Мадара Гайден

Глава 1: Падение Легенды

*

Его уставшие глаза застилала плотная пелена. Это не было обычной слепотой, какую испытывает человек, лишившийся зрения в бою; это было медленное, неумолимое угасание самого источника восприятия. Ослабленное тело не двигалось, словно каждая мышца, каждая кость и каждая клетка вдруг вспомнили о своей истинной природе и решили обратиться в прах ещё до того, как остановится сердце. Из него вырвали саму суть мироздания — Десятихвостого, Статую Гедо, божественную чакру, сделавшую его равным творцам этого мира. Теперь же на растрескавшейся, перепаханной чудовищными техниками земле лежал просто старик. Разбитый, опустошенный и преданный.

Все звуки мира исказились и притупились. Грохот осыпающихся гор, крики тысяч шиноби Альянса, треск стихийных бедствий — всё это доносилось до него словно сквозь толщу воды. Но страшнее физического угасания была внутренняя пустота. Его разбитое сердце было переполнено разочарованием, настолько глубоким и всеобъемлющим, что оно обжигало грудь сильнее любого ниндзюцу. Вся его жизнь, столетие планирования, ожидания во тьме подземелий, манипуляции жизнями целых поколений — всё это оказалось лишь декорацией в чужой игре.

Но он всё ещё чувствовал… Даже находясь на самом краю обрыва, где жизнь переходит в небытие, инстинкты величайшего сенсора эпохи не покинули его. Мадара чувствовал ускользающие остатки собственной жизни, холод земли, пропитывающейся его кровью, и знакомую чакру, подходящую сбоку. Эту чакру он не спутал бы ни с чем в мироздании. Она была теплой, насыщенной невероятной жизненной силой.

— Хаширама… Это ты? — обессиленно спросил Мадара. Его голос, когда-то заставлявший целые армии бросать оружие в первобытном ужасе, теперь походил на шелест сухих листьев под ногами прохожего. Он не был в силах поднять головы, чтобы взглянуть на товарища и врага всей своей жизни. Человека, который всегда был светом, отбрасывающим тень Мадары Учиха.

Мадара видел лишь смутную темноту небес, сотворённую своими же руками. Это были остатки его амбиций, его грандиозного заклятия, которое должно было подарить миру вечный покой. Тьму, что меркла перед той, которая годами переполняла его душу. Та внутренняя, холодная тьма, питавшая его Шаринган, его гнев и его решимость, сейчас отступала. Она словно более не нуждалась в этом побеждённом человеке, находящемся на последнем издыхании, и покидала его, как паразит покидает остывающее тело хозяина.

Он устал, так сильно… Каждое столетие его неестественно долгой жизни обрушилось на плечи невыносимым грузом. Но, при этом, в этой чудовищной усталости он внезапно почувствовал себя свободным. Больше не нужно было нести ответственность за судьбу клана, за спасение человечества от самого себя. Больше не нужно было играть роль архитектора нового мира. Вероятно, только смерть могла заставить Мадару Учиха прекратить бороться. Лишь абсолютный конец мог остановить этот вечный двигатель амбиций и боли.

И в этот миг странного покоя и одинокого принятия он оказался рядом… Составил ему компанию в последний путь. Хаширама Сенджу не стоял над ним с торжеством победителя, не читал нотаций. Он просто опустился рядом, разделяя с ним тяжесть этого финала.

Губы Мадары едва двигались. Каждое слово требовало усилий, которые раньше уходили на создание Сфер Истины.

— Похоже, что… Ни ты, ни я, не добились своих целей. Не смогли… — некогда сильный и грозный голос великого воина стал жалким, сиплым хрипом.

Они оба хотели мира. Хаширама пытался построить его на доверии, спрятав клинки за спину, а Мадара — на абсолютном контроле, сломав сами клинки вместе с волей людей. И оба потерпели крах. Деревня Хаширамы породила новые войны, ещё более кровавые и циничные, а мечта Мадары оказалась иллюзией Чёрного Зецу.

— Это нелегкий труд, — громко отозвался Хаширама, с глубокой печалью взирая на друга. В его голосе не было осуждения. — Задача каждого делать всё, что можно, пока ты живёшь, а затем надеяться на то, что будущие поколения завершат то, что ты не успел сделать.

От этих слов захотелось улыбнуться, обнажив клыки в презрительном оскале, но у Мадары не оказалось на это сил:

— А ты наивен… Как и всегда. — И всё же, сквозь боль и подступающую смерть, он смог усмехнуться уголком губ. — Видимо… Ты всегда был оптимистом.

Жизнь стремительно ускользала, и алые глаза Учиха начала заполнять непроницаемая темнота. Окружающий мир съёживался до размера лица Хаширамы, склонившегося над ним.

— Но… Наверное, это и есть верный путь… — находясь в одном шаге от конца и столкнувшись с величайшим поражением всей своей жизни, он внезапно осознал все свои ошибки. Мадара понял, что сила, не опирающаяся на веру в тех, кто придет следом, обречена на стагнацию и одинокую смерть.

— Моя мечта раздавлена.

Он произнёс это вслух, и это признание было хуже смерти. Хуже ощущения того, как из него вытягивали Биджу. Всё, ради чего он отвернулся от клана, ради чего сражался насмерть с единственным другом, ради чего обрек себя на десятилетия гниения в пещере с подключенной к спине трубкой от Демонической Статуи — всё было бессмысленно.

Однако…

— Но, твоя мечта… Она… Всё ещё жива.

Осознание этого факта в какой-то степени дарило покой. Хаширама ошибался во многом, его деревня прогнила, его идеалы были извращены потомками, но сама идея — искра воли, переданная следующему поколению, — продолжала гореть.

— Мы оба слишком спешили…

Ответ Хаширамы был полон глубокого понимания и горечи:

— Нужно было не воплощать мечты самим, а скорее заботиться о тех, кто останется после нас, и кому мы доверим наши мечты.

Как и умирающий друг, он, уже давно погибший и вернувшийся в этот мир в мёртвом обличии, в теле, сотканном из пепла и чужой плоти, осознавал свою вину. Хаширама понимал, что его полумеры, его попытки раздать Хвостатых зверей и его слепая вера в благородство других кланов привели к ещё более худшим временам — к мировым войнам, в которых гибли те самые дети, ради которых строилась Коноха.

Мадара чувствовал, что его время подошло к концу. Холод сковал конечности, дыхание стало поверхностным и редким.

— Значит, я бы всё равно провалился… Так или иначе. Ведь я всегда ненавидел тех, кто шёл после меня.

В этом была его главная трагедия. Он считал мир слишком хрупким, а людей — слишком глупыми и слабыми, чтобы доверить им их собственное будущее. Он хотел стать единственным столпом, на котором держалось бы всё. Даже на пороге смерти это его убеждение не изменилось. Он всё ещё не верил в толпу.

Тьма медленно, но неотвратимо уносила его душу. Граница между бытием и небытием стиралась. Но голос Хаширамы был словно якорь, способный удержать её ещё ненадолго, не давая течению смерти унести Мадару окончательно.

— В детстве ты как-то сказал, что мы шиноби и мы не знаем, когда умрём, и чтобы никому не пришлось умирать, нужно было лишь раскрыться друг перед другом, налить каждому по стакану и выпить как братья.

Невольно Мадара припомнил те далёкие, почти стёршиеся из памяти времена. Река, разделяющая территории кланов. Гладкие камешки, прыгающие по воде. Те глупые слова и наивные мечты двух мальчишек, чьи руки ещё не были по локоть в крови родственников друг друга.

— Но теперь мы оба умрём. — С улыбкой произнёс Хаширама, словно пытаясь утешить уходящего в небытие друга или же самого себя. — И теперь мы сможем выпить вместе как старые друзья.

Мадара уже ничего не видел, лишь абсолютную, осязаемую тьму, что полностью окутала его душу. Осязание исчезло.

— Друзья? — это слово эхом проносилось в его уставшем, затухающем разуме. — Да…

Мир окончательно утратил звуки. Глаза медленно закрывались, уже навсегда. Мадара более не чувствовал тёплой, пульсирующей чакры друга рядом с собой. Связь с материальным миром разорвалась. Он говорил из последних, микроскопических остатков сил, скорее силой мысли, чем голосовыми связками:

— Но… Наверное… Можно… Да…

Было ли это обещание? Согласие наконец-то опустить оружие там, где оружие больше не имеет власти? Этого не знал никто. Но это было последним, что сказал Мадара Учиха перед тем, как его великий, непримиримый дух покинул истерзанное тело.

Хаширама печально опустил голову. Он больше его не чувствовал. Ни искры. Ни отголоска.

Мадара Учиха умер. Погиб без улыбки, разочарованный и побеждённый. Конец, недостойный бога, но закономерный для человека, решившего подменить собой саму реальность.

Неужели подобное ожидало всех великих шиноби? Бесславный конец в пыли, осознание тщетности всех усилий и горькое послевкусие ошибок?

Быть может… Но, не в этот раз.

*

Его окружала полная, стерильная темнота. Это не была тьма закрытых глаз или безлунной ночи. Это было фундаментальное отсутствие света и материи. Тишина сковывала, давила своей неестественной плотностью. В этом месте было так пусто, что всякие эмоции казались нелепыми и были ни к чему. Здесь не на кого было злиться, не о чем было скорбеть, нечего было желать.

Однако, по какой-то совершенно необъяснимой причине, в этой абсолютной пустоте Мадара начал осознавать себя, словно после долгого, лишенного сновидений сна. У него не было тела, чтобы почувствовать холод, не было лёгких, чтобы сделать вдох, но ядро его личности — его сознание — пульсировало во мраке.

Он невольно вспомнил свою юность, самые тяжёлые времена, потери братьев, отца, многих людей, которых он мог с натяжкой назвать товарищами. Воспоминания проносились перед его внутренним взором не как яркие вспышки, а как старинные гравюры. Все они уходили один за другим в бесконечной мясорубке клановых войн. Даже женщина, которая впервые заставила его суровое сердце биться иначе, ушла во тьму, оставив лишь смутный силуэт в его памяти…

Он также вспомнил и Его — Хашираму. Первого друга и единственного человека, который словно преследовал его как неотвязная тень (или это Мадара был его тенью?) с того самого дня, когда они впервые встретились. В конечном итоге у потерявшего всё человека, лишившегося клана, идеалов и братьев, остался лишь этот заклятый друг. А затем и он покинул этот мир, оставив Мадару в абсолютном одиночестве.

После смерти Хаширамы в сердце Мадары осталась лишь чистая, дистиллированная ненависть — некий извращенный демон, который снова и снова менял его взгляд на мир, отравляя каждую мысль и каждое решение. От момента рождения и до самой смерти на поле боя Четвёртой Мировой, Мадара множество раз переосмысливал свой путь. Он был воином, мстителем, лидером, отступником, архитектором, призраком и, наконец, богом.

И вот, этот путь наконец закончился. Впервые за сто лет он ощущал настоящий покой. В этой тишине не было ни капли чакры, способной причинить вред или исцелить, не было физического тела, обремененного болью и старостью. Не было ничего.

Лишь пустота.

Воспоминания, проплывающие в сознании, не вызвали эмоций. Он смотрел на них словно на чужую жизнь, крайне одинокую, жестокую и полную грандиозных амбиций, которые в конечном итоге обратились в горстку серого праха.

Возможность увидеть себя со стороны, без искажающей призмы гордыни и гнева, была поистине драгоценна. Отринув мелочные желания и разрушенные мечты, лишившись влияния проклятия ненависти Учиха, Мадара кристально ясно узрел каждую из своих ошибок. Он увидел, где следовало проявить гибкость, где нужно было довериться брату, а где — распознать ложь в текстах на каменной скрижали.

Скрижаль.

Мысль зацепилась за неё и больше не отпускала. Здесь, где не было ни времени, ни спешки, ни надобности быть правым, Мадара впервые за столетие сумел рассмотреть тот камень по-настоящему. Не глазами, которых у него уже не было, а памятью Шарингана, хранящей всё в первозданном виде: холодный подвал под резиденцией отца, четырнадцать лет за плечами и молчаливая спина Таджимы где-то позади.

Тогда он прочёл написанное и поверил каждому знаку. Иначе и быть не могло. Камень был старше клана, старше вражды с Сенджу, старше самой войны. Кто станет спорить с камнем?

Теперь, освободившись от гордыни, он видел работу целиком и мог оценить её мастерство. Лгали не все строки — в этом и заключалась дьявольская тонкость: девять частей правды и одна часть яда, вплавленная в самую середину так, что вынуть её, не разрушив остального, было уже невозможно. Ему сказали, что сила рождается из утраты, и это было правдой. Ему сказали, где следует взять эту утрату, и это была ложь. Ему сказали, что ненависть есть законное наследство старшего сына, и эта ложь оказалась настолько велика, что вместила в себя всю его жизнь без остатка.

«Ты писал это не для клана, — понял он без всякой злости, ведь злиться было уже нечем. — Ты писал это и ждал. Сотни лет ждал, пока родится кто-нибудь достаточно сильный и достаточно обиженный».

Он вспомнил и самый конец. Не боль — боль выцвела первой, — а голос. Чёрная слизь, десятилетиями изображавшая его собственную волю, наконец соизволила объясниться. Она говорила ровно и почти скучающе, как говорят с инструментом, отработавшим своё: что не было никакого прозрения, что не было даже выбора, что каждый шаг, который Мадара считал своим, был размечен для него задолго до его рождения, а вся его гениальность состояла лишь в том, чтобы пройти размеченное быстрее прочих.

Но унизительнее всего было другое. Он ведь узнал истинный способ пробуждения глаз ещё в юности, узнал сам, вопреки написанному, — и это ни на единый миг не заставило его усомниться в остальном тексте.

«А стоило бы».

Быть может, этот миг абсолютного прозрения в пустоте был дан ему лишь затем, чтобы окончательно отпустить прошлое, очиститься от земных привязанностей и отправиться в загробный мир, в Чистый Мир, где его ждал стакан сакэ?

Но мог ли он отпустить?

Даже утратив бурлящие эмоции и эгоистичные желания, нечто запрятанное глубоко внутри, в самом фундаменте его духа, уже почти погаснув, наотрез не желало признавать поражения. Эта первобытная искра не желала отпустить прошлое. Мадара Учиха не привык сдаваться даже перед лицом неизбежного.

«Могу ли я смириться?» — вопрос повис в безвоздушном пространстве.

«Ради чего было пролито столько крови?» — перед глазами встали реки алой жидкости, в которых захлебнулось не одно поколение.

«Останется ли хоть кто-то после прибытия в этот мир Ооцуцуки?» — он вспомнил ужасающую правду о Кагуе и тех, кто стоит за ней.

«Смогут ли эти слабые люди дать им отпор?»

В отличие от Хаширамы, который слепо верил в волю Огня и преемственность поколений, Мадара не верил, что у других хватит сил, жестокости и воли, чтобы сделать необходимое для защиты мира. Альянс Шиноби был лишь временной реакцией на угрозу, они перегрызут друг другу глотки, как только страх перед ним утихнет.

В тот момент его одолевали противоречивые мысли. Уйти и найти покой или продолжать цепляться за иллюзию контроля? Но, главное — и это пугало его больше всего — он не мог смириться с тем фактом, что он забудет себя. Забудет всё то, ради чего боролся, истекал кровью и жертвовал другими. Забудет брата, чьи глаза он носил. Забудет мир, который хотел спасти. Забудет Хашираму… Как же он встретится с ним на той стороне, если в процессе перехода забудет самого себя?

Первой эмоцией, пробившейся сквозь апатию пустоты, было нежелание. Яростное, упрямое нежелание. Ведь в этой темноте Мадара с пугающей ясностью осознал, что где бы он ни оказался теперь, это место медленно, но верно поглощало его. Оно растворяло его личность, вымывая краски из воспоминаний. Ему было не видать Чистого Мира. Его ждало лишь полное, стерильное «избавление» от самого понятия «Мадара Учиха».

И словно в ответ на его бунтующие мысли, на возрождающееся эго, тьма вокруг него сгустилась, обрела плотность и начала поспешно, почти агрессивно одолевать его душу. Мадара ощутил, как нечто невидимое, но невероятно массивное, стремительно начало затягивать его в бездну, из которой совершенно точно не было выхода. Это был гравитационный колодец небытия.

Он начал бороться. Не имея мускулов, он напряг саму суть своей Инь-чакры, свою духовную мощь. Он пытался вырваться, разорвать путы пустоты, словно это были цепи запечатывающих дзюцу Узумаки. И он боролся до тех пор, пока наконец не случилось странное.

В абсолютной темноте вдруг проявился свет. И тот был необычным. Это не был мягкий белый свет перерождения. Он был ярко-алым, насыщенным, пульсирующим, словно гигантский, пылающий Шаринган, уставившийся прямо в его душу!

— Что это? — беззвучно вопросил Мадара.

Удивительно, но этот яркий, почти обжигающий свет вдруг начал с силой изгонять окружившую его тьму. Не имея глаз, он мог его видеть с поразительной четкостью; не имея материального тела, он мог лишь поддаться этой энергии. Ведомый таинственной силой, превосходящей понимание даже такого существа, как он, Мадара начал стремительно притягиваться к этому свету.

Неужели это был иной путь в загробный мир? Путь, предназначенный только для проклятого клана?

Мадара уже умирал однажды в Долине Завершения, и, признаться, не помнил совершенно ничего о том переходе, но сейчас он мог бы поклясться, что это совершенно точно не было тем самым местом или состоянием. Однако нечто таинственное в этом багровом сиянии было ему смутно знакомым. Это был резонанс. Резонанс его собственной крови, его духовной силы, умноженной на какой-то неизвестный вектор во вселенной.

Он не мог этого проверить и уже никогда бы не смог, но что-то в этом сиянии отзывалось на его кровь так, как отзывается металл на удар по другому металлу той же ковки. Словно очень далеко, в самом начале всего, кто-то открыл глаза одновременно с ним.

А затем алый свет поглотил его целиком, стирая последние остатки тьмы и обрывая мысли.

Вскоре после этого в совершенно другом времени и месте, пропитанном кровью и пылью эпохи Сэнгоку, Мадара Учиха пробудился!

Глава 2: Призрак прошлого в теле юнца

*

— Ха?!

Резкий, судорожный вдох разорвал тишину, словно кто-то порвал плотный шелк. Тёмные глаза Мадары резко распахнулись. Багровый свет, затянувший его в эту реальность, исчез, уступив место полумраку лесной чащи.

Первым, что вернуло его к реальности, было не зрение, а дикая, ослепительная боль. Она пронзила живот и нижние рёбра, вспыхнув тысячами раскалённых игл. Инстинкты, отточенные столетием непрерывной войны, сработали быстрее разума: Мадара резко подался вперёд, пытаясь уйти с линии предполагаемой атаки. Он зажмурился от ударившего по глазам света, пробивающегося сквозь густую крону вековых деревьев, и поражённо замер. Воздух со свистом вырвался из лёгких.

— Брат! Ты наконец очнулся!

Радостный, дрожащий от облегчения голос ударил по барабанным перепонкам. Мадара медленно, преодолевая спазм в мышцах, повернул голову. Рядом с его походным футоном, прямо на сырой земле, сидел юноша. Его лицо было мертвенно-бледным, осунувшимся от недосыпа и тревоги, но в тёмных глазах, обрамленных растрёпанными волосами, таилась такая искренняя нежность и забота, от которой «старому монстру» на мгновение стало физически тяжело дышать.

— И-изуна? — голос Мадары дрогнул, выдавая ту малую толику человечности, которую не смог выжечь даже Чёрный Зецу.

Он с недоверием уставился на давно погибшего брата. Человека, чьи глаза он забрал, чье имя стало для него проклятием и единственным оправданием для уничтожения мира. Как это возможно? Изуна лежал перед ним живой, дышащий — настоящий!

— Не делай резких движений, — предупредил Изуна, мягко, но настойчиво подтолкнув Мадару в грудь, заставляя его откинуться обратно на подстилку. — Рана может открыться. Ты потерял много крови.

— Хм? — всё ещё пытаясь осмыслить происходящее, свести воедино воспоминания о божественной силе и нынешнюю слабость, Мадара опустил взгляд на свой перебинтованный живот. На грубой белой ткани, пропитанной дешевой лечебной мазью, расплывалось свежее пятно крови.

Он невольно поднял руки, поднося их к лицу.

— А?

Эти руки были другими. Да, они были покрыты всё теми же мозолями от тренировок с катаной, на костяшках виднелись знакомые мелкие ожоги от примененных техник Катона, но они были меньше. Тоньше. Это не были руки бога шиноби, крошившего горы одним взмахом. Это были руки шестнадцатилетнего подростка! А сидящий рядом Изуна…

«Я помню этот день…» — мысль вспыхнула в сознании, как искра в сухом порохе.

Мадару вдруг накрыли воспоминания, яркие и чёткие, не стёртые ни возрастом, ни смертью. Тот самый день, когда они вместе с братом и тремя товарищами из молодого поколения отправились на миссию по устранению двух отступников клана Учиха. Предатели решили, что смогут укрыться от гнева клана в Монастыре Дракона — месте, где царил строгий нейтралитет.

Тогда они настигли отступников, но те успели принять рясу, обрили головы и стали монахами. Местные отшельники, свято чтущие законы гостеприимства и искупления, встали на их защиту. Мадара помнил, как смотрел на этих затворников свысока, полный юношеской спеси и веры в абсолютную силу своего Шарингана. Но старики в рясах преподали молодому гению жестокий урок. Они показали невероятный уровень тайдзюцу, и, объединив усилия в слаженный строй, смогли дать жёсткий отпор.

В результате группе Учиха пришлось отступить с позором. Благо, монахи не были убийцами и не стали их преследовать. Они лишь нанесли серьёзную рану самому Мадаре, который, сгорая от стыда и ярости, сражался ожесточеннее всех, прикрывая отступление своего отряда.

Глаза опытного шиноби, смотрящего на мир из тела подростка, были полны тяжёлых сомнений.

«Это всё реально? — холодный разум Мадары начал стремительно анализировать данные. — Может ли быть так, что Глаз Луны… Нет, это невозможно. Бесконечное Цукуёми создает идеальный мир, исполняющий сокровенные желания. Тогда я не был бы ранен, не испытывал бы позор поражения. И что важнее… Я ничего из этого не вспомнил бы так легко».

Боль была слишком настоящей. Режущая, отдающая в поясницу при каждом вдохе. А лицо брата — таким реальным, с капельками пота на висках и въевшейся в поры грязью… Он был почти таким же, каким Мадара его запомнил. Ещё совсем юнец, но с глазами взрослого мужчины, который уже слишком много раз видел смерть. Эпоха Воюющих Провинций оставляла свой уродливый отпечаток на всех, лишая их детства.

— Изуна…

— Да? — юноша тут же подался вперёд, готовый выполнить любую просьбу.

Мадара смутился. Это было забытое чувство. Видя теплый, абсолютно преданный и открытый взгляд брата, он вдруг замолчал, не найдя слов. Спустя столько лет, проведенных в интригах, предательствах и разочарованиях, он просто не знал, что сказать ему. В былые времена, будучи прикованным к Гедо Мазо, он желал поговорить с ним о многом, изливал душу пустоте. Но теперь, даже увидев его вновь, живым и невредимым, это едва смогло по-настоящему взволновать его почерствевшее сердце.

Прошло слишком много лет. Кровь высохла, слезы выцвели. Боль утраты и сжигающая всё живое ненависть уже давно не были властны над ним. Более того, после последнего, абсолютного поражения от рук Зецу, Мадара окончательно отпустил свою безумную мечту о принудительном спасении мира. Он перегорел.

«Я вернулся в своё юное тело… Ещё до основания Конохи?» — вывод напрашивался сам собой.

Факты были налицо. Вопрос заключался в ином: реально ли всё это, или же это какой-то запредельный трюк божественного уровня? Мадара уже сталкивался с мёртвыми душами, но те никогда не рассказывали о «другой стороне» ничего подобного. Ему было достоверно известно о существовании как минимум двух миров: Чистого Мира, где души обретают покой, и Ада для проклятых. Может ли быть так, что это один из них? Своеобразное чистилище? Или нечто иное, какая-то аномалия в ткани пространства и времени?

Мадара тяжело выдохнул, выпуская сквозь стиснутые зубы горячий воздух. Взирая на брата с затаенным сожалением о том, каким ему пришлось стать в будущем, он обратил внутренний взор на свою энергетическую систему.

«С моей чакрой что-то не так… Огромный дисбаланс духовной энергии. Тело прежнее, хрупкое и неразвитое, но душа… душа всё та же».

Любой нормальный шиноби знал, что чакра — это слияние физической (Ян) и духовной (Инь) энергий. У нынешнего Мадары Ян-составляющая соответствовала шестнадцатилетнему подростку, пусть и гениальному, к тому же истощенному кровопотерей. А вот Инь… Его духовная энергия была колоссальной, тяжёлой и подавляющей, как у бога шиноби, прожившего столетие и познавшего эволюцию Шести Путей!

Это было как величайшим преимуществом, так и смертельной проблемой. Из-за чудовищного дисбаланса его контроль чакры, некогда ювелирный, заметно упал. Широкие духовные потоки просто не помещались в узкие физические каналы. К тому же, общий объем чакры увеличился почти в пять раз по сравнению с тем, что было у него в прошлом в этом возрасте. Мадара ощущал, что всё ещё способен применять сложные дзюцу, но наверняка не без ошибок — слишком много энергии будет уходить впустую, сжигая всё вокруг.

Столь сильный отрыв духовной энергии от физической было невозможно сократить обычными тренировками. Тело просто не могло так быстро догнать столетний дух. Для уравновешивания такой мощи потребовалась бы пересадка чужих генов — генов Хаширамы. Впрочем, это не означало, что гений клана Учиха не сумел бы адаптироваться и извлечь выгоду из этой аномалии. Столь серьёзный, почти патологический перекос в Инь наверняка бы радикально усилил возможности его Шарингана. Иллюзии станут абсолютными, а предвидение — кристально чистым.

Мадара быстро всё это понял, а затем хмуро огляделся, изучая густые заросли папоротника и стволы деревьев вокруг лагеря.

«Контроль — не проблема… Мне хватит и месяца, чтобы адаптировать каналы, восстановиться и превзойти самого себя прошлого».

Даже в этом теле, с душой из будущего он запросто превзошёл бы даже Хашираму нынешнего времени. К тому же, его арсенал знаний был несопоставимо обширней, чем у любого шиноби современности. За годы, прошедшие после основания скрытых деревень во времена Первой, Второй и Третьей мировых войн, было создано огромное количество эффективных, смертоносных дзюцу. И он знал их почти все.

Более того, воспоминания о грядущем были ещё более невероятным, абсолютным козырем. Знание о заговоре Чёрного Зецу, о мотивах Сенджу, о слабостях каждого лидера.

Если всё это реально, то его разбитая, растоптанная мечта могла обрести новую форму!

Мадара с силой сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в огрубевшую кожу ладоней.

Могло ли это быть всё-таки Бесконечным Цукуёми?

«Но я точно умер…» — холодная мысль окатила его ледяной водой.

Он помнил тот момент. Ту холодную, всепоглощающую тьму, чувство распада и голос Хаширамы, тающий в пустоте…

«Даже если это оно, нет смысла сейчас думать об этом».

Будучи обманутым куском разумной чёрной слизи, Мадара ощущал жгучий стыд за свою гордыню, но как тактик понимал: сейчас он знает недостаточно, чтобы делать окончательные выводы. Если бы из самого могущественного гендзюцу в истории, созданного прародительницей чакры, было так легко выбраться усилием воли, он бы уже это сделал.

Могло ли это быть и вправду перемещением во времени? Но кто всё это организовал? Даже глупец бы осознал, что здесь не обошлось без чужого вмешательства колоссальной силы! Пространство и время не скручиваются в петлю просто так.

Требовалось провести исследования, но прежде — выжить и принять вероятность того, что эта реальность материальна.

— Это сделали монахи? — сухо спросил Мадара, кивнув на свою перевязанную рану, надеясь на положительный ответ брата для окончательной синхронизации памяти.

— Да… — Изуна тяжело кивнул, с горечью вздыхая. — Если бы мы только знали, что эти отшельники так сильны в тайдзюцу… Чёрт… Мы недооценили их.

Видя искреннюю злость и разочарование сжимающего кулаки юного брата, Мадара невольно выдавил скупую улыбку.

«Ты жив… Могу ли я надеяться, что это не жестокая иллюзия?»

Вздыхая в глубине души, Мадара пока не мог полностью принять эту парадоксальную реальность, но как опытный воин, выживавший в самых безнадёжных ситуациях, он не мог позволить себе роскошь сидеть и рефлексировать. Сейчас самым важным, критическим приоритетом было покинуть территорию клана Сарутоби, где, как он помнил, как раз и располагался тот злополучный храм.

Память из прошлой жизни подсказывала ему неумолимый сценарий: уже сегодня, ближе к сумеркам, у самого выхода из леса Сарутоби, заключившие тайный союз с Сенджу, нападут на их израненный отряд. Из-за его тогдашнего упрямства и желания отлежаться до полудня трое из пяти шиноби молодого поколения клана Учиха погибнут в этой засаде. Впоследствии те двое отступников, из-за которых всё началось, даже сумеют выжить в монастыре и оставить потомство, чьи глаза будут обладать уникальными свойствами. Впрочем, проживут они недолго — после переворота в клане очередь дойдёт и до этих предателей.

Но сейчас нужно было ломать сценарий.

Мадара, игнорируя протестующий скрип собственных ребер, решительно поднялся. Изуна обеспокоенно вскочил, поддерживая его за локоть:

— Куда ты? Нам нужно переждать! Монахи всё равно не станут покидать территорию храма и преследовать нас, а до границ клана слишком далеко…

— Тише, — Мадара выставил руку, прерывая панику брата.

Он посмотрел на него. Его необычный, глубокий и тяжёлый взгляд пробрал Изуну до мурашек, заставив слова застрять в горле. Даже его аура стала такой гнетущей, что воздух вокруг, казалось, стал гуще.

Мадара произнёс, чеканя каждое слово:

— Сарутоби уже наверняка нас засекли. Если мы не поспешим убраться отсюда немедленно, мои раны будут меньшей из наших проблем.

— Сарутоби? — Изуна удивлённо вскинул брови, отказываясь верить. — Ты шутишь? У нас нейтралитет! Они не посмеют на нас напасть, рискуя развязать войну с Учиха!

Мадара лишь молча покачал головой, отвергая эту детскую наивность. Он обернулся к густым кронам деревьев, где, слившись с листвой, несли караул остальные члены отряда.

— Исаме, Кацуя, Цуне. Держитесь рядом, — скомандовал он вполголоса. — Мы должны поспешить.

С едва слышным шелестом листьев все трое резко переместились, спрыгнув на землю и оказавшись подле Мадары. Он лишь коротко кивнул им. Увидеть этих троих живыми было действительно странно и немного сюрреалистично. Они были именно такими, какими он их запомнил в тот роковой день десятки лет назад.

Исаме был парнем постарше, перешагнувшим порог совершеннолетия. Смазливый, с тёмными, как смоль, глазами и длинными иссиня-чёрными волосами, заплетенными в высокий самурайский хвост. Двое других были девушками примерно возраста самого Мадары. Обе красивые и миниатюрные, типичные куноичи клана. У Цуне была довольно внушительная для её лет фигура, а у Кацуи — непослушные кудрявые волосы, что было редкостью среди Учиха.

Среди молодого поколения клана эти трое считались подающими надежды талантами, элитой, как и сами братья Мадара с Изуной. Хотя их реальные боевые силы разительно отличались. Троица сопровождения едва дотягивала до уровня крепких чуунинов или начинающих джонинов, но, работая в слаженной команде, используя формации клана, вполне могли одолеть опытного одиночку. Главной боевой единицей, копьём и щитом отряда, выступали Мадара и Изуна. Этим двоим вундеркиндам было по зубам запросто прикончить несколько элитных джонинов.

По крайней мере, так было раньше, до того, как в тело Мадары вселилась душа старика.

— Но, ваши раны, Мадара-сама… — нахмурился Исаме, с сомнением глядя на окровавленную повязку командира. — Вы уверены? Мы можем держать оборону здесь.

— Верно! Сколько потребуется. Ради вас мы готовы жизнь отдать!

Две девушки синхронно кивнули, подтверждая слова товарища. Для них Мадара был не просто наследником клана, он был безоговорочным лидером и кумиром. Они не могли и не хотели рисковать его жизнью ради параноидальных подозрений.

— Послушай их, брат, — вновь подал голос Изуна, вставая перед Мадарой. — Тебе нужно хотя бы немного восстановиться. Если мы перейдем на бег, швы разойдутся, и раны откроются.

— Что за глупость? — презрительно фыркнул Мадара, вложив в эту фразу всё высокомерие человека, прошедшего через ад. — Я не собираюсь зализывать раны на вражеской территории, как побитая собака.

— Но у нас с кланом Сарутоби не было прямых конфликтов в последнее время. Зачем им на нас нападать? — искренне удивлённо спросила Цуне, хлопая ресницами.

Молодость. Они ещё верили в договоры и негласные правила чести шиноби. Мадара знал: единственное правило этой эпохи — слабого добивают.

Он не стал утруждать себя долгими объяснениями и политическими лекциями.

— Уходим. Сейчас, — приказал он тоном, не допускающим даже мысли о дискуссии.

— Эм… Ладно, — растерялся Исаме, сжав рукоять танто.

— Как скажешь, — тихо отозвалась Кацуя, опуская глаза.

Видя суровый, пронизывающий насквозь взгляд и столкнувшись с абсолютно не терпящей пререканий аурой, словно исходящей от убеленного сединами военачальника, все беспрекословно подчинились.

«Что с ним случилось?» — читалось в растерянных взглядах троицы.

«Такой холодный, пустой взгляд…» — поежилась Цуне, отступая на шаг.

Молодые Учиха были поражены. Даже суровый лидер клана, отец Мадары, не вызывал у них подобного, парализующего волю ощущения! Даже не используя подавление чакрой, одними лишь рублеными словами и тяжёлым взглядом исподлобья, Мадара словно давил их своей волей, прижимая к земле. И они невольно, на уровне глубоких инстинктов самосохранения, подчинялись альфа-хищнику.

Раньше он точно не был таким. Да, он был талантлив, горд и высокомерен, но в нем пылал огонь юности. Теперь же это был лед. Но ни у кого из троицы не хватило смелости задать ему прямой вопрос. Даже до этого инцидента в монастыре Мадара был строг и холоден к подчиненным, и они его откровенно побаивались. Теперь же этот страх перерос в благоговение пополам с животным ужасом.

Мадара, не оглядываясь, двинулся первым, разрывая кусты. За ним, как привязанный, последовал Изуна, то и дело искоса поглядывая на окаменевшее, суровое лицо старшего брата.

«Что-то точно не так…» — тревожно билась мысль в голове Изуны.

Игнорируя сверлящий взгляд брата, Мадара постепенно ускорял шаг, переходя на бег по ветвям и инстинктивно используя чакру для усиления мышц. Результат его первой физической активности не особо порадовал. Организм отзывался с задержкой, словно ржавый механизм, особенно после того, как он на ходу активировал Шаринган, пустив Инь-чакру к глазным нервам.

«Как и ожидалось, — холодно констатировал он, видя, как мир окрасился в чёткие, замедленные тона. — Глаза прежние. Целые».

И это было важнее всего прочего. Тело можно натренировать, каналы — растянуть, контроль — вернуть упорной работой. Глаза же либо есть, либо их нет, и никакая духовная мощь не заменит того, что не заложено при рождении.

С Мангекьё, впрочем, дело обстояло иначе, и на этот счёт Мадара не позволял себе приятных иллюзий. Перевес в Инь давал ему многое: сорванный порог, готовые нервы, запас, которого хватило бы держать открытыми даже те глаза, что сожгли бы обычного Учиха за неделю. Чего он не давал, так это причины. Мангекьё не берут волей, его не выковывают на тренировочном поле и не выпрашивают у крови. Для него нужен был удар, которого столетний мертвец получить уже не мог: у человека, потерявшего всё дважды, не осталось ничего, что можно было бы отнять в третий раз.

Мадара отложил эту мысль к прочим задачам, требующим решения, и не стал возвращаться к ней на бегу. Он умел ждать, а к вещам, которых нельзя добиться сразу, относился как к осадам: рано или поздно под любую стену находится подкоп. Даже если теперь всё многократно усложниться.

Но это была задача на будущее, когда состояние будет стабильным. Насущной проблемой было выбраться живыми из западни Сарутоби. Всё происходящее сегодня от начала и до конца было тщательно спланировано заговорщиками внутри их собственного клана, продавшими маршрут отряда.

В прошлом, в этот самый день, Мадара сумел защитить брата, приняв удар на себя. Они вдвоём, истекая кровью, сумели спастись, бросив тела товарищей, но и на этом всё не закончилось… То нападение было лишь прелюдией. Сенджу и Сарутоби готовили свой главный, сокрушительный удар и провернули его мастерски: из-за череды предательств пал сам глава клана Учиха. Впоследствии пост лидера тяжёлым бременем достался юному Мадаре, пробудившему Мангекьё Шаринган вместе с братом на почве этих потерь. Лишь благодаря этой новообретенной, проклятой силе глаз они сумели отбиться от Сенджу и сохранить клан.

Но теперь правила игры изменились. Учитывая серьёзные проблемы с контролем чакры и абсолютно иное, циничное восприятие реальности, Мадара не был уверен, что всё пойдёт по тому же гладкому сценарию.

К тому же, опираясь на горький опыт, было предельно разумно сократить количество бессмысленных жертв до минимума. Нынешний, стоящий на пороге кризиса клан Учиха отчаянно нуждался в живой силе и преданных клинках. Как и он сам.

Глава 3: Пепел на клинке Учиха

*

«Всё точно так же…» — Мадара хмуро подмечал каждую деталь по пути, бесшумно скользя по толстым ветвям вековых деревьев.

Пусть с этого момента для него прошли десятилетия, наполненные кровью, предательствами и перекраиванием целых континентов, его память оставалась абсолютной. Шаринган не просто фиксировал образы, он выжигал их на подкорке сознания. Лишь вернувшись в прошлое, вдохнув этот специфический аромат сырости приграничных лесов, он смог безошибочно узнать дорогу, по которой их израненный отряд когда-то возвращался в клан.

Он помнил каждый изгиб тропы, каждый поваленный ствол. И он прекрасно помнил, где именно захлопнется капкан.

Нахмурившись, Мадара, не сбавляя скорости, резко изменил вектор движения, уходя с протоптанной звериной тропы в густые, колючие заросли на склоне оврага. Его брат и трое товарищей удивлённо переглянулись — подобный маневр ломал весь строй, — но беспрекословно последовали за командиром, продираясь сквозь цепкие ветви кустарника.

— Брат, куда ты? — недоумённо, стараясь не повышать голос, спросил Изуна, поравнявшись с ним. — Территория клана в другой стороне. Мы делаем крюк.

Но вместо ответа Мадара резко остановился, уперевшись ногами в толстую кору дерева, и выставил руку, приказывая замереть. Этот властный жест, не терпящий возражений, заставил брата молча насторожиться.

Молодые Учиха тут же напряглись. Воздух вокруг внезапно стал тяжёлым. Они инстинктивно схватились за рукояти клинков, потому что увидели главное: рука самого Мадары уже лежала на цубе меча, горизонтально закрепленного у поясницы. Если их лидер, не отличавшийся трусостью, готовился к бою там, где не было ни звука, ни следа чакры — значит, смерть уже дышала им в затылок!

Для Мадары история почти повторялась. Однако в прошлый раз, ослеплённые гордыней и болью от ран, они шли прямо по тропе. Их атаковали из грамотной засады на самом выходе из леса, зажав в клещи с двух сторон. Один отряд Сарутоби неслышно двигался следом, загоняя дичь, второй же терпеливо выжидал впереди. Идеальная тактика против измотанного противника.

Именно по этой причине в этот раз Мадара решил сменить маршрут, ломая геометрию вражеского построения. Буквально сразу же преследующий их враг выдал себя. Охотники оказались явно недовольны тем, что их добыча внезапно сошла с проложенной тропы и устремилась прочь от заготовленной ловушки. Они намеренно произвели лёгкий шум — хрустнули веткой, позволили чакре на мгновение выплеснуться наружу, — дабы вынудить Учиха остановиться и насторожиться, но нападать первыми не стали.

Мадара, чей опыт позиционных войн превосходил возраст всех находящихся в лесу шиноби вместе взятых, прекрасно понимал, чего они добивались. Их пытались «загнать» обратно на тропу.

— Что за кучка крыс… — его голос, тихий, но пропитанный ядом презрения, разрезал лесную тишину. — Выходите!

Спустя несколько напряжённых секунд послышался насмешливый ответ. Голос эхом пронесся по кронам деревьев, отражаясь от стволов.

— Учиха! Это территория Сарутоби! — прокричал невидимка. — Приходя сюда без разрешения, вооружёнными, вы ещё и смеете что-то требовать?

Враг использовал простейшую технику искажения звука, из-за чего было невозможно отследить точный источник.

Мадара скривил губы в хищной, надменной усмешке.

— С каких это пор слабаки Сарутоби стали такими дерзкими? — протянул он, намеренно растягивая слова, чтобы они жалили больнее. — Мне, Мадаре Учиха, не нужно ничье дозволение, когда я прихожу рубить головы!

Из густой листвы неподалеку послышался холодный, лающий смешок:

— Что за дерзкий сопляк! Ты ещё жив только потому, что нам приказано наблюдать за вами и не вступать в прямой бой! Возвращайся на путь, по которому шёл, и забирай своих прихвостней! Остальная территория клана Сарутоби под строгим запретом. Ступишь дальше — и оставишь там свою голову!

Мадара хмыкнул. Мотивы врагов были прозрачны как стекло. Они всё ещё пытались проложить им дорогу, выгнать на удобную позицию, привести к западне и атаковать совместными силами.

Причина их нежелания вступать в бой здесь и сейчас была проста: как и в любом крупном клане, среди Сарутоби существовали свои фракции, старейшины плели интриги, и у всех были свои взгляды на внешнюю политику. Загонять в угол и убивать наследников клана Учиха в глубине территорий Сарутоби было колоссальным риском — это прямое объявление полномасштабной войны. Но на спорной границе, где всегда можно списать потери на бандитов или стычки патрулей, всё было иначе.

Это означало, что враг прекрасно знал, с кем имеет дело, и был жёстко ограничен в ресурсах и пространстве для маневра. Именно эти политические рамки стали причиной, по которой в тот раз, в прошлой жизни, Мадаре и Изуне удалось чудом вырваться из западни. Если бы Сарутоби атаковали их отряд всеми силами клана, выжить было бы физически невозможно.

Зная будущее, Мадара не собирался допускать прежних ошибок. Он больше не играл по правилам своих врагов. Он устанавливал свои.

Издав холодный, леденящий душу смешок, Мадара плавным, хищным движением обнажил клинок. В ту же долю секунды он активировал Шаринган.

Ощущение было пьянящим. Чудовищный объем Инь-чакры хлынул к глазным нервам. Тёмные глаза мгновенно загорелись алым, зрачок расширился, и вокруг него с бешеной скоростью завращались три томоэ. Мир замер. Тени обострились, а сквозь стволы деревьев проступили пульсирующие комки вражеской чакры.

Быстро пройдясь взглядом по окружению, Мадара ухмыльнулся, оценив диспозицию, и резко, с хлопком вытесненного воздуха, переместился!

В то же мгновение закалённые во множестве жестоких боёв молодые Учиха двинулись следом! Изуна, не задавая больше вопросов, открыл свой Шаринган и выхватил клинок, двигаясь ничуть не медленнее брата. Трое других из отряда сопровождения едва поспевали за их сумасшедшим темпом, но совершенно не боялись столкновения с превосходящим врагом. В них говорила гордость клана.

В считанные мгновения Мадара настиг свою первую цель.

— Грёбаный Учиха! — в панике выругался рослый мужчина в тяжелом самурайском доспехе шиноби.

Поняв, что их раскрыли, он оттолкнулся от ветки, пытаясь разорвать дистанцию, и прямо в воздухе начал лихорадочно складывать ручные печати. Для обычного глаза он двигался быстро. Для Мадары — невыносимо медленно.

«Слабак».

Мадара даже не стал использовать ниндзюцу. Он просто скользнул под угол атаки, и в следующее мгновение перед расширенными от ужаса глазами Сарутоби сверкнул металлический блеск. Кровавая полоса идеально ровно проступила на его шее. Мужчина не успел сложить последнюю печать и встретил свою смерть, захлебываясь собственной кровью в полете.

— Построение четырёх зверей! — с противоположного фланга послышался отчаянный крик.

Четверо шиноби клана Сарутоби выпрыгнули из-за деревьев, пытаясь взять отряд Учиха в кольцо, и синхронно сложили ручные печати для мощной комбинированной атаки. Но к их сожалению, они не успели применить технику. Изуна, чьи рефлексы всегда были безупречны, молнией врезался в их строй. Самый крайний Сарутоби был вынужден прервать дзюцу, чтобы защититься от смертоносной атаки младшего Учиха!

Кунай с лязгом столкнулся с быстрым клинком Изуны. Металлический звон и снопы искр разнеслись по лесу. Следом в ближний бой без промедления вступили трое остальных Учиха — Исаме, Кацуя и Цуне, грамотно разбив строй врага и выбрав себе по противнику.

— Призыв!

— Призыв!

Двое опытных шиноби Сарутоби, поняв, что проигрывают в тайдзюцу, успели прикусить пальцы. С глухими хлопками облаков дыма они вызвали на подмогу огромных обезьян в кожаных доспехах. Призывные звери, яростно скаля клыки и ловко орудуя тяжёлыми стальными посохами, бросились на перехват, тесня молодых Учиха.

Между тем, поняв, что засада провалилась, в дело вступила тяжёлая артиллерия врага — ещё пятеро шиноби, наблюдавших издали.

— Стихия Огня: Огненный шар!

— Стихия Земли: Оползень!

— Стихия Огня: Поток пламени!

Несколько разрушительных ниндзюцу, сливаясь в смертоносное комбо из грязи и огня, понеслись на отряд Учиха, грозя похоронить их заживо.

Врагов оказалось в два раза больше, чем предполагали Исаме и девушки. Их могли бы смять числом. Точно, так бы и было, если бы голова одного из тех, кто складывал печати, не упала вслед за обезглавленным туловищем, обильно заливая сырую землю кровью.

Мадара двигался крайне быстро. Он не тратил время на блокирование. В один момент настигнув врагов, применивших дзюцу, направленные на его товарищей, он решил ответить тем же.

Ему потребовались всего две ручные печати — тигр и лошадь, сложенные с такой скоростью, что пальцы смазались в пятно. Он глубоко вдохнул, концентрируя переполнявшую его тяжёлую, нестабильную Инь-чакру в груди, и с силой выдохнул.

Из его рта в сторону совмещенных ниндзюцу врага вырвался огромный, ревущий огненный шар!

— ААААА!

— ЧЁРТ ПОБЕРИ!

— ОТСТУПАЕМ!

Их крики были полны первобытного ужаса. К сожалению для Сарутоби, было уже слишком поздно. Огненный шар Мадары был неестественно плотным, его температура плавила даже влажный воздух. Он не просто изничтожил несколько ниндзюцу врага, поглотив их, но и следом накрыл пятерых шиноби с головой, в секунду обращая их плоть и доспехи в чёрный пепел!

Однако за эту мощь пришлось платить.

— Кха… — выкашляв едкий дым, Мадара стремительно отпрыгнул назад, хлопая себя по лицу и рукам, быстро туша пламя, перекинувшееся на него самого.

Как и предполагалось, из-за чудовищного дисбаланса в чакре он не совсем контролировал свои ниндзюцу. Мощность техник возросла кратно, но контроль формы оставлял желать лучшего — огонь вырвался за пределы безопасной зоны, опалив кожу. На тыльных сторонах его ладоней и на скуле вздулись болезненные красные волдыри. Впрочем, боль была ничем. Именно благодаря этой дикой, неконтролируемой мощи ему и удалось так просто, одним ударом прикончить пятерку закалённых в боях шиноби.

Между тем, Изуна вовсю теснил своего врага. Сарутоби, с налитыми кровью глазами, получив уже не одну рану и понимая, что битва проиграна, из последних сил прокричал:

— ОТСТУПАЙТЕ!

Но уже в следующее мгновение он пошатнулся и страшно захрипел, судорожно схватившись свободной рукой за свою шею. Меж его пальцев заструилась горячая кровь, а в тускнеющих глазах отразилось отчаянное нежелание умирать. Изуна текучим движением оказался у него за спиной, медленно опустив свой клинок, на котором, благодаря идеальному углу среза, не проступило и капли крови.

Многие шиноби этого сурового поколения не ведали страха смерти. Поэтому, даже после того, как их лидер и товарищи были убиты, трое выживших из группы прикрытия действовали решительно и фанатично.

— Стихия Земли: Земляной вал!

Один из шиноби тут же решил пожертвовать собой. Он ударил ладонями в землю, воздвигая каменную преграду, чтобы заблокировать совместные атаки Учиха и дать двум другим шанс уйти, вот только…

— Кха!

— Нха!

Совместная работа двух братьев не оставила отступающим ни единого шанса. Мадара, пробив земляную стену усиленным чакрой ударом ноги, оказался прямо перед жертвенным шиноби. Взмах меча — и голова отделилась от плеч. В то же время Изуна догнал второго беглеца; из груди Сарутоби, пробив спину, вырвалось окровавленное лезвие.

Братья переглянулись сквозь оседающую пыль, коротко кивнув друг другу. В это же время последний шиноби клана Сарутоби, чья обезьяна уже была рассеяна, был окружен тремя подоспевшими Учиха и безжалостно заколот.

От начала и до конца этого скоротечного, кровавого сражения не прошло и минуты. Молодые дарования клана Учиха полностью оправдывали своё громкое имя. Даже несмотря на то, что в этой группе засады было три шиноби уровня элитного джонина, они едва ли смогли оказать достойное сопротивление. Хотя, во многом, всё это было исключительно благодаря разительно возросшей, подавляющей силе Мадары. Пусть он и не полностью контролировал свои способности, обжигаясь о собственное пламя, но даже в таком состоянии он на голову превосходил обычных джонинов этого поколения.

Убрав клинок за пояс, Мадара обвел усеянную трупами область своим холодным Шаринганом.

Он помнил, что в нападении на них со спины, согласно изначальному плану врага, участвовало как раз десять человек. С полным избавлением от этой конкретной угрозы, загнавшей их в угол, всё остальное путешествие до границ клана должно было пройти без особых проблем.

— Уходим, — сухо приказал Мадара, первым запрыгнув на высокую ветку дуба.

— Брат, твоё лицо… — обеспокоенно произнёс Изуна, поравнявшись с ним и с тревогой смотря на свежие, блестящие ожоги на щеке и руках брата.

Мадара лишь раздражённо отмахнулся. Для человека, который пережил вырывание Биджу из груди, это было лёгким зудом.

— Не проблема. Держитесь рядом и не отставайте.

Убивать и оставлять трупы врагов гнить в лесу было привычным делом для шиноби эпохи Сэнгоку, поэтому никто из присутствующих даже не обернулся на растерзанные тела Сарутоби, продолжая стремительное отступление с территории вражеского клана.

— Брат, что с твоей чакрой? Этот Огненный шар был слишком силён! Это ненормально! — немного обеспокоенно, но и с явным восхищением спросил Изуна, догнав брата на следующем прыжке.

Мадара в очередной раз отмахнулся, не глядя на него:

— Не бери в голову.

— Но, брат… — Изуна хотел настоять. Ему казалось, что Мадара использует какую-то запретную технику, выжигающую его изнутри.

Но как только Мадара бросил на него короткий, суровый взгляд через плечо — взгляд, в котором читался приказ молчать, — Изуна тяжело вздохнул и смирился.

После нелепого поражения от тайдзюцу тех монахов в храме, Мадара явно, кардинально изменился… Но только ли из-за уязвлённой гордости? Даже его Шаринган, чье свечение стало гуще, его разрушительные техники, само его присутствие — всё вызывало необычное, гнетущее чувство, которого раньше он никогда не излучал. Изуна годами соперничал с братом на тренировках, знал каждый его предел, но теперь, смотря на его прямую спину, он ощущал, что тот не просто превзошёл его совершенно чудесным, пугающим образом. Мадара как будто давно уже оторвался от него, перейдя границу и войдя в совершенно иную, недоступную смертным область силы.

И это осознание собственной ничтожности на фоне брата угнетало Изуну ещё сильнее.

«Что же с ним такое произошло в тот раз?» — думал он, кусая губы. Но больше всего он волновался за рассудок брата.

Тройка сопровождения, следовавшая чуть позади, тоже пребывала в смятении.

— У нас определённо будут проблемы с Советом, когда глава обо всём узнает… — вдруг тихо произнесла Кацуя, вытирая кровь с щеки. — Мы убили патруль Сарутоби.

Цуне нервно кивнула, перепрыгивая через ствол:

— Была ли веская причина нам нападать первыми? Они лишь преградили путь, они явно не хотели сражаться насмерть. Мы спровоцировали инцидент.

