической революцией и стихийным бедствием.

— Я пришёл не за чаем, — ответил Грегори, опускаясь в кресло.

В кабинете повисла короткая пауза. Фоукс на жёрдочке переступил с лапы на лапу и тихо курлыкнул во сне.

— Я знаю, что спрятано в замке, — сказал Грегори ровно. — Философский камень Николя Фламеля. И я знаю, что вы используете его как приманку. Для Квиррелла — или для того, кто прячется за ним.

Дамблдор не удивился. Он медленно снял очки, протёр их краем мантии и снова водрузил на нос. Движение было спокойным, почти ритуальным.

— Я недооценивал вас, — сказал он наконец. — Впрочем, это закономерно. Вампир, имеющий за плечами столько лет, не может не обладать наблюдательностью. Вы правы, Грегори. Почти во всём.

— Почти?

— Я использую камень не как приманку, — мягко поправил Дамблдор. — Вернее, не только как приманку. Я охраняю его. И да, я знаю, что некто в этом замке желает его заполучить. Некто, кто служит силе, с которой я однажды уже сталкивался и которую надеялся больше не увидеть.

— Вы говорите о том, кто убил родителей Поттера, — понял Грегори.

— Я говорю о лорде Волан-де-Морте, — произнёс Дамблдор, и его голос на мгновение утратил обычную теплоту, став холодным и твёрдым, как сталь под снегом. — Томе Реддле, когда-то — ученике этой школы. Самом блестящем уме, какой мне доводилось видеть. И с самым темным сердцем.

Грегори слышал это имя мельком, в обрывках разговоров старшекурсников, и до сих пор не придавал ему большого значения — мало ли в Британии страшных сказок. Но сейчас, глядя в лицо Дамблдору, он понял: сказки тут ни при чём.

— И вы ждёте, что он проявит себя, — сказал он. — Что Квиррелл попытается украсть камень.

— Жду, — подтвердил Дамблдор. — И не только жду. Я также предвижу, что Гарри Поттер — Мальчик, Который Выжил, — окажется втянут в эту историю. Возможно, вопреки моим стараниям. Возможно, именно потому, что я не могу уберечь его от всего.

— Вы толкаете детей на противостояние с тёмным волшебником, — сказал Грегори ровно. — Пусть не явное, но всё же.

Дамблдор не ответил. Он сидел неподвижно, глядя куда-то поверх плеча Грегори, на портрет одного из спящих директоров. Тишина тянулась долго.

— Грегори, — сказал наконец директор, и его голос снова стал мягким, почти будничным. — Я хотел попросить вас об одной услуге.

— Какой?

— После Рождества, когда школа опустеет, мне нужно будет, чтобы вы кое-куда съездили, — сказал Дамблдор. — Я вам пока не скажу куда, потому что, я и сам пока не знаю. Всё может измениться в ближайшие недели. Но я прошу вас быть готовым.

Грегори долго смотрел на старого волшебника. В его голове роились вопросы: «Куда?», «Зачем?», «Почему я?», — но он не задал ни одного. Директор очень неохотно хотел раскрывать карты.

— Хорошо, я буду готов, — сказал он коротко.

Он поднялся и направился к двери, но на пороге остановился.

— И всё-таки, директор, — произнёс он, не оборачиваясь, — вы так и не ответили на мой вопрос. Зачем втягивать детей?

Тишина позади была такой глубокой, что он уже решил, что ответа не будет. Но когда он взялся за ручку двери, Дамблдор заговорил — негромко, почти шёпотом, будто обращаясь к самому себе:

— Потому что иногда, Грегори, величайшая сила, которая у нас есть, — это выбор. И лишить кого-то права выбирать свою судьбу — даже из лучших побуждений — значит совершить преступление хуже любого проклятия.

Грегори вышел, не оборачиваясь.

Я уже давно замечал странности в поведении золотой троицы — так он про себя называл Гарри, Рона и Гермиону, позаимствовав выражение у кого-то из старшекурсников.

Началось всё примерно в середине ноября. Сидя в своём дальнем углу библиотеки, Грегори всё чаще слышал знакомые голоса, доносившиеся из-за соседнего стеллажа. Обычно это была Гермиона — её деловитый, чуточку назидательный тон перебивали то возмущённый шёпот Рона, то тихие, примирительные реплики Гарри. Они явно что-то искали — методично, упорно, перебирая книгу за книгой.

В один из вечеров, уже после разговора Грегори с Дамлдором, я намеренно оказался в библиотеке в то же время, что и они. Он устроился за своим столом с толстым томом «Магических существ Европы», но то и дело поднимал глаза от страниц, наблюдая за троицей.

Гермиона сидела, склонившись над огромным фолиантом в тёмном переплёте. Её пальцы быстро пробегали по строчкам, время от времени она останавливалась, что-то записывала на пергаменте и снова принималась листать. Перед ней уже высилась стопка из пяти или шести книг. Рон сидел напротив, подпёр голову рукой и откровенно скучал. Гарри, нахохлившись, как воробей на морозе, рассеянно перелистывал какую-то книгу по истории магии.

— Ну что? — спросил Рон, зевая. — Нашла?

— Пока нет, — ответила Гермиона, не поднимая головы. — Но я уверена, что это связано с алхимией. Помните, Хагрид сказал, что это дело профессора Дамблдора и Николаса Фламеля?

— Ага, только вот кто такой этот Фламель, мы понятия не имеем, — проворчал Рон. — Я уже всю «Историю магии» пролистал — там про него ни слова.

— Значит, нужно искать в других книгах, — безапелляционно заявила Гермиона. — В библиотеке тысячи томов. Где-то должно быть упоминание.

Грегори мысленно усмехнулся и опустил глаза. Значит, они тоже идут по следу. Идут самостоятельно, без чьей-либо помощи, тыкая вслепую, как щенки, которые ещё не открыли глаза, но уже почуяли запах молока. Что ж, решил он про себя, пусть ищут. Если они сумеют найти разгадку сами — это будет их победа, которой никто не сможет у них отнять.

Однажды спускаясь по мраморной лестнице после трансфигурации, Грегори столкнулся с Гарри нос к носу — в буквальном смысле. Мальчик спешил куда-то с такой скоростью, что едва не врезался в него на повороте, и стопка книг в его руках угрожающе покачнулась.

— Осторожнее, Поттер, — сказал Грегори, придерживая верхний том, который уже начал сползать. — Решил побить рекорд Гермионы по количеству книг, прочитанных за семестр?

Гарри смущённо улыбнулся и поправил очки, которые, как обычно, съехали набок.

— Да нет, просто... ищу кое-что. Для одного проекта.

— Проекта? — Грегори приподнял бровь. — Серьёзное, должно быть, расследование.

Гарри на мгновение замялся. В его зелёных глазах промелькнула настороженность — та самая, которую Грегори заметил ещё в первую их встречу, — но быстро исчезла, сменившись чем-то вроде смущённой благодарности.

— Может быть, как-нибудь потом, — сказал он. — Когда разберёмся сами.

— Как знаешь, — кивнул Грегори. — Но если понадобится помощь — особенно по части книг, которые не выдают на руки, — дай знать.

Он произнёс это легко, почти небрежно, но заметил, как Гарри удивлённо моргнул, а затем медленно кивнул.

В выходной после обеда, когда небо над замком затянуло низкими серыми тучами, Грегори спустился к хижине Хагрида. Он старался навещать лесника раз в неделю — не из чувства долга, а потому, что эти визиты стали ему необходимы. Хагрид был одним из немногих в Хогвартсе, с которым не требовалось ни притворяться пятнадцатилетним мальчишкой, ни взвешивать каждое слово. Великан говорил что думал, делал что хотел и никогда не задавал вопросов, на которые Грегори не хотел бы отвечать.

Хижина встретила его теплом очага и знакомым запахом кипящего чайника. Клык радостно забил хвостом по полу, едва завидев гостя. Хагрид уже колдовал над огромным медным чайником, напевая себе под нос что-то среднее между рождественским гимном и застольной песней.

— Грегори! — пробасил он, оборачиваясь. — А я как раз думал, придёшь ты сегодня или нет! Садись, садись, чайник сейчас закипит. Кексы вон, в миске, бери. Только осторожно — я в этот раз с содой, кажется, переборщил. В общем, они опять каменные.

— Я уже привык, — улыбнулся Грегори, беря один кекс и мужественно надкусывая.

— И то правда, — хохотнул Хагрид. — Ты, почитай, единственный, кто их ест. Гарри с Роном вон приходят — так больше чай пьют, а кексы всё норовят Клыку скормить.

Они устроились у очага. Огонь гудел, за окнами шуршал дождь, и в хижине было так тепло и спокойно, что Грегори на мгновение ощутил прилив почти забытого чувства — уюта. Того самого уюта, который он помнил из детства, из их маленького дома в Эшфорд-Бридже, когда мать заваривала чай, а отец, ворча на погоду, подбрасывал в камин дрова.

— Как там школа? — спросил Хагрид, шумно отхлёбывая чай. — Справляешься? Пятый курс — это тебе не первый, нагрузка-то будь здоров.

— Справляюсь, — ответил Грегори. — Макгонагалл уже не смотрит на меня так, будто я сейчас всё взорву. Снейп, правда, по-прежнему пристально наблюдает, но это, кажется, его естественное состояние.

— Это да, — хмыкнул Хагрид. — Северус вообще такой. Я его ещё с тех пор помню, как он сам тут учился, — он тогда уже был... ну, Северусом.

Они помолчали. Клык перевернулся во сне и глухо стукнулся головой о ножку стола, но даже не проснулся. Хагрид вдруг поставил кружку на стол и посмотрел на Грегори серьёзно — так серьёзно, как редко на него смотрел.

— Слушай, Грегори... Ты ведь парень взрослый, рассудительный. Я вот что хочу спросить. Ты Поттера, Гарри, часто видишь?

— В замке почти каждый день, — ответил Грегори, сразу насторожившись. — А что?

Хагрид замялся, покрутил в пальцах чайную ложку, которая в его лапище казалась игрушечной.

— Да я просто переживаю за него, — сказал он наконец. — Мальчишка-то хороший, добрый, в родителей весь... Но лезет он вечно куда не надо. В прошлый раз, с троллем этим, — я как услышал, так чуть не поседел, честное слово. А теперь они втроём, с Роном и Гермионой, опять что-то затевают, я чую. В библиотеке пропадают, вопросы странные задают... Я им, дурак, проболтался про Фламеля, а теперь локти кусаю.

Хагрид осёкся, будто сболтнул лишнего. Он поспешно сунул в рот один из собственных кексов — Грегори услышал отчётливый хруст — и замычал что-то невразумительное, делая вид, что занят исключительно жеванием.

— Это я так, к слову, — пробормотал он с набитым ртом. — Не бери в голову.

Грегори не стал допытываться. Но про себя отметил: Хагрид, при всей его простоте, знает гораздо больше, чем говорит, и его тревога о Гарри была искренней, глубокой, почти отцовской.

— Ты присмотри за ними, пожалуйста, ты все же старше, опытнее.

— Не волнуйся, — сказал Грегори, поднимаясь. — Я присмотрю за ними. Обещаю.

Хагрид благодарно кивнул и вдруг, порывшись в кармане своего необъятного кротового пальто, извлёк оттуда длинное, остро заточенное перо гиппогрифа. Оно переливалось в свете очага — тёмно-серое, с серебристым отливом, от него веяло дикой, неукрощённой магией.

— Вот, — сказал он, протягивая перо Грегори. — На счастье. И на удачу в учёбе. Гиппогриф сам сбросил, когда я его вычёсывал, — не волнуйся, не мучил никто животинку.

Грегори принял подарок с искренней благодарностью. Позже это перо займёт почётное место на его тумбочке, и он часто будет вертеть его в пальцах, размышляя о чём-нибудь важном.

Декабрь набирал обороты. Замок постепенно преображался к Рождеству. В коридорах появились гирлянды из остролиста и омелы, и некоторые ученики нарочно выбирали маршруты в обход этих зарослей. Перси Уизли, например, обходил их по широкой дуге, опасаясь, что какая-нибудь девица затащит его под омелу и «скомпрометирует звание старосты».

Портреты начали напевать рождественские гимны — одни фальшиво и невпопад, за что их постоянно шикали соседи, другие — на удивление мелодично. В Большом зале поставили двенадцать огромных елей, украшенных живыми феями, которые, сверкая золотистыми крылышками, перепархивали с ветки на ветку, оставляя за собой шлейф из серебряной пыльцы. Воздух в замке пропитался запахом имбирного печенья, корицы и хвои, смешиваясь с привычным ароматом свечного воска и старых книг.

Флитвик на заклинаниях, всегда питавший слабость к праздничным датам, разукрасил свой класс так, что тот стал похож на внутренность музыкальной шкатулки: с потолка свисали крошечные ледяные сосульки, которые мелодично звенели при малейшем движении воздуха, а на подоконниках стояли зачарованные снежные шары, внутри которых кружились миниатюрные фигурки волшебников. На одном из уроков он устроил показательный турнир по Accio: ученики должны были призывать разбросанные по классу предметы, и победитель получал освобождение от одного домашнего задания.

— Правила просты! — пропищал профессор, стоя на своей обычной стопке книг. — За одну минуту вы должны призвать как можно больше предметов. Предметы заколдованы — они будут сопротивляться. Никаких столкновений, никаких попыток сбить чужой предмет — это вам не дуэльный клуб!

Грегори, памятуя о необходимости держаться в тени, намеренно финишировал четвёртым, пропустив вперёд других. Джейкоб, пришедший последним, только разводил руками:

— Да что ж такое! Я хотел призвать вон тот подсвечник, а прилетела чья-то мантия из коридора!

— Это, знаешь ли, тоже достижение, — заметил Эндрю, поправляя очки. — Ты умудрился призвать предмет из-за пределов класса. Дальность твоего Accio впечатляет. Жаль только, что точность страдает.

— Точность! — фыркнул Джейкоб. — Скажи ещё «нумерологическая гармония»!

— Между прочим, — начал Эндрю и принялся объяснять, как именно нумерология могла бы улучшить точность призыва, если бы Джейкоб удосужился рассчитать благоприятный день. Джейкоб закатил глаза так выразительно, что даже Флитвик хихикнул.

На зельеварении Снейп был мрачен как никогда — если такое вообще возможно для человека, чьё обычное состояние уже находится где-то между «глубокой скорбью» и «тихой яростью». Они изучали болтливое зелье — сложный, многоступенчатый состав, который при малейшей ошибке не просто не работал, а начинал издавать оглушительный свист. У Оливера Вуда зелье свистело так, что заложило уши у половины класса, включая Снейпа.

— Десять баллов с Гриффиндора! — прошипел он, когда свист наконец стих. — За коллективную ушную травму, вызванную вопиющей некомпетентностью одного ученика. Вуд, ваше зелье по консистенции напоминает сопли флоббер-червя и по цвету — болотную жижу. Вы что, вообще не слушали инструкций?

— Я слушал, профессор. Просто, наверное, перепутал направление помешивания.

— Перепутал направление! — Снейп произнёс это с таким выражением, будто Вуд признался в намеренном отравлении всей школы. — Если вы на экзамене СОВ перепутаете направление помешивания, вы не получите свист — вы получите взрыв. И я не уверен, что меня это огорчит. Работайте.

Когда урок закончился, Грегори уже собирался выйти вместе с остальными, но Снейп окликнул его:

— Браун. Задержитесь на минуту.

Грегори остановился, пропуская остальных учеников в коридор. Дверь закрылась, и они остались вдвоём в пропитанном запахом зелий классе. Снейп обошёл свой стол и встал напротив, скрестив руки на груди.

— Директор сообщил мне, что вы... в курсе происходящего, — произнёс он тихо. — И что вы согласились ему помогать.

— Верно, — ответил Грегори.

Снейп смотрел на него долгим, пристальным взглядом. Его тёмные глаза, казавшиеся бездонными в полумраке подземелья, буравили Грегори насквозь.

— Тогда позвольте дать вам совет, — произнёс он наконец. — Не совет даже — предупреждение. То, с чем мы имеем дело... Тёмный Лорд — не просто могущественный волшебник. Он знает такие разделы магии, о которых вы, при всём вашем двухвековом опыте, не имеете понятия. И если вы полагаете, что ваше бессмертие защитит вас от него, то глубоко заблуждаетесь. Волан-де-Морт не убивает своих врагов сразу. Он находит способы сделать их... кончину творческой.

Грегори выдержал его взгляд спокойно.

— Я не боюсь смерти, профессор. Я давно с ней знаком. Но я ценю ваше предупреждение.

Снейп чуть прищурился, и на мгновение в его лице промелькнуло что-то, похожее на неохотное уважение.

— Можете идти, — сказал он, отворачиваясь к своим котлам.

Двадцатого декабря уроки закончились. Большой зал наполнился гулом прощаний, суетой чемоданов и гомоном взволнованных голосов. Ученики разъезжались по домам: кто-то отправлялся на Хогвартс-экспрессе, кто-то — через каминную сеть, а некоторые, из особо родовитых семей, — порт-ключами, зарегистрированными в Министерстве.

— С Рождеством, Браун! — Эндрю, уже в шарфе и шапке, подошёл попрощаться. — Жаль, что ты не едешь домой.

— Дом там, где тебе рады, — ответил Грегори уклончиво. — Передавай родителям привет.

— Обязательно! — Он вдруг замялся и протянул небольшой свёрток, завёрнутый в коричневую бумагу. — Это тебе. Подарок. Я рассчитал по нумерологии, что тебе нужен именно этот амулет. Не спрашивай, как я это вычислил, — долго объяснять.

Грегори развернул бумагу. Внутри оказался маленький кулон на цепочке — серебряная пластинка с выгравированной цифрой «семь». Он вопросительно поднял бровь.

— Семёрка — самое магическое число, — пояснил Эндрю с серьёзным видом. — И, согласно моим расчётам, она гармонизирует твой личный нумерологический ряд. Это должно помогать в чарах. Или в зельях. Или просто приносить удачу.

— Спасибо, Эндрю, — сказал Грегори, и это была чистая правда: он был тронут. — Я буду носить.

Джейкоб на прощание обнял его — крепко, по-медвежьи, — что для сдержанного англичанина было почти подвигом.

— Смотри не скучай тут, — сказал он, отстраняясь. — И приглядывай за Вудом. Если он начнёт тренироваться на пустом стадионе в одиночку — вызывай колдомедиков.

— Обещаю, — рассмеялся Грегори.

Гарри и Рон тоже оставались в Хогвартсе — Гарри потому, что ему попросту некуда было ехать на каникулы. Дурсли, как он однажды вскользь упомянул в разговоре с Роном, рождественских каникул не признавали и считали их «бардаком и лишними хлопотами. Рон не уезжал потому что его родители отправились в Румынию навещать Чарли, который не мог взять отгул на драконьем заповеднике. Близнецы и Перси тоже оставались — последний, чтобы «присматривать за порядком в отсутствие большинства студентов», а первые двое — чтобы этот самый порядок методично нарушать.

В канун Рождества, двадцать четвёртого декабря, Хогвартс преобразился окончательно. В Большом зале накрыли длинный стол на всех оставшихся — человек двадцать, не больше. Дамблдор сидел во главе, облачённый в свою лучшую фиолетовую мантию, расшитую серебряными звёздами, и вид у него был настолько праздничный и безмятежный, будто в мире не существовало ни тёмных магов, ни приманок в виде философского камня, ни измученных бессмертием вампиров. Макгонагалл, в тёмно-зелёном платье и с веточкой остролиста на шляпе, улыбалась чуть чаще обычного. Снейп сидел с краю, мрачный, как всегда, но, кажется, чуть менее напряжённый — возможно, сказывалось отсутствие учеников. Квиррелл отсутствовал вовсе — сказался больным, и Грегори мысленно поставил галочку. Хагрид, уже успевший приложиться к праздничному эгг-ногу, громогласно травил байки про рождественские чудеса с участием гиппогрифов.

Стол ломился от угощений. Индейка, фаршированная каштанами, запечённая до золотистой корочки; горы жареного картофеля, хрустящего и посыпанного крупной морской солью; мисочки с мятным горошком и тушёной морковью в медовой глазури; целые батареи хрустящих пирожков с начинкой из патоки; и, разумеется, рождественский пудинг, облитый бренди и подожжённый с помощью магии — синие язычки пламени танцевали над блюдом, пока домовые эльфы торжественно несли его к столу.

В пудинге каждому достался сюрприз. Гарри вытащил серебряного дракончика, который тут же расправил крылья, взлетел под зачарованный потолок (сегодня он показывал спокойное звёздное небо с огромной луной) и, описав круг, вернулся к хозяину. Рону досталась миниатюрная метла — точная копия «Нимбуса», только размером с ладонь, которая умела летать по комнате. Близнецы, конечно, немедленно заявили, что это «их рук дело» и что «оригинальная разработка „Волшебных вредилок Уизли“, ждите на прилавках в следующем году». Грегори вытащил крошечный стеклянный шар, внутри которого кружились снежинки. Стоило встряхнуть шар — и снежинки перестраивались, показывая то температуру на улице, то время, то короткие ободряющие фразы вроде «Счастливого Рождества!» или «Ты справишься!».

После ужина все разбрелись по гостиным. В башне Гриффиндора было тепло, уютно и на удивление тихо — лишь камин потрескивал, да портрет Полной Дамы вполголоса напевал «Тихую ночь». Гарри и Рон устроились прямо на полу у огня, разбирая подарки. Грегори сидел в своём любимом кресле, с чашкой горячего какао в руке и книгой на коленях, но на самом деле — наблюдал за ними.

— Смотри, что мне Гермиона прислала! — воскликнул Гарри, разворачивая свёрток. — Шоколадные лягушки! И... это что, книга?

— «Квиддич сквозь века», — прочитал Рон, заглядывая ему через плечо. — Ого! Это редкое издание, я такое только у Перси видел. Она, наверное, в «Флориш и Блоттс» заказывала.

— И записка, — Гарри развернул крошечный пергамент. — «Дорогой Гарри, надеюсь, эта книга поможет тебе лучше понять тактику. Но, пожалуйста, не пытайся повторить ни один из манёвров, описанных в главе 14. С Рождеством, Гермиона. P.S. Я всё ещё ищу Фламеля».

Рон хмыкнул.

— Она даже на каникулах не останавливается.

Гарри улыбнулся, откладывая книгу в сторону, и вдруг заметил на стопке подарков небольшой свёрток в серебряной бумаге, которого не было раньше.

— А это от кого? — спросил он, беря его в руки.

Свёрток был запечатан сургучной печатью без герба, и на приложенном пергаменте значилось всего несколько слов: «За любознательность и отвагу. Носи, не снимая. А.Д.»

— А.Д.? — нахмурился Рон. — Это кто?

Гарри развернул бумагу. Внутри оказалась мантия — нет, не мантия даже, а плащ из какой-то невероятно лёгкой, струящейся ткани, которая переливалась в свете камина серебристыми и сизыми отблесками, как лунный свет на воде.

— Ничего себе... — выдохнул Рон. — Это что, шёлк?

— Не знаю, — Гарри взял плащ в руки и вдруг ахнул. — Рон! Смотри!

Он накинул плащ на плечи — и исчез. Вернее, исчезло всё, кроме его головы, которая теперь, казалось, парила в воздухе над камином. Рон отшатнулся с криком, едва не опрокинув кружку с какао.

— Мантия-невидимка! — прошептал Гарри, стягивая её и снова становясь видимым. — Это мантия-невидимка! Настоящая!

— Да ладно! — Рон вскочил и схватил мантию. — Можно мне? На минутку?

Он накинул её — и тут же исчез, только восторженный возглас раздался из пустоты.

Грегори наблюдал за этой сценой с интересом. Мантия-невидимка — редчайший артефакт, о котором он читал в книгах, но никогда не видел воочию. И анонимный даритель, «А.Д.», явно был не кем иным, как Альбусом Дамблдором. Директор, кажется, вёл свою игру куда более тонко, чем Грегори предполагал.

Он не стал вмешиваться. Мальчики имели право на свои тайны, как и он — на свои.

Наутро, когда первые лучи зимнего солнца пробились сквозь стрельчатые окна и заиграли бликами на снегу, покрывшем замковые угодья.

В замке стояла та особенная, наполненная тишина, которая бывает только в первый день после большого праздника. Все — и ученики, и портреты, и даже, кажется, привидения — ещё спали. Только где-то далеко, в подземельях, позвякивали котлы домовых эльфов, уже готовивших завтрак.

Грегори поднялся по винтовой лестнице к кабинету директора. Горгулья отпрыгнула без пароля — Дамблдор явно ждал его. Дверь открылась сама.

Директор стоял у окна, глядя на заснеженные угодья Хогвартса. Сегодня он был без своей обычной мантии — в простом тёмно-синем облачении, которое делало его моложе и строже.

— С Рождеством, Грегори, — произнёс он, не оборачиваясь.

— С Рождеством, директор.

Дамблдор повернулся. Его голубые глаза за очками-половинками смотрели на Грегори с тем особенным выражением, которое бывает у человека, готового сказать что-то важное.

— Вы готовы? — спросил он.

— Я готов, — ответил Грегори.

— Тогда слушайте внимательно. То, о чём я вас попрошу, может показаться странным, даже опасным. Но у меня нет другого выбора — и, полагаю, у вас тоже.

Он замолчал, переводя взгляд на огонь в камине. Пламя отражалось в его глазах, плясало в стёклах очков.

— Речь пойдёт о будущем, — произнёс он наконец. — О том будущем, которое ещё не наступило, но которое я предвижу. И о вашей роли в нём, Грегори Браун.

Грегори шагнул вперёд. И разговор, которому суждено было изменить всё, начался.

Глава 7. Албанский след

Дамблдор жестом пригласил Грегори сесть. Сам он остался стоять у окна, и его профиль, освещённый холодным зимним солнцем, казался вырезанным из старого пергамента — резкие, благородные черты, длинная седая борода, задумчиво прищуренные глаза. За окном, на заснеженных угодьях Хогвартса, ветер рисовал причудливые узоры из позёмки, и Грегори на мгновение засмотрелся на эту картину, прежде чем перевести взгляд на директора.

— Прежде чем я расскажу вам о деле, — произнёс Дамблдор, не оборачиваясь, — позвольте задать вам один вопрос, Грегори. Вы когда-нибудь задумывались, почему Квиррелл выглядит так, будто не спит уже несколько месяцев? Почему он заикается сильнее прежнего, почему вздрагивает от каждого громкого звука?

— Я замечал, — ответил Грегори. — И не только это. Его запах. Я уже говорил вам, но повторю: от него пахнет гнилью, но не физической. Это запах разложения, которое идёт изнутри, из самой души — или того, что от неё осталось. Так пахнет мертвечина, пролежавшая в земле не один год, но при этом он жив, ходит, дышит.

