Маг 12. Книга 1

Глава 1

В этот раз я просыпаюсь через сутки с небольшим, как сразу же могу заметить на своих часах.

Вот только что было двадцать пятое октября и восемь вечера, а вот уже двадцать шестое и почти двенадцать часов, то есть настоящая полночь.

«Сутки и четыре часа плюс еще какое-то время на восстановление самих часов».

Ну, механизм совсем бездушный, так что с ним проблем не имеется, если уж Палантиры принтер Храма распечатывает с нуля. Но, как вот при всем этом еще завод часов сохраняется — для меня самый удивительный вопрос.

Не так данное время и его знание для меня важно, как-то то обстоятельство, что с потолка Храма через самое верхнее окошко задувают снежинки и слышны сильные порывы ветра. Так просто их не разглядеть в темноте, ведь на лицо они не успевают опуститься, чтобы смочить пересохшие губы. Тепло от Стола и поднимающийся нагретый воздух постоянно раздвигает их к стенам, по которым они и скатываются вниз.

«Но почему-то на полу капелек воды в Храме нет совсем, она куда-то незаметно полностью самоликвидируется в процессе. Наверно, стены ее всасывают, — не удивляюсь я весьма продвинутым технологиям Древних. — Тут, похоже, все работает на разложении водорода, если представлять по нашим земным понятиям».

Снежинки я могу рассмотреть, когда включаю мощный фонарик, нащупав его в кармане рюкзака. Сейчас за каменной стеной настоящая зима, как и должно быть на моей высоте. Только подобное обстоятельство определенно значит — я попал туда, где должен оказаться по моим примерным прикидкам.

— Примерно на семьдесят лет и семь с небольшим месяцев назад в прошлое, — негромко напоминаю я себе, проверяя работу сознания. — Из конца октября девятьсот восемьдесят второго года в март двенадцатого.

Только не две тысячи двенадцатого, а именно в тысячу девятьсот двенадцатый год, в еще относительно спокойное время царствования Императора Всероссийского Николая Второго (Романова), царя Польского и Великого Князя Финляндского.

И прочая, прочая, прочая…

Сейчас на улице или середина месяца марта, или его конец. В любом случае, горы Кавказского хребта завалены снегом по максимуму. Спуститься вниз будет сильно непросто, пусть у меня есть профессиональные снегоступы, еще в наличии имеются палки специальные для ходьбы именно по рыхлым сугробам, крепкие и дающие хороший упор для тела и рук.

Еще имеется складная легкая саперная лопатка, чтобы все такое слишком современное и нужное в будущем дело зарыть, когда я доберусь до первой подходящей дороги.

Только там меня теперь встретят не асфальт на дорогах и не относительно быстрые хотя бы полуторки из славных времен товарища Сталина. В лучшем случае какая-нибудь бричка или тарантас украсят мой путь, а еще может случиться так, что большую часть дороги я пройду пешком на своих двоих.

Сначала мне требуется добраться из предгорий до того же самого Кутаиси снова.

По пути меня ждет транспорт на конной тяге, потом уже давно открытая железнодорожная линия от Тифлиса до Поти. Зато я смогу добраться от Кутаиси до Тифлиса на настоящем поезде. Потом случится по Военно-Грузинской дороге поездка во Владикавказ, а там уже сплошной путь железной дороги открыт до Москвы и Санкт-Петербурга.

— Мне требуется попасть обязательно в Санкт-Петербург, ведь именно там сейчас творятся судьбы Империи и ее история.

Нужно только помнить, что дорога эта, которая Военно-грузинская, частенько перекрывается на недели зимой и ранней весной из-за плохой погоды. Чтобы не сидеть где-нибудь в горной деревеньке неделями, помирая с тоски и всяких местных вшей. Правда, я сам собираюсь в тех местах оказаться где-то в мае месяце, никак не раньше.

Других вариантов помимо поезда нет совсем, кроме конной тяги и мучительно медленного перемещения по разбитым дорогам обширной империи. С отбитой задницей и порванным от скуки ртом, так что только поезд самый правильный выбор в моем случае.

Наверное, из того же Поти можно на корабле доплыть до Новороссийска или Севастополя, с подобной возможностью буду на месте определяться. Тоже хороший вариант, однако шторма в марте–апреле на Черном море никто не отменял.

Еще необходимо научиться разговаривать на соответствующем нынешнему времени русском языке, потом еще и писать на нем же. Я, конечно, изучал вопрос дополнительно, мне вообще не так сложно будет на нем начать общаться, как весьма продвинутому Магу и путешественнику между мирами во времени.

Все же смысл слов мне станет понятен сразу. Только поначалу придется дня три отмалчиваться и пока в разговоры особо не вступать. Еще нужно забрать все принесенное добро с собой сразу, потому что таскаться из Петербурга сюда в Храм на перекладных — никакого терпения не хватит. И даже моего ангельского.

Я снова засыпаю, накрывшись легким синтетическим, но очень теплым одеялом, чтобы не обращать внимания на опускающийся вниз холодный воздух. И сплю с перерывами на то, чтобы напиться вволю и доесть всю припасенную колбасу с хлебом еще два дня. Дела впереди меня ждут большие, но именно сейчас торопиться вообще не стоит.

Потом умываюсь у родничка, вытираю лицо полотенцем и кладу его сушиться на Стол, который работает, как инфракрасная батарея.

Все, что мне нужно в будущей жизни, я собрал в одном рюкзаке-мешке, внешне вполне подходящем для местной жизни по виду, он лежит пока в большом «Ермаке». Еще кожаная сумка-портфель сильно потрепанного вида висит у меня через плечо, с ними я начинаю спуск вниз.

Снега вокруг много, но под действием местного теплого ветра под названием фен он уже весь подтаявший и рыхлый. Ручьи воды стекают вниз по каменистым осыпям, не впитываясь уже в перенасыщенную водой почву.

— Как бы тут под лавину не попасть, — тревожно размышляю я, глядя на покрытые снегом горы выше меня. — От нее не убежишь и защититься тоже нечем. Впрочем, мой купол поможет мне выдержать первый удар, а вот как выкапываться из-под тонн навалившегося снега — я не знаю.

Да еще сам купол вместе со всей силой Палантиров может не выдержать столкновения с огромными массами тяжелого снега. То есть точно не выдержит, поэтому я сразу же надеваю снегоступы, закидываю рюкзак кило на тридцать на спину и перебираю ногами, ничуть не опасаясь за остающиеся следы в снегу.

«Дураков тут бродить, рискуя попасть под лавину, точно не найдется ни одного», — понимаю я.

Вышел с самого утра, поэтому спешу вниз отдохнувшим, более-менее современный рюкзак помогает держать на плечах серьезный груз относительно хорошо распределенным. К нему сбоку приторочено одеяло, под которым я спал, такое похожее на мешковину по своему виду.

Долго я его искал в интернете, как те самые бечевки, тоже старинного вида, которыми я буду вязать рюкзак. В нем еще лежит тот самый мешок простого вида, с которым я недавно отправился на встречу с хозяином полуторки.

В нем Палантиры — все три, все лечебные камни и тот же камень поиска. Еще солидная пачка царских денег в бумаге, есть немного меди и серебра. Купюры многие еще двенадцатого года выпуска, поэтому использовать их пока нельзя. Набрал именно потому, что очень дешево продавались в интернете, почти по своему напечатанному номиналу.

Пятерки и десятки по сто рублей покупал, сотни и пять сотен рублей по тысяче с небольшим. Пять сотен царских рубликов — местная неплохая зарплата за полтора года для простого трудящегося.

— Ох, и погуляю я здесь по-царски! Или даже иногда по-императорски! — обещаю себе.

Горнолыжный костюм и перчатки с шапкой остались в Храме, на себе из современного — только отличные непромокаемые высокие ботинки для гор. Если в приготовленных сапогах сейчас начать спускаться — просто ноги до коленок намочишь, а так пока все сухо и в ботинках, и в штанах.

И еще несколько больших упаковок антибиотика в рюкзаке. Возможно, придется кому-то жизнь таким способом спасать. Всякие пилюли уже присутствуют в местной жизни, без обертки точно никаких особых подозрений не вызовут. Современная зубная щетка и пара тюбиков зубной пасты для особо торжественных случаев, дорогая туалетная вода для шармана всякого. Жиллет с блоком лезвий со скользящей головкой тоже отправляется со мной туда, где его никак не может быть. Бриться частенько холодной водой придется, так что я не смог себе отказать в самой такой малости для жизни.

Почти все у меня в рюкзаке оказалось или магического предназначения, совсем непонятного для посторонних взглядов, или из моей современности, что тоже показывать нельзя никому. Кое-что можно представить заграничными вещицами, ту же зубную щетку, но даже такого лучше избегать.

Пока спускаюсь по уже заканчивающимся сугробам, где-то наверху так бумкает, что ноги сами меня несут вперед.

Картина неумолимо догоняющей лавины в уже чахлом горном лесу так меня подстегивает, что я прохожу границу между снегом и его отсутствием на повышенной скорости, принимаюсь карабкаться на какой-то высокий каменный холм.

Приходится бросить и снегоступы, и палки, не до них сейчас, когда жизнь висит на волоске. Или на нитке, когда уже не думаешь о прибытке. Взлетаю на самый верх пятнадцатиметрового холма с тридцатикилограммовым рюкзаком за спиной, как летящий камень, выпущенный из пращи.

И замираю, слушая вокруг себя, не трещат ли сминаемые массами снега деревья за моей спиной.

Нет, ничего на меня неотвратимо не надвигается, где-то слева раздается непонятный шум и качаются макушки деревьев. Значит, лавина оказалась совсем не большой, только солнце все сильнее пригревает, вскоре может огромная сойти. Которая за косогор может перевалить и засыпать то место, где когда-то будет стоять хорошо знакомый мне дом, где я постоянно и стабильно забираю деньги, нажитые совсем преступным путем.

— Хотя, раз его там разместили, значит, туда лавины не доходят никогда.

Я вволю дышу после рывка, даю плечам хорошо отдохнуть, потом спускаюсь вниз, где подбираю брошенные вещи.

Через еще два часа оказываюсь уже на косогоре над тем местом, где когда-то будет стоять дом с парниками. Пока здесь все наглухо заросло, людей нигде поблизости нет, поэтому я спешу дальше. Уже серьезно теплеет внизу, я снимаю пальто, пиджак, остаюсь в одной рубашке, чтобы проветриться от выступившего пота.

Через пару километров по сильно заросшему лесу я подхожу к знакомой проселочной дороге. Она находится на том же месте, что и раньше, только гораздо менее наезженная, чем в восьмидесятые годы. Вся состоит из сплошных буераков и колдобин, покрытых весенней грязью, зато по ней часто ездит гужевой транспорт.

— Так, пора найти место для моего «Ермака». Положить в него технологичные ботинки и надеть, наконец, соответствующие здешнему времени сапоги, — говорю я себе.

Ополаскиваю в луже на дороге ботинки, светило на этой высоте пригревает уже прилично, температура градусов двадцать, не меньше.

— Эх, благодатная земля, — вздыхаю я. — Чтобы в конце марта так солнце жарило — это же праздник какой-то!

Даю обуви просохнуть под лучами солнца двадцать минут и сам прихожу в себя после долгого передвижения с грузом за плечами по сильно пересеченной местности. Убираю ботинки в рюкзак, на него одеваю два пакета серо-черного цвета и прячу его на одном из заросших деревьев, просто с трудом запихнув за ветки около ствола. В нем же остаются снегоходы, лопатка, а палки-помогалки я втыкаю в соседние кусты.

Не знаю, понадобится ли мне со временем все подобное добро, если я все же явлюсь сюда зимой, тогда пусть лучше дождутся меня. Да и не зимой тоже заберу обязательно в Храм.

Вскоре я уже спешу по дорожке вниз, придерживая за спиной не слишком удобный рюкзак, точь-в-точь, как обычный солдатский сидор тех времен и еще, пусть здорово потрепанную, но из тисненой красивой кожи сумку-портфель на одном плече. Она очень похожа на совсем старорежимное изделие, поэтому я взял ее с собой в путешествие.