— Мадара-сама? Что это было? — Исаме, как самый смелый и старший из троицы, лично задал прямой вопрос лидеру.

Но Мадара просто молчал, глядя только вперёд. Он не желал утруждать себя объяснениями с пешками. Разумеется, это высокомерное молчание заставляло всех беспокоиться ещё больше и хмуриться, но, когда Изуна обернулся и предостерегающе покачал головой, приказывая закрыть рты, троице пришлось смириться.

Мадара и вправду изменился, стал жестоким и непроницаемым, и это заметил каждый в отряде.

Что до самого Мадары… Он просто знал гораздо больше их всех, поэтому не собирался ни о чём рассказывать. В этом попросту не было никакого тактического смысла. Ведь он прекрасно помнил, что совсем скоро их клан Учиха столкнется с огромным кризисом. А масштабная вражда с Сарутоби уже была предрешенным делом, написанным в книге истории, и без этих десяти отнятых сегодня жизней.

Формация «Четырёх Зверей», чьих бойцов они только что вырезали на поляне, в ближайшем будущем, во время скорой войны, отняла бы много жизней членов его клана. То же самое касалось и тех людей, что поджидали их в основной засаде на выходе из леса.

Что до Совета… Мадара едва не усмехнулся. Старейшины будут кричать о попранном нейтралитете ровно до той минуты, пока не услышат вторую половину доклада: что засаду на наследников готовили заранее, что час и направление знали только в клане и что Сарутоби вышли на дело вместе с Сенджу. После этого им станет не до нейтралитета. Обвинение, брошенное вовремя, всегда стоит дороже любого оправдания.

Было предельно разумно и логично устранить эту угрозу прямо сейчас, пока они были разобщены, и поспешно вернуться в клан, дабы подготовиться к грядущему хаосу. Мадара не мог допустить повторения того поражения. Ведь именно из-за него, из-за потери инициативы в те дни, клан пострадал настолько сильно, что последующие кровавые столкновения с Сенджу часто заканчивались не в пользу Учиха.

В этом мире не было места жалости к мертвецам.

Глава 4: Пророчество Алых Глаз

*

Обдумывая грядущий план действий, Мадара продолжал вести свой небольшой отряд сквозь редеющие заросли к выходу из леса, пока, наконец, не остановился на самом краю опушки.

Следовавшие за ним молодые Учиха привычно притаились в тенях ветвей, но тут же удивлённо переглянулись, когда их лидер, даже не попытавшись скрыть свое присутствие, спрыгнул с дерева и спокойной, размеренной походкой направился к открытому пространству.

То была Великая Дорога — широкий грунтовый тракт, испещрённый глубокими колеями от купеческих телег и ведущий напрямую к столице Страны Огня. В эту эпоху кровавых междоусобиц данная дорога являлась ещё и негласным, напряженным разделителем территорий двух могущественных кланов — Сенджу и Сарутоби.

Земли Учиха располагались чуть дальше на восток, и их от исконных врагов Сенджу отделяла бурная река, протекавшая примерно в половине ри отсюда. Эта же река служила естественной границей между территориями кланов Фуума и Сарутоби, а Великая Дорога, словно шрам на теле земли, разделяла ещё и Фуума с Учиха. Четыре сильных клана жили в непосредственной близости друг от друга, словно пауки в одной банке. Учиха веками резали глотки Сенджу, а Сарутоби и Фуума старались держать вооружённый нейтралитет, балансируя на грани. При этом Фуума исторически склонялись к Учиха, а Сарутоби тяготели к Сенджу, но ещё никогда прежде они не осмеливались заключать открытых военных союзов.

Но сейчас, для разума столетнего старца, запертого в теле юноши, всё это было неважно. Мадара знал: грядущее очень скоро затронет не только этот регион, но и перекроит карту всего мира. И он собирался стать тем, кто будет держать кисть над этой картой.

— Что он задумал? Выйти на открытое место?! — напряжённо, почти одними губами прошептал Исаме, сжимая рукоять танто так, что побелели костяшки.

Изуна хмурился до боли в переносице, но не спешил покидать укрытие вслед за братом. Мадара, даже не оборачиваясь, сделал короткий, властный жест рукой, приказывая оставаться на местах.

— Ждём, — процедил юный Изуна. Ему оставалось лишь положиться на уверенного в себе старшего брата.

Так было всегда, они доверяли друг другу свои спины, но после сегодняшнего утра в храме Изуна впервые не был уверен, что идущий впереди человек всё ещё оставался тем самым Мадарой. Аура брата, его движения, его холодный, мёртвый взгляд — всё изменилось. Но Изуна не мог понять природу этой метаморфозы, списывая всё на стресс от ранения и пробуждение скрытых резервов.

Между тем…

«Лучшей возможности протестировать себя и не придумаешь», — хладнокровно размышлял Мадара, шагая по пыльной дороге так, словно он прогуливался по собственному внутреннему двору.

Он был абсолютно уверен в своих силах. Прямо сейчас он жаждал взглянуть, на что же способен его базовый Шаринган со столь чудовищным, аномальным перевесом в духовной энергии Инь. Именно по этой причине он не стал обходить врагов по широкой дуге и не готовил никаких коварных партизанских замыслов. Всю свою прошлую жизнь Мадара плел интриги из тени, но сейчас ему это было не нужно. Против абсолютной силы, которая в своё время поставила весь Альянс Шиноби на колени, любые засады были лишь детскими играми в песочнице!

С каждым новым вдохом в этом молодом, ещё не испорченном теле, Мадара медленно возвращал себе давно потерянный боевой дух. Кровь Учиха начинала петь в предвкушении бойни.

Со стороны дороги, из-за густого кустарника, послышался едва уловимый шорох, а затем и знакомый свист рассекаемого воздуха. Быстро вращающиеся томоэ Шарингана Мадары мгновенно засекли синхронное перемещение вражеских сигнатур чакры.

Из-за появления всего одного Учиха, да ещё и не скрывающего своей чакры и активного доудзюцу, врагам пришлось спешно, прямо на ходу менять своё построение. И как раз по этой причине вскоре на середине тракта, в тридцати шагах от неспешно идущего Мадары, словно из-под земли вырос силуэт мужчины.

Тем временем в густом подлеске, на противоположной стороне дороги, затаились семеро шиноби, а ещё двенадцать грамотно заняли фланги, беря участок тракта в полукольцо. Ранее они держались на стороне территории Сарутоби, планируя встретить отряд Учиха шквальным огнем. Но после появления одного-единственного врага, который своей наглостью словно кричал о том, что знает о западне, они решили отступить в тень, обождать и взглянуть на действия своего лидера.

Вёл эту сводную группу опытный член клана Сенджу, в то время как основную массу засады составляли объединённые силы двух кланов, где Сарутоби выступали пушечным мясом.

«Почему он один?» — билась нервная мысль в голове Ичиты Сенджу, командира операции.

— Мы не получили сигнала от Лесной группы, Ичита-сама. А это означает только одно — группа поддержки мертва, — едва слышно прошептал ему на ухо лейтенант.

— Тогда что этот сопляк задумал?

Сенсор, припавший к земле чуть поодаль, нахмурился, анализируя потоки чакры:

— Их группа, та, что прячется в лесу, не ранена. У них полный резерв чакры. Лесную засаду вырезал кто-то другой… или они сделали это слишком быстро.

— Дерьмо… — Ичита стиснул зубы.

— Среди нас предатель? — напряжённо спросил коренастый мужчина из Сарутоби, с подозрением поглядывая на Сенджу, на чьем темно-зеленом доспехе гордо красовался символ Леса — главного врага клана Учиха.

Ичита услышал сказанное, но в ответ лишь презрительно хмыкнул. Предатель? Это было маловероятно. Операция по устранению наследников Учиха была идеально спланирована на самом верху. Да и будь это саботаж, разве главный талант Учиха прибыл бы сюда один, выставляя себя напоказ? Но, если группа поддержки в лесу действительно уничтожена и, приняв во внимание любовь Учиха к пыткам гендзюцу, те теперь точно знали, куда и в какую ловушку идут… Тогда откуда у этого юнца такая запредельная уверенность в себе?

«Эти Сарутоби — полные кретины, даже с такой мелочью, как загон дичи, не смогли разобраться», — раздражённо выругался про себя Ичита. У этих дураков была одна задача — направить цель по нужному маршруту. Каким образом они сами стали жертвами? С чего вдруг этот сопляк Учиха оказался настолько сумасшедшим, чтобы вступать в бой на чужой территории, будучи раненым? Или это тоже уловка?

Разумнее всего было бы прямо сейчас скомандовать отступление, перегруппироваться и заготовить новый план. Однако… Другого такого шанса могло и не быть. Учитывая агентурную информацию о ситуации в клане Учиха и отравлении их патриарха Таджимы, Мадара и его брат должны были быть устранены именно сегодня, до их возвращения в резиденцию!

Подав короткий сигнал рукой членам клана на обоих флангах — «Готовность номер один» — мужчина вышел из тени деревьев и хмуро уставился на приближающегося юношу.

Мадара, чей взгляд был острее клинка, сразу же узнал в вышедшем Сенджу. Но он даже бровью не повёл, продолжая свой размеренный шаг навстречу верной, казалось бы, смерти.

— Далеко же ты забрёл, парень. Земли Учиха в другой стороне. Подсказать дорогу? — Ичита Сенджу издевательски ухмыльнулся, положив ладонь на рукоять своего массивного меча.

Мадара остановился ровно в двадцати шагах от мужчины. За время своего короткого пути по дороге он уже просканировал местность и нашёл каждого затаившегося врага по их пульсации чакры и страху. Не останавливаясь, он подал несколько быстрых знаков своим, просто сгибая пальцы на опущенной правой руке, скрытой от Сенджу бедром. Разумеется, подобное микродвижение не скрылось от внимательного противника, но разве они могли с этим что-то поделать?

Пока главная цель добровольно шла к ним в руки, причём в полном одиночестве, они были готовы позволять ему действовать. Проблемой было лишь то, что они категорически не понимали тактики. Опытные сенсоры уже вычислили, что в лесу у Учиха было лишь пятеро ниндзя. Так почему же их лидер, будучи в меньшинстве, поступал так самоубийственно необдуманно? Ждали ли они подкрепления?

Для тренированного шиноби эпохи Сэнгоку дистанция в двадцать шагов была сущим пустяком. Сократить её и нанести смертельный удар можно было в одно мгновение. Но именно из-за неестественно спокойных, почти скучающих действий Мадары, Сенджу не спешили рисковать первыми. Невольно для себя, подавленные его аурой, они отдали инициативу и позволили именно ему сделать первый ход.

Этого он и добивался. И именно по этой причине Мадара Учиха всегда вёл себя высокомерно и самоуверенно на поле боя — абсолютная, ничем не пробиваемая уверенность всегда сбивала с толку тех, кто привык полагаться на планы и засады.

— Объединившись с этими отбросами из Сарутоби, вы надеялись покончить с кланом Учиха раз и навсегда? Прячась по кустам? — Мадара насмешливо скривил губы, свысока взирая на мужчину Сенджу, который был выше его на голову.

Он знал, что Ичита не был фигурой первой величины, не чета Хашираме или Тобираме. Но и пустым местом он не был: Ичита приходился Бацуме дальней роднёй, держал заставу на переправе и славился тем, что за двадцать лет не проиграл Учиха ни одного поединка. Именно поэтому Мадара и выбрал его. Сообщение весит ровно столько, сколько весит гонец. А для Мадары любой Сенджу, кроме Хаширамы, был просто грязью под ногами. Именно поэтому он вышел к ним один. Каким бы опытом и арсеналом техник ни обладал этот джонин, он уже проиграл в ту секунду, когда встретился взглядом с кроваво-красными глазами.

После столь грубых и высокомерных слов Мадары, мужчина нахмурился:

— Сарутоби? Ты хоть понимаешь, что несешь, сопляк?

Он пытался играть роль до конца, но внутри него всё оборвалось. Для шиноби, притаившихся в тени кустарников, всё стало ещё хуже. Ведь скучающие слова Мадары означали, что он не только знает о засаде, но и точно знает состав объединённых сил. Каким образом? Это уже неважно. Главное — лесной поддержки точно не будет, они мертвы.

— Что-то не так… Это контратака? Мы в кольце? — побледнев, напряжённо прошептал один из Сарутоби на фланге.

— Невозможно. Информация об операции передавалась только через призывных птиц, даже лидер нашего клана ничего об этом не знает в деталях. Как она могла просочиться к Учиха? — сглотнув, ответил другой член клана, сжимая кунай скользкими от пота пальцами.

Другой Сенджу, сохраняя внешнее спокойствие, холодно произнёс:

— Вы слишком много думаете… Это же Учиха. Он просто блефует! Высокомерен до мозга костей. Даже зная, что за ним идёт охота, его гордыня не позволит ему отступить.

— Думаю, командир прав. У сопляка Шаринган, он думает, что бессмертен, — прошептал другой, молодой шиноби. — В клане он главный талант. Такое высокомерие лечится только обезглавливанием.

— За этим мы и здесь. Мерзавцу Таджиме, по нашим данным, недолго осталось. Как только мы избавимся от его щенков — клан Учиха рухнет в пучину междоусобицы, — сурово добавил ещё один Сенджу с огромным шрамом на лбу, готовя взрывные печати.

Сарутоби же мрачно промолчали. В отличие от Сенджу, которых лично, хоть и неофициально, направил их жестокий лидер Бацума, они прибыли сюда по тайному приказу амбициозного брата главы своего клана, который пошёл на сделку с Сенджу лишь для того, чтобы устроить переворот и занять главный пост. Смерть их лесного отряда не пойдет заговорщикам на пользу. Если этот Учиха действительно имеет способ победить их всех — им конец. Во всех смыслах. Кара клана не обойдёт даже их семьи. При этом, в отличие от Сенджу, чьи земли были далеко, Сарутоби даже не могли просто отступить — они были у себя дома!

Тем временем двое на дороге продолжили свой смертельный танец слов.

— Я скажу тебе, что будет дальше, Сенджу… — голос Мадары внезапно упал до зловещего, вибрирующего шепота, который разнесся над дорогой чётче любого крика. Алые глаза вспыхнули потусторонним светом. — Я возьму тебя в гендзюцу. Ты будешь кричать, а затем потеряешь сознание. После этого из кустов вылезут ваши союзные крысы, но они будут беспомощно взирать на то, как твое тело падет на землю.

Мадара сделал медленный шаг вперёд.

— Затем я вырежу их всех. Одного за другим. Залью эту дорогу их кровью. И только тогда, когда всё закончится, ты очнешься в окружении растерзанных трупов. И ты поползешь, как побитая собака, в свой клан, чтобы лично доложить Бацуме о случившемся. Так будет с каждым, кто посмеет встать у меня на пути. Таково послание Учиха Мадары всему клану Сенджу!

— Ха? — Ичита поражённо хмыкнул, не веря своим ушам, а затем искренне, раскатисто рассмеялся, откидывая голову назад. — Какой дерзкий, полоумный сопляк! Каждый из тех Учиха, чьи глаза я выдавил…

Но он не успел закончить фразу. Улыбка гротескной маской застыла на лице взрослого шиноби. А затем случилось именно то, о чём говорил подросток.

Абсолютная, первобытная тьма с хрустом проломила ментальный барьер Сенджу. Она протянула к его разуму свои ледяные когти, а затем начала методично, с садистским наслаждением рвать его сознание на куски!

Ичита хотел закричать, его лёгкие набрали воздух, но рот не открывался — нейронные связи были разорваны иллюзией. Он хотел вспышкой своей чакры развеять морок, вырваться, как делал это множество раз в боях с другими Учиха, но гендзюцу этого юнца оказалось чем-то иным. Оно было осязаемо тяжёлым.

Главным преимуществом Сенджу всегда оставалась жизненная энергия — Ян. Они были невероятно сильны, выносливы, физически превосходили Учиха и обладали колоссальными резервами чакры, которые работали как естественный щит для разума. Во многом благодаря этому главное оружие клана Учиха — гендзюцу — было не так эффективно против их элиты.

Ичита был именно таким: опытным, закаленным джонином, уже не раз играючи сбрасывающим иллюзии Шарингана. Но этот раз в корне отличался. Сила доудзюцу Мадары, запитанная аномальным, столетним объемом духовной энергии Инь, была ужасающей. Это был водопад, обрушившийся на соломенную крышу!

Мадара на это и рассчитывал. Духовно он давно превзошёл абсолютно всех ниндзя этого поколения. Его душа пережила десятилетия войн, поглотила Десятихвостого и достигла божественной эволюции Шести Путей. Так с чего бы какой-то заурядный джонин Сенджу, чья воля не крепче гнилой доски, сумел бы противостоять его взгляду?

Это столкновение было предрешено ещё до того, как они встретились.

Ужасающая, выворачивающая наизнанку пытка настигла духовный мир Сенджу. Тьма ломала его кости в иллюзии, сжигала его заживо, принося невероятные, фантомные страдания, от которых мозг отдавал телу команду умереть. Это было последним, что Ичита запомнил перед тем, как милосердный обморок окончательно завладел его разрушенным разумом.

С глухим, тяжёлым хлопком крупный мужчина рухнул на колени прямо в дорожную пыль. Его взгляд мгновенно закатился, обнажив белки, изо рта пошла густая пена. Он покачнулся, как сломанная кукла, и мешком завалился на бок. Сильный и многими уважаемый шиноби Сенджу позорно проиграл гендзюцу за секунду, оставив под собой расплывающуюся, дурно пахнущую лужу.

Мадара даже не пошевелил рукой, не достал оружия. Он просто смотрел.

— Ничтожество.

Находящиеся в засаде шиноби замерли. В лесу повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь судорожным хрипом лежащего на земле Ичиты.

— Ч-что… Как он это сделал?! — в панике зашептал один из Сенджу, пятясь назад в кусты. — Ичита-сама даже не успел сложить печать рассеивания!

— Что с глазами этого демона?!

Даже самые опытные ветераны покрылись липким, холодным потом и ощутили ледяной страх, сковывающий конечности. Никогда в своей жизни они ещё не видели, чтобы базовое гендзюцу трех томоэ производило такой мгновенный, разрушительный физический эффект! Уж точно не на сильного шиноби, прошедшего через множество кровопролитных битв.

Но всё было вполне объяснимо. Глаза Мадары были неестественно тяжелы. Настолько, что для его духовного давления практически не было разницы между обычным крестьянином и джонином подобного уровня. Чистую мощь Инь этого Шарингана смог бы выдержать только шиноби уровня Каге. А в этом жестоком мире эпохи Сэнгоку, до основания деревень, много ли было подобных людей? Всего несколько! И один из них сейчас стоял на этой дороге.

«Брат… Невероятно!» — наблюдающий за ситуацией из-за деревьев Изуна поражённо, с благоговением выдохнул.

Он не знал, что Мадара способен на нечто подобное! Одно дело — сжечь врагов усиленным Катоном, и совсем другое — сломать волю мастера Сенджу одним взглядом. Если раньше их силы были примерно равны и они были просто гениальными детьми, то теперь… Неужто старший брат всё это время скрывал свою истинную силу ради него? Нет… Что-то переключилось в нем после ранения в храме! Вот только, что?

После публичного, унизительного обезвреживания командира Сенджу, Мадара медленно, почти лениво повернул голову в сторону густых зарослей, где скрывалась наибольшая концентрация чакры вражеского отряда. Уголки его губ растянулись в предвкушающей, задорной усмешке, не сулящей ничего хорошего.

— И чего же вы ждёте, крысы? — его голос хлестнул по нервам затаившихся шиноби, чей боевой дух был на грани краха. — Разве вы пришли не за моей головой? Выходите. Давайте же. Развлеките меня.

Глава 5: Тень будущего

*

Многие шиноби в засаде настороженно переглянулись. Воздух в лесу словно стал на несколько градусов холоднее. Было очевидно, что они катастрофически недооценили этого юнца из клана Учиха. Такой подавляющий, физически ощутимый уровень гендзюцу устрашал, и при том оно сработало не на каком-то обычном рядовом шиноби, а на опытном, сильном воине Сенджу, чья воля была закалена в сотнях битв.

— Без паники! — вдруг хрипло, но твердо произнёс лейтенант группы, беря командование на себя после падения Ичиты. — Может, этот красноглазый мальчишка и знает пару грязных трюков, но и что с того? Нас больше! У него один меч и две руки! В атаку!

Ситуация развивалась в неожиданном, пугающем темпе, но продолжать сидеть в засаде было уже бессмысленно. Инициатива утекала сквозь пальцы. Если высокомерный наглец бросал вызов им всем сразу, стоя посреди открытой дороги, им стоило воспользоваться этой глупостью!

В то же мгновение над деревьями взмыла сигнальная ракета, издав пронзительный свист. Все напрягшиеся и насторожившиеся шиноби отбросили лишние мысли, подавили липкий страх и последовали приказу. Мадара был стремительно атакован с трёх сторон одновременно!

Увидев, как из кустов дождем посыпались враги, Изуна резко встал с корней дерева и собрался рвануть на подмогу, обнажая клинок. Но Мадара, даже не оборачиваясь, властно поднял левую руку, давая брату строгий знак не вмешиваться.

— Брат, что ты задумал?! — прошипел Изуна, чувствуя, как сердце пропускает удар.

Он не понимал этого самоубийственного решения. Быть атакованным подготовленной группой ветеранов на открытой местности могло стать приговором для любого, даже самого сильного члена клана! Как он собирался выстоять против града атак в одиночку?

Но вскоре Изуна, как и все присутствующие, получил наглядный, шокирующий ответ…

Десятки кунаев и сюрикенов с мерзким свистом рассекли воздух, заслоняя солнце. На многих из них зашипели активированные взрывные печати и прикрепленные дымовые шашки — враг не жалел дорогих ресурсов для гарантированного убийства.

Граница, разделяющая территории кланов, оглушительно загрохотала от серии взрывов. Взметнулись столбы земли и пыли, и вскоре сработали заранее заготовленные в кронах деревьев ловушки! Со всех сторон в стоящего неподвижно юного шиноби понеслись отравленные сенбоны, стрелы с зазубренными наконечниками и тяжёлые клинки.

Мадара оказался в самом центре смертельного урагана. Но, словно именно этого и добиваясь, он прикрыл глаза, концентрируя чакру.

«Тобирама, ублюдок, — мысленно усмехнулся Мадара, — твое изобретение послужит мне хорошую службу».

Он сложил пальцы крестообразно. Эту ручную печать никто в эту эпоху ещё никогда не видел. Она противоречила всем классическим канонам управления чакрой.

Резкий выброс энергии — и Мадара переместился, уходя из-под самого плотного обстрела. Враги, наученные горьким опытом столкновений с Учиха, не спешили бездумно врываться в задымленный, усеянный воронками эпицентр, выжидая, пока осядет пыль. Этим он и воспользовался.

Из густой, сизой дымовой завесы внезапно выпрыгнули не один, а сразу четыре силуэта!

Несколько клонов, сияя алыми Шаринганами в прорезях дыма, хищными тенями ворвались в боевые порядки врагов. Следом с их сторон были синхронно сотворены ниндзюцу стихии Огня — всё выглядело как по классическому учебнику академий будущего.

Шиноби Сарутоби и Сенджу сгруппировались, отбивая атаки, ожидая, что иллюзорные двойники сейчас начнут взрываться облачками дыма или просто рассеиваться от малейшего удара, как это делали обычные иллюзорные клоны.

Вот только случилось непредвиденное. Удары клонов ломали кости. Их кунаи пускали настоящую, горячую кровь!

— Ха?!

— Что за…

— Что это за клоны?!

— Проклятье!

Почти все шиноби из клана Сарутоби, попытавшиеся вступить с ними в ближний бой, совершили роковую ошибку — они столкнулись взглядами с клонами Учиха. В ту же секунду их глаза закатывались, оружие выпадало из ослабевших рук, и они теряли сознание, проваливаясь в пучину гендзюцу.

Невероятным, ломающим все законы логики оказалось то, что даже клоны обладали физической массой, собственной чакрой и той же устрашающей силой глаз, что и истинное тело!

Насколько же силён был его Шаринган?! И что это за демоническая техника?!

Техника Теневого Клонирования (Каге Буншин но Дзюцу), которая в будущем станет визитной карточкой Конохи, была впервые применена в этом времени, и потому эффект неожиданности посеял абсолютный, неконтролируемый хаос в формировании врагов. Они просто не знали, как с этим бороться.

Но жалеть мертвецов было уже поздно.

Сенджу в этом деле были более опытны и дисциплинированы. Поняв, что происходит нечто аномальное, они мгновенно перестроились: опустили взгляды, ориентируясь по ногам противника и теням, наотрез отказываясь смотреть в глаза врагу. Однако из-за этого они не могли уже ничем помочь своим союзникам из Сарутоби, которые падали один за другим.

Именно в этот момент в главное формирование Сенджу, словно молния в сухое дерево, ворвалось истинное тело Мадары!

Звон двух скрестившихся с чудовищной силой клинков пронзил лес.

— И это всё, что вы мне приготовили? Не впечатляет!

Мадара столкнулся с сильнейшим из оставшихся врагов — рослым Сенджу, который намеренно не скрещивал с ним взгляд, уставившись на его колени. Но опытный шиноби эпохи Сэнгоку мог эффективно сражаться, наблюдая лишь за движениями клинка, плечами и конечностями врага, поэтому Сенджу не был особо ограничен в тайдзюцу.

В главной группе присутствовало трое элитных Сенджу, на левом фланге таких было пятеро. Но после лишь одного стремительного, кровавого столкновения с Мадарой Учиха и его теневыми двойниками, в строю из двадцати человек осталось всего девять, и лишь один из них был из клана Сарутоби!

Ужасающая, математическая боевая эффективность этого юнца и его Шарингана пугала до дрожи.

Мадара возбуждённо, хищно хохотал, глядя на напряжённое, покрытое испариной лицо врага, с которым он скрестил мечи.

— Перед абсолютной силой все ваши жалкие потуги и хитрые засады ни черта не стоят! — его голос перекрывал лязг стали. — Узнаю Сенджу… Вы всё такие же бесхребетные трусы, прячущиеся за спинами других!

Он издевался, самодовольно смеялся, давя на психику противника. И он имел на это полное право — он доминировал на поле боя.

Враг явно потерял в боевом духе, но инстинкты выживания и опыт множества битв дали о себе знать. Поэтому, как только клинки двух шиноби скрестились в силовой борьбе, двое других Сенджу с флангов прокричали, молниеносно сложив ручные печати:

— Стихия Ветра: Лезвия Ветра!

— Стихия Огня: Огненный Порыв!

Двое ветеранов применили дзюцу двух стихий, идеально синхронизировав их. Ветер раздул пламя, многократно усиливая его температуру и площадь поражения в отчаянной попытке отогнать монстра от их товарища. И у них это получилось.

— Тц, — Мадара раздражённо фыркнул и, оттолкнув противника, резко разорвал дистанцию, взмывая в воздух. Прямо в прыжке, наплевав на гравитацию, он сложил печати. Его грудная клетка неестественно расширилась, и с его стороны вниз вырвался огромный, ревущий Огненный Дракон!

— Ааааагх!

— ЧТО ЗА ДЬЯВОЛ?!

— Отступаем!

Мощь его дзюцу не шла ни в какое сравнение даже с комбинированной техникой двух Сенджу, чьё качество и объем чакры традиционно в разы превосходили среднестатистические показатели. Пламя Мадары, подпитанное колоссальной Инь-чакрой, было почти белым в центре.

Прогрохотал чудовищный взрыв! Две техники Сенджу были изничтожены, смяты, как бумажные, а огненная волна Дракона ринулась на врагов, выжигая кислород. Но шиноби уже успели отступить, сгруппировавшись и применив совместную, многослойную технику защиты стихии Земли.

Огненная волна с гудящим грохотом врезалась в каменный купол, превращая его поверхность в раскалённую лаву, но не пробивая насквозь.

В то же мгновение из-за купола вслепую, по дуге, в сторону приземляющегося Мадары вырвался рой сюрикенов. Траекторию каждого из них он легко, словно в замедленной съемке, проследил Шаринганом и скучающе, короткими взмахами отбил их клинком.

Тогда в дело вмешались оставшиеся пятеро Сенджу с левого фланга и тот самый единственный Сарутоби с правого. Последний был особенно силён, так же, как и стар. Это был один из старейшин клана, чье лицо было изборождено глубокими морщинами!

«Маленький монстр. Нельзя оставлять его в живых!»

Он действовал поразительно быстро и хладнокровно. Вместе со своей призывной обезьяной-ниндзя, закованной в панцирь и рассекающей воздух двумя изогнутыми ятаганами, старик бросился в ближний бой.

Отряхнув руку от собственного же, вновь вышедшего из-под контроля из-за избытка энергии пламени, оставившего свежие ожоги на запястье, Мадара попытался поймать старейшину в гендзюцу. Но тот, умудренный годами войн с Учиха, не посмел встретиться с ним глазами, постоянно смещая фокус. То же самое касалось и слаженного отряда Сенджу, атакующего с другой стороны.

Враги адаптировались.

«Жалкие потуги».

Но для Мадары это ничего не значило. Он резко, используя телесное мерцание (Шуншин), вырвался из сужающегося окружения. На его прежнем месте тут же прогремел взрыв от столкновения земляных пик и ветряных лезвий, разнеся в щепки ствол дерева.

Сражение начало заходить в тактический тупик.

Даже несмотря на молниеносное устранение большей части врагов в первые секунды боя, в данный момент Мадара понял: он не имеет достаточно выносливости для лёгкой победы в этом противостоянии. Его ниндзюцу были разрушительно сильны, Шаринган был крайне опасен, но опытные, закованные в броню ветераны другой стороны, преодолев первый шок, могли запросто его сдержать. А после, измотав, объединить усилия, взять в кольцо и медленно задавить массой со всех сторон.

«Без Сусаноо ничего не выйдет с наскока», — скрипнул зубами Мадара, оценивая ноющую боль в старой ране на животе.

Его нынешнее тело подростка, ослабленное потерей крови, было слишком хрупким сосудом для бога. Отсутствие Мангекьё Шарингана и абсолютной защиты Сусаноо было огромным, уязвимым недостатком, избавиться от которого прямо сейчас не представлялось возможным. Ему приходилось вновь вспоминать, каково это — быть смертным шиноби.

Отступая вглубь деревьев, Мадара создал ещё несколько теневых клонов и попытался подловить врагов, но те уже разгадали уловку. Они быстро сформировали глухое круговое боевое построение, прикрывая друг другу спины, и слаженными командными действиями легко расправились с двойниками, после чего объединили усилия и начали осторожное, но неумолимое преследование оригинала.

— Держать строй.

— Мы убьём его!

Мадара был крайне раздражён. Несмотря на то, что он обрел заметно больше сил и знаний, чем в свои прежние времена в этом возрасте, этого было всё ещё недостаточно для ленивого, полного доминирования на поле боя без риска для жизни.

За это короткое столкновение он чётко определил все свои физические недостатки. И теперь оставалось лишь покончить с врагом максимально эффективно, пока потерявшие сознание от иллюзий не пришли в себя и не присоединились к сражению.

Таким образом, стремительно отступая и уводя за собой основную массу врагов, Мадара подал резкий сигнал пальцами своим затаившимся товарищам. Настало их время.

«Наконец-то!»

«Держитесь, Мадара-сама».

«Брат!»

Тройка Учиха и Изуна сразу же сорвались с мест, двигаясь ему на поддержку. Юный Изуна был самым быстрым. С клинком наперевес он, словно сорвавшийся с цепи демон, обогнал отступающего брата и с диким криком ворвался в боевое построение преследующих их Сенджу с фланга. Вслед за ним двигались Исаме, Кацуя и Цуне, каждый из которых активировал свой Шаринган, пылая жаждой мщения.

Мечи и кунаи начали звонкое, яростное столкновение, а затем в дело в упор вступили ниндзюцу!

Пока лес оглушительно грохотал, пылал от разгорающегося огня, осыпался градом металлических искр и содрогался от дзюцу стихии Земли, Мадара, пользуясь хаосом, незаметно обошёл врагов с фланга и, сложив печать, бесшумно погрузился под землю.

— Он ушёл под землю! Будьте осторожны, сенсоры, ищите его! — отчаянно прокричал один из шиноби Сенджу, из раза в раз отступая под яростным, нечеловеческим напором Изуны, чей убийственный, ледяной взгляд пробирал до костей. Он словно хотел отнять как можно больше жизней, лишь бы догнать брата!

Остальные молодые Учиха взяли на себя оставшихся ниндзя, при том оказавшись в явном меньшинстве. Без поддержки Мадары им определенно не удалось бы вырваться. Именно так, истекая кровью в подобном котле, они когда-то и погибли в той, прошлой жизни. Врагов было попросту слишком много, и лишь благодаря отчаянному самопожертвованию товарищей в те времена Мадара сумел избежать смерти.

Но в этот раз всё было иначе. Сценарий был переписан.

Пусть вражеский сенсор и предвидел передвижения Мадары под землей, ощущая скольжение его чакры под корнями, но он ничего не мог с этим поделать, будучи жёстко скованным боем с невероятно умелым противником в лице младшего брата.

Клинок Изуны походил на росчерки серебряных молний, а его мастерство кендзюцу было в высшей степени непреодолимым для рядовых бойцов. Смертоносное сочетание скорости, пластики и инстинктов подавляло Сенджу, оставляя на его крепком теле и доспехах один кровоточащий порез за другим…

И тогда-то в дело вступил невидимый жнец.

— ОСТОРОЖНО!

— СЗАДИ! — истошно заорал сенсор Сенджу, оповещая сражающихся, которые уже начали было продавливать оборону троицы молодых Учиха.

Они сразу среагировали, попытавшись разорвать дистанцию, но…

Земля под их ногами взорвалась. Блеснул изогнутый клинок, и в момент неожиданного столкновения снизу вверх, один из Сенджу, инстинктивно опустивший взгляд, погрузился в парализующее гендзюцу. В то же самое мгновение второй получил холодную сталь точно под ребра, прямо в сердце.

Мадара вынырнул из-под земли, как призрак мести. В последний момент перед мучительной смертью Сенджу увидел лишь ярко-красные глаза с вращающимися томоэ, а затем его мир навсегда заволокла тьма.

— Проклятье! Отступаем! Нам не победить! — в панике прокричал старик Сарутоби.

Осознав крах, он начал торопливо складывать печати и, раздув щеки, выплюнул изо рта огромное облако обжигающего пепла, чтобы скрыть свой побег. Всё что он теперь мог, это доложить в клан о том, что они совершенно недооценили этого юного монстра!

Теперь из девяти в строю осталось лишь семеро, один из которых был полностью поглощен смертельным танцем с Изуной. У старейшины Сарутоби был могучий призывной зверь, но даже с ним за спиной он оказался первым, чей дух надломился. К нему пришло леденящее осознание, что против этих двоих демонов им сегодня не выстоять. Однако, как оно обычно и бывает на безжалостном поле боя, секундное малодушие и попытка показать врагу спину всегда обращаются в критическую, фатальную ошибку.

Так случилось и сейчас.

Силуэт Мадары мелькнул в рассеивающемся пепле, и он, использовав Шуншин, тут же нагнал убегающего старика. Призывная обезьяна с яростным визгом попыталась защитить хозяина, скрестив ятаганы, но была тут же оттеснена и дезориентирована лёгкими, но невероятно точными взмахами клинка Мадары, бьющего по суставам.

— Прочь с дороги, мартышка.

— Аааа! — старик жалко закричал, нелепо ускоряя побег.

Но в следующий момент он споткнулся, с хрипом пролетел несколько метров по сырой земле и замер навечно, уткнувшись лицом в грязь. В его затылок по самую рукоять был вонзен кунай, по лезвию которого уже струились тёмные линии крови. Мадара даже не замедлил шаг после броска.

Обезьяна, почувствовав смерть призывателя, скривилась и издала жуткий, полный скорби рев. Но уже в следующую секунду Мадара, плавно развернувшись на пятках, прорезал её бронированное брюхо клинком, который следом, без малейшего промедления и жалости, вонзился животному в висок.

— Агх…

С громким хлопком и облаком белого дыма призывной зверь покинул этот мир. Навсегда.

В строю осталось шестеро. Точнее, пятеро — в этот самый момент Изуна наконец улучил миллисекундный момент слабости и пронзил своего врага насквозь, подобно разящей молнии.

— Кха! — Сенджу отхаркнул густую кровь, роняя меч, и тяжело повалился на колени.

Изуна стоял в паре метров у него за спиной, держа окровавленный клинок перед собой параллельно земле. Следом он резким движением опустил его, стряхивая капли, и поверженный враг, захлебываясь, рухнул лицом вниз.

Взгляды двух братьев пересеклись сквозь дым и пепел. Их разделяло больше пятидесяти метров усеянного трупами леса.

Мадара коротко кивнул. Изуна, тяжело дыша, сделал то же самое. В этом безмолвном диалоге было больше понимания, чем в тысяче слов.

После чего они абсолютно синхронно обернулись к сражению в стороне. Оставшиеся пятеро Сенджу, как загнанные в угол волки, теснили уставшую троицу Учиха. И делали они это теперь ещё более яростно, безумно, осознав, что командиры мертвы и их собственный конец близок. Они рычали и кричали, со всем отчаянием обречённых пытаясь забрать с собой в могилу хоть одного из ненавистных врагов!

— Умрите!

— Учиха, нам не жить под одним небом!

— Ваш клан ждёт погибель!

Но у них так ничего и не вышло.

Как только Изуна телесным мерцанием оказался за спиной замыкающего Сенджу, клинок Мадары уже был безжалостно занесён над шеей первого.

Никого не осталось в живых. Разве что те несчастные, что пускали слюни, потеряв сознание от гендзюцу в самом начале боя. О них братья вскоре хладнокровно «позаботились», методично перерезав глотки.

О всех, кроме одного.

Из этого смертельно опасного, казалось бы, безнадёжного столкновения пятеро из клана Учиха вышли практически без серьёзных ранений. Лишь троица сопровождения выглядела не лучшим образом, получив ушибы и порезы, приняв на себя слишком много врагов в центре котла.

Перерезав артерию лежащему без сознания Сенджу, Мадара стряхнул густую кровь с клинка отработанным, изящным движением, после чего плавно убрал его за спину в ножны.

Затем он вернулся на дорогу.

Ичита Сенджу всё так же лежал в пыли на боку, там, где его и оставили. Он дышал — часто и мелко, как дышит загнанный зверь. От уголка рта к подбородку тянулась подсохшая пена, а пальцы правой руки мелко подрагивали, всё ещё пытаясь сложить печать рассеивания, которую разум приказал сложить целую вечность назад.

Изуна остановился рядом, вытирая клинок о полу чужого доспеха.

— Этот ещё жив, — сказал он и занёс меч.

— Оставь.

Изуна замер. Он медленно повернул голову к брату, и на его лице отразилось такое искреннее непонимание, что Мадара едва не усмехнулся.

— Брат, это Сенджу. Если он вернётся…

— Именно.

— Что?

Мадара носком сапога перевернул Ичиту на спину, чтобы тот не захлебнулся собственной слюной.

— Мёртвый враг не рассказывает ничего, — произнёс он ровно. — Девятнадцать трупов на дороге скажут Бацуме только одно: отряд пропал. Он пошлёт разведку, потом ещё одну, потом сочинит себе удобное объяснение и придёт снова — с тем же планом и втрое большим числом. А живой командир, приползший на карачках, расскажет ему всё. Как я вышел один. Как он упал, не успев моргнуть.

— И они станут осторожнее.

— Они станут бояться. — Мадара поднял голову и посмотрел вдоль опустевшей дороги, туда, где за деревьями шумела река. — Осторожный враг ищет обходной путь. Испуганный сидит дома и созывает совет. Мне нужно время, Изуна. Страх покупает время дешевле, чем кровь.

Изуна долго молчал, потом медленно опустил меч.

Он не был глуп и понимал, что брат прав. Смущало другое: прежний Мадара зарубил бы этого Сенджу первым же движением и уж точно не стал бы объяснять зачем. Прежний Мадара вообще не мыслил такими понятиями — время, страх, цена. Он считал головы.

— Ты ведь обещал ему именно это, — сказал Изуна наконец. — Там, на дороге. Слово в слово.

— Обещал.

— Значит, ты знал, чем всё кончится.

Мадара присел на корточки рядом с обеспамятевшим Сенджу и двумя пальцами приподнял ему веко. Зрачок не отреагировал.

— Я знал, чем всё кончится, ещё до того, как вышел из леса, — сказал он. — Иначе я бы туда не вышел.

Это была чистая правда, и именно поэтому Изуна не поверил ей до конца.

Мадара выпрямился и вытер пальцы о рукав.

— К ночи очнётся. К рассвету доползёт до переправы, если не сдохнет по дороге от страха.

«Для начала сойдёт».

Он преуспел. Он собственными руками, в реальном времени изменил прошлое! Спас своих глупых, но преданных соклановцев и не был опозорен побегом.

Эта тотальная, жестокая победа принесла ему не только тактическое преимущество, но и огромное удовлетворение. А вместе с ним пришло таинственное, глубинное осознание… Его великая мечта о мире без войн ещё не была растоптана окончательно!

Чем бы ни являлся этот мир — игрой богов, иллюзией или шансом, дарованным самой судьбой, — в нём он мог добиться своего. Спасти Изуну. Защитить всех, кто ему был дорог, и выковать этот мир заново. Правильно. Без влияния скользких теней вроде Зецу.

Прикрыв глаза, Мадара медленно выдохнул горячий воздух, успокаивая бушующее пламя чакры в груди.

Его некогда разочарованное, разбитое предательством сердце медленно, с каждым ударом наполнялось железобетонной уверенностью.

Шанс всё ещё был. Нельзя было его упустить. Кто бы теперь ни осмелился встать на его пути — Хаширама, старейшины, весь остальной мир — он обязан был растоптать их всех, чтобы построить новую эпоху!

Глава 6: Возвращение и старые тени

*

Пока трое молодых Учиха в стороне спешно зализывали раны и перематывали порезы чистыми бинтами, Мадара сидел на замшелом валуне у обочины Великой Дороги. Он не смотрел на раскуроченные тела Сенджу, он задумчиво взирал в бледнеющие небеса, на которых проступали первые вечерние звезды.

«Мы с Хаширамой были слепы и непростительно наивны, — размышлял он, чувствуя, как холодный ветер остужает обожжённую кожу на лице. — Нельзя допустить той же ошибки. В этот раз, чем бы ни было это место — божественным шансом или предсмертной галлюцинацией, — я должен действовать иначе. Моя слепая тирания и его бессмысленный альтруизм — это две крайности одной болезни».

Последнее, абсолютное поражение в войне заставило Мадару переосмыслить весь свой путь. Он был невероятно силён и считал, что имеет полное право на высокомерие. Тренируясь, не щадя ни себя, ни других, вырезая целые армии, он имел право на гордость и обладал всеми рациональными причинами для того, чтобы просто силой подчинять других. Так он думал в прошлом.

Но реальность Четвёртой Войны жестоко показала, что даже самые сильные склонны пребывать в чужих иллюзиях. Именно по этой причине Хашираме, с его наивной улыбкой и протянутой рукой, тогда удалось достичь временного единства шиноби и основать Коноху, а Мадара, в конце концов, ему это позволил, устав от крови. Однако вскоре после ухода из деревни Учиха осознал, что друг фатально ошибался, и эта ошибка была доказана чередой новых, ещё более страшных Мировых войн.

Хаширама был слепым идеалистом. Этот глупец раздал Хвостатых зверей другим странам ради «баланса сил» и позволил шиноби объединиться вокруг слабых лидеров. А затем Хаширама умер, баланс рухнул, и мир снова погрузился в кровавый хаос.

В грядущем Мадара, не без изощрённого шепота Чёрного Зецу в своей голове, окончательно поверил в провальность и порочность всего человечества. Но теперь… Будучи побеждённым собственными потомками, Наруто и Саске, он с горечью убедился, что мечта Хаширамы, пусть и искажённая, изломанная политиками, была куда более живучей, чем его собственная идеальная тюрьма Бесконечного Цукуёми.

«Если я смогу объединить оба метода, всё может получиться», — глаза Мадары блеснули в полумраке.

Хаширама был слишком мягок, он прощал тех, кого следовало добить. Мадара же был, напротив, слишком суров, убивая тех, кого можно было переубедить и привлечь на свою сторону. Но главное их преступление заключалось в том, что они не позволяли друг другу взять верх, и их вечное, изматывающее соперничество привело к печальным последствиям для мира. У руля не должно быть двух капитанов. Лидер должен быть один, абсолютный и непоколебимый, а сама суть системы шиноби должна быть изменена с корня.

На самом деле, в далеком прошлом Мадара уже думал об устранении системы Скрытых Деревень, сотрудничающих с Даймё, и о формировании новой, единой власти шиноби. Но тогда у него не вышло — клан отвернулся от него. Теперь же, с колоссальным запасом духовных сил и энциклопедическими знаниями о будущем, у него были все шансы переиграть партию.

К тому же, нельзя было игнорировать главную угрозу. Кагуя Ооцуцуки — прародительница чакры, запечатанная в другом измерении.

Пусть Мадара давно отпустил потери, обретя странный внутренний покой в Пустоте, но, увидев брата вновь живым, он почувствовал, как в его груди снова закипает жизнь. В этот раз, сколько бы ни пришлось пролить крови и что бы ни пришлось оторвать от самого себя, он собирался построить неприступную крепость для всех.

«Прежде всего нужно позаботиться о Чёрном Зецу — он главная, скрытая угроза», — Мадара прикрыл Шаринган, давая глазам отдых.

Он прекрасно понимал: даже если всё получится, и удастся создать новый мир, прекратить войны этого поколения, в будущем Зецу, эта чёрная тень Кагуи, сделает всё, чтобы развалить его крепость изнутри. Не исключено даже, что «сгусток воли» выберет другого, более податливого члена клана Учиха для своих манипуляций.

Проблема заключалась лишь в том, что в прошлой линии времени Чёрный Зецу показал себя практически на закате жизни Мадары. До того момента он даже не подозревал о существовании этого древнего интригана, искренне полагая, что тот является физическим проявлением его собственной воли. Этот бессмертный манипулятор абсолютно точно попытается вмешаться в новые планы, ведь без глобального кровопролития, связанного с Индрой и Асурой, ему ни за что не достигнуть своей цели — возрождения хозяйки.

Вопрос состоял в том, как найти кусок грязи, способный прятаться в любой тени? Попытаться искусственно привлечь его внимание? Разработать принципиально новое фуиндзюцу обнаружения?

«Слишком рано. Прежде мне нужно официально возглавить клан», — решил Мадара, отгоняя мысли о своём главном враге.

Имея нужные знания, он мог играючи позаботиться обо всех грядущих локальных угрозах и сделать клан Учиха богатейшим и сильнейшим в регионе. После этого, используя позицию абсолютной силы, к которой он был склонен, и переняв дипломатию Хаширамы, можно было объединить все пять крупных регионов Страны Огня, не спрашивая мнения Даймё.

Прожив неестественно долгую, насыщенную болью жизнь, нынешний Мадара был пугающе хладнокровен и мудр. Мало что в этом мире могло всерьез встревожить его дух и вызвать искренние эмоции. Из-за этого и личных, эгоистичных желаний у него осталось не так уж и много. Смысла для продолжения кровавой борьбы ради самой борьбы практически не осталось. Даже его маниакальное стремление к битвам, этот зуд в руках, почти угасло после столкновения с истинной божественностью.

Однако он прекрасно помнил желания себя прошлого, и глубоко внутри он всё ещё чувствовал ту самую безусловную любовь к брату. Эта память и крошечная крупица чистых человеческих эмоций стали его новым, непробиваемым фундаментом мотивации.

Медленно поднявшись, Мадара отряхнул пыль с одежды и обратил взгляд в сторону Изуны, который аккуратно, прикусив губу, зашивал рану на плече Цуне.

Взгляд старого воина, скрытый в теле подростка, на мгновение потеплел.

«Ты всегда любил её в юности… — с лёгкой грустью подумал Мадара. — В этот раз я смогу стать дядей и взглянуть на своих племянников».

Видя то, с какой трогательной бережностью Изуна протаскивал шелковую нить сквозь плоть девушки, и как он порой смущённо отводил глаза, а она в ответ закусывала губу, скрывая боль и улыбку, Мадара невольно усмехнулся и неслышно двинулся к ним.

— Как она? — его низкий голос заставил всех вздрогнуть.

— А? Брат?

— Мадара-сама?

Двое влюблённых отвлеклись и сразу инстинктивно напряглись при виде своего командира, чья аура после боя стала ещё тяжелее. Однако Мадара едва заметно улыбался, поэтому им стало немного легче дышать.

— Рана не глубокая, мышца не задета, но шрам точно останется… — с искренним сожалением ответил Изуна, взирая на окровавленное предплечье девушки.

Она же дерзко, по-мальчишески усмехнулась, гордо вздернув подбородок:

— Шрамы мне к лицу!

— Пф, с каких это пор уродливые шрамы девушкам к лицу? — подразнила её Кацуя, прислонившаяся к дереву. У неё самой недавно зашили глубокий разрез на ключице, и она кривилась при каждом вдохе.

— Ты просто ничего не понимаешь в мужчинах… — буркнула Цуне, отворачиваясь. — Изуне-куну ведь нравится?

Юный Учиха залился густым румянцем до самых кончиков ушей, но после спешно принял суровое выражение лица, под стать своему старшему брату, и серьёзно кивнул:

— Конечно. Шрамы в нашем клане — это признак силы и доблести.

Слушая их наивную, простую болтовню на фоне трупов Сенджу, Мадара на мгновение вновь почувствовал себя молодым.

Как же давно это было? Целую вечность назад.

В тот раз, в прошлой жизни, все эти трое погибли в лесу. И его брат… Он сломался. Стал другим, одержимо ища силы и ненавидя Сенджу до мозга костей за каждую смерть. Именно эта боль, этот гниющий нарыв ненависти привел к явлению Мангекьё Шарингана. Без этих трагедий Изуна, возможно, будет слабее как шиноби.

Но Мадара никогда бы не выбрал иного пути. Даже с его почти полностью выгоревшей эмпатией он понимал, как работают узы. Изуна наверняка бы променял любые глаза и техники на её жизнь. Поэтому простое, человеческое счастье этих двоих стоило того, чтобы за него сражаться и менять историю.

— Нам пора выдвигаться, — сказал Мадара сухо, его голос снова приобрел стальные нотки, когда он вгляделся вдаль Великой Дороги.

Остальные не могли не согласиться. К этой уничтоженной группе Сарутоби и Сенджу из ближайших патрулей вполне могло выдвинуться подкрепление.

— Я почти закончил, — отрапортовал Изуна, ловко подцепляя нитку кунаем и вытаскивая иголку.

Мадара хмуро кивнул, повернувшись в сторону дерева, на котором отдыхал старший из троицы:

— Исаме, Кацуя. Соберите всё ценное снаряжение с трупов. Оружие, лекарства, деньги.

Прикорнувшая у дерева девушка спокойно кивнула, превозмогая боль в плече:

— Без проблем, Мадара-сама.

После кровопролитных битв в эпоху Сэнгоку подобное мародерство было не просто в порядке вещей — это было вопросом выживания. Хорошая сталь стоила дорого.

После этого Мадара отошёл в сторону, попутно размышляя о логистике:

«Нужно срочно раздобыть запечатывающие свитки, а ещё — обучить их основам Ирьениндзюцу».

Мадара прекрасно знал, что в нынешнее, дикое время запечатывающие свитки для хранения предметов умели производить и использовали только мастера клана Узумаки, жившие на острове. Это делало их невероятно дорогими и очень затрудняло логистику для других кланов, вынужденных таскать всё на своем горбу. С медициной всё было ещё плачевнее. Техника Мистической Ладони, использующая Ян-чакру для регенерации клеток, будет разработана Сенджу многими годами позже, и благодаря этому дзюцу будет спасено бессчетное количество жизней в Конохе.

Ныне же шиноби использовали базовые, варварские методы — травы, прижигание огнем, грубые швы и наложение мазей. Эффективность такого лечения в полевых условиях оставляла желать лучшего: воины часто гибли от заражения крови, а не от самой раны.

Если ему удастся внедрить хотя бы основы управления лечебной чакрой и снабдить свой клан фуиндзюцу, то Учиха станут непобедимы не только в нападении, но и в выживаемости. Он сам напишет эти свитки. Он помнил теорию.

Но первым делом требовалось вернуться в резиденцию. Этим они и занялись. После спешного сбора всего уцелевшего оружия врагов и драгоценных, дорогих в производстве взрывных печатей, пятеро измотанных шиноби клана Учиха двинулись по дороге домой.

Путь не занял у них много времени, поскольку земли клана располагались не так уж и далеко от места столкновения. К тому же, несмотря на ранения и тяжёлый дополнительный груз трофейного железа, они не были обычными людьми — их мышцы были усилены чакрой. Несколько ри* удалось покрыть меньше чем за час быстрого марш-броска.