Дамблдор кивнул, словно услышал именно то, что ожидал. Он отвернулся от окна, подошёл к столу и тяжело опустился в кресло. Фоукс на жёрдочке встрепенулся, приоткрыл один блестящий глаз, но тут же задремал снова.

— Квиринус Квиррелл был талантливым магом, — заговорил директор, сложив пальцы домиком. — Нервным, неуверенным в себе, вечно ожидающим насмешки, но подающим надежды. Он преподавал магловедение несколько лет, и, надо сказать, справлялся неплохо — ученики его не любили, но и не презирали. Однако сам он считал, что достоин большего. Ему хотелось доказать — себе, всему миру, — что он чего-то стоит. Поэтому прошлым летом он взял годичный отпуск и отправился в путешествие. Как он объяснил коллегам — «набираться практического опыта». В заявке значилось несколько стран, но главной целью, как я выяснил позже, была Албания.

— Албания, — медленно повторил Грегори. — Почему именно она?

Дамблдор потянулся к стопке книг, лежавших на краю стола, и извлёк из-под них старую, потрёпанную карту Балканского полуострова. Развернув её, он ткнул длинным пальцем в северную часть Албании.

— Вы слышали о том, что случилось с Волан-де-Мортом, когда он попытался убить Гарри Поттера?

— В общих чертах, — ответил Грегори. — Заклинание отразилось. Он исчез.

— Не исчез, — поправил Дамблдор, и его голос стал жёстче, утратив привычную добродушную интонацию. — Он потерял тело, но не душу. Заклинание, которое он сотворил, было настолько могущественным и тёмным, что, отразившись, уничтожило его физическую оболочку, но не самую его суть. Душа его — вернее, то, что от неё осталось к тому моменту, — уцелела. И, лишённый телесной оболочки, он бежал. Скрылся.

Грегори подался вперёд, облокотившись на колени.

— Как можно существовать без тела? Я кое-что понимаю в бессмертии, но даже я — из плоти и крови.

— Вы — другое дело, — сказал Дамблдор. — Ваше бессмертие — результат физического превращения, магической мутации, если угодно. У Волан-де-Морта иначе. Он пошёл по пути, о котором я не могу рассказать вам во всех деталях, да это сейчас и не нужно. Достаточно знать, что он сумел сохранить своё сознание, свою волю, часть своей магии — но без тела. В таком состоянии он был вынужден скитаться, вселяясь в тела змей, мелких животных — всё, что могло послужить временным убежищем.

— И он отправился в Албанию? — спросил Грегори. — Почему именно туда?

— Это долгая история, уходящая корнями в его юность, — сказал Дамблдор. — Албания была ему знакома. Там он когда-то, ещё будучи Томом Реддлом, искал древние артефакты и потерянные знания. И когда ему понадобилось убежище, где никто не стал бы его искать, он вернулся туда. Дикая, малонаселённая страна с густыми лесами и древними горами — идеальное место, чтобы спрятаться даже тому, кто уже не вполне принадлежит миру живых.

Дамблдор взял со стола небольшую серебряную безделушку — один из тех загадочных приборов, что пыхтели и жужжали в его кабинете, — и рассеянно повертел её в пальцах. Струйка зеленоватого дыма поднялась из прибора и растаяла в воздухе.

— Я не знал точно, где именно он находится, долгое время. Просто чувствовал, что он жив. Но постепенно начали доходить слухи — знаете, как это бывает. То тут, то там. Магическое сообщество на Балканах невелико, но слухи распространяются и среди маглов. Странные смерти. Пропавшие люди. И вот, сопоставив кое-какие данные, я пришёл к выводу, что Волан-де-Морт прячется в албанских горах.

— Вы знали, где он, — сказал Грегори. — И ничего не предприняли?

— А что я мог предпринять? — Дамблдор посмотрел на него поверх очков с лёгкой, почти печальной улыбкой. — Явиться туда с отрядом мракоборцев и устроить облаву на бесплотный дух? Мы бы ничего не добились — только спугнули бы его. Он скользкий, Грегори. Очень скользкий. И я ждал. Ждал, пока он сам объявится.

— И он объявился, — произнёс Грегори. — Через Квиррелла.

— Именно, — кивнул Дамблдор. — Прошлым летом Квиррелл, путешествуя по Албании, наткнулся на него. Я не знаю, как именно — возможно, случайно забрёл не в тот лес, возможно, был ведом собственным любопытством или тщеславием. Но факт остаётся фактом: Квиррелл вернулся из Албании с пассажиром. То, что прячется под его тюрбаном, — это не шрам и не уродство, не последствие неудачного эксперимента. Это сам лорд Волан-де-Морт, точнее, то, что от него осталось. Паразитирующий сгусток зла, делящий тело с хозяином, питающийся его жизненной силой и, несомненно, постепенно подчиняющий его волю.

В камине громко треснуло полено, и Грегори, чьи нервы были напряжены до предела, едва заметно вздрогнул. Он представил себе это — две души в одном теле, одна из которых умирает, а другая бессмертна, — и холодок пробежал у него по спине. Он знал, что такое быть чужим самому себе. Но это... это было извращением самой идеи жизни.

— И вы позволили ему преподавать в школе, — произнёс он, и в голосе его не было упрёка — лишь холодная констатация факта.

— Я позволил ему думать, что я ничего не знаю, — поправил Дамблдор. — А это две разные вещи. Если бы я разоблачил Квиррелла сразу, в сентябре, Волан-де-Морт бежал бы. Нашёл бы другое тело, другого носителя, и мы потеряли бы след. Возможно, на годы. Сейчас он здесь, в Хогвартсе, и я знаю, что он ищет.

— Философский камень, — сказал Грегори.

— Да. Камень, способный даровать бессмертие и превращать любой металл в золото. С его помощью Волан-де-Морт сможет восстановить тело, обрести плоть и вернуться к полной силе. И тогда, Грегори, начнётся то, чего я боюсь больше всего: ещё одна война, которая захлестнёт Британию и, возможно, весь мир.

Дамблдор замолчал, давая сказанному улечься. В кабинете стало тихо, только Фоукс тихо дышал во сне и потрескивали дрова. Грегори смотрел на языки пламени, танцующие за каминной решёткой, и думал. Перед ним сидел человек, который знал, что в его школе прячется убийца, и позволил этому убийце ходить среди детей, есть с ними за одним столом, вести уроки. Это было либо безумие, либо расчёт такой глубины, что Грегори пока не мог его постичь.

— Но при чём тут я? — спросил он наконец. — Если вы всё это знаете, почему просто не арестуете Квиррелла?

— Потому что я не знаю главного, — ответил Дамблдор. — И никто из нас не знает. Я не знаю, в каком он состоянии — насколько силён Волан-де-Морт сейчас, сколько энергии он накопил, чего он уже способен достичь, а что ему пока не под силу. Я не знаю, каковы его планы помимо кражи Камня — есть ли у него сообщники за пределами школы, куда он направится, если заполучит артефакт. И я не знаю, что именно произошло в Албании, когда Квиррелл его нашёл. Это очень важная информация. Если мы поймём, каким образом Волан-де-Морт выживал все эти годы в горах, как именно он прилепился к Квирреллу, сколько сил он уже высосал, мы, возможно, поймём и его слабость.

Он помолчал, вглядываясь в лицо Грегори, и затем продолжил — тише, доверительнее:

— Вы — единственный человек, который может это выяснить. Вы не связаны с Министерством и с какой-либо политической силой. Ваше имя отсутствует во всех реестрах, кроме школьных, и даже те — фикция. Вашего отсутствия никто не заметит — сейчас каникулы, ученики и профессора разъехались по домам. Вы умеете быть незаметным и умеете ждать. И, что важнее всего, вы умеете выживать там, где обычный человек не прожил бы и дня. Албания зимой — суровое место, Грегори, и я посылаю вас не на прогулку.

Грегори медленно поднялся и подошёл к окну. Замёрзшее озеро блестело под зимним солнцем, как огромное зеркало, а Запретный лес чернел на горизонте. Там, в этом лесу, он сидел в сентябре, ничего не зная ни о Хогвартсе, ни о войне, ни о мальчике со шрамом. Теперь всё изменилось.

— Что конкретно я должен найти?

Дамблдор поднялся, выдвинул ящик стола и извлёк свиток пергамента, перевязанный чёрной лентой. Развернув его, он придавил углы несколькими серебряными приборами, и Грегори увидел подробную магловскую карту — Албания, северная часть, горный массив, помеченный как «Проклетие».

— Вот здесь, — директор ткнул указующим перстом в точку, обведённую красными чернилами. — Глухие леса на границе с Черногорией. Местные называют эти места «Проклятыми горами» — Bjeshkët e Namuna. И назвали их так задолго до того, как там появился Волан-де-Морт. Но он добавил этому месту мрачной славы.

Дамблдор выпрямился и посмотрел на Грегори серьёзно, без тени обычной лукавинки.

— В этих горах на протяжении последних десяти лет происходили странные вещи. Пропадал скот — овцы, козы, иногда коровы. Животных находили мёртвыми, без следов нападения хищников — никаких разорванных глоток, никаких ран. Маглы списывали это на волков, на медведей, на змей, но я полагаю, что это был Волан-де-Морт. Он выживал, вселяясь в животных, истощая их жизненные силы. А когда сил прибавилось — перешёл на людей.

— На людей? — переспросил Грегори.

— Да. Несколько раз в тех горах исчезали пастухи, грибники, одинокие путники. Их тела находили спустя недели, а то и месяцы — обескровленными, бледными. Я полагаю, что Волан-де-Морт разработал какой-то ритуал, позволявший высасывать из жертвы жизненную силу напрямую. Это не вампиризм в вашем понимании, Грегори, но механизм схож. И именно поэтому вы — тот, кто сможет понять, что там произошло, лучше любого мракоборца.

Грегори склонился над картой. Проклятые горы. Даже название подходило.

— Мне нужно попасть именно в эти леса?

— Да. Найдите место, где он обитал дольше всего. Там, где его присутствие ощущалось годами, должны были остаться следы — не только физические, но и магические. Я не жду, что вы вернётесь с подробным дневником каждого его дня, но любая информация о его состоянии, о его методах, о том, как он привязывался к носителям и как выживал, может оказаться решающей.

Дамблдор обошёл стол и встал прямо перед Грегори. Разница в росте была невелика — вампир в своём подростковом обличье был чуть ниже, — но сейчас, глядя снизу вверх, Грегори чувствовал себя так, будто стоит перед судьёй.

— Сколько у меня времени?

— Каникулы заканчиваются шестого января. К этому сроку вы должны быть в Хогвартсе — желательно, конечно, раньше, чтобы успеть восстановиться и подготовиться к новому семестру. Но если потребуется больше...

— Я справлюсь, — перебил Грегори. Он не хотел думать о запасных планах.

Дамблдор долго смотрел на него, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Я знаю, — произнёс он наконец. — Иначе не просил бы.

Грегори шагнул к двери, но на пороге обернулся.

— Есть ещё кое-что, — сказал он. — Заклинание, которое вы мне дали в начале года. Изменение возраста. Оно работает в обе стороны?

— Разумеется. — Дамблдор приподнял бровь. — В чём вопрос?

— Я не могу ехать в Албанию в обличье пятнадцатилетнего подростка. Никто не станет говорить с мальчишкой о пропавших людях и кровавых ритуалах. Мне нужно выглядеть... старше. Лет на сорок пять, может, чуть больше. Достаточно взрослым, чтобы внушать доверие, но не настолько старым, чтобы вызывать подозрения.

— Разумно, — кивнул директор. Он жестом фокусника извлёк из воздуха небольшой свиток, запечатанный серебряным воском, и протянул Грегори. — Здесь формула и несколько советов. Заклинание довольно простое, но требует точной концентрации: представьте себя в нужном возрасте — не просто внешность, но и ощущение тела, походку, голос. Оно не меняет вас физически, это иллюзия, но исключительно убедительная: ваше рукопожатие будет твёрдым, голос — ниже, движения — чуть медленнее. Даже магическое сканирование не распознает подвоха.

— Спасибо, — сказал Грегори, убирая свиток в карман мантии. — Тогда я пойду собираться.

— И ещё одно, — остановил его голос Дамблдора. Грегори обернулся. — Будьте осторожны. Я не знаю, что именно вы найдёте в этих горах, но Волан-де-Морт никогда не оставлял свои убежища без защиты. Возможно, там до сих пор дежурят какие-нибудь чары. И, Грегори... — он сделал короткую паузу, — позаботьтесь о себе.

— Я всегда о себе забочусь, — ответил Грегори и вышел.

Когда Грегори вернулся в гриффиндорскую башню, в гостиной царила та особенная, ленивая тишина, которая бывает только на каникулах. Гарри и Рон сидели на ковре у камина, и перед ними на низком столике громоздилась шахматная доска с фигурами, замершими в драматическом противостоянии. Рон, как всегда в такие моменты, напоминал маленького генерала: он сидел, подавшись вперёд, и его лицо выражало ту смесь азарта и сосредоточенности, которую Грегори видел раньше только в фильмах у полководцев прошлого перед битвой. Гарри, напротив, выглядел так, будто его мысли блуждали где-то далеко от шахматной доски — возможно, в библиотеке, где они с Роном и Гермионой безуспешно искали Фламеля.

— А, Браун! — оживился Рон, заметив вошедшего. — Иди сюда, посмотри! Гарри опять пытается пожертвовать ферзя ради сомнительной атаки ладьёй.

— Я думал, это гениальный ход, — пробормотал Гарри.

— Это самоубийство! — возразил Рон. — У тебя через два хода мат!

— Можно я? — Грегори подошёл, присел рядом и несколько секунд изучал доску. Потом молча передвинул Гарриного слона. — Вот так. Теперь у тебя есть ещё ходов пять.

Гарри моргнул. Рон уставился на доску с выражением крайнего возмущения.

— Ты только что спас ему партию! — воскликнул он. — Я почти выиграл!

— Прости, — сказал Грегори, поднимаясь. — Но я хотел поговорить с вами до ухода. Я уезжаю на несколько дней.

— Куда? — хором спросили оба, разом забыв о шахматах.

— В Лондон. Тётушка написала — она уже старенькая, живёт одна, плохо себя чувствует. Просит навестить, помочь по дому. Я не могу отказать.

— А твои родители? — спросил Гарри, и в его голосе прозвучала та особая интонация, с какой сироты говорят о родителях: смесь любопытства и осторожной, замаскированной грусти.

— Родителей давно нет, — ответил Грегори мягко, встретив его взгляд. — Только тётя и осталась. Она меня вырастила, так что это мой долг.

— Понятно, — кивнул Гарри и отвёл глаза. В его лице промелькнуло что-то — может быть, понимание, может быть, что-то ещё. Он не понаслышке знал, что такое отсутствие родителей.

— Мы присмотрим за гостиной, — пообещал Рон с серьёзным видом, водружая своего короля обратно на доску. — И за твоим местом у камина. Чтобы никто не занял.

— В башне сейчас пятнадцать человек, — заметил Грегори с улыбкой. — Твоя жертва бесценна.

— Именно! — не смутился Рон. — Конкуренция растёт с каждым часом, а ты уезжаешь! Кто знает, может, завтра сюда заявится Малфой и займёт твоё кресло!

— Малфой на каникулы уехал, — напомнил Гарри.

— Ну, значит, его призрак. От Малфоя всего можно ожидать.

Грегори рассмеялся и направился к лестнице в спальни, но на полпути его остановил голос Гарри:

— Ты вернёшься к Новому году?

Грегори обернулся. Гарри смотрел на него с тем же выражением, которое вампир заметил уже не раз: доверие пополам с ожиданием чего-то, чему мальчик не мог дать название.

— Постараюсь, — ответил он. — Если задержусь — не скучайте. И, ради Мерлина, не давайте Вуду тренироваться в гостиной. Он вчера чуть не снёс люстру, отрабатывая манёвр «петля Криви».

— Я всё слышал! — донёсся с дивана возмущённый голос Оливера Вуда.

Поздно ночью, когда все обитатели башни разошлись по спальням, Грегори зашёл в пустой учебный кабинет.

Он зажёг свечу на парте и развернул свиток Дамблдора. Заклинание изменения возраста называлось «Aetas Mutatio» и было описано с той дотошностью, какую Грегори уже привык ожидать от директора: шесть параграфов текста, две диаграммы движения палочкой, примечания на полях мелким, убористым почерком. Он прочитал всё трижды, чтобы запомнить каждую деталь.

Затем он достал зеркальце из сумки и вгляделся в своё лицо. Гладкая кожа, ни единой морщинки. Глаза, которые видели два столетия, но не выдали этого ни единой тенью. Восемнадцать лет, застывшие в вечности.

Сейчас это лицо должно было измениться.

Грегори закрыл глаза и представил себя. Не такого, каким он был, а такого, каким мог бы стать, если бы время всё-таки тронуло его. Сорок пять лет — возраст зрелости, когда мужчина уже многое знает о жизни, но ещё не начал сдавать позиции. Серебряные нити в волосах, пробивающиеся у висков. Морщины у губ, те, что появляются от многолетней привычки сдерживать улыбку. Лёгкая сеточка у глаз, которую оставляет ветер и солнце. Чуть более тяжёлый подбородок, чуть более грубая кожа, выдубленная непогодой. Он вложил в этот образ всё, что знал о человеческом старении, — а знал он немало, потому что видел его вблизи сотни раз.

Палочка в его руке описала плавный полукруг — точно так, как предписывала диаграмма, — и он прошептал слова заклинания, звучащие как древняя латынь.

По телу пробежала волна тепла — не боль, не дискомфорт, а странное, тягучее ощущение, будто его на мгновение погрузили в густой мёд. Кожа на лице натянулась иначе, мускулы под ней перестроились, как детали сложного механизма, а у корней волос возникло лёгкое покалывание. Когда всё закончилось, он открыл глаза и посмотрел в зеркальце.

На него смотрел мужчина.

Сорок пять лет. Может, чуть больше. Волосы, всё ещё русые, но с отчётливой проседью у висков и в короткой, аккуратной щетине, которую Грегори подсознательно добавил к образу. Лицо, которое не было ни красивым, ни уродливым — просто лицо человека, много видевшего и мало спавшего. Одежда, которую он выбрал, — простая магловская куртка, тёплый свитер, добротные ботинки, — сидела на нём иначе, чем на подростке: шире в плечах, тяжелее в груди, увереннее.

Он поднял руку и коснулся своего лица. Пальцы ощутили колючую щетину — иллюзия была полной, вплоть до тактильных ощущений. Затем он кашлянул, проверяя голос.

— Здравствуйте, — произнёс он, и его собственный голос отозвался ниже, глубже, с той лёгкой хрипотцой, которая появляется у курильщиков или людей, привыкших говорить мало. — Я — Грегори Браун.

Он улыбнулся своему отражению и потянулся за сумкой.

Вещей было немного. Грегори взял только самое необходимое: бельё, карту, кошелёк с магловскими деньгами (Дамблдор предусмотрительно снабдил его изрядной суммой), старый, но надёжный компас и палочку, которую он спрятал во внутренний карман куртки. Паспорт — магловский, с фотографией, которую он сотворил сам, изменив внешность ровно настолько, чтобы соответствовать своему новому облику, — был заботливо подготовлен директором заранее. «Бюрократия, — сказал Дамблдор, вручая документ, — утомительна, но полезна. Особенно когда нужно пересечь три границы, не привлекая внимания».

На рассвете, когда небо только начинало сереть на востоке, Грегори спустился к воротам Хогвартса. Замок спал. Никто не видел, как высокая фигура в магловской куртке шагнула за кованую решётку, повернулась на месте и исчезла с тихим хлопком, оставив после себя лишь клубящийся пар от дыхания.

Из Хогвартса он трансгрессировал прямо в Лондон, на тихую улочку позади вокзала Кингс-Кросс, которую помнил ещё по визиту в Министерство. Оттуда — на магловском такси до аэропорта Хитроу. Зимний Лондон был сер и зябок: низкое небо, пронизывающий ветер, люди в тёплых пальто, спешащие по своим делам.

В аэропорту он купил билет до Тираны с пересадкой в Риме, прошел паспортный контроль (пограничник лишь мельком взглянул на его документы и махнул рукой), дождался посадки и устроился в кресле у иллюминатора. Самолёт был наполовину пуст, и Грегори, впервые за долгое время оказавшись в магловском транспорте, смотрел в окно на облака и думал о том, как странно повернулась его жизнь. Он сидел в металлической птице, несущей его через всю Европу за считанные часы.

Рим встретил его шумом и суетой. В аэропорту Фьюмичино пахло кофе и круассанами, а из динамиков то и дело доносились объявления на итальянском — музыкальном, стремительном языке. Грегори, у которого была трёхчасовая пересадка, купил чашку эспрессо в крохотном кафе и устроился в углу зала ожидания. Он помнил Рим совсем другим: столетие назад, когда он проезжал через Вечный город, здесь не было ни самолётов, ни туристических автобусов, ни этой бесконечной суеты. Лишь древние камни, хранящие молчание веков.

Он закрыл глаза и позволил себе короткую передышку. Спать ему не требовалось, но его разум, перегруженный событиями последних дней, нуждался в покое.

Через несколько часов он снова был в воздухе. Адриатическое море блестело под крылом самолёта, и вскоре внизу показались горы — сначала пологие холмы, потом всё более высокие и суровые пики. Албания.

В Тирану он прибыл поздним вечером. Столица Албании встретила его яркими вывесками, запахом жареного мяса, выхлопных газов и сырости, поднимающейся от мокрого асфальта. Небо было затянуто тучами, и с гор дул холодный, пронизывающий ветер. Грегори взял такси до центра города и снял номер в небольшой гостинице на тихой улочке — старое здание с облупившейся штукатуркой и железными балконами, увитыми голыми виноградными лозами.

Номер был скромным: узкая кровать, деревянный стол, стул с продавленным сиденьем и окно, выходящее во внутренний двор. Но Грегори не требовалось роскоши — только место, где можно было бы переночевать, не привлекая внимания. Он бросил сумку на стул, не раздеваясь лёг на кровать. Он лежал, слушая незнакомые звуки чужого города: далёкий шум машин, обрывки разговоров на непонятном языке, шаги на лестнице. Мысли возвращались к тому, что ждало его в горах.

Рано утром, когда город ещё только просыпался, Грегори вышел из гостиницы. Теперь его легенда требовала достоверных деталей, и он собирался добыть их у тех, кто говорил с Квирреллом лично.

Хозяин гостиницы, пожилой албанец с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, курил на крыльце, кутаясь в потрёпанное пальто. Его звали Исмаил, и он принадлежал к той породе людей, которые всегда знают больше, чем говорят. Заметив Грегори, он выпустил в холодный воздух струйку дыма и кивнул в знак приветствия.

— Доброе утро, — сказал Грегори на английском. — Вы говорите по-английски?

— Немного, — ответил хозяин с сильным акцентом, но вполне разборчиво. — Что нужно? Завтрак?

— Позже. Сперва я хотел бы задать вам несколько вопросов. Я журналист, пишу статью о старых легендах северной Албании. Говорят, в Проклятых горах есть места, которые местные обходят стороной.

Исмаил глубоко затянулся и долго не отвечал. Его глаза — тёмные, настороженные — изучали Грегори с тем особым, цепким вниманием, какое вырабатывается у людей, привыкших не доверять чужакам.

— Зачем вам туда? — спросил он наконец. — Там ничего интересного. Только лес, волки да камни.

— Может быть, — согласился Грегори. — Но я слышал о странных вещах, которые там происходили. Пропавшие люди. Мёртвый скот без следов нападения. В некоторых газетах писали о целых семьях, найденных обескровленными.

Исмаил шумно выдохнул дым и потушил сигарету о подошву ботинка. Когда он снова заговорил, голос его звучал глухо и неохотно:

— Там не место для людей. Я сам оттуда, из деревни у подножия. Мой дядя был пастухом, водил овец на верхние луга много лет. Он знал эти горы как свои пять пальцев. Однажды он ушёл проверять силки на волков и не вернулся. Искали его три дня. Нашли в овраге, у ручья — белый как мел, ни кровинки.

— А что говорят местные? — тихо спросил Грегори. — Кого они винят?

Исмаил сплюнул в снег и перекрестился — не так, как это делают католики, а как-то иначе, словно призывая на помощь куда более древние силы.

— Говорят, вампир, — произнёс он с неловкой усмешкой, будто сам стыдился этих слов. — Или «хин» — так по-нашему называют злого духа, который крадёт жизнь. Но я не верю в сказки, сеньор. Я верю в то, что в том лесу есть что-то плохое. Что-то очень старое и очень злое. И те, кто туда ходит, обратно не возвращаются.

Грегори поблагодарил хозяина и вышел на улицу. Небо над Тираной было затянуто облаками, воздух пах гарью и близким снегом. Он купил в киоске карту северной Албании и расспросил продавца о дорогах, ведущих в горы.

В местной библиотеке — небольшом здании с облупившейся штукатуркой и узкими окнами — пахло пылью и старыми газетами. Библиотекарша, худая женщина в больших очках, сперва отнеслась к нему с подозрением, но, услышав, что он «пишет книгу о балканском фольклоре и старых преданиях», смягчилась. Она принесла подшивку местной газеты «Газета Шкиптаре» за последние двенадцать лет — тяжёлые, пожелтевшие тома, перевязанные шпагатом.

Грегори провёл в библиотеке несколько часов, перебирая страницы. Заметки были на албанском, и ему приходилось пользоваться словарём, купленным тут же в книжной лавке. Но постепенно, слово за словом, перед ним разворачивалась страшная картина.

«ТРАГЕДИЯ В ГОРАХ: СЕМЬЯ ГРИБНИКОВ НАЙДЕНА МЁРТВОЙ» — гласил заголовок за 1983 год. Тела без следов насилия, лица спокойные, никаких ран. Полиция терялась в догадках.

«ПРОПАЛ ПАСТУХ ИЗ ДЕРЕВНИ ВАЛЬБОНА» — 1985 год. Тело не найдено, но его стадо обнаружили у горного ручья — овцы были мертвы, и ни одна не имела следов волчьих клыков.

«ЕЩЁ ОДНА ЖЕРТВА ПРОКЛЯТЫХ ГОР» — 1988 год. Молодой охотник, двадцати трёх лет, найден обескровленным в собственной хижине. Оружие лежало рядом, нетронутое.

«ТРОЕ ТУРИСТОВ ИЗ ГЕРМАНИИ НЕ ВЕРНУЛИСЬ ИЗ ПОХОДА» — 1990 год. Поиски результатов не дали, но местный проводник, согласившийся участвовать в спасательной операции, позже рассказывал, что нашёл в лесу странное место — выжженный круг на земле, внутри которого не росла трава и не селились животные.

Грегори отложил последнюю газету и потёр переносицу. Годы смертей, десятки жертв, разбросанных по времени, но сосредоточенных в одном районе — горный лес, который на картах не имел особого названия, но который местные именовали просто «Проклятое место». Волан-де-Морт выживал здесь почти десять лет, и каждая смерть, каждая угасшая жизнь, скорее всего, была его рук дела.