В ней у меня ничего особого не лежит, немного хлеба и последняя копченая колбаса, еще в руке есть длинная палка, как трость. Ей я меряю шаги в такт и собираюсь, если что, отбиваться от деревенских собак.

Вид у меня сейчас не самого бедного мастерового парня, еще блестящие на солнце сапоги, плисовые брюки, прежний пиджак коричневого цвета и картуз на голове. Пальто сложено аккуратно и висит сбоку мешка.

Однако по имеющемуся у меня документу я не мастеровой или какой-то мещанин, а самый что ни на есть разночинец.

Ибо только им, купцам, дворянам, офицерам, почетным гражданам и прочим чиновникам выдают паспортные книжки бессрочные. А всем остальным мещанам — ремесленникам и крестьянам, то есть людям податных сословий, они выдаются на определенный срок. И еще царская полиция относится к образованному народу, знающему законы, гораздо более уважительно.

Правда, с девятьсот шестого года, вроде, всем стали такие же бессрочные документы выдавать, информация от разных источников в интернете у меня заметно отличается.

Поэтому я искал именно дореволюционную паспортную книжку в сети, чтобы переделать ее в документ для разночинца. Потом умелые люди мои приметы и общественное положение в нее искусно вписали и состарили, чтобы они не отличались от остальных записей, которые остались прежними. Ну, то есть всю книжку обработали так, что страницы теперь выглядят одинаково.

Так что я теперь Жмурин Сергей Афанасьевич, восемьсот восемьдесят второго года рождения, родом из Тверской губернии. Диплома о каком-то образовании у меня при себе нет, зато я знаю про Тверское реальное училище и пару курсов университета, на которые могу сослаться, только настоящих документов у меня на них не имеется.

Впрочем, это уже такие вещи, которые легко проверить, поэтому ни работать по специальности, ни называть какие-то учебные заведения я не собираюсь. Буду просто талантливым самоучкой, этаким будущим Ломоносовым!

Возраст за сто с лишним лет виден отчетливо на самой паспортной книжке, надеюсь, тут можно сослаться на тяжелые условия хранения. И на то, что в грязь уронил, или промочил, или еще залил кислыми щами на обеденном столе.

Рост — два аршина девять вершков, что довольно много для этого времени. А для моего уже не так много, хотя и немало, конечно, метр восемьдесят два сантиметра. С начала двадцатого века внешние приметы стали убирать из паспортных книжек из-за их бесполезности, но у меня они еще есть, ведь я паспортную книжку по легенде получил в восемнадцать лет.

В тысяча девятисотом году, как тут правильно написано.

Выписываться с места проживания мне не нужно, но вот по новому месту жительства необходимо регистрироваться, за подобным делом сурово присматривают домовладельцы и хозяева гостиниц. Им грозят большие штрафы за отсутствие регистрации у постояльцев, сразу до пятидесяти рублей.

А самому нарушителю пятнадцать копеек, вроде, всего. Полиция сведения никуда не передает, а просто оставляет у себя. Да и как их куда-то отправлять при современном развитии технологий.

Не было бы у меня подобного документа при себе, пришлось бы в дороге нервничать, готовиться сурово отбиваться или селиться в самых трущобах городских. Но так надеюсь проверку легко пройти, если без криминалистической лаборатории. Поэтому паспортную книжку мне придется поменять первым делом для сохранения полной конспирации.

Дохожу я все-таки до Они, прохожу мимо синагоги и начинаю присматриваться, кого бы на поездку до Кутаиси арендовать.

Но, что-то никого не высматриваю, чтобы типа настоящего извозчика на лошади, просто любуюсь дореволюционным городком во всей его крайней весенней неухоженности, потом шагаю дальше по дороге. Много еврейского населения гуляет около синагоги, правда, они от местных внешним видом не так сильно отличаются. Просто не так ортодоксально выглядят.

Подводы и телеги, груженные и пустые, довольно часто катаются вверх и вниз, вот и я вскоре закидываю мешок на попутный транспорт, еду задом на слежавшемся сене, свесив уже здорово натруженные за сегодня ноги.

Возчик, мужик-грузин, куда-то спешит здорово, только он по-русски говорит едва-едва, я же делаю вид, что сам иностранец. Хорошо, что быстро катимся вниз, километров пять-шесть в час лошадка выдает.

«Черт, пора к верстам и другим измерениям длины и веса привыкать».

Выступаю пока так, типа иностранец, немец-перец-колбаса. Чтобы говорить тоже непонятно и с акцентом, много не понимать и на вопросы не отвечать. Возчик, понятное дело, меня бы и так не понял, тут русское население в больших количествах начнет появляться только после войны или перед ней, когда начнутся стройки социализма и массовая индустриализация.

Ну, если бы я жил в социалистической России где-нибудь в Нечерноземье, тогда тоже сюда бы перебрался, к горным красотам, чистому воздуху и хорошему климату. По возможности, конечно, перебрался, что не в каждой жизни случается.

Хотя в начале века в Кутаиси учился в гимназии сам Маяковский, как я читал, потому что у него отец служил неподалеку лесничим, важным человеком. В Тифлисе, понятно, русских или тех же украинцев побольше, будет, с кем пообщаться и послушать местный говор. Но мне туда еще рано соваться в своем нынешнем состоянии.

Добираемся за два часа дороги примерно до половины всего пути до первого города Амбролаури, я выдаю вознице в подарок двугривенный, чем здорово радую его. Сам он торопливо сворачивает в свою деревню, а я снова шагаю по нагретой дороге.

Вскоре веселого иностранца подхватывает вторая бричка, тут уже просят полтинник за красиво проехаться до нужного мне города. Вот так, постоянно пересаживаясь, я и добираюсь до Ткибули, где меня уже застает вечер.

Доел по дороге колбасу и хлеб, теперь здорово жрать на свежем воздухе хочется.

На бричке меня сразу подвозят к гостинице, где номер с неплохим ужином обходится мне в три рубля. Дороговато, конечно, за такой простой сервис, да еще цена задрана при виде меня, похоже.

Номер называется нумером, с ерь на конце, ужин просто ужин. Все так на двоечку по современным понятиям. Моюсь в тазике и заваливаюсь спать на кровати. Лучше в будущем что-то поприличнее из проживания найти для первых дней в Кутаиси, а пока и так сойдет.

Очень не хватает в утомительной дороге возможности залипнуть в интернете, поэтому купил в Амбролаури какую-то книжку с прозой в лавчонке за сорок пять копеек. Теперь старательно осваиваю старорежимное правописание по пути. Ведь мне положено оказаться сильно грамотным и очень образованным через месяц-два, если по моим замыслам.

До окраины Кутаиси я добираюсь после обеда, сразу пересаживаюсь на местного извозчика и за пятнадцать копеек одной серебряной монеткой приезжаю в центр города. Где занимаю хороший номер в приличной гостинице на Вознесенской улице, обошедшийся мне в целых пять рублей.

Видно, что дядька на рецепции некоторое время раздумывал, не объявить ли мне, что номеров нет. Он так же произнес слово «Нумерь» для моего слуха. Похоже, из-за моей явно неподходящей одежды для дорогого места.

Селюсь на два дня пока, не особо радуясь высокой перине, в шкафу под скрытом и замком оставляю свой мешок с двумя Палантирами. Еще один кое-как запихиваю в раздувшийся при этом портфель, туда же уходят камни. Свой документ и имеющиеся деньги ношу при себе постоянно, благо внутренние карманы пиджака застегиваются на пуговку.

Первым делом обедаю в хорошем ресторане, заказываю мясо — каре ягненка, много запеченной картошки, запиваю красным вином и отправляюсь дальше по лавкам с одеждой. Я хорошо вижу, что моя одежда, собранная с мира по нитке, здесь никоим образом не дотягивает до приличного образа состоятельного господина.

— И с речью у меня явные проблемы, остается только под немца косить. Или голландца, если что-то на немецком спросят.

Нахожу центральную улицу с дорогими лавками и весь остаток светлого дня трачу на переодевание. Останавливаюсь в итоге в дорогом магазине, который уже лавкой не назвать, обслуживает меня сам хозяин, почтенный такой еврей.

Вместо сапог покупаю лакированные ботинки, неплохой костюм из английской, типа, шерсти, жилет к нему, пару сорочек и солидный чемодан. Да, такой солидный, что самому мне его уже носить неприлично, только обслуга и возчик должны его таскать. Трачусь, в общем, довольно хорошо, приходится выложить купюру десятого года в сто рублей и добавить к ней еще сотню одиннадцатого.

Ну, покупаю не самое все дорогое, среднее по ценнику, еще прошу скидку, чтобы совсем не выглядеть франтом, не ценящим деньги.

— Могу отдать вам подходящую вашему положению вот эту английскую трость за полцены, — ловко уходит от скидки хозяин, отбрив мои надежды.

Судя по всему, из-за моего отличающегося произношения меня принимают за странного иностранца, пришедшего в одежде мастерового почему-то.

«Ну, кто хорошо покупает и сразу платит казначейскими билетами — к тому вопросов оказаться не должно никаких», — понимаю я.

Я взвешиваю трость, солидную лакированную деревяху, и отдаю за нее еще десять рублей. Теперь я настоящий денди по внешнему виду, могут прикопаться ко мне уголовники, тогда имею право применить тяжелое оружие по их головам. Еще револьвер купить будет интересно, хотя громкая самозащита и последующие за подобным происшествием проверки мне явно противопоказаны.

Возвращаюсь в номер с купленной азбукой и начинаю ее изучать при свете электрической лампы. Дело идет быстро, за час я разбираюсь с «Ятями», «И десятеричным», «Фитой» и уже почти не применяемой «Ижицей».

Паспортную книжку на регистрацию у меня забирают вечером, поэтому я немного переживаю, как она пройдет через полицию, но уже к десяти утра горничная приносит мне ее обратно.

Похоже, вопросов не возникло никаких, иначе меня бы вызвали в участок. Здесь, на окраине Империи, к казенным надобностям относятся явно полегче, чем в той же столице. Грязная и потертая — да и бог с ней!

Чтобы господин полицейский начальник дополнительную проверку проводил и свое личное время на всякую ерунду тратил.

Вообще, когда я заявился в новой одежде, отношение ко мне в гостинице здорово улучшилось. Наверное, до этого момента раздумывали, не зря ли меня пустили в приличную гостиницу в самом центре города. Понятно, что здесь и сейчас принимают по одежке, основное главное правило.

Так я начал свою жизнь в городе Кутаиси, решив определенно, что рано мне еще двигать в столичный Тифлис. Рано из-за хромающего произношения, незнания правильной речи, непонимания местной жизни и еще многих таких причин.

Здесь все же проще будет сделать документы, чтобы исчез хозяин выгоревших бумаг на имя разночинца Жмурина и появился уже под другим именем и фамилией совсем новый человек.

Который уже будет правильно разговаривать, грамотно писать и не привлекать к себе лишнего внимания. Непросто добиться подобной грамотности, на самом деле, но время у меня есть, желание тоже, да и денег достаточно.

Просто живу в хорошем отеле, питаюсь в приличных местах, прикупил себе еще шляпу по местной, вроде как парижской, моде. В каждом месте прислушиваюсь к словам обслуги, соседей по столикам в заведении, и через три дня уже могу правильно что-то заказать или попросить. Написать записку или даже письмо небольшое. Под образованного человека для данного времени еще не сойду, словарный запас маловат, поэтому пока больше молчу и слушаю.

Побывав в самых приличных местах, я понемногу начинаю посещать уже не столь приличные, всякие кабаре-варьете с девками, как холостой мужчина. Здесь такое в порядке вещей, публичные дома тоже имеются, а разные мадамы постоянно взгляды заинтересованные из-за столиков кидают. Чем заведение дороже, тем мадамы лучше одеты и сами посимпатичнее выглядят.

Много чего заказываю, даю хорошие чаевые и, конечно, терпеливо дожидаюсь встречи в темном месте с крепкими бандитами.