Вскоре пятерка шиноби вошла в охраняемый лесной периметр клана. Никто из патрулей в кронах деревьев им не препятствовал — благодаря зоркому Шарингану дежурных, уникальная сигнатура чакры наследников была опознана ещё на подходе.

Перейдя невидимую границу, команда сбавила скорость, официально войдя на основную базу клана.

*

Поселение Учиха, скрытое в густой долине, состояло из множества изящных, но строгих деревянных домиков с тёмными черепичными крышами. Небольшие, извилистые улочки были аккуратно вымощены плоским речным камнем. Учиха жили небогато, пуская все средства на войну и оружие, и их дом напоминал обычную, немного мрачную деревушку. Но в ней присутствовала определенная доля сурового очарования и идеальной чистоты, которой не было в грязных поселениях простых смертных. В какой-то степени это место напоминало укрепленное поместье обедневшего, но гордого аристократического рода. Хотя законы и традиции у Учиха были даже более строгими и беспощадными, чем при дворе Даймё.

Деревня делилась надвое сама собой, без всякого умысла. Ближе к середине, вокруг резиденции, стояли дома Главной ветви и старейшин — крепкие, с глубокими навесами и колодцами во дворах. Дальше к востоку, где долина понижалась и земля становилась сырой, начиналась окраина: тесные дома побочных ветвей, склады, дровяники, коновязь и нижний рынок, куда раз в декаду впускали торговцев с той стороны реки. Восточная окраина была старше остального поселения и потому росла без всякого плана — улицы там сходились и расходились как им вздумается, а караульные тропы, проложенные две сотни лет назад, до сих пор огибали дома по давно исчезнувшим межам.

Мадара прошёл мимо, не повернув головы, и отметил про себя две вещи. Восточные посты меняются в час Тигра и меняются вразнобой, с разрывом в несколько минут; он знал это не по докладам, а потому, что помнил, чем эта прореха обернётся через семнадцать дней после погребения отца. И вторая: за две сотни лет никто в клане — включая его самого прежнего — не потрудился этого заметить.

В самом центре деревни, на небольшом возвышении, располагалась резиденция Главной Ветви — единственный просторный, двухэтажный дом с самой большой изогнутой крышей, украшенной символом веера. У них даже был личный, тщательно ухоженный сад камней и свой собственный, ограждённый полигон для тренировок. Для шиноби, чей жизненный путь от колыбели до могилы состоял лишь из бесконечных изнурительных тренировок и сражений, обладать таким пространством было верхом престижа.

К жёсткой иерархии в клане относились максимально серьёзно, поэтому Главная Ветвь, прямые потомки основателя, имела множество непререкаемых привилегий. Однако личная сила и боевой опыт были не менее важны. Поэтому старейшины, возглавляющие побочные ветви клана и прошедшие через мясорубку войн, пользовались огромным уважением — даже глава клана обязан был к ним прислушиваться на Совете.

Всего клан Учиха имел три основные ветви. Мадара и Изуна принадлежали к Главной, а трое их товарищей происходили из двух других, менее знатных. Открытой вражды между ветвями внутри поселения не было — воспитание в клане было спартанским и строгим, а постоянная, кровопролитная борьба на внешних рубежах с Сенджу часто и эффективно избавляла клан от внутренних честолюбцев.

Ныне было не так уж много самоубийц, кто искренне захотел бы возглавлять клан в столь неспокойное, кризисное время. Ведь среди всех Учиха нынешний глава клана, которому едва перевалило за сорок, прошёл битв больше, чем многие из его предшественников. Куда безопаснее было оставаться «серым кардиналом» в роли старейшины, плести интриги и не вести силы на войну лично, подставляясь под кунаи Сенджу.

Впрочем, это не означало, что в гордом роду не появлялось затаившихся предателей, стремящихся покончить с войной любой ценой, или, наоборот, фанатиков, движимых чистой ненавистью и стремящихся к тотальной мести за убитых родственников…

«Проклятье ненависти» не было выдумкой.

Именно поэтому, если бы не внутреннее предательство и яд, Таджима Учиха не оказался бы сейчас на смертном одре, в отчаянии ожидая возвращения сыновей.

Лежа в своих полутемных покоях, пропитавшихся благовониями, в окружении нескольких доверенных лиц — двух женщин-целительниц и четырёх хмурых мужчин-старейшин, — бледный, как полотно, Таджима Учиха часто и хрипло дышал. Его некогда мускулистое тело, покрытое шрамами, казалось иссохшим, а сам он был весь взмокший от непрекращающейся лихорадки.

За последние сутки грозный патриарх приходил в сознание всего три раза, что было намного реже, чем два дня назад. Он был ранен в плечо отравленным кунаем три недели назад на границе. Поначалу, благодаря крепкому организму шиноби, он шёл на поправку, поэтому никто в клане уже не волновался о его здоровье.

Однако вскоре после того, как в клане были пойманы два шпиона-предателя из побочной ветви, положение главы клана внезапно и резко ухудшилось. В его крови обнаружился яд, против которого была абсолютно бессильна главная целительница клана и даже хваленая лечебная сила пленённой много лет назад куноичи клана Узумаки.

Старейшины, мрачно переглядываясь в тенях комнаты, уже предвидели грядущий хаос и готовили свои ходы для делёжки власти.

— Значит, такова воля судьбы, — медленно, с показной скорбью произнёс первый старейшина. — Таджима-сама вел нас через годы славных битв, но даже самые крепкие клинки однажды ломаются.

— Сейчас не время для эпитафий, Ибери, — глухо отозвался второй старейшина. — Сенджу стягивают силы к реке.

— Наследники ещё не вернулись с задания, — подал голос третий, нервно потирая подбородок.

Четвёртый не сказал ничего. Он стоял в самом тёмном углу покоев, сложив руки на груди, и смотрел не на умирающего, а на его лицо — точнее, на закрытые глаза. Смотрел долго и очень внимательно, как смотрит купец на товар, который вот-вот подешевеет.

Они и не подозревали, что их клан совсем скоро ожидали великие перемены, которые было дано пережить далеко не каждому.

___________________________________________________

* Ри — японская мера длины, равная 3,9 километра.

Глава 7: Тяжесть короны

*

Старейшины клана Учиха были примерно одного возраста с умирающим Таджимой и носили на себе типичные, суровые черты, искажённые десятилетиями непрерывной бойни.

Эпоха Сэнгоку никого не щадила, и тела этих ветеранов были тому наглядным подтверждением. Ибери, негласный лидер этой группы, выделялся высоким ростом; его глубокие залысины лишь подчеркивали тяжёлый, пронизывающий взгляд, на самом дне которого порой мелькала пугающая чернота. Второй из них, Ичиро, был совершенно седым, что являлось редкостью для их темноволосого клана — его волосы выцвели от пережитого стресса в молодости. Третий, Сацума, потерял левую руку по самый локоть в стычке с Сенджу, но даже с пустым рукавом, заправленным за пояс, он оставался смертоносным шиноби. Четвёртый же, Райдзи, не имел левого глаза; его пустая глазница была грубо, крест-накрест зашита толстыми чёрными нитями, придавая лицу сходство с демоном из старых сказок.

Эти четверо мужчин взирали на угасающего патриарха с мрачными, непроницаемыми лицами, пока одна из женщин клана, прислужница, то и дело выжимала в деревянном тазу мокрую тряпку и осторожно прикладывала её к горящему лихорадкой лбу Таджимы.

Вторая женщина, сидящая у футона на коленях, резко контрастировала с остальными присутствующими. Это была старуха с тусклыми, некогда ярко-алыми волосами. Она низко опустила голову, не смея смотреть в глаза старейшинам, и тихо произнесла:

— Прошу прощения. Я сделала всё, что могла… Ему недолго осталось.

Седой Ичиро презрительно скривился и прохрипел, с отвращением глядя на неё:

— От вас, Узумаки, вечно никакого толку!

Эта женщина, с ног до головы, на руках, шее и даже ключицах, была покрыта жуткими шрамами от человеческих укусов. Она принадлежала клану Учиха в качестве военного трофея и живой аптечки уже более двадцати лет, давно смирившись со своей рабской участью и потеряв счёт спасенным жизням тех, кто держал её в цепях. Поэтому, услышав грубые слова седого мужчины, она лишь покорно опустила голову ещё ниже, принимая оскорбление как должное.

Одноглазый Райдзи, проигнорировав пленницу, сухо и раздражённо спросил:

— Мадара и Изуна ещё не вернулись?

Поскольку Таджима скоро отойдёт в мир иной, на его место по праву крови должен был вступить его старший сын, или же сильнейший член молодого поколения в его отсутствие. Мадара безоговорочно занимал обе эти роли. Но, по мнению старейшин, наследник был слишком молод и импульсивен. После того как отец был ранен отравленным клинком, юноша возжаждал немедленной мести и решил самовольно выместить её на отступниках, укрывшихся в монастыре. Старейшины, пытаясь сохранить его жизнь для церемонии передачи власти, пытались его остановить, призывали к благоразумию, но ничего не вышло — Мадара никого не стал слушать.

Даже несмотря на это неподчинение, они полностью одобряли его кандидатуру, потому и направили на поддержку в ту миссию своих собственных, лучших детей из побочных ветвей. Несмотря на крутой нрав и гордыню, Мадара аномально рано пробудил Шаринган и уже в шестнадцать лет обладал пугающей силой. В глубине души старейшины признавали: даже они, ветераны, уже не были ему ровней в прямом столкновении. Он мог стать сильнейшим патриархом за последние несколько сотен лет кровавой истории клана.

Самое главное — у него был верный, рассудительный и сильный младший брат Изуна, который мог разделить бремя правления, уравновесить импульсивность Мадары и сделать клан ещё более сильным.

Вопрос заключался лишь в одном: почему они до сих пор не вернулись?

— Ублюдки Сенджу. Они совершали всякое бесчестье в боях, но… яд Страны Демонов? Трусливые мерзавцы… — злобно проворчал однорукий Сацума.

Его буквально распирала кипящая ненависть. Сенджу убили многих из его прямых родственников, лишили его руки, и среди нынешних высших чинов Учиха он, пожалуй, ненавидел Лесной клан больше всех, требуя крови за кровь.

— Мы должны немедленно собрать отряды и отомстить! Ударить по их границе сегодня же ночью! — добавил он, сжимая единственный кулак.

— Успокойся, Сацума, — Ичиро предостерегающе поднял руку. — Сейчас не время для старых обид и слепой ярости. Этот мальчишка Мадара и так делает всё, что ему вздумается, нарушая субординацию… Если он не вернётся из-за своей глупости, что нам тогда делать? Кто поведет клан?

— С ним Изуна. Не стоит так сильно волноваться, — попытался смягчить ситуацию Ибери, вновь вступая в разговор. — В отличие от Мадары, он куда более сдержан, умен и сильнее заботится о выживании клана.

— К тому же, моя дочь Цуне сейчас с ними. Она у Изуны в фаворитках, — хрипло и не без самодовольства сказал Ичиро, намекая на свои будущие политические дивиденды.

— А вот с моей дочерью не вышло… — недовольно хмыкнул Райдзи, почесывая зашитую глазницу. — Этот Мадара слеп ко всему, кроме тренировок. В его возрасте я уже имел двоих детей и вовсю продолжал род! О чём он вообще думает? Клан нуждается в наследниках!

Старейшины были теми ещё циничными хитрецами. Один предусмотрительно направил свою дочь к Изуне, второй же попытался подложить свою в постель будущего патриарха Мадары. Вот только они совершенно не учли, что юный Мадара был абсолютным боевым маньяком, которого совершенно не волновали женщины и дворцовые интриги. Его страстью была одна лишь сила.

Старейшины, обсуждая брачные союзы прямо над угасающим телом, уже смирились со смертью своего старого боевого товарища и приняли её без малейшей скорби, прагматично планируя будущее клана без него.

— Мы и так послали с ними лучших из тех, кого могли выделить без ущерба для обороны, — прервал их Ибери, возвращая к реальности. — Сенджу стягивают силы. Они могут в любой момент воспользоваться нашим шатким положением, слабостью патриарха и атаковать резиденцию.

— Изуна обещал, что они закончат в монастыре быстро и вернутся до заката, — с тревогой в голосе произнёс Сацума. — Я опасаюсь худшего. Что, если на них напали? Враг всё ещё может быть здесь, среди нас, в самом клане.

Взгляды скрестились.

— И вы так и не смогли найти ту змею, что пустила яд по венам Таджимы-самы? — негромко спросил Райдзи, и в наступившей тишине этот вопрос прозвучал почти как обвинение.

В этот самый момент тяжёлые деревянные двери покоев резко, с оглушительным стуком разъехались в стороны!

Тьма в коридоре словно расступилась. Внутрь, не спрашивая дозволения, уверенным шагом вошли пятеро.

Трое израненных, покрытых копотью сопровождающих — Исаме, Кацуя и Цуне — тут же, прямо за порогом, опустились на одно колено и почтительно отдали честь, склонив головы. Два брата же, Мадара и Изуна, прошли вперёд. Они не стали кланяться, лишь коротко кивнули поражённым старейшинам, на лицах которых мгновенно отразилось и явное облегчение, и настороженность.

— Вы наконец вернулись… — выдохнул Ичиро.

— Почему так долго? Что с вашим видом? — требовательно спросил Райдзи, вглядываясь в ожоги на лице Мадары. — Как всё прошло? Отступники устранены?

Изуна, чье лицо было испачкано чужой кровью, лишь тяжело покачал головой, с нескрываемой горечью взглянув на бледного, хрипящего отца на белом футоне.

Мадара же молча прошёл мимо старейшин, словно их здесь не было вовсе, и сел прямо рядом с Таджимой. В его тёмных глазах не было ничего. Ни боли, ни сожаления, ни страха. Лишь холодная, как дно океана, абсолютная пустота.

«Таджима… Мы снова встретились».

Увы, слишком поздно.

Даже в прошлом, будучи подростком, Мадара был скуп на эмоции, особенно после череды смертей своих младших братьев в бесконечных стычках. Всё, что у него тогда осталось человеческого — это глубокая, болезненная привязанность к Изуне. Что до отца… Когда-то юный Мадара втайне презирал его за слабость. Ведь будь Таджима по-настоящему силён как лидер, позволил бы он своим малолетним детям погибать на передовой?

Но прошли долгие десятилетия Пустоты, и взирая на него теперь, глазами столетнего старца, Мадара не чувствовал вообще ничего. Ни ненависти, ни презрения.

«Ему недолго осталось», — хладнокровно констатировал внутренний голос Мадары.

На самом деле, обладая своими нынешними ресурсами, он мог бы его спасти. Вернув себе прежний, ювелирный контроль чакры и используя приобретенные за годы войн знания анатомии, он мог бы извлечь яд из артерий отца, и у клана Учиха остался бы сильный, опытный лидер.

Однако, прекрасно зная жёсткий и консервативный характер этого человека, Мадара понимал, что ему суждено умереть именно сегодня. Таджима Учиха никогда не стал бы ему союзником в его глобальных планах по изменению мира. Скорее наоборот: как и всегда, он бы подавил волю Мадары, использовал своих детей исключительно в качестве послушных солдат и продолжил бы бессмысленный, бесконечный цикл клановых смертей. При его ограниченном, догматичном правлении Учиха лишь продолжили бы своё медленное вымирание.

«И снова мне не удалось лично прикончить тебя».

Любые великие реформы зачастую начинались со смерти их главных противников. И Мадара был более чем уверен, что этот человек стал бы главным препятствием на пути реализации его амбиций.

Но, как и в прошлой жизни, Таджима уходил своевременно… Пост главы клана, вместе со всей его военной машиной, был уже практически в руках Мадары. С этим ресурсом и небольшими, точечными «перестановками» в совете клана, можно будет начать масштабную реализацию планов.

Никто в комнате не знал и даже не догадывался, о чём думал наследник, так спокойно и безразлично взирая на умирающего отца. Но никто из ветеранов не посмел вмешаться в эту тишину.

Когда юноша медленно поднялся и окинул присутствующих тем же тяжёлым, безразличным взглядом, у старейшин внезапно возникло странное, липкое чувство. Эти убелённые сединами убийцы внезапно ощутили себя новобранцами-генинами в присутствии великого, непобедимого военачальника. Под давлением его ауры они невольно, подчиняясь животному инстинкту, выпрямились по струнке, втянув животы.

«Что за…»

«Это Мадара?»

«Что с ним произошло?»

«Какое жуткое чувство…»

Никто так и не посмел заговорить первым, но внутренне они были глубоко поражены. Тяжёлый взгляд, тёмная харизма и подавляющая аура этого юноши были неподражаемы! Он стоял перед ними как истинный, прирожденный бог войны.

Но как же он мог так кардинально измениться всего за одно короткое путешествие за пределы клана?

Лишь Изуна и остальные трое членов молодого поколения, замершие у дверей, уже не удивлялись этой метаморфозе. Они видели этот взгляд в лесу. Они видели горы трупов. Мадара обрёл таинственную, чудовищную силу, ауру, абсолютно не терпящую пререканий, и взгляд, буквально вынуждающий подчиняться. И всё это проснулось в нем после того злополучного случая с ранением в храме!

За этим определенно стояло нечто мистическое, но они, запуганные его мощью, не смели больше спрашивать у Мадары напрямую. Однако, что бы это ни было, как преданный брат, Изуна искренне волновался и собирался рано или поздно выяснить правду. Ведь это нечто изменило Мадару, и, как казалось Изуне, определенно не в лучшую сторону. Старший брат словно утратил часть своей человеческой души в том лесу, и Изуне казалось, что эта пустота разделила их навсегда.

«Брат, я обязательно всё выясню и верну тебя прежнего!» — мысленно поклялся он в своём сердце, глядя на широкую спину Мадары.

Мадара же, наконец, прервал гнетущую тишину. Его голос звучал ровно, как удар камня о камень. Он смотрел прямо на Ибери.

— Отца уже не спасти. Я прав?

Все промолчали, пряча глаза. Изуна за спиной судорожно вздохнул. Безразличие в голосе брата резало слух, но было ему понятно. На самом деле Изуна и сам не слишком любил отца, который всегда был к ним излишне жесток, но… Он всё же был их отцом, их плотью и кровью. Как Мадара мог вообще не ощущать скорби? Быть может, брат лишь пытался выглядеть хладнокровным перед старейшинами, чтобы показать свою силу? Изуна не знал точного ответа.

Седовласый Ичиро, откашлявшись, ответил за всех:

— Яд Страны Демонов могут полностью устранить из крови только шиноби-медики клана Они. Мы не успеем доставить его туда. Поэтому… Мне безмерно жаль, юный патриарх. Мы больше ничем не сможем ему помочь.

Остальные старейшины скорбно кивнули, подтверждая слова Ичиро. Они всё ещё чувствовали себя странно подавленными и маленькими в присутствии юнца, но в определенной степени это их даже успокоило и порадовало. Что бы ни произошло в путешествии парня, оно сломало в нем юношескую наивность и изменило к лучшему. Жестокий, сильный лидер — это основа выживания всего клана.

Для Учиха так было всегда, из поколения в поколение. Хладнокровный, безжалостный и властный диктатор для них был идеальным примером и вдохновителем. Только такой безжалостный человек мог полностью раскрыть и направить всю разрушительную силу их родословной!

Мадара медленно кивнул, принимая статус-кво.

— Тогда слушайте, что было в дороге, — сказал он. — Дважды повторять не стану.

Старейшины подобрались.

— Отступники живы. Монахи встали за них строем, и мы отошли. — Он произнёс это без единой тени смущения, как зачитывают строку из описи. — На обратном пути нас вели. Патруль Сарутоби, десять человек, шёл за нами от самого храма и гнал к выходу из леса. Мы сошли с тропы и вырезали их всех.

В комнате стало очень тихо.

— Десять… — Сацума подался вперёд, опираясь единственной рукой о татами. — На их земле?

— На их земле.

— Это война, — выдохнул Ичиро. — Мадара, ты хоть понимаешь, что…

— А на выходе из леса, у Великой Дороги, нас ждали ещё двадцать, — продолжил Мадара, не повышая голоса и не давая себя перебить. — Сенджу и Сарутоби вместе, под одной рукой. Командовал Ичита Сенджу. Они знали час. Знали направление. Знали, сколько нас.

Тишина сделалась другой.

Ибери первым понял, что именно ему сказали. Высокий старик медленно выпрямился, и залысины на его лбу заблестели от испарины.

— Маршрут знали только в клане, — произнёс он.

— Теперь ты понимаешь, почему я не стал ждать до утра, — сказал Мадара.

Сацума грязно выругался. Ичиро побледнел так, что стал одного цвета со своими волосами. Один лишь Райдзи не изменился в лице — он только потёр зашитую глазницу и посмотрел на наследника единственным глазом очень внимательно.

— Сколько ушло? — спросил он.

— Один. Ичита.

— Ты дал ему уйти.

— Я его отпустил, — поправил Мадара. — Разница есть, и она существенная.

Райдзи медленно кивнул, будто это объяснение полностью его удовлетворило. Остальные смотрели на юношу так, словно видели впервые.

И ни один из них не спросил, каким образом пятеро подростков вышли живыми из боя против тридцати. Никто не решился задать этот вопрос вслух, и в этом молчании было куда больше уважения, чем во всех поклонах, какими его когда-либо встречали.

Видя нескрываемое благоговение и животный страх в глазах этих матёрых убийц, он мысленно, снисходительно усмехнулся. Такими податливыми эти старейшины были и в его прошлой жизни. Таджима своими жесткими методами воспитал в них дух собачьей покорности и страстного, слепого уважения к превосходящей силе.

Хотя, пожалуй, в основном то была историческая заслуга всех бывших патриархов. Для клана Учиха чистота родословной и нерушимые семейные узы были не просто традицией — они были основой их фундаментальной идеологии и религии. Даже Сенджу, с их клановой гордостью, не были настолько фанатично привержены своему роду. От того Лесному клану всегда было куда проще находить союзников, контактировать с наемниками и Даймё. Учиха же всегда были гордыми, изолированными одиночками, и в их истории едва ли случались эпизоды крупных объединений с другими, и уж тем более — кровосмешения с чужими кланами.

«В прошлом я избавился от них, но теперь они могут оказаться полезны».

Для Мадары эта историческая изоляция была как великим преимуществом — клан был монолитен, — так и фатальным недостатком. Ведь с подобным параноидальным, закрытым подходом клану будет невероятно тяжело процветать в дальнейшем, когда начнется эпоха великих объединений.

Но сейчас это было не так важно. Сначала нужно забрать власть.

— Уходите все, — голос Мадары не предполагал обсуждений. — Изуна, ты останься.

Старейшины удивлённо вскинули брови.

— Мы сами проводим отца в последний путь.

— А? — Изуна недоумевал, растерянно моргая. Да и старейшины переглянулись, откровенно удивившись такому нестандартному решению от Мадары. Было очень странно слышать от него, человека, никогда не проявлявшего сентиментальности, нечто подобное. Традиции требовали присутствия Совета при последнем вздохе.

Впрочем, подавленные его аурой, никто не осмелился возражать вслух. У старейшин было чем заняться — нужно было готовить оборону периметра и делить имущество, а измотанная команда юных шиноби остро нуждалась в отдыхе и перевязке.

— Мадара.

— Юный патриарх.

Один за другим они поклонились и бесшумно покинули комнату. Двери закрылись.

Таким образом, в полутемных покоях патриарха остались лишь два брата и их умирающий, хрипящий отец. Сцена для передачи последнего, тёмного наследия Учиха была готова.

Глава 8: Тёмное наследие I

*

Двери сомкнулись, и в покоях патриарха остался только звук чужого дыхания.

Оно было рваным, с влажным присвистом на выдохе — так дышат те, чьи лёгкие уже начали наполняться собственной кровью. Мадара знал этот звук слишком хорошо. За минувшее столетие он слышал его тысячи раз: в палатках полевых лекарей, на дне оврагов, куда сбрасывали умирающих, чтобы не тратить на них воду, и однажды — в собственной груди, когда её насквозь прошило деревом.

В комнате пахло благовониями, лихорадочным потом и травяной мазью. Одна из женщин перед уходом успела сменить воду в деревянном тазу, и теперь та стояла у изголовья, подёрнутая тонкой плёнкой копоти от масляных ламп. Свет ложился на лицо Таджимы неровно, вылепляя из него не человека, а погребальную маску, брошенную резчиком на середине работы.

Изуна опустился на колени с одной стороны футона. Мадара — с другой.

Какое-то время оба молчали.

— Он был больше, — тихо сказал Изуна, не поднимая головы. — Я помню его плечи. Когда мне было шесть, мне казалось, что на них можно поставить дом.

Мадара не ответил. Он смотрел на впалую грудь отца, поднимающуюся всё реже, и считал промежутки между вдохами. Восемь ударов сердца. Девять. Одиннадцать. Отравленное тело доедало само себя, и кожа на скулах приобрела тот сероватый оттенок, который Мадара научился различать раньше, чем научился писать.

«Час. Может, полтора».

Веки Таджимы дрогнули.

Сначала пришли пальцы — правая рука, лежавшая поверх покрывала, медленно сжалась, словно нащупывая рукоять, которой там не было уже три недели. Затем шевельнулись губы, сухие и растрескавшиеся. И только потом открылись глаза.

Они были чёрными. На Шаринган у него давно не хватало чакры. Но даже в этой черноте не нашлось ни капли той мягкости, что обычно приходит к людям на пороге.

— Вернулись, — прохрипел он.

Это не был вопрос и уж тем более не облегчение. Просто отметка о том, что расставленные на доске фигуры оказались там, где им положено.

— Вернулись, отец, — Изуна подался вперёд, и в его голосе прорезалось что-то мальчишеское, торопливое, чего он сам, должно быть, устыдился бы час спустя.

Таджима на него не посмотрел. Его взгляд, мутный от лихорадки, но всё ещё способный резать, нашёл старшего сына и остановился.

— Отступники. Мертвы?

— Нет.

Одно слово. Мадара произнёс его ровно, не подбирая тона, без оправданий и без вызова — так докладывают о погоде.

Грудь Таджимы дёрнулась. Он попытался вдохнуть глубже, чтобы вложить в ответ хоть каплю прежнего веса, и закашлялся; на подбородок выползла тёмная нитка. Изуна потянулся к тряпке в тазу, но отец коротко, почти брезгливо мотнул головой, и рука младшего сына замерла в воздухе.

— Пятеро моих лучших, — выдавил он наконец. — Против двух крыс. И ты возвращаешься ни с чем.

— Я возвращаюсь с пятью живыми, — сказал Мадара. — Считай это выгодной сделкой.

В прошлой жизни он на этом месте вспыхнул бы. Ему было шестнадцать, у него горело лицо от стыда, и он выкрикнул что-то злое про то, что вырежет монастырь до последнего послушника. Отец тогда усмехнулся и назвал его щенком.

Сейчас Мадара просто смотрел.

И Таджима, впервые за весь разговор, отвёл глаза первым.

Он лежал, глядя в тёмные балки потолка, и что-то пересчитывал в уме — Мадара видел это по едва заметному движению желваков. Умирающий патриарх до последнего вздоха оставался тем, кем был всю жизнь: человеком, взвешивающим людей, как взвешивают железо перед ковкой.

— Выйди, — сказал он.

Изуна моргнул.

— Отец?

— Выйди.

Тишина натянулась. Изуна медленно поднял голову, и на его лице проступило то самое выражение, которое Мадара помнил слишком отчётливо: не обида даже, а привычное, отработанное с детства понимание, что в этом доме есть комнаты, куда его не позовут никогда.

Он посмотрел на брата. Мадара едва заметно кивнул.

Только тогда Изуна поднялся, поклонился отцу — низко, как положено, — и вышел. Двери за ним сомкнулись почти беззвучно.

Когда шаги стихли в глубине коридора, Таджима заговорил снова.

— Ты изменился.

— Я проиграл, — сказал Мадара. — Ты всегда говорил, что после поражения человек либо меняется, либо гниёт.

— Я говорил «либо умирает».

— Значит, я запомнил лучше, чем ты сказал.

И это было правдой. Поражение не всегда вело к быстрой смерти.

Хриплый, короткий звук — возможно, смех. Таджима повернул голову на подушке, и его глаза снова нашли лицо сына. Долго, внимательно, словно заново пересчитывая кости под кожей.

— Ты ушёл отсюда четыре дня назад, — произнёс он. — Вернулся кто-то другой.

«Наблюдателен до последнего вздоха. Жаль, что эта наблюдательность никогда не распространялась на собственных сыновей, пока они были живы».

— Тебе это мешает?

— Мне это подходит.

Таджима закрыл глаза, собирая силы.

Когда он снова заговорил, голос стал ниже и суше, и в нём появилось то, чего Мадара ждал с самого начала: интонация человека, передающего не имущество, а инструмент.

— Ты помнишь дорогу вниз.

Это не был вопрос.

— Помню, — сказал Мадара.

— Скажи.

— Кладовая северного крыла. Три мешка риса у стены, под ними настил из широких досок, поддевать с южного края. Сорок одна ступень. Внизу зал.

Таджима слушал с закрытыми глазами, и по тому, как двигались его пальцы на покрывале, Мадара понял, что старик считает ступени вместе с ним.

— Я боялся, что ты забыл.

— Я никогда ничего не забываю.

— Все забывают. Тебе было четырнадцать, и ты пробыл там половину стражи.

— Что ты там прочёл? — спросил Таджима.

Мадара поднял голову.

Два года отец не задавал ему этого вопроса. Он привёл его к камню через шесть дней после третьего томоэ, встал у входа, сложил руки и молчал, пока сын читал. Потом вывел наверх, задвинул настил и заговорил о караулах у восточных ворот. Ни в тот вечер, ни в следующие семьсот с лишним дней он не спросил ни разу.

— У тебя было два года, — сказал Мадара.

— У меня было два года, и я собирался потратить ещё десять. — Таджима открыл глаза. — Их больше нет. Теперь отвечай.

У Мадары было три ответа.

Первый был правдой, и произносить его вслух не следовало ни при каких обстоятельствах: что нижняя треть камня вырезана позже остального, что кто-то очень давно дописал в чужую святыню несколько строк, а после этого сел и стал ждать, пока в клане родится кто-нибудь достаточно сильный и достаточно обиженный, чтобы их исполнить.

Второй был правдой четырнадцатилетнего: что мир устроен несправедливо, что ему это возместят и что возмещение придёт через глаза.

Третий был тем, что умирающему хотелось услышать.

Мадара выбрал третий и слегка его испортил — ровно настолько, чтобы отец принял его за случайную мысль, а не за заготовку.

— За силу необходимо платить, — сказал он.

Таджима смотрел на него долго.

— Ты прочёл не то.

— Тогда объясни.

Старик перевёл дух. Говорить ему было тяжело, и он говорил медленно, отделяя слова одно от другого, как отсчитывают монеты.

— Там не сказано «платить». Там сказано «взять». Платят слабые: у слабых просят, и слабые дают. У нас не просят. Нам оставили право брать, и оставил его тот, кто был первым, — стало быть, это не грех, а порядок. Всё, что мы делаем четыреста лет, стоит на одной строке. И строку эту написали не мы.

«Вот именно».

— Слушай дальше, — сказал Таджима. — Повторять не стану.

Мадара ждал.

— В зале, у правой стены, третий факел от угла. Под ним кольцо. Тянуть вниз, до щелчка, и не отпускать. — Он выдохнул. — Стена отойдёт.

Тишина.

Вопрос был очевиден, и любой человек на этом месте задал бы его немедленно. В прошлой жизни Мадара его и задал: он спросил, что там, и получил ответ, и потом трое суток носил в себе тягучую тошноту, которую в шестнадцать лет принял за скорбь, а спустя восемьдесят опознал как отвращение.

Сейчас он молчал.

Он молчал не по расчёту — он попросту забыл, что обязан спросить. За сто лет он отвык изображать неведение, а в этой комнате изображать было незачем: старику оставался час, и всё, что он мог сказать, Мадара знал наизусть.

Ошибку он заметил на втором ударе сердца.

Таджима смотрел на него, и в мутных чёрных глазах медленно проступало то, что Мадара меньше всего хотел там видеть, — работа мысли.

— Ты не спросил, что за ней, — сказал патриарх.

У Мадары было наготове четыре способа выкрутиться, и все четыре были приличные.

Он не воспользовался ни одним.

— Райдзи, — сказал он.

Одно слово.

Таджима не шевельнулся, но что-то в нём переменилось — так меняется человек, которому подтвердили давнюю догадку и который в эту секунду решает, радоваться ли ему.

— Райдзи взял один шесть лет назад, — произнёс он. — С моего дозволения. Это не милостыня. Глаз даётся тому, кто способен его нести. Остальным — ничего.

— Я знаю.

— Откуда?

— Оттуда же, откуда остальное.

Тишина натянулась ещё на два вдоха.

— Значит, ты её уже открывал, — сказал Таджима.

Мадара не ответил.

Складки у рта умирающего разошлись. Улыбкой это не было — его лицо вообще не умело складываться в улыбку, — но чем-то очень близким.

— Хорошо, — сказал он.

— Глава клана, который ждёт дозволения, не глава клана, а исполнитель. Исполнителю всегда найдётся кому объяснить, что ему делать. — Таджима перевёл дух. — Механизм смазан. Я смазываю его сам, раз в год, и раз в год пересчитываю сосуды. Ни один не пропал. Значит, ты там был и ничего не взял. Это лучше, чем если бы взял.

Мадара молчал.

— Повязки придумал тот, кто купил первое стекло, — сказал Таджима, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Умный был человек.

Никакого стыда. Ни тени. Мадара смотрел на отца и думал о том, что за столетие ему довелось встретить всего несколько человек с такой безупречно чистой совестью, и почти все они были чудовищами.

Он решил было, что это всё.

Но Таджима заговорил снова, и голос у него стал деловым — тем самым, каким он двадцать лет распоряжался имуществом клана.

— Средняя полка. Третий сосуд слева.

— Что с ним?

— Твоей матери.

Мадара смотрел на серое лицо на подушке и ждал.

Он ждал добросовестно. Он дал этому четыре или пять секунд и очень внимательно прислушался к себе: человеку полезно знать, что у него внутри осталось.

Внутри ничего не было.

Он помнил её без труда и без тепла — узкие холодные ладони, запах льняного масла от волос, привычку двумя пальцами поправлять ему ворот и никогда при этом не смотреть в лицо. Ей был тридцать один год. Она умерла, когда Мадаре было одиннадцать, и умерла не в бою; в клане Учиха женщины умирали в основном не в бою.

Сто лет назад он стоял в том подвале и смотрел на ту самую полку, и не знал.

В прошлой жизни отец умер, так и не сказав. Не из скрытности — просто не дошла очередь: тот шестнадцатилетний Мадара спрашивал жадно и подряд, умирающий отвечал, и воздуха хватило ровно до «возьми мои».

В этой жизни сын не спросил ничего. И старик, испугавшись, что не успеет отдать инструмент целиком, отдал больше, чем собирался.

«Вот и обратная сторона молчания».

— Если решишь брать — бери этот, — сказал Таджима. — Своя кровь приживается лучше. У Райдзи не прижилась.

— Она отдала сама?

Пауза вышла длиннее, чем нужно человеку, чтобы вспомнить.

— Я не спрашивал.

Молчание длилось дольше, чем следовало.

— Возьми мои, — наконец сказал Таджима.

Мадара не ответил сразу.

Он помнил вес того сосуда. Ему поднесли его на третий день, уже запечатанным, и он держал его в руках дольше, чем следовало, и думал тогда, что отец совершил акт последней щедрости.

Теперь он понимал: Таджима просто не желал, чтобы что-то ценное сгнило в земле.

— Твои глаза мне не нужны, — сказал Мадара.

— Не тебе решать, что тебе нужно. Положи их на полку, — отрезал Таджима без малейшего колебания. — И отдай тому, кто их заслужит. Но не смей закапывать три томоэ в грязь оттого, что тебе противно резать мёртвое лицо. Это не гордость. Это расточительство.

«А вот здесь ты, пожалуй, прав».

— Хорошо.

Таджима удовлетворённо смежил веки. Дыхание его стало заметно реже; между вдохами теперь умещалось четырнадцать ударов сердца, потом шестнадцать. Тело сдавалось быстрее, чем воля.

— Ты не спросишь, почему я не сделал этого сам? — вдруг проговорил он.

— Нет.

— Почему?

— Я знаю ответ.

Тишина. Потом — короткий хриплый звук, тот же, что и раньше.

— Значит, ты и вправду вырос, — сказал патриарх.

Мадара смотрел на него и думал: «Ты пытался. Ты нарочно заводил близких, чтобы было кого терять, и убивал их, и всё равно ничего не пробудил, ведь для потери нужно сначала что-то иметь. Ты был пуст ещё до того, как я родился».

Вслух он не сказал ничего.

Таджима лежал, глядя в тёмные балки.

— Я привёл тебя к камню и не сказал ни слова, — произнёс он. — Ты понял, чего от тебя хотят?

— Понял.

— Скажи.

— Нет.

По лицу умирающего прошло что-то похожее на удивление.

— Почему?

— Оттого, что говоришь это ты, — сказал Мадара. — Ты глава клана. Я пока нет.

Молчание длилось долго. За стеной прошёл караул; во дворе скрипнул ворот колодца.

— У тебя есть брат, — произнёс Таджима. — Этого достаточно.

Четыре слова. Ровные, спокойные, произнесённые тем же тоном, каким он приказывал выставить дополнительный караул у восточных ворот.

Мадара молчал.

Внутри у него ничего не поднялось. Ни ярости, ни горечи — ничего, кроме холодного, почти академического интереса к тому, как устроен человек, способный на смертном одре подарить старшему сыну младшего в качестве расходного материала. Когда-то, очень давно, Мадара презирал отца за слабость: за то, что тот отправлял малолетних детей на передовую и хоронил их одного за другим, называя это необходимостью. Потом он презирал его за жестокость. Потом перестал вспоминать вовсе.

А сейчас, глядя на умирающего сверху вниз глазами столетнего старика, он поймал себя на мысли, что Таджима Учиха был по-своему последователен. Он не лгал. Он просто верил, что клан — это существо, а люди в нём — плоть, и что плоть можно резать, если существо от этого станет крепче.

Именно из-за таких, как он, клан Учиха и вымирал двести лет подряд.

В прошлой жизни этой фразы не было.

Тогда отец умер, оставив намёк, и юный Мадара три месяца ходил вокруг него, как вокруг ямы с кольями, а потом всё равно в неё шагнул — другим путём и с другой стороны.

Сейчас Мадара заставил его договорить, и сделал это намеренно.

Намёк можно перетолковать. Намёк живёт в голове и прорастает в ней, и в один прекрасный день человек обнаруживает, что додумал его сам, и начинает считать своей волей. Одну жизнь Мадара уже прожил на чужих недомолвках. Ему нужно было, чтобы эта фраза существовала снаружи — сказанная чужим ртом, в этой комнате, при этих лампах, — и чтобы к ней можно было возвращаться и проверять по ней, насколько далеко он ушёл.

Дыхание Таджимы сбилось, потом выровнялось в короткие частые толчки. Пальцы на покрывале разжались.

— Клан… — выговорил он. — Клан должен стоять.

— Он будет стоять.

— Не так… как ты думаешь.

Ещё один вдох. Он оказался последним, и его не хватило даже на выдох.

Мадара просидел неподвижно ещё какое-то время, слушая, как в комнате устанавливается новая тишина — плотная, без присвиста. Потом наклонился и двумя пальцами закрыл отцу глаза.

Веки поддались легко. Тело было ещё горячим.

«Полсуток. Дальше начнётся помутнение роговицы, и они станут годны разве что для Изанаги».

Шаринган стоило вырезать практически сразу же после смерти носителя, иначе он начинал деградировать.

Он поднялся, отряхнул колени и подошёл к дверям. За ними, в дальнем конце коридора, кто-то тихо разговаривал: два старейшины уже делили караулы, третий распоряжался насчёт погребальных одежд.

Мадара отодвинул створку.

Глава 9. Тёмное наследие II

*

Изуна вернулся, когда лампы прогорели наполовину.

Он вошёл, взглянул на неподвижное лицо отца, на сложенные руки, на аккуратно расправленное покрывало — и медленно опустился на колени там же, где сидел раньше. Плечи его чуть подались вперёд. Он не заплакал. В клане Учиха не плакали над мёртвыми уже лет двести, но Мадара видел, как у брата дважды дёрнулось горло.

— Он что-нибудь сказал? — спросил Изуна.

— Сказал, что клан должен стоять.

— И всё?

— И всё.

Это было правдой ровно наполовину.

Изуна кивнул. Наверное, он ждал чего-то другого — какого-нибудь слова, которое можно было бы носить с собой, — но был достаточно взрослым, чтобы не удивиться, не получив его.

Они сидели молча. Где-то за стеной прошёл караул; во дворе скрипнул ворот колодца.

— Мадара, — наконец произнёс Изуна.

— Хм.

— Что с тобой?

Старший брат не пошевелился.

— Я знаю, ты не хочешь отвечать, — торопливо продолжил Изуна, и слова полились из него разом, словно он держал их в себе с самого леса. — Я видел тебя в бою тысячу раз. Я знаю, как ты дышишь, когда злишься, знаю, куда ты смотришь перед тем, как ударить. Сегодня утром я тебя не узнал. Ни разу. — Он поднял голову. — Я ведь твой брат. Если ты не объяснишься, я…

— Хватит.

Мадара открыл глаза и спокойно посмотрел на него.

— Мне нечего скрывать от тебя, Изуна. Я всё ещё твой брат.

— Но я же вижу…

— Я и сам не знаю, — сказал Мадара, и в этой лжи не дрогнуло ничего. — Может быть, дело в нашей крови. Моя чакра снова выросла. В этот раз намного сильнее, чем прежде, и почти вся прибавка пришлась на духовную часть. Поэтому ты и чувствуешь во мне изменения. Мой дух обогнал всех в клане. Я будто… прозрел.

Изуна медленно выдохнул.

— Так вот оно что…

Он поверил. Не потому, что был доверчив, — а потому, что это объяснение было единственным, которое укладывалось в его картину мира и при этом ничего в ней не ломало.

Мадара знал, почему оно сработает. Он подбирал его весь путь от Великой Дороги до резиденции.

Носители чакры перерождения всегда развивались рывками. Сам Мадара в прошлом дважды за одно лето прибавлял так, что старейшины хмурились и пересчитывали его возраст. Резкий скачок в духовном плане объяснял всё разом: и изменившийся взгляд, и тяжесть ауры, и внезапную холодность: рост духа всегда что-то забирает взамен. А внезапность объяснялась ещё проще — поражение. Позор в монастыре, кровь, чужой клинок в животе. Для Учиха такая цепочка была почти учебником.

И, что важнее всего, эта легенда была безопасна.

Если Чёрный Зецу — а он был где-то здесь, в этом времени, в чьей-то тени, — наблюдал за наследником клана Учиха, то он увидел бы ровно то, что должен был увидеть: сосуд Индры, который развивается быстрее ожидаемого. Ничего тревожного. Ничего, что стоило бы вмешательства. Скорее наоборот — то, к чему эта тварь и вела все свои столетия.

«Пусть смотрит».

— А твой Шаринган? — спросил Изуна.

— Стал сильнее. Ты сам видел.

— Хм… А те клоны? Они были странные. Один из них перехватил копьё голыми руками. Иллюзия так не может.

— Моя техника. Обучу тебя позже.

Изуна открыл рот, чтобы спросить ещё, но посмотрел на брата и промолчал. Он всегда умел вовремя остановиться. Это отличало его от Мадары сильнее, чем любые различия в силе.

Некоторое время они снова сидели молча, глядя на тело отца.

— Что теперь будет? — спросил Изуна.

— Мы возглавим клан.

— Я не об этом. — Он вздохнул. — Помнишь, мы с тобой говорили, что изменим будущее? Тогда, у реки. Мне было девять.

— Помню.

— Ты всё ещё в это веришь?

Мадара повернул голову.

— Этим мы и займёмся, — сказал он. — В клане остался предатель. Мы избавимся от него, а затем начнём переселение.

Изуна замер.

— Переселение? Куда?

— Скоро узнаешь.

— Но… эти земли. — Он растерянно повёл рукой, словно пытаясь охватить ею весь дом, долину и вымощенные речным камнем улочки за стенами. — Наши предки жили здесь четырнадцать поколений. Здесь могилы. И потом — Сенджу. Стоит нам сдвинуться, и они…

— Об этом можешь не волноваться.

— Как это — не волноваться?

— Подумай сам, — сказал Мадара. — Как часто за последний год мы сталкивались с ними всерьёз?

Изуна нахмурился. Он открыл рот, чтобы возразить, и не смог. Мадара видел, как брат перебирает в памяти месяцы: стычка у брода в начале зимы, две засады на дальних покосах, перестрелка у мельницы. Мелочь. Патрули, разведка, чужие имена. Ни одного крупного столкновения. Ни одного сражения, в котором Бацума вывел бы силы сам.

— Я думал, они копят людей, — медленно проговорил Изуна.

— Они не могут.

— Почему?

— Потому что Бацума уже больше года не выходит на поле. — Мадара смотрел прямо перед собой. — Скажи мне другое. Ты воевал против него. Он гордый воин?

— Он мерзавец.

— Я спросил не об этом.

Изуна помолчал.

— Гордый, — нехотя признал он. — Он никогда не бил в спину. Даже когда мог.

— Тогда ответь: стал бы такой человек травить главу вражеского клана ядом Страны Демонов вместо того, чтобы прийти за его головой лично?

Изуна открыл было рот — и снова закрыл.

Для него Сенджу были подонками, способными на что угодно. Так его воспитали, и это работало ровно до того момента, пока кто-то не заставлял его думать.

— Тогда кто? — тихо спросил он.

— Не знаю, — сказал Мадара.

Это была вторая ложь за вечер, и она далась ему так же легко, как первая.

Он знал слишком многое, чтобы говорить об этом вслух в комнате с бумажными стенами. В его памяти лежал факт, который в прошлой жизни он получил слишком поздно и оценил ещё позже: примерно в те же месяцы, когда Таджима Учиха слёг с почерневшей кровью, Бацума Сенджу тоже перестал появляться на людях. И это был тот же яд. Крепкая кровь Сенджу тянула его целый год; Таджиме, раненому и вымотанному, хватило трёх недель.

В клане Сенджу тогда началась своя тихая грызня. Кто-то водил их за нос из тени до тех пор, пока Тобирама не начал резать по живому, а Хаширама не забрал власть и не подавил несогласных.

Два сильнейших клана Страны Огня, две ветви одной древней крови, и обоих патриархов убирают одним и тем же ядом в одно и то же время. Так, чтобы власть в обоих домах перешла к молодым. К потомку Индры и потомку Асуры.

Мадара медленно разжал пальцы, которые сами собой сложились в кулак.

Он не мог не признать мастерства. Кусок чёрной слизи, не обладавший ни собственной силой, ни телом, ни именем, столетиями двигал сильнейших людей мира по доске, и первым из них двигал его самого. Всё, что Мадара считал своей волей, оказалось чужой рукой на его затылке.

«Я раздавлю тебя».

— Брат? — окликнул Изуна.

Мадара выдохнул и разжал челюсти.

— Предчувствие, — сказал он. — С Сенджу что-то не так, и пока это так, мы обязаны этим воспользоваться. У нас есть время, которого не было ни у одного главы клана до меня. Я не собираюсь потратить его на то, чтобы резать слабаков за рекой.

Изуна смотрел на него долго.

В глазах юноши мелькнула настороженность — та самая, что появилась ещё в лесу и с тех пор не уходила. Этот человек напротив говорил его голосом, носил его лицо и знал вещи, которых знать не мог. Что-то в нём надломилось или, наоборот, срослось иначе, и Изуна не понимал, что именно.

Но он видел и другое: спокойствие. Не показное, не то, которым бравируют перед старейшинами, а тяжёлое и ровное, как речной камень. За таким человеком шли.

— Ты доверяешь мне? — спросил Мадара.

— Я доверяю тебе, — сказал Изуна.

Он ответил не сразу, и это стоило дороже, чем если бы он выпалил не думая.

Мадара кивнул и поднялся.

— Мне понадобится твоя поддержка. Больше, чем ты сейчас можешь себе представить. — Он посмотрел на тело отца. — Побудь с ним. До рассвета к нему никто не входит. Ни старейшины, ни женщины. Никто.

— Хорошо, — Изуна помедлил. — А ты?

— Моя чакра нестабильна. Займусь этим.

Он двинулся к дверям.

— Мадара.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Ты ведь вернёшься? — спросил Изуна. — Прежним. Когда-нибудь?

Он вышел без ответа, и створка встала на место с сухим стуком.

*

В коридоре было холодно.

Ветер задувал сквозь щели в ставнях, и огни в редких лампах пригибались набок. У поворота, на коленях у стены, ждала женщина.

Мадара узнал её раньше, чем разглядел. Тусклые волосы, когда-то красные, как раскалённая проволока, теперь выцвели до цвета ржавчины. Она сидела, опустив голову, положив ладони на бёдра, и не поднимала взгляда — за двадцать лет её отучили от этого надёжно. На запястьях, на шее, у самых ключиц белели старые следы человеческих зубов.

Целительница клана Узумаки. Военный трофей. Живая аптека, которую передавали от патриарха к патриарху, и о которой в клане говорили точно так же, как о лошадях и колодцах.

— Он умер, — сказал Мадара.

Женщина склонилась ниже.

— Простите. Я сделала всё, что…

— Я знаю, что ты сделала.

Она осеклась.

Мадара смотрел на неё сверху вниз и думал не о жалости. Жалости в нём осталось примерно столько же, сколько в камнях под ногами. Он думал о том, что эта женщина, которую Ичиро походя называл бесполезной, последние четыре дня удерживала в живых человека с ядом Страны Демонов в артериях — то, чего не смог бы ни один лекарь клана Учиха и половина лекарей Страны Огня.

Он думал о том, что клан Узумаки живёт на острове, что запечатывающие свитки во всём мире умеют делать только они, и что каждый такой свиток стоит как хороший конь. Что армия, способная носить провиант и оружие в бумаге, движется втрое быстрее любой другой. Что раненый, которого не зашивают, а сращивают чакрой, возвращается в строй через неделю, а не через два месяца или никогда.

И ещё он думал о том, что в прошлой жизни клан Учиха держал в подвале ключ ко всему этому двадцать лет и использовал его как грелку.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Женщина подняла голову.

Она смотрела на него секунду или две, и в её глазах не было ни надежды, ни страха — только глухое, выгоревшее непонимание, как у человека, которому задали вопрос на чужом языке.

— Тэй, — сказала она наконец. — Узумаки Тэй.

Мадара прошёл мимо и не обернулся.

За её спиной, в конце коридора, глухо переговаривались старейшины. Ичиро что-то втолковывал Сацуме про восточный караул; Райдзи молчал. Они уже знали. В таких домах о смерти узнают раньше, чем о ней объявляют.

Мадара миновал их, коротко кивнув, и вышел во двор.

*

Ночь была ясной и холодной, с крупными звёздами. Часовые на кровлях проводили его взглядом; один из них, совсем ещё мальчишка лет тринадцати, поспешно выпрямился и чуть не выронил лук.

Мадара прошёл через ворота, спустился по каменной тропе и, миновав последние огни поселения, побежал.

Земли клана Учиха лежали на юге Страны Огня, зажатые между двумя владениями. С юго-запада — вулканическое нагорье Владыки Огненных Гор, Дзёсю Хонодзимы Такэо, чьи серные шахты и рудники кормили половину оружейников региона. С востока — горные перевалы Дзёсю Райдэна Кагэнори, суровые, продуваемые ветром, прикрывающие страну от Страны Молнии. Эти двое ненавидели друг друга ровно столько же, сколько кланы, которых они нанимали: Учиха и Сенджу.

Формально всей страной правил даймё. Формально.

На деле Тэннодзи Соудаймё сидел в Хи но Мияко, подписывал контракты со всеми подряд и не имел власти ни над одним из своих же лордов. Феодалы кормили кланы шиноби, кланы шиноби резали друг друга ради феодалов, и вся эта конструкция держалась именно потому, что никто в ней не мог победить окончательно. Ни один человек за всю историю Страны Огня не сумел её объединить — и по очень простой причине.

Шиноби не правили.

Это считалось само собой разумеющимся, вроде того, что вода течёт вниз. Кланы умели одно: убивать. Какой прок воину от сотни деревень? Налоги надо собирать, склады охранять, дороги чинить, разбирать тяжбы между рисоводами, а главное — защищать всё это разом, растянув силы по границам, которые не удержит ни один клан, каким бы сильным он ни был. Проще было переложить мирскую грязь на плечи человека в шёлке и брать с него деньги.

Прецеденты бывали. В Стране Огня даже существовало место, где кланы шиноби однажды взяли землю себе, — Туманная Долина. Ныне это был неофициальный регион, где полтора десятка мелких кланов, которым нужны были средства, вырезали друг друга уже третье поколение подряд — удержать такую территорию в одиночку не смог никто.

Мадара знал всё это лучше, чем кто бы то ни было. И знал ещё кое-что.

В прошлой жизни они с Хаширамой решили эту задачу иначе. Они сложили два сильнейших клана в один кулак, встали под руку слабейшей фигуры на доске — даймё — и тем самым вынудили остальных феодалов подчиниться. Так родилась стабильность. Так родилась Коноха.