Он переписал имена погибших, названия деревень, даты. Теперь у него было достаточно зацепок, чтобы двигаться дальше.

К полудню Грегори покинул библиотеку. На городской площади он нашёл водителя по имени Бесник — молчаливого албанца лет пятидесяти, с загрубевшим от ветров лицом и руками, чёрными от въевшегося машинного масла. Бесник промышлял частным извозом: его старенький, видавший виды внедорожник «Ленд-Ровер» был припаркован у обочины с картонкой «Такси» на лобовом стекле. Услышав, куда именно нужно ехать, он долго качал головой и что-то бормотал себе под нос.

— Плохое место, — сказал он наконец на ломаном английском. — Очень плохое.

— Я знаю, — ответил Грегори. — Мне нужно только до деревни. Дальше я сам.

Бесник ещё раз покачал головой, но цену назвал и, когда Грегори согласился без торга, кивнул, жестом приглашая садиться.

Они выехали из Тираны и взяли курс на север. Городские кварталы быстро сменились предместьями — невысокими домами с черепичными крышами, облезлыми заборами, сохнущим на верёвках бельём. Потом пошли поля — серые, с редкими островками снега. А за полями начались горы.

Дорога превратилась в серпантин, который змеёй вился между нависающих скал. Бесник вёл машину молча, сосредоточенно, лишь изредка бросая короткие фразы — «Там мост, старый», «Здесь снег, осторожно», «Тут прошлой зимой лавина была, двух человек засыпало». Грегори смотрел в окно и видел, как меняется пейзаж: с каждым километром горы становились выше, суровее, и цивилизация отступала, оставляя после себя лишь редкие пастушьи хижины и брошенные каменоломни.

К вечеру, когда солнце уже скрылось за вершинами, они добрались до деревни Вальбона. Это было крохотное поселение из дюжины каменных домов, прилепившихся к склону горы, как ласточкины гнёзда. Узкие улочки были пусты, и только в окнах нескольких домов горел тёплый желтоватый свет. Над деревней, на фоне тёмно-синего неба, высились заснеженные пики Проклятых гор.

Грегори расплатился с Бесником, договорившись, что тот вернётся через три дня, и направился к единственному в деревне трактиру — приземистому зданию с покосившейся вывеской, на которой было намалёвано что-то отдалённо напоминающее кружку пива.

Внутри было тепло и дымно. У большого каменного очага сидели несколько местных — пожилые мужчины в грубых свитерах, с обветренными лицами и руками, привыкшими к тяжёлой работе. При появлении чужака разговоры стихли, и на Грегори уставились несколько пар глаз — настороженных, выжидающих.

Трактирщик — здоровенный мужчина с бычьей шеей и кустистыми бровями — вышел из-за стойки и спросил что-то на албанском.

— Я говорю по-английски, — сказал Грегори. — Мне нужна комната на ночь и горячий ужин.

Трактирщик нахмурился, но кивнул:

— Комната есть. Вы турист? — В его голосе прозвучало недоверие: туристы в Вальбону заезжали редко, особенно зимой.

— Журналист, — ответил Грегори, повторяя легенду. — Пишу о старых преданиях.

— В этих горах нет преданий, — буркнул трактирщик. — Только плохие воспоминания.

Грегори сел за грубый деревянный стол и заказал ужин. Когда перед ним поставили тарелку с дымящимся рагу и кружку местной ракии — крепкой, обжигающей горло, — он перешёл к делу:

— Полтора года назад здесь проезжал один человек. Англичанин. Худой, нервный, с тюрбаном на голове — такой фиолетовый, восточный. Он спрашивал дорогу в лес. Вы его помните?

Трактирщик замер с тряпкой в руке, которой протирал стойку. Один из стариков у очага, с длинными седыми усами и выцветшими от времени глазами, повернулся и уставился на Грегори.

— Англичанин, — медленно произнёс трактирщик. — Да, был такой. Трясся весь, как осиновый лист. Пил ракию, всё оглядывался, будто боялся, что за ним следят. Спрашивал про старую хижину лесника в горах. Я сказал ему: «Не ходи туда, дурень. Там смерть». А он только посмеялся и сказал, что нашёл то, что давно искал.

— Где находится эта хижина? — спросил Грегори.

Трактирщик покосился на стариков, словно искал у них разрешения. Один из них — самый старший, с глубокими морщинами и тёмными, как маслины, глазами, — медленно кивнул.

— Вверх по ущелью, — сказал трактирщик. — Тропа начинается за старой церковью. Идти часа три, может, четыре. Хижина стоит на поляне, у ручья. Раньше там жил егерь, но потом он пропал. Говорят, нашёл в лесу что-то и сошёл с ума.

— Что именно нашёл?

— Этого никто не знает. — Трактирщик наклонился ближе и понизил голос: — Но после того, как егерь пропал, в тех местах стали замечать странное. Свечение по ночам. Тени, которые двигались сами по себе, хотя ветра не было. Иногда слышали крики — нечеловеческие, будто зверь мучился. И змеи. Много змей, хотя для наших гор это редкость.

Грегори допил ракию и почувствовал, как тепло разливается по телу. Не страх — скорее мрачное удовлетворение охотника, напавшего на верный след.

— Вы можете проводить меня туда? — спросил он.

Трактирщик отступил на шаг и замотал головой.

— Нет. Я туда не хожу. И вам не советую.

— Я заплачу.

— Дело не в деньгах. Дело в том, что я хочу жить. — Он помолчал и добавил: — Но Арбен может. Сын старого Димитри, вон он сидит.

Он кивнул в сторону молодого парня лет двадцати, который сидел у очага и чистил охотничий нож. У парня были широкие плечи, загрубевшие ладони и цепкий взгляд человека, привыкшего к горам. Услышав своё имя, он поднял голову.

— Арбен говорит по-английски? — спросил Грегори.

— Немного, — ответил парень сам. — Что вам надо?

— Проводник в горы. К старой хижине егеря. Я заплачу.

Арбен посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Потом перевёл взгляд на свой нож.

— Это плохое место, — сказал Арбен. — Очень плохое.

— Я знаю, — ответил Грегори. — Именно поэтому мне туда нужно.

Парень помолчал ещё, потом сунул нож в ножны на поясе и встал.

— Завтра. Выйдем на рассвете. И я не пойду внутрь хижины. Только доведу до поляны. Дальше вы сами.

Грегори кивнул и назвал цену — вдвое больше, чем просил водитель. Арбен, поколебавшись, согласился.

Ночь Грегори провёл в своей крохотной комнате под самой крышей трактира — голые каменные стены, жёсткая кровать, окно, выходящее на заснеженный склон, — он сидел в темноте и слушал вой ветра за окном. Где-то далеко, в горах, выли волки, и их голоса, протяжные и тоскливые, эхом разносились по ущелью. Он прокручивал в голове всё, что услышал за день, и пытался составить из обрывков целостную картину.

Волан-де-Морт провёл в этих горах почти десять лет. Он выживал, вселяясь в животных — отсюда мёртвый скот, — а затем, когда потребовалось больше сил, перешёл на людей. Высасывал жизнь, оставляя обескровленные тела. Квиррелл, судя по всему, пришёл сюда сознательно — он искал то, что нашёл. И теперь они оба в Хогвартсе, на расстоянии вытянутой руки от Гарри Поттера.

На рассвете, когда небо окрасилось в бледно-розовый, Грегори спустился вниз. Арбен уже ждал его, одетый в тёплую куртку из овчины и высокие сапоги. За спиной у него висел старый, но ухоженный дробовик.

— От волков, — пояснил он, перехватив взгляд Грегори. — Они здесь большие и агрессивные. Могут напасть. Особенно сейчас, зимой.

Они вышли из деревни, когда солнце только начало подниматься над вершинами. Тропа уходила вверх, петляя между замёрзших ручьёв и замшелых валунов. Арбен шёл впереди быстрым, пружинистым шагом, раздвигая ветки и перепрыгивая через трещины. Грегори не отставал — вампирское тело не знало усталости, и горный воздух, чистый и холодный, бодрил его.

Через час пути они вошли в лес. Древние буки и сосны обступали тропу, и под их кронами царил полумрак, хотя солнце уже стояло высоко. Снег здесь лежал нетронутым — ни звериных, ни человеческих следов. Воздух пах хвоей, прелой листвой и чем-то ещё — слабым, почти неощутимым, но знакомым. Грегори знал этот запах. Запах гнили. Той самой, что он чуял в коридорах Хогвартса рядом с Квирреллом. Только здесь запах был глубже, въевшаяся в землю и камни.

— Здесь, — сказал Арбен, останавливаясь. — Дальше я не пойду.

— Почему? — спросил Грегори, хотя уже знал ответ.

— Потому что это место проклято. Я не боюсь волков, не боюсь медведей. Но это... — Он мотнул головой в сторону невидимой пока поляны. — Это другое. Я пойду обратно.

Грегори не стал спорить. Он протянул Арбену оговорённую сумму и ещё немного сверху.

Арбен взял деньги, молча кивнул и, не оглядываясь, зашагал обратно по тропе. Через минуту его фигура скрылась за деревьями.

Грегори остался один.

Он двинулся вперёд, раздвигая ветки. Через несколько десятков метров лес расступился, и он вышел на поляну. Посреди неё стояла хижина — полуразрушенная, с провалившейся крышей и почерневшими от сырости стенами. Дверь висела на одной петле, окна были выбиты. Вокруг, на снегу, виднелись следы — не свежие, припорошённые, но различимые. Человеческие отпечатки. И множество змеиных.

Грегори обошёл хижину кругом, внимательно глядя под ноги. То, что он увидел, заставило его замереть. У задней стены, вмёрзшие в землю, лежали останки животных — мелкие кости, клочки шерсти. Судя по всему, здесь погибло не одно существо. Он наклонился и разгрёб снег. На земле были выцарапаны символы — грубые, но узнаваемые. Змея, кусающая свой хвост. Уроборос. И ещё несколько рун, значение которых он не сразу разобрал.

Внутри хижины было холодно и пусто. Обломки деревянной мебели, ржавый котёл, остатки очага, заросшего мхом. Но в углу, под грудой истлевших тряпок, он нашёл то, что искал. Маленький флакон из тёмного стекла, запечатанный воском. И обрывок пергамента с записями — неразборчивыми, сделанными дрожащей рукой. Буквы прыгали, строчки наползали друг на друга, но Грегори, вглядевшись, разобрал несколько слов на латыни: «Dominus... vivit... sanguis est vita...» — «Господин... живёт... кровь есть жизнь».

Он убрал находки в карман и продолжил осмотр. За хижиной обнаружилась тропинка, ведущая дальше в лес, — почти заросшая, но всё ещё различимая. Судя по всему, Квиррелл прошёл здесь, когда искал источник слухов о таинственной силе в горах. Грегори двинулся по ней.

Тропа привела его к скале, в которой чернел вход в пещеру. Заросли колючего кустарника почти скрывали его, но Грегори, раздвинув ветки, увидел узкий лаз. Он зажёг люмос и шагнул внутрь.

Пещера оказалась небольшой — шагов десять в длину, шагов пять в ширину. Но её стены были покрыты рисунками и надписями, от которых у Грегори, повидавшего на своём веку немало ужасов, по спине пробежал холодок.

Здесь жил Волан-де-Морт. Именно здесь, в этой каменной норе, он провёл большую часть тех десяти лет. Грубые нары в углу, истлевшая до пергаментной ломкости груда тряпья, служившая лежанкой. Остов костра. И повсюду — змеиные шкуры, длинные, высохшие, десятками разбросанные по углам. Некоторые были огромны, в два-три метра длиной, и Грегори понял: Тёмный Лорд вселялся в змей и жил в их телах месяцами, возможно, годами. А когда змея умирала, истощённая его присутствием, он переходил в следующую.

На дальней стене были выцарапаны слова. Грегори подошёл ближе, поднял палочку повыше. «Ad interim dominus expectat resurrectionem. Interim satis est sanguis». — «Временно господин ожидает воскресения. Пока достаточно крови».

А рядом, дрожащей, но узнаваемой рукой — той же, что и записка в хижине, — было приписано: «Я, Квиринус Квиррелл, обрёл господина в этих горах. Он обещал мне силу, равной которой нет среди смертных. Он сказал, что вместе мы будем править. Я поверил. Теперь я — его слуга навеки».

Грегори стоял, вглядываясь в эти строки. В пещере было тихо, только где-то далеко звенела капель, но в этой тишине ему чудился отзвук чужого, искажённого голоса. Он видел чудовищ, встречал существ, которых люди назвали бы монстрами, и знал, что некоторые из них были добрее и честнее иных людей. Но то, что оставило следы в этой пещере, не было чудовищем в привычном смысле. Это была воля, настолько пропитанная ненавистью, что она отказалась умирать и пожирала всё вокруг, лишь бы продлить своё существование. Паразит, наделённый разумом. Змея, пожирающая собственный хвост, — уроборос, символ бесконечности, извращённый до неузнаваемости.

Он собрал всё, что мог унести: обрывки одежды, возможно, принадлежавшие Квирреллу, кусок пергамента с записями, маленький флакон, в котором ещё теплился слабый, почти неощутимый магический след. Затем, не оглядываясь, покинул пещеру и выбрался на поверхность.

Три дня провёл Грегори в албанских горах. Он вернулся в пещеру ещё дважды, исследуя её дюйм за дюймом, и в дальнем углу, за грудой камней, обнаружил небольшой тайник — нишу, выдолбленную в скальной породе. Там лежали остатки того, что, видимо, служило Волан-де-Морту ритуальными инструментами: осколки стекла, обрывки змеиной кожи, высушенные травы, которые Грегори не смог опознать. Но главное — там был дневник.

Небольшая тетрадь в клеёнчатом переплёте, страницы которой покрывал всё тот же дрожащий почерк Квиррелла. Грегори сел на камень, включил люмос и прочитал его от корки до корки.

Дневник начинался бодро, почти радостно. Квиррелл писал о своём путешествии, о том, как он полон надежд найти древние тайны, которые сделают его великим магом. Но постепенно тон менялся. Он нашёл что-то в горах — что-то, что говорило с ним из темноты, обещало силу, насылало видения. Он колебался. Он боялся. А потом...

«Он вошёл в меня, — гласила одна из последних записей, сделанных уже почти неразборчивым почерком. — Я чувствую его в своей голове. Его мысли громче моих. Он говорит, что теперь мы одно целое. Я боюсь, но уже не могу остановиться. Он обещает бессмертие. Он обещает величие. Но по ночам, когда он засыпает, я слышу крики тех, кого он убил».

Грегори закрыл тетрадь. Его пальцы, не знавшие дрожи два столетия, сейчас едва заметно подрагивали. Квиррелл не был злодеем. Он был глупцом, да, — тщеславным, одиноким, загнанным в угол собственными комплексами, — но не злодеем. Он попал в ловушку, расставленную существом, чьё коварство превосходило всё, что можно было вообразить. И теперь он платил за это — медленно, мучительно, угасая день за днём.

На третий день Грегори покинул горы. Он спустился в Вальбону, а затем проделал обратный путь до замка.

Хогвартс встретил его зимней тишиной. Стоя у ворот, всё ещё в обличье сорокапятилетнего мужчины, с сумкой, полной страшных находок, Грегори смотрел на освещённые окна и думал о том, что ему предстояло рассказать.

Глава 8. Цена бессмертия

Грегори постоял у ворот, вслушиваясь в тишину. Три дня в албанских горах остались позади — три дня, наполненных мрачными находками, запахом гнили, следами смертей. Там, в Проклятых горах, он чувствовал себя чужим — в стране, языка которой почти не знал, среди людей, привыкших не доверять посторонним. Но здесь, у ворот замка, который за неполных четыре месяца стал ему почти родным, он впервые за долгое время ощутил нечто похожее на покой. Или, может быть, на предвкушение покоя.

Он стащил перчатку с правой руки и провёл ладонью по лицу. Щетина всё ещё ощущалась — колючая, жёсткая, — и он вспомнил, что до сих пор носит облик сорокапятилетнего мужчины. Медлить не стоило. Если кто-то из ранних пташек выглянет из окна замка и увидит незнакомого человека, бродящего у ворот, могут возникнуть вопросы, на которые у него пока не было готовых ответов. А портреты у входа, хоть и дремали в такую рань, обладали дурной привычкой просыпаться в самый неподходящий момент и потом пересказывать увиденное всем желающим.

Он отступил в тень, которую отбрасывала каменная опора моста, закрыл глаза и сосредоточился. Заклинание «Aetas Mutatio» действовало в обе стороны — Дамблдор заверил его в этом, и свиток, лежавший во внутреннем кармане куртки, подтверждал эти слова. Но обратное превращение требовало такой же точности, как и первичное.

Он представил себя. Восемнадцать лет. Гладкая кожа, ни единой морщинки. Светлые, нетронутые сединой волосы. Тело, лёгкое и гибкое, каким оно было до того, как он наложил иллюзию. Движение палочкой — точное, выверенное, — и шёпот заклинания.

Волна тепла была мягче в этот раз — будто тёплая вода, смывающая дорожную грязь. Кожу на лице закололо, мускулы расслабились, кости как будто слегка сместились, возвращаясь к привычному состоянию. Он провёл рукой по подбородку — гладко. Потрогал виски — волосы мягкие, без проседи. Затем наклонился к лужице, натёкшей у края сугроба, и всмотрелся в своё отражение. Из воды на него смотрел всё тот же безупречный восемнадцатилетний юноша, которого он помнил по сотням зеркал за два столетия. Безупречный — и до жути неизменный.

Он быстро переоделся: скинул магловскую куртку, тяжёлый свитер и грубые ботинки, облачившись в привычную школьную мантию, которая ждала его в сумке. Одежда лежала аккуратно, сложенная ещё перед отъездом. Сумка, полная мрачных находок из пещеры, оттягивала плечо, напоминая о том, что отдых пока не начался.

В замок он вошёл через главный вход. Тяжёлые створки подались с низким, утробным стоном, который эхом прокатился по пустому вестибюлю. Внутри было тепло — домовые эльфы не прекращали топить камины даже на каникулах, — и знакомый запах камня, свечного воска, старых книг и едва уловимых магических эманаций окутал его, как старое одеяло. Факелы горели вполнакала, отбрасывая на каменные стены колышущиеся золотистые блики, и Грегори на мгновение остановился, вглядываясь в знакомый полумрак вестибюля. Песочные часы факультетов тускло мерцали в углу, мраморная лестница уходила к верхним этажам, и ни единой живой души не было видно.

Он не пошёл в гриффиндорскую башню. Вместо этого он свернул к коридору, ведущему к кабинету директора, и зашагал быстро, но бесшумно. Горгулья пустила его без пароля — Дамблдор, казалось, знал, что Грегори вернётся именно сегодня и именно в этот час. Винтовая лестница плавно понесла его наверх, и через минуту он уже стоял перед дубовой дверью.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Дамблдор сидел в своём кресле с высокой спинкой, но сегодня он выглядел иначе. Не было привычной фиолетовой мантии со звёздами — вместо неё на директоре был простой тёмно-синий халат, подбитый серебристым мехом. Перед ним на столе дымилась чашка чая и лежала раскрытая книга — кажется, какой-то старый трактат по алхимии, судя по пожелтевшим страницам и схемам, которые Грегори успел заметить. Фоукс бодрствовал, чистил перья и время от времени косился на вошедшего блестящим глазом. За окнами кабинета занимался хмурый декабрьский рассвет, и небо над башнями было затянуто тучами, обещавшими снегопад. В камине уютно потрескивал огонь.

— Грегори, — произнёс Дамблдор, и его лицо, обычно безмятежное, на мгновение тронула лёгкая тревога, — вы вернулись раньше, чем я ожидал. Садитесь. Хотите чаю?

— Спасибо, — ответил Грегори, опускаясь в кресло напротив. — Сперва — разговор. У меня есть то, что вы просили найти. И кое-что сверх того.

Он без предисловий положил на стол сумку и начал выкладывать находки. Сначала — обрывки одежды, принадлежавшие, по-видимому, Квирреллу. Затем — кусок пергамента с дрожащими, неразборчивыми записями; маленький флакон из тёмного стекла, запечатанный воском, внутри которого, казалось, ещё теплилась слабая, умирающая магия. И наконец — дневник. Тетрадь в клеёнчатом переплёте, с истрёпанными, запачканными страницами, которую он извлёк с особой осторожностью.

Дамблдор взял дневник и начал читать. Его лицо, обычно сохраняющее выражение мягкой, чуть лукавой безмятежности, менялось по мере того, как он переворачивал страницы. Сначала — лёгкое удивление, почти профессиональное любопытство. Потом — сосредоточенность, глубокая и мрачная. И наконец, когда он дошёл до последних записей, — что-то похожее на скорбь. Он отложил дневник и посмотрел на Грегори поверх очков.

— Вы прочитали это? — спросил он тихо.

— От корки до корки.

— Тогда вы знаете больше, чем кто-либо, кроме самого Квиррелла. Рассказывайте. Я хочу услышать всё — от начала и до конца.

— Там было темно, холодно, — говорил Грегори, и его голос звучал ровно, хотя воспоминания о пещере до сих пор вызывали у него глухое, сосущее чувство в груди. — Стены покрыты надписями. На латыни. «Временно господин ожидает воскресения. Пока достаточно крови». И ещё — символ. Змея, кусающая свой хвост. Уроборос.

— Уроборос, — медленно повторил Дамблдор, и его глаза на мгновение затуманились. — Символ вечности. Волан-де-Морт всегда питал слабость к древним знакам, особенно к тем, что олицетворяли бессмертие. Он мечтал о вечной жизни с юных лет. Продолжайте.

— Он вселялся в змей. — Грегори указал на шкуры, которые он тоже принёс, свёрнутые в отдельный мешочек. — В пещере были десятки змеиных шкур, разных размеров. Мелкие — возможно, гадюки, ужи. И несколько очень крупных. Он жил в их телах, пока они не истощались. А когда змея умирала, переходил в следующую. Но этого было недостаточно. Ему нужна была человеческая сила. И он начал убивать людей.

Дамблдор поднялся и подошёл к окну. Его фигура, освещённая серым утренним светом, казалась вырезанной из камня — прямой, неподвижной. Фоукс на жёрдочке встрепенулся, будто почувствовал настроение хозяина, но тут же успокоился.

— Я знал, что он выжил, — произнёс директор негромко, глядя на заснеженные угодья. — Я знал, что он прячется где-то в Европе. Но я не знал — не мог знать, — насколько далеко он зашёл в своей... деградации. То, что вы описываете, — это не просто выживание. Это методичное истребление ради поддержания собственной жизни. Десятки жертв. Возможно, больше. И всё это время он ждал — ждал, пока кто-нибудь достаточно наивный и достаточно тщеславный не попадётся в его ловушку.

— Квиррелл, — сказал Грегори.

— Да. Бедный, глупый Квиринус. Он отправился в Албанию, чтобы доказать свою значимость, а нашёл свою гибель. Волан-де-Морт почуял его, как змея чует тепло. И начал нашёптывать. Обещать. Льстить. А когда тот согласился стать носителем — вошёл в него и больше не выходил. Теперь Квиррелл — не хозяин своего тела, а слуга. Инструмент.

Грегори кивнул и подвинул к Дамблдору последний предмет — маленький флакон из тёмного стекла.

— Что это? — спросил директор, беря его в руки.

— Не знаю. Я нашёл его в тайнике, вместе с ритуальными принадлежностями. Внутри слабый магический след. Возможно, зелье. Или чья-то кровь. Я не рискнул открывать.

Дамблдор долго вертел флакон в пальцах, поднося его к свету. Затем кивнул своим мыслям.

— Я отдам это Северусу. Если кто и сможет определить состав, то только он. А теперь, — он повернулся к Грегори, и его лицо снова стало серьёзным, — перейдём к выводам. То, что вы узнали, подтверждает мои худшие опасения. Волан-де-Морт не просто паразитирует на теле Квиррелла. Он активно высасывает из него жизненную силу. Квиррелл умирает — медленно, мучительно, теряя самого себя. Когда он окончательно истощится, Волан-де-Морт, скорее всего, найдёт другого носителя. Или — что более вероятно — попытается захватить Камень и восстановить тело.

— И что теперь? — спросил Грегори.

Дамблдор помолчал, глядя на огонь в камине, и в его глазах отражались пляшущие языки пламени.

— Есть один человек, с которым я должен поговорить. Вернее, не я один. Мы с вами должны поговорить. И как можно скорее.

— Кто?

— Николя Фламель, — ответил Дамблдор. — Создатель Камня. Тот, кто владел им последние шесть столетий. Вы имеете право услышать его мнение — и не только потому, что вы проделали эту работу для меня, но и потому, что, как мне кажется, вы, возможно, единственный человек в Британии, способный понять его точку зрения.

— Почему? — спросил Грегори.

— Потому что он, как и вы, бессмертен. Он прожил более шестисот лет, и всё это время рядом с ним была его жена, Перенелла. Они прошли через века вместе. Если кто и знает цену бессмертию, то это он. И если кто и может дать совет о том, стоит ли сохранять Камень дальше, — то это тоже он.

— Вы думаете уничтожить Камень? — Грегори приподнял бровь. Эта мысль не приходила ему в голову, и теперь она заставила его замереть.

— Я думаю, что Камень стал слишком опасен, — ответил Дамблдор. — И я думаю, что Фламель, возможно, придёт к тому же выводу. Но решать ему, не мне. Я лишь хочу, чтобы вы присутствовали при этом разговоре. Вы, Грегори, видели своими глазами, что Волан-де-Морт готов сделать ради бессмертия. Вы знаете, сколько жизней уже унесла его жажда вечной жизни. Фламель должен услышать это от вас.

Грегори кивнул, принимая услышанное. Затем наклонился, подобрал свою опустевшую сумку и направился к двери.

— Я буду готов, — сказал он. — Когда?

— Завтра утром. Фламели живут в Девоне, в небольшом поместье. Добраться можно за несколько часов. А сейчас, — Дамблдор позволил себе лёгкую, почти отеческую улыбку, — идите отдыхать. Вы проделали большую работу. Остальное подождёт до завтра.

Грегори вышел из кабинета и спустился по винтовой лестнице. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Он думал о Фламелях, о Камне, о том, что ему предстоит увидеть и услышать, — и не замечал, как ноги несут его обратно к гриффиндорской башне.

Гостиная встретила его тишиной и теплом. Камин уже прогорел, и только багровые угли ещё тлели за решёткой, разбрасывая по ковру пляшущие тени. На диване, свернувшись калачиком и укрывшись чьей-то мантией, спал Рон. Его рыжая голова покоилась на подлокотнике, а одна нога свесилась на пол. Рядом на ковре валялась раскрытая книга по шахматам, которую он, видимо, читал перед сном. Гарри сидел в кресле у окна, глядя на заснеженный двор, и обернулся на звук шагов.