Поэтому я начинаю посещать сомнительные места ниже среднего уровня и возвращаюсь в свой отель темными переулками, будучи сильно настороже и сжимая в руке механический фонарик. Готовлюсь поразить местный криминал своим техническим превосходством, хотя вообще фонарики уже изобретены и присутствуют даже в местных лавках. Такие здоровенные цилиндры, слабо светящие и быстро разряжающиеся, поэтому я на них не соблазняюсь.

У меня с собой имеется пара механических фонарей со светодиодами и есть обычные налобные с запасом литиевых батареек, такие могут работать годами. Все подобное добро остро необходимо здесь и сейчас, чтобы не зависеть от свечей, когда придется быстро действовать. Прибор ночного видения, самый дорогой и миниатюрный, я тоже притащил, нужно же полностью использовать преимущества развитой цивилизации.

На второй день моего шляния по разным кафе-шантанам с потрепанными певичками я чувствую на своей натуре интересующий меня жесткий взгляд. Краем зрения осматриваю сторону, откуда идет поток напряженного сознания, и обнаруживаю интересующего меня человека.

— Ага, вон тот мужичок в темной блузе с крысиной рожей внимательно рассматривает загулявшего немчика.

В солидном портмоне у меня красиво и хорошо заметно выложены крупные купюры. Еще в прошлый раз я ими посветил перед местными девками, вот теперь по мою душу пришли загонщики, получившие от тех же девок сигнал.

Вскоре, расплачиваясь за ужин и вино, я обнаруживаю мордочку похожего на хорька субъекта почти в моем бумажнике. Впрочем, шнырю хватает одного взгляда на наличность, он сразу же исчезает после ознакомления, а я понимаю, что встречать меня будут уже сегодня.

Прохожусь по немного освещенной улице, вскоре чувствую, как меня взяли под плотное наблюдение трое крепких, как-то здорово незаметных мужчин. Если бы не мое умение — ни в жизнь бы их не вычислил.

Вот один, хорошо одетый, мило воркует со смазливой цветочницей и заставляет ее смеяться, изредка бросая в мою сторону внимательные взгляды.

Второй, здоровенный детина в темном костюме, рассматривает витрину в булочной и, кажется, раздумывает, какую булку ситного себе тут купить на завтрак.

Третий медленно бредет за мной следом, как только я останавливаюсь перед большой витриной дорогой лавки, тут же заскакивает в такую же лавку по пути.

Кажется, народ довольно хорошо одет, выглядит вполне прилично по здешним временам. Значит, глушить и грабить меня собрались серьезные рыбы из местной преступности. Сотка рублей в портмоне прикрывает пачку уже разменянных пятерок и десяток вперемешку с простыми бумажными рублями для солидности.

То есть там у меня собрана обычная кукла для заманухи, именно так я собираюсь быстро познакомиться с серьезными людьми Кутаиси. Они мне сейчас реально требуются, с их наработанными выходами на местную полицию.

Глава 2

Поэтому я старательно делаю вид, что не понял ничего про ведущуюся за мной слежку, весело мотаю головой и иду на следующую улицу.

Прохожу по ней, она все-таки слишком светлая от пары имеющихся здесь тусклых фонарей и освещенных окон лавок и едален. Да еще праздного народа еще слишком много ходит.

«Самое время прилично поужинать, а я вот уже накидался, немчура немытая!» — только так могу сказать про себя.

Ну, мне по делу нужно здорово пьяным выглядеть, ведь следят за мной и меру выпитого постоянно пристально оценивают.

Потом я высматриваю темный провал между домами и почти на ходу начинаю расстегивать брючный ремень, устремляясь туда. Тут имеется открытый проход во внутренний двор одного из двухэтажных домов в центре. Делаю вид, что решил отлить, где попало, так мне внезапно приспичило облегчить переполненный мочевой пузырь.

«Ну, я же вдрызг пьяный, так все и должно выглядеть для моих преследователей. Они где-то рядом, идут следом за мной, крадутся вдоль улицы с краев, не появляясь на свету, городские хищники».

Только я тоже не оборачиваюсь и не пытаюсь что-то рассмотреть пристально.

«Пьяному море по колено — как говорится. И еще спугнуть охотников не хочу», — все мои действия поэтому выглядят именно так.

На самом деле, я приметил криминальный шалманчик еще вчера, так же там напился и ушел, сильно пошатываясь. Не соблазнился на местных потрепанных девок, сегодня тоже не обратил на них никакого внимания, смотрел дурацкое представление на крохотной сцене и выпивал с виду неумеренно. На самом деле, половину заказанного алкоголя осторожно в тарелку с мясным пирогом слил.

Девки все время мне выпивать мешают, подлезают, чтобы познакомиться, все они славянки, откуда их тут столько уже набралось? Наверное, специально везут из России или Малороссии сюда, откуда-нибудь из Нечерноземья набирают сироток за сытной жизнью и хорошим климатом?

Они здесь не ахти выглядят, даже в полумраке не кажутся мне достойными внимания, да просто будут мешать во время моей подготовки к стычке. Ни в номер соседней гостинки, на подобное дело плотно рассчитанной, подниматься не стану, ни к себе вести не собираюсь в любом случае. Просто по пьяни шатаюсь везде, где попало, такой непуганый еще глуповатый иностранец…

После вчерашнего вечера сегодня днем обошел соседние улицы, приметил подходящее место и еще пару следующих, где вход во внутренний двор дает много места для разборок в темноте ночи.

Поэтому, заскочив в проход, я на пару секунд мигаю неярким фонариком, определяясь с диспозицией, сразу встаю на заранее присмотренное место. От окон домов меня прикрывают густые кусты и солидные деревья. Еще вытаскиваю из-за камня солидный, приготовленный заранее, дрын в метр длиной, готовлюсь встречать непрошенных гостей.

Если они сюда не заскочат, почуяв неладное или просто замешкавшись, дальше по пути к гостинице есть коротенький, но очень темный вечером переулок. Я могу не входить в него, рискуя здоровьем в темноте, но он немного срезает путь к моей гостинице, а местные бандиты должны про него тоже знать. Если я в него зайду, обязательно следом кинутся.

— Или здесь, или там, — прикидываю я, когда слышу шаги первого мужика, резко забегающего во двор.

«Ясно, решили не оттягивать процесс потрошение жирного кабанчика. Рисковые джентльмены удачи города Кутаиси в деле».

Однако мне нужно, чтобы они собрались все вместе. Поэтому я жду, пока первый бандит поймет, что меня нигде не видно и, что самое главное, даже не слышно звука могучей струи. Тогда он подаст знак остальным, уже они все вместе попробуют найти меня.

Бандит немного подается к выходу и коротко свистит два раза. Обозначает, что требуется подкрепление. Подкрепление из троих по очереди забежавших умельцев тут же прибывает на место, в полной темноте происходит короткое совещание.

Только падающий из подворотни слабый свет едва освещает контуры их лиц, повернутые в разные стороны.

— Он в «Центральной» живет, тут ему не хрен делать! — шипит один из бандитов. — Он в квартиру не прошел, где-то здесь прячется.

Второй отвечает ему на грузинском, третий поправляет его тоже на нем же, тогда двое из них зажигают спички, освещая большей частью себя и немного пространства рядом. Я стою метрах в пяти от них, разглядеть меня они никак не могут. Поэтому немного начинают расходиться и снова чиркают спичками.

Один идет в мою сторону, второй дальше во двор, третий уже отступает от меня, четвертый остается на месте и бдительно караулит проход.

Теперь я делаю рывок, ближний мужик, тот самый, который здоровяк в темном костюме, видит мою тень и шипит что-то своим условленным знаком. Однако я уже рядом, легко сношу его не очень сильным, но объемным ударом дрына по голове.

Мужик валится на землю, спичка вываливается от разжавшихся пальцев и гаснет, остальные несутся ко мне, погасив горящие спички.

Я в темноте отпрыгиваю на несколько шагов назад, под глухую стену без окон, преследователи слышат мои шаги и бегут дальше. Я уже хорошо освоился в темноте двора, бандиты наверняка тоже, поэтому пришло время воспользоваться кое-каким технологическим преимуществом из будущего.

У второго молодца в руке в ответ сверкает нож, когда я несколько раз качаю рычаг заскрипевшего и раскручивающего механизм фонарика. Пусть и неяркий, но вполне достаточный для того, чтобы немного ослепить, свет фонарика попадает ему на лицо. Следует второй удар, он тоже валится на землю с притаившимися здесь камнями на мощеном дворе, с размаха влетая в нее прямо лицом.

Третий молодец появляется в луче света тоже внезапно, бросается из темноты ко мне. Но, на его большое счастье у него в руках не видно ничего такого опасного, поэтому он просто получает затрещину голой рукой без фонарика и улетает куда-то к своим ко мне за спину.

Четвертый запаздывает немного вмешаться в схватку, просто тощий парнишка по виду, поэтому я прихватываю его за рукав и закидываю в глубь двора.

— Стой, пока цел! Кто тут у вас старший? С кем говорить? — прижимаю я его к большому дереву.

Парень, конечно, так сразу не сдается, пытается пронырнуть у меня под рукой и тоже отправляется на землю.

«Хорошо лежат, прямо рядом друг с другом, и уже приходят в себя», — моя работа мне нравится.

Я накидываю на всякий случай купол, мало ли у кого пушка найдется или кто-то сзади внезапно подскочит.

И обращаюсь к поднимающимся с земли бандитам:

— Лады. Я без обид. С вашими старшими перетереть нужно.

Сам в это время накачиваю кистью фонарик и подсвечиваю всех незадачливых грабителей.

— Дело есть серьезное. И разговор денежный с хорошим интересом.

Один из бандитов как-то ругается на меня по-грузински, их тут двое местных, здоровяк и молодой парень из славян.

— Ладно. Завтра встречаемся там же в шесть вечера, — и я киваю головой в сторону кафе-шантана.

Тот же бандит опять ругается на местном, но я не цепляюсь к его словам, главное я им передал. И еще довольно авторитетно себя поставил, заманил в ловушку и навалял легко, совсем не напрягаясь.

Ухожу из двора, но остаюсь наблюдать за темным углом, следом за мной через несколько минут появляются бедолаги, придерживая обоих получивших по голове товарищей.

«А что, если надумал кидаться с ножом — так не обижайся, первого-то здоровяка я умеренно приложил, а вот ты пару недель с тяжелым сотрясением поваляешься. Ладно, стрелку бандитам назначил, посмотрим, кто завтра там нарисуется», — отчитываюсь я перед самим собой по сделанному.

И возвращаюсь в нумеръ, чтобы завалится сладко спать.

На следующее утро гуляю по городу, наблюдения за мной никакого не видно. Раз уж я закосил под серьезно блатноватого мужчину, теперь для начала только разговоры серьезные ожидаются.

Как бы полиции прикормленной не стукнули, чтобы те с пристрастием меня и документ мой проверили. Явно я из образа разночинца-интеллигента и немецкого профессора-выпивохи вышел, показал большие клыки матерого бандита. Все такое еще вполне возможно, если я с бандитами как-то не договорюсь полюбовно.

Хотя бы для начала. Тогда, как не печально признавать, придется мне уходить в подполье и уже сидя на какой-то хазе-малине новый документ выправлять. Гораздо сложнее такое дело организовать будет, так что лучше мне сразу договориться.

Однако встреча происходит. Как только я заявляюсь в кафе-шантан, так сразу тот же мужичок с мордой хорька зовет меня в отдельный кабинет. Или кабинетъ, как тут подобное помещение называется.

Ну, мне много говорить не стоит, сразу мой не иностранный, но и совсем не местный говор срисуют опытные господа шаромыжники. Поэтому я подсаживаюсь к столу с пожилым грузином с акцентом, спросившим меня, что мне надобно.

— Тугамент требуется. На меня похожего и разночинца по званию.

— Дорого будет. Тут только через фараонов путь пойдет. А ты сам кто будешь, мил человек?

— Человек божий, обшит кожей! — отвечаю я с уже похожим произношением.

Но пожилого грузина не проведешь:

— Похоже, ты к нам из столиц заехал? Больно гладко говоришь! — делает он вывод.