И так же родилось всё остальное.

Скрытая деревня оказалась не домом, а казармой, сданной в аренду. Даймё платил, деревня воевала, а когда начались мировые войны, никто из Каге даже не потрудился спросить у него разрешения. Дети, ради которых Хаширама всё это строил, умирали пачками в трёх войнах подряд, и Мадара, глядя на это из тьмы, окончательно уверился, что человечество безнадёжно.

Он ошибался. Но и Хаширама ошибался тоже.

«Второй раз я по этой дороге не пойду».

Мир, который они создали вдвоём, был устроен так, чтобы вечно производить войну, ведь деревня, живущая с заказов на убийство, не может позволить себе мира. А мир, живущий войной, не растёт. Он не строит дорог, не кормит лишние рты, не рожает лишних детей, не тратит десятилетия на то, чтобы придумать что-то, кроме нового способа убивать.

Против Кагуи такой мир не выстоит. Может быть, её и удастся остановить один раз — с биджу, с Шестью Путями, с большой удачей. А потом? Ооцуцуки. За ней придут другие, сильнее. Наверняка.

Этому миру нужен был не баланс. Ему нужны были люди — много людей, единая земля, спокойные поля, полные амбары и полвека без резни, чтобы успело вырасти поколение, которое будет думать, а не выживать. Всё, что для этого требовалось из знаний, уже лежало у Мадары в голове. Он помнил почти каждое дзюцу, созданное за следующее столетие. Чего он не помнил — то можно было создать заново, если посадить над этим достаточно умов и дать им дожить до старости.

Оставалась мелочь: взять власть. Не поделить с кем-то, не спрятать за спину даймё, а взять целиком — и удержать.

Он бежал, не сбавляя темпа, и лес постепенно редел.

Мадара остановился на берегу.

Река шла широко и черно, с редкими бликами звёзд на быстрине. На той стороне начинались земли Сенджу; отсюда даже виднелся тёмный горб холма, за которым лежали их покосы. Место было самое обычное — галечная отмель, вода, ивы.

Здесь он познакомился с Хаширамой.

Двое мальчишек, оба по колено в войне, оба с руками по локоть в чужой крови, швыряли плоские камешки по воде и не спрашивали друг у друга фамилий. Здесь родилась дружба, потом соперничество, потом мечта, потом деревня, потом эпоха, которая оказалась кровавее той, что была до неё.

Мадара опустился на корточки, поднял из гальки плоский тёмный камешек и повертел его в пальцах.

Он видел их обоих — два силуэта на этом берегу, спорящих о том, сколько раз камень должен коснуться воды. Память Шарингана не выцветала. Он мог бы пересчитать заплатки на рубахе Хаширамы и вспомнить, как тот смеялся, запрокидывая голову.

Уголок рта дёрнулся. Улыбка вышла кривой и старой, совсем не по возрасту этого лица.

«Как же мы дошли до того, до чего дошли».

Он бросил камешек. Тот прыгнул трижды и утонул.

Мадара выпрямился, стянул с плеч верхнее кимоно и бросил его на корни ивы. Сентиментальность была роскошью, а роскошь он себе позволял ровно до тех пор, пока она не начинала занимать время.

Он шагнул на воду.

Подошва встала на поверхность неровно — тонкий слой чакры под стопой вспух, продавился, и правая нога ушла по щиколотку прежде, чем он выровнял поток. Мадара стиснул зубы. В прошлой жизни он ходил по воде во сне. Сейчас его контроль был контролем человека, пытающегося писать кисточкой, зажатой в кулаке.

Проблема была не в умении. Умение никуда не делось — оно сидело в памяти во всех подробностях, вплоть до ощущения тепла в подъёме стопы. Проблема была в том, что каналы этого тела рассчитывались на чакру шестнадцатилетнего мальчишки, а через них шёл поток, скопленный столетием и Десятихвостым. Инь-составляющая была чудовищна, Ян — жалок, и всякий раз, когда он открывал заслонку, из неё выплёскивалось втрое больше, чем требовалось.

Он выровнялся, сделал десяток шагов до середины течения и остановился там, где вода шла быстрее всего.

Затем достал из-за пояса свиток.

Это был обычный тренировочный свиток, каких в клане делали десятками: чистая бумага, размеченная сеткой. Мадара развернул его на весу, левой рукой удерживая нижний край, и коснулся указательным пальцем правой верхнего угла.

Из-под пальца потянулась тонкая, ровная линия чакры.

Метод он придумал не сам — им пользовались спустя семьдесят лет, и придумал его, кажется, кто-то из Нара. Суть была проста и жестока: рисовать фигуру, ведя пальцем без отрыва, поддерживая при этом покров чакры по всей поверхности тела и опору под ногами. Три потока разной плотности одновременно. Любая ошибка в любом из них — и линия рвётся, или ты уходишь под воду, или портишь бумагу.

Первая линия вспыхнула и прогорела насквозь.

Мадара молча свернул испорченный лист, убрал его за пояс и достал следующий.

Вторая линия дошла до половины.

Третья — до угла.

Ночь шла своим чередом. Вода тянула его вниз и вбок, ветер трепал края бумаги, обожжённая скула ныла, а рана на животе, стянутая швами, отзывалась тупой болью на каждый глубокий вдох. Мадара не двигался с места. Он перебирал свитки один за другим, и с каждым разом линия становилась чуть ровнее, а расход — чуть меньше.

К середине ночи он перестал прожигать бумагу.

К четвёртой страже фигура на листе замкнулась.

Он проверил её на просвет: контур держался, чакра лежала в волокнах ровно, без утолщений. Не идеально. Прежний Мадара Учиха посмотрел бы на такую работу и назвал её ученической.

«Месяц. Может, три недели, если не спать».

Небо над восточными перевалами начало сереть.

Мадара свернул последний свиток, сунул его за пояс и постоял ещё немного, глядя на текущую под ногами воду. Резервы почти не просели — при таком объёме чакры он мог бы заниматься этим ещё несколько суток подряд. Уставало не тело.

Он вспомнил лицо отца в тот момент, когда тот произнёс своё «этого достаточно». Вспомнил стеллаж под домом и сосуды на средней полке. Вспомнил, что до полудня надо успеть провести церемонию, принять клятвы старейшин, распорядиться о погребении, расставить караулы и решить, что делать с двумя побочными ветвями, которые уже к завтрашнему вечеру начнут прощупывать нового главу на прочность.

И ещё одно.

В прошлой жизни те, кто пустил яд по венам его отца, дождались своего часа и вырезали половину детей старейшины Райдзи — просто чтобы посеять смуту в нужный момент. Мадара помнил их имена. Помнил, в каком доме они спят и сколько шагов от бокового входа до внутренней перегородки.

Он помнил и то, что доказательств у него нет и не будет: он не мог принести Совету свидетельства из ненаступившего будущего, а казнить пятерых соклановцев без вины означало начать своё правление с репутации тирана. Подчинить их волей он тоже пока не мог — для этого нужен был Мангекьё, а Мангекьё у него не было.

Оставался лишь один способ.

Мадара сошёл с воды на берег, подобрал кимоно и накинул его на плечи. Рассвет уже трогал верхушки кедров, и в поселении вот-вот должны были смениться караулы — тот самый час, когда усталые люди думают о еде, а свежие ещё не проснулись как следует.

Время было подходящее.

Он двинулся в сторону клана неспешным шагом, и лицо у него было совершенно спокойное.

Глава 10: Пять имён I

Восточная окраина поселения просыпалась последней.

Так было всегда, сколько Мадара себя помнил. Главная ветвь стояла в центре, на возвышении, и оттуда до самых дальних дворов доходило всё с опозданием: приказы, слухи, деньги. Восток кормился с трёх рисовых террас и одной кузни, ставил самых нищих караульных и получал самое худшее железо. Дома здесь были ниже, крыши — не черепичные, а тесовые, и между ними, вместо мощёных речным камнем улочек, лежала утоптанная глина, которая в дождь превращалась в кашу.

Мадара шёл по ней неспешно, держась теневой стороны, и считал.

Смена караула на восточном участке приходилась на час Тигра — так было в его юности, так, судя по всему, оставалось и теперь. Ночная пара спускалась с кровель, шла к посту у водостока, сдавала колотушку и жетон, и следующая пара выходила не сразу: сначала они грели руки, потом кто-нибудь непременно заводил разговор про еду. Прореха длилась от восьми до двенадцати минут. Она существовала двести лет, все о ней знали, и никто ни разу её не закрыл: за двести лет на восточную окраину никто не нападал.

«Первое, что я здесь изменю».

Он свернул в проулок между двумя амбарами и остановился.

Впереди, за низкой изгородью из посеревшего бамбука, темнел заколоченный дом. Ставни забиты крест-накрест, на калитке — бумажная полоса с печатью Совета, уже размокшая от росы и повисшая, словно сброшенная кожа. Здесь жил Сабуро.

Сабуро Учиха, тридцати восьми лет, второй сын мелкого дома, который сам, добровольно, попросил перевести его с передовой в писцы — рука после перелома срослась скверно. Его посадили вести роспись — кто идёт, куда, сколько, каким маршрутом. Работа для калеки. Никто в клане не считал её важной.

Двадцать три дня назад его и его младшего брата взяли на дальнем покосе, у самой границы, с птичьей клеткой и чистой бумагой. Их допросили. Что именно они сказали, знали только Ибери и двое дознавателей, но через сутки оба висели на воротах, а ещё через сутки Таджима Учиха слёг с почерневшей кровью.

Совет решил, что нашёл змею.

Совет ошибся. Он искал одну.

Мадара смотрел на заколоченные ставни и вспоминал не Сабуро — Сабуро был мелочью, исполнителем, человеком, который продал маршрут отряда за деньги и обещание. Он вспоминал то, чего в этом времени ещё не случилось.

Через семнадцать дней после погребения Таджимы, в ночь, когда клан будет вымотан похоронами, поминками и двумя стычками у реки, в дом старейшины Райдзи войдут четверо. Они убьют четверых его детей и жену третьего сына, и сделают это так, чтобы всё указывало на Сенджу. Райдзи, ослепший от горя одноглазый старик, потребует немедленной войны. Совет расколется. Половина клана уйдёт за реку и не вернётся.

Именно после этой ночи Учиха начали проигрывать. Не на поле, а в самой основе: у них кончились взрослые мужчины, и стали воевать пятнадцатилетние.

Мадара тогда был главой клана уже три недели и не понял ничего. Он поверил в Сенджу, как поверили все.

«Восемьдесят лет. Мне потребовалось восемьдесят лет, чтобы узнать имена».

Он перевёл взгляд правее.

За домом Сабуро, отделённый только оградой и рядом облетевших слив, стоял второй дом — жилой, обжитой, с дымком из-под кровли и аккуратно составленными у стены плетёнками для сушки. Дом старшего брата Сабуро.

Хисаги Учиха.

Он тоже был писцом. Точнее, он был тем, кто после ареста брата принял его роспись и продолжил её вести — ведь кто-то должен был, а грамотных в клане было мало. Хисаги знал дело и был вне подозрений: его собственного брата казнили, и он сам, стоя перед Советом, просил разрешения не присутствовать на казни, и ему разрешили, и это сочли достойным.

Двадцать три дня Совет доверял росписи патрулей человеку, чей брат висел на воротах за продажу этих росписей.

Мадара усмехнулся углом рта. Не весело — почти уважительно.

«Ты был терпелив. Ты подождал, пока казнят брата, и стал незаменимым. В прошлый раз я узнал твоё имя от твоего же внука, спустя сорок лет, в подвале, когда он уже ничего не мог мне сделать».

Пятеро.

Он перебрал их в памяти по одному, словно чётки, и в этом переборе не было ни ярости, ни отвращения — только точность.

Хисаги, сорок четыре года. Голова дома, голова ячейки, рука, что писала на птичьих полосках.

Тацуо, его двоюродный брат, тридцать один. Мышцы. Не слишком умён, зато предан и делал грязную работу — именно он в ту ночь войдёт к Райдзи первым.

Кэнма, племянник, двадцать два. Быстрый, с приличным Шаринганом, два томоэ. Единственный, кто мог доставить неудобство.

Ая, наложница Хисаги, двадцать девять. Не воин. Носила ответы. Её будут искать дольше всех: никто в клане не подумает, что женщина, которая ходит на нижний рынок за нитками, ходит туда не за нитками.

И Котаро.

Мадара задержался на этом имени чуть дольше, чем на остальных, и не потому, что колебался, а потому, что честность была у него в привычке, и он не собирался врать себе даже наедине.

Котаро, одиннадцать лет. Сын Хисаги. Ни в чём не виноват.

В прошлой жизни он выжил. Его отца, дядю и двоюродного брата вырезали через два года, когда правда наконец выползла наружу, а мальчика пощадили — Мадара сам и пощадил, ибо тогда ещё позволял себе такие жесты. Котаро Учиха вырос, стал очень хорошим шиноби и очень терпеливым человеком. Он прожил сорок один год и всё это время работал против клана: тихо, аккуратно, без единой ошибки, передавая наружу всё, до чего мог дотянуться. Он умер во второй мировой войне, и до самого конца никто ничего не заподозрил.

«Ты был лучше отца. Гораздо лучше».

Мадара смотрел на дымок из-под тесовой кровли и ждал, когда в нём что-нибудь дрогнет.

Ничего не дрогнуло.

Это он тоже отметил — спокойно, как отмечают, что кисть высохла или что тетива подсела. Сто лет назад, в шестнадцать, он не смог бы. Он был жесток, он убивал с восьми лет, но у него была та особая мальчишеская брезгливость, которая требует, чтобы у зла было лицо, и чтобы это лицо было взрослым. Потом Пустота выжгла и это.

Где-то за спиной, у водостока, стукнула колотушка. Ночная пара сдала пост.

Мадара шагнул через изгородь.

*

Двор дома Хисаги был тесным и опрятным. Колодец, дровяник, две плетёнки с сушёной репой, вкопанный камень для точки инструмента. У стены стояли грабли, черенком вверх — так их ставят люди, которые собираются работать утром.

Мадара прошёл по двору, не оставив следов на глине: он шёл там, где лежал сухой сосновый настил, и там, где вчерашняя вода уже впиталась.

У бокового входа он остановился и на несколько ударов сердца прикрыл глаза.

Ему нужно было решить одну неприятную вещь.

Шаринган он использовать не станет — вспышка алого в темноте видна с двадцати шагов, а на востоке всегда кто-нибудь не спит. Ниндзюцу — тем более. Его контроль был контролем человека, зажавшего кисть в кулаке: любая техника выплеснется втрое, и вместо тихой работы получится пожар, который поднимет половину клана. Даже теневых клонов создавать было нельзя — при таком дисбалансе всплеск чакры почувствует любой сенсор в трёх кварталах.

Значит, руки и клинок. Как в самую первую его войну, когда ему было девять и он ещё не умел складывать печати одной рукой. К тому же для такой работы это было даже уместнее: клинок не оставляет за собой ни следа чакры, ни имени.

«Прекрасно. Освежим навык».

Он взял с пояса не свой меч — свой был известен, у него была примятая цуба и характерный след на лезвии, — а простой кунай из тех, что сняли с тел Сенджу на Великой Дороге. Дешёвое железо, чужая ковка, никаких клановых меток. Ещё три таких же лежали у него за поясом.

Дверь бокового входа была закрыта на деревянный засов изнутри. Мадара просунул в щель тонкую полоску стали, приподнял засов и придержал его пальцем, чтобы он не стукнул о паз. Створка пошла на удивление тихо: петли были смазаны.

«Смазаны. Ты и вправду был осторожен».

Он постоял в темноте сеней, пока глаза не привыкли, и слушал. Разумеется, дом спал: до восхода оставалось ещё полстражи, а люди, которым утром работать, встают не раньше, чем в очаге начнёт остывать последний уголь.

Пять дыханий. Он развёл их по комнатам за несколько секунд — не чакрой, а слухом; сенсору не нужен Шаринган, чтобы отделить сон взрослого мужчины от сна ребёнка. Слева, за перегородкой, двое: тяжёлое, с присвистом, и второе, помельче, женское. Прямо, в дальней комнате, ещё двое, оба мужских, один храпит. Справа, в маленькой боковой клети, одно короткое, частое, с той характерной поверхностностью, какая бывает у детей и у тех, кто спит вполглаза.

Он начал слева.

Перегородка была бумажной. Мадара отвёл её на ладонь, шагнул внутрь и в четыре шага оказался у футона.

Хисаги Учиха лежал на спине, откинув правую руку. Крупный, обрюзгший мужчина с редеющими волосами, собранными на ночь в узел, — писец, а не воин, но плечи ещё помнили тренировки, а на левом предплечье белел старый шрам от стрелы. Он спал крепко, как спят люди, у которых на утро расписан весь день.

Мадара наклонился и вогнал кунай ему под левую ключицу, сверху вниз, в сердце.

Так делали не потому, что это красиво, а потому, что при таком угле человек не успевает сделать вдох: диафрагма получает сигнал позже, чем останавливается насос. Хисаги открыл глаза. Он смотрел на нависшее над ним лицо мальчишки, и в его взгляде за одно мгновение прошло всё: непонимание, узнавание, ужас и — Мадара увидел это отчётливо — понимание. Он понял, за что.

Мадара придержал ему челюсть левой рукой и подождал четыре удара сердца, пока зрачки не разошлись.

Он вынул клинок и повернулся.

Женщина уже приподнялась на локте. Она не закричала — она сделала гораздо худшее для себя: потянулась не к двери, а под подстилку, где у неё что-то лежало. Профессиональная привычка. Именно эта привычка окончательно закрыла вопрос, была ли Ая при деле или просто спала с не тем человеком.

Мадара перехватил её руку, вывернул и опустил кунай ей в основание шеи, сзади, между позвонками. Тело обмякло сразу.

Из-под подстилки выкатился короткий нож с обмотанной шёлком рукоятью — не клановый. Он отметил это и не стал поднимать.

Двадцать два удара сердца на две жизни. Ни звука громче, чем скрип половицы.

Он вышел в сени и двинулся к дальней комнате.

И там сорвалось.

Тацуо не спал. Он не проснулся от шума — он просто вставал по нужде, как встают в этот час все мужчины его возраста, и уже сидел, спустив ноги с футона, когда бумажная перегородка отошла в сторону.

Они увидели друг друга одновременно.

— Кто...

Мадара швырнул кунай.

Броска, который в его прошлом теле был бы мгновенным и точным, не получилось: клинок ушёл на палец правее и вошёл Тацуо в горло сбоку, не перебив ни голос, ни позвоночник. Мужчина захрипел, забился, ударился о стену — и в тот же миг из-под второго футона взметнулся Кэнма.

Молодой. Двадцать два, два томоэ, лучший клинок в этом доме. Он спал в одежде, с мечом у бедра, и вскочил уже с обнажённой сталью, и в его глазах, тёмных от сна, начала разворачиваться алая муть.

Вот это было опасно.

Не сам Кэнма — Кэнму Мадара мог убить с закрытыми глазами. Опасен был Шаринган. Не как оружие, а как факел: активированное доудзюцу видно в темноте с расстояния, и если сейчас за стеной хоть один патрульный поднимет голову...

Мадара сделал единственное, что оставалось, и сделал это тем, чего у него было в избытке.

Он посмотрел Кэнме в глаза.

Ему не понадобилось складывать печать. Ему не понадобилось даже собственное доудзюцу. Он просто позволил своей воле — той, что за столетие продавила сознания сотен людей, той, что накопила плотность, для которой между крестьянином и джонином не было почти никакой разницы, — обрушиться в чужой разум через открытый взгляд.

Кэнма не успел закончить активацию. Его лицо разом опустело, меч выпал из разжавшихся пальцев, и он рухнул на колени, а потом на бок, и глаза его так и остались полуоткрытыми, тёмными, с еле проступившим первым томоэ.

Мадара шагнул к нему и добил ударом в сердце, не глядя.

Затем вернулся к Тацуо, который всё ещё скрёб пятками по татами, зажимая горло, и закончил и с ним.

Он выпрямился, прислушался.

Тишина. Ни шагов на кровле, ни колотушки. Хрип Тацуо не вышел за стены.

«Слишком медленно. Три лишних удара сердца».

В прошлом теле он бы вошёл в эту комнату и вышел из неё, не сбив дыхания. Сейчас у него подрагивало правое предплечье — не от волнения, а потому, что шестнадцатилетние мышцы уже устали держать напряжение.

Он вытер клинок о циновку и пошёл направо, в боковую клеть.

*

Мальчик сидел.

Он проснулся — то ли от удара о стену, то ли от той животной чуткости, которая есть у детей, выросших в военном лагере. Он сидел на своей подстилке, поджав колени, и смотрел на дверной проём, и в темноте были видны только его глаза и белое пятно ночной рубахи.

Котаро Учиха, одиннадцать лет. Худой, стриженный коротко, с оттопыренными ушами. На левом колене — свежая ссадина, из тех, что дети зарабатывают, падая с ограды.

— Отец? — сказал он.

Мадара стоял в проёме и молчал.

— Кто здесь?

Он мог бы ответить. Мог бы сказать что-нибудь — что-нибудь, что позволило бы мальчику умереть, не поняв. Дешёвая милость, которая стоит одного слова.

Он не стал.

Он подошёл, и мальчик разглядел его лицо в сером свете из щели ставня, и узнал: в клане Учиха любой ребёнок знал в лицо наследника главной ветви.

— Мадара-сама?

В его голосе не было страха. Была растерянность, и было облегчение, и — самое худшее — было то мгновенное детское воодушевление, с которым мальчишка обнаруживает у себя в комнате того, на кого хочет быть похожим.

— Спи, — сказал Мадара.

Он положил ладонь ему на затылок — почти так, как кладут, когда хвалят, — и повернул.

Позвонки хрустнули сухо и коротко, словно ветка под сапогом. Мадара удержал тело, чтобы оно не завалилось с шумом, и уложил его на подстилку, и поправил задравшийся ворот рубахи.

Затем он выпрямился и постоял над мальчиком чуть дольше, чем требовалось.

Он ждал.

Он ждал того, что должно было прийти — тошноты, отвращения, хоть какого-нибудь укола, который позволил бы ему сказать себе, что он всё ещё человек, и что то, чего он не может себе позволить, всё-таки чего-то ему стоит.

Не пришло ничего.

Он смотрел на убитого им ребёнка с той же ровной ясностью, с какой смотрел час назад на воду под ногами и десять лет назад — на выжженную до стекла долину. Внутри было чисто и пусто, словно в вымытой посуде.

«Вот и всё, что от меня осталось».

Он знал арифметику. Он мог бы её произнести: этот мальчик вырос бы в человека, который сорок один год выносил бы наружу всё, до чего дотянется, и делал бы это лучше и терпеливее отца, и не оставил бы ни одной улики, и клан платил бы за это кровью ещё два поколения. Мадара знал это не как догадку, а как факт. Он уже видел счёт.

Но арифметика была нужна не ему. Арифметика была нужна тому Мадаре, у которого ещё что-то дрогнуло бы. Этому — не требовалось.

И была ещё одна мысль, короткая и неприятная, от которой он не стал отворачиваться.

Хаширама не стал бы этого делать.

Хаширама вошёл бы в этот дом днём, при свидетелях, поставил бы Хисаги перед Советом, потребовал бы разбирательства, а мальчишку забрал бы к себе, посадил бы за один стол со своими и через двадцать лет получил бы самого преданного человека в клане, ведь у него это почему-то работало. У него всегда это почему-то работало, и Мадара за сто лет так и не понял, чем именно: удачей, кровью Асуры или тем невыносимым свойством характера, из-за которого люди рядом с ним начинали хотеть быть лучше.

«У тебя бы получилось. У меня — нет. Я пробовал».

Он вышел из клети и задвинул за собой перегородку.

Глава 11. Пять имён II

*

Оставалось самое важное, и оно не имело отношения к убийству.

Мадара пришёл сюда не только затем, чтобы вычеркнуть пять имён. Мёртвые предатели — половина работы, и та половина, которая создаёт больше проблем, чем решает. К полудню в этом доме найдут пять тел. К вечеру Совет соберётся не для того, чтобы принять клятвы у нового главы, а чтобы выяснить, кто вырезал целый двор внутри клана в ночь смерти патриарха. И если ответа не будет, ответ придумают, и придумают его так, как удобно тем, кто громче кричит.

Значит, ответ нужно было оставить.

Он начал с той комнаты, где спал Хисаги, и работал быстро и методично, как обыскивают дом люди, которые делали это триста раз.

Половицы у изголовья — пусто. Под очагом — пусто. В связке бамбуковых футляров для кистей — четыре кисти, тушечница, пачка дешёвой бумаги.

Роспись патрулей он нашёл сразу, на низком столике под тряпкой: длинный лист, разделённый на клетки, исписанный аккуратным писцовым почерком. Даты, участки, имена десятников. Мадара просмотрел его и отметил три вещи: во-первых, роспись была на четыре дня вперёд; во-вторых, на восточном участке на послезавтра стояла пара, оба из которых были ставленниками Хисаги; в-третьих, за девятнадцатое число, то есть за день их с Изуной выхода к монастырю, лист был переписан заново, чистым набело.

Он свернул роспись и убрал за пазуху.

Шкатулку он нашёл в дровянике, во дворе.

Она была вкопана под нижним венцом, в глиняном горшке, залитом сверху воском, — и это было настолько грамотно спрятано, что человек, не знающий заранее, что искать, перебрал бы весь дом и не заглянул бы под поленницу. Мадара знал, что искать. Он видел точно такой же горшок сорок лет спустя, в другом доме, у внука этого человека.

Внутри лежали три вещи.

Первая — деньги. Восемь золотых обан, аккуратно завёрнутых в промасленную бумагу. Для писца восточной окраины это было целое состояние; для нанимателя — смехотворная плата за клан Учиха.

Вторая — бамбуковая трубка длиной в палец, залитая воском с обоих концов. Мадара поднёс её к лицу, поддел ногтем воск и осторожно втянул воздух над горлышком, не касаясь ноздрями.

Запах был слабый, сладковатый и неприятно тёплый, будто где-то рядом подгнивали абрикосы.

Яд Страны Демонов. Тот самый.

«Вот и доказательство».

Он завернул трубку обратно в бумагу и убрал за пояс, отдельно от всего прочего.

Третьей вещью была связка бумажных полосок.

Птичья переписка. Тонкие, шириной в два пальца, полоски, свёрнутые в трубочки и продетые на шнур, — их вяжут к лапе, и на такой полоске много не напишешь, поэтому пишут условно. Мадара перебрал их, стоя на одном колене в дровянике, и читал в сером утреннем свете быстро, как читают знакомый текст.

Большая часть была именно тем, чем должна была быть. Числа участков. Количество людей. Дважды — имя Изуны, один раз — его собственное. Цифры расходились с росписью на столе ровно так, как расходятся, когда одну и ту же вещь пишут для клана и для покупателя.

Шифр был грубый, армейский, из тех, что в ходу у Сенджу уже лет тридцать. Ничего изящного.

Но последняя полоска в связке была другой.

Во-первых, бумага. Она была тоньше и плотнее остальных, с ровным, почти без волокон, лоском — такую в Стране Огня не делали. Мадара знал эту выделку: так гнали бумагу в Стране Горячих Источников, и стоила она столько, что писать на ней птичьи записки было всё равно что заворачивать рыбу в шёлк.

Во-вторых, на ней не было шифра. Ни армейского, ни какого-либо ещё. Не было ни числа, ни участка, ни подписи.

Всего три слова, выведенные тонко и ровно, без нажима, рукой человека, который никогда в жизни не держал меча:

«Ждите. После осени».

Мадара очень долго смотрел на эту полоску.

Потом он аккуратно свернул её, отделил от связки и убрал во внутренний шов рукава — в то место, куда он в прошлой жизни прятал вещи, о которых не должен был знать даже Изуна.

Остальные полоски он оставил на шнуре.

«Значит, ты уже здесь».

Он поднялся, отряхнул колени и вернулся в дом.

Дальше пошла работа, которую он ненавидел сильнее самого убийства, — мелочная.

Он выложил связку полосок и горшок с золотом на видное место — на тот же низкий столик, где лежала роспись; не разбросал, а именно выложил, так, как выкладывает человек, который спешно проверял тайник и не успел его прибрать. Роспись он оставил при себе: она была ему нужна, и её отсутствие как раз и объясняло, зачем в этот дом приходили.

Он открыл наружный ставень в дальней комнате — снаружи, поддев его лезвием так, чтобы на дереве остался косой заруб.

Он вложил в правую руку Кэнмы его собственный меч и передвинул тело так, чтобы падение читалось от двери, а не от футона: человек, вставший навстречу и получивший удар, лежит иначе, чем человек, убитый во сне.

Он вынул из тел кунаи Сенджу — все три, — и один из них, тот, что вошёл Тацуо в горло, оставил в комнате, на полу у стены. Дешёвое железо чужой ковки, с характерным клеймом на пятке: два косых штриха. Такое клеймо ставили в кузнях, работавших на восточные перевалы.

Затем он обошёл дом заново и проверил себя чужими глазами.

Ночью в дом вошли. Вошли через дальний ставень, тихо, умело. Сначала убили тех, кто спал в дальней комнате, — один успел встать и оказать сопротивление, и его убийца потерял в схватке клинок. Затем хозяина и его женщину. Затем ребёнка — тот проснулся, а свидетелей не оставляют. Тайник вскрыли, но взяли не всё: золото и переписка на месте, а пропала только роспись патрулей.

Вывод, который сделает любой в этом клане: Хисаги торговал росписями. Хисаги и его брат. И тот, кто у них покупал, пришёл забрать бумаги и заткнуть рты, как только понял, что после смерти патриарха в клане начнут копать.

Вывод верный, по существу, и ложный в одной единственной детали — в том, кто пришёл.

Он остановился посреди сеней и ещё раз всё пересчитал.

Слабых мест было три.

Ставень. Заруб он сделал снаружи, но человек, который умеет открывать ставни, не оставляет заруба, а человек, который его оставляет, шумит. Мадара вернулся и добавил второй, ниже, будто с первого раза не вышло.

Кэнма. Шаринган у него так и не зажёгся, и на этом мог споткнуться внимательный дознаватель: молодой боец, вскочивший с мечом, обязан был открыть глаза. Мадара присел рядом, пальцем приподнял ему веко и посмотрел. Первое томоэ проступило и застыло — не полностью, но проступило. Достаточно, чтобы сказать: успел начать, не успел закончить. Так бывает, когда бьют быстро.

И третье, самое неприятное.

Ая.

Удар в основание шеи между позвонками — это не приём наёмника с перевалов. Это работа человека, который знает анатомию и не хочет крови на татами. Мадара постоял над ней, взвешивая, а затем сделал то, что было необходимо: перевернул тело, взял оставленный ею же короткий нож с шёлковой рукоятью и добавил рану в грудь, под левое ребро, вложив в удар силу и небрежность.

Крови вышло мало — сердце уже стояло, — но это было объяснимо: женщину добили не сразу.

Он положил нож рядом с её рукой.

«Грязно».

Впрочем, настоящего дознавателя в клане Учиха не было. Дознание здесь вели теми же методами, какими вели войну: брали подозреваемого, ставили на колени и смотрели в глаза Шаринганом до тех пор, пока он не начинал говорить. Способ безотказный и потому убивший в клане само искусство читать место. За сто лет Мадара не встречал ни одного Учиха, который умел бы восстанавливать картину по положению тела; зачем, если можно вынуть правду прямо из головы.

Это было ещё одно, что он собирался изменить. Позже.

Он вышел через боковой вход, опустил засов на место всё той же полоской стали и постоял в тесном дворе.

Небо над кровлями стало жёлто-серым, и в дальнем конце улицы уже кто-то тянул воду: скрипел ворот, звякала цепь. Восточная окраина просыпалась.

В доме за его спиной было тихо.

Мадара посмотрел на грабли, стоявшие у стены черенком вверх, и на две плетёнки с сушёной репой, и на вкопанный камень для точки инструмента, и на дровяник, из которого он вынул восемь золотых обан и трубку с ядом.

Ещё вчера здесь жили пять человек, которые собирались утром работать.

«Райдзи, ты никогда об этом не узнаешь. Твои дети будут жить, ты будешь и дальше считать меня надменным щенком, и через семнадцать дней ты не потребуешь войны, и клан не расколется».

Он перешагнул изгородь и пошёл прочь.

*

Вернуться в главную резиденцию так, как он ушёл, было нельзя.

На нём была чужая кровь — на правом рукаве, на подоле, на тыльной стороне левой ладони, там, где он придерживал Хисаги челюсть. Мадара обошёл поселение с внешней стороны, спустился к ручью за нижними террасами и вымылся в ледяной воде, стоя на камнях по колено.

Кровь сходила плохо; она успела схватиться. Он оттирал ткань пригоршнями песка со дна, и это заняло больше времени, чем всё, что было в доме.

Вода была настолько холодной, что швы на животе заныли, а обожжённая скула, наоборот, перестала чувствоваться вовсе. Мадара смотрел, как мутная струйка уходит вниз по течению, и думал о совершенно посторонней вещи.

Он думал о том, что за всю ночь и за всё утро не почувствовал ни малейшего желания это обсудить.

В прошлой жизни, в его собственные шестнадцать, он бы уже к полудню нашёл повод рассказать Изуне — не всё, но достаточно, чтобы разделить вес. Тогда он ещё не умел носить один. Позже, когда научился, стало поздно: носить было уже нечего, кроме самого себя.

«И вот я снова один, только теперь по своему выбору».

Он выжал рукав, оделся и полез вверх по склону.

Клан встретил его обыденностью. Женщины несли воду, у кузни уже стучали, двое подростков с деревянными мечами дрались у ограды и, увидев его, замерли и поклонились в пояс. У поворота к резиденции ему навстречу вышел Исаме.

Старший из троих сопровождающих выглядел так, будто не спал вовсе: под глазами тени, длинные иссиня-чёрные волосы стянуты небрежно, на щеке — след от подушки, а поверх ночной рубахи наспех накинут доспешный жилет. Он остановился и поклонился.

— Мадара-сама.

— Ты почему не спишь?

— Меня подняли. — Исаме помедлил. — Час назад. Старейшина Ичиро распорядился удвоить внутренние караулы. Говорит, если Сенджу узнают о... — он запнулся, — о том, что случилось с Таджимой-самой, они ударят до погребения.

— Ичиро прав, — сказал Мадара. — Не по той причине, но прав.

Исаме поднял на него взгляд, явно ожидая, что ему объяснят, а потом так же явно решил не спрашивать.

Он был неглуп, этот Исаме. Двадцать один год, лучший из молодых после самих братьев, и единственный из троих, кто в лесу задал Мадаре прямой вопрос. Из такого материала со временем делают начальника разведки. Мадара мысленно отложил это на потом и пошёл дальше, но через два шага остановился.

— Исаме.

— Да?

— На восточной окраине, между часом Тигра и восходом, караул стоял?

— На восточной... — Исаме нахмурился, соображая. — Как обычно. Двое на кровлях, один у водостока. Смена в час Тигра. — Он помолчал и добавил, уже другим тоном, разобрав, что вопрос был не праздный: — Там всегда прореха. Минут десять.

— Знаю. К вечеру её не будет.

— Я... понял. Мне заняться этим?

— Займись. И составь мне список всех, кто держит восточные посты последние два месяца.

Исаме моргнул.

— Не по росписи?

— Роспись пишет человек, — сказал Мадара. — Со слов, Исаме. Обойди и спроси каждого.

*

Изуна сидел там же, где Мадара его оставил.

Он не спал всю ночь — это было видно по красным белкам, по тому, как он держал спину, слишком прямо и слишком старательно, и по трём догоревшим дотла лампам, которые он не потушил, а просто дал угаснуть. Тело Таджимы лежало под покрывалом, руки сложены, лицо накрыто белым платком.

За перегородкой, в наружной галерее, слышались шаги и негромкие голоса: женщины приносили погребальные одежды и ждали дозволения войти.

— Ты вернулся, — сказал Изуна, не поворачивая головы.

— Вернулся.

Изуна наконец обернулся. Он оглядел брата — мокрые волосы, потемневший от воды подол, свежие царапины на костяшках левой руки — и его лицо не изменилось, но взгляд задержался на этих костяшках, и Мадара увидел, как в голове брата что-то отложилось.

Не подозрение. Пока ещё только заметка. Изуна был устроен так, что копил заметки годами и достал их все разом, когда наконец решался спросить.

— Помогло? — спросил он. — Чакра.

— Немного.

— Хорошо. — Изуна снова отвернулся к телу. — Приходили Ичиро с женщинами, и Ибери. Я не пустил.

— Правильно.

— Ибери был недоволен. — В голосе Изуны прорезалась усталая злость. — Он сказал, что до полудня тело должно быть омыто и одето, что таков порядок, что старейшины обязаны присутствовать при подготовке. Он трижды повторил слово «обязаны».

— Что ты ответил?

— Что глава клана распорядился иначе. — Изуна помолчал. — Я впервые в жизни назвал тебя главой клана вслух. Странное чувство.

Мадара подошёл и опустился на колени с другой стороны футона.

Утренний свет из щели ставня лежал на белом платке ровной жёлтой полосой. Где-то во дворе прокричал петух, и голоса за перегородкой сразу стали тише.

— Изуна.

— Мм?

— Ибери приходил не за порядком.

Брат медленно поднял голову.

— В смысле?

Мадара протянул руку и снял с лица отца платок.

Таджима Учиха за ночь стал совсем не похож на себя. Лицо запало, кожа приобрела восковую желтизну, губы разошлись. Так выглядели все мёртвые, которых Мадара видел в своей жизни, и он видел их достаточно, чтобы не находить в этом ничего особенного.

— Что ты делаешь? — тихо спросил Изуна.

— То, что должно быть сделано до полудня. — Мадара развязал и сбросил с плеча дорожную сумку, достал из неё чистую тряпицу, тонкий короткий клинок и небольшую керамическую чашку с плотной крышкой, взятую в кладовой по дороге. Всё это он выложил на татами в ряд.

Изуна посмотрел на разложенное. Потом на лицо отца. Потом снова на инструменты.

Он был сыном клана Учиха. Он воевал с восьми лет, он выдавливал чужие глаза в бою и видел, как это делают с его родственниками. Ему потребовалось меньше двух секунд.

— Нет.

— Изуна.

— Нет. — Он поднялся на ноги одним движением, и его голос сорвался вверх, а потом упал в хриплый шёпот: за перегородкой были люди. — Ты что... Ты в своём уме? Это отец!

— Это тело, — сказал Мадара, не поднимаясь. — Отец умер ночью.

— Я не позволю тебе...

— Сядь.

Одно слово, произнесённое ровно, без нажима.

Изуна остался стоять, но дальше не двинулся. Его кулаки были стиснуты так, что побелели костяшки, и Мадара видел, как под кожей на его горле бьётся жила.

— Объясни, — сказал Изуна. — Сейчас. Иначе я...

— Что?

— Иначе я не знаю, что я сделаю.

Это было честно. Мадара оценил.

— Сядь, — повторил он. — И вспомни похороны.

— Что?

— Похороны. Любые, какие ты видел. Начиная с матери. — Мадара смотрел на него снизу вверх, и в его голосе не было ни жестокости, ни мягкости. — Что было у них на лицах?

Изуна открыл рот, чтобы ответить, и не ответил.

Мадара ждал.

Он видел, как это происходит: как брат перебирает в памяти двенадцать лет похорон, ряды белых свёртков после каждой крупной стычки, погребальный костёр матери, деда, троих младших братьев, — и как в этой памяти всплывает одна и та же деталь, на которую он смотрел сотни раз и ни разу не задумался, ведь так было всегда, а вопросов такого рода в клане Учиха не задают.

Полоса белой ткани поперёк лица. У всех. У каждого.

Изуна очень медленно сел.

— Повязки, — сказал он.

— Верно.

— Их надевают... — он говорил всё тише, — их надевают, ведь глаза Учиха нельзя оставлять открытыми в мире мёртвых. Так учат. Нам говорили это в шесть лет. — Он поднял взгляд, и в нём было что-то новое, чего Мадара в этом лице пока не видел: не ужас, а начало очень большого холода. — Мадара. Скажи мне, что нам говорили правду.

— Почти, — сказал Мадара. — Ритуал придумали, чтобы объяснить повязку.

Тишина в комнате стала другой.

За перегородкой женщина что-то спросила, и другая шёпотом ответила ей, чтобы она замолчала.

— Сколько? — выговорил Изуна.

— Что?

— Сколько глаз. — Его голос был совершенно ровным. — Ты знаешь. Ты пришёл сюда с ножом и чашкой, значит, ты знаешь, куда их нести. Сколько их там?

Мадара посмотрел на брата и подумал, что в прошлой жизни в эту минуту он соврал бы. Он бы дал Изуне ту версию, которую тот смог бы проглотить, и это была бы третья ложь за сутки, и через тридцать лет он расплатился бы за неё сполна.

— Несколько десятков, — сказал он. — Точно не считал.

Изуна закрыл лицо руками.

Он просидел так недолго — может быть, десять ударов сердца. Потом опустил руки, и лицо у него было сухое и очень спокойное, и Мадара впервые за всё это время увидел в младшем брате не мальчишку, а того человека, который в другой линии времени вырвал себе глаза и отдал их, зная, что делает.

— Отец сказал тебе, — произнёс Изуна. — Когда выгнал меня.

— Да.

— И место сказал.

— Да.

— Что ещё он сказал?

Мадара выдержал взгляд.

— Скоро узнаешь, — сказал он.

Изуна долго молчал. Потом посмотрел на тело отца, на разложенные в ряд тряпицу, клинок и чашку, и в его глазах — Мадара следил внимательно — не осталось ни возмущения, ни отвращения. Осталась только та тяжёлая, взрослая брезгливость, с которой человек берётся за работу, которую надо сделать, — иначе её сделает кто-то похуже.

— Ибери шёл за этим, — сказал он.

— Да.

— Он бы забрал их себе.

— Верно. — Мадара пожал плечами. — А Райдзи уже носит один. Шесть лет.

Изуна коротко, беззвучно рассмеялся. В этом смехе не было ничего смешного.

— Один закрытый глаз, — сказал он. — Всю мою жизнь. Я в детстве думал, что это Сенджу.

— Это Учиха. Как и почти всё скверное, что с нами было.

Изуна протянул руку и взял с татами тонкий короткий клинок.

Мадара не пошевелился.

— Я сделаю, — сказал Изуна. — Не ты.

— Почему?

— Потому что ты сделаешь это, не поморщившись, — ответил брат, и голос его дрогнул только на последнем слове. — А я хочу помнить, как это было.

Мадара смотрел на него несколько секунд, и в его выгоревшей груди что-то шевельнулось — не жалость и не гордость, а то узкое, почти забытое тепло, которое было единственным, что уцелело в нём после Пустоты.

— Хорошо, — сказал он. — Я покажу, как.

*

Это заняло меньше времени, чем можно было ожидать.

Мадара говорил тихо и по существу — куда ставить лезвие, под каким углом вести, как не повредить зрительный нерв, который важнее самого яблока, и почему нельзя касаться склеры пальцами. Он знал это с чудовищной точностью: за столетие он проделал такое своими руками не меньше двадцати раз, и однажды — с глазами, которые ему отдал добровольно человек, сидевший сейчас рядом.

Изуна слушал и делал. Руки у него не дрожали — у шиноби клана Учиха руки не дрожат, когда есть работа, — но дышал он через рот, коротко и часто.

Когда всё было закончено, он закрыл чашку крышкой и поставил её на татами перед собой, и очень долго на неё смотрел.

Потом он вытер клинок, положил его рядом и сказал:

— Он ведь этого и хотел.

— Хотел.

— Не потому, что любил нас.

— Нет.

— А потому, что глаза — имущество клана. — Изуна поднял голову. — Я правильно понял?

— Правильно.

— Тогда веди, — сказал он. — Покажи мне...

Мадара поднялся.

Он подошёл к перегородке, отодвинул её на ладонь и коротко бросил в галерею, где на коленях ждали три женщины и стоял, скрестив руки, седой Ичиро:

— Входите. Обмойте и оденьте. Лицо закройте, как положено.

Ичиро шагнул вперёд, открыл рот — и посмотрел мимо Мадары, внутрь комнаты, туда, где на татами стояла закрытая керамическая чашка, а рядом лежал вытертый клинок.

Он очень медленно закрыл рот.

Затем он поклонился — глубже, чем требовал его сан, глубже, чем он кланялся Таджиме, — и отступил, пропуская женщин.

— Как прикажете, Мадара-сама.

Мадара вышел в галерею. Изуна двинулся за ним, держа чашку двумя руками, прижимая её к груди, как держат что-то очень горячее или очень хрупкое.

Они прошли галереей до конца, свернули направо и оказались в северном крыле. Мадара отодвинул в сторону три мешка с рисом, снял со стены масляную лампу и запалил её от угля, который принёс с собой в глиняном черепке.

Под мешками лежал настил из широких досок, ничем не отличимый от остального пола. Мадара просунул пальцы в щель, поддел край и потянул.

Доски поднялись легко.

Вниз, в темноту, уходили каменные ступени — узкие, стёртые посередине, с тем характерным углублением, какое появляется, когда по камню ходят четыреста лет.

Снизу тянуло холодом и сухой пылью.

Изуна встал рядом с ним у самого края и посмотрел вниз.

— Ты ведь уже был там, — сказал он.

Мадара поднял лампу.

— Был, — ответил он. — Один раз. Очень давно.

____ Больше глав на бусти! (в примечании автора)

Глава 12: Ложь в камне

Ступеней было сорок одна.

Мадара считал их не нарочно — счёт шёл сам, как дыхание, как привычка, вбитая за столетие войн: всякий, кто хоть раз выбирался из подземелья спиной вперёд, отбиваясь от преследователей, запоминает всё наизусть. Сорок одна ступень, узкие, шириной в полторы ступни, с уклоном вправо, и посередине каждой — вытертое углубление, словно камень продавили пальцем.

Четыреста лет по этим ступеням ходили люди. Не часто. Не больше нескольких раз в поколение — глава клана и, может быть, двое старейшин. Но камень честнее любых записей: он считает всех.

Лампа в его руке давала мало света и много копоти. Огонёк тянулся вверх и вбок, слегка отклоняясь, — воздух снизу шёл вверх, значит, где-то в зале был отвод, и, значит, дышать там было можно.

За спиной осторожно спускался Изуна. Он шёл медленнее, чем мог бы, и не потому, что боялся темноты: он держал в обеих руках закрытую керамическую чашку и явно решил про себя, что уронить её нельзя ни при каких обстоятельствах.

— Здесь холодно, — сказал он.

Мадара не ответил, хотя брат был прав. Холод здесь был не от земли, а от того особого сухого сквозняка, что бывает только в помещениях, вырубленных в скале и никогда не знавших сырости. Такой воздух хорошо хранит бумагу, дерево и всё, что не должно гнить.

Разумеется, именно поэтому зал и вырубили здесь.

Последняя ступень вывела в короткий коридор с низким сводом, и Мадара, наклонив голову, прошёл его насквозь.

Помещение открылось сразу и всё целиком.

Это был просторный зал, шагов двадцать в длину и двенадцать в ширину, гораздо больше, чем можно было ожидать под одним домом. Свод держали четыре грубых каменных столба, не отделанных и не украшенных, — их просто оставили, вырубая породу, и на них до сих пор виднелись следы кирки. Пол был устлан татами, некогда хорошими, дорогими, с шёлковой окантовкой, а теперь серыми от пыли; в двух местах циновки прогнили и провалились, обнажив камень.

По стенам, в железных кольцах, стояли факелы. Мадара прошёл вдоль левой стены и запалил четыре подряд от своей лампы. Смола была старая, схватилась плохо, и первое время они больше дымили, чем горели, а потом пламя всё-таки поднялось, и зал наполнился неровным жёлтым светом.

И тогда стало видно то, ради чего этот зал существовал.

В дальнем конце, там, где свод опускался ниже всего, из пола поднималась каменная плита.

Она стояла не как памятник, а как надгробие — чуть накренившись назад, вросшая в породу основанием, словно её не принесли сюда, а зал выкопали вокруг неё. Высотой она была в полтора человеческих роста, шириной — в два шага, тёмно-серая, с зеленоватыми прожилками. Такого камня в Стране Огня не добывали.

Всю её поверхность покрывали письмена.

Они шли плотными вертикальными столбцами сверху донизу, без промежутков и без разделений, и это были не те знаки, какими писали в этом веке. Они были старше. Мадара знал по меньшей мере восемь письменностей, включая две мёртвые, и всё равно не смог бы прочесть здесь ни строки — просто глазами.

Изуна остановился в трёх шагах позади него.

— Это место… — выдохнул он. — Так это оно? Наследие предков?

— Да.

Мадара смотрел на плиту и чувствовал одно только отвращение.

Не благоговение, какое он испытывал здесь в четырнадцать. Не тот холодок в затылке, с которым он впервые стоял перед скрижалью рядом с отцом и понимал, что ему показывают святыню, доступную единицам. Ничего этого не осталось.

Теперь он знал, что написанное на этом камне не стоит веры.

Знал не как догадку. Он получил это знание в самом конце, лежа с вырванным из груди Десятихвостым, когда чёрная слизь, столетиями изображавшая его собственную волю, наконец соизволила объяснить ему, кто он такой и чем занимался всю жизнь. Скрижаль правили. Не всю — правили ровно столько, сколько нужно было, чтобы человек, читающий её и верящий ей, шёл туда, куда его вели.

И самое унизительное заключалось в том, что Мадара узнал истинный способ пробуждения Мангекьё раньше, чем прочёл эту плиту до конца, — и это ни на мгновение не заставило его усомниться в остальном написанном.

«А стоило бы».

Он стоял и смотрел на письмена, и в нём поднималось то холодное, ясное презрение к себе, которое пришло к нему в Пустоте и с тех пор никуда не ушло.

Теперь он понимал, как это работало.

Не одна большая ложь — так никого не обманешь. Множество мелких, вставленных в правду, как камешки в кладку. Ему подсунули объяснение его боли, и объяснение оказалось лестным: ты страдаешь не потому, что мир жесток, а потому, что ты избран. Твоя ненависть — не слабость, а наследство. Твоё одиночество — не следствие твоих решений, а бремя крови.

Он взял это объяснение и держался за него шестьдесят лет.

После смерти брата. После того, как Хаширама умер, а Тобирама — тот, кто убил Изуну, — продолжал жить и строить деревню на костях. После того, как клан, за который он был готов сжечь мир, выбрал сторону Сенджу и посмотрел на него как на бешеную собаку.

Тогда внутри что-то надломилось, и он не захотел это признавать. Он вцепился в ложь: признать правду означало признать поражение, а поражения Мадара Учиха не признавал. Он позволил превратить себя в чужую куклу, а затем встал над миром и объявил себя его спасителем, и упивался силой, и называл это милосердием.

«И каким же чудом я получил второй шанс?»

Губы дёрнулись в усмешке.

Как же низко можно пасть из-за обиды, упрямства и гордости. Не из-за зла — зло требует размаха. Из-за обиды. Из-за того, что тебе было больно, а ты решил, что твоя боль важнее всего сущего.

Последнее поражение растоптало в нём это окончательно, и Мадара считал, что прозрел. Или, по крайней мере, так думал; человек, однажды поверивший камню, обязан относиться к собственным прозрениям с подозрением.

Он отвёл взгляд от скрижали и повернулся к правой стене, где в кольце стоял третий факел от угла.

Ему нужно было туда. Плита его не интересовала.

Но, прежде чем он сделал шаг, за спиной послышался тихий шелест — Изуна поставил чашку на татами, выпрямился и пошёл к камню.

*

Мадара не стал его останавливать.

Он подумал об этом одно мгновение и решил: пусть. В прошлой жизни Изуна прочёл эту скрижаль в шестнадцать лет, ровно как сейчас, и это ему не навредило — вернее, навредило не больше, чем всё остальное в их жизни. К тому же брату предстояло узнать гораздо худшее в течение следующего часа, и лучше было, чтобы он начал с камня.

Изуна остановился перед плитой и поднял голову.

— Я не могу это прочесть.

— Открой глаза.

Юноша обернулся, посмотрел на брата, а потом снова на плиту. И понял.

Он сложил ладони, выдохнул — и в полумраке зала вспыхнули два алых огня.

Шаринган Изуны был красив. Мадара отметил это без всякой сентиментальности, просто как факт: у брата всегда был очень чистый рисунок глаза, три томоэ идеальной формы, посаженные ровно, без того лёгкого перекоса, какой был у самого Мадары. В клане говорили, что у Изуны глаза матери.

Алый свет упал на камень, и Изуна замер.

Мадара знал, что он сейчас видит. Он помнил это до последнего знака.

Знаки не менялись — менялся сам читающий. Письмена были составлены так, что смысл открывался слоями, и каждый слой требовал своего уровня доудзюцу: обычный человек видел царапины, Шаринган с одним томоэ — узор, с тремя — первый пласт текста. Дальше начиналось то, что читалось только Мангекьё, а за ним, как Мадара узнал слишком поздно, лежали ещё два уровня, и до самого дна не добирался никто из живших.