— Браун! — воскликнул он, и его голос, обычно спокойный, прозвучал с явным облегчением. — Ты вернулся! Рон, просыпайся, Браун вернулся!

Рон вздрогнул, заморгал, попытался принять вертикальное положение и едва не свалился с дивана.

— А? Что? Уже завтрак? — Он потёр глаза и наконец сфокусировал взгляд на Грегори. — О! Браун! Мы думали, что ты до конца каникул там остался.

— Тётушка оказалась не так проста, — сказал Грегори, присаживаясь у камина. — То крыша течёт, то дверь не закрывается, то соседский кот передрался с её бладжером... Пришлось задержаться.

— С кем передрался? — переспросил Рон, всё ещё пытаясь окончательно проснуться.

— С бладжером, — повторил Грегори, не моргнув глазом. — У тётушки есть старый бладжер, она его держит вместо сторожевой собаки. Очень эффективно, кстати. Соседи не жалуются, потому что боятся.

Гарри рассмеялся — впервые за всё время их знакомства Грегори слышал у него такой открытый, почти беззаботный смех. Рон всё ещё хлопал глазами, пытаясь понять, шутят над ним или нет, но потом тоже ухмыльнулся и полез в карман за недоеденной шоколадной лягушкой.

— Ладно, рассказывай, как там Лондон, — потребовал он. — Видел кого-нибудь интересного? Может, из Министерства?

— Видел пару волшебников в магловском метро, — сказал Грегори. — Один притворялся, что читает газету, но газета у него была вверх ногами. А другой вообще пытался расплатиться с кондуктором галлеоном.

— И что кондуктор? — оживился Гарри.

— Сказал, что иностранную мелочь не принимает.

Рон прыснул, и на его веснушчатом лице отразилось глубочайшее удовлетворение от чужой неловкости.

— Обожаю маглов, — заявил он. — Они такие забавные.

— Вообще-то, — заметил Грегори, — маглы изобрели самолёты, телефоны и атомную бомбу. Так что не стоит их недооценивать.

— Атомную что? — Рон нахмурился.

— Долгая история, — улыбнулся Грегори. — Расскажу как-нибудь потом.

Они проговорили ещё около часа, пока за окнами окончательно не рассвело. Грегори рассказывал вымышленные истории о Лондоне, вплетая в них правдивые детали из своих скитаний столетней давности: о заснеженных парках, о старых книжных лавках на Чаринг-Кросс-роуд, о том, как он однажды видел настоящего дракона в небе над Темзой. Последнее было чистой выдумкой, но глаза Рона загорелись таким восторгом, что Грегори решил не разрушать иллюзию. В конце концов, он здесь для того, чтобы защищать этих детей, — почему бы не позволить им немного помечтать?

Наутро, коротко предупредив Гарри и Рона, что ему снова нужно отлучиться по делам тётушки («Она решила, что пора чинить крышу прямо сейчас, среди зимы, и я должен помочь с выбором черепицы»), Грегори встретился с Дамблдором у ворот Хогвартса. Директор выглядел бодрым, несмотря на ранний час; его мантия, на этот раз тёмно-зелёная, расшитая серебряными звёздами, слегка развевалась на ветру.

— До Девона путь неблизкий, — сказал он. — Мы воспользуемся порт-ключом. Министерство регистрирует все порт-ключи, но у меня есть один незарегистрированный, которым я пользуюсь в особых случаях. — Он извлёк из кармана старый, потёртый кожаный башмак и протянул его Грегори. — Держитесь за носок и считайте до трёх.

— Всегда мечтал попутешествовать с башмаком, — сухо заметил Грегори, берясь за указанную часть обуви.

Дамблдор улыбнулся, взялся за пятку, и через мгновение мир закрутился, сжался, и они оба исчезли с негромким хлопком.

Поместье Фламелей находилось в живописной глуши Девона — настолько глухой, что даже карта, которую Грегори мельком видел у Дамблдора, обозначала это место лишь как «некартографированную зону». Они приземлились на узкой просёлочной дороге, обсаженной старыми дубами. Деревья стояли голые, покрытые инеем, и их чёрные ветки рисовали на бледном небе замысловатые узоры. За дубами, в отдалении, виднелся дом — небольшой, с покатой черепичной крышей и стенами, увитыми зимним плющом. Из трубы вился дымок, и весь вид этого места дышал спокойствием и уединением.

На пороге их встретил сам Николя Фламель.

Грегори ожидал увидеть дряхлого старика, согбенного годами, — всё-таки шестьсот лет, шутка ли. Но человек, открывший дверь, выглядел от силы на семьдесят. Да, волосы его были белы как снег, а лицо покрыто морщинами, но держался он прямо, и его глаза — яркие, живые, тёмно-карие, — светились умом и любопытством. Одет он был в простой, но хорошо сшитый домашний сюртук и мягкие тапочки, а в руках держал толстую книгу, которую, видимо, читал до прихода гостей.

— Альбус! — произнёс он, и его голос, хотя и дребезжал от возраста, звучал тепло и приветливо. — А я всё ждал, когда ты навестишь старика. И, как я погляжу, ты привёл гостя. Молодого гостя. — Он перевёл взгляд на Грегори и слегка прищурился. — Хотя... постой-ка. Ты не так молод, как кажешься, верно? Я достаточно пожил на свете, чтобы угадывать такие вещи.

— Грегори Браун, — представился Грегори, слегка поклонившись. — Мне сто восемьдесят девять лет, сэр. Или около того — я перестал считать после первой сотни.

— Сто восемьдесят девять! — Фламель хлопнул в ладоши. — Да ты ещё юнец! Заходите, заходите оба. Перенелла как раз заварила чай, и у неё есть великолепный бисквитный торт, который она пекла утром. Идёмте в гостиную, там теплее.

Внутри дом оказался уютным и со вкусом обставленным. Книжные шкафы, заполненные старыми фолиантами, стояли вдоль стен. В камине уютно потрескивали дрова, а на каминной полке выстроилась коллекция странных безделушек — хрустальные шары, фарфоровые фигурки, маленький календарь с лунными фазами. У окна, в кресле-качалке, сидела женщина — маленькая, сухонькая, с лицом, покрытым сеткой морщин, но с глазами такими же яркими и живыми, как у мужа. Это была Перенелла Фламель. Она приветливо улыбнулась вошедшим и указала на диван.

— Садитесь, садитесь, — пропела она приятным, чуть дребезжащим голосом. — Чай уже на столе. И торт, обязательно попробуйте торт.

Грегори и Дамблдор устроились на диване, обитом выцветшим гобеленом. После первых глотков чая — горячего, душистого, с капелькой мёда — разговор потёк сам собой. Фламели оказались на редкость приятными собеседниками: они расспрашивали Грегори о его путешествии, о Хогвартсе, о его бессмертии. Николя особенно заинтересовался вампирской природой Грегори, задавал множество вопросов — как именно произошло превращение, сохранил ли он душу, нуждается ли в крови.

— Нет, — ответил Грегори на последний вопрос. — Никогда не нуждался. Я ем обычную пищу, сплю в обычной постели и не боюсь солнечного света. Видимо, та тварь, что укусила меня, была не совсем вампиром — или я сам оказался неправильной жертвой.

— Удивительно, — пробормотал Фламель, потирая подбородок. — Просто удивительно. За мои шестьсот лет мне встречались разные существа, но ваш случай поистине уникален. Бессмертный вампир-маг, не пьющий кровь. Природа иногда шутит над нами.

— Природа тут ни при чём, — заметила Перенелла, разливая по чашкам свежий чай. — Это человеческая душа отказалась подчиниться проклятию. Я слышала о подобном. Редко, но бывает.

Постепенно разговор перешёл к тому, ради чего они и приехали. Дамблдор коротко, но ёмко изложил суть дела: Волан-де-Морт вернулся, хоть и в ослабленном состоянии. Он скрывается в Хогвартсе, в теле Квиррелла. Он ищет Камень. Грегори побывал в Албании и видел собственными глазами, на что способен Тёмный Лорд ради выживания.

Фламель молчал долго, опустив голову. Его пальцы, морщинистые, но всё ещё твёрдые, задумчиво поглаживали обложку книги, лежавшей у него на коленях.

— Я знал, что этот день наступит, — произнёс он наконец. — Знал с тех пор, как Альбус впервые рассказал мне о Томе Реддле. Мальчишке, который боялся смерти больше всего на свете. Я тогда ещё подумал: этот далеко пойдёт. И, как видите, оказался прав.

— Мы можем защитить Камень, — сказал Дамблдор. — Я усилил охрану в Хогвартсе. Но рано или поздно он найдёт способ прорваться. Он слишком умён и слишком одержим.

— Я не боюсь смерти, — произнёс Фламель, и это прозвучало так просто, так обыденно, что Грегори на мгновение опешил. — Я прожил шестьсот лет. Шесть столетий, наполненных любовью, книгами, исследованиями, путешествиями. Я видел, как рождаются и умирают империи. Я видел, как люди летят к звёздам. Я пережил всех, кого знал в молодости, — кроме Перенеллы, и она единственная, кто по-настоящему важна.

Он повернулся к жене и взял её за руку — маленькую, сухонькую, с набухшими венами. Она ответила ему долгим, понимающим взглядом, в котором читалась целая жизнь, прожитая вместе.

— Мы уже говорили об этом, — продолжил Фламель тише. — Перенелла и я. Мы достаточно стары, чтобы понимать: Камень — не благословение, а бремя. Слишком многие хотели завладеть им за эти столетия. Слишком многие погибли из-за него. И теперь, когда появился тот, кто готов убивать снова и снова, чтобы заполучить бессмертие... — Он вздохнул. — Возможно, пришло время уничтожить Камень.

— Вы уверены? — спросил Грегори и сам удивился своему вопросу. Но лицо Фламеля, спокойное и умиротворённое, уже сказало ему всё, что он хотел знать.

— Абсолютно, — ответил алхимик. — Мы с Перенеллой откладывали эликсир — у нас ещё есть немного, чтобы привести дела в порядок. Этого хватит на несколько месяцев, может, на год. А потом... — Он улыбнулся, и в его улыбке не было страха. — Потом мы умрём. Как и все люди. Как и должны были умереть столетия назад.

Перенелла кивнула и добавила, обращаясь к Грегори:

— Смерть — это не враг. Враг — это желание избежать её любой ценой. Вы это знаете лучше многих.

Грегори кивнул. Он знал. Знал уже почти двести лет.

На обратном пути, когда они снова стояли у ворот Хогвартса, Дамблдор повернулся к нему и сказал:

— Спасибо, Грегори. Вы сделали сегодня больше, чем могли бы сделать десять мракоборцев. Фламель услышал вас — и принял решение, которое спасёт множество жизней.

— Я ничего особенного не сделал, — ответил Грегори. — Просто рассказал то, что видел. Решение принял он.

— Иногда, — сказал Дамблдор, и его глаза за очками-половинками блеснули, — достаточно просто быть собой. Остальное приложится.

Рождественские каникулы догорали, как свеча в подсвечнике: медленно, уютно, оставляя после себя запах хвои и имбирного печенья. Оставшиеся дни были наполнены тем особым, ничегонеделанием, которое бывает только в школе на каникулах: долгими завтраками в полупустом Большом зале, прогулками по заснеженным угодьям, шахматными турнирами у камина и бесконечными разговорами обо всём на свете — от квиддича до драконов.

Гарри, казалось, впервые за долгое время был по-настоящему счастлив. Он целыми днями пропадал то с Роном за шахматной доской, то в библиотеке, то просто бродил по замку, изучая его бесчисленные коридоры. Его мантия-невидимка, подаренная анонимным дарителем, открывала перед ним новые горизонты; Грегори несколько раз замечал, как мальчик возвращается в башню глубокой ночью, с сияющими глазами, но не задавал вопросов, полагая, что у каждого должны быть свои тайны.

Однажды вечером, примерно за два дня до конца каникул, Грегори застал Гарри одного в гостиной. Мальчик сидел в кресле у окна, глядя на падающий снег, и выражение его лица было странным — задумчивым, чуть печальным.

— Что такое, Поттер? — спросил Грегори, присаживаясь рядом. — Выглядишь так, будто увидел призрака. Опять?

— Нет, — Гарри покачал головой. — Просто думаю. Ты когда-нибудь видел что-то такое... что хотел бы увидеть снова, но знаешь, что не сможешь?

Грегори помолчал, глядя в огонь. Перед его внутренним взором промелькнули лица: мать, отец, Мэгги у зеркала в гостиной их старого дома. Все те, кого он потерял.

— Да, — сказал он наконец. — Я видел такое. И, наверное, поэтому понимаю, о чём ты.

Гарри посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и в его зелёных глазах промелькнуло узнавание — не фактическое, а какое-то более глубокое, почти интуитивное.

— Ты странный, Браун, — сказал он. — Ты говоришь как взрослый. И ты всегда оказываешься рядом, когда что-то случается.

— Просто совпадение, — ответил Грегори спокойно. — Или, может быть, мне просто нравится эта гостиная. Здесь хороший камин.

Гарри улыбнулся, но взгляд его остался задумчивым. Он явно не поверил, но настаивать не стал.

Шестого января ученики вернулись. Хогвартс, ещё вчера тихий и сонный, наполнился шумом, топотом, криками и смехом. Башня Гриффиндора снова стала шумной и многолюдной: Оливер Вуд, едва переступив порог, начал собирать команду на экстренное совещание («У нас игра с Пуффендуем через месяц, а вы всё прохлаждались!»); Перси Уизли с головой погрузился в подготовку к экзаменам и требовал от всех тишины, которую никто не собирался ему предоставлять; близнецы Фред и Джордж вернулись с новым арсеналом шуток и немедленно принялись испытывать их на младшекурсниках, в результате чего к ужину три человека ходили с фиолетовыми ушами, а один когтевранец не мог перестать икать в течение двух часов; а Джейкоб Фэрли и Эндрю Робертс, с которыми Грегори успел сдружиться за предыдущий семестр, привезли из дома горы сладостей и новостей и теперь наперебой рассказывали, как провели праздники.

— Моя бабушка испекла такой пудинг, что им можно было гвозди забивать, — жаловался Джейкоб, разворачивая очередную коробку с шоколадными лягушками. — Я серьёзно. Я попробовал — и чуть не сломал зуб. А бабушка сказала, что это семейный рецепт и что я просто не дорос до его вкуса.

— А мой дядя подарил мне книгу «Нумерология в повседневной жизни», — сообщил Эндрю, поправляя очки и сияя от гордости. — Там целая глава о том, как рассчитывать удачные дни для сдачи экзаменов. Я уже рассчитал для нас всех, и, кстати, двадцать пятое мая — крайне неблагоприятный день для трансфигурации, так что если Макгонагалл назначит экзамен на эту дату, нам всем конец.

— Ты серьёзно веришь в эту ерунду? — спросил Джейкоб, пережёвывая лягушку.

— Это не ерунда! — возмутился Эндрю. — Это наука! Точная магическая наука! Вот смотри: буквы твоего имени в сумме дают число восемь, а число восемь в сочетании с фазой луны на прошлой неделе...

Начался новый семестр, и уроки возобновились с полной силой. Профессора, отдохнувшие за каникулы, гоняли учеников с удвоенным усердием. Макгонагалл на трансфигурации объявила, что теперь они будут работать над частичным исчезновением сложных объектов — многослойных, состоящих из разных материалов, — и к концу года каждый должен уметь дематериализовать предмет размером с кошку. Флитвик на заклинаниях ввёл в программу невербальные чары — заклинания, которые требовалось творить без единого слова, одним лишь усилием мысли и точным движением палочки, — и класс, поначалу бодрый, быстро погрузился в напряжённое молчание, прерываемое только случайными взрывами и писком неправильно направленных заклинаний. Снейп на зельеварении был мрачен как никогда и, казалось, снимал баллы с Гриффиндора за одно лишь дыхание. А Квиррелл... Квиррелл с каждым днём выглядел всё хуже. Его лицо приобрело зеленоватый оттенок, глаза ввалились, а голос дрожал так, будто он говорил изнутри бочки с ледяной водой. Он всё чаще пропускал занятия, ссылаясь на мигрени, и ученики шептались, что профессор защиты от тёмных искусств, возможно, не дотянет до конца года.

Грегори знал, что эти шепотки недалеки от истины. Квиррелл умирал, и процесс этот ускорялся с каждым днём.

На одном из уроков трансфигурации, примерно через две недели после начала семестра, Макгонагалл остановилась у его парты. Класс как раз пытался частично дематериализовать старые, потрёпанные учебники — задача требовала удалить только ветхие страницы, оставив переплёт и крепкие листы нетронутыми. Грегори, сидевший в дальнем ряду, методично работал палочкой. Перед ним лежал старый том «Истории магии», из которого он, следуя инструкции, уже испарил около трети рассыпающихся страниц. Процесс шёл медленно, но верно: он наловчился направлять заклинание узким, точно дозированным лучом, не задевая соседние листы.

Профессор наклонилась, вглядываясь в его работу. Её островерхая шляпа, как всегда, сидела идеально ровно, а маленькие очки поблёскивали в свете свечей.

— Мистер Браун, — произнесла она, и в её голосе прозвучало нечто редкое — почти одобрение, — вы делаете успехи. Ещё в сентябре вы едва справлялись с простым исчезновением, а теперь работаете с многослойными объектами без единой ошибки.

— Благодарю, профессор, — ответил Грегори, стараясь, чтобы его голос звучал скромно. На самом деле ему стоило немалых усилий сдерживать свою силу — он мог бы испарить учебник целиком, не моргнув глазом, но вместо этого вынужден был работать медленно, как обычный ученик.

— Продолжайте в том же духе, — сказала Макгонагалл и двинулась дальше.

Грегори усмехнулся про себя и вернулся к работе. Ему нравилась Макгонагалл — строгая, справедливая, не склонная к лести.

Однако настоящий прорыв случился на зельеварении, и устроил его не кто иной, как Снейп.

Они как раз заканчивали варить Оборотное зелье — одно из самых сложных в программе пятого курса, требовавшее не менее двух недель непрерывной работы. Грегори, как обычно, работал в паре с Джейкобом, который отвечал за нарезку ингредиентов, а сам Грегори занимался помешиванием. Котёл на их парте булькал ровно, без брызг и вспенивания, источая слабый серебристый пар — верный признак того, что зелье идёт правильно.

Снейп проходил между рядами, заглядывая в котлы и отпуская язвительные комментарии.

Остановившись у парты Грегори, он заглянул в котёл и долго молчал.

— Браун, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал почти тихо, — ваше зелье... удовлетворительно.

Это было первое неоскорбительное слово, которое Снейп адресовал Грегори за всё время. Класс замер. Джейкоб, стоявший рядом с ножом в руке, уронил пучок спорышника.

— Спасибо, профессор, — ответил Грегори ровно.

Снейп задержался на мгновение, и их взгляды встретились. В тёмных глазах зельевара мелькнуло что-то — не тепло, нет, но, возможно, признание. Признание того, что Грегори не просто прячется за личиной ученика, а действительно учится и прогрессирует. Затем Снейп развернулся, взмахнув мантией, и направился к следующей парте, бросив через плечо:

— Не расслабляйтесь. До СОВ ещё четыре месяца.

Джейкоб, дождавшись, пока профессор отойдёт подальше, выдохнул и прошептал:

— Ты это слышал? «Удовлетворительно»! От Снейпа! Это всё равно что «Превосходно» от Макгонагалл, честное слово!

— Просто повезло с ингредиентами, — отмахнулся Грегори, но про себя отметил: Снейп, несмотря на весь свой яд, умел быть справедливым. И то, что он признал его успехи, означало больше, чем Грегори готов был признать вслух.

В середине января, в одну из суббот, когда небо над Хогвартсом затянуло низкими серыми облаками, обещавшими снегопад, Грегори спустился к хижине Хагрида. Он не был у лесника с ноября и чувствовал, что пора навестить старого друга — и заодно посмотреть, не проболтался ли великан ещё о чём-нибудь важном.

Хижина встретила его знакомым запахом кипящего чайника и мокрой собачьей шерсти. Клык, как обычно, радостно забил хвостом по полу, едва завидев гостя. Хагрид сидел у очага в своём огромном кресле, которое скрипело и стонало под его весом, и что-то напевал себе под нос — низким, рокочущим басом.

— Грегори! — просиял он, увидев вошедшего. — Давно тебя не было! Садись, чайник как раз закипает. Кексы вон, бери, только осторожно — они опять каменные, хоть гвозди заколачивай.

— Я уже привык, — усмехнулся Грегори, садясь на скамью.

Они проговорили около часа о всяких пустяках — о погоде, о квиддиче, о том, как продвигается подготовка к весенним посадкам. Хагрид, раскрасневшийся от жара очага и горячего чая, был в особенно приподнятом настроении. Он то и дело бросал многозначительные взгляды в сторону камина, где, накрытый тяжёлым одеялом, стоял какой-то предмет, напоминающий большой горшок, и нервно потирал руки.

— Хагрид, — сказал наконец Грегори, — ты последние полчаса смотришь на камин так, будто там спрятан золотой снитч. Что там?

Лесник замялся, покраснел, почесал затылок, потом просиял широченной улыбкой, которая растеклась по его лицу, как масло по горячей сковороде.

— Ты... ты ведь никому не расскажешь? — прошептал он, наклоняясь ближе. — Это... это секрет. Большой секрет! Я его недавно приобрёл... Понимаешь, я давно мечтал... И тут в трактире один человек...

— Хагрид, — прервал его Грегори, — показывай уже.

Хагрид, всё ещё нервничая, но сияя от гордости, подошёл к камину и осторожно, как младенца, приподнял одеяло. Под ним, на грубой железной решётке, стоял огромный котёл, наполненный тлеющими углями. А в центре котла, уютно свернувшись клубком, лежало яйцо.

Оно было большим — размером с дыню-канталупу, — и его скорлупа отливала глубоким, насыщенным чёрным цветом, по которому пробегали едва заметные алые прожилки. От яйца исходил жар, ощутимый даже на расстоянии, и Грегори, едва взглянув на него, понял всё.

— Это драконье яйцо, — сказал он, и это был не вопрос.

— Норвежский горбатый дракон! — подтвердил Хагрид с таким видом, будто только что выиграл главный приз в лотерее. — Я его выиграл в карты у одного типа в Хогсмиде! Представляешь? Он сказал, что яйцу нужен огонь, чтобы вылупиться, а у меня тут как раз камин... Ой, Грегори, ты бы знал, как я счастлив! Я назову его Норберт! Уже имя придумал, видишь!

— Хагрид, — медленно произнёс Грегори, глядя на яйцо, — драконы запрещены. Ты ведь знаешь об этом?

— Знаю, — отмахнулся Хагрид. — Но это же совсем маленький дракончик! Он никому не помешает. Я выращу его тут, в хижине, а потом, когда он подрастёт, отпущу в Запретный лес. Там ему самое место.

Грегори вздохнул и потёр переносицу. Он знал этот тип людей — вернее, этот тип великанов. Хагрид обожал опасных существ с той же наивной, беззаветной страстью, с какой другие обожают щенков или котят. Убедить его в том, что дракон в деревянной хижине — плохая идея, было невозможно.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Только будь осторожен. И если что — зови на помощь. Без героизма.

— Обязательно! — пообещал Хагрид, уже снова накрывая яйцо одеялом. — Ты приходи, когда он вылупится! Это будет чудо, вот увидишь!

Январь выдался холодным и ясным — небо над Хогвартсом было прозрачным, как стекло, а ночами мороз рисовал на окнах замысловатые серебряные узоры. Ученики кутались в шарфы и мантии, даже в коридорах, и всё чаще собирались у каминов, обсуждая последние новости: до игры Гриффиндор-Пуффендуй оставалось две недели, и Оливер Вуд, разумеется, превратил подготовку в военную кампанию.

Грегори в тот вечер задержался в библиотеке допоздна — он по-прежнему предпочитал ночные часы для занятий, когда никто не мешал и мадам Пинс позволяла ему сидеть в дальнем углу. Возвращаясь в башню уже после отбоя, он шёл по пустынному коридору третьего этажа. Замок спал, погружённый в тишину, нарушаемую лишь редким скрипом доспехов да посапыванием портретов. Факелы горели низко, вполнакала, отбрасывая на каменные стены колышущиеся тени. Луна за окнами заливала коридор призрачным серебристым светом, и Грегори, шагая бесшумно, чувствовал себя единственным живым существом в этом древнем здании.

Внезапно он услышал голоса.

Они доносились из-за угла, из небольшого алькова, который обычно пустовал, — там, где стояли старые рыцарские доспехи. Грегори насторожился, замедлил шаг и прижался к стене. Его вампирский слух, обострённый двумя столетиями практики, уловил каждое слово.

— ...думаете, я не знаю, что вы замышляете? — Голос Снейпа, низкий и холодный, как лезвие кинжала. — Вы что-то скрываете, Квиррелл. Я за вами наблюдаю. И я не единственный.

— Я н-не п-понимаю, о чём в-вы... — раздался дрожащий голос Квиррелла. Его заикание в этот раз было особенно сильным. — П-профессор Снейп, ув-веряю вас, я в-всего лишь п-преподаю...

— Вы дрожите, — перебил Снейп, и в его голосе прозвучало что-то похожее на брезгливость. — Вы дрожите и заикаетесь, и от вас разит страхом. Чего вы боитесь, Квиррелл? Меня? Или того, что я могу узнать, если копну глубже?

— Я... я не... Вы н-не имеете права...

— Я имею все права, — отрезал Снейп. — Я служу этому замку и его директору, и если я заподозрю, что вы угрожаете ученикам — любому из них, — вы пожалеете, что вообще вернулись из своего путешествия. Вам ясно?

Повисла долгая, тяжёлая пауза.

— Д-да, — выдавил Квиррелл наконец.

— Вот и славно. — Голос Снейпа стал почти ласковым, но от этой ласки мороз продирал по коже. — Ступайте. И помните: я слежу за вами.

Послышались удаляющиеся шаги — сначала быстрые, почти бегущие - это явно был Квиррелл, затем медленные, размеренные. Грегори остался стоять в тени, не дыша, пока звуки не стихли полностью.

Итак, Снейп вёл свою игру. Угрожал Квирреллу — или, точнее, тому, кто прятался под его тюрбаном. И делал это открыто, не скрываясь, по крайней мере, не скрываясь от потенциальных свидетелей. Грегори вспомнил слова Дамблдора: «Я доверяю Снейпу больше, чем многим министрам». Кажется, у зельевара была своя, особая миссия в этой шахматной партии.

Он дождался, пока шаги окончательно стихнут, и тихо, бесшумно двинулся к гриффиндорской башне. В голове его роились мысли. Квиррелл боится. Снейп подозревает — и, возможно, знает больше, чем показывает. Дамблдор ждёт. А где-то там, в глубине коридора третьего этажа, за многослойной защитой, лежит Философский камень — приманка, на которую рано или поздно кто-нибудь клюнет.