— Да какая разница, откуда я взялся, если деньги плачу. Берешься паспортную книжку подогнать?

— Подумать нужно. Сам понимаешь, такой случай не каждый день случается, — отвечает грузин, немного подумав и разглядывая меня.

— Это нам понятно. Желательно бы без родни всякой в городе, чтобы мимо морга прошел покойник, — замечаю я.

— А, совсем чистую историю ищешь? — усмехается старший бандитов.

— Как есть чистую, другая мне без надобности.

— Тогда дорого будет, — замечает он.

— Готов ждать и платить, — отвечаю я.

— Ладно, тут дельце еще одно осталось. Наш один вчера пострадал. Плохо ему, — напоминают мне.

— Сам понимаешь, с ножом прыгал, вот я руку и не сдержал. Но я с полным пониманием, готов внести на лечение вашему человеку. Например, пятьдесят рублей, — и я выкладываю пять червонцев на грязноватый стол.

— Пойдет, — смахивает их рукой пожилой грузин. — Говори, что тебе точно нужно?

Вроде не врет и согласен заняться довольно не хлопотным делом. Полиция прикормленная у них тут точно есть. Ведь случаями смерти жителей занимаются именно квартальные надзиратели, которые хорошо знают, что и как на вверенном им участке обстоит. Кто при смерти, а кто просто пьяница беспросветный.

Ну, я ему диктую примерные требования, однако потом еще раз переговариваю их, уменьшив желаемое.

«Главное, чтобы был от двадцати годов до сорока примерно и разночинец, желательно без родных здесь. Но это не обязательно», — высказываю я свои пожелания.

Сидеть лишнее время в Кутаиси я не хочу, мне бы поскорее поехать дальше.

— Цена будет около трех-четырех сотен, — прикидывает грузин, и мы с ним прощаемся.

Значит, точно не меньше четырехсот и еще больше скорее.

— Пришлю мальчишку к тебе в гостинку, — говорит он напоследок.

Знают хорошо уже, где я проживаю и не скрывают этого.

После данного события и моего денежного пожертвования мир с криминалом немного восстановлен, я спокойно проживаю в Кутаиси еще недельку, не рискуя переезжать в другую гостиницу, чтобы еще раз не отдавать паспортную книжку на проверку.

Через шесть дней ко мне присылают мальчишку, который сообщает, что меня через час ждут в том же кафе.

— Ну, посмотрим, нормально сработают жулики или попробуют кинуть, — задумываюсь я и иду на встречу.

Ждет меня тот же самый грузин, он сразу выдвигает условие:

— Стоить будет все дело, как ты хочешь, четыре сотни. Это только фараонам. Нам за помощь сотня.

Понятно, так примерно и ожидал по цене, но сейчас сразу же раздался сигнал в голове, что мне врут. Мой зуммер ясно дал мне подобное почувствовать, но дело реально хлопотное и щекотливое, тут без посредника в лице местного криминала приезжему человеку никак не обойтись.

— Хорошо. Кто покойник? — интересуюсь я.

— Да какой-то переселенец из России. Не местный он. Туберкулез у него, совсем плох. День-два и понесут вперед ногами, — сейчас мне не врут, как я чувствую.

— Сколько ему лет?

— Четыре десятка вроде, как ты просил. С тебя две сотни пока, чтобы человек твоим делом занялся плотно.

Я выдаю двести рублей и пока заставляю себя верить словам бандита. Есть какая-то ложь в них, но явно несильно критичная для меня. Хотя более внимательно посмотрю при следующей встрече, она случится обязательно, ведь три обещанные сотни точно заставят бандитов встретиться со мной.

«Так бы кинули с этими двумя и исчезли с концами, ищи их тут потом», — хорошо понятно мне.

Если и правда умирает переселенец, да еще без родных и близких здесь, его по идее могут тайно захоронить без указания места на кладбище, так что никто его не вспомнит со временем. Если его документ перейдет ко мне за мзду, тогда официально никто не умрет, а я поеду себе дальше.

Вопрос только в том, чтобы паспортная книжка не была просто поддельной — вот что для меня основное. Впрочем, проверить такое я могу легко и не напрягаясь.

Зовут меня уже на следующий день и показывают паспортную книжку сорокаоднолетнего разночинца родом из Тамбовской губернии. Многовато мне тут лет получается, книжка выдана в девятьсот восьмом году, то есть не так давно.

Выдана не по месту рождения, что хорошо, совсем в другом месте, в Харьковской губернии. Зато уже без внешних примет и совсем новая на вид. Не выгляжу я на сорок лет — ничего страшного, больше доверия к словам взрослого человека будет, да еще вести себя можно более солидно теперь.

— Настоящая? Не подделка? — первый вопрос.

— Обижаешь. Самая настоящая, — ухмыляется авторитетный грузин.

— Хозяин точно помер? Или просто украли? — продолжаю я.

Это тот самый вариант, который, скорее всего, реализован сейчас.

Мы сидим вдвоем в кабинете, есть еще кто-то за спиной из помощников у мужика, которого я даже не знаю, как зовут. Кто-то подошел к двери после начала нашего разговора и теперь ждет сигнала.

— Сам видел. Давно уже остыл, — отмахивается собеседник.

Тут врет, я даже знаю почему. Так гораздо проще заработать денег с меня, украсть или просто купить такую книжку у хозяина, чем ждать покойника с определенным набором качеств.

Хозяин пойдет в полицию и скажет, что потерял или украли документ. Ему выдадут новую, а если меня захотят когда-нибудь проверить, тогда я сразу спалюсь. Ведь книжка объявлена недействительной, а хозяин у нее совсем другой человек. Мне подобный вариант не подходит совсем, меня точно попробуют проверить. Мне нужно, чтобы хозяин книжки просто исчез, уехал, например, и его больше никто никогда здесь не видел.

Если захотят сравнить описание хозяина со мной, то такое вообще не так просто, кто там в полиции вспомнит, как он выглядел. Нужно соседей опрашивать, проводить работу и делать все остальное, никому не интересное дело.

Если, конечно, сюда приедет человек, заинтересованный установить истину, да еще готовый платить за подобное знание, тогда меня вычислят. Если мы с покойником, который еще пока живой, не похожи хотя бы в общих чертах.

Деньги я уже отдал, еще триста рублей добавил. Но меня хотят конкретно обмануть, а я подобного хамства спускать не собираюсь.

Мужик, очень уверенный в себе, уже встает и снисходительно протягивает мне руку на прощание. Типа, будут еще деньги — заходите. Примем, обогреем и оберем еще раз.

— Не торопись. Вопросы еще остались, — предупреждаю я его.

Я перехватываю руку за запястье и молча кладу на стол, собираясь сразу наглядно показать свое явное превосходство в физической силе и характере.

Авторитетный товарищ, очень атлетического вида и тоже сильно характерный, несмотря на свой возраст, криво усмехается, понимая, что я прямо кидаю ему вызов, поэтому пытается вырвать руку. Он уже понял, что я чем-то недоволен в нашей сделке, но ему глубоко наплевать на данное обстоятельство.

Он на своей территории, вокруг его люди. Еще он очень сильный физически мужик, меня точно не боится, пусть я уже даже навалял его шестеркам в подворотне.

Ничего, пока он пытается одним движением вырвать кисть из захвата — без толку только напрягается. Потом упирается рукой в стол и снова дергает, но только кривится от боли, когда я немного сжимаю его запястье.

Тут до него все-таки доходит, что на его большую силу нашлась еще большая, тогда он резко, одним движением из-за спины выхватывает нож с лезвием на десяток сантиметров. Без замаха пытается вонзить мне в руку, однако я легко на опережении перехватываю кулак с ножом пальцами сверху и снова нажимаю на него.

Похоже, немного перестарался, мужик вскрикивает от сильной боли, пока я трясу его кулак и командую:

— Бросай! Кости переломаю!

Нож он выпускает из ладони, тот стукается о пол, тут же в дверях появляется один из тех самых налетчиков. Наверное, страхует своего старшего, или кто он там еще сейчас для него. Он кидается ко мне, широко размахиваясь кулаком, так широко выполняя удар, что можно было бы зевнуть за такое время.

Еще и шипит угрожающе на меня:

— Гела! Убью гада!

«Вот как главного здесь зовут, — понимаю я. — Второе слово уже мне предназначено, конечно!»

Я отпускаю вторую руку местного предводителя, ладонью на рывке встречаю его помощника ударом по лбу, глаза у того закатываются, он беспомощно заваливается мне под ноги. С немалым таким грохотом от роняемых табуретов, но никто не прибегает смотреть, что тут у нас творится. Все из прислуги хорошо знают — свидетели происходящего точно не требуются местным бандитам ни в коем разе. Сами разберутся и все порешают без лишних помощников.

За это время старший приходит в себя, резко присаживается, оставив одну руку на столе в моем капкане, подхватывает упавший нож и из-под стола пробует снова ударить меня в руку.

Видно, какой-то совсем глупый попался мне авторитет Гела, не понял еще, что я превосхожу его и в скорости, и в силе очень значительно. Я прихватываю пальцами его ладонь с ножом, веду дальше и втыкаю острие прямо в его кисть, пробив ее насквозь. Надоело мне уже с ними возиться, придется реально калечить и ломать, чтобы твердо настоять на своей точке зрения.

Но все же лучше для меня будет вопрос сейчас решить как-то, чем потом удирать из города и снова начинать такие же телодвижения в новом месте. Там ведь все просто пойдет по второму кругу с попыткой снова меня кинуть.

Поэтому только пробиваю руку и выслушиваю сдавленный стон из-под стола.

— Вылазь! Поговорим, как мужчины! — забывая говорить на местном диалекте, командую я.

Гела выбирается из-под стола, теперь злобно и затравленно смотрит на меня и на свою пораненную ладонь.

— Короче, понял я, обман эта книжка. Давай решать по-другому, — я выдергиваю нож из ладони и, протерев кровь о скатерть, прячу себе в карман.

Мужик пока упорно молчит. Впрочем, я и не жду быстрого, да еще откровенного разговора по душам.

Тут очухивается телохранитель и заполошно на подгибающихся ногах пытается подняться, понимая, что его главный все еще испытывает серьезные проблемы. Я снова хлопаю его ладонью по лбу и отправляю обратно на пол.

— Со всеми твоими так будет. Так что скажи им не лезть, — командую ему я и кидаю салфетку. — Перевяжи ладонь. Пойдешь со мной и все покажешь.

— Куда пойдем? — не понимает он, но скоро обматывает рану тканью.

— К покойнику, — отвечаю я ему, подхватываю за локоть и подталкиваю вперед к двери.

Однако, вспомнив кое-что, быстро произвожу обыск карманов и пояса задержанного главаря. Три мои сотни и полторы уже его возвращаются ко мне в карманы. А попытавшийся было дернуться Гела тонко стонет, почувствовав свою явную беспомощность сейчас и свои нежные кости в неумолимо сжимающемся стальном капкане моих пальцев.

— Зови извозчика! — я провожу его по залу заведения, бдительно присматривая за вожаком бандитов и его сторонниками, однако больше никого не вижу, даже этот с крысиной мордой куда-то исчез.

«Наверное, за подмогой к братве побежал».

Стоянка местного такси прямо рядом с кафе-шантаном, поэтому идти никуда далеко не требуется. Гела как-то слишком громко называет адрес, куда ехать, усатому грузину, похоже, чтобы слышали остальные извозчики.

— Перебью всех твоих сначала, а потом тебе голову назад поверну против часовой стрелки, — усмехнувшись на незамысловатый маневр, доверительно сообщаю я главарю.

Вскоре мы катимся куда-то по старому городу дальше, но едем недолго, десять минут и все, вылезаем около длинного белого барака на окраине. Гела пока сидит рядом со мной, руку я его отпустил, однако деться ему пока некуда, я в любом случае успею его схватить.

Он уже понял, что я прямо какой-то Терминатор, пусть он подобного понятия еще не знает, но скорость моих ударов и безошибочных перехватов его руки произвели на него большое впечатление. А еще больше — та неумолимая стальная сила, которая его, очень крепкого мужика, заставляет чувствовать себя совсем беспомощным младенцем.