Первый пласт был историей.

Он начинался с того, что в мир пришло дерево, и дерево принесло силу, и силу взяла женщина, и от женщины родился тот, кого позже назовут Мудрецом. Он разделил свою мощь между двумя сыновьями: старшему дал глаза и волю, младшему — тело и любовь. Старший верил, что мир держится силой. Младший — что доверием. Старший был побеждён и не простил.

Дальше шло то, что Мадара в юности читал с колотящимся сердцем, а теперь — с холодным интересом, каким разглядывают подделку, зная, что она подделка, и пытаясь понять, где именно резчик дал слабину.

Дальше говорилось, что кровь старшего сына течёт в этом клане. Что каждый носящий эти глаза несёт его волю и его обиду. Что обида — не порок, а наследство, и что она есть источник силы, и что тот, кто отвергнет её, останется слепым до конца дней.

И дальше — самое главное.

«Свет глаз пробуждается лишь во тьме утраты. Возьми ближайшего по крови. Отними у него то, что дороже всего, — и увидишь дальше всех живущих. Такова цена, и цена справедлива, ибо ничто великое не даётся даром».

Мадара смотрел не на камень, а на лицо брата.

Он видел, как Изуна дошёл до этих столбцов: как у него дрогнули зрачки, как он вернулся к началу строки и прочёл её заново, потом ещё раз, — и как алый свет в его глазах не погас, но словно потяжелел.

Юноша дочитал до конца.

Потом ещё какое-то время стоял неподвижно, глядя в камень. Затем томоэ медленно остановились, свет ушёл, и глаза его снова стали чёрными.

Он обернулся.

Он не сказал ни слова. Он смотрел на старшего брата, стоящего в пяти шагах от него с масляной лампой в руке, и в этом взгляде не было ни страха, ни обвинения. Было хуже — было недоверие. То самое, первое, настоящее недоверие, которого между ними не случалось ни разу за шестнадцать лет.

Мадара выдержал его спокойно.

— Отец не говорил этого вслух, — сказал он. — Но он привёл меня сюда через шесть дней после того, как у меня проявилось третье томоэ. Мне было четырнадцать. Он стоял там, где сейчас стоишь ты, и молчал, пока я читал.

Изуна сглотнул.

— И всё?

— И всё. — Мадара пожал плечами. — Разве этого недостаточно?

Это была третья ложь за сутки и первая, сказанная не ради дела.

Тишина в зале была плотной, как вода. Один из факелов затрещал и стрельнул искрой.

Именно за это Мадара его и презирал — не за жестокость, жестокость была общей чертой их века, а за это. Два года Таджима Учиха не говорил ни слова. Он поставил сына перед камнем, позволил камню сказать за себя и остался чистым: он ведь ничего не приказывал. Он хотел, чтобы брат пошёл на брата, и наверняка называл это про себя долгом перед кланом, и наверняка спал спокойно.

Договорил он вчера ночью. Воздуха у него оставалось на одну фразу, и он потратил её именно на эту.

Мадара мог передать её дальше. Это заняло бы четыре слова и избавило бы его от необходимости стоять сейчас в пяти шагах от человека, который не знает, во сколько его оценили.

Он не стал. Не из жалости — он просто не собирался отдавать брату оружие, которым тот в конце концов ударит по себе.

Братья тогда не приняли этого. Ни в тот раз, ни в этот.

И всё же Мадара снова привёл Изуну сюда — так же, как привёл в прошлой жизни. При всей своей репутации он не предал в своей жизни ни одного человека. Ни разу. Он убивал, лгал, жёг деревни и превращал живых в марионеток, но никогда не бил в спину того, кто стоял рядом. В те годы брат был для него важнее силы.

А сейчас в этом просто не было нужды. У него уже была сила.

— Хочешь сказать, что отец… — Изуна не закончил. Он тяжело выдохнул и потёр лицо ладонью. — Он ведь знал, что мы… Что я и ты…

— Знал.

— Он выбрал тебя.

— Он выбрал сильнейшего, — сказал Мадара. — Ты для него был не сыном. Ты был подходящим материалом при подходящем сыне.

Изуна коротко, зло рассмеялся.

— И ты говоришь мне это так спокойно.

— Как ещё мне это сказать?

— Не знаю! — брат сорвался, и голос его отскочил от каменного свода и вернулся. — Как-нибудь! Хоть как-нибудь, Мадара! Он умер два часа назад, я всю ночь просидел рядом с его телом, я держал его руку, я… — Он оборвал себя и сжал зубы.

Мадара ждал.

— Он был плохим отцом, — сказал Изуна ровнее. — Я знал это. Я знал это с шести лет, когда он отправил Кагэто на переправу и Кагэто не вернулся, и отец за ужином сказал, что теперь у него на одного бесполезного сына меньше. Мне было шесть, и я это помню слово в слово. Я не любил его. Но я не думал, что он… — Он мотнул головой. — Одного сына, чтобы убить другого. Это же не война. Это даже не жестокость. Это какая-то… мерзость.

— Именно так, — сказал Мадара. — Просто расчёт. Он всю жизнь считал людей и не знал другого способа их видеть.

— И ты такой же?

Вопрос упал в тишину.

Мадара помолчал. Он мог бы ответить сразу и коротко, и Изуна бы поверил, ибо хотел поверить. Но эта минута была из тех, за которые платят через тридцать лет, и он уже однажды за неё заплатил.

— Я считаю людей, — сказал он наконец. — Иначе я не смогу их защитить: чтобы кого-то сберечь, надо знать, сколько их и чем каждый полезен. Разница не в том, считаю я или нет. Разница в том, что в моём счёте ты не расходная единица.

— А в его был?

— В его — был.

Изуна опустил голову. Потом посмотрел на плиту, снова на брата и сказал уже совсем тихо:

— Тогда почему ты меня сюда привёл? Ты ведь мог не приводить. Я бы никогда не узнал.

— Мог.

— Так почему?

— Потому что я не собираюсь тебе лгать о том, что тебя касается.

Это была правда. Она стояла рядом с двумя ложами, сказанными этой же ночью в покоях отца, и Мадара прекрасно понимал, насколько шатко такое соседство. Впрочем, он давно перестал требовать от себя цельности. Он требовал от себя только результата.

— Это уже не важно, — добавил он, кивнув на камень. — Отец мёртв. Он не успел зайти дальше намёка, и, пожалуй, единственная услуга, которую он оказал клану, — умер вовремя.

Изуна не возразил.

*

Мадара наконец подошёл к плите вплотную.

Он сделал это не ради текста. Ему нужно было другое, и он специально дождался, пока брат отойдёт и сядет на прогнившую циновку у столба, уронив руки на колени.

Он поднял лампу к самому камню и медленно повёл её вдоль поверхности, снизу вверх, справа налево.

Дело было в том, что он теперь знал, что искать.

Резчик, работающий по камню, оставляет след инструмента — и этот след стареет. Кромка свежего пропила остра; со временем она садится, скругляется, набирает в углублениях пыль и жир от прикосновений, темнеет неравномерно. За четыреста лет вся плита должна была состариться ровно.

Она состарилась неровно.

Мадара нашёл это на втором проходе, в нижней трети, левее середины: участок высотой примерно в полторы ладони и шириной в четыре столбца.

Знаки там были те же. Глубина резьбы — та же. Даже наклон штриха повторён с таким тщанием, что человек, не искавший подделки, никогда бы не заметил.

Но кромка была моложе.

Не свежая — не вчерашняя и не десятилетней давности. Просто моложе остального камня, ровно настолько, насколько моложе бывает заплата, поставленная спустя век или два после кладки. И ещё одно: в этих столбцах углубления знаков были чище. В них не набилась та плотная жирная чернота, что покрывала соседние строки, — а именно эти столбцы читали чаще всего, и именно по ним чаще всего вели пальцами.

Их вырезали позже. Кто-то стёр то, что было, и вписал своё.

Мадара стоял перед камнем и очень медленно, глубоко дышал.

Он посмотрел, что именно написано на заплате.

«Свет глаз пробуждается лишь во тьме утраты. Возьми ближайшего по крови».

«Вот здесь. Вот на этих четырёх столбцах ты и построил тысячу лет».

Он смотрел на подделку, и в его выгоревшей груди поднималось не бешенство, а нечто более узкое и куда более опасное: азарт охотника, который впервые за всю охоту увидел не слух о звере, а его отпечаток в глине.

До этой минуты Чёрный Зецу существовал для него только в памяти. Знание из будущего было абсолютным и совершенно бесполезным: с ним нельзя было прийти в Совет, нельзя было предъявить, нельзя было проверить. Оно годилось лишь для того, чтобы правильно ставить ноги.

А это был след. Настоящий, вещественный, в камне.

Из него следовало кое-что важное. Тварь не всесильна. Она не может переписать сознание — ей приходится резать камень зубилом, как всякому. Значит, у неё есть руки. Значит, она физически была в этом зале, стояла на этом самом месте, ковырялась в этой стене, и ей потребовалось на это время — много времени: работа сделана тонко.

Значит, её можно застать за работой.

«Ты приходил сюда. И, скорее всего, приходишь до сих пор — проверять, не поумнел ли кто-нибудь».

Он отступил на шаг и посмотрел на плиту целиком, уже другими глазами: не как на святыню и не как на подделку, а как на место, куда враг возвращается.

«Ждите. После осени».

Две находки за одно утро, и обе про одно и то же: кто-то ведёт этот клан за нос давно, терпеливо, и у него есть сроки.

Мадара опустил лампу.

Он не сказал брату ни слова. Изуна сидел у столба, глядя в пол, и не заметил ничего, кроме того, что старший зачем-то долго изучал камень. Объяснить эту находку означало объяснить, откуда он знал, что нужно искать, а этого он не мог себе позволить — не сейчас, не здесь, где, судя по всему, у стен могли быть уши в самом буквальном смысле.

«Позже. Когда у меня будет способ его нащупать, а не только знание, что он есть».

— Изуна.

— Что?

— Встань. Ты ещё ничего не видел.

Глава 13. Наследие Индры

*

Третий факел от угла в восточной стене ничем не отличался от прочих.

Мадара взялся за него — не за пламя, за железное кольцо, — и потянул вниз, до упора. Кольцо пошло на удивление легко, значит, механизм смазывали. Он придержал его и не отпускал.

Внутри стены что-то сухо щёлкнуло.

Затем зашуршало, словно по камню потащили мешок с песком, и участок стены шириной в две ладони по всей высоте дрогнул, просел на палец и медленно, со скрипом, отошёл наружу.

За ним открылась ниша.

Она была небольшой — шагов два в глубину, полтора в ширину. Задняя стенка вырублена ровно, боковые — как попало. В глубине стоял стеллаж из тёмного, потрескавшегося от времени дерева: три полки, каждая едва длиннее вытянутой руки.

На полках стояли сосуды.

Мадара поднёс лампу.

Свет прошёл сквозь стекло, и по каменной стене за стеллажом побежали дрожащие красноватые пятна.

Сосуды были стеклянные. Это была первая вещь, которая говорила о многом, — Мадара понял её значение только во второй жизни, а в четырнадцать попросту не задумался. В эту эпоху стекло в Стране Огня не делали. Его привозили с материка через порты западного региона, и один такой сосуд, пузатый, с плотно притёртой крышкой, стоил примерно столько же, сколько хороший конь или сорок кор риса.

На полках их стояло двадцать шесть.

Клан Учиха, живший небогато, отдававший все средства на войну и оружие, чьи дети ходили в перешитой одежде, и чья кузня давала худшее железо на юге, за четыре столетия купил двадцать шесть стеклянных сосудов и спрятал их в скале.

В каждом сосуде, в мутноватой желтоватой жидкости, плавали глаза.

Где-то по два, где-то по одному. Алые радужки за столько времени поблёкли и стали цвета разведённой в воде глины, но чёрные точки томоэ на них были видны отчётливо, и они не всплывали и не опускались, а держались посередине, в равновесии, чуть покачиваясь от того, что Мадара поставил лампу на верхнюю полку.

Изуна встал рядом с ним и не издал ни звука.

Мадара дал ему время.

— Что за… — выговорил наконец брат. — Откуда это всё?

— А сам как думаешь?

Изуна не был глуп. Ему хватило нескольких секунд — и Мадара увидел, как он оборачивается туда, где на татами стояла оставленная им керамическая чашка.

— Похороны, — сказал Изуна. — Повязки.

— Да.

— Все. — Он говорил очень медленно, словно выкладывая перед собой предметы по одному. — Все, кого мы хоронили. Мать. Дед. Кагэто, Тэссин, Аоба. Все с повязкой. Всем…

Он не закончил.

— Не всем, — сказал Мадара. — Далеко не всем. Забрать глаза успевают редко: для этого человек должен умереть в клане, в постели, и умереть в присутствии того, кто имеет право. А в наш век умирают в поле, и тела чаще всего не возвращают вовсе. Повязку надевают всем, чтобы никто не считал, кому её надели не напрасно.

— То есть ритуал придумали…

— Ритуал придумали как ширму. Первым, кто её придумал, был, судя по возрасту сосудов, тот же человек, что купил первое стекло.

Изуна медленно провёл взглядом по трём полкам.

— Кто об этом знает?

— Глава. Старейшины. Иногда — тот, кому отдают. Больше никто.

— И… — Он запнулся. — И им отдают? Правда отдают? Это не просто… склад?

— Как думаешь, почему у Райдзи закрыт левый глаз?

Изуна повернул голову так резко, что Мадара услышал, как хрустнула шея.

— Ты хочешь сказать…

— Шесть лет назад. С дозволения отца.

— Он же говорил, что потерял его под Красным бродом! — Изуна почти выкрикнул это. — Он рассказывал мне эту историю! Дважды! Я был мальчишкой, я слушал с открытым рот…

— Он и потерял его под Красным бродом. — Мадара смотрел на сосуды. — А через два года пришёл сюда и взял чужой. И зашил глазницу: новый не прижился.

Изуна отступил на шаг и упёрся спиной в столб.

— Не прижился?

— Пересадка чужого глаза — не то же, что пришить палец. Глаз Учиха берёт чужую чакру плохо; он привыкает к одному хозяину и других не любит. Из десяти пересадок приживаются, может быть, три, и почти всегда — с потерей: слепые пятна, боль на свету, головные боли, от которых человек к сорока годам перестаёт спать. — Мадара повёл лампой над средней полкой. — К тому же они мертвы.

— Что?

— Почти все. — Он указал подбородком на дальний край верхней полки, где стояли три самых старых сосуда: стекло помутнело, жидкость в них потемнела и загустела, а плавающие в ней глаза сморщились, словно сушёные сливы. — Есть состав, которым их заливают. Рецепт передаётся от главы к главе, и он неплох — в холодном камне глаз держится годами. Но не столетиями. Из этих двадцати шести пригодны, пожалуй, четыре. Может быть, пять.

— Тогда зачем… — Изуна беспомощно повёл рукой. — Зачем всё это? Зачем стекло? Зачем прятать? Если они мертвы и никому не нужны?

— А это, — сказал Мадара, — самый разумный вопрос, который ты задал за это утро.

Он поставил лампу на нижнюю полку и повернулся к брату.

— Затем, что важна не польза. Важен порядок. — Он говорил ровно, без нажима, но Изуна слушал так, как слушают приказ перед боем. — Клан четыреста лет живёт по правилу: глаза принадлежат клану, а не человеку. Не отцу, не сыну, не тебе. Тот, кто это правило принял, легко принимает и следующее: если глаза принадлежат клану, то в нужный час их можно у тебя забрать. И третье: если можно забрать после смерти, то отчего нельзя до?

Он кивнул в сторону скрижали, темневшей в дальнем конце зала.

— А там, на камне, написано, у кого именно брать. У ближайшего по крови.

Изуна очень долго молчал.

— Это одно и то же, — сказал он наконец. — Стеллаж и скрижаль. Это одна и та же мысль.

— Верно. И весь наш клан на ней стоит.

*

Изуна поднял с татами чашку.

Он держал её обеими руками, как несёт воду человек, у которого дрожат руки и который не хочет этого показывать, и стоял перед стеллажом, не двигаясь.

— Я должен поставить её сюда.

— Да.

— Почему?

— Потому что иначе через час её отсюда возьмёт Ибери, — сказал Мадара. — А через год он же решит, кому её отдать, и решит не в нашу пользу.

Изуна кивнул. Он всё понимал и всё-таки стоял.

— Мадара.

— Хм.

— Когда я умру, — сказал он, — я не хочу здесь стоять.

Мадара повернул голову.

Брат смотрел на полки, на двадцать шесть сосудов, на сморщенные сушёные сливы в мутном стекле — на то, чем через сто лет станет любой Учиха, отдавший клану больше, чем следовало.

— Я не хочу, чтобы меня разлили по банкам и поставили в скалу на четыреста лет, — продолжил Изуна очень спокойно. — Я не хочу, чтобы мои глаза мутнели в чужом подвале, пока какой-нибудь старик решает, достоин ли их его племянник. Если я умру, сожги меня. Целиком. Как есть. Обещай.

Мадара смотрел на него, и в нём — впервые за это утро, впервые после дома Хисаги, после мальчика с оттопыренными ушами и ссадиной на колене, — что-то шевельнулось.

Не жалость. Он не умел жалеть уже семьдесят лет.

Это было узкое, почти забытое чувство узнавания: он вдруг увидел в брате не мальчишку, которого надо защитить, и не звено плана, а человека, у которого есть собственный предел. Своя черта, за которую он не пойдёт даже за силу. У самого Мадары такой черты не было — она у него была и он её перешёл, и потому в этом подвале он стоял тем, кем стоял.

— Обещаю, — сказал он.

— Скажи полностью.

— Если ты умрёшь раньше меня, я сожгу тебя целиком и не отдам клану ни одной твоей части. — Мадара помолчал. — И если ты потребуешь, я разрушу этот зал.

Изуна выдохнул.

Он шагнул к стеллажу, поставил керамическую чашку на среднюю полку, между двумя стеклянными сосудами, — она стояла среди них некрасиво, грубо, как деревенская посуда среди привозного, — и убрал руки.

Он поставил её четвёртой слева, вплотную к третьему сосуду. Выбирал он по тому, где было свободно.

Мадара посмотрел на это и промолчал.

— А отца?

— Отец согласился на это сам, — сказал Мадара. — Его последняя воля и есть эта полка. Оставим ему её.

*

— Теперь смотри сюда.

Мадара протянул руку к средней полке, к самой её середине, где между большими пузатыми сосудами стоял один маленький.

Он был другим.

Меньше остальных, приземистый, с толстыми стенками и крышкой, притёртой так плотно, что за столько лет её не тронула ни пыль, ни соль. Стекло было чище прочих — не потому, что его протирали, а потому, что оно было лучшей выделки, куда лучшей, чем всё, что Мадара видел в этом веке.

И жидкость внутри была прозрачной.

Не желтоватой, не мутной. Совершенно прозрачной, словно налили её вчера.

В ней плавал один глаз.

Мадара снял сосуд с полки и поднёс к лампе, и Изуна, стоявший рядом, шагнул вперёд прежде, чем сообразил, что делает.

Радужка не выцвела. Она была алой — той самой густой, тяжёлой алостью, какая бывает у живого Шарингана в бою, и от этого зрелища всякий, кто хоть раз видел свой клан в деле, испытывал ощущение, что на него смотрят.

А на радужке не было томоэ.

Вместо трёх точек по кругу шёл рисунок: чёрные линии, выходящие из зрачка и пересекающие друг друга, складываясь в фигуру, похожую на крест с надломленными концами. Резкий, злой, ни на что не похожий узор.

— Это же… — Изуна не смог договорить. — Это же… Мангекьё? Это он?

— Он.

Брат смотрел, не отрываясь.

Мадара повернул сосуд, и рисунок в стекле повернулся вместе с ним, а линии на мгновение сложились так, что стали похожи на вертушку.

— В клане было всего два таких глаза, — сказал он. — Одна пара. Насколько мне известно, за четыреста лет — одна. Остался один.

— Всего одна пара? За четыреста лет? — Изуна поднял на него взгляд. — Но ведь на скрижали сказано, что…

— На скрижали сказано много.

— Отец. — Изуна вдруг переменился в лице. — Отец не пробудил. Так ведь? У него не было.

— Не было.

— Но он же… — Юноша осёкся. — Он же был сильнейшим в клане двадцать лет. Он убил больше Сенджу, чем все старейшины вместе. Как он мог не…

— Оттого, что для этого нужно не убивать, — сказал Мадара. — Для этого нужно потерять.

Изуна замолчал.

— Подумай, — продолжил Мадара, — кого он терял.

— Мать. Кагэто. Тэссина. Аобу. Деда…

— Ты назвал пятерых. Что он сказал за ужином в тот день, когда не вернулся Кагэто?

Изуна открыл рот и не сказал ничего.

— Вот именно. — Мадара качнул сосудом. — Он терял постоянно и не терял ничего. Он был устроен так, что ему нечего было отнять; у него не было ни одного человека, чья смерть проломила бы в нём дыру. И он это понимал. — Он поставил сосуд на полку. — Поэтому он пытался.

— Что?

— Пытался завести близких. Нарочно. — Мадара смотрел на маленький сосуд с прозрачной жидкостью. — Он подбирал людей, сближался с ними и ждал, что привяжется. Потом убивал их сам, надеясь, что это подействует.

— Ты… — Изуна отступил. — Ты это придумал.

— Двое из них — Ясухиро и Мунэ. Спроси Ичиро, он их помнит; они были из его ветви и погибли в один месяц с разницей в девять дней, и оба — не на войне. — Мадара пожал плечами. — Не подействовало. Нельзя сломать то, чего нет.

Изуна прижал ладонь к лицу.

— Поэтому, — сказал Мадара, — он пошёл другим путём. Он брал чужие глаза.

— Отсюда?

— Отсюда. И не только. — Мадара помолчал. — Ты не замечал, что он всё время был перевязан?

Изуна поднял голову.

— Он говорил, что это старая рана. Живот. Под правым ребром. Он всегда ходил в бинтах, я думал, у него…

— Он вшивал их себе в живот, — сказал Мадара. — Глаза хранятся лучше всего в живом теле. Их вшивают под кожу, и они питаются чужой чакрой и не умирают. Когда нужно — вынимают.

Тишина.

— Зачем? — выговорил Изуна. — Зачем ему это? Он же не мог их использовать!

— Мог. Один раз каждым. — Мадара наконец обернулся к брату. — Есть техника, которая называется Изанаги. Она позволяет один раз отменить случившееся — переписать то, что произошло с тобой в бою, будто этого не было. За это техника выжигает глаз, которым её применили, и глаз слепнет навсегда. Поэтому её применяют не своими глазами.

Изуна очень медленно сел на татами.

— Он ходил в бой с чужими глазами в животе, — сказал он. — Всю мою жизнь. Он не мог умереть!

— Не мог умереть в бою, — уточнил Мадара. — От яда — вполне.

Брат беззвучно рассмеялся, глядя в пол.

— И он не был единственным, — добавил Мадара. — Так делали и до него. Все главные ветви. Это, если хочешь, и есть настоящий секрет клана Учиха: мы не самый сильный клан в стране, мы просто очень плохо умираем.

— Но тогда почему… — Изуна поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на прежнюю мальчишескую цепкость. — Погоди. Если он вшивал их себе и мог использовать, почему он не взял вот этот? Мангекьё! Если у нас в подвале лежит Мангекьё, почему отец не вставил его себе?

— Оттого, что не смог.

— Почему?

— Слишком много чакры. — Мадара кивнул на маленький сосуд. — Этот глаз не хочет чужой воли. Чтобы просто удержать его открытым, не применяя ни одной техники, нужен резерв, какого в этом веке почти ни у кого нет. Отец пробовал — я знаю, что пробовал. Он потерял на этом полгода и едва не ослеп на оба.

— А чей он?

Мадара помолчал ровно столько, сколько нужно.

— Он принадлежал первому Учиха.

Изуна вскинул голову.

— Первому? Тому, с которого…

— С которого пошёл клан. Верно.

— И он тут? Просто тут? В банке, на полке, в подвале, между чьим-то дедом и чьей-то тёткой?!

— А где ему быть?

Изуна открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Второй, — сказал он наконец. — Их же было два. Где второй?

— Понятия не имею, — сказал Мадара.

В этот раз Мадара не лгал. Он действительно не знал.

О знал лишь о том, что этот глаз принадлежал не просто «первому Учиха», а Индре, старшему сыну Мудреца.

Впрочем, оставшемуся всё равно ещё предстояло сыграть свою роль.

*

— Хорошо, — сказал Изуна.

Он поднялся с татами и отряхнул колени, и Мадара с интересом отметил, что за последние полчаса брат прошёл весь путь целиком: от недоверия и злости до той сухой собранности, с которой человек в конце концов принимает, что мир устроен мерзко, и начинает думать, что с этим делать.

Из такого материала делали хороших патриархов. В прошлой жизни этот материал сгорел в двадцать четыре года.

— Хорошо, — повторил Изуна. — Ты привёл меня сюда не затем, чтобы я посмотрел на банки. Ты знал всё это до того, как спустился. Ты знал даже про Ясухиро и Мунэ. — Он посмотрел брату в глаза. — Зачем мы здесь, Мадара?

Мадара снял с полки маленький сосуд.

— Мы используем его, — сказал он, — чтобы пробудить силу своих глаз.

Изуна нахмурился.

— Что? Как? — Он мотнул головой. — Ты сам только что объяснил, что отец не смог его удержать, и что чужие глаза не приживаются, и что…

— Я не собираюсь его никому вставлять.

— Тогда как?

И вот здесь Мадара позволил себе паузу — короткую, ровно на два вдоха.

Он смотрел на брата и испытывал странное, почти забавное чувство. В прошлый раз они получили эти глаза так, как получают их все Учиха, — заплатив. Отец. Трое товарищей, оставленных в лесу у монастыря. Ещё двое годом позже. А потом однажды утром мир стал видеться иначе, и ни один из братьев не спросил почему: за подарок не принято торговаться.

Вопрос «почему» Изуна задал только спустя семь лет, когда платить было уже нечем и когда сила глаз перестала расти. Тогда он и нашёл ответ — тот самый, к которому Мадара подводил его сейчас, за семь лет до срока и без единой похоронной повязки.

Изуна не знал, что метод, который они сейчас будут обсуждать, придумал он сам. Не Мадара. Он, младший, в двадцать три года, после двух месяцев исследований, сидя над разложенными свитками и трупами двух пленных, — он задал вопрос, который до него за четыреста лет не задал никто.

Мадара мог бы сейчас просто изложить ответ. Это сэкономило бы время, а времени было мало: до полудня оставалось около трёх страж, а в доме на восточной окраине лежали пять тел, которые вот-вот найдут.

Но он не стал.

Отчасти потому, что готовый ответ обесценивает того, кому его дают, а Изуна был нужен ему не исполнителем. Отчасти — по причине более простой и менее достойной: ему хотелось увидеть, как брат додумается сам. Второй раз.

— Скрижаль, — сказал Мадара. — Прочти мне ещё раз то место. По памяти.

Изуна поморщился, но напрягся и произнёс:

— «Свет глаз пробуждается лишь во тьме утраты. Возьми ближайшего по крови. Отними у него то, что дороже всего, — и увидишь дальше всех живущих».

— Хорошо. Теперь скажи: что именно здесь названо причиной?

— Убийство близкого.

— Прочти ещё раз. Медленно.

Изуна открыл рот, чтобы возразить, — и не возразил.

Мадара видел, как это идёт. Как брат повторяет строку про себя, спотыкается, возвращается к началу, спотыкается снова.

— «Во тьме утраты», — сказал он.

— Дальше.

— Тут… — Изуна замолчал. — Тут не сказано «убей». Тут сказано «возьми» и «отними». А причиной названа тьма утраты. Утрата — не убийство. Убийство — это способ.

— Продолжай.

— Если способ — не причина… — Изуна говорил всё медленнее, и Мадара следил за его лицом, как следят за загорающимся трутом. — Если пробуждает не сам факт, а… боль. Тогда убивать не обязательно. Тогда достаточно…

Он остановился.

Он стоял посреди подвала, в котором на полках в привозном стекле мутнели глаза четырнадцати поколений его собственной семьи, и Мадара видел, как до него доходит.

Изуна побледнел.

— Достаточно, чтобы человек поверил, — сказал он.

— Да.

— Достаточно заставить обладателя Шарингана поверить, что он потерял. — Голос у него сел. — Что он сам это сделал!

— Именно.

— А мы… — Изуна поднял на брата глаза, и в них стоял настоящий, неподдельный ужас — не перед смертью, смерти он не боялся с восьми лет, а перед тем, что только что сложилось у него в голове. — Мадара. Мы клан, который умеет заставить человека поверить во что угодно.

Мадара молчал.

Он держал в руке маленький стеклянный сосуд, и в прозрачной жидкости медленно поворачивался алый глаз с чёрным надломленным крестом, и в жёлтом свете факелов казалось, что он смотрит на них обоих по очереди.

— Ты хочешь, — очень тихо сказал Изуна, — чтобы я поверил, что убил тебя?

Глава 14: Мангекьё

— Не убил, — сказал Мадара. — Потерял. Это разные вещи, и вся разница в них.

Он поставил маленький сосуд на полку, в то самое кольцо, вытертое в пыли, из которого его вынул, и повернулся к брату.

— Сядь.

— Зачем?

— Ты стоишь вторые сутки. Сядь.

Изуна сел — не на татами, а на нижнюю ступеньку каменной лестницы, спиной к темноте, лицом к стеллажу. Он сложил руки на коленях и стал ждать, и по одному этому Мадара понял, что брат уже согласился. Не на замысел — на разговор. Всё остальное было делом времени.

— Скажи мне, — начал он, — почему работает гендзюцу.

— Что?

— Простой вопрос. Ты использовал гендзюцу сотню раз. Почему человек, которому ты показал стену там, где стены нет, разбивает о неё лоб?

Изуна потёр глаза ладонью.

— Потому что он верит в то, что стена есть.

— Он не «верит». Верить — значит допускать, что можно и не поверить. — Мадара присел на корточки напротив брата, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Он знает. Для него стена есть, как есть этот камень у нас под ногами. Утопить человека можно в сухом воздухе. Тело не спорит с глазом. Оно исполняет.

— Это я знаю.

— Тогда доведи мысль до конца. Если тело не отличает настоящую рану от той, в которую его убедили, — почему ты решил, что глаз отличает настоящую утрату?

Изуна очень медленно поднял голову.

Мадара смотрел, как это доходит второй раз, и во второй раз это было лучше: без ужаса, зато с той сухой ясностью, с которой мастер видит, что вещь, над которой он бился полгода, устроена проще, чем он думал.

— Он не отличает, — сказал Изуна.

— Он не умеет. Ему нечем. Глаз Учиха — это орган, который принимает уверенность за случившееся, и вся наша сила стоит на этой поломке. Мы четыреста лет пользуемся ею против чужих и ни разу не подумали обернуть её на себя.

— Подожди. — Изуна выпрямился. — Подожди… Тогда всё просто. Используй на мне гендзюцу. Сейчас. Покажи мне, как ты умираешь, и…

— Нет.

— Почему? Ты только что сам сказал…

— У гендзюцу есть тот, кто его применил, — сказал Мадара. — Пока техника держится, от неё тянется нить обратно, к чужой чакре. Три томоэ эту нить чувствуют. Не разумом — как чувствуют сквозняк в закрытой комнате: не понимаешь, откуда дует, но встаёшь и идёшь искать щель. Ты будешь стоять над моим телом и всё равно, где-то в самой глубине, знать, что у этой комнаты есть дверь. А пробуждению дверь не нужна.

Изуна молчал.

— И второе, — продолжил Мадара. — Чтобы такое гендзюцу удержало Учиха с тремя томоэ, нужен тот, у кого больше трёх. Чтобы подделать Мангекьё, нужен Мангекьё. Дальше по кругу. — Он поднялся и отряхнул колени. — Вот об этот круг разбивались все, кто до нас додумывался до половины пути. Способ есть в скрижали, лежит открыто четыреста лет, и всё равно за четыреста лет — одна пара глаз. Оттого, что все искали технику.

Изуна не ответил.

Он стоял, глядя мимо брата, в сторону стеллажа, и Мадара увидел по его лицу, как у него внутри что-то сходится, — и понял, что именно, за один удар сердца до того, как младший открыл рот.

— У этого круга есть дверь, — сказал Изуна.

Мадара не шевельнулся.

— Есть. — Изуна медленно повернул голову. — Она в двух шагах от нас. Чтобы подделать Мангекьё, нужен Мангекьё — так вот же он. Стоит. И он ничей.

Мадара молчал дольше, чем следовало.

В прошлой жизни его брат задал этот вопрос в двадцать три года. Мадара знал даже обстоятельства: два месяца работы, разложенные свитки, два пленных, из которых к концу второго месяца остались тела, — и вопрос, который за четыреста лет до него не задал никто. Тогда это было умственным упражнением и ничем больше: они оба уже носили Мангекьё, оба заплатили за него как положено, и метод, до которого Изуна дошёл, годился разве что на то, чтобы записать его и убрать в ящик. Насколько Мадара знал, его так ни разу и не применили.

Сейчас младшему было пятнадцать, он стоял в холодном подвале с лампой в руке и дошёл до того же места за четыре вдоха, в темноте, без свитков.

— Возьми сосуд, — сказал Мадара.

— Что?

— Возьми и посмотри на крышку.

Изуна шагнул к полке, снял маленький сосуд обеими руками и поднёс к лампе. Мадара смотрел, как брат разглядывает притёртый край, и как у него постепенно опускаются брови.

— Здесь что-то есть, — сказал Изуна. — По кромке. Тонкое, я думал, это трещина в стекле.

— Это не трещина.

— Тогда что?

— Печать, — сказал Мадара. — Не наша. Такого в клане Учиха не умеют и не умели никогда. Она держит четыреста лет и держит хорошо — оттого у него и не выцвела радужка. Остальные двадцать шесть просто заливали и ставили на полку.

Изуна очень осторожно поставил сосуд на место.

— Значит, его нельзя открыть.

— Нельзя, — сказал Мадара. — Вернее, открыть можно любую вещь. Расколоть стекло, сорвать печать, дёрнуть наугад — и получить на ладонь месиво, за которое четыреста лет никто не рискнул взяться. Твоя дверь есть, и я её вижу, и она заперта на замок, к которому в этом мире имеют доступ от силы полсотни человек, и большинство из них живет в Узушиогакуре.

— То есть она бесполезна.

— Пока что да.

Он сказал «пока» и не стал ничего добавлять, и Изуна, уже открывший было рот, посмотрел на брата и рот закрыл.

— А ты не ищешь технику?

— Нет.

— Тогда что?

Мадара обвёл взглядом подвал: полки, привозное стекло, ровные ряды, четырнадцать поколений, разлитых по банкам аккуратно, с описью и с порядком.

— Гендзюцу — это ложь, сделанная из ничего, — сказал он. — Её видно. А ложь, собранную из настоящих вещей, поставленных в неверном порядке, не видит никто, и глаз не видит тем более. Нам не нужно, чтобы ты вообразил мою смерть. Нам нужно, чтобы ты её нашёл.

Изуна оглянулся на стеллаж.

— А сосуд?

— Сосуд — короткая дорога, — сказал Мадара. — Она заперта, ключа у меня сегодня нет, и я не строю на том, чего у меня нет. — Он помолчал. — Теперь запомни, и потом не переспрашивай. Всё, что мы сейчас придумаем, придумывается на тот случай, что дорога так и останется запертой. Если она откроется, я брошу это в тот же час — не объясняясь и не жалея. И ты не станешь спорить.

— А если откроется поздно?

— Тогда будет то, что придумаем, — сказал Мадара. — Я не выбираю между хорошим и плохим, Изуна. Я выбираю между тем, что есть, и тем, чего нет.

*

— Объясни, — сказал Изуна. — Целиком. С начала и до конца, и не жди, что я буду догадываться.

— Хорошо.

Мадара сел напротив, скрестив ноги, и заговорил ровно, как читают опись.

— Первое условие. Ты не должен знать дня.

— Я уже знаю, что мы это сделаем.

— Этого мало, и этого недостаточно мало, чтобы помешать. Согласие даётся один раз. Незнание нужно каждый день до самого дня. — Мадара смотрел ему в лицо. — Мы договоримся сейчас, здесь, и после этого не вернёмся к разговору ни разу. Ни намёком, ни взглядом. Может пройти месяц. Может пройти год. Ты будешь жить, драться, спать и однажды утром выйдешь из дома, и это будет то самое утро, и ты этого не поймёшь.

Изуна медленно кивнул.

— Год, — сказал он. — Ты умеешь ждать год.

— Я умею ждать гораздо дольше.

— А я нет.

— Значит, научишься.

— Что потом?

— Второе. — Мадара поднял два пальца. — Всё, что будет вокруг, должно быть настоящим. Настоящий бой, настоящий противник, настоящая кровь. Никаких договорённостей, никакого условленного часа, никаких людей, знающих, что происходит. Если в дело войдёт хотя бы один посвящённый — он посмотрит на тебя не так, как надо, и ты это заметишь. Ты замечаешь всё. Я вырастил тебя таким.

— Отец вырастил.

— Отец кормил. Остальному тебя учил я.

Изуна отвёл глаза и ничего не сказал.

— Третье, — сказал Мадара, — и здесь начинается неприятное. Ты подойдёшь и проверишь. Не веря и не сомневаясь — просто проверишь, как проверял в лесу у монастыря: тебя так учили. Ты возьмёшь меня за шею и будешь искать пульс. Ты положишь ладонь на грудь. Ты подымешь мне веко и посмотришь на зрачок. Три томоэ видят пульс на чужом горле с десяти шагов. Значит, пульса быть не должно.

— Не должно… — Изуна остановился. — Ты хочешь сказать…

— Сердце должно остановиться.

Тишина в подвале была особая, глухая, без единого звука сверху: над ними лежали доски, мешки с рисом и четыре сажени камня.

— По-настоящему, — сказал Изуна.

— По-настоящему.

— На сколько?

— Не знаю. — Мадара сказал это спокойно, и именно спокойствие было хуже всего. — Отец считал, что глазу хватает мгновения. Я думаю, дольше. Я думаю, ему нужно то время, за которое человек успевает не только увидеть, но и поверить в последствия: что теперь придётся идти домой, что придётся сказать вслух, что придётся жить дальше. Утрата — не миг, когда сердце останавливается. Утрата начинается на второй минуте.

— Ты не знаешь.

— Не знаю. Поэтому считать будем с запасом.

Изуна сидел, глядя себе в ладони, и Мадара видел, как он делает то, что делают в их клане вместо страха: превращает ужас в задачу.

— Остановить сердце можно, — проговорил он наконец. — Пустить обратно — нельзя. Утопленника откачивают, если вынули сразу, и то один из десяти. У нас в клане нет ни одного человека, который…

— В клане нет.

Изуна поднял голову.

Мадара выдержал паузу — не для театра, а чтобы брат дошёл сам; тот дошёл.

— Узумаки, — сказал Изуна.

— Верно.

— Та женщина? — Он даже привстал. — Мадара, эта женщина двадцать лет живёт в кладовке. Её передавали Таджиме от деда. Ичиро называет её при ней самой «бесполезной». Ты собираешься положить перед ней своё остановленное сердце?

— Она четыре дня держала в живых человека с ядом Страны Демонов в артериях, — сказал Мадара. — Четыре дня, Изуна. Ни один лекарь Страны Огня не дал бы ему и суток.

— Я не про её умение. Я про то, что она нас ненавидит.

— Разумеется, ненавидит. Я бы на её месте ненавидел куда сильнее.

— И ты дашь ей в руки свою жизнь?

— Да.

Изуна засмеялся — коротко, без веселья.

— Зачем?

— Купить молчание нельзя, а человека — можно, — сказал Мадара. — Молчание покупают деньгами или страхом, и то и другое кончается: деньги проедают, а страх изнашивается. Человек покупается тем, чего у него нет ни от кого другого. У неё за двадцать лет никто ни разу не спросил, чего она хочет. Даже чтобы посмеяться.

— А чего она хочет?

— Домой, — сказал Мадара. — И это я могу ей дать. Не сегодня и не даром. Но могу — и она будет знать, что могу, и будет знать цену, и будет знать, что я не притворяюсь добрым. С такими договариваются надёжнее, чем с преданными.

Изуна долго молчал.

— Ты ведь всё это придумал не сегодня? — сказал он.

— Нет.

— Ночью?

— Раньше.

Это было правдой, и правда эта имела длину в семьдесят лет, и Мадара не собирался уточнять.

*

— Хорошо, — сказал Изуна. — Допустим. Всё сходится.

Он поднялся со ступеньки, прошёл вдоль стеллажа до конца и обратно — и, дойдя обратно, остановился напротив брата.

— Это пробудит меня, — сказал он. — Что пробудит тебя?

Мадара не ответил.

Наверху, очень далеко, кто-то прошёл по галерее северного крыла: доски отозвались двумя глухими толчками и стихли. Женщины несли что-то в покои патриарха.

— Ты слышал вопрос.

— Слышал.

— И?

— Я не знаю, — сказал Мадара.

Это было неправдой, и он не стал бы называть её ложью даже про себя. Знания у него действительно не было. Соображение было — и такого свойства, что произносить его вслух при живом человеке не следовало.

Потеря его больше не возьмёт: терять нечем, и выяснено это окончательно. Чужое гендзюцу его не удержит — ни Изуна с глазом Индры, ни кто-либо ещё в этом веке. За обе жизни Мадара встретил одного-единственного человека, чьё гендзюцу не оставляло на швах ни зазора, и даже тот не продержал бы его дольше вдоха: Инь-составляющая и воля у него были такими, что всё приходящее снаружи ломалось об них, не успев сложиться.

Он уже пробуждал эту силу однажды. Точный механизм он помнил плохо, — но помнил, что именно тогда сдвинулось, в каком порядке и с какой стороны. Метод можно повторить. Выровнять чакру, использовать память и очень аккуратно проделать это с собственной головой.

Глаз Индры был коротким путём, но он сработал бы только на Изуне. Случай Мадары был куда сложнее.

Шансов он себе не считал. За две жизни он усвоил твёрдо: если считать шансы прежде попытки, попытки не будет. Однако, прежде требовалось вернуть контроль чакры к приемлемым значениям.

Изуна смотрел на него так, как не смотрел ни разу за эти двое суток: без настороженности, без обиды, без попытки угадать. Он просто смотрел, и это было хуже.

— Обмани меня, — сказал он. — Скажи, что у тебя есть план и на это. Ты сегодня уже дважды соврал мне, я слышал оба раза и оба раза промолчал. Соври в третий, мне будет легче.

— Тебе не будет легче.

— Тогда объясни.

— Меня нельзя обмануть, — сказал Мадара. — Для этого нужен человек, которого я не вижу насквозь. Такого нет.

— Есть, — сказал Изуна. — Я.

— Нет.

Слово упало между ними и легло, словно железо на камень.

— Ты меня видишь насквозь? — Изуна усмехнулся уголком рта. — Ты ведь и раньше видел. Так это же и хорошо: значит, я единственный, кто может…

— Я сказал: нет.

Изуна замолчал.

Он стоял, соображая, и Мадара следил за его лицом и видел, как брат перекладывает услышанное с одной стороны на другую и находит под ним второе дно.

— То есть, — сказал Изуна очень тихо, — я должен согласиться не знать, когда ты умрёшь у меня на руках. А ты в том же самом мне отказываешь.

— Да.

— Скажи хоть, что тебе стыдно.

— Мне не стыдно, — сказал Мадара. — Я предпочёл бы, чтобы было.

Изуна отвернулся.

Он постоял, глядя на полки, а потом заговорил быстро, деловито, тем самым тоном, каким в клане Учиха говорят о вещах, которые нельзя обсуждать медленно:

— Ладно. Тогда так. Если у тебя не выйдет — а у тебя не выйдет, ты только что сам объяснил почему, — я отдам тебе свои. Не сразу. Когда пробудятся и когда я пойму, как это делается изнутри. Клану ведь всё равно нужна одна пара, и лучше пусть она будет у…

Мадара оказался рядом прежде, чем сам понял, что встал.

Он взял брата за грудки — обеими руками, коротким рывком, как берут в бою, — и вздёрнул так, что тот встал на носки, и лампа на полке качнулась от движения воздуха, и по стеклянным сосудам пробежал жёлтый блик.

Изуна не сопротивлялся. Он просто смотрел брату в лицо снизу вверх, и в глазах у него было не возмущение, а изумление.

— Никогда, — сказал Мадара. Голос у него сел до сипа. — Никогда мне этого не предлагай. Ни сегодня, ни через год, ни когда будешь при смерти. Ни одного раза больше.

— Мадара…

— Скажи, что понял.

— Понял, — сказал Изуна.

Мадара разжал пальцы.

Он отступил на шаг и постоял, опустив руки, чувствуя, как под рёбрами колотится сердце — по-настоящему, впервые за двое суток, и как тянет свежий шов на животе, и как эта дурацкая живая частота бьётся в ушах.

«Вот. Вот оно. Всё, что во мне осталось».

Он выпрямил рукав. Тонкая полоска бумаги во внутреннем шве шевельнулась и легла обратно.

— Извини, — сказал он.

Изуна поправил ворот. Он делал это очень аккуратно и очень долго.

— Нет, — сказал Изуна наконец. — Не извиняйся. Это первое человеческое, что я от тебя услышал с того леса.

Он поднял с татами лампу и пошёл к лестнице, а на третьей ступеньке остановился и сказал, не оборачиваясь:

— Я сделаю. То, что ты просил. Начнём с меня.

— Хорошо.

— Но своё я тоже возьму. Позже. — Он помолчал. — Скажу, когда придумаю что.

*

Изуна ушёл наверх первым, унося лампу, и в подвале остался один факел — третий от угла восточной стены, тот самый, за который тянут вниз до щелчка.

Мадара не торопился.

Он подошёл к стеллажу и пересчитал сосуды слева направо и справа налево: двадцать шесть стеклянных и одна керамическая чашка на средней полке, стоящая среди привозного стекла грубо и не к месту, словно деревянная плошка на столе у даймё. Затем он переложил глаз отца в пустую банку.

— Хм.

Мадара поднял лампу и в третий раз посмотрел на притёртую крышку.

Знак по кромке был тонкий, ровный и нанесённый уверенной рукой — не оберег, нацарапанный на удачу, а работа человека, знавшего, что делает и на сколько лет делает. Четыреста лет спустя он держал. Четырнадцать глав клана прошли перед этой полкой, и каждый из них, надо думать, стоял на этом самом месте с этой самой мыслью, и каждый уходил ни с чем — не от благочестия, а оттого, что ломать было жаль, а открыть было нечем.

«Интересно, где же второй».

Этим вопросом он задавался в обеих жизнях.

Глава 15. Три дня

*

Изуна ждал его в кладовой, среди мешков с рисом, с лампой в опущенной руке.

Мадара опустил настил, поставил доски точно по щели и вернул мешки на место — в том же порядке, в котором снял.

Изуна погасил лампу большим и указательным пальцами, не задувая.

— До полудня две стражи, — сказал он. — Тебе нужно вымыться и переодеться в белое. И тебе нужно поспать.

— Спать будешь ты.

— Что?

— Ложись на два часа. — Мадара двинулся к выходу из кладовой. — Мне нужно, чтобы в полдень в зале рядом со мной стоял человек, у которого в глазах нет крови. Ты сегодня будешь моим вторым голосом, и первое, на что посмотрят старейшины, — не на то, что ты скажешь. На то, как ты выглядишь.

— Я нормально выгляжу.

— Ты выглядишь как то, что осталось после трёх суток. — Мадара отодвинул перегородку. — Два часа. Это приказ, если тебе нужен приказ.

Изуна фыркнул и ушёл.

*

Тело отца обмыли и переодели.

Таджима Учиха лежал на новом белом футоне в дальней комнате своих покоев, в двух простых погребальных одеждах без гербов, с руками, сложенными на груди, и с белым платком на лице. Женщины прибрали комнату: убрали лишнее, вымыли пол, поставили в углу низкий столик с курильницей. Пахло сандалом и мокрым деревом.

Под платком лицо было спокойным, и это спокойствие Мадара оценил профессионально: у отравленных ядом Страны Демонов черты стягивает, и разгладить их стоит труда. Кто-то из женщин полчаса работал пальцами.

Он постоял в дверях. Он не входил и не молился.

Мадара пошёл к себе, вымылся во второй раз за утро — уже нормально, горячей водой из бадьи, — и переодел бинты.

Шов на животе держался, но кожа вокруг была тугая, с багровой каймой; левая ладонь под волдырями сходила лохмотьями; на скуле обожжённое место затянулось тонкой блестящей плёнкой, и от воды её защипало так, что он на секунду закрыл глаза. Он замотал живот заново, натянул чистое белое, подвязался и посмотрел на своё отражение в бадье с водой.

Оттуда на него глядел мальчишка с чужим лицом: обгоревшая скула, синева под глазами, мокрые чёрные волосы, стоящие как попало.

Он вылил воду.

Именно в этот момент за перегородкой затопали, и следом послышался голос.

— Мадара-сама. Прошу дозволения.

Голос у Исаме был странным.

*

Мадара отодвинул створку сам.

Исаме стоял на коленях в галерее, и по нему было видно, что он бежал: доспешный жилет застёгнут через одну петлю, дыхание короткое, на левом наколеннике свежая грязь. После леса у монастыря, после десяти Сарутоби и двадцати у Великой Дороги, этот человек не дышал так.

— Говори.

— Дом писца Хисаги, на восточной окраине, у второго водостока. — Исаме сглотнул. — Пять человек. Все мертвы.

— Кто нашёл?

— Я.

— Один?

— Со мной были двое из ночной смены, я обходил постовых, как вы велели, со слов. Хисаги был в списке — он третий год пишет роспись, и я хотел спросить у него… — Исаме оборвал себя. — Ставень со двора был отодвинут. Я вошёл.

— Совет знает?

— Нет. Я послал человека к Ичиро-саме, но сначала пошёл к вам.

«Хорошо».

— Повтори, — сказал Мадара. — Ещё раз, с начала. И слушай внимательно, Исаме, — я скажу это один раз и потом буду требовать всегда. Сначала — что ты видел. Потом — что ты подумал. Не смешивай. Ни одного слова «наверное» в первой части.

Исаме поднял на него глаза. В них было замешательство и — сразу за ним — та быстрая, жадная сообразительность, ради которой Мадара запомнил его лицо.

— Понял, — сказал он и начал заново.

И это было хорошо: доклад пошёл ровно, по комнатам, без причитаний и без «зверски». Дальняя комната, двое, один у самого футона, второй в двух шагах, с мечом в правой руке. Хозяин и женщина в средней. Мальчик — в сенях. Ставень со двора отодвинут снаружи, на дереве два косых заруба, один ниже другого. Кунай чужой ковки у стены, дешёвое железо, клеймо в два штриха. Крови много в дальней комнате, мало у женщины. Тайник вскрыт: в дровянике из-под нижнего венца вынута земля, в глине остался слепок от горшка. Сам горшок стоит в средней комнате на столике, воск с кромки срезан, и рядом выложены восемь золотых обан и связка птичьих полосок на шнуре.

— Это всё?

— Всё.

— Теперь то, что подумал.

Исаме перевёл дыхание.

— Первое. Тот, кто пришёл, знал, где копать. — Он говорил и сам этому не радовался. — Дровяник, нижний венец, под поленницей, горшок в воске. Я бы искал сутки и не нашёл. Он не искал. Он знал, где искать.

— И?

— Значит, ему сказали. Значит, он и Хисаги были в деле. — Исаме поднял голову. — И значит, взял он не золото. Золото и переписка лежат на виду. Он приходил за бумагой.

— За какой?

— Не знаю, — честно сказал Исаме. — В доме писца не хватает того, что должно быть в доме писца. Кисти есть. Тушь есть. Бумага есть. А росписи патрулей нет ни одной — ни старой, ни новой, ни черновика. Он ведь третий год их пишет, Мадара-сама. У человека, который три года пишет роспись, дома лежит десяток черновиков, я это знаю, у моего дяди так же. Там нет ни листа. И к тому же первому — ещё одно. — Исаме поморщился, как морщится человек, которому мешает собственная мысль. — Он не разбирал тайник на месте. Он вынул горшок из-под венца и унёс в дом, к свету, и там уже срезал воск и выложил всё на столик. — Он поднял глаза. — Человек, который вырезал двор и боится крика, так не делает. Он не спешил, Мадара-сама. Вот это мне и не нравится больше всего.

Мадара смотрел на него сверху вниз и молчал ровно две секунды.

«Умён».

Он испытал две вещи одновременно, и они не мешали друг другу: холодное удовольствие мастера, нашедшего годный материал, и очень ясное понимание, что этого человека придётся держать близко, всегда, до конца, — ведь такие люди опасны только тогда, когда их отпускают.

— Второе, — сказал он.

— Что?

— Ты сказал «первое». Что второе?

Исаме помедлил.