В гостиной было тепло и тихо. Камин почти догорел, лишь несколько алых углей тлели за решёткой, отбрасывая на ковёр пляшущие тени. Грегори сел в своё кресло, долго смотрел в угасающий огонь и думал о том, что школьный год ещё далёк от завершения, а игра, в которую он оказался втянут, становится всё опаснее.

Глава 9. Пламя под пеплом

Угли в камине догорели. Грегори ещё несколько минут сидел неподвижно, глядя на умирающее пламя и прокручивая в голове услышанное. Снейп угрожал Квирреллу — не как соперник в борьбе за должность, не из личной неприязни, а с холодной, расчётливой враждебностью человека, который знает, с кем имеет дело. «Я служу этому замку и его директору». Значит, Снейп — часть плана Дамблдора. Возможно, даже ключевая. И если он позволил себе открыто давить на Квиррелла, значит, игра вступает в новую фазу.

Он поднялся с кресла, потянулся, разминая затёкшие от долгого сидения плечи, и бесшумно поднялся по лестнице в спальню пятикурсников. Внутри было темно и тихо. Оливер Вуд, как всегда, спал беспокойно, разбросав руки и ноги по кровати и что-то бормоча во сне — Грегори разобрал слова «снитч» и «Флинт, зараза». Перси Уизли, напротив, лежал идеально ровно, со сложенными на груди руками, и его очки аккуратно покоились на тумбочке. Эндрю Робертс тихо посапывал, уткнувшись носом в раскрытую книгу по нумерологии, которую, видимо, читал до отбоя, а Джейкоб издавал низкий, утробный храп, напоминающий гудение далёкого паровоза.

Грегори бесшумно разделся, лёг на свою кровать и уставился в балдахин. Сна не было, как и всегда, но он научился ценить эти часы ночного покоя — время, когда замок затихал, а мысли становились яснее. Завтра суббота, матч. Гриффиндор против Пуффендуя. И хотя он не разделял безумного энтузиазма Оливера, что-то внутри него — та часть, что всё ещё умела радоваться простым вещам, — ждала этого матча с нетерпением.

Утром субботы гриффиндорская башня проснулась в таком грохоте, будто в гостиную ворвался второй тролль. Оливер Вуд, который обычно едва вылезал из постели к завтраку, сегодня вскочил в половине седьмого, опрокинул стул, налетел на сундук и разбудил всю спальню оглушительным криком:

— ДЕНЬ ИГРЫ! ВСЕ ВСТАЁМ! ДЖЕЙКОБ! ЭНДРЮ! ПЕРСИ! БРАУН! Подъём!

— Оливер, — простонал Джейкоб, натягивая подушку на голову, — до матча четыре часа. Дай поспать, ради Мерлина.

— Спать?! — Вуд уставился на него с таким выражением, будто Джейкоб предложил сдать замок слизеринцам. — Спать в день игры против Пуффендуя? Ты хоть понимаешь, что они выиграли у Когтеврана в прошлом году?

Перси Уизли, который уже успел нацепить очки и теперь методично завязывал галстук, посмотрел на Вуда с выражением многолетней усталости.

— Оливер, — произнёс он тоном человека, объясняющего очевидное ребёнку, — у нас Гарри Поттер. Который поймал снитч в своей первой же игре, обойдя слизеринского Ловца. Я думаю, мы справимся.

— Гарри Поттер — гений, — согласился Вуд, — но гении тоже ошибаются! Поэтому никаких ошибок! Завтракаем легко, овсянка, тосты, чай! Никакого бекона, он тяжёлый! Никаких пирогов! И никаких волнений!

— Это ты у нас волнуешься, — пробормотал Джейкоб, натягивая мантию наизнанку, и, заметив это, принялся переодеваться снова.

Через час вся башня гудела. Гриффиндорская гостиная была полна учеников в ало-золотых шарфах, с флагами, транспарантами и самодельными плакатами. Близнецы Уизли, разумеется, организовали стихийный оркестр: они колотили по кастрюлям и горланили песню собственного сочинения, в которой рифмовались «Пуффендуй» и «не рискуй». Кэти Белл, одна из загонщиц, раздавала желающим аквагрим в виде львиных морд, и уже несколько первокурсников щеголяли с золотыми носами и алыми полосами на щеках. Анджелина Джонсон проверяла свою метлу, сидя на подоконнике и не обращая внимания на окружающий хаос.

Грегори спустился в гостиную и сразу попал в эпицентр суеты. Джейкоб совал ему в руки транспарант с надписью «ВПЕРЁД, ГРИФФИНДОР! ПОТТЕР — ЛУЧШИЙ ЛОВЕЦ!», который он накануне малевал вместе с Эндрю. Транспарант слегка светился — Эндрю добавил заклинание мерцания, которое, впрочем, работало с перебоями, и сейчас надпись то ярко вспыхивала, то почти угасала.

— Держи, — сказал Джейкоб, сияя. — Мы с Эндрю всю ночь делали! Почти всю. Ну, час.

— Целый час? — восхитился Грегори. — Какая самоотверженность.

— И не говори, — отозвался Эндрю, который в этот момент пытался починить мерцание палочкой. — Между прочим, я рассчитал, что сегодняшняя дата нумерологически благоприятна для Гриффиндора. Число дня — семь, число факультета — тоже семь, а Поттер родился тридцать первого июля, что в сумме даёт... сам посчитаешь. Но удача на нашей стороне.

— С такими расчётами нам даже играть не надо, — хмыкнул Оливер, проходя мимо с метлой наперевес. — Просто выйдем на поле и объявим себя победителями.

— Это было бы эффективно, — серьёзно заметил Эндрю. — Но боюсь, мадам Трюк не оценит.

В Большом зале за завтраком было ещё шумнее. Стол Гриффиндора ломился от овсянки, тостов, яиц и чая, но Оливер Вуд орлиным взором следил, чтобы члены команды не переедали. Гарри, сидевший между Роном и Гермионой, ковырялся в тарелке с видом приговорённого к казни. Его лицо было бледным, и он то и дело поправлял очки.

— Ты в порядке? — спросил Рон, накладывая себе уже третью порцию яичницы. — Выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит.

— Спасибо за поддержку, — пробормотал Гарри.

— Я просто хочу сказать, — продолжил Рон с набитым ртом, — что ты в прошлый раз справился с проклятой метлой, а сегодня метла будет нормальной. Так что всё будет хорошо.

— Если ты не будешь его нервировать, — вмешалась Гермиона, строго глядя на Рона. — Ему нужно сосредоточиться.

— Я сосредоточен, — сказал Гарри. — Просто... я не знаю. Вдруг в прошлый раз мне просто повезло?

— Везение тут ни при чём, — произнёс Грегори, подходя к их столу с чашкой чая. — Ты летаешь лучше всех, кого я видел. А я, поверь, видел многое. Просто расслабься и лови снитч. Как в прошлый раз, только без проклятий.

Гарри посмотрел на него и слабо улыбнулся.

— Ты всегда так говоришь, будто точно знаешь, что будет.

— Потому что я знаю, — ответил Грегори, и в его голосе прозвучала та уверенность, которая заставила мальчика выпрямиться и кивнуть.

Около одиннадцати утра трибуны квиддичного стадиона были забиты до отказа. Небо над замком было ясным, холодным, с редкими облаками, похожими на разбросанные по синему полю клочки ваты. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы освещать поле золотистым светом, но воздух всё ещё был по-зимнему колким, и пар от дыхания сотен зрителей поднимался над трибунами лёгкой дымкой. Ветра не было — идеальная погода для игры.

Грегори занял место на гриффиндорской трибуне между Джейкобом и Эндрю, держа в руках транспарант. Джейкоб кутался в шарф с ало-золотыми полосами и прыгал от нетерпения. Эндрю, напротив, сидел смирно, но его глаза за стёклами очков возбуждённо блестели. Внизу, на поле, уже выстроились команды.

Гриффиндор в ало-золотых мантиях: Оливер Вуд в кольце ворот, разминающий плечи; близнецы Уизли с битами, пересмеивающиеся и явно что-то замышляющие; Анджелина Джонсон, Кэти Белл и Алисия Спиннет — загонщицы, собранные и решительные; и, наконец, Гарри Поттер на «Нимбусе-2000», маленькая фигурка, парящая чуть выше остальных. На противоположной стороне выстроился Пуффендуй в канареечно-жёлтых мантиях.

— О, нет, — выдохнул вдруг Джейкоб. — Только посмотрите, кто судит.

Грегори перевёл взгляд на центр поля и увидел высокую, худощавую фигуру в чёрной мантии, стоявшую с судейским свистком в руке. Северус Снейп. Его лицо, бледное и бесстрастное, было обращено к трибунам с выражением, которое яснее всяких слов говорило: «Я здесь не по своей воле, и если кто-то из вас думает, что это доставляет мне удовольствие, он глубоко заблуждается».

— Снейп судит?! — ахнул кто-то позади. — Но это же... это катастрофа! Он же ненавидит Гриффиндор!

— Он не может открыто подсуживать Пуффендую, — рассудил Эндрю. — Это было бы нарушением судейского кодекса.

— Снейп и кодекс? — фыркнул Джейкоб. — Ты серьёзно?

По трибунам пробежал возмущённый гул, но профессор Макгонагалл, сидевшая на профессорской трибуне рядом с Дамблдором, бросила на своих подопечных такой взгляд, что гул немедленно стих.

Свисток Снейпа прорезал воздух. Матч начался.

С первых же секунд стало ясно, что игра будет быстрой. Близнецы Уизли, орудуя битами с устрашающей синхронностью, отправили бладжеры в сторону пуффендуйских загонщиков, и те едва успели увернуться. Анджелина Джонсон, подхватив квоффл, понеслась к воротам Пуффендуя, обходя защитников с грацией, которой позавидовал бы любой профессиональный игрок. Трибуны взревели.

— Давай, Анджелина! — орал Джейкоб, размахивая транспарантом. — Покажи им!

Грегори, однако, смотрел не на квоффл, а на Гарри. Мальчик парил высоко над полем, описывая плавные круги, и его голова медленно поворачивалась, сканируя воздух. Снитча пока не было видно.

Прошло три минуты. Счёт оставался нулевым — вратарь Пуффендуя, коренастый третьекурсник с упрямым лицом, взял два броска подряд, и гриффиндорская трибуна начала нервничать. А затем всё изменилось в одно мгновение.

Грегори заметил это первым — золотую вспышку у самой земли, мелькнувшую в тени трибун. Снитч. Он вильнул, будто дразня игроков, и взмыл вверх, прямо к центру поля. Гарри, сидевший высоко над полем, наклонился вперёд, его пальцы сжали древко метлы, и «Нимбус», повинуясь инстинкту, сорвался в пике.

— Он увидел снитч! — закричал кто-то.

Ловец Пуффендуя, заметивший золотую вспышку секундой позже, рванулся за Гарри, но было уже поздно. «Нимбус-2000» был быстрее, а Гарри летел с той же безрассудной отвагой, с какой он делал всё в своей жизни. Снитч описал крутую дугу, пытаясь уйти, но Гарри, вытянувшись в струну, буквально стелился по воздуху, и его рука, выброшенная вперёд в отчаянном броске, сомкнулась вокруг крылатого шарика.

Свисток Снейпа разорвал воздух.

— ПОТТЕР ПОЙМАЛ СНИТЧ! — проревел Ли Джордан, комментатор матча, и его голос, многократно усиленный заклинанием, перекрыл рёв трибун. — Гриффиндор побеждает со счётом сто пятьдесят — ноль! Матч закончился через пять минут! Я повторяю: пять минут! Это рекорд!

Трибуны взорвались. Ало-золотые флаги взметнулись к небу, гриффиндорцы повскакивали с мест, обнимаясь и крича. Джейкоб орал так, что у Грегори заложило уши. Эндрю, забыв про нумерологию, прыгал на месте, размахивая очками над головой и едва не попадая ими по соседям. Близнецы Уизли на поле подхватили Гарри на плечи, и он вознёсся над газоном, сияя, как начищенный галеон.

Снейп, чьё лицо оставалось каменным, дунул в свисток ещё раз, объявляя официальное завершение матча. На мгновение их взгляды встретились — Грегори и судьи, — и вампир готов был поклясться, что зельевар едва заметно скривил губы. Не то усмешка, не то досада. Возможно, он надеялся на более долгую игру, которая позволила бы ему подольше не возвращаться к котлам. Кто знает.

Вечером в гриффиндорской башне праздновали. Такого размаха Грегори ещё не видел: близнецы Уизли запустили целую серию фейерверков, которые рассыпались под потолком алыми и золотыми искрами, складываясь в слова «ПОТТЕР — КОРОЛЬ ЛОВЦОВ»; кто-то притащил из Хогсмида запасы сливочного пива, и теперь они текли рекой; Ли Джордан, всё ещё не остывший от комментирования, пересказывал матч во всех подробностях, активно жестикулируя и едва не сшибая чашки с чужих столов; а Оливер Вуд, сияющий, как новенький галеон, обнимал всех подряд, включая Перси, который тщетно пытался сохранить достоинство старосты.

— Пять минут! — повторял Оливер, хлопая Гарри по плечу с такой силой, что мальчик едва не падал. — Ты слышал, Поттер? Пять минут! Это рекорд школы! Предыдущий рекорд был восемь минут, и его поставил Чарли Уизли в восемьдесят пятом!

— Чарли будет в ярости, — заметил Рон, усмехаясь.

— Чарли будет гордиться! — возразил Оливер. — Он мой друг, и я знаю: он обожает рекорды, даже когда их бьют!

Гарри, раскрасневшийся и усталый, но бесконечно счастливый, сидел в центре гостиной, окружённый товарищами. Гермиона сидела рядом, пытаясь одновременно читать книгу и слушать бесконечные поздравления. Грегори наблюдал за ними из своего кресла у камина и чувствовал, как напряжение последних недель медленно отпускает его. Здесь, среди этих детей, он мог на время забыть о тёмных пророчествах, албанских пещерах и философском камне.

Поздним вечером, когда праздник начал стихать и большинство учеников разбрелись по спальням, он поднялся наверх. В спальне пятикурсников царил относительный порядок: Оливер уже спал (и во сне снова бормотал что-то про тактику), Перси аккуратно складывал форму на завтра, Джейкоб доедал последнюю шоколадную лягушку, а Эндрю при свете свечи что-то высчитывал на пергаменте.

— Ну что, Браун, — сказал Джейкоб, завидев его, — как тебе матч? Ты видел лицо Снейпа, когда Поттер поймал снитч? Я думал, он лопнет от злости!

— Снейп не лопается от злости, — заметил Эндрю, не отрываясь от расчётов. — Он её копит и потом выливает на нас в виде домашних заданий. Кстати, у нас на понедельник эссе по зельям, ты не забыл?

— Я помню, — ответил Грегори, садясь на кровать. — Двенадцать футов о свойствах лунного камня и его применении в успокаивающих зельях.

— Двенадцать? — Джейкоб застонал. — Я думал, десять! У меня всего восемь написано!

— У тебя до понедельника ещё целое воскресенье, — утешил его Грегори.

— Воскресенье, которое я планировал провести в постели! — Джейкоб трагически закатил глаза, но потом ухмыльнулся и добавил: — Ладно, уговорил. Сделаю вид, что учусь.

Февраль в Хогвартсе пришёл с метелями и новым витком учебной гонки. Уроки становились всё сложнее, а профессора — всё требовательнее. Макгонагалл на трансфигурации теперь требовала от них не просто исчезновения предметов, а частичной трансфигурации с сохранением изначальной функции. Они должны были превратить кусок дерева в металл, не меняя его формы, — задача, от которой у половины класса шёл дым из ушей и из палочек. Грегори справлялся достойно, но намеренно не форсировал прогресс, позволяя себе ошибаться в мелочах. «Выше ожидаемого» — стабильно, из урока в урок. Этого было достаточно, чтобы не выделяться и не вызывать подозрений.

На зельеварении Снейп, словно в отместку за гриффиндорскую победу на матче, гонял их с особым ожесточением. Они проходили сложнейшие разделы — яды и противоядия, — и каждое занятие превращалось в поле боя, где малейшая неточность каралась снятием баллов. Джейкоб, чей котёл однажды вспыхнул фиолетовым пламенем из-за неправильно нарезанных корней асфоделя, лишил Гриффиндор десяти очков за раз. Эндрю, напротив, неожиданно проявил талант к зельеварению — его расчёты пропорций были безупречны, и даже Снейп, проходя мимо его парты, не нашёл к чему придраться.

— Нумерология помогает, — пояснил Эндрю в спальне вечером, когда они обсуждали прошедший день. — Я рассчитываю идеальное соотношение ингредиентов, основываясь на их числовых вибрациях. Лунный камень, например, вибрирует на частоте семёрки, а корень асфоделя — на частоте тройки. В сумме дают десятку, которая в нумерологии означает завершённость и гармонию.

— Ты серьёзно веришь, что лунный камень вибрирует? — спросил Джейкоб, лёжа на кровати и подбрасывая в воздух шоколадную лягушку.

— Всё в мире вибрирует, — ответил Эндрю с таким видом, будто объяснял очевидное. — Даже ты вибрируешь. Правда, судя по твоим оценкам, на очень низкой частоте.

Джейкоб запустил в него подушкой. Завязалась короткая, но энергичная потасовка, в ходе которой была опрокинута тумбочка и разбужен Оливер, который вскочил с криком «Где снитч?!», прежде чем понять, что он в спальне, а не на поле. Перси, наблюдавший за этим с выражением мученика, только вздохнул и углубился в учебник по трансфигурации.

Библиотека оставалась убежищем Грегори. Он по-прежнему проводил там многие ночи. Золотая троица — Гарри, Рон и Гермиона — оккупировали дальний стол у окна. Гермиона, как всегда, сидела в окружении целой стопки томов, Рон периодически засыпал над очередным фолиантом, а Гарри, стиснув зубы, перелистывал страницу за страницей.

Однажды вечером, в середине февраля, когда за окнами выл ветер и стёкла дребезжали от порывов, Гермиона подошла к столу Грегори. Он как раз читал «Продвинутые методы защиты», делая вид, что готовится к очередному уроку Квиррелла, хотя на самом деле искал упоминания о тёмных ритуалах, похожих на те, что нашёл в албанской пещере.

— Привет, Грегори, — сказала она, и в её голосе прозвучала та особая интонация, которая обычно предвещала долгий разговор.

— Привет, Гермиона, — ответил он, отрываясь от книги. — Что-то ищешь?

— Вообще-то да. — Она покосилась на мадам Пинс, которая переставляла книги на дальней полке. — Ты ведь на пятом курсе, ты много всего уже прошёл. Ты когда-нибудь слышал о человеке по имени Николас Фламель?

Грегори сдержал улыбку. Он знал, что этот вопрос рано или поздно прозвучит. И знал, что не может ответить на него прямо — это разрушило бы их собственное расследование и, возможно, вмешало бы детей в опасную игру раньше времени.

— Слышал, — сказал он осторожно. — Алхимик. Довольно известный в определённых кругах. А почему ты спрашиваешь?

— Мы пытаемся понять, почему его имя связано с... — она замялась, — с кое-чем важным. Но мы не можем найти о нём никакой информации. Я просмотрела «Историю магии», «Великих волшебников двадцатого века», «Сто величайших открытий» — ничего!

— Может быть, — сказал Грегори медленно, — вы ищете не в тех книгах. Фламель не был волшебником в обычном смысле. Он был алхимиком. А алхимия — это пограничная область, она находится где-то между магией, наукой и философией. Попробуйте заглянуть в раздел «Древние искусства» или «Алхимические исследования».

Гермиона уставилась на него с таким выражением, будто он только что открыл ей величайшую тайну мироздания.

— Раздел «Древние искусства»! — повторила она, и её глаза загорелись. — Конечно! Как я сама не догадалась! Спасибо, Браун!

Она развернулась и умчалась к стеллажам, едва не сбив по пути Рона, который как раз брёл к столу с книгой «Квиддич сквозь века» под мышкой, для моральной поддержки Гарри, а не для исследования).

— Что это с ней? — спросил Рон, плюхаясь на стул рядом с Гарри.

— Кажется, она нашла зацепку, — ответил Гарри, и в его голосе прозвучала надежда.

Грегори вернулся к своей книге, но краем глаза продолжал наблюдать за троицей. Он знал, что они на верном пути. Рано или поздно они найдут имя Фламеля и узнают, что именно спрятано в замке.

В середине марта, когда снег начал таять, обнажая жухлую траву и первые робкие подснежники, Грегори возвращался из библиотеки поздним вечером. Замок уже спал, погружённый в привычную ночную тишину, нарушаемую лишь потрескиванием факелов да редким скрипом движущихся лестниц. Он шагал по пустынному коридору второго этажа, когда из бокового прохода, затенённого гобеленом с изображением охоты на гиппогрифа, вышла знакомая высокая фигура.

Снейп. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Грегори с выражением, которое трудно было истолковать. Не угроза, не насмешка, не холодная вежливость, — что-то среднее. Скорее, ожидание.

— Браун, — произнёс он негромко. — Не спится?

— Если вы не забыли я вообще никогда не сплю, профессор, — ответил Грегори спокойно. — А вы, я вижу, тоже не спите.

— Привычка. — Снейп помолчал, затем кивнул в сторону ниши за гобеленом. — Зайдите. Есть разговор.

Грегори последовал за ним. Ниша оказалась маленькой, но достаточно просторной для двоих. В углу стояли старые доспехи, покрытые пылью, а на стене висел портрет какого-то средневекового мага, который, к счастью, крепко спал и даже похрапывал.

— Я знаю, где вы были на каникулах, — произнёс Снейп без предисловий. Его тёмные глаза впились в Грегори с той же цепкостью, что и при первой встрече, но теперь в них не было враждебности — скорее, мрачное любопытство. — Директор счёл нужным поставить меня в известность. Албания. Проклятые горы. Пещера.

— Вы хорошо осведомлены, — заметил Грегори.

— Я должен быть осведомлён, — отрезал Снейп. — Потому что, в отличие от некоторых, я несу ответственность за то, что происходит в этом замке. И я хочу знать: что именно вы там нашли?

Грегори помедлил, обдумывая, сколько можно рассказать. Дамблдор доверял Снейпу безоговорочно — он сам говорил об этом. И то, как Снейп угрожал Квирреллу, подтверждало его лояльность.

— Я нашёл пещеру, — сказал он наконец. — Волан-де-Морт жил там почти десять лет. Он вселялся в змей, истощал их, переходил в следующих. А когда змей стало недостаточно, перешёл на людей. Там погибло много народу, профессор. Очень много.

— Это я уже знаю, — нетерпеливо перебил Снейп. — Директор рассказал мне общую картину. Меня интересуют детали. Как именно он привязался к Квирреллу?

— Вы знаете про дневник?

— Я знаю всё, что попадает в руки директора, — сухо ответил Снейп. — И я читал этот дневник. Но читать — одно, а услышать от человека, который держал его в руках и видел пещеру своими глазами, — другое.

Грегори понял. Снейпу нужна была не информация — она у него уже была. Ему нужно было подтверждение. И, возможно, что-то ещё — разделённое бремя знания.

— Квиррелл не был злодеем, — сказал он тихо. — Он был одиноким, тщеславным, неуверенным в себе человеком, который хотел доказать свою значимость. Волан-де-Морт нашёл его, поманил обещаниями силы, и Квиррелл согласился стать носителем. Он думал, что будет партнёром. Он стал слугой. В его дневнике последние записи полны ужаса. Он пишет, что слышит крики убитых. Что не может остановиться. Что его господин пожирает его изнутри.

Снейп молчал. Его лицо, обычно бесстрастное, на мгновение исказилось — Грегори не мог сказать точно, что это было: отвращение, гнев, или, может быть, что-то похожее на узнавание.

— Идиот, — произнёс он наконец сквозь зубы. — Связался с Тёмным Лордом и думал, что выйдет победителем. Таких дураков он перемолол десятками за свою жизнь.

— Вы говорите так, будто знали его, — осторожно заметил Грегори.

Снейп бросил на него быстрый, колючий взгляд.

— Это не ваше дело, Браун.

— Возможно, — согласился Грегори, не отводя глаз. — Но если вы хотите, чтобы я помог защитить Камень — или Поттера, — будет полезно знать, на чьей вы стороне на самом деле.

В нише повисла тишина. Портрет на стене перестал храпеть и, кажется, прислушивался, но Снейп бросил на него такой взгляд, что маг поспешно зажмурился и захрапел снова.

— Я на стороне директора, — произнёс Снейп медленно, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Этого достаточно. Я... в долгу перед ним. И перед одним человеком, которого больше нет. Но если вам нужно подтверждение: я сделаю всё, чтобы защитить Поттера. Не потому, что он мне нравится, — добавил он с внезапной горечью, — а потому, что так надо.

Грегори кивнул. Он не знал, что именно скрывает Снейп, но он видел достаточно, чтобы понять: этот человек говорит правду. Пусть и не всю.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда, может быть, вы ответите на один вопрос. Что вы знаете о защите Камня?

Снейп криво усмехнулся.

— Я знаю, что установил там свои чары, — ответил он. — И что они смертельны для того, кто не знает разгадки. Но вы туда не пойдёте, Браун. Директор ясно дал понять: ваша задача — наблюдать. А моя — делать всё остальное.

— Я не собираюсь лезть в ловушку, — заверил его Грегори. — Я просто хочу знать, с чем мы имеем дело.

— Мы имеем дело с безумцем, который не остановится ни перед чем, — сказал Снейп. — И с его носителем, который умирает с каждым днём. Когда Квиррелл окончательно ослабеет, Волан-де-Морт попытается украсть Камень. Это вопрос времени. Мы должны быть готовы.

Сказав это Снейп исчез в темноте коридора, оставив после себя лишь слабый запах зелий. Грегори постоял ещё минуту, обдумывая услышанное, и направился в башню.

Март катился к апрелю, и замок начинал просыпаться от зимней спячки. Снег сошёл почти полностью, обнажив мокрую, чавкающую под ногами землю и первые зелёные ростки. Воздух потеплел настолько, что ученики уже выходили на улицу без шапок, а некоторые смельчаки даже расстёгивали мантии на ходу. На травологии профессор Спраут уже высаживала первые семена в теплицах, и на уроках пахло влажной землёй и свежей зеленью. Золотая троица проводила в библиотеке все вечера — и Грегори знал, что они близки к разгадке. Гермиона, вооружённая его подсказкой, перерыла весь раздел «Древних искусств» и теперь носила с собой толстый том «Истории алхимии», который был больше её самой. Рон, кажется, смирился с ролью моральной поддержки и теперь сопровождал друзей, не пытаясь участвовать в поисках. А Гарри... Гарри ходил с выражением человека, который знает, что рано или поздно случится что-то плохое, но не может понять, откуда ждать удара.