Мы выпрыгиваем из кибитки, я прихватываю снова за локоть бандита и киваю головой извозчику:

— Подожди здесь!

Гела толкает дверь во второе по счету помещение, оказывающееся одной комнатой, где на проваленной кровати лежит страшно худой, весь мокрый мужчина уже непонятного возраста. Перед ним на полу стоит грязное ведро, в нем плавают кровавые ошметки. Мужчина поднимает голову, но ничего не говорит, сил у него на какие-то разговоры и сопротивление точно не осталось.

— Он хозяин книжки! Умирает от туберкулеза! — указывает на него Гела, прикрывая рот рукой. — Правду тебе сказал!

Понятно, боится заразиться сам, наверное, не ходил сюда вообще. Его бандиты просто забрали документ у подходящего по всем нужным мне параметрам умирающего мужика. Мне становится все понятно, умирающий просто откидывается на спину и неподвижно смотрит на нас.

Потом резкое движение все же не проходит для него бесследно, он содрогается всем телом, долго выплевывает в ведро и мимо него остатки своих легких.

Так, у меня теперь есть кое-какой выбор — выступить в роли убийцы умирающего человека или стать для него настоящим Спасителем…

Глава 3

Так, носитель моей паспортной книжки конкретно умирает у меня на глазах, что вполне нормально для моего нового будущего. Если откинуть всякую жалость, человечность, и сейчас просто хладнокровно дождаться его смерти.

Остается тогда только лично позаботиться о нем, не доверяя местным бандитам, чтобы отвезли его в самом простом гробу на кладбище и там захоронили без всяких табличек. Даже не ставить в известность здешнего околоточного-квартельного, без него все можно устроить, если самому заняться.

«Это все, что я могу для тебя сделать, дорогой мой теперь полный тезка», — можно и так сказать.

Дело не такое уж сложное, всего-то похлопотать один денек.

Только тогда серьезная моральная проблема имеется — очень я некрасиво выгляжу в своих собственных глазах. Если бы он уже умер и лежал тут совсем холодный — тогда не оказалось бы никаких проблем для меня с моралью и совестью.

А так есть варианты, потому что не нравится мне именно данный выход из положения для нас обоих.

Гораздо сложнее другого добиться — чтобы квартальный сведения о его смерти не подал, чем может легко дезавуировать мою купленную паспортную книжку. Его внимание к умирающему мужчине уже привлечено, скорее всего, теперь он так просто про него не забудет.

То есть я-то с новой книжкой могу долго кататься без проблем, но, если останусь на одном месте и привлеку к себе пристальное внимание за будущие дела свои, многим очень мешающие, тогда меня по записям в ней легко смогут проверить и вычислить — что я не тот, кем должен быть. Да, с подобными записями о регистрации в разных местах появляется реальная проблема для меня.

«Так, а что я могу сделать, чтобы не оставлять следа за собой?» — быстро прогоняю я варианты в своей голове.

Здесь про меня и мое новое имя будут знать бандиты и тот же квартальный. Он-то за деньги все забудет, а вот получившие хорошую трепку и весомый удар по самолюбию бандиты, наверняка, не захотят так просто оставить обиду и пойдут дальше мимо того же квартального к его начальству. Да просто ему самому скажут дать ход делу о смерти и все.

С квартальным бандиты легко договорятся, заодно стребовав с меня кучу денег за ущерб и полученный урон своему авторитету. И ведь тогда все равно нет никакой гарантии, что не обманут или еще какую-нибудь заподлянку не устроят.

«Да точно устроят, вон как враждебно авторитетный мужчина Гела взглядом зыркает, сто процентов устроят. Не простит он понесенных побоев, раненой руки и унижения, я такое хорошо чувствую по его отношению, — понятно мне. — Однозначно с ними нет смысла иметь какое-то дело дальше и о чем-то договариваться сейчас, абсолютно точно».

Поэтому я быстро решаюсь на определенные действия в отношении умирающего и того же Гелы.

— Заплатили тебе хоть за документ? Хоть какую-то деньгу? — спрашиваю я больного.

Отвечать он не в силах, только кивает головой, измученно закрывая глаза.

— Сколько? Десять рублей? Двадцать? Тридцать? — медленно продолжаю я.

На двадцати-тридцати рублях мужик кивает головой, значит, где-то в этом пределе.

«Ну, хоть не просто так отняли и то ладно. Ему жить максимум два дня осталось, не больше», — доходит до меня.

На хрен ему тогда документы? На том свете без них обходятся. Ведь на эти деньги наступающую смерть себе как-то облегчит и похороны хоть какие-то сможет устроить. Чтобы не в яму грязную кинули в мешке, а отпели в церкви, записали в книгу и в гроб положили, как положено. Чтобы остался хоть какой-то след от него на земле, даже кто-то из родных смог его найти потом, хотя бы ту же могилу отыскать.

Гела пробует еще раз вырваться из захвата, но в этот раз я его сам отпускаю и еще подталкиваю, мол, давай проваливай.

— Не до тебя сейчас совсем. Можешь уходить.

Теперь он мне не нужен, но однозначно провинился передо мной, поэтому я не отдаю ему его же сто пятьдесят рублей, а просто выпроваживаю за порог.

— В расчете! Обмануть меня хотели — поэтому твои деньги забираю! Будете здесь еще мелькать, ноги-руки переломаю. Я такое могу, сам видел, — продолжаю говорить с местным акцентом.

Он что-то шипит на прощание и уходит, пытаясь заскочить на бричку, но я его тут же догоняю и останавливаю, направляя в другую сторону:

— Ножками своими топай! За поездку сам рассчитаюсь. Она мне еще нужна, — с силой подталкиваю его мимо извозчика.

Можно потом и так извозчика найти, но, чего лишнее время тратить, когда он здесь уже стоит и ждет плату.

Бандит уходит, постоянно оборачиваясь и делая злобную морду, но активно жить мне больше не мешает. Понял, что на гораздо более матерого хищника нарвался. Ведь можно совсем довыступаться в довольно безлюдном месте, поэтому только раненую ладонь все пытается плотнее забинтовать салфеткой.

Ладно, он скоро доберется до своих, тогда быстро сможет организовать нападение на меня десятка, а то и двух своих башибузуков. Если ему дать на подобное занятие время, поэтому в течение часа нужно отсюда однозначно убраться.

«Только лучше дело не затягивать и исчезнуть еще быстрее в совсем неизвестном направлении».

Глянув на притихшего умирающего, как со свистом вздымается его грудь, я принимаю решение, но первым делом вернулся к извозчику:

— Не вздумай уехать. Нанимаю тебя на весь день, заплачу хорошо. Еще и сверху выдам денег.

Дожидаюсь кивка извозчика и осматриваю все вокруг дома. Ничего особенного нет, заросли травы и несколько фруктовых деревьев за изгородью, никаких больше лишних свидетелей в округе не имеется.

Потом возвращаюсь в комнату, беру единственный тут табурет и подсаживаюсь к Ивану Романовичу Будову, как написано в паспортной книжке.

— Иван Романович! Ты жить хочешь? Вопрос тебе задан серьезный, безо всяких шуток, поэтому с ответом не спеши!

Исстрадавшееся, но достаточно умное лицо взрослого человека недоверчиво смотрит на меня. Кажется, приступ на время прошел, поэтому он может немного говорить.

— У меня там половина легких плавает, — он кивает на ведро. — Это уже не первое ведро.

Голос совсем слабый, но говорит грамотно, одежда более-менее приличная у него. Ну, именно та, что одета сейчас — просто была приличной когда-то. Не падшая личность, вполне нормальный мужчина, которого здесь настигла неизлечимая болезнь. Или ее очень быстрое развитие.

— Зачем в Кутаиси приехал? Из-за здоровья?

— Да, работу на электростанции предложили, однако еще в пути стало плохо. Нашел комнату, а на работу так и не явился, уже и не появлюсь, — рассказывает он единственному внимательному слушателю перед неминуемой смертью свою историю жизни.

Страшно ведь очень умирать в чужом месте никому не интересным чужаком, хочется хоть с кем-то поговорить по душам, может еще письмо родным передать. Когда не сразу умираешь, а в течение нескольких дней из себя легкие выплевываешь по кускам — такое становится особенно понятно.

Поэтому он даже рад слушателю, который зачем-то купил его паспортную книжку, только ему уже на подобное знание все равно.

— Думал, еще пару лет протяну в хорошем климате, — обреченно шепчет умирающий.

Понятно, вполне приличный и технически образованный мужчина этот Иван Романович, раз при электричестве делами занимается.

«Такого обязательно стоит спасти и вернуть к жизни!» — вот, что я сейчас думаю.

«Ладно, беру его с собой! Попробую решить данный вопрос вот так!» — решаю я.

— Смотри, Иван Романович. Я сейчас тебя вылечу совсем, станешь, как новенький пятиалтынный. Есть у меня в руках такая сила, бог мне очень много чего дал. Потом ты поможешь мне, немного вместе поживем, неделю или месяц, как получится. Дальше ты свободен и даже с деньгами хорошими будешь.

Мужчина приподнимается на подушке на локте и потрясенно смотрит на меня. Ведь говорю я совсем невозможные вещи уверенным и спокойным тоном, как само собой разумеющееся.

— Кровью договор подписывать не нужно, я к нечистой силе отношения не имею никакого. Согласия я твоего не спрашиваю, дело мое к тебе совсем небольшое, тут никто не откажется никогда помочь. Поможешь документ мне получить в полиции, будешь свободный и здоровый, да еще с деньгами солидными. Вот и все, что от тебя мне требуется.

Спорить он, конечно, не стал, просто согласно кивнул головой.

— Давай, откидывайся на подушку! Лечение начинается!

И такое требование выполняет беспрекословно, замирает, недоверчиво косясь на меня сквозь веки.

Я достаю камень из внутреннего кармана и начинаю лечение с его груди, где у него легкие расположены. Может есть у него много других, уже пораженных органов, но сначала легкие приведу в порядок, остальное потом уже.

Через десять минут, потратив девять процентов маны, я командую Ивану вставать:

— Здоров уже, как бык!

Мужчина и правда легко поднимается, чуть не запнувшись за ведро у грязной кровати, и в явной растерянности останавливается, не зная, что сейчас делать.

— Так, ты собирай вещи. Все, сюда уже не вернемся. Эту одежду снимай, мокрая она вся и пахнет, одень что-то посвежее. Сейчас поедем в баню, чтобы ты помылся, потом уедем из города совсем, — командую я ему.

Поезд в Тифлис ходит не каждый день еще, всего два раза в неделю, поэтому нам нужно прожить где-то до завтра с этого момента. Расписание я уже хорошо изучил, по ранней весне пассажирские корабли еще в Крым не ходят, море слишком волнуется сейчас.

Спасенный не понимает, что с ним произошло, однако не споря, нервно собирается и тут же быстро переодевается.

Я, чтобы его не смущать, подхватываю ведро и выливаю за домом содержимое в кусты. Ни к чему оставлять в комнате свидетельства того, что Иван Романович был уже при смерти тому же квартальному и хозяину комнаты.

Через пять минут мы садимся в транспорт. Вещей у спасенного — чемодан побольше и чемодан поменьше, такие простые, но вместительные. Я закидываю их в багажное отделение, возчик крепит, вскоре только пыль из-под копыт лошади и колес брички остается за нашей спиной.

Иван напряженно смотрит по сторонам, время от времени щупает грудь и пытается глубоко дышать, чтобы проверить себя на кашель. Только теперь приходит в себя после внезапного спасения и вопросительно смотрит на меня.

Однако я киваю на возницу и показываю ему, чтобы пока молчал. Тому совсем ни к чему знать о наших планах, первым делом его бандиты Гелы возьмут в оборот по возвращению обратно к месту стоянки.

В бане я даю Ивану всего с полчаса времени быстро помыться, за это время сам доезжаю до гостиницы и забираю свои вещи с помощью прислуги и возницы. Уже солидный чемодан с барахлом имеется у меня и еще один красивый кожаный саквояж, старую свою одежду Ивану отдам, ему как раз по росту будет.