— Постовой, — сказал он. — Юта, из восточной смены, стоял на кровле у второго водостока. Он говорит, что после восхода видел человека снаружи ограды. Тот шёл от восточной окраины вниз, к нижним террасам, к ручью. Не бежал — шёл. Один. Юта не окликнул: тот шёл со стороны клана, а не к клану, и Юта решил, что кто-то идёт мыться. — Исаме поднял глаза. — Я подумал: он шёл смывать кровь.

В галерее было тихо. Где-то во дворе стучал деревянный молот: ставили помост в большом зале.

— Он его разглядел? — спросил Мадара.

— Нет. Далеко и против света. Молодой или средних лет, тёмный, один, без ноши. — Исаме поморщился. — Тридцать шагов и серое утро. Он видел человека, а не лицо.

— Люди без ноши в шесть утра ходят к ручью каждый день.

— Каждый день не режут пять человек в двухстах шагах от этого ручья.

Мадара смотрел на него.

Он держал лицо не потому, что боялся себя выдать: он вообще не испытал в эту минуту ничего похожего на испуг. Он испытал раздражение — узкое, техническое, направленное на себя. Он сам отправил этого человека обходить постовых со слов. Он сам поставил себе ловушку и сам же в неё вошёл, и никакой Зецу для этого не понадобился.

«Прореха в караулах существует двести лет. Меня в этой прорехе не было ровно один раз. И постовой был не в прорехе».

— Юта надёжен? — спросил он.

— Он служит одиннадцать лет и ни разу не соврал в докладе. Он бы и в этот раз не сказал, если бы я не спросил трижды об одном и том же. Он не хочет неприятностей — он же не окликнул.

— Хорошо. — Мадара шагнул в галерею и задвинул за собой створку. — Ищи его.

Исаме вскинул голову.

— Ищи, — повторил Мадара. — С ручья вниз по течению, по камням, по кустам. Смотри, где ломана трава и где на камнях песок со дна выложен горкой. Опроси всех, кто ходил к воде между восходом и часом Зайца. Составь мне список.

— Составлю.

— И, Исаме.

— Да?

— Докладывать будешь мне. Лично. Не Совету, не Сацуме, не Ичиро. Если Сацума спросит прямо — скажешь, что исполняешь приказ главы клана, и он отстанет.

Исаме моргнул. Он был неглуп; он услышал в этой фразе всё, что в ней было, включая то, что глава клана появится только через час.

— Понял, — сказал он.

Он поклонился и уже поднялся, когда Мадара спросил:

— Ты его знал?

— Кого?

— Мальчика.

Исаме остановился.

Он стоял в галерее, двадцатиоднолетний, с грязным наколенником и застёгнутым через петлю жилетом, и очень старательно смотрел мимо.

— Котаро, — сказал он. — Он приносил воду в караулку. Просил дать подержать меч. Я обещал ему на будущей неделе.

— Запомни это, — сказал Мадара.

— Зачем?

— Понадобится.

*

Помост в большом зале ставили с утра, и к полудню в нём ещё пахло свежим тёсом.

Зал был длинный и низкий, с потемневшими от дыма балками и двумя рядами столбов, и по всей его длине на циновках, коленопреклонённые, в белом, сидели старшие боковых ветвей — тридцать восемь человек, — а за ними, в раздвинутых наружных створках, во дворе, стояли остальные. Клан Учиха в этот год насчитывал чуть больше четырёхсот душ. Тех, кто держал меч, — сто восемьдесят.

Мадара прошёл через зал в тишине и не смотрел ни на кого.

Он не пошёл на помост.

Он сел на татами перед ним, на том месте, где двадцать лет сидели те, кто докладывал патриарху, и повернулся лицом к четырём старейшинам, — и по залу прошло короткое шевеление, словно сквозняк по бумажным стенам: место было не то, и все в зале, включая старейшин, поняли это раньше, чем успели подумать.

— Ичиро, — сказал он. — Начинай.

Седой Ичиро развернул свиток.

— Первым был Учиха, чьего имени не сохранилось, — начал он высоким церемонным голосом. — От него — Учиха Сэнмон. От Сэнмона — Учиха Райдо, поднявший красное знамя над Хонодзимой. От Райдо…

— Достаточно, — сказал Мадара.

Ичиро осёкся на середине слова.

— Мадара-сама, родословную читают полностью. Четырнадцать колен. Так делали при вашем отце, при вашем деде и при…

— Все в этом зале знают, от кого произошли, — сказал Мадара. — Мы единственный клан в Стране Огня, где это знает даже последний водонос. Сегодня важно не откуда мы, а куда мы дожили. Сверни свиток.

Ичиро посмотрел на Ибери. Ибери не пошевелился.

Свиток свернули.

*

Дальше должно было идти принесение клятв, и не пошло.

Ибери Учиха поднялся с циновки — высокий, сухой, с блестящими залысинами, — и сложил руки в поклоне ровно настолько, насколько положено кланяться наследнику, но не главе.

— Прежде чем клан присягнёт, — сказал он, и говорил он не Мадаре, а залу: двадцать лет он был неформальным главой Совета и умел это делать, — Совет обязан огласить то, что случилось сегодня утром на восточной окраине. Многие здесь уже слышали. Пусть услышат все и правильно.

Он обвёл зал взглядом.

— В доме писца Хисаги найдены пять мёртвых. Хисаги. Его двоюродный брат Тацуо. Женщина Ая. Племянник Кэнма, двадцати двух лет. И мальчик Котаро, одиннадцати лет. — Ибери сделал паузу и уронил её в тишину так, словно каменщик кладёт камень в кладку. — Убиты внутри стен. В ночь смерти патриарха. Никем не услышанные.

Во дворе загудело.

Мадара смотрел на старика и в третий раз за свою вторую жизнь испытал нечто похожее на уважение к человеку, которого в первой жизни едва помнил.

«Ты не собираешься меня обвинять. Ты собираешься отложить».

— Клан не может присягать новому главе с дырой в боку, — сказал Ибери. — Совет предлагает отсрочить принесение клятв. Три дня. За три дня будет назван тот, кто это сделал, и клан присягнёт спокойно, а не в страхе. Три дня — не срок.

— Три дня — срок, — сказал Мадара.

— Отчего же?

— За три дня без главы клан узнает, что у него нет главы. — Мадара говорил негромко, но зал был низкий и слышал каждое слово. — И это узнают не только здесь. Ты предлагаешь, чтобы Сенджу, которые вчера потеряли людей, чтобы взять двоих сыновей Таджимы, три дня знали, что у Учиха никто ничего не решает. Продолжай, Ибери. Расскажи залу, что они будут делать эти три дня.

Ибери не смутился.

— Тогда пусть Совет говорит от имени клана, как говорил при болезни патриарха.

— Совет говорил от имени патриарха, — сказал Мадара. — А ты сейчас предложил, чтобы он говорил вместо него. Разница есть, и все в этом зале её услышали.

Тишина стала неудобной, и неудобной она стала для одного человека.

Мадара поднялся.

— Закрыть створки, — приказал он. — Старшие ветвей — во двор. Совет остаётся. Изуна остаётся.

Створки закрылись.

*

В закрытом зале их было шесть.

Ичиро, Сацума, Ибери и Райдзи — на циновках; Мадара — напротив; Изуна — у столба за правым плечом брата, стоя, скрестив руки.

Сацума заговорил первым, и он был единственным, кто не собирался ни отсрочивать, ни намекать.

— Восток мой, — сказал он. Пустой правый рукав его белого одеяния был подколот у плеча, и он опирался левой рукой о татами так, что костяшки побелели. — Двадцать шесть лет восток мой. Пять моих людей вырезаны, и я узнаю об этом от мальчишки Исаме через час после того, как узнал он.

— И что ты предлагаешь? — спросил Мадара.

— Восточную окраину — под глаз. — Сацума поднял голову. — Все дома, все дворы, все, кто там живёт. Сто девяносто человек. По одному, на колени, и смотреть, пока не заговорят. К вечеру у нас будет имя.

— К вечеру у тебя будет тридцать имён, — сказал Мадара, — и все тридцать будут ложные.

— Под глазом не лгут.

— Под глазом говорят то, что человек считает правдой. — Мадара смотрел на однорукого спокойно. — Ты возьмёшь бабку, которая три года ненавидит соседа за межу, и она отдаст тебе соседа, и сама будет уверена, что не врёт. Ты возьмёшь тридцать таких. Ты повесишь пять и через месяц выяснишь, что взял не тех, и тогда клан перестанет верить твоему глазу насовсем. Это первое. — Он поднял палец. — Второе хуже. Если я в первый день своего правления поставлю на колени сто девяносто своих, я объявлю всей Стране Огня, что глава клана Учиха не знает, кто его враг. И объявлю тому, кто у нас покупал, что утечку стоит холить: она работает.

— Тогда что?! — Сацума ударил ладонью по татами. — Сидеть и ждать?!

— Ждать, — сказал Ибери.

Все посмотрели на него.

— Он прав, Сацума, — сказал старик неохотно, и это была самая честная фраза, произнесённая им за утро. — В восточной ветви живут и мои. Я не отдам своих под глаз ради того, чтобы ты вернул себе лицо к вечеру.

Мадара отметил это и отложил.

«Вы не одно целое. Вы четыре человека, и у каждого своя межа».

Райдзи всё это время молчал.

Он сидел неподвижно, и единственный его глаз был опущен, а зашитая левая глазница — розовый стянутый шов от брови до скулы — смотрела в пол вместе с ним. Потом он поднял голову.

— Кто выигрывает от смерти писца? — спросил он.

— Расскажи, — сказал Мадара.

— Никто, — сказал Райдзи. — Писец — не воин, не старейшина, не голос. Убить писца незачем, если только он не писал что-то, кроме того, что ему велено. — Он повернулся к Ичиро. — Твои люди были в доме после Исаме?

— Были, — сказал Ичиро. — Принесли, что нашли.

— Так несите.

Ичиро хлопнул в ладони, и вскоре в зал внесли и поставили на татами плоский лакированный поднос.

На подносе лежали восемь золотых обан, завёрнутых в промасленную бумагу, и связка тонких бумажных полосок на шнуре.

Сацума взял связку первым.

Он развернул одну полоску одной рукой, зубами придерживая шнур, посмотрел и переменился в лице так, как не менялся ни от новостей о ядах, ни от смертей.

— Это армейский шифр Сенджу, — сказал он. — Я тридцать лет читаю их пометки на телах гонцов. Это их шифр, дешёвый, полевой. — Он бросил быстрый взгляд на другие полоски. — Числа участков. Люди. Вот тут… — он сощурился, — вот тут написано «двое, к монастырю, девятнадцатого».

В низком зале сделалось очень тихо.

Ичиро закрыл лицо руками.

— Двадцать три дня, — сказал Райдзи.

Все посмотрели на него.

— Двадцать три дня назад мы взяли на дальнем покосе Сабуро с птичьей клеткой и чистой бумагой, — сказал он всё тем же ровным голосом. — Через сутки повесили его и его младшего. А ещё через сутки роспись патрулей передали его старшему брату. — Он повернул голову к Ибери. — Сабуро допрашивал ты. Он говорил о Хисаги?

Ибери молчал.

— Он говорил о Хисаги, — сказал Райдзи.

— Он назвал восемь имён, — ровно ответил Ибери. — Все восемь проверили. Хисаги среди них не было. Сабуро сказал, что старший брат не знает ничего, и я ему поверил: человек под глазом не выгораживает того, кто с ним в деле. Он его продаёт первым, чтобы разделить вину.

— Обычно да, — сказал Мадара.

Ибери поднял на него взгляд.

— Обычно, — повторил Мадара. — Ты допрашивал сорок лет и вывел правило, и правило верное. А он знал твоё правило. Он назвал восемь чужих имён, вытерпел то, что вытерпел, и не назвал единственного нужного — и ты своими руками отдал этому единственному роспись патрулей, через сутки после того, как повесил его брата. — Он помолчал. — Это не твоя глупость, Ибери. Это его работа. Он потратил на неё родного брата и просил Совет не водить его на казнь, и Совет счёл это достойным.

Ичиро издал короткий сдавленный звук.

— Восемь обан, — сказал Райдзи в пустоту. — За клан. Восемь.

— Он торговал росписью, — сказал Сацума. Голос у него сел. — Мой писец. Три года мой писец продавал восточные посты, и его же посты его же и…

— Не за это его убили, — сказал Ибери.

Он не притронулся к подносу. Он смотрел на Мадару.

— Полоски на месте, — сказал старик медленно. — Золото на месте. Взяли только росписи. Тот, кто пришёл, забрал бумагу, которая указывает не на Хисаги — на покупателя. И зачищал он их, зная, что после смерти патриарха в клане начнут копать. — Он помолчал. — Так это читается.

— Так это и есть, — сказал Ичиро.

— Так это читается, — повторил Ибери.

Глава 16. Единогласия не будет

*

Мадара вынул из-за пояса бамбуковую трубку и положил её на татами перед подносом.

Она была длиной в палец и залита воском с двух концов, и она легла на циновку с сухим стуком, и этот стук услышали все четверо.

— Ичиро, — сказал Мадара. — Ты один здесь смыслишь в лекарском деле. Открой и понюхай. Не втягивай ноздрями, поведи над горлышком.

Ичиро взял трубку.

Он поддел воск ногтем — и делал это с той чрезмерной аккуратностью, с какой берут в руки то, о чём уже догадались, — поднёс к лицу и повёл ладонью над горлышком.

Он побледнел и поставил трубку на татами.

— Сладковатый, — сказал он. — Тёплый. Как подгнившие абрикосы. — Он посмотрел на Мадару. — Это он. Это тот же яд. Я четыре дня им дышал.

Никто не пошевелился.

Изуна у столба за правым плечом брата не изменил позы, и Мадара, не оборачиваясь, знал, о чём он сейчас думает.

— Тогда всё, — тяжело сказал Сацума. — Тогда всё сходится. Они продали маршрут, и они же принесли яд. Пятеро своих. Своих!

— Четверо, — сказал Мадара. — Мальчику было одиннадцать.

Сацума осекся.

— Значит, отравители найдены, — сказал Ичиро. Он говорил быстро, с облегчением человека, у которого только что вынули из-под ног трясину. — Значит, можно сказать клану. Патриарха убили изнутри, изнутри же и вычистили. Совет три недели искал и не нашёл, а тут…

— Откуда это у тебя? — спросил Ибери.

Он спросил тихо и без нажима, и от этого вопрос лёг в зал ровнее, чем любое обвинение.

Мадара поднял на него глаза.

— Из тайника в дровянике, — сказал он. — Под нижним венцом, в горшке, залитом воском по кромке.

— Когда?

— Ночью.

Тишина, наступившая в закрытом зале, была не похожа ни на одну из тех, что были до неё.

Мадара сидел прямо, держа руки на коленях, и считал.

Он считал не для успокоения — он вообще не был взволнован. Он считал по привычке: за сто лет он выучил, что у человека, которому нужно решиться на страшное, есть примерно десять вдохов, и если он не решился за десять, он не решится никогда, а решаться будет вид, будто вопрос его не занимал.

Он дал им двенадцать.

Ичиро смотрел в татами перед собой и не поднимал головы. Сацума очень медленно снял руку с циновки и положил её на колено. Райдзи не отвёл единственного глаза, и в этом глазу не было ни ужаса, ни осуждения — было то выражение, с каким смотрят на инструмент незнакомой работы, прикидывая, для чего он и сколько стоит.

Ибери держал ровное лицо и молчал.

«Спроси, — подумал Мадара. — Спроси, был ли я в доме до того, как в нём нашли тела. Ты знаешь ответ. Ты знаешь его с той секунды, как я положил трубку. И ты знаешь, что будет, если ты произнесёшь это вслух в зале, где сидят четверо, и ни один из этих четверых не сможет потом сделать вид, что не слышал».

Двенадцатый вдох прошёл.

Ибери Учиха опустил взгляд на трубку, лежащую на татами, потом поднял его снова — и заговорил о другом.

— Клан узнает, что предателей нашли, — сказал он. — Клан узнает, что их наказали. Совет подтвердит и то и другое, и Совет будет говорить одним голосом. — Он выпрямил спину. — За это у Совета будет условие.

И Мадара понял, что победил, и понял, во что это ему станет.

*

— Говори, — сказал он.

— У клана Учиха два глаза его главной крови, — сказал Ибери. — Два. Оба ходят под мечом, оба вчера вышли против тридцати, и вышли живыми, я это слышал и не спрашиваю как. Но если вы оба умрёте в один месяц — а в этом клане братья умирают в один месяц, я похоронил трёх ваших, — главной крови не останется. Ветви начнут делить кресло, и клан кончится не от Сенджу.

— Продолжай.

— Глава клана возьмёт жену, — сказал Ибери. — И у клана будет ребёнок главной крови. Женщину выберет Совет.

Ичиро быстро закивал. Сацума хмыкнул, но не возразил.

За правым плечом Мадары Изуна издал очень короткий звук, похожий на кашель.

— Хорошо, — сказал Мадара.

Ибери поднял брови.

— Что?

— Я сказал: хорошо. — Мадара смотрел на него без выражения. — Совет выбирает, я беру. Условие принято.

Наступила короткая, недоумённая заминка, и Мадара её оценил: они готовились к драке. Весной Райдзи привёл к нему свою старшую, и он выставил её из комнаты, не дав ей сесть, и об этом знали все четверо.

— И моё условие к вашему, — сказал он. — Одно.

— Какое?

— Совет выберет её единогласно. Все четверо.

Тишина.

Мадара смотрел, как это доходит до Ибери, и как Ибери, не меняя лица, очень медленно проделывает в голове тот же путь, который сам Мадара проделал за две секунды до того, как открыл рот: четыре старейшины, четыре ветви, четыре межи, — и каждый из четырёх скорее умрёт, чем позволит одному из остальных троих поставить свою девку в постель главы клана и получить в клане следующего патриарха.

Единогласия не будет никогда.

Сацума понял вторым и коротко, некрасиво рассмеялся, и в этом смехе было почти удовольствие.

Ибери не рассмеялся.

Он смотрел на шестнадцатилетнего мальчишку с обожжённой скулой в течение нескольких секунд, а потом сделал единственное, что ещё оставалось сделать умному человеку в его положении: приколотил условие к столу.

— Единогласно, — сказал он. — Согласен. И — до конца осени.

Мадара не изменил позы.

Он сидел на татами в закрытом зале, и слушал, как в его собственном рукаве, во внутреннем шве, лежит полоска дорогой бумаги из Страны Горячих Источников с тремя словами, написанными рукой человека, который никогда не держал меча.

«Ждите. После осени».

Он не поверил в совпадение.

Но и другого он себе не позволил: старик напротив назвал срок по самой обыкновенной причине в мире: до первого снега клан не воюет, а успеть надо до первого снега. Мадара положил обе мысли рядом и не стал выбирать.

— До конца осени, — сказал он. — Согласен.

*

Створки раздвинули, и старшие ветвей вернулись в зал, и Ичиро огласил то, что Совет постановил говорить одним голосом.

Он говорил долго и правильно. Писец Хисаги, его брат Тацуо и двое домашних три года продавали Сенджу восточные посты и расписание патрулей; при них найдены золото, переписка на шифре противника и сосуд с ядом Страны Демонов — тем самым, от которого умер патриарх; ночью покупатель пришёл забрать бумаги и оборвать концы, и вырезал весь двор, включая ребёнка, которого можно было не трогать.

Про то, кто положил трубку с ядом на татами закрытого зала, Ичиро не сказал ничего.

Зал слушал, и Мадара смотрел в зал.

Он видел, как по тридцати восьми лицам проходит одно и то же в одном и том же порядке: сначала ярость на предателей, потом стыд, потом — облегчение. Облегчение было главным. Три недели клан жил с тем, что среди них есть отравитель, и не знал, за кого держаться. Теперь отравитель был мёртв, и убил его чужой, и держаться следовало за того, кто сидел перед помостом.

«Вот и всё».

Он не почувствовал ни довольства, ни отвращения.

Он отметил цену, как отмечают расход в описи, и перешёл к следующей строке.

*

Клятвы приносили по старшинству, и в клане Учиха их приносят не словами.

Ичиро поднялся первым, вышел на середину, опустился на оба колена перед сидящим Мадарой и поднял лицо.

— Мой глаз — твой глаз, — сказал он. — Моя кровь — кровь клана.

И открыл Шаринган.

Мадара смотрел в них внимательно, как положено: весь смысл обряда был в этом. Глава клана обязан знать глаза своих старейшин так, как знает свои: их узор, посадку томоэ, оттенок алого, — чтобы после, когда угодно и где угодно, отличить их от подделки и от чужих, вставленных в чужую глазницу. А старейшина обязан открыть их и держать открытыми под чужим взглядом, зная, что человек напротив в эту секунду может сделать с ним что пожелает, и не имея права отвести глаза. Из всех поз покорности, придуманных людьми, Учиха выбрали единственную, которая была ещё и позой полной беззащитности.

Глаза Ичиро были стариковские. Алое выцвело, три томоэ стояли ровно, но края у них замылились, и в правом виднелась короткая белёсая борозда — след давнего рубца на радужке.

— Принято, — сказал Мадара.

Сацума встал тяжело, опираясь на левую руку, и опустился на колени с усилием, и произнёс формулу без всякой торжественности, будто ставил подпись. Его глаза были жёсткие, глубокого цвета, и он держал их открытыми дольше, чем требовалось, — не из преданности, а чтобы никто не подумал, будто он отвёл первым.

— Принято.

Ибери вышел третьим.

Он опустился на колени легко, для своих лет слишком легко, и открыл Шаринган, и Мадара с некоторым удивлением обнаружил, что за сто лет ни разу не смотрел этому человеку в глаза вблизи. Они были чистые, ясные, почти без старческой мути, и одно из трёх томоэ у него было неправильное: не запятая, а крючок с загнутым назад хвостом, словно рисунок потянули, пока он не застыл.

Мадара запомнил крючок.

— Принято.

Райдзи вышел последним.

Он встал на колени, поднял лицо и открыл то, что у него было: один глаз, правый, с тремя ровными томоэ, и рядом с ним — стянутый розовый шов от брови до скулы, под которым не было ничего.

— Мой глаз — твой глаз, — сказал он ровно. — Моя кровь — кровь клана.

Он не прикрыл шов рукой и не отвернул лица, и смотрел на Мадару своим единственным глазом спокойно и очень долго.

— Принято, — сказал Мадара.

Райдзи наклонил голову и вернулся на циновку.

И вот здесь, в самой середине обряда, глядя в лица четырёх коленопреклонённых стариков, Мадара увидел то, чего не собирался видеть.

Он сидел на месте своего отца. Перед ним по очереди открывали глаза, а он их разглядывал и одобрял, и делал он это по праву, которое стоит в этом клане на том же основании, что и стеллаж в подвале: глаза принадлежат клану, а не человеку. Всё утро он объяснял брату, что это и есть яд, вплавленный в середину, и что он собирается это сломать. И вот он сидел и принимал глаза в собственность, ровно как принимал их Таджима, и как принимали двенадцать до Таджимы.

Он отметил это и не остановил обряд.

«Позже. Сначала власть».

За правым плечом стоял Изуна, скрестив руки, и не выходил на середину.

Ичиро заметил и, когда Райдзи сел, деликатно кашлянул.

— Мадара-сама. Ваш брат.

— Мой брат мне не кланяется, — сказал Мадара.

Зал ответил на это тем особым молчанием, в котором каждый решает своё. Одни услышали слабость: не потребовал клятвы у единственного, кто может занять его место. Другие — обратное: настолько уверен, что не считает нужным. Мадара знал, что услышат и то и другое, и сказал именно так именно поэтому.

Он не оборачивался и не видел лица брата.

*

Ещё до того, как зал успел выдохнуть, он поднялся и сделал три вещи.

— Погребение отца — завтра на рассвете, — сказал он. — Траур — три дня.

Ичиро дёрнулся.

— Тридцать, — сказал он. — Мадара-сама, траур по патриарху — тридцать дней. Так было при…

— Тридцать дней клан не выходит за ограду, не берёт нанимателей и не ставит дальние посты, — сказал Мадара. — Тридцать дней о нас будут думать, что мы сидим дома и жжём сандал. Один раз в истории этого клана такой месяц уже был, Ичиро, при моём деде, и Сенджу зашли тогда до самых нижних террас. Три дня.

— Люди ведь не примут.

— Люди примут то, что скажет глава клана. — Мадара повернулся к залу. — Три дня. На четвёртый — все посты, и дальние тоже.

Он не стал ждать возражений.

— Второе. Восточные караулы. — Он нашёл глазами Сацуму. — В смену часа Тигра на восточной окраине двести лет держится прореха в десять минут. Двести лет, старейшина. О ней знает каждый мальчишка, который бегал ночью к реке, и знали, как выяснилось, ещё и в клане Сенджу. К вечеру её не будет. Это твоя работа, и делать её будешь ты сам.

Сацума наклонил голову. Ему дали лицо обратно, и он это понял.

— Третье, — сказал Мадара.

Он помолчал и обвёл взглядом зал целиком: тридцать восемь старших на циновках, двор за раздвинутыми створками, белое на всех.

— В нашем клане нет дознания, — сказал он. — У нас есть двое дознавателей, и оба умеют одно.

Никто не отозвался; никто не понял.

— Три недели, — продолжил Мадара, — Совет искал того, кто отравил моего отца. Как искали? Брали подозреваемого, ставили на колени и смотрели в глаза до тех пор, пока он не начинал говорить. Так у нас делают всё. И вот итог: отравителей нашёл не Совет, и нашёл он их не глазом. Их выдали восемь золотых монет в горшке под поленницей и лист бумаги, переписанный набело не в тот день.

Он сделал шаг вдоль циновок.

— У нас четыреста лет есть глаз, который вынимает правду из головы, и потому за четыреста лет мы разучились смотреть на землю под ногами. Мы не умеем читать место. Не умеем по тому, как лежит человек, сказать, стоял он или спал; не умеем понять, вошли в дом или вышли; не умеем заметить, что в доме писца нет ни одного черновика. Любой деревенский староста в Стране Огня умеет это лучше нас. Это кончится.

Он остановился.

— Исаме.

Исаме встал в третьем ряду циновок — грязный наколенник он так и не отчистил — и поклонился.

— Дом писца сегодня прочёл ты. За один час и до того, как об этом узнал Совет. — Мадара смотрел не на него, а на зал. — С этого дня всё, что в клане будет касаться дознания — места, тела, бумаги, слова свидетелей, — идёт через него, и он отвечает за это передо мной лично. Он подбирает себе людей сам.

В зале зашумели. Сацума сказал что-то короткое и злое человеку рядом.

Поднялся старший восточной ветви, Мунэхиса, седой, с широким лицом, и заговорил осторожно:

— Мадара-сама. Мальчик хорош. Но у нас есть люди, которые тридцать лет…

— У вас есть люди, которые тридцать лет смотрят в глаза, — сказал Мадара. — Именно их работу я сейчас и назвал никуда не годной. Ставить над новым делом человека, который тридцать лет делал старое, — верный способ получить старое под новым названием.

Мунэхиса открыл рот.

— И последнее, — сказал Мадара. — Глаз больше не первое орудие дознания. Он последнее. Тот, кто поставит своего на колени и посмотрит ему в голову раньше, чем обойдёт его дом, будет отвечать передо мной за то, что не работал.

Мунэхиса сел.

Мадара обвёл зал взглядом, нашёл в третьем ряду Исаме и увидел на его лице то, что бывает у человека, которому вручили нечто такой тяжести, что он ещё не понял, обрадоваться или испугаться.

«И ещё одно ты понял, Исаме. Что искать человека, который шёл к ручью, теперь будешь только ты, и докладывать только мне».

— Совет закончен, — сказал Мадара.

*

Вечером он вышел на верхнюю галерею северного крыла, где было холодно и откуда видно поселение.

Солнце уже ушло за нагорье Хонодзимы, и над западным краем неба стояла та мутная оранжевая полоса, какая бывает от серных шахт. Внизу, на террасах, зажигали огни. Из-за ограды доносился стук: закрывали прореху — вбивали столбы под новую вышку у второго водостока.

Мадара стоял, положив руки на перила, и не думал ни о чём.

Он умел это делать, и за сто лет это было единственным умением, которое приносило ему что-то похожее на отдых: он останавливал в себе счёт и просто стоял, словно камень или дерево, и в такие минуты Пустота внутри была не врагом, а комнатой, в которой можно посидеть и отдохнуть.

Изуна пришёл, когда стало почти темно.

Он встал рядом, тоже положил руки на перила и некоторое время молчал.

— Тебе идёт, — сказал он наконец. — Белое.

— Врёшь.

— Ха...

Они постояли.

— Спрашивай, — сказал Мадара.

— Не сейчас.

— Спрашивай, Изуна. Я слышал, как ты закашлялся, когда Ибери потребовал жену, и я слышал, как ты не закашлялся, когда он спросил, откуда у меня яд.

Изуна опустил голову и посмотрел вниз, на огни.

— Там был ребёнок, — сказал он.

— Был.

— Сколько ему было?

— Одиннадцать.

— Он что-нибудь понял?

Мадара ответил не сразу, и не потому, что подбирал слова.

— Он проснулся, — сказал он. — Он меня узнал.

Изуна очень медленно закрыл глаза.

— Я не спрашиваю, зачем ты убил Хисаги и Тацуо, — сказал он. — Они продали наш маршрут, и от их яда умер отец, и я бы сам их зарезал, и медленнее, чем ты. Я не спрашиваю про Аю и Кэнму, я тоже умею считать, кто в доме знал. — Он открыл глаза. — Я спрашиваю только: сколько ты об этом думал?

— Про мальчика?

— Да.

— Столько, сколько нужно, чтобы решить, — сказал Мадара. — Он видел моё лицо.

— И потом?

— Потом — нет.

— Совсем?

— Совсем.

Изуна кивнул, словно получил именно тот ответ, которого ждал, и по этому кивку Мадара понял, что брат весь день шёл не к обвинению.

— Тогда у тебя не выйдет, — сказал Изуна.

— Что?

— Пробудить. — Он повернулся к нему. Он говорил тихо и очень отчётливо. — Главная в том, что тебе не больно. Мадара, ты сегодня в убил одиннадцатилетнего Учиха, и не думал об этом ни секунды после. Как ты собираешься потерять человека? Чем?

Мадара смотрел на огни внизу.

Он мог сказать четыре разные вещи, и три из них были ложью, и все четыре закрыли бы разговор.

— Мне было больно один раз, — сказал он.

— Когда?

— Это и есть твой вопрос?

Изуна замер.

— Нет, — сказал он медленно. — Нет. Не этот.

— Тогда не сейчас.

Брат повернулся к нему всем корпусом и облокотился на перила, и в темноте Мадара видел только силуэт и белое пятно одежды, словно на перилах оставили лист бумаги.

— Я обещал, что возьму своё, — сказал Изуна. — Я придумал.

— Говори.

— Один вопрос. — Он поднял палец. — Один, за всё. Я задам его когда захочу: завтра, через год, через двадцать лет, в бою, перед смертью — когда сам решу. Любой. А ты ответишь. Полностью, до конца и правду.

Мадара молчал.

— Не «позже», — сказал Изуна. — Не «когда буду уверен». Не «оттого что неуверенность передавать нельзя». Правду, целиком, в ту минуту, когда я спрошу.

— Ты понимаешь, о чём просишь?

— Понимаю, — сказал Изуна.

Ветер прошёл по галерее и качнул огонь в лампе у поворота.

— Хорошо, — сказал Мадара.

— Скажи полностью.

— Ты задашь мне один вопрос, когда пожелаешь, и я отвечу тебе правду целиком. — Мадара помолчал. — Один.

— Один, — сказал Изуна.

Он оттолкнулся от перил, постоял ещё немного рядом и ушёл в темноту галереи, и створка в конце её стукнула сухо и коротко.

Мадара остался.

Внизу под террасами вбивали столбы, и стук шёл ровно, по три удара с отдыхом, и в закрывающуюся прореху уже нельзя было бы войти.

Он думал не о яде, не о Совете, не о жене, которую четыре старика никогда не выберут единогласно, и не о полоске бумаги в шве рукава.

Он думал о том, какой это будет вопрос.

Он знал, какой. Он знал это с точностью, с какой знал направление удара за полсекунды до того, как противник шевельнёт плечом: брат спросит не про мальчика, не про яд и не про подвал. Брат спросит про лес у монастыря — про то, что стало с человеком, который вошёл в тот лес, и кто вышел из него в его теле.

За сто лет Мадара не встретил ни одного вопроса, на который у него не нашлось бы готового ответа: верного, лживого или достаточно похожего на правду, чтобы сойти за неё.

Теперь такой вопрос существовал.

И лежал он в чужих руках. ________ Больше глав на бусти!

Глава 17: Похороны

*

Он проспал три часа и проснулся сам, за половину стражи до рассвета, как просыпался всю первую жизнь.

Это был первый сон в новом теле, и Мадара отметил его как отмечают показания прибора. Ложась, он ждал одного из двух: или Пустоты — той самой, серой, без верха и низа, в которой он провёл семьдесят лет и научился не сходить с ума, — или войны. Всю первую жизнь ему снилась война; в шестнадцать лет он просыпался с оскоминой в челюстях от того, что во сне стискивал зубы.

Не было ни того, ни другого. Ему не снилось ничего.

Он полежал в темноте, разбираясь, что об этом думать, и решил, что думать особо нечего: человек, у которого внутри выгорело, не видит снов: видеть их нечем. Затем он сел, размотал бинт на животе и осмотрел шов.

Шов держался. Кайма вокруг стала бледнее, стянутая кожа зудела — верный признак, что затягивается. Обожжённая скула зажила настолько, что перестала мешать; левая ладонь под волдырями сошла лохмотьями, обнажив розовую, чистую новую кожу.

«Шестнадцать лет. Заживает как на собаке».

Мадара замотал живот заново, натянул белое и вышел.

*

В доме уже не спали.

По галереям ходили с лампами, в кухне гудел огонь под большими котлами — на поминальную кашу, — и от восточного крыла тянуло дымом жжёного кедра. Во дворе стояли шесть женщин, все в белом, и ждали, когда позовут выносить.

У поворота на коленях сидел мальчишка лет семнадцати, худой, с чернильными пятнами на пальцах, и держал на вытянутых руках свёрнутую бумагу. Он вскочил и поклонился так низко, что чуть не ткнулся лбом в доски.

— Мадара-сама. Я принёс.

— Ты Соуджи.

— Да. — Он сглотнул. — Я был при Хисаги-сане… — Он оборвался и побледнел. — Я был у него в учениках четыре года. Я не знал. Я ничего не знал.

— Знаю, что не знал, — сказал Мадара. — Если бы знал, ты лежал бы там же, где он. Дай сюда.

Мальчишка отдал бумагу и остался стоять.

Мадара развернул её у лампы. Это был список, о котором он распорядился вчера, сразу после Совета: все Учиха, похороненные при жизни отца, по годам, с возрастом.

Он читал быстро, водя пальцем по столбцам, и лицо у него не менялось.

Ночью, ещё до сна, он ходил по кладбищу с фонарём — один, три стражи, пересчитывая камни руками: руками надёжнее, чем глазами. Он хотел проверить бумагу, а бумага, как выяснилось, проверять себя позволяла: у Соуджи выходило двести четырнадцать, у Мадары — двести одиннадцать. Разница была в трёх камнях без дат, в самом дальнем углу, за стеной, где хоронят тех, кого клан хоронит без имени.

— Здесь на три больше, чем в земле, — сказал Мадара.

Соуджи открыл рот.

— Не может…

— Может. — Мадара свернул лист. — Три камня за оградой без дат и без знаков. Их поставили, а имён в книгу не внесли, или внесли и после вычеркнули. Ты этого не знал: ты считал по книге, а книгу писал не ты.

Мальчишка стоял и мигал, словно его вывели на свет из погреба.

— Мне… переписать?

— Нет. Найди мне, кто в ней вычеркивал. — Мадара сунул лист за пазуху. — Не сегодня. Три камня без дат не убегут. И ещё одно, Соуджи: с этого дня всё, что ты пишешь для клана, ты пишешь в двух списках. Один остаётся у тебя, второй в тот же день несёшь мне.

— Зачем два?

— Чтобы, когда один подделают, второй остался.

Соуджи заморгал ещё быстрее, потом что-то в его лице переменилось, и он поклонился уже иначе — не от страха.

— Понял, Мадара-сама.

*

Хоронили на рассвете, и клан вышел весь.

Кладбище Учиха лежало на нижней террасе, у самой скалы, — четыре сотни серых камней, стоящих неровными рядами по склону, от старых, сглаженных до безымянных горбов, до совсем свежих, с ещё видимой рубкой. Четырнадцать поколений. С южной стороны, отдельным пятном, шёл ряд коротких камней, доходящих взрослому человеку до колена, — там лежали те, кому не успело исполниться двенадцать, и их ставили ниже не из пренебрежения: маленький камень на большом поле теряется.

Мадара стоял у вырытой ямы, и за его спиной, по склону, молча стояли четыреста человек.

Тело внесли на носилках восемь мужчин из главной ветви. Таджима Учиха лежал в двух белых одеждах без гербов, с руками, сложенными на груди, и с белым платком на лице; поверх положили его меч — не тот, которым он воевал, а церемониальный, с обмоткой из некрашеного шёлка. Носилки опустили на два бруса над ямой.

Ичиро вышел вперёд и прочёл то, что читают, — короткую, очень старую формулу, в которой не было ни слова о боге и ни слова о посмертии: только имя, число лет, и что земля принимает своё. Клан Учиха хоронил без утешений. Утешать было некому и незачем.

Потом Ичиро сложил руки и произнёс:

— Закрывайте глаза.

И четыреста человек подняли руки к лицам.

Белую полосу ткани надевали все — от старейшин до восьмилетних, — низко, поперёк глаз, завязывая на затылке. Мадара повязал свою, как все, и стоял в темноте, слушая, как рядом шаркают ноги и шуршит ткань, и как в яму ссыпается первая земля.

Полосу придумал человек, купивший первое стекло, и придумал так, что придраться было невозможно. Обычай гласил: перед лицом мёртвого никто не смеет смотреть, ибо глаза — то, чем клан жив, а смерть их не касается. Обычай был красив. Обычай существовал ровно для того, чтобы четыреста человек не могли увидеть, у кого из стоящих рядом под полосой пустая глазница, свежий шов или чужая радужка.

«Изящно. За четыреста лет никто не задал вслух ни одного вопроса».

Он стоял с открытыми под тканью глазами и думал о том, что в яме под его ногами лежит человек без глаз, и что глаза эти стоят на средней полке в скале под домом, четвёртыми слева, вплотную к третьему сосуду, в котором двадцать лет лежит его жена.

Внутри было ровно и пусто.

Земля сыпалась. Кто-то в задних рядах негромко заплакал — по звуку женщина, немолодая, и плакала она не о Таджиме, а о своём, как всегда плачут на чужих похоронах.

Мадара развязал полосу и снял её раньше времени.

Он сделал это спокойно и без вызова, просто опустил ткань на шею и открыл глаза, и первое, что он увидел, — четыре сотни человек, стоящих на склоне с закрытыми лицами, обращёнными к яме. Ровные белые полосы. Ни одного взгляда.

Кроме одного.

Через яму, на той стороне, стоял Райдзи. Полоса у него была спущена на шею точно так же, и его единственный глаз смотрел прямо на Мадару, спокойно и без всякого выражения, — глаз человека, которому нечего скрывать: всё, что можно было увидеть на его лице, клан увидел шесть лет назад и обсудил.

Они смотрели друг на друга поверх могилы, вдвоём, среди четырёхсот ослепших.

Райдзи наклонил голову — очень коротко, на полвершка. Мадара ответил тем же.

Потом старик снова поднял полосу на глаза, и Мадара остался единственным зрячим.

*

Когда яму засыпали и утоптали, Ичиро повернулся к нему и отступил в сторону.

Слово главы клана над могилой предыдущего было обязательным. В прошлой жизни Мадара произнёс его на этом самом месте: сказал, что кровь отца требует ответа, что Сенджу заплатят вдесятеро, и что клан не отступит ни на шаг. Клан ответил ему тем глухим одобрительным гулом, каким отвечают на понятное. Через семнадцать дней в дом Райдзи вошли четверо, и всё, что Мадара наобещал над этой землёй, пошло в дело — только не так, как он рассчитывал.

Он вышел вперёд и обвёл склон взглядом.

Полосы уже сняли, и на него смотрели четыреста лиц: старейшины, старшие ветвей, женщины, мужчины со шрамами и без, подростки в первых доспехах, дети, стоящие впереди, — сзади им ничего не видно.

— Я не буду говорить о моём отце, — сказал Мадара.

Гул, который начал подниматься, оборвался.

— Всё, что о нём нужно знать, вы знаете. Двадцать лет он был сильнейшим в этом клане, и двадцать лет ни один наш враг не взял с нас больше, чем взяли мы. Он умер, и умер не в бою, и за это будет отвечено. — Он сделал паузу ровно на один вдох. — Я буду говорить о цифрах. Слушайте внимательно, дважды я их не повторю.

Он не повышал голоса. Утро было тихое, склон шёл вниз, и его слышали до последнего ряда.

— Этой ночью я пересчитал камни на этом кладбище. Руками, все до одного. За двадцать лет правления моего отца клан Учиха положил в эту землю двести одиннадцать человек.

Тишина.

— За те же двадцать лет у нас родилось и осталось живо сто семьдесят четыре. Разницу сложите сами.

Кто-то в третьем ряду шевельнулся и замер.

— Тридцать семь, — сказал Мадара. — Немного. За год это меньше двух человек, и любой из вас скажет, что это мелочь, и будет прав. Клан не вымирает за год. Клан вымирает за двести лет, и двести лет уже прошли.

Он повернул голову к южной стороне склона, к ряду коротких камней по колено.

— Теперь второе. Средний возраст мужчины в этих могилах — девятнадцать лет.

По склону прошло движение, короткое и невольное, словно по стаду.

— Из двухсот одиннадцати похороненных старше сорока было девять. Девять из двухсот одиннадцати. Мой отец умер в сорок один год, и в этом клане это глубокая старость. — Мадара помолчал. — Вы все это знали и до меня. Вы знали это ногами: вы ходите здесь каждую весну. Просто никто ни разу не сложил.

Он поднял руку и указал на короткий ряд.

— И третье. Пятьдесят восемь из этих камней — младше пятнадцати лет.

Он опустил руку.

— Пятьдесят восемь. Больше четверти. При том, что тех, кто младше пятнадцати и носит оружие, в клане тридцать четыре человека из ста восьмидесяти. Меньше пятой части силы — и больше четверти могил. Вот что означают эти цифры, и вот что я собираюсь с ними сделать.

Он сказал это ровно, тем же голосом, каким читал опись.

— С сегодняшнего дня ни один Учиха младше пятнадцати лет не выйдет за ограду с оружием. Ни в дозор, ни в засаду, ни в сопровождение, ни на дальний покос. Ни по приказу старейшины, ни по своей воле, ни в порядке исключения. Это не совет и не пожелание. Это первое, что я запрещаю как глава клана.

Склон молчал.

Мадара знал, что происходит в этом молчании, лучше, чем те, кто в нём стоял. Молчали не от согласия и не от возмущения. Молчали по другой причине: в клане Учиха такого никто никогда не говорил, а на новое у человека нет заготовленного чувства, и первые несколько ударов сердца он просто ждёт, пока кто-нибудь подскажет, что чувствовать.

Он не собирался давать им это время.

— Я знаю, чего это стоит, — сказал он. — Я скажу вслух, чтобы это не пришлось говорить за меня. Тридцать четыре человека выходят из строя. Дальние посты придётся держать теми, кто уже стоит, и стоять они будут чаще. Кто-то из вас из-за этого умрёт — из тех, кому больше пятнадцати. Я это знаю, и я всё равно так делаю.

Он обвёл склон глазами.

— И я объясню, почему. Мне шестнадцать лет. Я убиваю с восьми. Мой брат убивает с восьми. Нас двоих ставят в пример, и правильно ставят: мы выжили. Из того набора, в котором мы вышли на поле, кроме нас двоих не выжил никто. — Мадара повёл рукой в сторону коротких камней. — Одиннадцать человек. Вон они. Второй, пятый, шестой, восьмой и дальше подряд. Я знаю их имена, я вам их не назову, у половины из вас они на языке и без меня.

Он опустил руку.

— Клан, который бросает восьмилетних в бой, выигрывает войну, которая идёт сейчас, и проигрывает ту, которая будет через двадцать лет, — ведь у него не остаётся тех, кому будет тридцать. Мы проделали это дважды. Больше не будем.

*

Он сошёл с бугра, и на этом церемония кончилась, а Совет начался — прямо там, на утоптанной земле, в двадцати шагах от могилы, как только клан начал расходиться.

Сацума не стал ждать даже, пока отойдут женщины.

— Тридцать четыре человека, — сказал он. Голос у него был низкий, придавленный, из тех, какими не кричат, а придвигаются. — Тридцать четыре, Мадара-сама. У меня на восточных постах девять из них. Девять. Кем я закрою?

— Теми, кто старше.

— Старших у меня сорок один на четырнадцать точек. Ты хочешь, чтобы они стояли через ночь?

— Да.

— Они ведь через два месяца начнут спать на кровлях, и Сенджу войдут, не вынимая клинка.

— Через два месяца прореха будет одна, и не в людях, — сказал Мадара. — Ты вчера её закрыл. Дальше будем закрывать остальные, а не затыкать двенадцатилетними.

Ичиро, стоявший рядом, покачал головой. Он выглядел не злым, а несчастным.

— Мадара-сама. Я не спорю с цифрами, цифры страшные, я их и сам… — Он потёр лицо. — Но так делали всегда. Мальчик, который в четырнадцать не был в бою, в двадцать не боец, а мясо. Вы отнимаете у них шесть лет. Через шесть лет вам вернут тридцать четыре здоровых труса.

— В прошлой жизни у меня был точно такой же довод, — сказал Мадара.

Ичиро мигнул.

— В прошлой?..

— До монастыря. — Мадара не изменил лица. — До леса. Тогда я думал так же, как ты, слово в слово. Я передумал.

Старик поглядел на него, и в его выцветших глазах прошло то же самое, что проходило в них с первого вечера: он не понимал, о чём говорит этот юноша, и не решался спросить.

— Учить их будем здесь, — сказал Мадара. — В клане, за оградой, каждый день, и учить будут те, кто вернулся с поля живым, а не те, кому больше некуда деться. Кто в пятнадцать выйдет наружу, будет уметь втрое больше, чем умел я. Это не милосердие, Ичиро. Мне не нужны трусы. Мне нужны те, кто доживёт до тридцати и обучит следующее поколение.

Мунэхиса, старший восточной ветви, кашлянул в сторону.

— А если Сенджу узнают, что мы убрали с постов треть молодых?

— Сенджу узнают, — сказал Мадара. — Не от нас. — Он посмотрел на широкое седое лицо. — И это второй разговор, который у нас будет. Но не сегодня.

Ибери Учиха всё это время молчал.

Он стоял чуть в стороне, высокий и сухой, сложив руки в рукавах, и смотрел не на Мадару, а на засыпанную могилу. Когда Сацума выдохнул и отступил, старик поднял голову.

— Я поддержу запрет, — сказал он.

Все обернулись.

— Совет проголосует за него сегодня же, и я скажу залу, что это разумно, ибо это разумно. — Ибери говорил ровно, без всякой примирительной мягкости. — Мой отец похоронил четырёх сыновей до шестнадцати. Я похоронил двух. Если бы кто-нибудь пересчитал эти камни двадцать лет назад, я, может, был бы сейчас другим человеком.

Ичиро посмотрел на него с откровенным изумлением.

Мадара кивнул.

— Не благодарите. — Ибери наконец повернул к нему лицо. — У меня к вам просьба.

— Говори.

— Мальчик, — сказал Ибери. — Котаро, сын Хисаги. Одиннадцать лет.

Никто не пошевелился.

— Четверо в том доме были предателями, и Совет вчера так и объявил, — продолжил старик. — Предателей у нас не хоронят на этом склоне и обряда над ними не читают. Их закопают сегодня за оградой, без камней, и я лично прослежу, чтобы закопали как следует, — я не хочу, чтобы через год кто-то нашёл кость и в клане пошли разговоры. — Он помолчал. — Но мальчик предателем не был. Ему было одиннадцать. Он носил воду в караулку.

— Это верно, — сказал Мадара.

— Тогда я прошу похоронить его здесь. Сегодня, в полдень, по обряду, с камнем в южном ряду. — Ибери сложил руки перед собой. — И прошу, чтобы над ним сказал слово глава клана. Вы сейчас говорили о пятидесяти восьми камнях. Этот будет пятьдесят девятым, и он самый свежий из всех, и клан должен видеть, что новый глава считает его своим.

Тишина продержалась ровно столько, сколько нужно.

Сацума одобрительно засопел. Ичиро закивал — быстро, с облегчением, как человек, которому наконец предложили сделать что-то простое и правильное. Мунэхиса сказал: «Верно говорит». Райдзи не сказал ничего.

Мадара смотрел на Ибери Учиху, и Ибери Учиха смотрел на него.

Это был очень хороший ход.

Он был безупречен со всех сторон. Отказать было невозможно: глава клана, который не хочет хоронить убитого одиннадцатилетнего по обряду, объясняет это либо скупостью, либо чем-то худшим, и объяснение немедленно расползётся по четырёмстам домам. Возразить было не в чем: просьба совпадала слово в слово с тем, что Мадара сам только что говорил с бугра. И сделана она была публично, при четырёх старейшинах и старшем ветви, в двадцати шагах от могилы отца, — то есть в единственном месте и в единственный час, когда «нет» стоило бы дороже всего.

А под всем этим лежало то, что Ибери не мог ни доказать, ни произнести и с чем ему предстояло теперь жить: он знал, кто был в том доме ночью.

Он не мог сказать это вслух. Он мог заставить этого человека встать над свежей ямой, посмотреть в неё в присутствии всего клана и говорить.

«Ты не можешь меня обвинить. Ты решил меня взвесить».

— Хорошо, — сказал Мадара. — В полдень.

— Благодарю, Мадара-сама.

— И ещё одно. — Мадара повернулся к Ичиро. — Из оружейной взять короткий клинок. Взрослый, не учебный. Положить с ним.

Ичиро запнулся.

— С… с мальчиком?

— С мальчиком.

— Мадара-сама, в южном ряду с оружием не кладут. Им не полагается, они не…

— Знаю, что не полагается.

— Тогда почему…

— Потому что я так распорядился, — сказал Мадара.

Он произнёс это без нажима, и Ичиро закрыл рот.

Никто не переспросил. Сацума, кажется, счёл это красивым жестом и одобрил; Мунэхиса пожал плечами.

Только двое в этом кругу услышали то, что было сказано.

Ибери Учиха очень медленно опустил взгляд на носки своих сандалий, и по его лицу нельзя было прочесть ничего, кроме того, что он получил больше, чем просил, и что это ему не понравилось.

А Изуна, стоявший всё утро за правым плечом брата и не сказавший ни слова, повернул голову и посмотрел на Мадару так, как смотрят на человека, который на глазах у всех положил на стол свою подпись.

Глава 18. Узумаки Тэй

*

Хоронили Котаро Учиха в полдень, и клан вышел снова, весь, и это было хуже, чем утром.

Утром хоронили патриарха, а патриархов хоронят по расписанию: это событие тяжёлое, важное и понятное, и в нём каждый знает, где стоять. В полдень хоронили одиннадцатилетнего, которого зарезали в сенях собственного дома в двухстах шагах от караулки, и понятного в этом не было ничего.

Яму вырыли в южном ряду, в самом его конце. Она была короткая, и от этой короткости выглядела особенно неправильно.

Тело обмыли и обернули женщины восточной окраины — те же, что вчера прибирали его же отца, которого сегодня закопают за оградой без камня. Мадара смотрел, как они несут маленький свёрток, и думал о том, что в этом клане всё делается одними руками, и что руки привыкают.

Ичиро прочёл формулу. Ту же самую. Имя, число лет, земля принимает своё.

Потом сказали закрывать глаза, и четыреста человек надели полосы.

Мадара на этот раз снял её вместе со всеми.

Ему вынесли клинок — короткий, в две ладони, без всяких украшений, с обмоткой из чёрного шнура, из тех, какие в оружейной выдают на второй год. Мадара взял его, сошёл на дно ямы, положил клинок справа от свёртка и вернулся наверх, и обстучал землю с сандалий о край.

Потом он выпрямился и заговорил.

— Его звали Котаро. Ему было одиннадцать лет. Он был сыном Хисаги.

По склону прошло шевеление: имя отца над этой ямой никто произносить не собирался.

— Его отец продавал наши посты за деньги, и его отец лежит сейчас за оградой, где ему и место. Я говорю это вслух, чтобы никто не шептал за меня. — Мадара обвёл глазами склон. — Мальчик за это не отвечал. В клане Учиха дети не отвечают за отцов.

Он помолчал.

— Я не знал его. Мне рассказали о нём вчера, и я передам вам то, что мне рассказали, слово в слово: больше о нём никто уже ничего не расскажет. Он носил воду в караулку у второго водостока. Он просил дать ему подержать меч. Ему обещали дать на будущей неделе.