Однажды утром, в конце марта, Грегори завтракал в Большом зале, когда к нему подошёл запыхавшийся Рон.

— Браун! — выпалил он, хватая ртом воздух. — Хагрид просил передать! Он сказал, чтобы ты пришёл сегодня вечером. И нас троих тоже. Сказал, что-то случилось. Что-то важное!

Грегори отложил тост.

— Он не сказал, что именно?

— Нет, только что это «чудо природы» и «величайший момент в его жизни». — Рон закатил глаза. — Думаю, он вырастил очередную гигантскую тыкву и хочет ею похвастаться. Но мы всё равно пойдём. Идёшь с нами?

— Разумеется, — ответил Грегори, и в его груди шевельнулось предчувствие. Тыква — вряд ли. Скорее, драконье яйцо, которое он видел в январе, наконец дало потомство.

Вечером того же дня, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в розовые и золотые тона, Грегори, Гарри, Рон и Гермиона спустились к хижине Хагрида. Лесничий встретил их на пороге — его лицо сияло так, будто он только что выиграл миллион галеонов. Глаза его блестели от слёз счастья, а руки дрожали от волнения.

— Вы пришли! — пробасил он, втаскивая гостей внутрь. — Ох, ребята, вы не поверите! Это чудо! Настоящее чудо! Я ждал этого всю жизнь! Ну, или почти всю. Скорее, скорее!

В хижине было жарко, как в печке. Огонь в камине ревел на полную мощность, и над ним, подвешенный на железной решётке, стоял огромный чёрный котёл. Внутри котла, среди тлеющих углей, лежало драконье яйцо. Но теперь оно не было целым: скорлупа треснула в нескольких местах, и из трещин вырывались струйки дыма и тонкие язычки пламени.

— Смотрите! — прошептал Хагрид с таким благоговением, будто показывал им величайшую святыню. — Сейчас!

В этот момент яйцо с громким треском раскололось. Из обломков скорлупы, пошатываясь, выбрался крошечный дракончик. Он был размером с крупную кошку, весь сморщенный и мокрый, но уже с отчётливыми перепончатыми крыльями, которые он тут же начал расправлять. Его тело было чёрным, как уголь, с алыми прожилками, бегущими вдоль хребта. Он чихнул — и из его ноздрей вылетели две маленькие струйки пламени, одна из которых подпалила бороду Хагрида, а вторая ушла в потолок, не причинив вреда. Лесничий, впрочем, даже не заметил этого.

— Норберт! — выдохнул он, и в его голосе было столько нежности, сколько Грегори не слышал ни от одного живого существа. — Я назвал его Норберт! Ты только посмотри на него! Он меня уже узнаёт!

Дракончик чихнул ещё раз — и поджёг рукав пальто. Хагрид радостно засмеялся и похлопал по тлеющей ткани ладонью, затушив огонь.

— Он такой игривый! — воскликнул лесничий, не переставая сиять.

Гарри, Рон и Гермиона замерли, не в силах отвести глаз от дракончика. Даже Гермиона, обычно самая рассудительная из них, смотрела на Норберта с плохо скрываемым восторгом.

— Он... он прекрасен, — прошептал Гарри.

— Он опасен, — заметила Гермиона, но её голос прозвучал неубедительно.

— Он и то и другое, — сказал Грегори, глядя на крошечное создание, которое сейчас карабкалось по руке Хагрида, оставляя на его коже царапины от коготков. — И он вырастет. Быстро.

— Да, — согласился Хагрид, ничуть не обеспокоенный. — Норвежские горбатые растут очень быстро. Через пару недель он уже будет размером с Клыка. А через пару месяцев — с лошадь. Но пока он совсем маленький! И он такой славный!

Дракончик, словно в подтверждение его слов, икнул и выпустил из пасти облачко дыма.

Грегори посмотрел на Хагрида, на дракончика, на троих первокурсников, чьи лица выражали смесь ужаса и восхищения, и подумал о том, что события начинают развиваться быстрее, чем он рассчитывал. Дракон в деревянной хижине. Философский камень в замке, охраняемый ловушками. Тёмный Лорд в теле учителя, умирающего с каждым днём.

— Хагрид, — сказал он тихо, когда все остальные столпились вокруг дракончика, — будь осторожен. Ты знаешь, что говорят о драконах. Они не домашние животные.

— Знаю, — ответил Хагрид, и в его голосе на мгновение прозвучала серьёзность. — Но Норберт — особенный. Я чувствую. Он будет хорошим.

Грегори не стал спорить. Он только надеялся, что «хороший» дракон не спалит хижину дотла раньше, чем они придумают, что с ним делать. А пока — он стоял, смотрел на крошечное существо, копошащееся на ладони великана, и думал о том, что даже в самые тёмные времена жизнь находит способ удивлять.

Глава 10. Капли серебра

Норберт чихнул очередной раз, струйка пламени вырвалась из его ноздрей с такой силой, что прожгла дыру в рукаве пальто Хагрида. Лесничий даже не поморщился. Он смотрел на дракончика с таким умилением, с каким обычно смотрят на новорождённого котёнка, и лишь машинально похлопал ладонью по тлеющей ткани.

— Ты только посмотри, какой резвый! — прогудел он. — Огонь уже на три дюйма вылетает! Настоящий норвежский горбатый, сразу видно породу!

— Хагрид, — голос Гермионы зазвенел от напряжения, — он прожёг тебе пальто. Пальто из драконьей кожи, между прочим. А если бы на тебе была обычная одежда? Ты бы уже стоял в огне!

— Она права, — тихо сказал Грегори, не сводя глаз с крошечного создания, которое теперь пыталось взобраться по рукаву на плечо великана, оставляя на ткани глубокие царапины от коготков. — Драконы не просто опасны, Хагрид. Их содержание запрещено законом. Если кто-то узнает — Министерство магии явится сюда раньше, чем ты успеешь сказать «любимый дракончик». И тогда у тебя будут очень большие неприятности.

Хагрид на мгновение помрачнел, и его огромные плечи поникли. Но Норберт, словно почувствовав перемену в настроении хозяина, лизнул ему палец раздвоенным язычком и издал тихий, почти кошачий мурлыкающий звук. Лесничий растаял.

— Знаю, — пробормотал он. — Всё знаю. Но не могу же я его просто бросить! Он только вылупился, он же ко мне привязался, как цыплёнок к наседке...

— Вот именно — «как цыплёнок», — подхватил Рон, и в его голосе зазвучал плохо скрываемый энтузиазм. — Слушайте, у меня идея. Мой брат Чарли работает с драконами в Румынии, в большом заповеднике. Он может забрать Норберта, вырастить его там в безопасности. Драконы — это его жизнь. Я уверен, он согласится.

Гермиона просияла. Она всегда оживлялась, когда разговор переходил в плоскость конкретных решений, а не пустых споров.

— Рон, это гениально! — воскликнула она. — Чарли — идеальный вариант! Он знает, как обращаться с драконами, у него есть все разрешения. Если мы напишем ему письмо, объясним ситуацию, он, возможно, пришлёт кого-нибудь за Норбертом или даст инструкции, как его перевезти.

— Но как мы напишем? — нахмурился Гарри. Он всё ещё не мог оторвать взгляда от дракончика, который теперь, забравшись на плечо Хагрида, пытался жевать край его бороды. — Письма могут перехватить. Снейп постоянно шныряет по коридорам, а если он узнает...

— Зашифруем, — быстро сказал Рон. — Чарли поймёт. Мы можем написать о «большом чёрном цыплёнке», который нуждается в переезде в Румынию. Или о «подарке на день рождения, который внезапно вырос». У нас с Чарли в детстве была такая игра — писать тайные письма, чтобы мама не поняла. Он догадается. Он умный, хоть и возится с драконами.

— «Цыплёнок» — это хорошо, — одобрила Гермиона, уже направляясь к столу у окна, где среди рассады, мотков верёвки и пустых кружек валялся огрызок пергамента и старое орлиное перо. — Только нужно писать очень аккуратно. Если письмо прочитает кто-то чужой, он должен подумать, что речь действительно идёт о домашней птице.

Она уселась за стол, смахнула в сторону крошки от знаменитых кексов и принялась сочинять текст. Перо скрипело по пергаменту. Рон заглядывал ей через плечо, подсказывал фразы. Гарри стоял рядом, держа наготове свечу — в хижине было довольно темно, а единственная масляная лампа мигала и чадила.

«Дорогой Чарли!

Пишу тебе с большой просьбой. У нас тут появился маленький чёрный цыплёнок, очень редкой норвежской породы. К сожалению, он не может оставаться в курятнике — слишком заметен, да и места ему нужно больше. Ты знаешь, как я люблю цыплят, и я сразу подумал о тебе. Не мог бы ты прислать кого-нибудь, кто разбирается в таких цыплятах, чтобы перевезти его в более подходящие условия? Это было бы чудесным подарком.

С нетерпением жду ответа,

Рон»

— «Норвежской породы», — прошептал Гарри, перечитывая текст. — Это же прямо наводит на мысль о драконе, если знать, о чём речь.

— В том-то и дело, что если не знать — звучит как полная чушь, — усмехнулся Рон. — Чарли сразу поймёт, что «норвежский цыплёнок» — это норвежский горбатый дракон. А мама бы подумала, что я перегрелся на солнце.

— Солнце в Шотландии в марте — это сильно, — фыркнула Гермиона, но в её глазах плясали весёлые искорки.

Хагрид, внимательно слушавший разговор, одобрительно закивал. Норберт, утомившись жевать бороду, свернулся калачиком на его ладони и затих, только из ноздрей время от времени вырывались струйки дыма.

— Хорошие вы ребята, — с чувством произнёс лесничий. — Помогаете мне. Я вам этого вовек не забуду.

Грегори, стоявший чуть поодаль, у двери, взглянул на старые настенные часы с треснувшим циферблатом. Стрелки приближались к одиннадцати. Комендантский час давно прошёл, и хотя на каникулах следили за этим не так строго, но всё же бродить по замку в столь позднее время было рискованно — особенно сейчас, когда Филч, озлобленный праздничным бездельем, патрулировал коридоры с удвоенным рвением.

— Мне пора, — произнёс он, отрываясь от косяка, на который опирался. — Нужно ещё в библиотеку — я обещал мадам Пинс вернуть «Продвинутые чары для дуэлей» до полуночи. Если задержусь, она превратит меня в фолиант и поставит на дальнюю полку, к разделу «Безнадёжные должники».

— Ты уходишь? — спросил Гарри с лёгким беспокойством. — А как же Норберт?

— Я ничего не знаю ни о каком Норберте, — Грегори улыбнулся краешком губ. — Я провёл вечер в библиотеке, зарывшись в книги. И вас там не видел. Никого из вас.

Рон усмехнулся, а Гермиона, не отрываясь от письма, кивнула с одобрением — она умела ценить конспирацию. Хагрид на мгновение оторвал взгляд от дракончика и посмотрел на Грегори долгим, благодарным взглядом.

— Ты хороший парень, Грегори. Спасибо, что помог.

— Я ничего не сделал, — ответил тот, набрасывая мантию на плечи. — Но будьте осторожны. Драконы растут быстро, а секреты долго не живут. Завтра этот малыш будет размером с Клыка, а послезавтра — с лошадь. И спрятать его будет уже невозможно.

Он вышел в холодную мартовскую ночь, оставив за спиной тёплый, пропахший дымом и звериной шерстью уют хижины, где четверо человек и одно крошечное чешуйчатое чудовище склонились над шифрованным письмом, ещё не зная, что их тайна уже под угрозой.

Путь до замка лежал через мокрый, чавкающий под ногами склон. Снег почти сошёл, обнажив жухлую траву и первые, ещё робкие подснежники, белевшие в лунном свете. Луна то пряталась за облаками, то выглядывала, заливая землю мертвенным серебром, и тени деревьев плясали на земле, словно живые существа. Грегори шёл быстро, но совершенно бесшумно — сказались два столетия практики передвижения в темноте, — привычно обходя лужи и хлюпающие участки грязи.

Он уже миновал тыквенную грядку Хагрида и собирался обогнуть каменную стену, ведущую к главным воротам, когда заметил движение.

Тень. Маленькая, юркая, метнувшаяся между кустами боярышника у подножия холма.

Грегори замер. Вампирское зрение, в десятки раз более острое, чем человеческое, мгновенно выхватило из темноты знакомую фигуру: светлые, почти белые волосы, блестящие в лунном свете, как полированный металл; невысокий рост; серебристо-зелёный шарф слизеринских цветов, развевающийся на бегу. Драко Малфой. Он крался от хижины Хагрида к замку, оглядываясь через плечо с выражением торжествующего злорадства, и даже на расстоянии Грегори уловил его довольную, гаденькую ухмылку.

Всё сложилось в мгновение ока. Когда Грегори ушёл, Малфой, видимо, тоже бродил где-то поблизости — возможно, следил за Поттером, что было его любимым занятием с первого дня учёбы. Подкрался к окну, заглянул внутрь и увидел — или услышал — достаточно, чтобы понять: компания нарушает комендантский час. Возможно, он даже слышал обрывки разговора о драконе, но Грегори надеялся, что шифр «цыплёнка» сработает и здесь. Хотя, если Малфой видел самого Норберта...

Он мог бы догнать Малфоя в два прыжка — нечеловеческая скорость, о которой он почти забыл за месяцы школьного притворства, позволяла покрыть это расстояние за секунды. Но что потом? Схватить его за шиворот? Запугать? Пригрозить? Мальчишка тут же побежал бы к отцу, к директору, к кому угодно. И тогда прощай, маскировка. Маскировка обычного пятнадцатилетнего подростка, которая и без того держалась на честном слове и доброй воле Дамблдора, рухнула бы в одночасье.

Он позволил Малфою исчезнуть в темноте.

— Вот чёрт, — прошептал он в пустоту, и его голос поглотила ночь.

Гостиная Гриффиндора встретила его тишиной и полумраком. Камин прогорел, только алые угли ещё мерцали за решёткой, разбрасывая по ковру причудливые тени. Грегори сходил в библиотеку, вернул издание. Вернулся обратно, сел в своё любимое кресло у огня и стал ждать. Он знал, что ждать придётся недолго: если Малфой успел сбегать за Макгонагалл, то развязка наступит с минуты на минуту.

Действительно, не прошло и получаса, как портрет Полной Дамы качнулся, и в гостиную ввалились Гарри и Гермиона. Вид у обоих был такой, будто их окатили ледяной водой: бледные, взъерошенные, с расширенными от пережитого потрясения глазами. Гермиона кусала губу. Гарри сжимал в руке очки, которые, кажется, чуть не потерял по дороге.

— Грегори! — выдохнул он, заметив Грегори у камина. — Ты не поверишь, что случилось!

— Что? — спросил Грегори, изобразив на лице искреннее удивление.

— Малфой! — выпалила Гермиона, падая в соседнее кресло. — Эта белобрысая... эта... — она запнулась, видимо, пытаясь подобрать достаточно резкое слово, но так и не нашла его в своём обширном словарном запасе. — Он следил за нами! Когда ты ушёл, мы ещё немного посидели у Хагрида, обсуждали, как лучше отправить письмо, а когда вышли... Нас уже ждала профессор Макгонагалл.

— Всех? — уточнил Грегори, подаваясь вперёд.

— Гарри, меня и Рона, — уточнила Гермиона. — И Малфоя тоже. Да, его тоже наказали — за то, что он тоже шлялся по территории после отбоя, но он, видите ли, «просто проходил мимо и заметил нарушителей». Как же! Просто проходил мимо хижины лесника в одиннадцать вечера, за полмили от замка, в темноте!

— И что было дальше? — Грегори перевёл взгляд на Гарри.

— Она сняла с Гриффиндора пятьдесят баллов, — глухо произнёс Гарри. — Пятьдесят. За одну ночь. А Малфою сняли только пять. И назначила всем отработку. У Рона — позже, когда он поправится, потому что...

— Потому что его укусил Норберт, — закончила Гермиона, и её голос дрогнул. — Когда мы пытались посадить его обратно в котёл, он цапнул Рона за руку. Сначала мы думали, ничего страшного, но потом рука начала опухать и зеленеть. Мадам Помфри сразу же забрала его в больничное крыло, как только мы вернулись. Рон сказал мадам Помфри, что его укусила собака. Не знаю, поверила ли она.

Грегори медленно покачал головой. Он представлял себе этот вечер совсем не так. Впрочем, хуже всего было даже не наказание. Хуже всего было то, что Малфой теперь знал — или, по крайней мере, подозревал — что в хижине происходит нечто незаконное. И молчать он не будет.

— А что с драконом? — спросил он вполголоса, убедившись, что в гостиной больше никого нет.

— Он в порядке, — ответил Гарри. — Хагрид спрятал его, когда Макгонагалл пришла. Норберт спал в котле, под крышкой, так что она его не заметила. Но мы должны отправить его как можно скорее.

— Письмо уже написано, — сказала Гермиона, доставая из кармана свёрнутый пергамент. — Я отправлю его с совой завтра утром. Чарли ответит быстро, я уверена. А пока... — она вздохнула. — Завтра вечером у нас отработка.

— С Филчем, — мрачно добавил Гарри. — Он уже предвкушает. Я слышал, как он бормотал что-то про «старые добрые времена» и «кандалы в подземелье».

— Не обращай внимания, — сказал Грегори. — Филч всегда так говорит. Если бы он мог, он бы всех учеников заковал в цепи и развесил по стенам в назидание. Но на самом деле дальше чистки котлов и мытья полов его фантазия не простирается.

— Хотелось бы верить, — пробормотал Гарри.

Следующим вечером Грегори вместе с Гарри и Гермионой отправился в больничное крыло навестить Рона. Мадам Помфри встретила их на входе с таким видом, будто они пришли не с дружеским визитом, а с намерением разнести лазарет.

— Не шуметь, — строго предупредила она, поправляя накрахмаленный чепец. — Больному нужен покой. Никаких волнений, никаких громких разговоров. И ради всего святого, не приносите ему сладостей — у него режим!

— Мы просто поговорим, — заверила Гермиона самым кротким голосом, на какой была способна.

Мадам Помфри недоверчиво хмыкнула и пропустила их в палату.

Рон лежал на крайней койке у окна. Вид у него был неважный. Правая рука, замотанная бинтами, покоилась на специальной подставке, а лицо было бледным, с лёгким зеленоватым оттенком — то ли от яда, то ли от выпитого противоядия. Но, завидев гостей, он тут же оживился и попытался сесть.

— О! Вы пришли! — воскликнул он. — Я тут чуть не помер от скуки. Мадам Помфри запретила мне активно двигаться. Приходится почти всё время лежать и считать трещины на потолке. Там, между прочим, их сто двадцать четыре.

— Ты считал трещины? — ужаснулась Гермиона. — Бедный Рон!

— Ну, я пытался ещё считать овец, но овцы прыгали через забор и превращались в драконов, а это, знаешь ли, не способствует сну.

Гарри рассмеялся — впервые за последние сутки. Грегори присел на край соседней койки.

— Как рука? — спросил он.

— Лучше, чем вчера, — Рон покосился на бинты. — Мадам Помфри, кажется, поверила в мою байку про укус бродячей собаки, хоть и долго разглядывала эти странные зеленые зубы на ране. Она проворчала, что у современных псов пошла какая-то жуткая слюна, и выдала мне противоядие. Окажись на моем месте обычный магл, без магии его руку раздуло бы до размеров бревна уже через час. А сейчас, спасибо зельям, она только немного ноет. Самое главное, что меня пообещали выписать меня уже завтра. Жалко, конечно, что я не попаду с вами на отработку, чтобы посмотреть на рожу Малфоя, когда его заставят драить туалеты зубной щёткой. А вам, кстати, уже сказали, что именно вы будете делать?

— Нет, — ответила Гермиона. — Филч только сказал, что мы должны быть у вестибюля в восемь вечера. Обещал, что это будет «незабываемый урок дисциплины».

— Звучит обнадёживающе, — проворчал Рон. — Особенно если учесть, что у него в кабинете висят кандалы, которые он регулярно смазывает маслом.

Они проговорили ещё около часа — о драконе, о письме Чарли. Гермиона утром отправила сову, а Малфой весь день ходит по школе с таким видом, будто он лично спас Хогвартс от гибели. Близнецы Уизли уже поклялись устроить ему «рождественский сюрприз» в середине марта. Наконец, когда за окнами больничного крыла начало темнеть, Гермиона взглянула на часы и ахнула:

— Без четверти восемь! Мы опоздаем!

— Идите, — сказал Рон, махнув здоровой рукой. — Удачи. И если Филч поведёт вас в подземелье — кричите громче, может, кто услышит.

— Обязательно, — пообещал Гарри.

Грегори поднялся вместе с ними и, когда они вышли из больничного крыла, сказал, стараясь, чтобы голос звучал буднично:

— Ну, я, пожалуй, пойду в башню.

— Да, конечно, — кивнула Гермиона. — Спокойной ночи, Грегори.

— Спокойной ночи, — эхом отозвался Гарри. — Увидимся завтра.

Они направились к вестибюлю, а Грегори — к лестнице, ведущей в гриффиндорскую башню. Но, поднявшись на один пролёт и убедившись, что ребята скрылись за поворотом, он бесшумно развернулся и пошёл обратно.

Он держался в глубокой тени колонн, ступая так, что ни одна половица не скрипнула, ни один факел не дрогнул. У вестибюля он занял позицию за рыцарскими доспехами — старыми, покрытыми пылью, — и стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Ровно в восемь часов в вестибюль спустились Гарри и Гермиона, нервно переглядываясь. Ребят уже ждали: Филч, со своим неизменным фонарём стоял, опираясь на клюку, и его лицо сияло мрачным торжеством. Миссис Норрис тёрлась о его ноги, а рядом, с кислым выражением лица, переминался Драко Малфой.

— А, вот и вы, — проскрипел Филч, оглядывая троих провинившихся. — Не опаздываете. Это радует. Но не обольщайтесь — радость ваша будет недолгой. За мной. И не отставать.

Он развернулся и заковылял к боковому выходу, который вёл во внутренний двор. Миссис Норрис, задрав хвост трубой, семенила следом. Гарри, Гермиона и Драко, обмениваясь мрачными взглядами, двинулись за ним. Грегори, выждав несколько секунд, бесшумно скользнул следом.

На улице было холодно. Ветер, прилетевший с гор, гулял по двору, швыряя в лицо колючую ледяную крупу. Луна то пряталась за рваными облаками, то выглядывала, заливая всё вокруг мертвенным, призрачным светом. Филч вёл их мимо теплиц, мимо тыквенной грядки Хагрида, прямо к опушке Запретного леса.

— В старые времена, — вещал он на ходу, с явным наслаждением растягивая слова, — с такими, как вы, не церемонились. За нарушение комендантского часа — карцер на неделю. Хлеб и вода. Цепи на стене, чтобы не сбежали. А за особо тяжкие проступки — порка розгами в Большом зале, перед всей школой. Вот это была дисциплина! Не то что сейчас — штрафные баллы да отработки... Тьфу. Слишком мягко. Слишком. Сколько раз я подавал прошения директору, чтобы вернули телесные наказания, — так нет, «негуманно» говорят, «варварство». А по мне — варварство это когда ученики шляются по ночам где попало и портят школьное имущество!

Гермиона побледнела и стиснула зубы. Гарри шёл молча, глядя прямо перед собой. Малфой с каждой фразой завхоза становился всё зеленее и зеленее.

— Мистер Филч, — дрожащим голосом произнёс он, — а куда именно мы идём?

— Увидишь, — злорадно ответил завхоз. — И поверь, тебе не понравится.

У опушки леса их уже ждал Хагрид. Огромный, закутанный в своё бессменное кротовое пальто, с фонарём в одной руке и арбалетом в другой, он выглядел куда более мрачным, чем обычно. У его ног сидел Клык — огромный чёрный пёс, который при виде гостей радостно забил хвостом по мёрзлой земле.

— А, вот они, — пробасил Хагрид, оглядывая троицу. — Спасибо, Аргус, я их принимаю.

Филч, явно разочарованный тем, что не может лично наблюдать за страданиями наказанных, с сожалением кивнул и удалился, бормоча что-то о «бесхребетных педагогах» и «загубленном воспитательном процессе». Миссис Норрис, бросив на компанию последний презрительный взгляд, растворилась в темноте.

Хагрид дождался, пока шаги завхоза стихнут, и повернулся к ребятам. Вид у него был подавленный, но он старался держаться строго.

— Значит, так, — начал он, и его голос прозвучал непривычно сурово. — Сегодня мы идём в Запретный лес. И это не шутка. Там опасно — опаснее, чем вы можете себе представить. Так что вы будете делать то, что я скажу, и не отходить ни на шаг. Поняли?

— В Запретный лес? — выдохнула Гермиона. Даже её, всегда готовую к любым испытаниям, эта новость заставила заметно побледнеть.

— Да, — подтвердил Хагрид, и его голос смягчился. — Я бы не взял вас, если бы не было нужды. Но дело серьёзное. Последнее время в лесу творится что-то неладное. Кто-то... что-то... убивает единорогов. Мы находили их мёртвыми — обескровленными, с ранами на шее. Сегодня днём мне сообщили, что в глубине леса видели раненого единорога. Возможно, он ещё жив. Его нужно найти и помочь. Или хотя бы понять, что с ним случилось.

— Убивает единорогов? — переспросил Гарри, и в его голосе прозвучал ужас. — Но кто может убить единорога? Они же... они же священные существа!

— Вот это мы и хотим выяснить, — мрачно ответил Хагрид. — И поэтому разделимся. Я пойду с Гермионой по одной тропе. А ты, Гарри, пойдёшь с Драко и Клыком по другой. Клык — хороший пёс, он вас защитит.

— Что?! — взвился Малфой. — Мы пойдём в лес вдвоём? С собакой? Вы что, с ума сошли? Это же Запретный лес! Там водятся оборотни, и гигантские пауки, и... и вообще всё что угодно!

— Хватит причитать, Малфой, — отрезал Хагрид. — Ты сам виноват, что здесь оказался. Или идёшь с Гарри, или остаёшься здесь, у опушки, один. А здесь, между прочим, тоже небезопасно — волки, знаешь ли, не дремлют.

Драко сглотнул и, бросив на Гарри полный ненависти взгляд, буркнул что-то нечленораздельное. Выбирать ему не приходилось.

Грегори, всё это время стоявший за толстым стволом древнего дуба, бесшумно двинулся следом за Гарри, Драко и Клыком, когда они углубились в лес. Он знал, что Хагрид и Гермиона в относительной безопасности — лесничий знал лес как свои пять пальцев и не дал бы девочку в обиду. А вот мальчики шли прямо в сердце опасности, и Грегори это чувствовал.