Да, вот так я сразу переиграл складывающуюся для меня неудачно ситуацию. Пусть даже у меня остались в Кутаиси враги, вскоре можно будет про них забыть и просто наплевать на данное обстоятельство.

— Запрыгивай, — командую я спасенному мужчине, который ждет нас около бани, греясь на солнышке, вскоре мы едем в направлении выезда из города.

Вознице я даю пару рублей авансом, чтобы он не переживал за целый рабочий день сейчас.

Однако от него пора бы избавиться, поэтому я около какого-то мелкого овощного рынка со стоянкой наемного транспорта отпускаю его и выгружаюсь. Дожидаюсь, пока он найдет какого-то клиента в центр и уедет, потом нанимаю следующего извозчика. На нем мы катимся до самого вечера уже в сторону Варцихе, по дороге я нахожу апартаменты со сдачей номеров.

Время уже к вечеру, у Ивана сил точно нет никаких из-за ослабленного болезнью организма. Поэтому я выгружаюсь здесь, отпускаю извозчика, мы идем в соседнюю харчевню, где здорово объедаемся.

Погони за мной все-таки никакой не оказывается, потеряли наши следы люди Гелы однозначно. Впрочем, уже рано утром мы находим очередного извозчика и трогаемся дальше. Иван вчера не смог меня как следует расспросить о чуде, случившемся с ним, пробует такое сделать сейчас, однако я пока сам его расспрашиваю о прошлой жизни.

— Да что там рассказать? Все как у всех — родился, не женился, учился в технической школе. После этого много лет работал в Смоленске, потом начались проблемы с легкими из-за трудной жизни в юности, переехал в Харьков. Там уже почти совсем собрался начать семейную жизнь, как болезнь внезапно обострилась. Чтобы не портить жизнь своей избраннице — решил уехать подальше, чтобы не у нее на глазах все случилось. Так оказался в Кутаиси, здесь все пошло очень быстро, сегодня я уже должен был умереть. Но появился ты и спас меня, вот и вся моя история, — негромко рассказывает спасенный.

Разговор идет на станции в городке, где мы ждем поезд до Тифлиса. Наши вещи уже сложены на тележку носильщика, отдельной кассы здесь нет, поэтому билеты придется покупать в самом поезде.

Я коротко объясняю новому, можно сказать, подельнику, что от него требуется в будущем:

— Зарегистрироваться в Тифлисе в полиции. Потом через неделю подать заявление об утрате паспортной книжки. Поспособствовать ее быстрейшему получению. Потом отдать ее мне, а самому возвращаться в Харьков полностью здоровым и с нормальными деньгами. Кстати, сколько ты получал на работе в Харькове? Уже был завидным женихом?

— Да, вполне себе уже был. Сто двадцать рублей в месяц, вполне хватало на хорошую жизнь. Технические работники с опытом везде требуются, — с заметной гордостью говорит Иван Романович.

— Вот и отлично. К тебе после нашего дела одна большая просьба, ничего про свое чудесное выздоровление не рассказывать. Если как-то тебя найдут и начнут про меня расспрашивать, нужно сказать, что ты ничего не знаешь. В Харькове снова подашь заявление на потерю старого документа, после того как устроишься и пройдешь регистрацию в полиции. Старую книжку не сдавай, потом отдашь мне, когда я тебя навещу. Будем поддерживать связь постоянно, — инструктируя сейчас собеседника, я допускаю, что он вполне себе не выдержит соблазна и выдаст интересантам многое из того, что они захотят узнать.

Однако к тому времени, как мной должны всерьез заинтересоваться, я надеюсь попасть под личное царское покровительство, поменять документы и изъять из того же отделения полиции всякие упоминания обо мне. Хотя, возможно, придется еще раз перекупить чужие бумаги, используя примерно такой же способ, с которым у меня не сложилось в Кутаиси.

Жить по документам нигде не зарегистрированного и пропавшего покойника, которого так и не похоронили официально — гораздо спокойнее для меня самого.

После долгого ожидания под весенним солнцем рядом со счастливым от созерцания самого светила человеком подходит окутанный черным дымом паровоз. За ним идут вагоны синего цвета, дальше желтого и зеленого, так различают вагоны разного класса.

— Поедем вторым классом, — командую я грузчику, он тянет наши чемоданы дальше к подходящему вагону.

— Не проще ли третьим ехать? — удивляется Иван.

— Нет, не будем так уж экономить, да еще с нашим солидным багажом не пролезть в вагон.

Я понимаю простого техника, билеты в первый и второй классы поезда довольно дороги, но и третий совсем не бесплатный, всего-то в два с небольшим раза дешевле, чем первый класс.

Мы сначала сдаем багаж, потом расплачиваемся и находим свободные места без проблем.

Первый раз поеду на дореволюционном поезде, ведь в тридцать восьмом году на железной дороге прокатиться мне не удалось. Только на полуторке проехался, потом на «Паккардах» всяких и еще хорошо полетать получилось.

Видно, что вагоны для благородной публики хорошо отделаны, сидения обтянуты приличной серой тканью. Хорошо еще, что теперь поезда ходят побыстрее, скорость поднялась с начальных сорока километров в час до шестидесяти, технический прогресс здесь имеется налицо.

Туалеты уже есть, вагон-ресторан тоже имеется, у меня с собой только саквояж, так что я сразу же увлекаю Ивана в вагон-ресторан на обед. Там мы занимаем отдельный столик и радуемся жизни, глядя на мелькающие мимо красоты горной местности.

Ну, он-то вообще всему радуется, вчера только лежал при смерти, а сегодня красиво катится навстречу новой жизни. Вчера пожаловался мне на общую слабость и сильную головную боль к вечеру, так я ему все подлечил за пять минут в номере.

Понятное дело — организм изношен и сильно подорван смертельной болезнью, когда адреналин от внезапного и чудесного спасения закончился, так из моего спутника как будто воздух разом выпустили.

Я сразу сказал, что ничего про себя и свои способности рассказывать не стану, сам только его расспрашиваю про то, что мне непонятно. Думаю, примет он меня за иностранца, который слишком правильно говорит на русском. То есть совсем даже неправильно вел разговор еще недавно, а сейчас уже более-менее попадаю в привычные ему слова.

Доезжаем мы до Тифлиса, там я смотрю расписание поезда до Баку и задумываюсь, не махнуть ли нам туда.

Но отказываюсь от этой идеи сразу. Устали уже катиться, тем более все равно нужно в Тифлисе ночевать, а завтра уже здесь регистрацию пройдем. После недавней регистрации в Кутаиси с тамошней отметкой в книжке, думаю и надеюсь, что здесь проблем не будет. В Баку цивилизации поменьше все же, полицейские и здесь имеются, которые выдадут документ. Единственное, из Баку можно сразу на поезд сесть и отправиться в Россию.

Ничего, уже почти середина апреля, пробудем тут еще пару недель, там май начнется, никаких завалов с перекрытиями на Военно-Грузинской дороге тогда не ожидается. Прокачусь на дилижансе по горной дороге, полюбуюсь красивыми видами, пусть на подобный путь уйдет целый день, а то и два.

Так что мы со всем багажом отправляемся в хорошую гостиницу в центре, где останавливаемся в двух номерах. На следующее утро нас регистрируют через явку паспорта в полицию, мы получаем в свои книжки по печати полицейского участка с подписью.

«Ну, слава богу, до моей сильно потрепанной книжки не докопались», — выдыхаю я радостно, а то сижу в ожидании появления городового около окна.

Больше особо рассказать о проживании в Тифлисе нечего, ходим каждый божий день в Серные бани, Иван радуется подаренной мною жизни и не пытается ни о чем меня расспрашивать. Я с ним, как с грамотным человеком, часто веду разговоры про современную ему жизнь, понемногу разбираюсь во всяких мелочах, которые должен знать образованный современник.

Через неделю он подает жалобу об украденном на улице чемодане, в котором лежали документы, и добивается выдачи новой паспортной книжки, а не просто справки для возвращения к постоянному месту жительства.

С ним пошли я и хозяин гостиницы, свидетели, которые еще раз подтвердили его личность. Хозяину была предварительно вручена кое-какая благодарность за посредничество и для передачи принимающему решение чину полиции.

Вот так у меня появляется совершенно новая паспортная книжка, где я становлюсь взрослым, можно сказать, уже здорово пожилым человеком по современным понятиям. Гуляем мы с Иваном очень здорово по этому поводу, но ни в какие опасные приключения не влипаем больше.

Он тут же отбивает телеграмму на место прежней работы, давая понять, что готов вернуться. И женщине своей тоже пишет, что внезапно выздоровел и через неделю будет у нее. Денег бумажных, которые можно показать легально, с подходящей датой выпуска, у меня осталось не так много. Тем более нужно еще оставить на будущую жизнь в дорогой столице и Ивану выдать напоследок рублей двести хотя бы.

Поэтому я прогуливаюсь в один из ювелирных магазинов, про хозяина которого узнал у местных жуликов. Хозяин этот принимает золото без пробы и камни тоже может взять.

Солидный вид и мои легальные документы производят на жуликоватого хозяина подходящее впечатление. Я разбираю одно украшение и продаю ему его в таком виде после долгого торга за девятьсот рублей, наверное, раза в четыре дешевле настоящей стоимости, но больше денег покупатель не дает.

Меня и такая сумма устраивает, в том же Санкт-Петербурге мне лучше пока с камнями вообще не светиться. Хотя по дороге к столице можно посетить и Киев, и Харьков. Там тоже что-то продать из украшений без особого такого риска.

После чего мы отправляемся на каком-то многоместном тарантасе во Владикавказ, где через день пути и еще одну ночь в гостинице оказываемся в вагоне уже первого класса, идущем в Ростов. Ивана я сам решаю проводить до его старого места жительства. Может его женщина уже и не ждет, в любом случае он все равно собирается вернуться на прежнее место работы, где ему все нравится.

Доезжаем до Ростова-на-Дону, там пересаживаемся на поезд до Киева и через сутки оказываемся в старинном городе.

Тут я уже отпускаю Ивана в Харьков, очень уж он хочет побыстрее узнать, что его ждет в городе Харькове с личной жизнью. Договариваемся, что он будет встречать меня на вокзале через два дня, выдаю ему пока двести рублей и остаюсь гулять по майскому городу.

Через два дня Иван меня встречает, как и положено. Сам сияет, как тульский пряник, все у него, похоже, хорошо в жизни.

— Да, все случилось, как никогда лучше. Письмо мое успело прийти так удачно, что и на работе мне место оставили, но это не главное! Главное, моя Матрена меня дождалась, а то к ней уже свататься сосед собирался. А тут мое письмо пришло, и я сам через неделю живой и здоровый появился. Да еще деньги с собой привез на первое время, — в голосе моего теперь полного тезки звучит неприкрытое торжество.

— Поздравляю тебя, Иван Романович. Видишь, как все отлично сложилось, — говорю я.

— Спасибо тебе до конца моей жизни, Сергей. Спас ты меня, — и Иван тащит меня знакомиться со своей суженной, но тут я вынужден его огорчить.

Ни к чему вообще, чтобы его женщина могла меня узнать, когда ей, возможно, покажут фотографию или внешне опишут. Чтобы не смогли понять, что я и Иван — полные тезки, и живу я сейчас по его документам. Или буду жить.

«Так-то, может еще останусь в Столице тем самым привычным Жмуриным Сергеем», — пока не решил я.

Куплю себе какую-нибудь недвижимость в городе или окрестностях, чтобы с весомым основанием получить новую паспортную книжку после потери старой. Тот путь с регистрациями, по которому прошел ее прежний хозяин, ни к чему оставлять в архиве полицейского околотка.

В Киеве я успел продать еще одно небольшое украшение заинтересовавшемуся ювелиру под видом того, что хочу оценить его. Украшение похоже на то, которое я сторговал в Тифлисе, однако здесь мне предложили тысячу сто рублей, которые я легко поднял до тысячи двести.