Он выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы четыреста человек это услышали.

— Он проснулся ночью, вышел в сени и умер за то, что проснулся. Он ничего не сделал. У него ничего не спросили. Он ни в чём не был виноват. — Мадара опустил взгляд в яму. — Поэтому он лежит здесь, на этом склоне, с клинком, который ему обещали, и клинок этот взрослый, — обещали ему взрослый, а не игрушку.

Женщина в первых рядах закрыла лицо руками. За ней ещё одна.

— Это пятьдесят девятый короткий камень в этом ряду, — сказал Мадара. — Пятьдесят восемь предыдущих клан положил сюда сам, своими руками, отправляя детей на поле. Этого положил чужой. Я не знаю, что из двух хуже, и не собираюсь выяснять. Я знаю только, что шестидесятого не будет.

Он отступил от края.

— Засыпайте.

*

Пока сыпали землю, он стоял и очень внимательно слушал себя.

Он делал это добросовестно, как делал всё: за годы наблюдения за собственным опустошением он выработал метод и держался его. Он не подгонял и не изображал. Он просто стоял на утоптанной глине над короткой ямой, смотрел, как в неё уходят лопаты, и ждал — так же, как ждал вчера ночью, когда отец сказал ему про третий сосуд слева.

Он помнил лицо этого мальчика. Он помнил его лучше, чем нужно: оттопыренные уши, ссадину на колене, короткое движение в сенях, когда тот увидел его и поклонился: перед сыном главы клана кланяются даже в четыре утра в одной рубахе. Шаринган не выцветал. Он мог достать эту картину в любой день следующих восьмидесяти лет.

И ничего не происходило.

Ни вины, ни жалости, ни того тошнотворного, тянущего под грудиной чувства, которое он в шестнадцать лет испытал впервые, зарубив кого-то не по делу, и которое к двадцати перестал испытывать вовсе. Внутри стояла та же ровная, сухая пустота, что стояла над могилой отца, что стояла в сенях в четыре утра, что стояла в лесу над телами Сарутоби.

Он отметил это.

И следом отметил вторую вещь, которая была важнее первой.

Он не хотел, чтобы это происходило.

Вот это было ново. Раньше — восемьдесят лет — он с холодным интересом ковырял в себе выгоревшее место, как ковыряют языком дырку от зуба, и в глубине, в самом низу, ему было любопытно, осталось ли там что-нибудь. Сейчас, стоя над этой ямой, он поймал себя на том, что впервые не хочет проверять.

Ведь если что-нибудь осталось, то у него есть за что взяться, а взяться за это придётся ему самому, и он уже знал, каким именно способом.

«Изуна вчера сказал: тебе не больно, поэтому у тебя не выйдет. Он ошибся в одном. Не в том, что не больно. В том, что я об этом жалею».

Лопаты стучали. Ибери Учиха стоял в четырёх шагах, чуть сбоку, и всю церемонию не сводил с его лица глаз, и Мадара позволил ему смотреть, зная совершенно точно, что старик не увидит ничего и что ничего — это как раз то, что старику нужно было увидеть.

*

Изуна не подошёл к нему у могилы.

Он дождался, пока клан начнёт расходиться, спустился другой дорогой и встал у лестницы на нижнюю террасу — так, чтобы старший брат прошёл мимо и не смог сделать вид, что не заметил.

— Пойдём наверх вместе, — сказал он.

Они пошли вверх по каменным ступеням, мимо сушильных рам, на которых после трёх дней никто не перевернул рыбу.

— Я посчитал, — сказал Изуна.

— Что посчитал?

— Твой запрет. — Он шёл, глядя себе под ноги. — Три дня назад в лес у монастыря пошли пятеро. Исаме — двадцать один. Тебе шестнадцать. Цунэ пятнадцать с зимы. А Кацуе четырнадцать. Если бы ты объявил своё «за ограду нельзя» весной, в лес пошли бы четверо.

— Знаю.

— Патруль Сарутоби из десяти мы держали вчетвером, пока ты работал. Кацуя держала двоих. Одна — двоих. — Изуна поднял голову. — Втроём мы бы не удержали. Ты понимаешь, что ты сегодня сказал?

— Понимаю лучше тебя, — сказал Мадара. — Я сказал, что весной я должен был умереть.

Изуна остановился на ступени.

— И ты всё равно это объявил.

— Да.

— Почему?

Мадара тоже остановился. Внизу под ними лежала нижняя терраса, и по ней шли обратно с кладбища люди в белом — маленькие, разрозненные, четыреста человек, растекающиеся по домам.

— Оттого, что правило и правда — разные вещи, — сказал он. — Правило всегда хуже правды. Возьми любой отдельный случай, и правило окажется глупее: в этом случае надо было иначе, и вот здесь надо было иначе, и весной в лесу надо было иначе, и всякий раз это будет верно. А потом сложи двести случаев, и правило выиграет. Клан живёт не отдельным случаем, Изуна. Клан живёт средним по двумстам.

— Ты только что признал, что твоё правило убило бы тебя.

— Одного меня. — Мадара пошёл дальше. — И спасло бы пятьдесят восемь. Я не собираюсь делать вид, что тут нет цены. Я объявил цену вслух с бугра, при четырёхстах, и объявил первым, чтобы её не объявляли за меня через год, когда кого-нибудь убьют.

Изуна догнал его.

Они прошли ещё десяток ступеней молча.

— И вот что скверно, — сказал Изуна. — Ичиро у могилы спорил про традицию.

— Спорил.

— У него дочь. Цунэ. Ей пятнадцать с зимы, твой запрет её не касается, и он это знал, когда говорил. — Изуна помолчал. — То есть он спорил не за неё. Он спорил за то, что так было всегда. С Сацумой ты договоришься, ему нужны люди на посты, дай ему людей — и он твой. А Ичиро тебе нечего дать.

— Есть, — сказал Мадара. — Ему нужно, чтобы старое не оказалось ошибкой. Значит, я не буду называть старое ошибкой. Я буду называть это новыми обстоятельствами.

— Это то же самое.

— Для тебя и меня — то же. Для Ичиро — нет, и это единственное, что имеет значение.

— Ибери понял, — сказал он.

Мадара не спросил, о чём.

— Он понял про клинок, — сказал Изуна. — Он попросил тебя говорить над мальчиком, чтобы посмотреть на твоё лицо, — это я тоже понял, я не совсем деревянный. А потом ты велел положить в яму взрослый меч, при четырёх старейшинах, и Ичиро спросил зачем, и ты не ответил. — Он говорил ровно, но говорил быстрее обычного. — Мадара, в этом клане ни одному ребёнку не кладут оружие. Никогда. Такого не делали при отце, не делали при деде. Ты сделал это единственный раз за сто лет, для единственного мальчика, которого ты сам…

Он не закончил.

— Договаривай, — сказал Мадара.

— Нет, — сказал Изуна. — Я не собираюсь произносить это на лестнице.

— Правильно.

— Зачем ты это сделал?

Мадара шёл и думал над ответом дольше, чем над любым другим ответом за эти три дня.

Он мог сказать, что это был расчёт: что клан должен видеть, как новый глава считает своим убитого ребёнка предателя, и что взрослый клинок в детской могиле запомнят и будут пересказывать двадцать лет, а такие вещи стоят дешевле любой речи. Это было правдой. Это была не вся правда, и Изуна, единственный из четырёхсот, услышал бы разницу.

— Ему обещали меч, — сказал Мадара. — На той неделе. Он ходил и ждал.

— И?

— И я обещание сдержал. — Мадара смотрел вперёд, на поворот галереи. — Это не жалость, Изуна. Мне его не жаль, и не будет жаль, и я не собираюсь тебе врать, будто ночью я лежал и мучился. Просто у меня в столбце «должен» появилась строка, а я не держу в столбце «должен» строк, которые могу закрыть за одно распоряжение. Я закрыл её самым дешёвым способом, какой был.

Изуна очень долго молчал.

— Это хуже, чем если бы тебе было жаль, — сказал он наконец.

— Да, — согласился Мадара. — Хуже.

*

У поворота на галерею Изуна вдруг сказал:

— Я хотел спросить сегодня.

Мадара остановился.

Вчера вечером, на этой самой галерее, младший взял с него слово: один вопрос, любой, в любую минуту, и полный честный ответ. Мадара с тех пор просчитал двенадцать вариантов того, о чём его спросят, и одиннадцать из двенадцати вели в лес у монастыря.

— Когда? — спросил он.

— Над ямой. — Изуна смотрел в сторону, на двор. — Ты стоял и говорил про пятьдесят девятый камень, и у меня уже было готово. Я собирался дождаться, пока разойдутся, подойти и спросить.

— И?

— И передумал.

— Почему?

Изуна повернулся к нему, и Мадара увидел на его лице то, чего не видел ни в прошлой жизни, ни в этой: очень спокойное, очень взрослое неудовольствие собой.

— Я понял, что не знаю, о чём спрашивать, — сказал он. — У меня было три вопроса. Про лес, про то, кто ты, и про то, что ты сделал с домом Хисаги. И сегодня, пока ты говорил, до меня дошло, что все три — один и тот же вопрос, и я не умею его собрать. Если я спрошу криво, ты ответишь честно и криво, и слово будет израсходовано, а я останусь ни с чем.

«Так, — подумал Мадара. — Вот это уже совсем не мальчик».

— Верно рассуждаешь, — сказал он.

— Поэтому я подожду. — Изуна сунул руки в рукава. — Я буду смотреть, и слушать, и складывать, как ты складывал камни на кладбище, и однажды у меня получится один вопрос, на который нельзя ответить криво. Тогда и спрошу. Может быть, через год.

— Хорошо.

— И ещё, — сказал Изуна. — Ты не отговаривай меня. Я знаю, что ты сейчас думаешь: что за год я привыкну и передумаю спрашивать вовсе.

— Я так думал, — сказал Мадара.

— Не передумаю.

— Знаю, — сказал Мадара. — Я тебя вырастил.

Это была не совсем оговорка, и оба это услышали, и оба сделали вид, что нет.

*

Они дошли до поворота на северное крыло, и здесь Изуна сказал последнюю вещь, и она оказалась хуже всего предыдущего.

— Насчёт сердца, — проговорил он.

Мадара повернул голову.

— Я думал об этом всю ночь, — сказал Изуна. — Ты сказал: всё вокруг должно быть настоящим, иначе Шаринган не поверит. Настоящий бой, настоящая кровь, и сердце должно встать по-настоящему. Хорошо. — Он посмотрел брату в лицо. — Тогда обещай мне одно. Когда это будет — бей всерьёз.

— Что?

— Бей всерьёз, — повторил Изуна. — Не подставляйся. Не поддавайся, не подгадывай, не облегчай. Если я замечу хоть один твой поддельный шаг, всё кончится в тот же миг, и второй раз уже не выйдет никогда — я буду знать. Так что дерись со мной так, как дрался бы с Хаширамой. — Он помолчал. — И если ты меня при этом искалечишь, я не в претензии. Я согласился.

Он поклонился коротко, как кланяются главе клана, а не брату, и ушёл в северное крыло.

Мадара остался стоять в галерее один.

Он стоял довольно долго и очень спокойно смотрел на то, что ему только что положили в руки.

Ход был безупречный, и Изуна сделал его, не понимая, что делает.

Обманывать спящего просто. Обманывать напуганного просто. Обманывать человека, который согласился быть обманутым, ещё возможно — он ждёт подделки и невольно помогает себя убедить.

Но человек, который согласился быть обманутым и назначил себе за это цену — «бей всерьёз», — перестаёт быть зрителем. Он становится вторым мастером в постановке. Он теперь будет всё время сверять, и сверять не чувством, а работой: не текст, а стежки. Каждый шаг, каждый вдох, каждую заминку, каждый удар, который можно было нанести жёстче. И одного слабого стежка за всю постановку будет достаточно.

«Ты только что потребовал у меня настоящей драки, младший. И ты прав: другой не сработает. Значит, мне придётся выйти против тебя без единой поддельной ноты и в этой драке умереть. По-настоящему».

Мадара поймал себя на том, что стоит и считает.

Не удары — дни. Прошлая жизнь была расписана по числам, и одно из них он держал в уме с самого леса и до сих пор не позволял себе достать: через семнадцать дней после погребения Таджимы, в ночь между двумя стычками у реки, в дом старейшины Райдзи войдут четверо.

Таджиму похоронили сегодня.

Счёт пошёл.

*

Три дня траура означали, что до вечера клан не работал.

Мадара работал.

Он прошёл через двор, поднялся в северное крыло и остановился у поворота, где начиналась хозяйственная часть дома: кладовые, чуланы, узкий коридор без ламп, пропахший сухими травами, мешковиной и мышами.

Последняя дверь слева была не дверью, а щитом из досок, приставленным к проёму и подпёртым снаружи палкой.

Мадара убрал палку и отодвинул щит.

Кладовка была четыре шага в длину и два в ширину. Вдоль левой стены до потолка стояли связки сушёных корней, ящики с корой, глиняные банки, залитые воском, и на всём этом — та неописуемая аптечная пыль, которая садится ровно, словно её просеяли, и не сходит никогда. Справа лежал соломенный тюфяк, а над ним, на вбитом в стену колышке, висела вторая рубаха.

Окна не было. Свет шёл из-под щита узкой полосой по полу, словно из-под двери в чужом доме.

Узумаки Тэй сидела на тюфяке, подтянув колени, и, когда щит отодвинулся, поднялась и опустилась на колени так быстро, словно её дёрнули за плечи, — и это выглядело не почтением, а рефлексом.

— Встань, — сказал Мадара.

Она не встала. Она сидела, опустив голову, положив ладони на бёдра.

— Я сказал: встань.

Женщина поднялась. Она была высокая — выше, чем казалась в коридоре, — и очень худая, с той сухой худобой, какая бывает от долгих лет однообразной еды. Тусклые, цвета ржавчины волосы были заплетены и убраны. Глаз она не поднимала.

— Смотри на меня.

Это заняло у неё две или три секунды. Мадара наблюдал, как она это делает: как поднимается лицо, как разжимаются плечи, как взгляд идёт вверх по его одежде, задерживается на груди и наконец, с очевидным усилием, доходит до глаз.

У неё были светлые глаза, серо-зелёные, и в них не было ни страха, ни надежды, ни ненависти. Была усталость такой глубины, что она уже не отличалась от спокойствия.

— Ты знаешь, кто я, — сказал Мадара.

— Вы новый глава клана.

— С сегодняшнего утра. — Он оглядел кладовку и не стал ничего говорить о ней. — Я пришёл задать тебе вопросы. Их будет несколько. Отвечай точно и не подбирай слов, которые мне понравятся: если я поймаю тебя на угождении, я перестану тебя спрашивать, и это будет худшее, что с тобой случится за двадцать лет. Понятно?

Женщина смотрела на него.

— Понятно, — сказала она.

— Первый. Рубленая рана, от плеча до груди, на ладонь в глубину. Что ты можешь с ней сделать и за сколько времени?

Она помолчала. Не от растерянности — Мадара видел, что она проверяет, вопрос ли это.

— Свести края чакрой за половину стражи, — сказала она. — Останется шрам в палец. Ходить он сможет на третий день, поднять руку — на десятый. Если делать как у вас, шёлковой нитью, он будет лежать месяц, а рука не поднимется никогда.

— Второй. Копьё в лёгкое, кровь во рту. Доживёт до утра?

— Доживёт до следующего вечера, если я буду при нём безотрывно и если рядом кипяток. Умрёт он не от копья, а на четвёртый день от гнили в груди, и вот это я остановить не смогу. У нас на острове могут четверо.

— Третий. Нога раздроблена ниже колена, сутки назад, чёрная.

— Отнимать. — Она сказала это без запинки. — Сутки — поздно. Если бы принесли в первые три стражи, я бы сохранила.

— Четвёртый. Яд Страны Демонов.

Женщина не отвела глаз.

— Из крови его вынимают только Они, — сказала она. — Это правда, я не лгала. Но вашего отца принесли ко мне на семнадцатый день, и все четыре дня я держала его на отваре, который замедляет сердце: этот яд идёт по крови и идёт тем быстрее, чем быстрее её гонят. Если бы мне отдали его в первый день, он бы прожил год.

В коридоре было очень тихо.

— Ты говорила это Ичиро?

— Я говорила это трижды.

— И?

— Мне сказали, что патриарха Учиха не будут держать в постели ради того, чтобы он умер медленнее.

«Разумеется, сказали».

— Пятый вопрос, — произнёс Мадара. — Сколько детей у вас на острове не доживает до года?

Впервые за весь разговор у неё изменилось лицо. Не сильно — дрогнули брови.

— Один из десяти, — сказала она.

— Здесь?

— Я считала. — Она помедлила. — Четверо из десяти. Иногда пять.

Мадара молчал.

Он знал эту цифру — не по книгам, а как знает её всякий, кто прожил в этом веке сто лет и не давал себе труда задуматься. В клане Учиха рожали много и хоронили много, и короткий южный ряд на кладбище был длинным не только из-за войны, и половину тех камней он вчера ночью пересчитал руками, не отделяя одних от других.

— Отчего? — спросил он.

— От грязи, — сказала Узумаки Тэй. — У вас принимают роды там же, где разделывают дичь, и на том же полу. Тряпки берут какие есть. Воду не кипятят — дров жалко. Пуповину режут тем ножом, который под рукой, а под рукой обычно тот, которым резали до этого. — Она говорила ровно, и в её ровности впервые проступило что-то живое, и это была очень старая злость. — Я двадцать лет говорю это женщинам, которые ко мне приходят. Те, кто слушает, детей не теряют. Их девять или десять на весь клан.

— Почему остальные не слушают?

Она посмотрела на него.

— Потому что я имущество, — сказала она. — Меня слушать стыдно.

Мадара кивнул.

— Шестой. Что нужно, чтобы сделать запечатывающий свиток?

— Бумага, тушь, кисть и кровь. И человек, который умеет.

— Сколько времени учить того, кто не умеет?

— Смотря чему. — Она подобралась, и Мадара понял, что вошёл на её землю. — Свиток для вещей, чтобы носить в бумаге меч или мешок риса, — четыре года, если брать ребёнка семи лет и заниматься каждый день. Из десяти детей выйдет двое. Свиток, который держит чакру, — двенадцать лет и один из сотни.

— Это кровь или ремесло?

— И то и другое. Кровь Узумаки держит печать дольше. Но чертит её ремесло, и ремеслу можно научить любого, у кого хватит терпения сидеть. У ваших не хватит.

— У моих будет то терпение, которое я им назначу, — сказал Мадара. — Седьмой вопрос. Сколько в твоём клане тех, кто умеет то, что умеешь ты?

— В медицине — человек тридцать, и десять из них лучше меня. В печатях — я средняя.

— Восьмой. Печать можно наложить на живое?

Женщина замерла.

Мадара увидел это очень отчётливо: она не удивилась вопросу — она отметила его. Так отмечает мастер, когда заказчик, полчаса спрашивавший про кровельный тёс, вдруг интересуется толщиной двери.

— Можно, — сказала она. — Печать на живом держится хуже и рвётся изнутри. На человеке — держится, если он согласен или без сознания. На том, у чего нет тела, — она чуть повела плечом, — не знаю. Не пробовала. У нас говорят, что можно, но у нас много чего говорят.

— Девятый. Можно ли остановить человеку сердце и потом пустить его снова?

Тишина.

— Остановить, — сказала она наконец, — может любой, кто умеет считать удары и знает, куда нажать. Это несложно и делается тремя пальцами.

— А обратно?

— Я делала это дважды.

— И?

— Один раз получилось.

Мадара стоял в узком коридоре без ламп и смотрел на неё.

— А второй? — спросил он.

— Он ожил, — сказала Узумаки Тэй. — Он прожил после этого одиннадцать лет и умер от старости. — Она помолчала. — Просто вернулся не весь. Он не помнил своего имени и не узнавал жену. Он ел, ходил, отзывался на голос и до конца жизни каждое утро складывал у порога камни. Никто не понял зачем.

Она не пыталась ни напугать его, ни разжалобить. Она сообщала.

— От чего это зависит? — спросил Мадара.

— От времени. Больше ни от чего. — Она свела ладони. — До сорока ударов — возвращается тот же. От сорока до сотни — возвращается, и никто не может сказать, кто именно. После сотни не возвращается никто, и это милосердно.

«Сорок. Сорок ударов сердца».

Вчера в закрытом зале он отсчитал старейшинам двенадцать вдохов и знал, каково это на глаз. Сорок ударов — это меньше половины стражи от того, чтобы Изуна поверил, и намного меньше того, что нужно человеку, чтобы поверить по-настоящему.

Он отложил это на потом. Считать он будет ночью.

— Десятый, — сказал он. — Ваш клан когда-нибудь приходил за тобой?

Он смотрел ей в лицо, задавая этот вопрос, и знал ответ.

— Нет, — сказала она.

— Приходили, — сказал Мадара. — Через два года после того, как тебя взяли. Семь человек, все Узумаки, двое из них с печатями на плечах. Они шли не воевать, они шли выкупать. Их встретили у Красного брода, и мой дед положил всех семерых и запретил об этом говорить: выкуп означал бы, что ты чего-то стоишь, а вещь, которая чего-то стоит, начинает торговаться.

Женщина стояла очень прямо.

Она не заплакала и не задала ни одного вопроса. Она просто стояла, и Мадара видел, как за двадцать один год выстроенное в ней равновесие ищет, куда переложить этот камень, и не находит.

— Откуда вы это знаете? — спросила она.

— Я много чего знаю, — сказал Мадара. — Проверить можешь. У Красного брода, в двух ри ниже переправы, под тремя ивами есть насыпь. Её двадцать лет никто не поправлял, но она там.

— Зачем вы мне это сказали?

— Ты бы всё равно узнала, — сказал Мадара. — И мне нужно, чтобы ты знала: я не собираюсь тебе врать. Не из благородства. Врать тебе слишком дорого — ты единственный человек в четырёхстах ри, который может сделать то, что мне понадобится, и мне нужно, чтобы ты верила каждому моему слову, включая скверные.

Глава 19. Должно получиться

*

— Теперь слушай, что будет, — сказал он.

Женщина ждала.

— Ты больше не имущество клана. Не потому, что я добр, — я не добр, и тебе это скоро объяснят другие. Просто вещь нельзя слушать, а мне нужно, чтобы тебя слушали. — Мадара кивнул на щит, приставленный к проёму. — Первое. К вечеру здесь будет дверь. Настоящая, на петлях, с засовом изнутри. Задвигать его будешь ты.

Она моргнула.

— Второе. Тебе дадут комнату в западном крыле, две циновки и очаг, и при ней будет вторая комната, пустая. В пустой ты будешь работать. Кипяток тебе будут носить, сколько скажешь, и дров тебе будут давать, сколько скажешь; если кто-нибудь однажды пожалеет дров, придёшь ко мне и назовёшь имя.

— Мадара-сама…

— Не перебивай. Третье, и это главное. Тебе дадут детей. — Он смотрел ей в лицо. — Шестнадцать человек, от семи до одиннадцати лет, поровну девочек и мальчиков, из главной ветви и из боковых, и выберу их я, а не старейшины. Ты будешь учить их тому, что умеешь: медицине, печатям, кипятку, чистой тряпке и всему остальному. Каждый день. Это твоя работа, единственная, и за неё ты отвечаешь передо мной.

Узумаки Тэй смотрела на него.

— Вы отдадите детей Учиха в руки Узумаки, — сказала она.

— Да.

— Вам этого не позволят.

— Уже позволили, — сказал Мадара. — Сегодня утром четыре старейшины поклялись мне на открытых глазах. Клятву они принесли за то, чего ещё не слышали. Так это и делается.

Что-то произошло с её лицом. Не радость — до радости было ещё очень далеко. Что-то более осторожное и куда более опасное: она начала думать.

— И четвёртое, — сказал Мадара. — Однажды я отправлю тебя домой. Не сегодня и не в этом году. Ты слишком дорого стоишь, а я не сентиментален; я отпущу тебя, когда ты выучишь достаточно людей, чтобы твой отъезд ничего не стоил клану. Это может быть шесть лет. Это может быть двенадцать. Я не буду тебе врать, что это будет скоро. — Он помолчал. — Но это будет, и это будет не милость, а плата, и я говорю тебе это в тот день, когда у тебя ещё нет причин мне верить, — чтобы потом, когда причины появятся, ты помнила, что я сказал это первым.

Женщина стояла в маленькой кладовке, среди связок сушёных корней, и очень долго молчала.

— Чего вы хотите взамен? — спросила она.

— Всего, что ты умеешь. И ещё одного, о чём я скажу позже.

— Девятого вопроса?

Мадара не пошевелился.

— Вы задали двенадцать вопросов, — сказала Узумаки Тэй. — Настоящих было два. Восьмой и девятый. Всё остальное вы уже знали или могли не спрашивать.

— Одиннадцать, — сказал Мадара. — Ты сбилась.

— Я не сбилась. Двенадцатый вы не задали, но собирались. — Она чуть подняла голову. — Вы хотели спросить, сколько мне было лет, когда меня взяли. Не спросили: решили, что этот вопрос ничего вам не даёт.

Мадара смотрел на неё несколько секунд.

Потом он сделал то, чего не делал за две жизни ни с одним пленным, ни с одним союзником и ни с одним врагом, кроме двоих.

Он усмехнулся.

— Сколько тебе было лет?

— Шестнадцать, — сказала она.

*

Он повернулся к проёму и уже взялся за щит, когда она заговорила снова.

— Мадара-сама. Мне нужны две вещи.

Он остановился.

— Говори.

— Бумага и тушь, — сказала Узумаки Тэй.

Мадара стоял, держась за край щита, и не отвечал.

Он прекрасно понимал, о чём его сейчас попросили. Женщина в кладовке только что попросила у главы клана Учиха оружие — и попросила прямо, не прикрывая, глядя ему в лицо, зная, что он поймёт. Печати рисуют тушью. Печать, нарисованная Узумаки на хорошей бумаге, останавливает человека, ломает стену, поджигает дом и убивает того, кто её развернёт. Двадцать один год в этом клане никто не давал ей ни листа, и это, как выяснилось, было единственным разумным решением, которое здесь на её счёт приняли.

— Сколько тебе нужно? — спросил он.

— Сколько дадите.

— Ты понимаешь, что первое, что ты сделаешь на этой бумаге, будут проверять?

— Понимаю, — сказала она. — И вы понимаете, что я это знаю, и всё равно спрашиваете. — Она помедлила. — Я не собираюсь никого убивать. Я двадцать один год ничего не чертила, и у меня уже дрожат пальцы. Мне нужно вспомнить, пока я ещё могу. Иначе ведь через пять лет вам будет некого слушать.

— Будет бумага, — сказал Мадара. — И тушь, и три кисти. Сегодня же.

Он отодвинул щит и вышел в коридор, а потом обернулся.

— Вторая вещь?

Женщина посмотрела на него.

— Скажите вслух, как меня зовут, — сказала она. — В этом доме двадцать один год никто не произносил моего имени целиком.

Мадара помолчал.

— Узумаки Тэй, — сказал он.

Он поставил щит обратно, не подпёр его палкой и пошёл прочь.

*

Исаме ждал его в галерее западного крыла, и вид у него был как у человека, который двое суток не ложился и обнаружил, что это не мешает.

Он поклонился и без предисловий развернул на полу два листа.

— Сделал, — сказал он. — Список со слов. Шестьдесят один человек — все, кто стоял на восточных постах последние два месяца. Я обошёл каждого сам, спрашивал одно и то же четырьмя способами и записывал сразу. Здесь. — Он положил ладонь на левый лист. — А здесь роспись Хисаги за те же два месяца. Она была у вас, вы мне её отдали вчера.

— Расходится?

— Расходится, — сказал Исаме. — Одиннадцать ночей.

Мадара присел на корточки над листами.

Работа была сделана хорошо. Не изящно — Исаме писал крупно, кривовато, с кляксами, и трижды перечёркивал, — но там, где расхождение было, стояла птичка, а рядом два имени: кто по росписи и кто на самом деле.

— Говори.

— Одиннадцать ночей за два месяца на восточном участке стояли не те, кто в росписи. Из них девять — рука Хисаги: он писал одно, а ставил других, и всякий раз получалось, что уходил человек глазастый, а становился на его место либо новичок, либо кто-то из его же родни. Это понятно. Это то, за что его и…

Исаме осёкся, посмотрел на Мадару и не закончил.

— Продолжай.

— А две ночи — не он, — сказал Исаме. — Двадцать восьмое и второе. В обе эти ночи Хисаги не мог: двадцать восьмого он был на дознании у старейшины Ибери, там же брали его брата, и его держали до утра. Второго его вообще не было в клане, он ходил с обозом на нижний рынок и вернулся к полудню.

— Значит, кто-то передвинул людей без него.

— Да. И не на бумаге. — Исаме поднял голову. — На словах. Оба раза десятник получил распоряжение прямо на посту, за половину стражи до смены, и оба раза распоряжение было одно и то же: снять с кровли двоих и поставить их к нижнему складу.

— Кто распорядился?

— Вот тут и заминка, — сказал Исаме, и по тому, как он это сказал, Мадара понял, что двое суток без сна были не единственной причиной его лица. — Оба десятника помнят приказ. Оба его исполнили. Ни один не помнит, кто его принёс.

Мадара не поднял глаз от листов.

— Дословно.

— Дословно так: пришёл человек и сказал «старейшина велел». — Исаме выдохнул. — И всё, Мадара-сама. Больше ничего. Я спрашивал каждого по отдельности, я спрашивал их вместе, я заставил их описать этого человека, и они описали: наш, в клановом, невысокий, лица не разглядели, было темно. Тот, что с восточной кровли, добавил, что говорил тот тихо и «как старик». Второй сказал, что молодой. Я спросил, какой старейшина, — не знают. Я спросил, почему не переспросили, — оба посмотрели на меня, как на дурака.

— Оттого, что в этом клане двести лет никто не переспрашивает старейшину, — сказал Мадара.

— Именно.

Мадара смотрел на два листа с птичками и кляксами и не двигался.

Он умел не спешить с выводами; за сто лет это умение обошлось ему дороже всех прочих: оно доставалось поштучно. Сейчас, на корточках, в галерее западного крыла, он держал в себе три версии и не позволял ни одной вырваться вперёд.

Первая была простая и самая вероятная: кто-то из четырёх старейшин, или человек одного из них, дважды воспользовался чужим именем, и это обыкновенное клановое свинство, которого в любом доме на четыреста человек делается по два раза в неделю.

Вторая была неприятнее: приказы «старейшина велел» никто не проверяет, и это не дырка, а дверь. Двести лет в клане Учиха существует способ передвинуть вооружённых людей ночью, не оставив ни бумаги, ни имени, — надо только произнести четыре слова в темноте. Хисаги пользовался бумагой — он был писцом и умел писать. Тот, кто пользовался голосом, ничего не оставил вообще.

Третья версия имела ровно одну зацепку: «говорил тихо и как старик», «молодой». Мадара положил её отдельно, не рассматривая, — как кладут в сторону предмет, к которому нельзя прикасаться, пока не вымыты руки.

«Не спеши. Ты один раз уже поверил в самое лестное объяснение».

— Хорошо, — сказал он и поднялся. — Слушай, что дальше.

Исаме подобрался.

— Первое. Это твоя главная работа, и с сегодняшнего дня она важнее всего остального. Мне нужно знать, сколько раз за последние пять лет в этом клане кого-то передвигали «по слову старейшины» без бумаги. Не два. Все. Иди по десятникам, по постовым, по кладовщикам, по конюхам — всякий раз, когда человек делал что-то потому, что ему велели на словах и он не переспросил.

— Пять лет, — медленно сказал Исаме. — Это… Мадара-сама, это сотни разговоров.

— Возьми себе людей. Четверых. Сам выберешь, я не буду смотреть. — Мадара помолчал. — И второе. С сегодняшней ночи любое распоряжение, переданное на словах от имени старейшины или от моего имени, исполняется только после того, как исполнитель послал человека проверить. Пусть опоздают. Пусть один раз из-за этого кого-то убьют. Объявишь это сам, от себя, в караулках, и объяснишь, что за неисполнение отвечаешь ты.

— От себя?

— Да. Ты теперь дознание. Дознание должно один раз в начале потребовать что-то неудобное, иначе его никто не примет всерьёз.

Исаме потёр лицо и коротко хмыкнул.

— Понял. — Он свернул листы, помедлил и добавил: — Мадара-сама. А ручей?

Мадара смотрел на него.

— Нашёл?

— Нашёл, — сказал Исаме. — В трёхстах шагах ниже нижних террас, на отмели. В трёх местах со дна вынут песок и выложен горкой на камни — так делают, когда оттирают ткань, а не тело: тело трут ладонью, а ткань — песком, и его берут пригоршнями. — Он говорил быстро и с той нехорошей радостью, какая бывает у человека, у которого работа наконец пошла. — Трава на левом берегу помята в одну сторону. И на глине под водой, у самого края, есть половина отпечатка. Босая. Правая. Небольшая.

— Куда он пошёл потом?

— Наверх, — сказал Исаме. — Вот это самое скверное, и я об этом всю ночь думал. Он не ушёл прочь. Он вымылся и пошёл вверх, к поселению. Через нижние террасы. — Он поднял глаза. — Тот, кто вырезал дом Хисаги, не уходил из клана, Мадара-сама. Он в клан вернулся.

В галерее было тихо. Со двора доносился стук: заканчивали вышку у второго водостока.

Мадара выдержал этот взгляд ровно столько, сколько выдержал бы, если бы речь шла о чужом человеке.

— Это лучшее, что ты нашёл за двое суток, — сказал он. — И это придётся отложить.

Исаме открыл рот.

— Отложить?!

— Отложить, — сказал Мадара. — Не закрыть. Сядь.

Молодой шиноби сел на пятки, ничего не понимая, и Мадара сел напротив.

— Скажи мне, что у тебя есть. Не что ты знаешь — что у тебя есть. Вслух, по пунктам.

Исаме нахмурился.

— Песок на камнях. Помятая трава. Половина босого следа. И постовой, который видел человека издали и не разглядел лица.

— Что из этого можно предъявить Совету?

Молчание.

— Ничего, — сказал Исаме.

— Верно. Дальше. Сколько мужчин в этом клане ходит босиком к воде и имеет небольшую правую ногу?

— Много.

— Сколько из них возвращается наверх через нижние террасы, где короче?

— Все, — тяжело сказал Исаме.

— Теперь смотри на второе. — Мадара положил палец на свёрнутые листы. — У тебя есть способ передвинуть вооружённых людей в этом клане ночью, не оставив следа, и им дважды пользовались за два месяца. Дважды — это те, о которых мы знаем. Твой убийца зашёл в дом и вышел один раз. Этот вход открыт двести лет и открыт сейчас, пока мы разговариваем. Что ты будешь искать?

Исаме сидел, глядя в доски.

Мадара следил за его лицом с очень точным, почти техническим вниманием и знал, что делает. Он не давил и не приказывал. Он дал этому человеку правду — настоящую, целиком, и вывод из неё был верный, и вывод этот случайно совпадал с тем, что нужно было самому Мадаре.

Ложь пришлось бы поддерживать всю жизнь. Правда держалась сама.

— Второе, — сказал наконец Исаме. — Я буду искать второе.

— Хорошо.

— Но я не закрою это дело.

— Я и не просил закрывать.

— Я вернусь к нему, — сказал Исаме, и в голосе у него прорезалось упрямство, за которое Мадара его и выбрал. — Не сейчас. Через месяц, через год. Я его не забуду, Мадара-сама. У меня в голове теперь лежит человек, который вырезал двор с ребёнком и ушёл обратно к нам домой, и он там будет лежать, пока я его не достану!

— Правильно, — сказал Мадара. — Не забывай.

Исаме поклонился и ушёл, унося листы под мышкой.

Мадара смотрел ему вслед и думал о том, что вырастил себе очень хорошего начальника разведки, и что через год-два тот станет лучшим в Стране Огня, и что тогда его придётся или посвятить, или убить, и что решать это надо будет заранее, а не в тот день, когда он придёт с готовым ответом.

«Впрочем, до этого ещё далеко. И к тому времени у него будет двадцать человек, и вопрос будет стоять иначе».

*

Ночью он спустился в подвал.

Он прошёл через кладовую северного крыла, отодвинул мешки в том же порядке, поднял настил и сошёл по сорока одной ступени с масляной лампой, и внизу было так же холодно и сухо, как утром прошлого дня.

Скрижаль стояла у дальней стены. Мадара прошёл мимо, не поворачивая головы.

Он поставил лампу на пол в трёх шагах от правой стены, присел на корточки и поднял её к нижней кромке каменной ниши, туда, где вчера, уходя, провёл тонкую черту нагаром.

Черта была на месте.

Он осмотрел её от начала до конца, в двух пальцах от камня, медленно ведя лампой. Серая полоска шириной в волос лежала ровно, без разрывов. Пыль на кромке не была тронута. Механизм за третьим факелом стоял в верхнем положении.

Никто не открывал.

Мадара присел на пятки и поставил лампу рядом.

Он должен был испытать облегчение, а испытал вместо этого раздражение — узкое и направленное на себя, точно такое же, как вчера в галерее, когда Исаме доложил про постового Юту.

Он поставил ловушку на руки.

Черта нагаром сработает на человека. Она сработает на старейшину, спустившегося взять глаз для племянника; на Соуджи, который однажды из любопытства залезет туда, куда не надо; на любого из четырёхсот, кто узнает про эту комнату и придёт. И это, разумеется, тоже было нужно.

Но то, что он ищет, — не человек.

Мадара сидел на корточках в четырёхстах годах пыли и очень спокойно перебирал то, что знал наверняка.

Он знал: нижняя треть скрижали вырезана позже остального камня, и вырезана руками, и на это ушли не часы. Он знал: работа сделана внутри этой комнаты, а не снаружи: камень никогда не выносили. Отсюда он вывел, что у твари есть руки и что она физически бывала здесь, и вывод этот был верен.

Из него, однако, не следовало ровно ничего о том, как она сюда попадает.

Куску чёрной слизи, не имевшему ни тела, ни веса, ни имени, не нужен настил, ступени и кольцо под факелом. Он видел, как эта дрянь проходит сквозь трясину, словно камня нет; он видел, как она сидит в чужой спине годами, и человек об этом не знает. Ей нужны руки один раз — чтобы резать. Всё остальное время руки ей не нужны вовсе.

«Я поставил силок на дверь. А оно не пользуется дверью».

Он посидел ещё немного и не стёр черту. Она ничего не стоила, а изредка ловушка, поставленная не на того, кого ждёшь, приносит того, о ком не думал.

Дальше следовало думать не о двери.

Ловушку на то, что проходит через камень, ставят не деревом и не пеплом. Её ставят печатью: рисуют на бумаге тушью и кровью, и печать не спрашивает, есть ли у входящего тело.

В четырёх шагах над его головой, в западном крыле, за приставленным щитом, сидела единственная женщина в четырёхстах ри, которая умела это чертить. Сегодня ей отнесли три кисти, тушечницу и восемнадцать листов, и она попросила их сама, глядя ему в лицо, и оба они прекрасно понимали, о чём просят.

Мадара смотрел на серую волосяную черту на кромке камня и впервые за две жизни столкнулся с задачей, которую нельзя было решить в одиночку.

Печать, которая ловит Зецу, должна быть нарисована человеком, знающим, что Зецу существует.

Он мог заказать ей печать «на бестелесное» без объяснений — и получил бы то, что рисуют по преданиям, то есть бумагу против лисьих духов и утопленников. Против того, что двигало историей четыреста лет, эта бумага не стоила ничего. Чтобы она стоила, женщина должна знать, что́ ловит: как оно выглядит, как ходит, что делает с чужим позвоночником, сколько столетий ждёт. А это означало произнести вслух — впервые за обе жизни, в комнате с бумажными стенами, в мире, который эта тварь слушает, — то, что он не собирался говорить никому.

Мадара поднял лампу и встал.

Он стоял в подвале, между вырезанной ложью на стене и полкой, где в привозном стекле мутнели глаза четырнадцати поколений, и перебирал в уме всех живых, кому он мог бы это сказать.

Их было двое.

Пленная Узумаки, у которой он сегодня отнял последнее — уверенность, что за ней никто не приходил, — и которой предстояло двенадцать лет учить чужих детей за обещание, данное человеком, положившим её родню у Красного брода.

И его брат, который вчера вечером на галерее взял себе право задать один вопрос — любой, когда пожелает, — и получить на него правду целиком.

«Одного я должен купить. Второму — задолжал».

Он сделал два шага к лестнице и остановился.

Оставалась ещё одна вещь. Он держал её напоследок весь вечер и понимал, что держит не ради порядка, а оттого, что знает, чем она кончится.

Мадара подошёл к стеллажу и поднял лампу.

Маленький сосуд с прозрачной жидкостью стоял на своём месте, и тонкий ровный знак по притёртой кромке держал его четвёртое столетие.

Он думал тогда о печати, которая ловит бестелесное.

О печати, которую нужно снять, он в тот час не думал вообще — и это было единственной за сутки мыслью, которую он упустил не от усталости, а от того, что смотрел слишком далеко вперёд.

«Ключ всё это время сидел в кладовке через две стены от неё».

Он опустил лампу и очень спокойно перебрал цену.

Пересадка приживается три раза из десяти; так он сказал брату вчера, и это была правда, а не запугивание. Райдзи Учиха ходил по этому дому с одним глазом и швом через пол-лица ровно затем, чтобы всякий, кто задумается о полке, вспомнил статистику. Прибавить к этому глаз, которому тысяча лет и который никогда ни в чьей глазнице не стоял, — и обещать себе хоть что-нибудь было нельзя.

Дальше был расход. Пересаженный глаз не сращён с чужими каналами: его приходится кормить в обход, и всё, что через него делаешь, стоит в несколько раз дороже, чем через свой. Обычный Учиха, поставь ему такой глаз, ослепнет на первой же попытке или умрёт от истощения — и вот это, а не редкость самой мысли, и есть настоящая причина, по которой за четыреста лет никто не разомкнул круг. Инь-чакры у Мадары было с избытком, и держать он умел так, как в этом веке не умел никто.

«Должно получиться».

Глава 20: Швы и печати

Туман над нижней террасой стоял густой и липкий, пропитанный сырой хвоей, и остывающим пеплом от вчерашних поминальных костров.

Мадара вышел за внешнюю ограду за две стражи до рассвета. На нем было только тонкое тренировочное кимоно без рукавов и простые холщовые штаны, обмотанные у лодыжек засаленными кожаными ремнями. В руках он держал обычный дубовый субурито — тяжелый, неокованный тренировочный меч, вырезанный из комеля тридцатилетнего дуба.

Он встал на гладких, покрытых росой камнях у самого уреза воды, закрыл глаза и сделал вдох.

Воздух обжег легкие холодом. Рана на животе отозвалась тупой, привычной болью, но шов уже не тянул — глубокие мышцы пресса под воздействием правильного распределения чакры начали срастаться. Однако главная проблема лежала не в плоти, а в каналах.

Мадара медленно провел поток через внутреннее кольцо.

Схема была жесткой. Духовная энергия Инь, сформированная столетием войн, разложением в подземелье и божественной эволюцией Шести Путей, стояла в его груди тяжелым, стоячим озером. Физическая Ян-составляющая шестнадцатилетнего тела была маленьким, мелким руслом, выбитым в песке. Всякий раз, когда он пытался подать чакру в руки для простого физического усиления, Инь прорывала запруду, захлестывала каналы, и капилляры под кожей лопались, покрывая предплечья тёмными, налитыми кровью гематомами.

«Слишком узко. Если я попытаюсь сложить техники Ветра или Огня высшего ранга прямо сейчас, мои каналы выгорят от локтя до кисти за три секунды».

Он поднял дубовый меч двумя руками и нанес первый удар — сверху вниз, от затылка до уровня колен, с остановкой лезвия в полвершке от земли.

Вшшш.

Воздух перед ним рассекла короткая, сухая волна давления. В момент остановки он попытался подать в рукоять ровно столько Ян-чакры, сколько потребовалось бы для того, чтобы перебить самурайский копьеносный древок.

Инь-чакра тут же хлынула вдогонку, как вода в проран. Правое запястье прожгла острая, ледяная игла.

Мадара даже не поморщился. Он опустил меч, двумя пальцами левой руки нащупал на правой кисти пульсирующую точку тенкецу и с силой надавил, перекрывая поток. Кожа под ногтем мгновенно посинела — лопнула мелкая вена.

«Снова избыток. Соотношение семь к одному. Для нормального контроля нужно хотя бы три к одному».

Он стоял на холодном гальчнике и методично, удар за ударом, вколачивал дубовый бревноподобный клинок в туман. Пятьсот ударов. Тысяча. Восемьсот пятьдесят на левую руку, девятьсот на правую. С каждым взмахом он заставлял свое юное тело вырабатывать Ян-энергию через предельную физическую усталость, а затем с помощью высшего контроля заставлял чудовищный объем Инь-чакры уплотняться, сворачиваться в тугие, тяжелые узлы в районе живота, не давая ей выплескиваться в тонкие каналы конечностей.

Это была варварская, изматывающая работа. Любой ирьенин Сенджу, увидь он такой метод укрощения собственной энергии, назвал бы Мадару сумасшедшим: подобное сжатие гарантировало микроразрывы внутренних органов и кровавую рвоту к тридцати годам.

Но Мадаре не нужно было доживать до сорока с этим телом в его нынешнем состоянии. Ему нужно было перестроить его за три месяца.

Когда над восточными перевалами показался первый бледный луч солнца, он воткнул дубовый меч в гальку и опустился на колени прямо в ледяную воду. Скула, обожженная собственным пламенем у Великой Дороги, уже покрылась сухой коркой, но предплечья горели от подкожных излияний. Он набрал в горсть мелкого речного песка и с силой оттер со лба и шеи липкий, солоноватый пот.

Со стороны верхних террас послышался сухой хруст гравия.

Мадара не повернул головы — Шаринган не требовался, чтобы узнать легкий, чуть причавкивающий шаг Исаме. Старший сопровождения прошел через заросли ивняка и остановился в пяти шагах, на сухой части берега. Выглядел он паршиво: глаза запали, губы высохли от холодного ветра, а на левом рукаве кимоно темнело свежее пятно от туши.

— Мадара-сама, — Исаме поклонился. — Выборку по детям закончил. Список здесь.

— Читай, — не поворачиваясь, сказал Мадара. Вода вокруг его колен медленно окрашивалась в розовый цвет — со шва на животе сошла верхняя сукровица.

Исаме развернул узкую бумажную полосу.

— Шестнадцать человек. Восемь мальчиков, восемь девочек. От семи до одиннадцати лет. Из Главной ветви — трое: ваша дальняя родня по матери, сыновья дяди Кагэто. Из восточной ветви — четверо. Из северной — пять. Из нижней окраины, побочные — четверо.

Мадара поднялся из воды. Мокрая ткань штанов тяжело облепила ноги.

— Почему именно так разделил?

— Из нижней окраины взяли тех, у кого отцы погибли прошлой зимой у брода, — ровно проговорил Исаме. — У них в домах дров нет, матери стиркой кормятся. Если вы заберете их детей в западное крыло на полный казенный паек, эти четыре дома будут молиться на вас до конца жизни. Из северной ветви взяли внуков старейшины Мунэхисы — старику приятно, думает, вы его выделяете. Из Главной — тех, чьи матери вчера на похоронах громче всех плакали.

Мадара посмотрел на него. На бледном, немытом лице двадцатиоднолетнего шиноби проступала та особенная, жесткая цепкость, которая появляется у людей, вынужденных за двое суток пересчитать всю грязь в собственном доме.

— Хорошо, — сказал Мадара. — Учишься на ходу. Старейшинам объявлял?

— Ичиро уже знает. — Исаме криво ухмыльнулся. — Я встретил его у колодца. Он спросил, с каких это пор дознание занимается набором детей. Я сказал, что дознание исполняет прямое распоряжение главы клана, а если у него есть сомнения — пусть спустится к реке и спросит у вас лично.

— И что Ичиро?

— Пошел в оружейную проверять наконечники для стрел. Сказал, что у него спину ломит от тумана.

Мадара хмыкнул, поднял с камней дубовый меч и вытер его подол кромки.

— Пошли. Время не ждет. К полудню дети должны быть в западном крыле.

Зал Совета главной резиденции в час Дракона проветривался от вчерашнего дыма. Бумажные створки с южной стороны были сдвинуты, и в помещение проникал холодный, сквозной ветер, шуршащий сухостойными матами на полу.

Четверо старейшин сидели по правую сторону от пустующего места патриарха. Напротив них расположились двое старших боевых ветвей — Мунэхиса и сутулый, рябой ветеран из южных укреплений по имени Джиро.

Мадара вошел без стука, не снимая сандалий, скользнул на место главы и оперся локтями о низкий столик из черного дерева. Изуна бесшумно встал у него за правым плечом, скрестив руки на груди.

Разговор начал Сацума. Однорукий ветеран лежал локтём на подушке, и его единственный кулак был сжат так, что суставы побелели.

— Ты убрал молодежь с постов, Мадара-сама, — сказал Сацума без прелюдий. Голос его звучал как скрип незамазанного жернова. — Вчера в полночь на восточном рубеже стояли трое взрослых. Трое! Если Сенджу пошлют хотя бы пятерку разведчиков через брод, они пройдут до нижних складов и мы узнаем об этом только тогда, когда загорится сено.

— Не пройдут, — сказал Мадара.

— Это почему же? — вмешался седой Ичиро, поглаживая жидкую бороду. — Оттого, что ты так сказал?

— Оттого, что с сегодняшнего дня формация дозора меняется, — Мадара полоснул взглядом по столу. — Двое на кровлях — глупость. В темноте с кровли видно только то, что горит. С сегодняшнего дня дозор выносится на триста шагов за внешнюю ограду, в подлесок. Три пары. Движение — челночное, перекрестное. Один сидит на дереве и молчит, второй ходит по земле. Костры запрещаю. Сухой паек — два колобка прессованного риса на стражу.

Ичиро нахмурился, быстро пересчитывая в уме.

— Это требует восемнадцати человек за ночь вместо двенадцати. Откуда взять людей?

— С внутренних постов, — отрезал Мадара. — У ворот резиденции стояли четверо. Зачем? Чтобы охранять старейшин от собственных родичей? С сегодняшней ночи у ворот стоит один. У оружейной — один. У амбаров — один. Если кто-то прорвется через внешний периметр, один успеет ударить в колотушку, а если не успеет — четверо у ворот его всё равно не спасут.

В зале повисла тяжелая тишина.

Ибери, сидевший молча в глубине комнаты, медленно вынул руки из рукавов. Его залысины блестели в рассеянном свете утреннего солнца.

— Это расточительно по чакре, — произнес Ибери ровно. — Сидеть на дереве в подлеске три стражи подряд без костра осенью — к утру ноги отнимутся. Люди будут выходить из строя через неделю от лихорадки.

— Не отнимутся, — Мадара перевел взгляд на Ибери. — Потому что Узумаки Тэй с сегодняшнего дня выдает каждому дозорному перед выходом по три золотника сушеного корня солодки и горячий настой горечавки. В Стране Восходящего Солнца так держат заставы на снегу по два месяца.

Ичиро дёрнулся, словно его ужалила оса:

— Узумаки?! Ты даешь пленной псанине распоряжаться аптекой клана?! Мадара, ты в своём уме?! Она же перетравит наших людей за три дня! Всыплет мышьяка в настой — и к рассвету восточный рубеж будет мертв!

Мадара не повысил голоса. Он просто чуть наклонил голову вперед, и алая муть трех томоэ на секунду проявилась в глубине его зрачков, заставив седого старейшину поперхнуться воздухом и осесть на подушку.

— Она не всыплет мышьяка, — проговорил Мадара, чеканя каждое слово. — Потому что пробу с каждого котла перед отправкой на рубеж будет снимать ее первый ученик. Сын твоего родного брата, Ичиро. Восьмилетний Кагэто. Если дозорные отравятся — твой племянник умрет первым, на глазах у всей Главной ветви.

Ичиро побелел. Ему нечего было ответить. Логика была безупречной, абсолютной и грязной, как всякая настоящая военная логика этого века.

— Второе, — продолжал Мадара, не давая им прийти в себя. — Исаме.

Старший разведчик шагнул из тени у дверей.

— С сегодняшней ночи внедряется новая система приказов. Ни один десятник, ни один командир заставы не имеет права снимать людей с поста, менять маршрут патруля или открывать склады по устному распоряжению. Ни от старейшин, ни от начальников ветвей, ни от моего брата, ни от меня лично.

Сацума нахмурился:

— Это ещё что за бред? А если бой? Если надо срочно перебросить резерв на переправу?!

— Если бой — подается сигнальная ракета или бьют в колотушку, — холодно ответил Мадара. — Вне боя любое распоряжение передается только на деревянном жетоне с личным клеймом. Жетонов в клане будет ровно шесть. Четыре — у присутствующих старейшин, один — у Изуны, один — у меня. Каждое клеймо режется сегодня же, в моем присутствии. Если человек приходит на пост без жетона и говорит «старейшина велел» — его берут под стражу на месте. Если сопротивляется — бьют на поражение.