Лес вокруг был древним, мрачным и полным звуков. Под ногами хрустел валежник, пахло прелой листвой, мхом и чем-то сладковатым, почти неуловимым. Ветви старых буков и сосен переплетались над головой, образуя плотный полог, сквозь который лунный свет пробивался лишь редкими серебристыми пятнами. Где-то вдалеке ухала сова. Ветер шуршал в кронах, и этот шорох напоминал шёпот множества голосов. Грегори ступал совершенно бесшумно, держась на расстоянии, достаточном, чтобы видеть и слышать мальчиков, но не быть замеченным.

— Холодно, — пожаловался Малфой, кутаясь в мантию. — Грязно. И эти корни... Я чуть не упал! И вообще, почему мы должны искать какого-то дохлого единорога? Какое нам до него дело?

— Это отработка, Малфой, — сухо ответил Гарри. — Ты сам на нас донёс, так что терпи.

— Я донёс, потому что вы нарушали правила! — взвился Драко. — А теперь меня заставили расплачиваться за вашу дурость! Мой отец узнает об этом, и...

— И что? Напишет жалобу в Министерство? — Гарри не обернулся, но в его голосе прозвучала усмешка. — «Моего сына заставили гулять по лесу»? Министерство будет в восторге.

Малфой задохнулся от возмущения, но не нашёлся с ответом. Клык, бежавший впереди, вдруг зарычал и рванулся в кусты. Через секунду его лай затих в отдалении.

— Клык! — позвал Гарри. — Клык, ко мне!

Но пёс не вернулся. Малфой побледнел.

— Мы остались без собаки. Если на нас нападёт какая-нибудь тварь, мы трупы. Я не собираюсь умирать в этом проклятом лесу из-за тебя, Поттер!

— Никто тебя не держит, — ответил Гарри, раздражённо сжимая палочку. — Можешь возвращаться.

— Один? В темноте? — Малфой, кажется, перебирал варианты в уме. — Ну уж нет. Я лучше пойду с тобой.

Они двинулись дальше, но через несколько десятков шагов, когда из-под корней выскочила какая-то мелкая зверушка, Драко не выдержал. С криком «Я не хочу здесь быть!» он развернулся и побежал обратно по тропе, спотыкаясь о корни, падая, снова вскакивая и не разбирая дороги. Грегори, стоявший за толстым дубом, едва успел отшатнуться в тень, и Малфой пронёсся мимо, не заметив его.

Гарри остался один.

Грегори видел, как мальчик медленно идёт вперёд, освещая путь люмосом. Его лицо было бледным, но решительным. Палочку он держал так, будто в любой момент ожидал нападения.

Лес становился гуще. Ветви смыкались всё плотнее, и лунный свет почти исчез. Тишина стояла такая, что Гарри слышал собственное дыхание и биение сердца. А потом деревья расступились, и он вышел на поляну.

Поляна была залита серебристым светом — луна как раз выглянула из-за туч. И на этой поляне, на ложе из мха и папоротников, лежал единорог.

Он был прекрасен — даже в смерти. Шерсть его сияла белизной, которая казалась почти нереальной в этом мрачном лесу. Длинная серебристая грива рассыпалась по земле, как волны лунного света. Стройные ноги были подогнуты, будто он прилёг отдохнуть. Но из глубокой раны на боку, прямо под передней ногой, сочилась кровь — густая, серебристо-голубая, светящаяся в темноте.

Гарри замер, не в силах отвести взгляд. Единорог был мёртв — это он понял сразу, по остекленевшим глазам, по неподвижности груди. Но кровь ещё текла, а значит, смерть наступила совсем недавно.

И тут из тени деревьев, с противоположной стороны поляны, выскользнула фигура в капюшоне.

Она двигалась странно — низко припадая к земле, как зверь, подкрадывающийся к добыче. Гарри отшатнулся, но ноги словно приросли к земле. Фигура приблизилась к единорогу, опустилась на колени, откинула капюшон — и Гарри увидел лишь смутные очертания бледного, искажённого лица, скрытого в тени, и два горящих красных глаза, обращённых к мёртвому зверю.

Фигура склонилась над раной, и раздался влажный, отвратительный звук. Гарри понял: она пьёт кровь. Пьёт жадно, давясь, с хриплым дыханием. И с каждым глотком воздух вокруг становился холоднее.

Шрам на лбу Гарри пронзила боль — резкая, ослепляющая, какой он не чувствовал никогда. Он вскрикнул, хватаясь за голову, и упал на колени.

Фигура подняла голову. Красные глаза встретились с зелёными. И тогда она двинулась к нему — медленно, неотвратимо, разбрызгивая серебристую кровь, стекавшую с подбородка.

Гарри попытался поднять палочку, но боль в шраме была невыносимой. Он мог только смотреть, как фигура приближается, протягивая к нему длинную бледную руку.

И тогда что-то ударило в грудь фигуры — невидимое, мощное, как таран. Человек в капюшоне отлетел назад, врезался в ствол дерева и взревел от ярости.

Грегори вышел из тени.

Он не мог использовать палочку — любое заклинание оставило бы магический след, который Квиррелл мог бы отследить и запомнить. Но беспалочковая магия не оставляла следов. Она была продолжением его воли, его силы, его древней, нечеловеческой природы.

Он выбросил руку вперёд — и новый удар, невидимый и неслышимый, обрушился на врага. Квиррелл пошатнулся, но устоял.

— Кто ты?! — прошипел голос. — Покажись!

Грегори не ответил. Он метнулся в сторону, уводя врага от мальчика, который всё ещё стоял на коленях, прижимая ладони ко лбу. Фигура в капюшоне, забыв о Гарри, бросилась за ним.

Они бежали сквозь лес — Грегори, петляя между деревьями, и Квиррелл, движимый яростью Волдеморта, не отстающий, швыряющий тёмные заклинания, которые с шипением врезались в стволы, оставляя на коре обугленные раны. Одно из заклинаний задело плечо Грегори — резкая, обжигающая боль, — но он даже не замедлился. Вампирская регенерация уже начала свою работу, стягивая края раны.

Он завёл преследователя в густой ельник, где лунный свет почти не проникал. Здесь, в полной темноте, его острое зрение давало ему преимущество. Он развернулся и встретил врага лицом к лицу.

Квиррелл — или то, что от него осталось, — был страшен. Лицо, искажённое мукой, с провалившимися щеками и почерневшими губами. Глаза, горящие алым огнём. И голос — двойной, наслаивающийся: высокий, дрожащий шёпот Квиррелла и низкий, ледяной рык Волдеморта, звучащий словно из-под земли.

— Ты не человек, — прошипел этот двойной голос. — Я чувствую это. Ты — нежить. Но ты смеешь противостоять лорду Волан-де-Морту?

— Я смею противостоять кому угодно, кто угрожает детям, — ответил Грегори, и в его голосе не было ни страха, ни гнева. Только холодная, спокойная решимость.

Он снова ударил — чистой силой, сконцентрированной в узкий, невидимый луч. Квиррелла отбросило на землю. Но Волдеморт, напившийся крови единорога, был силён. Носитель поднялся — неестественно, рывком, как марионетка, которую дёрнули за нитки, — и выбросил вперёд обе руки.

Тёмное заклинание, сорвавшееся с его пальцев, ударило Грегори в грудь. Вампира отшвырнуло на несколько шагов, дыхание перехватило. Но рана, которая должна была бы убить обычного человека, уже затягивалась — быстрее, чем враг мог ожидать.

Квиррелл замер, увидев это. В его красных глазах мелькнуло замешательство — и страх.

Несколько долгих мгновений они стояли друг против друга в темноте. Грегори видел, как Квиррелл колеблется, как его рука тянется к палочке — и опускается. Волдеморт, при всей своей ярости, был расчётлив. Он понимал, что бой с бессмертным противником, который не боится его заклятий, может затянуться, привлечь внимание, сорвать его планы. И он отступил.

— Мы ещё встретимся, — прошептал голос, и фигура в капюшоне, пятясь, растворилась в темноте.

Грегори выждал несколько секунд, прислушиваясь. Шаги стихли. Лес снова затих. Он развернулся и побежал обратно к поляне.

Но поляна была пуста. Единорог лежал на прежнем месте, но кровь на его боку уже застыла серебристой коркой. Гарри не было. Зато на влажной земле отчётливо виднелись следы копыт — не лошадиных, а более лёгких, раздвоенных, — уходящие в глубь леса.

Кентавр. Грегори выдохнул с облегчением. Мальчик в безопасности. Он постоял ещё минуту, глядя на мёртвого единорога, на серебристую, светящуюся кровь, впитавшуюся в мох, и быстрым шагом направился обратно к замку.

Рана на плече уже затянулась полностью, не оставив даже шрама — только порванная мантия напоминала о том, что бой был настоящим.

В замок он проник через боковой вход, которым обычно пользовались преподаватели. Коридоры были пусты и тихи, лишь факелы потрескивали на стенах, отбрасывая пляшущие тени. Он не пошёл в гриффиндорскую башню. Вместо этого он направился к кабинету директора — быстрым, но бесшумным шагом.

Горгулья отпрыснула без пароля. Винтовая лестница плавно понесла его наверх. Дверь кабинета открылась сама, прежде чем он успел постучать.

Дамблдор сидел за столом в своём неизменном фиолетовом халате, расшитом серебряными звёздами. Фоукс на жёрдочке у окна бодрствовал и чистил перья. Директор поднял глаза на вошедшего — и сразу заметил разорванную мантию и следы крови.

— Вы ранены, — произнёс он, и это был не вопрос.

— Уже нет, — ответил Грегори, опускаясь в кресло напротив. — Но разговор есть. Срочный.

Он рассказал всё. Дамблдор слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но Грегори видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотник кресла. Когда он закончил, директор долго молчал, глядя в огонь камина.

— Кровь единорога, — произнёс он наконец. — Это отчаянный шаг. Кровь единорога продлевает жизнь, но проклинает испившего. Волдеморт знает это. И всё же он готов проклясть себя, лишь бы выжить, лишь бы дотянуть до Камня. Это говорит о том, что его состояние хуже, чем я предполагал. И одновременно о том, что его решимость не знает границ.

— Он силён, — повторил Грегори. — Я дрался с ним — вернее, с его носителем. Он использовал заклинания, которые я не видел никогда. Если он получит Камень...

— Он не получит, — перебил Дамблдор. — Николя Фламель прислал письмо сегодня утром. Мы проведём ритуал по уничтожению камня в ближайшее время. Николас и Перенелла прибудут в Хогвартс в конце июня. Им нужно подготовить ещё немного эликсира и все для ритуала. К тому времени мы должны быть готовы.

— А до тех пор? — спросил Грегори. — Волдеморт не будет ждать. Он попытается украсть Камень.

— До тех пор, — Дамблдор снял очки и потёр переносицу, — мы должны быть особенно бдительны. Я усилю защиту вокруг третьего этажа. Снейп продолжит наблюдать за Квирреллом. А вы, Грегори, — продолжайте присматривать за Поттером.

Грегори кивнул и поднялся. Разговор был окончен. У двери он обернулся.

— Директор, — произнёс он, — есть ещё кое-что. Сегодня, когда я дрался с Волдемортом, я понял: он боится не только смерти. Он не знает, кто я такой и его это напугало. И это, возможно, наше преимущество.

Дамблдор посмотрел на него долгим, проницательным взглядом поверх очков-половинок.

— Возможно, — согласился он. — Но помните, Грегори: страх делает людей опасными. А Волдеморт — не просто человек. Будьте осторожны.

Грегори вышел. За спиной у него тихо закрылась дубовая дверь.

Дни после той ночи потекли странной, тревожной чередой. Гарри вернулся в башню под утро. Он был бледен, молчалив, подавлен. Но он был жив. И это было главное.

Грегори не спрашивал его ни о чём. Он просто был рядом — в гостиной, в библиотеке, за завтраком. Видел, как Гарри, Рон, который уже выписался из больничного крыла, хотя иногда ещё потиравший зажившую руку, и Гермиона продолжают своё расследование, как они шушукаются, передают друг другу записки, листают книги. Он знал, что они близки к разгадке. И знал, что, когда разгадка придёт, они не останутся в стороне.

Апрель вступал в свои права. Снег сошёл окончательно, обнажив яркую, сочную зелень. На деревьях набухали почки. Воздух пах весной — влажной землёй, первой травой, далёким дымом из трубы хижины Хагрида. Замок оживал, наполнялся светом и теплом, и казалось, что сама природа не подозревает о тех тёмных силах, что прячутся в его стенах.

Однажды ночью, когда луна стояла высоко над башнями, Грегори брёл по пустым коридорам замка. Он любил эти часы — часы тишины, когда можно было сбросить маску и просто быть собой, не притворяясь подростком. Мысли его текли медленно и спокойно, как река в долине. Он думал о Фламелях, о Камне, о Волдеморте, о Гарри. О том, что его собственная роль в этой истории ещё далеко не сыграна.

Ноги сами привели его в заброшенный класс на четвёртом этаже — один из тех, что пустовали годами и использовались разве что для тайных свиданий или одиноких размышлений. Он толкнул дверь и замер.

В центре комнаты, залитое лунным светом, падающим из высокого стрельчатого окна, стояло зеркало.

Оно было великолепно. Высокое, выше человеческого роста, в массивной золотой раме, украшенной замысловатой резьбой. Ножки в виде львиных лап прочно стояли на каменном полу. А по верхней перекладине шла надпись — вырезанные в золоте буквы, складывающиеся в странную, бессмысленную на первый взгляд фразу:

«Erised stra ehru oyt ube cafru oyt on wohsi» - «Я показываю не твоё лицо, но желание твоего сердца».

Грегори не знал, каково это — стоять перед ним, но много раз читал про это зеркало. Он встречал упоминания о таких артефактах в старых книгах библиотеки. Зеркало Еиналеж. Зеркало желаний. Оно показывало не твоё отражение, а твоё самое глубокое, самое сокровенное желание — то, в чём ты, возможно, боялся признаться даже самому себе.

Он знал, что это ловушка. Знал, что люди сходили с ума, проводя перед таким зеркалом часы и дни, погружённые в созерцание несбыточного. И всё же он шагнул вперёд.

Поверхность зеркала покрылась рябью, как вода от брошенного камня. На мгновение в ней отразилось его обычное лицо — юное, безупречное, неизменное. А потом изображение изменилось.

Перед ним стоял человек. Старый — по-настоящему старый, — с седыми, почти белыми волосами, поредевшими на макушке. С лицом, покрытым глубокими морщинами, с тёмными старческими пятнами на руках. Но он улыбался — тёплой, спокойной улыбкой человека, прожившего долгую, полную жизнь.

Рядом с ним стояла женщина. У неё были мягкие каштановые волосы, убранные в простой пучок, и добрые, лучистые глаза, окружённые сеточкой морщин — тех, что появляются от частого смеха. Её рука лежала на его плече.

А вокруг них — дети. Много детей разных возрастов, от крошечного младенца на руках у женщины до высокого, широкоплечего юноши, в котором угадывались черты Грегори. И ещё дети — помладше, играющие на ковре, смеющиеся, дерущиеся подушками, показывающие друг другу языки. Внуки. Его внуки.

Он видел себя смертным. Прожившим обычную человеческую жизнь — не бессмертным странником, скитающимся по векам, а человеком, который любил, растил детей, старел, терял и находил снова. Человеком, который прожил одну жизнь — и прожил её полностью, до дна, до последней капли. И в этом видении была такая щемящая, невозможная, разрывающая сердце красота, что у Грегори перехватило дыхание.

Он моргнул — и видение осталось. Старик в зеркале смотрел на него с лёгкой, мудрой усмешкой. «Вот чего ты хочешь на самом деле, — казалось, говорил он. — Не бессмертия. Не магии. Не знаний. Просто жизни. Одной-единственной, обычной, человеческой жизни. Но этого ты никогда не получишь».

— Браун?

Грегори вздрогнул и обернулся. В дверях класса стоял Гарри Поттер. Его зелёные глаза, увеличенные стёклами очков, смотрели на Грегори с любопытством и лёгким удивлением.

— Ты тоже нашёл его, — произнёс Гарри, входя в комнату.

— Тоже? — переспросил Грегори, отступая от зеркала.

— Я наткнулся на него ещё на рождественских каникулах, — пояснил мальчик, подходя ближе. — Случайно, и с тех пор... приходил сюда несколько раз. Оно показывает... ну, ты, наверное, уже понял.

— Самые сокровенные желания, — кивнул Грегори. — Да, я слышал о таких зеркалах.

Они стояли рядом, глядя в золотую глубь. Грегори видел свою семью. Гарри, он знал, видел нечто другое — возможно, родителей, которых никогда не знал.

— А ты что видишь? — спросил Гарри тихо. — Если не секрет.

Грегори помедлил. Потом коротко усмехнулся.

— Себя, — сказал он. — Только... старше. С детьми. Внуками. С женой, которой у меня ещё не было. Глупость, в общем.

— Это не глупость, — серьёзно произнёс Гарри. — Это... нормально. Хотеть семью — это нормально.

— Возможно, — согласился Грегори. — Но это зеркало — ловушка, Поттер. Оно показывает то, чего мы никогда не сможем иметь. И чем дольше мы смотрим, тем труднее оторваться. Я не знаю, что видишь ты, но, кем бы они ни были, — они не настоящие. Настоящая жизнь — вот тут. — Он постучал пальцем по своей груди. — И вот здесь. — Он кивнул на дверь, за которой лежал реальный мир.

Гарри долго молчал, глядя в зеркало. Потом вздохнул.

— Ты прав, наверное, — сказал он. — Просто... иногда так хочется, чтобы они были настоящими.

— Знаю, — мягко ответил Грегори. — Но не засиживайся здесь допоздна. Завтра опять будут уроки, и если ты заснёшь на зельеварении, Снейп с тебя шкуру спустит.

Гарри слабо улыбнулся и кивнул. Грегори, похлопав его по плечу, направился к выходу. В дверях он обернулся:

— Спокойной ночи, Поттер.

— Спокойной ночи, Браун.

Он вышел в коридор и уже собирался повернуть к лестнице, ведущей в гриффиндорскую башню, когда увидел высокую фигуру в фиолетовой мантии, медленно идущую по коридору. Дамблдор. Он направлялся прямо к классу с зеркалом.

Заметив Грегори, директор остановился. Луна освещала его лицо, и в этом свете оно казалось одновременно древним и удивительно спокойным. Он едва заметно кивнул — не то приветствуя, не то подтверждая какое-то своё давнее знание, — и, не произнеся ни слова, скрылся за дверью класса.

Грегори постоял ещё мгновение, глядя ему вслед. Затем развернулся и зашагал к башне. Он знал, что сейчас Дамблдор скажет Гарри что-то важное — возможно, о природе зеркала, а возможно, просто несколько мудрых слов, которые помогут мальчику пройти через всё, что ему предстоит.

Глава 11. Разговор по чести

Утро выдалось хмурым, с низкими, почти касающимися башен облаками, но Грегори не спал вовсе — не потому, что не мог, а потому, что не хотел. Он сидел в кресле у давно прогоревшего камина гриффиндорской гостиной, машинально вертел в пальцах перо гиппогрифа, подаренное Хагридом, и снова и снова прокручивал в памяти минувшую ночь: красные глаза, обращённые к нему из-под капюшона, двойной голос, слипшийся из шёпота и рыка, серебристую кровь единорога на подбородке чужого лица. Он дрался с бессмертием. Не со смертным колдуном, возомнившим себя богом, а с чем-то, что, как и он сам, отказалось умирать — только выбрало для этого иную цену.

Эта мысль тревожила его сильнее, чем сама схватка. Грегори привык считать своё бессмертие уникальным несчастьем, случайностью, меткой которая не имела ни смысла, ни цели. И вот теперь, в лесу, воняющем гнилью и конской кровью, он встретил зеркальное отражение собственной судьбы — только вывернутое наизнанку, лишённое даже той крупицы человечности, которую он сумел в себе удержать. Волан-де-Морт тоже когда-то был просто человеком, слишком напуганным смертью. Разница заключалась не в природе их бессмертия, а в том, чем каждый из них готов был за него заплатить.

Он вспомнил вдруг — некстати, но отчётливо — женщину из Вены, графиню с усталыми глазами, которую он знал полтора столетия назад: она однажды призналась ему за бокалом токайского вина, что скорее умерла бы завтра любимой, чем прожила бы век без любви. Тогда он не вполне её понял. Теперь, кажется, начинал.

Он поднялся, размял плечи — рана давно затянулась без следа, — и поднялся в спальню переодеться перед завтраком. Оливер уже что-то бормотал во сне про тренировки, Перси методично раскладывал учебники по алфавиту, готовясь к экзаменам с той же неумолимой обстоятельностью, с какой готовился ко всему на свете.

На завтрак Грегори спустился раньше обычного и застал в пустом ещё Большом зале лишь профессора Снейпа, методично намазывающего тост маслом с таким видом, будто он выполнял смертельно скучную, но необходимую процедуру.

— Как ваше плечо, — произнёс зельевар вместо приветствия, не поднимая взгляда от тарелки.

— Как новое, — ответил Грегори. — Хотя мантию я, боюсь, испортил безвозвратно.

— Мантии заменяемы, — сухо заметил Снейп. — Директор рассказал мне подробности вчерашней ночи. Признаться, я ожидал худшего исхода.

— Я тоже, — честно ответил Грегори. — Он силён. Сильнее, чем я предполагал, читая тот дневник в албанской пещере. Кровь единорога дала ему настоящую мощь, пусть и проклятую.

Снейп на мгновение замер с ножом в руке, и его тёмные глаза сузились.

— Проклятую, — повторил он тихо. — Вы правы. Тот, кто пьёт кровь единорога, спасает свою жизнь ценой полужизни — существования, которое навсегда останется наполовину проклятым. Символично, не находите? Он выбрал ту же цену, что вы платите каждый день, только без тени того самоконтроля, который вы всё же сумели в себе сохранить.

Грегори не ответил сразу — замечание попало в цель точнее, чем зельевар мог предполагать.

— Полагаю, это единственное, в чём мы с ним схожи, — сказал он наконец. — И я намерен, чтобы так оно и оставалось.

Снейп кивнул один раз — коротко, почти незаметно — и вернулся к тосту, будто разговор был окончен. Но перед тем как встать из-за стола, он тихо добавил, не глядя на Грегори:

— Директор рассчитывает, что вы продолжите наблюдать за Поттером. Особенно теперь. Тот, кто однажды оступился отступает не навсегда — лишь до тех пор, пока не найдёт способ вернуться.

— Я знаю, — ответил Грегори. — Я никуда не денусь.

Он помолчал, а затем, повинуясь порыву, которому сам удивился, спросил:

— Профессор, вы сказали однажды, что в долгу перед Дамблдором. И перед кем-то, кого больше нет. Вы никогда не расскажете, перед кем именно?

Лицо Снейпа на мгновение застыло — не гневом, а чем-то более старым и более тяжёлым, будто из глубины колодца, который он держал плотно закрытым много лет.

— Однажды я совершил выбор, — произнёс он наконец медленно, тщательно взвешивая каждое слово, — который стоил жизни человеку, которого я любил больше, чем себя самого. С тех пор я расплачиваюсь. И буду расплачиваться, полагаю, до конца своих дней. Это всё, что вам следует знать, мистер Браун. Не рассчитывайте на большее.

Он поднялся, забрал свой тост и вышел из зала прежде, чем Грегори успел ответить, оставив после себя лишь запах трав и то особенное, гнетущее молчание, какое остаётся после человека, только что приоткрывшего дверь в собственное прошлое — и тут же захлопнувшего её снова.

Дни потекли с той обманчивой, размеренной скоростью, с какой всегда текут последние недели перед большим испытанием: слишком медленно для тех, кто боится не успеть, и слишком быстро для тех, кто предпочёл бы, чтобы они не заканчивались вовсе. Май вступил в свои права внезапно, будто кто-то одним взмахом невидимой палочки перекрасил хмурые угодья Хогвартса в сочную весеннюю зелень. Огромные каштаны у озера покрылись белыми свечками соцветий, тропа к хижине Хагрида заросла молодой крапивой, а само озеро, прогревшись под непривычно щедрым для Шотландии солнцем, обзавелось стайками мальков у самого берега, за которыми гигантский кальмар лениво наблюдал одним огромным глазом.

С приходом мая пришла и предэкзаменационная лихорадка. СОВ надвигались неотвратимо, как поезд, которого невозможно избежать, — а вместе с ним и то особое, нервное напряжение, охватывающее школу в конце учебного года.

— Двенадцать предметов, — простонал Джейкоб однажды вечером, обрушившись на кровать с таким видом, будто его переехала телега. — Двенадцать! Я даже не понимаю, зачем сдавать нумерологию, если я туда ни разу не ходил на факультативе.

— Ты ходил, — терпеливо поправил Эндрю, не отрываясь от расчерченного вдоль и поперёк расписания. — Просто спал большую часть времени. Кстати, я посчитал: если сдавать экзамены в порядке убывания сложности, начиная с зельеварения, у нас будет статистически более высокий шанс успеха, чем если сдавать по расписанию Министерства.

— Министерство, кажется, не спрашивало твоего мнения насчёт расписания, — заметил Оливер, не поднимая головы от очередной квиддичной схемы. — А вот игра против Когтеврана в субботу спросит моего мнения очень громко, так что все совещания по нумерологии — потом.

Перси, сидевший за своим столом с горой конспектов, аккуратно разложенных по цветам чернил, посмотрел на всех троих поверх очков с видом человека, разочарованного в самой природе человеческого легкомыслия.

— Скоро СОВ, — произнёс он тоном оракула, вещающего неизбежную катастрофу. — А вы обсуждаете квиддич.

— Да, скоро СОВ, — согласился Оливер жизнерадостно, — а через три дня — Кубок школы. Приоритеты, Перси, приоритеты.

Грегори слушал эту перепалку с тем особым удовольствием, которое неизменно накатывало на него в подобные моменты: шумная, суетливая, совершенно земная жизнь пятнадцатилетних мальчишек, беспокоящихся об экзаменах и метлах, казалась ему сейчас драгоценнее любого сокровища, какое он повидал за два столетия скитаний. Он и сам усердно готовился — по ночам, в библиотеке, пробираясь через конспекты пяти лет обучения, — но давно перестал волноваться за собственный результат. Куда больше его занимало другое: с каждым днём становилось всё очевиднее, что развязка, которую он предчувствовал с самой ночи в Запретном лесу, неумолимо приближается.

Экзаменационная подготовка тем временем обзавелась собственной, независимой от опасностей мира драматургией. На истории магии, где призрак профессора Биннса монотонно бубнил про восстания гоблинов девятнадцатого века, Грегори однажды поймал себя на том, что поправляет самого преподавателя, слишком уверенно уточнив дату Клеверхиллского договора — дату, которую он помнил не из учебника, а из собственных, весьма личных воспоминаний о том лете. Профессор Биннс, не заметивший ничего странного или, возможно, давно переставший замечать хоть что-нибудь странное за десятилетия своего призрачного существования, лишь рассеянно поблагодарил его «за ценное дополнение».