Вот так, с деньгами у меня все нормально теперь, через три месяца можно еще полторы тысячи пятисотками в дело пустить. Одно только «но» в них есть, слишком они потрепанные и выцветшие для купюр, только выпущенных в оборот, подобное нужно признать. Лучше в уполномоченном банке поменять заранее.

Провожу еще день в Харькове, разбираюсь, где теперь в пригороде будет жить спасенный, в обычном доме с вдовой местного торговца. Недалеко построили электростанцию новую, вот он на ней работает опять.

Продаю еще одно украшение, снова под видом оценки, уже за тысячу рублей, теперь у меня последнее осталось из тех, что я с собой принес в этот мир.

«Ну и хорошо, потом доберусь до Москвы и от него там избавлюсь», — решаю я.

А пока я сажусь в поезд, чтобы через ночь вылезти в Белокаменной. Там также посещаю два магазина с драгоценностями и становлюсь богаче на еще одну тысячу «деревянных».

Все, нет при себе больше никаких украшений даже без пробы на золоте, нигде я официально не записан как человек, сдавший дорогую вещь. Понятно, что ожидаемая прибыль, раза в три превышающая покупку, заставляет всех ювелиров прикрыть глаз на не совсем законное дельце.

На следующее утро я уже вылезаю с багажом на еще Николаевском вокзале столицы и велю извозчику везти меня в хороший отель. Пришло время заняться тем самым делом, ради которого я сюда явился.

Отсюда начнется зримое изменение истории Российской Империи и судеб всех ее населяющих людей.

Глава 4

Разместившись в номере приличного отеля на Садовой улице, я всерьез задумываюсь о своих дальнейших шагах.

Теперь я оказался в столице Российской Империи, нужно провести определенную работу, ведь у меня есть еще целых два года и два месяца до начала Первой Мировой.

Но, с другой стороны, всего два года, а договор с Антантой уже заключен пять лет назад, немцы про него абсолютно полностью в курсе, очень хорошо знают, что там именно написано.

Кузен Вилли очень расстроен тем, что его любимый кузен Никки выбрал сторону его противников, поэтому готовится всерьез воевать с Россией. Политика Германии после осторожного Бисмарка явно уходит в откровенный авантюризм и неистовое желание всех взять и сразу победить, причем при весьма ограниченном ресурсе. И Францию, ей особо ни в чем не уступающую, и Россию, явно превосходящую в человеческом ресурсе, и даже всегда хитроумную Великобританию.

Которая делает изо всех сил такой вид, что не полезет воевать за Францию и остальные небольшие европейские страны. Явная все же откровенная авантюра проглядывается, но кайзер и его Генеральный штаб почему-то уверены в неизбежной победе!

Придется немцам пройти через две самые кровопролитные войны в истории человечества за тридцать лет, потерять пару десятков миллионов своего населения, пережить жестокий Версальский мир и его тяжкие последствия, очень много и долго голодать.

Еще драться насмерть между собой четыре с лишним года после окончания войны выжившим счастливчикам за жирные окурки из урн победителей — англичан и американцев. И даже тех самых ничтожных французов, которых они разгромили за какой-то месяц. Чтобы добыть из них остатки табака, отсортировать его и продать потом на стихийных рынках таким же самым бедолагам.

Которым тоже очень повезло пережить последнюю войну хотя бы живыми.

Пока не начнет неторопливо воплощаться план Маршалла в жизнь. После влажной мечты о мировой гегемонии — самая та прививка от милитаризма, благодаря которой теперь Германия стала более-менее мирной.

«Ну, потребуется еще примерно от шестисот тысяч до миллиона мирных жителей, погибших во время бомбардировок союзной авиацией жилых кварталов. Чтобы немцы зарубили себе на носу раз и навсегда — самые главные мировые пираты и беспощадные разбойники в нашем мире — именно англосаксы.

А никак не потомки Шиллера и Гете, оказавшиеся по итогу заведомыми слабаками и неудачниками.

После работы с сотнями статей и воспоминаний очевидцев событий у меня сложилось вполне аргументированное мнение, что современники царя не видели никаких гарантированных возможностей остановить революцию и сползание в гражданскую войну.

Конечно, при условии вступления России в войну на стороне Антанты, о чем говорят заключенные и пролонгированные договоры с англо-французским блоком. И заключенные еще ранее, но неподтвержденные далее законодательно договоры с Германией.

Государя убедили его советники, что с французами и англичанами перспектив гораздо больше получается. Они и денег могут дать в долг очень много, в отличии от той же Германии, и вся основная знать ориентируется именно на них, то есть на французского, английского и американского послов. Немцы тоже имеют кое-какое влияние и возможности, однако несравненно меньше, чем их противники, которые безудержно грабят весь мир в тоже самое время.

То есть я хочу попробовать удержать Россию от вступления в Первую Мировую войну, а если данное невероятное дело у меня все же не получится — тогда хоть от самых значительных провалов в истории страны.

Будет тогда или все же не случится Октябрьский переворот, как десять лет называли Великую Октябрьскую социалистическую революцию сами большевики?

«Да кто его знает! Тут даже про Февральский бунт ничего загадать не получится!»

Я не хочу для себя спорить насчет распространенного в прениях мнения — насколько социалистическая идея прогрессивнее и гуманнее самодержавия. Однозначно, самодержавие — уже реальный пережиток к тому времени. Все прогрессивные люди презирают и плюются в его сторону, даже если они совсем не социалисты или эсеры.

«Все хотят иметь, как минимум, какую-то конституционную монархию. Ну, кроме „Союза русского народа“, „Союза Михаила Архангела“, „Русской монархической партии“ и прочих оголтелых черносотенцев», — напоминаю я себе.

Однако самодержавие сейчас есть, еще оно единственная реальная сила, от которой зависит, на чьей стороне будет воевать Российская империя и будет ли воевать вообще.

«Нет, даже не так, оно — единственная реальная сила, на которую я сам могу хоть как-то реально воздействовать!» — признаю я себе.

Потому что вся остальная знать конкретно за войну с Германией, как все очень многочисленные агенты иностранного влияния.

«Если говорить современным языком, обязательно придется привнести данный термин в здешнее время тоже. Ибо ничем их работа не отличается от моих современных иноагентов».

Те же заводчики и фабриканты оружия тоже очень хотят войны, а именно они дают деньги лидерам политических партий, оплачивают многочисленные газеты и продажных щелкоперов-журналистов. Сами, как слепые, толкают свою страну в руки большевиков, требуя войну до победного конца.

Против многочисленной знати и фабрикантов с купленной на корню прессой я ничего не могу сделать, в подобном я твердо уверен. Ни сагитировать их, ни убедить в своем знании будущего, да еще нет у них какой-то одной главной головы, с которой я могу непосредственно общаться, в отличии от той же царской семьи. Только с опорой на какую-то реальную власть у меня что-то может получиться здесь и сейчас.

Поэтому собираюсь попробовать, хотя бы попробовать, воздействовать именно на царскую семью, как реальный объект моего приложения сил. Для чего у меня есть серьезный козырь в моих умениях, еще я примерно понимаю, как до них добраться, в пока бесконечно закрытый от меня мир императорской семьи.

Что я хорошо осознаю, так именно то, что убедить царя в своем послезнании — одна задача. А вот добиться того, чтобы он под влиянием своих родственников и советчиков не свернул обратно в колею, ведущую прямо к войне — уже совсем другое, гораздо более трудное, почти невозможное дело. Если еще его супруга поверит в мои слова, то, наверняка, поможет мне переставить телегу истории на другие пути.

Однако я хорошо знаю, в государственные дела Император Александру Федоровну особо не допускает.

Вот из разгоревшейся войны вывернуть уже не получится точно, особенно если честный и слишком простоватый царь полезет зачем-то сам командовать войсками. Тогда все будущие предопределенные неудачи лягут на его и так очень слабую репутацию. Оставив в Петербурге жену-немку и Распутина при ней объектом сплетен и ненависти всей России.

Да, вот так быстро положение в стране и отношение к Самодержцу радикально изменится. То, что в пятнадцатом году казалось еще немыслимым, в шестнадцатом уже обретет свои конкретные очертания. Только попытка договориться за спиной союзников с кузеном Вилли о сепаратном мире в том же шестнадцатом приведет царя со всей своей крепкой и большой семьей рано или поздно в подвал Ипатьевского дома.

А Россию, огромнейшую державу, в неконтролируемое саморазрушение и кровопролитнейшую гражданскую войну.

Вот именно подобного развития событий я и хочу избежать по мере своих скромных сил, но больших возможностей.

«Не настолько они, конечно, скромные, особенно с умениями и Палантирами, с еще великолепным послезнанием будущего. У меня одного здесь может получиться изменить историю радикально!»

Что там будет дальше с самодержавием и не нападет ли усилившаяся Германия со своими союзниками через пять или десять лет на оставшуюся без союзников Россию — никому неведомо еще.

Возьмут ли власть большевики со временем все равно — тоже пока одна из версий грядущего?

В принципе, каждый год без войны, если его удастся выцарапать у неумолимой истории — огромнейший плюс для России. Которая по планам должна стать сильнейшей в военном плане державой на континенте в девятьсот шестнадцатом году.

Ну, конечно, по обычным и почти невыполнимым планам даже для идеально настроенной страны, которой Империя никак не является. Только каждый месяц и тем более год без войны все же продвигают страну вперед в своем развитии.

Если я смогу изменить историю сейчас в ближайшие два с небольшим года — тогда все может пойти по совсем другому пути, даже в учебниках истории дети будут изучать полностью другой мир. Вполне возможно, более справедливый именно для России.

Да еще самой Германии одержать полную победу тоже вряд ли получится над странами Антанты даже вместе с Австро-Венгрией и Болгарией с Турцией.

Тем более на Турции и Болгарии вполне серьезно можно будет потренировать российскую армию. Только не сейчас, а уже когда все ведущие страны Оси и Антанты серьезно завязнут в сражениях на территории Франции и на тех же Балканах.

Чтобы не полезли вступаться за союзников. Когда англичане со своими союзниками получат свое в Дарданеллах. Когда ускоренно прибудут на западный фронт американские дивизии, совсем не умеющие воевать, но отлично снабженные всем необходимым для ведения наступательной войны.

«Ладно, пока это все размышления о неясном будущем, а мне нужно заниматься имеющимся настоящим», — напоминаю я себе.

Для регистрации в гостинице я отдаю свою паспортную книжку, потрепанную и с подделанными местами, поэтому жду утром снова в полной боевой готовности у окна, выходящего на улицу. Заказываю себе извозчика на ожидание и готов прорваться силой через вполне могущего явиться за мной полицейского.

Потому что отвечать на вопросы о себе самом и о том пути, который я прошел после получения той же книжки по своей легенде, точно не желаю. Не справлюсь даже с первичным опросом полицейского чиновника, вызову подозрения и окажусь под арестом, потому что все равно не знаю местной жизни, как мне положено.

Лучше оглушу городового и уеду в другое место, так как новый документ у меня теперь имеется, выданный на фамилию Будов. Но его я хочу сохранить пока полностью новым, с недавней отметкой о выдаче в Тифлисе и еще регистрацией в Киеве. Уже полностью законная паспортная книжка на всякий случай. На сорок один год я, конечно, сейчас не выгляжу, однако иметь очень моложавую внешность — все же никакое не преступление. Если что-то пойдет не так, тогда мне понадобится исчезнуть и появиться снова уже новым человеком где-то в другом районе империи.

Принесенную же книжку на имя Жмурина регистрируют сейчас в околотке. Хочу потом потерять ее и получить совсем новую. Ну, еще к тому времени, возможно, захочу купить какую-то недвижку или устроиться на приличную работу. Чтобы иметь законное основание для регистрации в столице Империи.

Денег у меня есть около четырех тысяч и еще полторы тысячи рублей в крупных купюрах имеется, которые тоже можно пустить в дело немного попозже.

Впрочем, мне обзаводиться жильем нет особого смысла, проблемы с регистрацией и документами можно решить гораздо дешевле. Вообще я скоро собираюсь перейти на проживание за счет императорской казны именно за свои мудрые советы и знание будущего. И еще явно стоящие любых денег здешнего мира необыкновенные способности Великого Мага, не имеющего даже близко никого рядом по своим возможностям.