На травологии профессор Спраут, готовя класс к практическому экзамену, доверила каждому по горшку с молодым бубонтюбером — растением, чьи вздутые нарывы полагалось аккуратно прокалывать и собирать густой, зловонный гной, применяемый в лечении угревой сыпи. Джейкоб, чья практическая ловкость традиционно уступала его теоретическим познаниям, умудрился проколоть свой бубонтюбер под неверным углом, и струя гноя, ударившая фонтаном, покрыла с ног до головы стоявшего рядом Драко Малфоя, явившегося понаблюдать за уроком старшекурсников со своей обычной презрительной миной.

— Ты специально! — взвизгнул Драко, отскакивая и брезгливо отряхивая мантию, покрывшуюся дурно пахнущими зелёными пятнами. — Ты за это заплатишь, Фэрли!

— Это была случайность, — возразил растерянный Джейкоб. — Честное слово, я просто...

— Мистер Малфой, — вмешалась профессор Спраут, поспешно взмахивая палочкой и очищая мантию слизеринца заклинанием, — вам совершенно не обязательно было подходить так близко и вмешивается в ход чужого урока. Десять баллов Слизерину за излишнее любопытство и минус десять за то, что вы отвлекли моего ученика от работы.

Малфой, лишившись даже удовольствия праведного гнева, удалился прочь с видом оскорблённого достоинства, а Джейкоб ещё долго не мог поверить своему счастью.

Позже, тем же вечером, Малфой отыгрался иначе. Он подловил Грегори в почти пустом коридоре у библиотеки — не с обычной своей свитой из Крэбба и Гойла, а один, что само по себе было необычно, — и остановился напротив с той характерной, тщательно отрепетированной надменностью, за которой Грегори давно научился различать банальную неуверенность ребенка, привыкшего прятать её за фамильным именем.

— Браун, — протянул он, окидывая Грегори взглядом с ног до головы. — Знаешь, что странно? Отец пишет мне, что ни в одной семье волшебников в Британии не слышали о Браунах из Америки. Ни в одной. А отец знает почти всех, кто хоть что-то значит.

— Значит, ваша семья плохо осведомлена об американских волшебниках, — невозмутимо отозвался Грегори. — Что ж, бывает. Мир, Малфой, немного больше графства, в котором живёт твой отец.

— Забавно, что ты так уверенно об этом говоришь, — прищурился Драко, — учитывая, что ты появился здесь из ниоткуда, без единого документа старше полугода, и почему-то очень быстро сдружился с Поттером и этими... — он поморщился, — грязнокровками и предателями крови. Как будто тебе за это заплатили.

Грегори почувствовал, как в нём поднимается что-то холодное и очень старое — не гнев в человеческом понимании, а нечто куда более выдержанное, вроде терпеливого раздражения, с каким смотришь на тявкающего щенка, ещё не понимающего, что перед ним не игрушка. Он мог одним словом, одним движением стереть эту самоуверенность с лица мальчишки навсегда. Вместо этого он лишь слегка склонил голову набок.

— Никто мне не платил, Малфой, — сказал он тихо. — Мне просто нравятся люди, которые судят о других не по крови, а по делам. Попробуй как-нибудь — вдруг понравится.

Малфой побагровел, не нашел, что сказать, развернулся и зашагал прочь, а Грегори, глядя ему вслед, подумал не без тревоги, что мальчишка не оставит эту тему просто так. Такие, как Малфой-старший, не собирали слухи ради праздного любопытства.

Он мысленно взял этот разговор на заметку — ещё одна маленькая трещина в и без того хрупкой броне его легенды, — и решил при случае предупредить о ней Дамблдора.

Квиррелл тем временем выглядел ужасно. Его кожа приобрела оттенок несвежего пергамента, под глазами залегли тёмные, лиловые тени, а руки дрожали настолько заметно, что он то и дело ронял мел на уроках защиты от тёмных искусств. Однажды, объясняя контрзаклинания от простейших сглазов, он вдруг замер посреди фразы, побледнел ещё сильнее и, пробормотав нечто невнятное о «внезапном недомогании», сбежал с урока, оставив класс потрясённо переглядываться.

В субботу, накануне решающего матча за Кубок школы по квиддичу, Гриффиндорская башня гудела, как растревоженный улей. Гриффиндор и Когтевран шли вровень по очкам весь сезон, и от исхода этой игры зависело, кто увезёт домой серебряный кубок в конце года. Оливер Вуд провёл последнюю неделю в состоянии, близком к нервному срыву, — он расписывал тактику на доске объявлений с таким усердием, что Перси в какой-то момент не выдержал и конфисковал у него мел «во имя коллективного психического здоровья факультета».

Утро субботы выдалось по-настоящему майским: тёплое, безветренное, с высоким прозрачным небом, по которому неспешно ползли редкие облака, похожие на клочки взбитых сливок. Стадион был забит до отказа — казалось, вся школа явилась смотреть на решающую игру.

Грегори занял привычное место между Джейкобом и Эндрю. Транспарант с надписью «ВПЕРЁД, ГРИФФИНДОР» уже изрядно потрепался за сезон, но мерцающее заклинание Эндрю всё ещё работало, хоть и с перебоями, отчего надпись то вспыхивала торжествующе ярко, то почти угасала, будто сомневаясь в собственных словах.

— Сегодня решается всё, — с чрезвычайной серьёзностью объявил Эндрю, разворачивая свиток с расчётами. — Я проверил: сумма номеров игроков обеих команд даёт число, которое нумерологически благоприятствует... — он сверился со свитком, — команде с красными мантиями.

— Это мы, — уточнил Джейкоб на всякий случай.

— Разумеется, мы, — с достоинством подтвердил Эндрю.

Команды вылетели под оглушительный рёв трибун. Когтевран играл в бронзово-синих мантиях, слаженно и хитро — их капитан, высокий пятикурсник по фамилии Дэвис, явно вымуштровал команду до автоматизма. Но Гриффиндор, ведомый неистовым энтузиазмом Оливера Вуда, начал матч с яростного, почти отчаянного напора: Анджелина Джонсон забила два гола подряд в первые же минуты, а близнецы Уизли методично отгоняли бладжеры от Гарри с таким слаженным остервенением, что комментатор Ли Джордан не успевал описывать происходящее.

Гарри искал снитч высоко над полем, спокойно и внимательно, а Грегори, наблюдавший за ним снизу, невольно поймал себя на мысли, что мальчик всё меньше и меньше напоминает того испуганного, худенького первокурсника, каким он впервые увидел его у озера в сентябре. Что-то в нём окрепло за этот год — не только тело, но и что-то более глубокое, менее осязаемое.

Матч выдался долгим и упорным — счёт колебался, и трибуны то взрывались восторгом, то стонали от разочарования. На исходе тридцатой минуты случилось то, отчего у Грегори внутри всё похолодело, несмотря на майское солнце: бладжер, вместо того чтобы лететь по своей обычной, хаотичной траектории, вдруг развернулся в воздухе и понёсся прямиком на Гарри с такой прицельной точностью, что стало ясно — это не случайность.

Он вскочил на ноги прежде, чем успел сообразить, что делает, впившись взглядом в трибуны в поисках источника, — точно так же, как делал это в ноябре, на первом матче сезона. Но в этот раз ему не пришлось долго искать: один из загонщиков Когтеврана, невысокий третьекурсник с бегающими глазами, стоял неподвижно у самого края поля, беззвучно шевеля губами, и его бита, вопреки всем правилам, лежала заброшенной у ног, пока сам он, судя по всему, направлял бладжер вовсе не битой, а какой-то запрещённой магией.

Грегори не успел даже пошевелиться — Фред Уизли, круживший неподалёку на метле, заметил неладное на долю секунды раньше и, резко изменив траекторию, буквально врезался в Гарри плечом, сбивая его с пути смертоносного мяча. Бладжер с гулким, страшным звуком просвистел в считаных дюймах от того места, где секунду назад была голова Гарри, и унёсся прочь, чтобы через мгновение быть перехваченным разъярённым Джорджем, который отбил его с такой силой, что мяч, отрикошетив от трибун, чуть не разнёс судейскую вышку.

Мадам Трюк тут же засвистела, останавливая игру, и матч на несколько долгих минут погрузился в хаос разбирательств. Третьекурсника-когтевранца, побледневшего до синевы, увели с поля под конвоем разгневанного капитана его же команды — как выяснилось позже, мальчишка поддался на спор со старшекурсниками из своего же факультета, пообещавшими ему целое состояние в шоколадных лягушках за то, чтобы он «немного подпортил игру этому зазнавшемуся Гриффиндору». К откровенному колдовству против жизни Гарри Поттера это, по всей видимости, не имело ни малейшего отношения — обычная, глупая мальчишеская выходка, вышедшая из-под контроля, — но сердце Грегори ещё долго после того, как игра возобновилась, билось так, как не билось уже больше века.

— Ты в порядке? — тихо спросил он у Гарри, когда матч наконец закончился крупной, безоговорочной победой Гриффиндора — Гарри поймал снитч спустя четверть часа после инцидента, всё ещё немного бледный, но твёрдо державшийся в седле.

— В порядке, — кивнул Гарри, впрочем, без особой уверенности. — Просто... на секунду показалось, что это опять что-то вроде прошлого раза. С метлой.

— Это было просто глупое пари между старшекурсниками, — заверил его Грегори, хотя внутри у него ещё долго не улеглась тревога. Совпадения, он давно усвоил, редко бывают такими удобными, как хотелось бы верить, — но иногда, очень редко, судьба и вправду позволяла себе быть просто нелепой, а не зловещей.

Вечером праздник в гостиной затмил даже прежние торжества этого года. Фред и Джордж запустили фейерверк такого масштаба, что портрет Полной Дамы был вынужден покинуть свою раму и укрыться в соседней картине, пока дым не рассеялся; Оливер Вуд плакал от счастья, обнимая всех подряд, включая совершенно ошарашенного Невилла Долгопупса, случайно проходившего мимо; а Гарри, красный от смущения и восторга одновременно, весь вечер отбивался от бесчисленных похлопываний по спине.

Грегори наблюдал за этим весельем из своего кресла у камина с тёплым, спокойным удовлетворением человека, впервые за долгое время по-настоящему принадлежащего чему-то большему, чем собственное одиночество. Он знал, что праздник этот скоро закончится, что впереди СОВ, что где-то в подземельях замка умирающий человек делит тело с бессмертным чудовищем, — но сейчас, глядя на счастливые, разрумянившиеся лица вокруг, он позволил себе просто порадоваться вместе со всеми.

Следующим вечером, когда экзаменационная лихорадка на миг отступила, Грегори решил навестить Хагрида — отчасти чтобы поделиться радостью победы, а также потому что не виделся с великаном уже больше недели и начинал по нему скучать.

Хижина встретила его непривычной суетой: Хагрид метался между очагом и столом, то и дело поглядывая на большой конверт с иностранными марками, лежавший на самом видном месте.

— Грегори! Заходи, заходи! — пробасил он, едва завидев гостя. — Ты не поверишь! Письмо от Чарли пришло! Он согласился! Норберта заберут через две недели, ночью, чтобы никто не видел! Ребята уже написали ему подробности...

— Это отличная новость, Хагрид, — искренне обрадовался Грегори, усаживаясь на своё привычное место у очага. Клык, разомлевший от тепла, тут же переполз поближе и уложил тяжёлую голову ему на колено.

— Отличная, — согласился Хагрид, хотя в его голосе явственно прозвучала грусть. — Хоть мне и жалко его отпускать. Привязался я к нему, чего уж скрывать. Но так лучше. Для него лучше. В заповеднике у него будет простор, свои сородичи, всё как надо. А тут что — деревянная хижина да лес.

Он тяжело вздохнул, поднялся и потянулся за бутылкой, которую Грегори прежде у него не видел, — тёмного стекла, с этикеткой на незнакомом языке.

— Это ещё что? — поинтересовался Грегори, приподняв бровь.

— А, это, — Хагрид смущённо крякнул. — Ром, из Ирландии. Мне подарил один малый из Хогсмида, за карточную игру. Хочешь? По случаю победы Гриффиндора?

— Я не пью крепкого, — вежливо отказался Грегори. — Но ты не стесняйся.

Хагрид, разумеется, не стал стесняться. К концу вечера, после нескольких щедрых кружек, разбавленных ромом чая, лесничий заметно раскраснелся, речь его стала чуть более развязной, а взгляд — мечтательным и рассеянным. Он рассказывал байки одну за другой — про своё детство, про отца-волшебника и мать-великаншу, про годы, проведённые в Хогвартсе учеником, — и Грегори слушал внимательно, подмечая, как алкоголь развязывает язык человеку, обычно куда более осторожному в словах, чем казался со стороны.

— А знаешь, — вдруг сказал Хагрид, наклоняясь вперёд с видом заговорщика, хотя в хижине, кроме них с Клыком, не было ни единой живой души, — я ведь и Норберта не просто так выиграл. Забавная история вышла, между прочим.

— Расскажи, — попросил Грегори, изображая праздное любопытство, хотя внутри у него всё напряглось.

— Дело было в трактире в Хогсмиде, ещё зимой, — начал Хагрид, отхлёбывая из кружки. — Сидел я, пил себе спокойно, и тут подсел ко мне какой-то тип. Лицо всё капюшоном закрыто, я его толком и не разглядел, если по чести. Разговорились мы про всяких существ — я ведь люблю поговорить про это дело, ты знаешь, — и он всё выспрашивал, выспрашивал. Какие существа самые редкие, самые опасные, чем их можно приручить. А потом, слово за слово, я, старый дурак, возьми да и похвастайся, что охраняю кое-что в замке. Не сказал что, конечно! — поспешно добавил он, заметив, как насторожился Грегори. — Ни словечка лишнего не сболтнул, честное слово! Только упомянул, что у меня есть трёхголовый пёс, который так просто с места не сдвинется.

Грегори замер, стараясь не выдать волнения ни единым движением.

— И что дальше?

— А он возьми да и спроси, как его усмирить, если вдруг такое чудище встретится, — продолжал Хагрид, уже слегка запинаясь. — Я и говорю: да проще простого, говорю, для такого пса, как мой, музыка — самое то. Любая музыка, хоть на дудке сыграй, хоть спой — он тут же засыпает, смирный делается, как котёнок. Это ж элементарно, всякий, кто с трёхголовыми псами дело имел, знает. — Он рыгнул и мечтательно уставился в огонь. — А потом мы в карты сыграли, и я у него яйцо драконье выиграл. Повезло мне, что ли.

Сердце Грегори — точнее, то, что заменяло ему сердце в моменты подобного напряжения, — будто оледенело. Он слишком хорошо помнил слова Дамблдора о трёхголовом псе по кличке Пушок, охраняющем люк на третьем этаже, за которым начинался путь к Философскому камню. И слишком хорошо понимал, кем на самом деле был тот таинственный незнакомец в капюшоне.

— Хагрид, — произнёс он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — этот человек в капюшоне. Ты можешь его описать подробнее? Хотя бы примерно?

— Да разве ж я разглядел толком, — пожал плечами Хагрид, уже клонясь в дрёму от выпитого. — Капюшон, говорю тебе. Голос дрожащий такой, нервный. Всё заикался немного, я ещё подумал — бедолага, видать, стеснительный какой-то.

Заикался. Грегори похолодел окончательно.

— А ещё, — вдруг добавил Хагрид, наморщив лоб, будто выуживая из тумана памяти нечто, что сам предпочёл бы забыть, — он у меня спрашивал под конец, не охраняю ли я в замке ещё чего. Мол, раз уж у меня такой пёс имеется, значит, я человек серьёзный, доверенный, вот ему и интересно стало — есть ли ещё какие тайны в этой школе, кроме той, что за псом. Я, конечно, отнекался — сказал, мол, знать не знаю ни про какие другие тайны. Да и не соврал вроде.

Это был уже совершенно новый, куда более тревожный поворот, и Грегори едва сдержался, чтобы не выдать охватившего его смятения. Незнакомец в капюшоне не просто выведал секрет Пушка — он методично, терпеливо прощупывал, что ещё скрывает замок, будто заранее готовился к затяжной, многоступенчатой охоте. Это не было поведением человека, случайно наткнувшегося на любопытную возможность. Это было поведением того, кто уже тогда, зимой, знал куда больше, чем кто-либо в замке готов был предположить.

— Хагрид, — сказал он, поднимаясь и стараясь, чтобы тревога в его голосе прозвучала как можно мягче, — ты рассказывал об этом директору?

— О чём? — Хагрид сонно моргнул. — О Норберте? Так он же и так знает, все знают уже, поздно скрывать...

— О незнакомце. О том, что ты рассказал ему про пса и про музыку. И про то, что он расспрашивал ещё о каких-то тайнах.

Хагрид нахмурился, пытаясь сосредоточиться сквозь ромовый туман.

— Нет, — признался он наконец, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Не рассказывал. А что, это важно?

Грегори помолчал, тщательно взвешивая слова.

— Возможно, очень важно, — сказал он наконец. — Я передам директору. А ты постарайся вспомнить всё, что сможешь, о том разговоре — любую деталь. Даже самую мелкую. Как он держал кружку, какое кольцо носил, всё, что угодно.

— Кольцо? — Хагрид наморщил лоб, силясь припомнить. — А ведь точно, было у него кольцо... чёрное такое, с камнем, будто закопчённым. Странное кольцо. Я ещё подумал — не по руке ему, слишком свободно сидело, будто с чужого пальца снятое. — Он моргнул, удивлённый собственному воспоминанию. — Надо же, а ведь и не вспомнил бы, не спроси ты.

Грегори мысленно отложил и эту деталь — чёрное кольцо с закопчённым камнем, слишком свободно сидящее на пальце, — не зная пока, что с ней делать, но чувствуя всем своим многовековым чутьём, что деталь эта важна.

— Хорошо, — сказал он. — Спасибо, Хагрид. И — постарайся больше не заключать пари с незнакомцами в трактирах, ладно? Хотя бы до конца учебного года.

— Идёт, — сонно пробормотал Хагрид, уже почти засыпая в своём кресле, и Клык, верный до последнего, устроился у его ног, положив морду на огромный сапог хозяина.

Грегори тихо вышел из хижины в сгущающиеся весенние сумерки и быстрым шагом направился к замку. Мозаика, которую он собирал весь год по крупицам, только что обрела последний, самый страшный фрагмент. Квиррелл — вернее, тот, кто прятался под его тюрбаном, — уже знал секрет Пушка. Знал с зимы. И если он до сих пор не украл Камень, то не из-за недостатка знаний, а лишь потому, что либо боялся других защитных барьеров за люком, либо ждал подходящего момента.

А значит, момент этот был уже совсем близко.

В кабинете Дамблдора его встретили привычные звуки: тихое посапывание портретов, ровное дыхание дремлющего Фоукса, потрескивание камина. Директор, услышав рассказ Грегори, долго молчал.

— Значит, он знает про музыку, — произнёс Дамблдор наконец, тихо, почти про себя. — Что ж, это многое объясняет. И одновременно тревожит меня сильнее, чем я готов признать. Если первый барьер ему уже известен, остальные — лишь вопрос времени и изобретательности.

— Есть ещё кое-что, — добавил Грегори и пересказал директору деталь про кольцо.

Дамблдор застыл — не резко, но с той особой неподвижностью, какая охватывает человека, вдруг увидевшего в тумане знакомые, пугающие очертания.

— Чёрное кольцо с закопчённым камнем, — повторил он медленно. — Свободно сидящее на пальце, будто снятое с чужой руки. — Он снял очки, протёр их и снова водрузил на нос — жест, который Грегори уже научился толковать как признак глубочайшей тревоги. — Возможно, это ничего не значит, Грегори. А возможно, значит куда больше, чем нам с вами сейчас хотелось бы. Я наведу справки. Но пока прошу вас держать эту деталь при себе — даже от Северуса, до поры до времени.

Грегори не стал уточнять, что за этим стояло — по лицу директора было ясно, что если он и знал больше, то делиться пока не собирался, — но сама эта скрытность лишь усилила его тревогу.

— Что мы можем сделать? — спросил он вслух.

— Усилить бдительность, — ответил Дамблдор, снимая очки во второй раз и устало потирая переносицу — жест, который Грегори видел у него крайне редко. — И надеяться, что времени у нас чуть больше, чем у него терпения. Экзамены начнутся через две недели. После них школа опустеет наполовину, останутся немногие. Если он решится действовать, я подозреваю, что сделает это именно тогда — в суматохе, когда внимание профессоров рассеяно между тысячей мелких дел.

Он посмотрел на Грегори долгим, изучающим взглядом.

— Присматривайте за Поттером особенно тщательно в эти дни, Грегори. И за его друзьями тоже — я подозреваю, что они находятся куда ближе к разгадке, чем предполагают сами.

Грегори кивнул, хотя внутри у него уже зрело собственное, невысказанное решение: что бы ни случилось в ближайшие недели, он не отойдёт от мальчика дальше, чем на длину коридора.

Дни, оставшиеся до начала экзаменов, пролетели в туманной, напряжённой спешке. Библиотека к вечеру заполнялась настолько, что мадам Пинс, обычно бдительно следившая за тишиной, была вынуждена смириться с постоянным, приглушённым бормотанием десятков голосов, повторяющих заклинания и зельеварные формулы.

Грегори тоже готовился — методично, спокойно, без той нервной дрожи, что охватывала большинство его однокурсников, — но мысли его то и дело ускользали от учебников к куда более насущной тревоге. Он замечал, как Гарри, Рон и Гермиона всё чаще исчезают в укромных уголках замка, шепчась о чём-то с самым заговорщицким видом, как Гермиона однажды прибежала в библиотеку с горящими глазами и тут же зашикала на Рона, чтобы тот не выдавал их разговор слишком громко.

Однажды вечером, спустившись в подземелья за учебником, забытым на парте после занятия, Грегори едва не столкнулся у дверей класса зельеварения с близнецами Уизли — оба стояли, склонившись над чем-то, что подозрительно напоминало кусок старого пергамента, и разом отпрянули, стоило ему появиться в поле зрения.

— А, Браун, — расплылся в улыбке Фред, поспешно пряча пергамент в карман. — Не спится?

— Как обычно, — невозмутимо ответил Грегори. — А вам?

— Мы, знаешь ли, тоже редко спим, — заметил Джордж с преувеличенной серьёзностью. — Ночная работа требует ночного времени.

— Какая, позволь спросить, работа?

— Исследовательская, — туманно отозвался Фред. — Кстати, раз уж мы встретились... Джордж, спроси его.

— Сам спроси.

— Ладно, — Фред посмотрел на Грегори с внезапно серьезным, почти заговорческим прищуром. — Слушай, Браун, только честно. Ты вообще нормально спишь по ночам? А то мы вот уже который месяц замечаем: то ты в библиотеке до рассвета, то в коридорах бродишь, а наутро выглядишь свежее нашего декана. Мы, конечно, не жалуемся — но нам просто любопытно, как это устроено технически. Может, зелье какое?

Грегори мысленно взвесил ответ с той же тщательностью, с какой взвешивал бы боевое заклинание.

— Бессонница, — сказал он наконец с лёгкой, вымученной улыбкой. — Семейная особенность. Мой прадед вообще не спал ни разу за шестьдесят лет.

— Впечатляюще, — уважительно кивнул Джордж. — Наследственность — страшная сила.

— Особенно если однажды тебе от неё что-нибудь толковое достанется, — философски заметил Фред, и оба близнеца, обменявшись очередным непонятным Грегори взглядом, направились прочь по коридору, оставив его в лёгком, но вполне отчётливом ощущении, что близнецы Уизли подозревают в нём нечто необычное. К его облегчению, судя по их беспечному тону, подозрения эти явно склонялись в сторону забавного семейного секрета, а вовсе не двухсотлетнего вампирского бессмертия — но сам факт того, что кто-то в замке вообще заметил эту закономерность, заставил его удвоить осторожность.

Развязка, впрочем, наступила куда раньше, чем кто-либо из них готов был предположить.

Это случилось в один из последних дней перед началом экзаменов, ясным, тёплым вечером, когда небо над башнями Хогвартса окрасилось в глубокий, почти лиловый закатный цвет. Грегори как раз возвращался из библиотеки, когда у подножия мраморной лестницы столкнулся с профессором Макгонагалл, чьё обычно невозмутимое лицо было отмечено печатью с трудом скрываемой тревоги.

— Мистер Браун, — произнесла она, останавливаясь. — Директор получил срочное послание из Министерства. Что-то о нарушениях в применении магии за пределами школы — дело, требующее его личного, немедленного присутствия. Он отбыл менее получаса назад и просил меня передать вам, что вернётся, как только сможет.

Грегори похолодел.

— Он взял с собой сову? Или это было письмо через камин?

— Через камин, — Макгонагалл нахмурилась, явно не понимая причины подобного вопроса. — Почему вы спрашиваете?

— Потому что письма через камин нельзя проверить на подлинность так же легко, как письма, доставленные совой Министерства с официальной печатью, — быстро пояснил Грегори, мысленно уже прикидывая худший вариант развития событий. — А чей это был камин, вы не знаете? Обычно директорский кабинет подключён к сети напрямую только с несколькими доверенными точками.

Макгонагалл посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — испытующе, остро, будто пытаясь разглядеть в его лице какой-то скрытый знак того, откуда у пятнадцатилетнего мальчика вообще взялись подобные познания о защите каминной сети, — и что-то в этом взгляде подсказало Грегори: она знает больше, чем показывает. Возможно, Дамблдор всё же поделился с ней частью тайны.

— Насколько я поняла, сообщение пришло через служебный камин из кабинета самого министра, — произнесла она медленно. — Во всяком случае, так было сказано. Я не проверяла подлинность подписи лично — обычно в этом нет нужды, министерская печать подделке не поддаётся.

— Обычно, — тихо повторил Грегори. — Профессор, мне нужно, чтобы вы поверили мне на слово, даже если я не смогу сейчас всё объяснить. Это послание может быть фальшивкой. Кто-то мог выманить директора из школы намеренно.

Макгонагалл долго молчала, и Грегори видел, как за строгим, невозмутимым фасадом её лица идёт быстрая, напряжённая внутренняя работа — она явно взвешивала, что именно ей известно, что дозволено сказать ученику, и насколько велика опасность, если она ошибётся в любую сторону.

— Мистер Браун, — произнесла она наконец, тихо и очень серьёзно, — я немедленно отправлю сову вслед за директором, а заодно и в само Министерство — с прямым запросом, действительно ли оттуда исходило подобное послание. А вы, если у вас есть основания подозревать неладное, — она сделала короткую паузу, и в её глазах Грегори прочёл нечто похожее на признание собственного бессилия перед лицом надвигающейся беды, — будьте начеку.

Она развернулась и быстрым шагом направилась прочь, а Грегори остался стоять у подножия лестницы, чувствуя, как где-то в глубине замка, за многослойной завесой древней магии, начинает разворачиваться то, что, как он предполагал, должно было случиться рано или поздно.