Тут дворник возвращается с явки в полицию с нашими документами, хорошо, что один идет по Садовой. Поэтому я спускаюсь вниз, где собираюсь сразу же забрать свою паспортную книжку, но замираю пока за углом, оставаясь стоять на лестнице.

— Как все прошло, Осип? — спрашивает его передо мной на рецепции солидный господин.

Похоже, сам хозяин отеля встал поработать на место портье, швейцар тут тоже есть отдельный для подобного дела. Без швейцара сейчас никак, кто-то должен открывать двери и принимать багаж приезжающих господ.

— К постояльцу из двадцать второго нумера вопросы имелись! — кряхтя, отвечает бородатый дядька в синем переднике.

«Черт, это же он про меня говорит! Как знал!» — сразу напрягаюсь я.

— А что такое? — интересуется спрашивающий.

— Больно уж у него пачпорт неказистый, — отвечает дворник, отдает пачку документов и уходит на улицы шоркать метлой.

Я вижу с лестницы, как хозяин собирается заглянуть в мой паспорт, для чего перебирает всю пачку документов с вложенными в них бумажками с номерами комнат.

«Ну, подобное совсем мне ни к чему, слишком пристальное внимание к моему довольно левому документу!», — тут же решаю я.

В отличии от чинов ленивой полиции, которой хватает свежих штампов из Грузии и Украины для успокоения совести. Чтобы не лезть дальше и не разбираться со мной, мол, почему у тебя совсем плохенький и потемневший паспорт, только ведь хозяин свежим взглядом может тоже что-то заподозрить.

«Значит, давать рассмотреть пристально мой документ ему совсем ни к чему!»

Поэтому я выскакиваю из-за лестницы и сразу обозначаю себя:

— Принесли паспортные книжки? Отлично, попрошу свою! А то я очень тороплюсь, меня уже ждут на собеседование, — от торопливости я запускаю в свою речь слово из будущего.

— Куда вас ждут, уважаемый? — не понимает хозяин отеля.

— На собеседование о предоставлении работы. Слово иностранное такое есть, — я выхватываю свою еще нераскрытую книжку из пальцев владельца, прячу в карман, потом быстро с деловым и страшно занятым видом выбегаю на улицу.

«Черт, надоело уже очковать с таким документом! Каждый раз с моими переживаниями явка в полицию проходит!», — ругаюсь я про себя.

Рано или, скорее, поздно, но кто-то из полицейских чиновников обязательно решит, что необходимо как следует меня проверить, поэтому не поленится заполнить для подобного дела пару бумаг.

— Поэтому сегодня был тот самый последний раз, когда я свою потрепанную книжку представляю для явки в полицию! — говорю я себе на ходу.

Теперь пора устраиваться на работу, и я даже знаю, куда именно устраиваться. В одну из партий, входящих в Государственную Думу. Пока на время, чтобы немного разобраться в обстановке и присмотреться к людям, про которых я знаю по интернетным и печатным источникам

Поэтому я иду в штаб-квартиру «октябристов» и спрашиваю там насчет работы в партии.

— Пока нет. А что ты умеешь? — спрашивает один из вызванных для решения вопроса сотрудников партии.

— Охранять умею. Могу всех побить и скрутить, — немного неуклюже объясняю я.

Однако получаю четкий ответ, что в подобных охранниках партия не нуждается, нет никакого спроса на предлагаемые услуги.

Сейчас именно «октябристы» перехватили пальму первенства по численности депутатов в Третьей Думе у кадетов. Которые замарались «выборгским воззванием» и не смогли участвовать в выборах Третьей Думы большинством своих раскрученных кандидатов. Следствие неистребимого желания пробиться к настоящей власти до почти настоящего антиправительственного мятежа их довело.

На канале Грибоедова я немного толкаюсь около редакции одной из газет «октябристов», смотрю на кипящую работу и оттуда перемещаюсь на извозчике к зданию, где проходят заседания Государственной Думы в Таврическом дворце.

Прогуливаюсь мимо, смотрю на дежурящих здесь же городовых в белой форме и жду какое-то времени, разглядывая расходящихся на обед депутатов. Каких-то планов у меня особо не добавилось, пока я присматриваюсь к новой жизни и изучаю возможности.

Скоро уже, в начале июня, прекратит работу Третья Государственная Дума, потом до осени Таврический дворец будет пустовать.

Тут мелькнуло в толпе знакомое мне по фотографиям лицо, я узнаю в торопящемся и подпрыгивающем птичьей походкой депутате того самого, нужного мне гражданина Гучкова. Он с выходит из здания Думы с двумя коллегами по партии, потом они запрыгивают, а он с трудом залезает в пролетку, на извозчике едут куда-то по своим делам или просто обедать.

На охранников мужчины с ним рядом не похожи, явно его собратья по депутатскому корпусу в хороших костюмах и с дорогими кожаными портфелями.

Тут у меня мелькает какая-то интересная мысль, я даже присаживаюсь невдалеке, чтобы ее обдумать.

Это же бывший председатель Третьей Государственной Думы в течение пары лет, с перерывом на отбытие четырехмесячного ареста в тюрьме за дуэль с депутатом той же Думы графом Уваровым и неопасное ранение последнего.

«Правда, добрый наш государь заменил вполне хороший срок на всего-то двухнедельный арест дома», — вспоминаю я.

Граф в разговоре со Столыпиным посмел назвать Гучкова политиканом, за что получил оскорбительное письмо с вызовом на дуэль.

Да, оказывается в начале двадцатого века в России еще из пистолетов самым серьезным образом стреляются всерьез за оскорбление.

Эх, знал бы тогда Император, кто поставит себе целью всей жизни отречение от престола именно его, Николая Второго, влупил бы лет пятнадцать каторги неугомонному деятелю. Но доброта и незлобивость вместе с явно определенной порядочностью однозначно погубят Императора Всероссийского и всю его большую семью.

Если я его не спасу со всей Империей, ведь по отдельности устроить подобный фокус точно не получится никак.

«Так-так-так, тут есть, о чем подумать одному решительному попаданцу из будущего», — запрыгиваю я в коляску следующего извозчика и говорю ему ехать следом за моими товарищами вон в том экипаже.

Посмотрю, где будет обедать или в какой дом заедет сей неугомонный и славный своими делами товарищ.

Знаю я про него очень много и признаю, именно Гучков — ярчайший деятель данной эпохи, самый незаурядный человек во всей России. Который, однако, всю свою фантастически мощную энергию после девятьсот двенадцатого года приложил к делу свержения с трона именно Николая Второго. Чтобы привести к власти Кирилла Александровича в качестве регента над сыном Николая Второго.

Так он сам немного наивно рассчитывал, только когда уже второй по счету Романов отказался от трона, защищать монархию перед рабочими и солдатскими депутатами больше почему-то никак не вышло у Гучкова. И номинальная власть над страной на какое-то время перешла в руки Временного правительства во главе с болтуном и неисправимым позером Керенским.

Сам он составил лично заговор с генералами в девятьсот шестнадцатом году, дело тогда не вышло, но по его же мотивам все получилось уже в марте девятьсот семнадцатого года. Правда, внезапное народное восстание на две недели раньше запланированной им даты повергло его самого в шок, но воспользоваться ситуацией и добиться отречения от императора он все же смог.

«Один из самых интересных и удивительных людей этой эпохи, на самом деле и без всяких шуток», — признаю я.

Гучков происходит из богатейшего рода бывших московских староверов, из клана Гучковых-Боткиных-Третьяковых, еще композитор Рахманинов — его двоюродный брат.

Из гимназии хотел убежать на русско-турецкую войну, в восемьсот девяносто пятом году путешествовал по населенным армянами турецким землям и описывал творящееся там насилие. Потом уехал в Тибет к далай-ламе и остался жив, причем даже в православной вере сохранился. Тех путешественников, кто отказывался принять веру самого далай-ламы, раньше беспощадно убивали, а вот храбреца Гучкова уже нет.

В тысяча восемьсот девяносто восьмом году зачем-то уехал служить офицером охраны на строительство КВЖД, но долго там не задержался, да еще побил инженера после отказа от вызова на дуэль.

Зато обратно вернулся в европейскую Россию на лошадях вместе с братом через населенные воинственными кочевниками Китай, Монголию и Среднюю Азию, очень незаурядный такой поступок.

В восемьсот девяносто девятом году отправился снова с братом Федором в Трансвааль на англо-бурскую войну, где сражался добровольцем на стороне буров. Храбро воевал, но был тяжело ранен в бедро и попал в немецкий госпиталь. Когда город взяли англичане, был интернирован и умирал от раны. Братья через своих знакомых спасли его, Гучков был вылечен в английском госпитале, после чего дал честное слово больше не воевать с англичанами, потом сразу же оказался на свободе.

Несмотря на инвалидность, участвовал в девятисотом году в пекинском походе генерала Линевича, когда столица Китая была взята с ходу небольшим отрядом русских войск при минимальных потерях.

В девятьсот третьем году оказался в Македонии, где присоединился к восставшим против Османской империи.

Во время русско-японской войны работал вместе с женой в Мукдене в Красном кресте и остался с ранеными, когда в город вошли японские войска. За свою храбрость и за то, что лечил раненых японцев наравне с русскими, был освобожден и с почестями вернулся в Россию.

Потом посещал Китай во время чумы, Османскую империю и Португалию, много рисковал, подвергался опасностям и с честью из них вышел.

Четыре раза дрался на дуэлях, чем заслужил репутацию неисправимого бретера.

Еще в девятьсот восьмом году выступил с резкой и весьма справедливой критикой деятельности в армии представителей Дома Романовых, призывая их уйти в отставку. Данное обстоятельство ухудшило отношения Гучкова со двором.

Какое-то время неугомонный и деятельный инвалид находился в отличных отношениях с монархом, как-то они даже побеседовали несколько часов наедине. Царь сначала очень положительно относился к Гучкову, ценя его ум и способности.

Однако, когда тот рассказал своей фракции в Думе о словах государя, сказанных наедине, и различных отзывах о других деятелях Думы, стал относиться явно враждебно. Только Гучков не склонил голову перед императором, все сильнее втягиваясь во вражду со всем его двором.

В девятьсот двенадцатом году выступил с резкими нападками на Распутина и стал вдобавок личным врагом Императрицы. Кажется, даже лично распространял компрометирующие письма Императрицы и Великих княжон к Старцу или их высококачественные подделки, по легенде украденные у Распутина приближенным к тому иеромонахом Илиодором.

Большинство исследователей признали данные письма фальшивками, однако вреда монаршему дому они нанесли непоправимо много, еще опустили репутацию самого Николая Второго ниже плинтуса.

После чего неугомонный Гучков еще успел поучаствовать в Первой Балканской войне в рядах сербской и болгарской армий.

Уже после революции в эмиграции заказал убийство известного большевистского деятеля Воровского в Швейцарии в девятьсот двадцать третьем году и оплатил защиту стрелявшего в суде. Убийца был оправдан, а я сам потом частенько в тридцать восьмом году обедал и ужинал в ресторане Дома Литераторов на улице имени того самого Воровского.

Самая большая ткацкая фабрика в Москве и весь огромный торговый дом клана Гучковых были проданы еще в конце девятнадцатого века, а огромное состояние размещено за границей в финансовых инструментах.

Уже не знаю, предчувствовал ли Александр Иванович неумолимо надвигающуюся на Россию революцию или просто решил зарабатывать на финансовых услугах, но правильный выбор для инвестирования ему помог без особых потерь пережить все случившееся дальше.

То есть — сейчас именно он тот самый злой гений дома Романовых! Один из всех и самый известный при том!

Он все же добился того, о чем мечтал и приложил столько сил, а вся гигантская страна под названием Россия тронулась в долгий и страшно кровавый путь превращения в коммунистический Советский Союз.

«Так, значит, кое-что я могу сделать самостоятельно, не прибегая к поддержке Императора Всероссийского!» — сразу же решаю я.