Ибери Учиха замер. Его пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно дрогнули.

Он понял. Старый, многоопытный интриган мгновенно просчитал, какую именно дверь ему закрыли прямо перед носом. Больше нельзя было послать шестерку в темноту, чтобы та сняла двух постовых у нужного дома, произнеся четыре простых слова. Каждое движение теперь оставляло материальный следок — резную кость, которую пришлось бы предъявлять дознанию.

— Ты парализуешь управление кланом, — тихо сказал Ибери. — На вырезку жетонов уйдет время. На проверку — люди.

— На проверку уйдет три секунды, — отрезал Мадара. — А времени у нас предостаточно. Сенджу не нападут в ближайшие две недели.

— Откуда такая уверенность? — подал голос одноглазый Райдзи, до сих пор сидевший неподвижно, как гранитная глыба.

— Оттуда, что Ичита Сенджу до сих пор не может связно назвать свое имя, — ответил Мадара. — Он лежит на заставе у реки и сучит ногами под себя. Пожилой Бацума сейчас сидит над ним и пытается понять, чьи глаза смогли пробить ментальный щит его лучшего капитана за полсекунды. Пока он это не поймет — он не двинет через реку ни одного отряда.

Он поднялся со своего места. Разговор был окончен.

— Вопросы есть?

Вопросов не было. Старейшины сидели, опустив головы. Они чувствовали, как власть, еще вчера казавшаяся такой понятной, делившаяся на Советах в привычных спорах о закупках железа и распределении невест, утекает сквозь пальцы. Юный патриарх не спорил. Он перестраивал внутренности клана, как инженер перестраивает осаду, не спрашивая мнения кирпичей.

Западное крыло главной резиденции пустовало последние пять лет — после того как вымерла от сухотки побочная ветвь прежнего патриарха. Здесь пахло залежалой соломой, сухой штукатуркой и мышиным пометом.

Мадара шел по длинной, полутемной галерее, слушая, как гулко отзываются его шаги.

В крайней комнате, где вчера стоял лишь щит из досок, уже работали. Двое плотников из нижней окраины подгоняли новую, тяжелую дверь из толстого дубового тёса. Петли были массивными, коваными, взятыми со склада оружейной, а изнутри уже красовался дубовый засов шириной в три ладони.

При виде Мадары плотники побросали струги и судорожно поклонились, вжавшись в стены.

— Готово? — сухо спросил он.

— Почти, Мадара-сама! — торопливо ответил старший, сглатывая слюну. — Засов подогнали, ходит плотно. К вечеру навесим створку.

Мадара перешагнул через ворох стружек и вошел внутрь.

Помещение трансформировалось. Это была просторная комната в двенадцать татами. Циновки были старыми, выцветшими, но вычищенными досуха: пол вымыли кипятком с песком. В углу гудел небольшой очаг, над которым на железном треножнике закипал пузатый медный котёл. В воздухе стоял густой, терпкий запах пареного соснового корня и дикого чабреца.

Шестнадцать детей сидели на полу двумя ровными рядами.

Они сидели идеально тихо, поджав под себя ноги, в той напряженной, зверской дисциплине, которую в клане Учиха вбивали с трех лет. Дети из побочных ветвей смотрели в пол, боясь поднять глаза на роскошь Главной резиденции; сыновья старейшин держали спины прямо, но их пальцы судорожно сжимали края бедных ночных рубах.

Узумаки Тэй стояла у очага. На ней было чистое, хотя и застиранное до серости рабочее кимоно из грубого льна, а тусклые ржавые волосы были аккуратно завязаны на затылке кожаным шнурком. В руках она держала деревянный ковш.

При появлении Мадары шестнадцать детей синхронно ткнулись лбами в циновки.

Тэй не наклонилась. Она поворачивала к нему лицо спокойно, без страха, но в ее серо-зеленых глазах Мадара прочел напряженную, глубокую работу разума.

— Принес, — сказал Мадара.

Он выложил на низкий столик у стены плотную связку. Восемнадцать листов плотной, тяжелой бумаги из Страны Горячих Источников — той самой, гладкой, безупречной выделки, на которой не расплывается тушь. Рядом легли три кисти из заячьего волоса различной толщины, тяжелая каменная тушечница и две плитки концентрированной сухой туши, замешанной на сосновой саже и чакропроводящей смоле.

Тэй посмотрела на столик. Ее ноздри чуть вздрогнули. Век в неволе не смог выжечь из нее рефлекс мастера, увидавшего первоклассный инструмент.

— Хорошая бумага, — тихо сказала она.

— Другой не держим для важных дел, — ответил Мадара. Он обернулся к детям. — Слушайте меня.

Шестнадцать голов поднялись. На него смотрели тридцать два темных глаза — детских, но уже тронутых той ранней, сухой жестокостью, которая была проклятием их крови.

— Эта женщина — Узумаки Тэй, — сказал Мадара. Голос его звучал над очагом ровно и весомо. — С сегодняшнего дня она ваш единственный учитель. Вы будете слушать её так, как слушают командира на передовой. Если кто-то из вас не выучит дневной урок — он не получает ужин. Если кто-то пропустит три урока — я лично отправлю его обратно на восточные террасы, таскать навоз под сакурами. Вы меня поняли?

— Поняли, Мадара-сама! — хором ответили шестнадцать голосов.

— Первое, чему она вас научит, — добавил он, — как обработать рану так, чтобы рука не сгнила через два дня. Второе — как запечатать мешок риса в бумагу, чтобы он не промок в болоте. Тот, кто выучит всё до зимы, весной получит собственный короткий клинок и место в младшем конвое.

В глазах детей вспыхнули живые, жадные искры. Для одиннадцатилетних оборванцев Сенгоку получить настоящий клинок и статус воина было единственной мечтой, ради которой они были готовы грызть камень.

Мадара кивнул Тэй:

— Начинай.

Он не стал уходить сразу. Он отошел к дверному проему, прислонился плечом к косяку и стал наблюдать.

Узумаки Тэй заговорила. Голос ее, сначала сухой и отвыкший от долгих речей, быстро набрал силу и ровность. Она не стала читать лекций о величии медицины. Она взяла из котла деревянную ложку, зачерпнула кипятка и вылила его в глиняную плошку.

— Смотрите сюда, — сказала она детям. — Что это?

— Вода, — откликнулся мальчик из побочной ветви, самый старший.

— Это чистая вода, — поправила Тэй. — А теперь потрите пальцами пол и опустите пальцы в плошку.

Дети повиновались. Смоченная вода в плошке мгновенно помутнела, на поверхности всплыли сероватые хлопья пыли.

— Вот это — то, чем ваши матери промывают раны вашим отцам, — сказала Тэй, и в ее голосе прорезалась та самая глубокая, профессиональная злость, которую Мадара слышал вчера в кладовой. — Они берут тряпку из ларя, мочат ее в стоячей воде из бочки и удивляются, почему через три дня у воина распухает плечо и он начинает бредить. В этой пыли живут мелкие черви. Вы их не видите, потому что у вас нет специальных стекол, но они есть. Если вы пускаете их в рану — они едят плоть изнутри.

Дети слушали, вытаращив глаза. О «червях в ранах» им не рассказывал никто и никогда: в клане Учиха считалось, что гной в ране — это «чистка крови от скверны вражеского железа».

Тэй взяла первую полоску бумаги, обмокнула кисть в тушь и быстрым, безупречным движением начертала базовый символ стабилизации — простую, но изящную петлю с тремя засечками.

— А теперь — чакра, — сказала она. — Смотрите на поток.

Мадара смотрел, как шестнадцать детей, подавшись вперед, впитывают каждое ее движение, и понимал, что игра сыграна правильно. Через три месяца эти дети будут презирать варварские методы своих родителей. Через год они станут первой настоящей санитарно-логистической службой в Стране Огня.

Он наблюдал минут десять: как Тэй методично, строгим профессиональным тоном объясняла детям устройство базовых запечатляющих штрихов и показывала, почему грязная вода в ране убивает быстрее куная. Она говорила ровно, жёстко, как говорят с новобранцами в ремесленном цеху.

Мадара удовлетворенно хмыкнул, повернулся и пошел к выходу.

— Тэй, — бросил он через плечо уже у самой двери. — Вечером. Когда дети уснут. Ты пойдешь со мной.

Она на секунду замерла с занесённой кистью, но не переспросила. Лишь коротко, беззвучно наклонила голову.

*

Ночь опустилась на поселение глухая, безлунная.

В третью стражу Мадара лично пришел к дверям западного крыла. Плотники отработали на совесть: дубовая створка встала идеально, а когда Тэй отодвинула засов изнутри, сухой древесный щелчок прозвучал в тишине коридора коротко и надежно.

— Лампу не бери, — сказал Мадара. — У меня своя. Пошли.

Он вел ее молча. Они миновали галерею, спустились в северное крыло и остановились у кладовой. Мадара привычно отодвинул в сторону три мешка с рисом, поддел пальцами край дощатого настила и потянул вверх.

Снизу потянуло сырым, древним холодом склепа и сухой пылью.

Тэй стояла за его спиной. Когда край пола поднялся, обнажив темнеющие ступени, она не ахнула и не отступила. Она лишь чуть втянула носом воздух, разгадывая запах.

— Скала, — произнесла она тихо. — И глубина. Не меньше тридцати локтей.

— Сорок одна ступень, — поправил Мадара. — Спускайся. И смотри под ноги: край вытерся.

Они сошли вниз. Мадара шел первым, держа масляную лампу на уровне груди, слушая, как сзади тихо и мерно, без суеты ступают сандалии Узумаки.

Когда они миновали узкий коридор и вышли в зал, лампа выхватила из мрака четыре каменных столба и прогнившие, серые татами.

Тэй остановилась. Её светлые, серо-зелёные глаза медленно скользнули по залу, задерживаясь на каменной плите с вырезанными письменами в дальнем конце.

— Этому залу больше трехсот лет, — проговорила она, и её голос эхом отдался от каменного свода. — Кто его копал?

— Наш первый патриарх, — сказал Мадара. — Но мы пришли не к камню.

Он повернул направо, подошел к третьей нише и потянул вниз железное кольцо под факелом. Внутри стены суховато щёлкнуло, камень отошел, и перед ними открылся деревянный стеллаж с двадцатью шестью стеклянными сосудами.

Мадара поставил лампу на среднюю полку. Красноватые, мутные блики заплясали по стеклу, освещая плавающие в желтоватой жидкости глаза.

Тэй подошла ближе. Она смотрела на сосуды без ужаса и без удивления — точно так же, как смотрит опытный аптекарь на полки с редкими, но опасными снадобьями.

— Консервация на чакропроводящем масле, — констатировала она, нагнувшись к нижней полке. — Рецепт древний. Соль, выжимка из корня целебного кедра и спирт. Хороший состав, но стекло держит плохо. Смотрите, — она ткнула сухим пальцем в нижний край самой старой банки, — на дне высаживается осадок. Масло выдыхается за полтора века.

— Я знаю, — сказал Мадара. — Большинство из них — просто бесполезный мусор. Но не эти.

Он поднял лампу к самой верхней полке, в самый дальний угол, где стоял один-единственный сосуд.

Он был больше остальных. Стекло — не местное, толстое, зеленоватое, привозное с континента, покрытое снаружи въевшейся за столетия черной пылью. Но жидкость внутри не помутнела: она была густой, как жидкий мед, и имела глубокий, янтарный оттенок.

В самом центре этой янтарной толщи, не касаясь дна и стенок, висел глаз.

Он не был похож на остальные. Радужка — не блёкло-глиняная, а глубокого, тёмно-багрового цвета, а в центре, вместо привычных трёх томоэ, застыл узор: ровная, цельная, непрерывная спираль, уходящая в самый зрачок.

Но главное было в другом. От зрительного нерва — толстого, белого, словно окаменевший корень, — вниз по маслу тянулись едва видимые, пульсирующие нити остаточной чакры. Спустя тысячу лет они все еще отбрасывали слабый, едва уловимый алый свет.

Тэй замерла. Она подалась вперед, почти касаясь носом холодного зеленоватого стекла, и ее зрачки сузились до булавочных головок.

— Что это? — выдохнула она. Голос её впервые за все время потерял ровность. — Это… это не Учиха. То есть… это Учиха, но…

— Это глаз прародителя, — сказал Мадара.

Тишина в залу стала такой плотной, что было слышно, как нагоревший фитиль в лампе потрескивает от капли масла.

— Прародителя, — прошептала Тэй. Она поднесла ладонь к стеклу, не касаясь его, и Мадара увидел, как на её ногтях проступила тонкая, бледная сеточка собственных сенсорных каналов — она ощупывала содержимое банки чакрой. — Он… он жив. Спустя тысячу лет. Чакра внутри запечатана в анабиоз. Состав… боги, да что за состав залили в эту банку?! Здесь же выжимка из древесины Древа-Чаши! Этот состав делали наши мастера… до того, как клан Узумаки ушел на острова!

— Мне плевать, кто делал состав, — отрезал Мадара. — Меня интересует второе. Смотри на нерв.

Тэй пригляделась ближе. Ее сенсорная чакра прошла сквозь стекло, и лицо женщины нахмурилось.

— Нерв мертв, — сказала она профессионально и сухо, мгновенно вернув себе хладнокровие. — Он закостенел. Жидкость сохранила радужку и ядро чакры, но сама биологическая ткань зрительного нерва за тысячу лет превратилась в кальцинированный хрящ.

— Это можно исправить? — спросил Мадара.

Тэй повернулась к нему. В ее серо-зеленых глазах отражалось алое свечение древнего глаза.

— Смотря для чего, Мадара-сама. Если вы хотите поставить его в музей и показывать старейшинам — он и так хорош. Если вы думаете вставить его в чужую глазницу… — она качнула головой. — Человек, который попытается пересадить этот глаз прямо сейчас, умрет через десять секунд.

— Объясни.

— Все просто, — Тэй постучала пальцем по своему виску. — Зрительный нерв — это мост. У обычного Учиха при пересадке глаз берет чакру из каналов мозга. Здесь нерв — кость. Он не пропустит ток плоти. А когда вы попытаетесь продавить его собственной чакрой — древняя Инь-энергия из этого ядра прорвет кальций и ударит прямо в ваши мозговые артерии. Произойдет моментальный разрыв сосудов. Инсульт и смерть.

Мадара смотрел на янтарную банку. Он не был удивлен. Было бы глупо рассчитывать, что орган, пролежавший в скале со времен сыновей Мудреца, встанет в глазницу как родной.

— Известны ли тебе методы размягчения ткани? — спросил он.

— Известны, — ответила Тэй без запинки. — Узумаки восстанавливали поврежденные каналы. Но одной медициной тут не обойтись. Нужен трехэтапный процесс.

— Говори.

— Первый этап, — Тэй показала один палец. — Расконсервация. Банку нужно вскрыть и заменить масляный состав на тёплый раствор чакропроводящей соли с добавлением свежей живой чакры Ян. Глаз должен «оттаять». Нерв нужно вымачивать в этом растворе не меньше двух недель, подавая постоянный, ювелирный импульс регенерации.

— Это ты сделаешь. Второй?

— Второй — био-переходник, — Тэй показала второй палец. — Поскольку нерв все равно не станет полностью живым, между ним и вашими глазными каналами нужно наложить мост. Живую фуин-печать. Печать-адаптер, вырезанную прямо на кости глазницы. Она будет брать чудовищный плотный поток Инь из этого глаза, раздроблять его на мелкие струи и подавать в ваши сосуды постепенно, чтобы мозг не выгорел.

— Третий?

Тэй посмотрела ему прямо в глаза.

— Третий этап — вы сами, Мадара-сама.

— Я?

— Ваше тело, — ровно проговорила она. — Я видела, как вы сегодня утром махали дубовым бревном на террасе. У вас колоссальный избыток Инь-энергии и слишком слабые, узкие физические каналы Ян. Если вы вставите себе этот глаз с его плотностью — вы выгорите, даже если печать-адаптер сработает идеально. Вам нужно расширить каналы. Вам нужна физическая выносливость и объем Ян-чакры хотя бы втрое больше того, что у вас есть сейчас.

Мадара усмехнулся.

— Сколько времени уйдет на размягчение нерва и подготовку печати-переходника? — спросил он.

— Месяц, — ответила Тэй. — При условии, что у меня будет бумага, тушь, соль и доступ к этому подвалу дважды в стражу. И при условии, что вы будете давать мне свою кровь каждые три дня — печать-адаптер должна привыкнуть к вашей сигнатуре еще до операции.

— Кровь получишь, — сказал Мадара. — Доступ имеешь. О деталях операции старейшинам и брату — ни слова. Для всех ты учишь детей и готовишь мази для дозора.

Тэй опустила взгляд на янтарную банку.

— Я понимаю, Мадара-сама. Я не дура. Если Ичиро узнает, что пленная Узумаки готовит пересадку Глаза Прародителя новому главе клана — меня завяжут в мешок и сбросят в реку в ту же ночь.

— Не успеют, — отрезал Мадара. — Исаме перекрыл восточные посты.

Он взял масляную лампу с полки, задвинул каменную нишу назад до щелчка и повернулся к выходу.

Они поднялись наверх тем же путем.

Мадара аккуратно уложил доски настила, придвинул три мешка с рисом и запер боковую галерею. Тэй беззвучно ушла в свое западное крыло.

Мадара вышел на внутренний двор.

Небо на востоке уже начинало сереть. До рассвета оставалась ровно одна стража. Прохладный осенний ветер доносил с далёкого подлеска тихий, едва уловимый свист — новая челночная пара дозорных меняла позицию на деревьях, двигаясь без костров и шума, проверенная жетонами из кости.

Он провел ладонью по животу. Шов под тканью кимоно почти перестало тянуть.

Рядом с ним, бесшумно спрыгнув с конька крыши, встал Изуна.

Младший брат молчал долго. Он смотрел на далёкую темную полосу леса за рекой, где начинались земли Сенджу.

— Счёт идет? — тихо спросил Изуна.

— Идёт, — ответил Мадара. — Пятнадцать дней.

— Исаме нашел что-нибудь по предателям?

— Нашел. Два раза людей передвигали по устному приказу. Исаме перекрывает эти двери.

Изуна вынул руки из рукавов и посмотрел на свои ладони. В полумраке ночи его пальцы казались совсем белыми.

— Ты изменил всё, Мадара, — произнес он. — Детей убрал с постов. Узумаки посадил в Главное крыло. Старейшин заткнул за пояс. Заставил весь клан пересчитывать камни на могилах. — Он повернул голову к старшему брату. — А если этого окажется недостаточно? Если через пятнадцать дней они всё равно придут?

Мадара поднял голову и посмотрел на черное, усыпанное крупными зимними звездами небо Страны Огня.

— Они придут, — сказал он. — Потому что история — это тяжелый камнепад. Ты не можешь остановить гору, которая рушится. Но ты можешь встать там, где упадет главный валун, и подставить под него чужую голову.

— Чью? — спросил Изуна.

Мадара не ответил. Он посмотрел на восток, туда, где за рекой, в глубине лесов, спала застава Сенджу, и где один пожилой патриарх по имени Бацума сейчас тщетно пытался понять, почему его лучший капитан ползает по полу и не может вспомнить собственное имя.

Глава 21: Кровь и кость

На седьмой день после погребения Таджимы дождь зарядил с самого рассвета — мелкими, седыми нитями, превращавшими вымощенную речным камнем площадь в скользкое месиво, а глиняные проулки восточной окраины — в непроходимые канавы.

Мадара стоял у края навеса западного крыла. На нём было то же тренировочное кимоно без рукавов, промокавшее за секунды, но он не замечал холода. Его внимание было устремлено внутрь.

Каналы предплечий всё ещё болели, но подкожные гематомы изменили цвет с грязно-фиолетового на грязно-жёлтый. Это был хороший знак. За неделю беспрерывного вколачивания дубового субурито в воздух и ледяную воду его Ян-составляющая начала вынужденно подтягиваться за нагрузками. Капилляры уплотнялись, а стенки танкецу, удерживающие духовную энергию, приобретали необходимую эластичность.

Соотношение Инь к Ян сместилось с патологических семи к одному к шести к одному. Всё ещё опасно, всё ещё уязвимо, но прогресс прослеживался чётко.

За его спиной тихо скрипнула створка дубовой двери.

Узумаки Тэй вышла на галерею, держа в руках небольшую керамическую чашу, от которой поднимался густой, тёмный пар. В другой руке она несла тонкий костяной скальпель и несколько полосок чистой промасленной ткани.

— Пора, Мадара-сама, — произнесла она ровно.

Мадара молча повернулся и протянул ей левую руку ладонью вверх.

Тэй опустилась на одно колено, поставила чашу на сухое дерево настила и без лишних движений прижала скальпель к тыльной стороне его запястья. Кость скальпеля — из ребра дикого кабана, дезинфицированная в кипящем настое полыни, — легко рассекла кожу.

Алая, густая кровь капнула в чашу.

Мадара даже не шелохнулся. Он наблюдал за тем, как его кровь смешивается с прозрачным, слегка вязким раствором на основе чакропроводящей соли.

— Поток чакры, — напомнила Тэй, не поднимая головы. — Не зажимайте. Мне нужна чистая Инь-сигнатура.

Мадара открыл заслонку на локте. Сгусток его тяжелой, плотной духовной энергии хлынул по жиле к разрезу. Раствор в чаше мгновенно закипел, покрывшись мелкими пузырями, а сама керамика стала ледяной на ощупь — подвал под тридцатью локтями скалы отозвался на его Инь-чакру привычным холодом.

Тэй отняла скальпель, быстрыми движениями обмотала его запястье промасленной тканью и туго затянула узел.

— Хватит, — сказала она. — Раствор напитался. Свинец на верхней полке уже принимает эту сигнатуру.

— Как глаз? — сухо спросил Мадара.

— Оттаивает, — Тэй поднялась, держа чашу обеими руками. — Кальцинированный хрящ зрительного нерва вымокает в соляной ванне шестой день. Он больше не крошится от прикосновения. Появилась мягкость. Думаю, через две недели ткань станет гибкой настолько, чтобы подпустить печать-адаптер.

— Дети?

— Учат запечатляющие штрихи. Сыновья Мунэхисы — бестолковые, пальцы судорожные, рушат кисть на третьем изгибе. А вот девочка из нижней окраины, девятилетняя Нобу, — она помедлила, — у нее руки мастера. Через месяц она будет чертить базовый водонепроницаемый контур быстрее меня.

Мадара хмыкнул.

— Выдай девочке дополнительный кусок сушеного мяса за ужином. Пусть остальные видят, за что получают еду.

— Уже выдала, — ответила Тэй, и в ее глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на сухую, сдержанную усмешку. — Я в этом доме двадцать лет живу, Мадара-сама. Я знаю, как заставить детей стараться без плетки.

Она повернулась, чтобы уйти внутрь, но у самого порога остановилась.

— Исаме искал вас, — бросила она через плечо. — Час назад. Он сидит в оружейной, ждет, пока освободитесь.

Оружейная резиденции располагалась в полуподвальном помещении под южным крылом. Здесь стоял устойчивый, тяжелый запах оружейного сала и пережженного угля. На дубовых стеллажах покоились ряды коротких мечей, связки бамбуковых древков для копий, металлические пластины для нагрудников и закрытые ящики с метательным железом.

Исаме сидел на перевернутом бочонке из-под дегтя, положив на колени короткую доску, на которой тушью были начерчены три схемы.

При виде Мадары он поспешно поднялся, но Мадара жестом приказал ему сидеть.

— Докладывай.

— Система жетонов работает, — начал Исаме без предисловий. — За двое суток было три попытки пройти через рубежи по устному приказу. Один раз — от подчинённых Ичиро: хотели вынести со склада три охапки сухих фашин для кузни без записи. Постовой поднял колотушку. Ичиро прибежал сам, орал минут десять, грозился выпороть постового, но жетон предъявил. Из кости, с вашим клеймом.

— Кто резал жетоны?

— Резчик из восточной ветви, старик Томо. В моем присутствии. Каждое клеймо имеет уникальный микрозапил на левой грани. Подделать за три дня нереально, даже если найти кость.

— Вторая и третья попытки?

— Вторая — разведка с южного рубежа. Возвращались с дозора, просили открыть нижние ворота вне графика. Предъявили жетон Сацумы. Проверено, клеймо истинное. — Исаме сделал паузу и ткнул пальцем во вторую схему на доске. — А вот третья попытка — интересная.

Мадара прислонился спиной к стойке с мечами, скрестив руки на груди.

— Говори.

— Вчера в полночь, — тихо проговорил Исаме, — к дозорной паре на северном участке подлеска подошел человек. Не со стороны поселения — со стороны глухого оврага. Был в клановом доспехе, лицо закрыто маской от пыли. Сказал, что принес личное распоряжение старейшины Ибери: сменить позицию и уйти на пятьдесят шагов правее, к валуну.

Мадара чуть сузил глаза.

— Жетон предъявил?

— В том-то и дело, что нет, — Исаме подался вперед. — Он достал из рукава плашку, но плашка была деревянной. Обычный тис, грубая резьба. Сказал, что костяной жетон старейшина потерял на охоте и временно вырезал замену.

— Реагирование постовых?

— По вашей инструкции. Постовой Юта, семнадцатилетний парень из побочной ветви, не стал спорить. Он достал сигнальную ракету, развернул ее к небу и сказал, что сейчас проверит распоряжение через центральный пост.

— И?

— Человек ушел. — Исаме крутанул доску на коленях. — Он не стал драться, не стал настаивать. Он просто шагнуть назад в кусты и растворился. Постовой Юта побежал за ним — на земле ни следа. Ветви не хрустнули. Трава не смята. Словно человек в воздух выветрился.

В оружейной наступила тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель дождя по жестяному водостоку снаружи.

Мадара молчал. Внутри у него все пересчитывалось с математической точностью.

«Прощупывает натяжение нитей. Проверяет, насколько глубоко укоренился приказ о жетонах. Если бы постовой поддался — сегодня ночью на северном участке была бы дыра».

— Что Ибери? — спросил Мадара.

— Я ходил к нему в третью стражу, — сказал Исаме. — Поднял старика с футона. Он поклялся на глазах, что никакой деревянной плашки не резал и никого на северный участок не посылал. И костяной жетон был при нем — висел на поясе.

— Он лгал?

— Не похоже, — Исаме нахмурился. — Ибери был испуган. По-настоящему испуган, Мадара-сама. Он понял, что кто-то второй раз пытается действовать от его имени.

Мадара выпрямился.

— Хорошо. Это значит только одно: мы загнали крысу в угол. У нее больше нет возможности двигать людей тихим голосом в темноте. Ей приходится импровизировать.

— Что делать с северным участком?

— Удвоить пару, — отрезал Мадара. — Поставить туда проверенных людей из Главной ветви.

Исаме поклонился.

— Понял. И последнее, Мадара-сама… Из Страны Огня пришли вести. От наших купцов, что держат лавки на нижнем рынке.

— Докладывай.

— Сенджу перебрасывают силы от центральных складов. Но не к реке. Они уходят на север, к границе с кланом Фуума.

Мадара поднял бровь.

— На север?

— Да. Тобирама Сенджу прознал про наш разгром засады у Великой Дороги и посчитал, что мы заключили тайный союз с Фуума. Они боятся удара во флагманский лагерь. Бацума заперся в резиденции и не принимает никого уже четвёртый день.

Мадара дёрнул уголком губ в холодном удовлетворения.

«Тобирама… Ты как всегда слишком умен для своего же блага. Ты ищешь сложную политическую комбинацию там, где была просто тотальная доминация одного человека. Ищи дальше. Чем больше сил ты перебросишь к Фуума, тем меньше глаз у тебя останется на переправе».

— Пусть ищут, — сказал Мадара. — Нам это только на руку. Сколько дней осталось до пятнадцатого числа?

— Восемь, Мадара-сама.

— Через восемь дней все крысы в этом клане вылезут на свет. Готовь людей.

Дождь к вечеру сменился мокрым снегам — первым, ранним снегом этой осени. Крупные, тяжелые хлопья падали на крыши резиденции, мгновенно тая на черной черепице и стекая мутными ручьями по водостокам.

Мадара сидел в подвале, под сорока одной ступенью.

Здесь, в глубине скалы, не было слышно ни шума дождя, ни ветра. Единственным источником света служила масляная лампа, стоящая на полу перед стеллажом.

Мадара провел ладонью по поверхности свинцовой пластины, лежащей на деревянном столе.

Пластина была толщиной в два пальца, отлитая в кузнице нижней окраины из чистого, неразбавленного свинца. На ее серую, тусклую поверхность уже был нанесен первый слой туши — сложнейшая, концентрическая сетка Фуиндзюцу, выведенная рукой Узумаки Тэй.

В самом центре пластины стояло глубокое выжженное углубление, заполненное его собственной, запекшейся кровью.

Мадара опустил указательный палец в это углубление и активировал Шаринган.

Вшшш.

Три томоэ в его глазах закружились с бешеной скоростью. Из-под ногтя вырвалась тонкая, алая нить духовной энергии Инь и вошла прямо в свинец.

Свинцовая пластина отозвалась. Она не нагрелась, не вспыхнула — свинец поглощал энергию мочалкой. Тушь на поверхности вспыхнула слабым, мерцающим серо-зеленым светом, впитывая сигнатуру его крови и уплотняя ее до состояния монолита.

Это был первый этап создания адаптера.

Печать училась распознавать его духовный профиль, создавая изолирующий барьер, способный выдержать дикую, необузданную Инь-мощь Глаза Индры.

Мадара отнял палец, вытер кровь о подол и повернулся к третьей нише.

Он потянул за кольцо под факелом. Камень отошел.

Мадара достал с верхней полки янтарную банку с Глазом Прародителя.

Сосуд стал другим за эти дни. Жидкость внутри из темно-янтарной превратилась в прозрачно-золотую — соляной раствор, приготовленный Тэй, медленно вымывал древние консерванты.

Глаз Индры висел в центре банки. Его алая радужка с цельной спиралью зрачка казалась более яркой, живой. Белый, закостенелый хрящ зрительного нерва под воздействием солей обмяк: тонкие, нитевидные отростки на его конце медленно шевелились в растворе, словно щупальца подводного растения, ловящие импульсы его чакры.

Мадара поднес банку к лицу.

Его собственные, шестнадцатилетние глаза с тремя томоэ встретились взглядом с божественным доудзюцу, пролежавшим в скале тысячу лет.

Произошел резонанс.

Волна холода прокатилась по его позвоночнику. В подвале, без единого порыва ветра, масляная лампа на полу вспыхнула ярким, синеватым пламенем, а письмена на древней каменной скрижали у дальней стены на секунду проступили четким, фосфоресцирующим узором.

Мадара не почувствовал страха. В его груди поднялось то самое знакомое, великое ощущение абсолютной силы, которое он утратил в момент гибели на поле Четвертой Мировой.

Он аккуратно поставил банку обратно на полку, задвинул каменную нишу и поднялся на ноги.

Глава 22: Тень под подлеском

Первый иней лёг на камни нижней террасы в пятую стражу.

Он был не твёрдым, хрустящим льдом, а белой, полупрозрачной соляной пылью, скопившейся в трещинах скалы и на опавших листьях ивняка. Река за ночь спала, обнажив тёмную, осклизлую гальку, над которой висел плотный, неподвижный пар.

Мадара закончил двенадцатую сотню ударов субурито, когда над горным хребтом только начла розоветь узкая полоса неба.

Дубовый меч весом в тридцать цзиней* казался в его руках выверенным инструментом. Мышцы плечевого пояса и предплечий горели густым, тупым пламенем, но на этот раз под кожей не лопнул ни один капилляр. Соотношение Инь к Ян впервые за эти десять дней установилось на отметке пять к одному.

Физическая оболочка шестнадцатилетнего тела, сжигаемая нечеловеческими нагрузками и непрерывной подачей Ян-чакры через предельное утомление, адаптировалась. Каналы расширялись, уплотняясь по краям, точно так же, как уплотняется обожжённая глиняная посуда перед тем, как в неё нальют раскалённый металл.

— Ещё три сотни? — послышался сухой, чистый голос с кромки обрыва.

Изуна стоял на сухой траве у верхнего края террасы. На нём был простой тренировочный доспех из пропитанной буйволиной кожи, а за спиной горизонтально крепился клинок с прямой цубой. Он наблюдал за старшим братом уже с полстражи, не издавая ни звука.

Мадара опустил дубовый клинок, оперся о рукоять и вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Двенадцать сотен — предел на утро, — ответил он ровно.

Изуна спустился по галечной осыпи. Его движения были текучими, быстрыми — младший брат находился на пике своей юношеской формы, еще не измотанный тяжелыми ранениями и проклятием угасающего зрения.

— Твоя чакра стала тяжелее, — сказал Изуна, останавливаясь в трех шагах. — Раньше, когда ты тренировался, от тебя веяло огнем. Катоном. А сейчас… — он нахмурился, подбирая слова, — сейчас рядом с тобой холодно. Словно ты стоишь в тени глубокого колодца.

— Это Инь, — сказал Мадара. — Духовная составляющая. Когда она уплотняется, тепло тела уходит внутрь, на удержание потоков.

— Ты готовишься к чему-то конкретному? — Изуна посмотрел ему прямо в глаза. — Не к войне с Сенджу. Для Сенджу тебе хватило бы того, что у тебя было у Великой Дороги. Ты готовишься к чему-то ещё.

Мадара не ответил сразу. Он поднял дубовый меч, проверил пальцем гладкость древесины на комле и тихо произнёс:

— Через пять дней, в ночь меж двумя стычками у реки, в дом старейшины Райдзи попытаются войти.

Изуна замер. На его суровом, юном лице проступила мгновенная, хищная концентрация воина.

— Кто?

— Четверо, — сказал Мадара. — В клановых доспехах, с масками на лицах. Их задача — вырезать троих сыновей Райдзи и жену его младшего. Вырезать так, чтобы на полу остались следы ветряных техник и пара зазубренных кунаев с клеймом заставы Сенджу.

— Зачем? — голос Изуны упал до пронзительного шепота. — Райдзи — старейшина боевого крыла! Если его детей вырежут Сенджу…

— …то Райдзи встанет на Совете, поднимет свой единственный глаз и потребует немедленного, тотального похода за реку, — закончил Мадара. — И Совет его поддержит. Потому что кровь детей старейшины на полу собственного дома — это то, что не прощается даже самыми осторожными. Клан пойдет через реку необдуманно, без разведки, прямо на заготовленные линии Тобирамы. И потеряет половину взрослого состава за одни сутки.

Изуна сжал кулаки. Суставы его пальцев суховато треснули.

— Откуда ты знаешь? — тихо спросил он. — Откуда цифры? Четверо? Пять дней?

— Из той же книги, где записаны двести одиннадцать камней на нашем кладбище, — ответил Мадара. — Тебе не нужно знать название этой книги, Изуна. Тебе нужно знать свою задачу на эту ночь.

— Говори.

— Ты и троица сопровождения — Исаме, Цунэ и Кацуя — в ту ночь не ложитесь спать. Вы будете сидеть во внутреннем дворике дома Райдзи с трех страж до рассвета.

— Мы должны взять их живыми?

— Двоих — живыми, — холодные глаза Мадары блеснули. — Двоих — на месте. Но так, чтобы ни одна капля крови не упала на татами в комнатах детей. Райдзи должен увидеть провал заговора своими глазами, еще до того, как успеет обнажить клинок.

Изуна медленно кивнул. Напряжение в его плечах не спало, но обрело четкий, боевой вектор.

— А ты? Что в эту ночь будешь делать ты?

Мадара повернулся к реке, туда, где за клубами тумана угадывался противоположный берег.

— Я буду встречать того, кто пошлет этих четверых.

К полудню холодный туман рассеялся, уступив место сухой, звонкой осени.

Западное крыло Главной резиденции за эту неделю изменилось до неузнаваемости. Двор перед входом был расчищен от старой соломы и вымощен плоской речной галькой. У новых, пахнущих смолой дубовых дверей стоял один-единственный постовой из Главной ветви — парень девятнадцати лет с костяным жетоном на поясе.

Внутри просторной комнаты на двенадцать татами царила тишина, нарушаемая лишь мерным шуршанием кистей по бумаге.

Шестнадцать детей сидели двумя ровными рядами. Перед каждым лежала низкая дощечка, палитра с тушью и по три листа плотной бумаги. Они отрабатывали базовую запечатляющую печать «Сухого Хранения» — ту самую, что позволяла консервировать провиант и медикаменты на месяцы без риска гниения.

Девятилетняя Нобу, девочка из нижней окраины с засаленными, подрезанными у подбородка волосами, работала быстрее всех. Ее кисть двигалась по гладкой поверхности бумаги из Страны Горячих Источников без единого микрозацепа: ровные, игольчатые штрихи ложились в идеальную концентрическую окружность.

Узумаки Тэй стояла у нее за спиной, слегка наклонившись.

— Третий анкер, — тихо проговорила Тэй, указывая сухим пальцем на правый угол листа. — Добавь полкапли туши на изгибе. Печать должна дышать, а не зажимать чакру. Если пережмешь — при разворачивании свитка мешок с рисом просто рассыплется в труху.

Девочка коротко кивнула, аккуратно обмокнула кончик заячьего волоса в тушечницу и сделала едва заметную, ювелирную засечку. Печать на бумаге на секунду вспыхнула бледным, почти невидимым сероватым светом и тут же угасла — знак того, что контур замкнулся правильно.

— Хорошо, — произнесла Тэй. — Вторая группа — закончить вырисовку первого круга. После ужина — проверка на герметичность. Поставим в каждый свиток по куску сырого сала и сбросим в подвал на три дня. Чья бумага пропустит запах — тот в воскресенье моет котлы.

Мадара, бесшумно вошедший в комнату, остался у порога.

Тэй обернулась на звук его шагов, коротко кивнула детям и подошла к нему. В руках она держала небольшую деревянную шкатулку, обмотанную промасленной бечевой.

— Список готовых медикаментов для дозора, — сказала она тихо, протягивая шкатулку. — Восемьдесят пакетов. В каждом — сушеный корень солодки, перетертая кора дикой вишни и прессованная соль. Дозорный кладет пакет под язык — лихорадка не берет шесть часов, слюна идет обильно, пить не хочется.

Мадара забрал шкатулку, не открывая.

— Что с третьим этапом? — спросил он так, чтобы слышала только она.

— Пластина готова, — Тэй едва заметно повела подбородком в сторону закрытой двери в свои личные покои. — Свинец полностью впитал вашу кровь. Тушь села в металл на три миллиметра. Адаптер держит импульс. Но остаётся анатомическая проблема.

— Какая?

— Ваша глазница, — Тэй посмотрела на его левый глаз. — Глаз вашего предка шире обычного органа Учиха примерно на две линии. Когда мы начнем операцию, мне придется подрезать вам костную ткань глазницы изнутри. Костным резцом. Без глухого наркоза — вам нужно будет держать сознание и контролировать подачу Ян-чакры в мозг, чтобы печать-адаптер не сорвалась в момент сцепления нервов.

Мадара даже не мигнул.

— Подрежишь, — сказал он. — Мне не привыкать к резаной кости. Что с соляной ванной?

— Раствор чистый. Гибкость зрительного нерва восстановилась на восемьдесят процентов. Через пять дней глаз будет готов к расконсервации.

— Пять дней, — повторил Мадара.

Эта цифра сходилась с его собственными расчетами с пугающей, абсолютной точностью. Ночь, когда заговорщики пойдут на дом Райдзи, совпадала с днем окончательной готовности Глаза Прародителя к пересадке.

— Будь готова, — сказал он Тэй. — В эту ночь тебе придется работать не с детьми. В эту ночь ты будешь Держать мою жизнь на кончике своего костяного скальпеля.

Тэй посмотрела на него своим ровным, серо-зеленым взглядом, в котором за двадцать лет плена выгорели все эмоции.

— Я делала это дважды, Мадара-сама, — произнесла она. — Один раз человек вернулся целиком. Вручите мне свою чакру без сбоев — и вы встанете с циновки с глазами, которых этот мир не видел тысячу лет.

В третью стражу ночи на северный участок подлеска обрушился сухой, пронзительный ветер с гор.

Деревья гнулись с глухим, костяным треском, сбрасывая последние пожелтевшие листья. В подлеске, за триста шагов от внешней ограды поселения, было темно хоть глаз выколи.

Постовой Юта сидел на толстой ветви векового дуба, на высоте трех человеческих ростов от земли. На нем был тулуп из овечьей шкуры, а под языком лежал горький, соленый пакет Тэй. Слюна действительно шла обильно, горло не драло от холодного воздуха, а в теле сохранялось странное, бодрое тепло.

Внизу, у самых корней дуба, бесшумно скользила тень второго постового — его напарника, работавшего по новой, челночной схеме.

Вдруг ветер на секунду стих.

Юта замер, не дав сухой ветке под сапогом даже скрипнуть. Его Шаринган с двумя томоэ вспыхнул в темноте едва заметным алым огоньком.

В пятидесяти шагах правее, у тёмного горба поросшего мхом валуна, движение возобновилось.

Это был человек. Он двигался без фонаря, без шума, словно скользил по опавшей листве, не калеча сухих стеблей. На нем был стандартный доспех шиноби клана Учиха, а лицо закрывала тёмная ткань.

Человек остановился прямо под валуном, поддал ногтем засов на небольшом деревянном пенале и вынул оттуда знакомую плашку.

Тот самый тисовый жетон.

Юта медленно достал из-за пазухи костяную плашку с клеймом Мадары, проверил микрозапил на левой грани и начал бесслышно спускаться с дерева, готовый нажать на спуск сигнальной ракеты.

Но человек у валуна сделал нечто странное.

Он не стал позвать постового. Он не стал произносить слова «старейшина велел». Человек опустился на одно колено, быстро разгреб руками опавшую листву у подножия валуна, обнажив сухую, растрескавшуюся глину, и достал из-за пазухи небольшой предмет.

Это был бамбуковый футляр, залитый с обоих концов воском.

С точности такой же, какой Мадара нашел в дровянике Хисаги. Футляр с ядом Страны Демонов.

Человек аккуратно уложил футляр в подготовленную ямку, присыпал его землей, сверху закрыл пластом дерна и забросал сухими листьями. После чего выпрямился, стряхнул пыль с колен и посмотрел прямо вверх — туда, где секунду назад сидел Юта.

Алые глаза человека вспыхнули в темноте.

Но это был не обычный Шаринган. В прорезях его маски закружился странный, вытянутый, почти искаженный узор из трех томоэ, сливающихся в единую дугу.

Юта замер на ветке, чувствуя, как его ноги мгновенно наливаются свинцовой, нечеловеческой тяжестью. Ментальный удар пробил его защиту, словно сухую бумагу! Он хотел выхватить ракету, закричать, но язык прилип к гортани, а пальцы разжались.

Сигнальная ракета выпала из его рук и беззвучно канула в сухую листву.

Человек у валуна тихо, с шелестом усмехнулся, повернулся и шагнуть прямо в ствол старого кедра.

Не в обход. Не за дерево.

Его тело словно потеряло плотность, погрузившись в бронированную кору векового ствола, как раскаленный нож погружается в масло. Через секунду на коре не осталось ни следа, ни царапины, а сам человек исчез, словно его никогда и не было в этом лесу.

Юта рухнул с ветки вниз мешком, оседая на сухую траву и бессмысленно глядя в тёмные кроны деревьев полуоткрытыми, остекленевшими глазами.

Когда Мадара прибыл на северный участок через две стражи, снег уже лежал на лапах кедров тонким, белым покровам.

Исаме стоял у валуна с факелом в руках. Вся челночная пара была спешно эвакуирована в резиденцию: напарник Юты остался жив, но находился в глубоком ступоре, а сам Юта пускал слюну, не узнавая товарищей.

— Гендзюцу высочайшего уровня, — прошептал Исаме, указывая факелом на разгребенный дерн у валуна. — Мозг Юты спален. Он не сможет говорить еще недели две. Но мы нашли вот это.

Исаме поднес к свету факела найденный бамбуковый футляр.

Воск на торце был свежим. Внутри подрагивала жидкая, сладковато-гнилостная масса. Яд Страны Демонов.

Мадара присел на корточки у валуна.

Он не стал смотреть на яд. Он опустил ладонь на то место ствола кедра, куда, по словам очнувшегося напарника Юты, ушел неизвестный.

Пальцы Мадары, испачканные смолой и снегом, медленно провели по твердой, шершавой коре.

Чакра.

Еле заметная, затухающая сигнатура Инь-чакры всё ещё висела внутри древесных волокон. Это был не обычный Шуншин. Это не была техника Стихии Дерева.

Это было чистое, безмассовое прохождение через плотную материю — способность, которой в этом мире обладали лишь два существа. Одно из них в виде черной слизи, а второе… Второе носило маску и использовало технику пространственного сдвига.

Уголок рта Мадары дёрнулся в ледяной, предвкушающей улыбке.

— Он оставляет закладки, — тихо проговорил Исаме, не понимая реакции командира. — Яд под валуном. Жетоны от имени Ибери. Он готовит путь для отступления или хочет отравить водозабор северного крыла!

— Нет, — сказал Мадара, поднимаясь с колен и вытирая руку о ткань штанов. — Он готовит не отравление. Он готовит алиби.

— Алиби?

— Если бы засада на детей Райдзи удалась, — пояснил Мадара, глядя в темноту леса, — этот футляр «случайно» нашли бы под валуном на следующий день. И все нити от отравления моего отца и убийства детей старейшины сошлись бы на одном человеке — на Ибери Учиха. А сам Ибери был бы немедленно казнен Советом без суда и следствия.

Исаме сглотнул.

— Невероятно… Какая изощренная, дьявольская комбинация. Кто же способен на такое?

— Тот, кто учился этой комбинации многие годы, — ответил Мадара.

Столетия.

Он повернулся и пошел обратно к поселению, оставляя за собой ровные, глубокие следы на первом снегу.

До роковой ночи оставалось ровно четыре дня.

До расконсервации Глаза Индры — четыре дня.

Ловушка была расставлена с обеих сторон. И теперь оставалось лишь дождаться часа, когда тень решит сделать свой последний, роковой шаг.

Глава 23: Анатомия засады

Мокрый снег, выпавший накануне, к полудню третьего дня растаял, превратив глиняные улочки поселения в серую, чавкающую жижу. Над крышами Главной резиденции стоял плотный водяной пар, закручиваемый порывами верхового ветра.

Мадара стоял у ствола того самого векового кедра на северном участке подлеска.

Он был один. На нем распахнутое кимоно, сухие холщовые штаны и тяжелые полевые сапоги из юфти. Правая ладонь, прижатая к шершавой, глубоко изборожденной коре кедра, не шевелилась уже более десяти минут.

Мадара не использовал Шаринган. Он слушал древесину напрямую, пуская сквозь ногти микроскопические, волосяные нити чакры.

Память столетия не подводила: Кагеро — техника «Майского жука», естественное слияние с растительной и минеральной структурой — не оставляла разрывов на коре. Она не калечила волокон и не ломала смоляных каналов. Снаружи кедр выглядел совершенно целым.

Но на глубине трех пальцев под корой, там, где проходит сокодвижение, чакра оставляет биологический след.

Поверхность клеток внутри ствола была «запечена». Тяжелая, стоячая Инь-чакра, которой был пропитан ночной визитер в маске, при прохождении сквозь ствол локально остановила движение соков. Образовалась узкая, вертикальная полоса мертвой ткани — тонкий, высохший шрам, идущий от корней к нижним ветвям.

Мадара отнял руку и вытер пальцы о подол.

«Никакого пространственного сдвига. Обычное слияние с природной матрицей через высококонцентрированную Инь. Чтобы проделать такое с цельным вековым древом, нужно быть либо мастером Стихии Дерева, либо иметь плоть, сотканную из той же природной слизи».

Шуршание сухой травы оповестило о приближении Исаме. Старший разведчик шел аккуратно, обходя раскисшие ямы, а за его спиной висел плотно завязанный кожаный баул.

— Мадара-сама, — Исаме остановился в трех шагах. — Резчик Томо закончил работу с последним жетоном. Все шесть костяных плашек с клеймами вручены. Дозорная служба переведена на новый регламент целиком.

— Что с Ютой? — не поворачиваясь, спросил Мадара.

— Лежит в западном крыле. Тэй давала ему отвар горечавки с перетертым речным жемчугом. Судороги ушли, но правый глаз все еще не фокусируется. Тэй говорит, ударом разрушено до трех мелких каналов в затылочной доле. Восстановит через полмесяца, не раньше.

Мадара повернулся к нему.

— Юта успел разглядеть его до того, как упал в морок. Спроси его про пальцы.

Исаме нахмурился, быстро вынимая из баула бумажный свисток с записями.

— Про пальцы? Я спрашивал про маску, про рост…

— Спроси про пальцы, — повторил Мадара, ровно глядя ему в глаза. — Спроси Юту, были ли на костяшках указательного и среднего пальцев тёмные, мозолистые наросты.

Исаме замёрз с открытым ртом. Он не стал переспрашивать «откуда вы знаете». За эти десять дней он привык, что юный глава клана видит детали боев и местопребываний так, словно сам присутствовал при каждом событии, стоя за спиной участников.

— Проверю лично через час, — выдохнул Исаме и спрятал свисток. — И еще одно, Мадара-сама. По золоту Хисаги.

— Говори.

— Восемь золотых обан, конфискованных из дровяника предателя. Вы приказали пустить их на закупку железа.

— Пустил?

— Не совсем. — Исаме почесал затылок. — Наши скупщики с нижнего рынка попробовали выйти на посредников из клана Фуума. Те согласны продать пятьсот цзиней кричного железа. Но запрашивают за доставку через переправу еще два золотых. Говорят, Сенджу укрепили патрули на северной дороге, риск велик.

Мадара коротко усмехнулся.

— Передай Фуума мое слово: если железо не будет на нашем складе к вечеру пятнадцатого числа, я лично приду на их нижнюю заставу. И заберу пятьсот цзиней железа вместе с головой их старшего обоза. Бесплатно.

Исаме сглотнул, оценил тон и с серьезным видом кивнул:

— Понял. Передам слово в слово. Фуума — люди прагматичные, после новостей о Великой Дороге они считать умеют.

— А теперь — к главному, — Мадара сделал шаг ближе. Голос его упал до сухого шепота. — Завтра — четырнадцатое число. Послезавтра — ночь, когда они пойдут на дом Райдзи. Как расставлены люди?

Исаме мгновенно собрался. Напряжение в его плечах сменилось жестокой, профессиональной готовностью.

— Внутренний дворик дома Райдзи перекрыт. Изуна лично поставил барьер гендзюцу «Теневой Завес» в четырех углах ограды. Снаружи двор выглядит абсолютно пустым, слуги спят, лампы потушены. Внутри — Изуна, я, Цунэ и Кацуя. Мы сидим в подполе боковой пристройки.

— Райдзи знает?

— Нет, — твердо ответил Исаме. — Вы приказали не посвящать старейшину. И правильно сделали: старик горяч, у него один глаз, он начнет проверять затворы на окнах и спугнет передовую группу. Его дети спят в дальней комнате, их окна выходят во внутренний садик. Мы перехватим заговорщиков в садике, до того как они поднимутся на галерею.

— Убивать двоих. Двоих брать живыми, — напомнил Мадара. — Если хоть один из них успеет раскусить капсулу с ядом — ты будешь лично морить их трупы в соляной ванне у Тэй, пока не вытащишь имя заказчика.

— Не успеют, — в глазах Исаме вспыхнул сухой, злой огонек. — Кацуя подготовила игольник с парализующим соком дикого тиса. Один укол в шею — и человек не может сжать челюсть четыре часа.

— Хорошо, — Мадара отвернулся к кедру. — Выдвигайтесь в подпол завтра в третью стражу. И ждите. Что бы ни происходило снаружи поселения — со двора Райдзи не уходить ни при каких обстоятельствах.

— А вы? — не удержался Исаме. — Где будете вы, Мадара-сама?

— Я буду там, где эта крыса попытается пробить брешь, когда поймет, что ее засада провалилась.

В ночь на четырнадцатое число Мадара спустился в подземелье под сорока одной ступенью.

Он не взял с собой лампу. Его глаза, привыкшие к темноте подвала, легко различали сероватые контуры каменных столбов и темный массив скрижали вдали.

За дверью третьей ниши, куда он прошел, горел одинокий, слабый светильник на ореховом масле.

Узумаки Тэй сидела на циновке прямо перед стеллажом. На ней не было рабочего фартука — только сухое льняное платье. На коленях легла та самая свинцовая пластина, обработанная ее тушью и напитанная кровью Мадары.

В центре пластины, прямо поверх запекшейся красной корки, покоился расконсервированный Глаз Индры.

Сосуд был вскрыт. Янтарное масло слито в глиняный кувшин, а сам глаз лежал на тонкой, пропитанной соляным раствором шелковой салфетке.

Он изменился окончательно.

Спиральный узор на алой радужке пульсировал ритмично, с частотой примерно сорок ударов в минуту — точно в такт спокойному пульсу самого Мадары. Зрительный нерв, полностью потерявший древнюю кальцинированную жесткость, стал белым, гибким и влажным, как свежий стебель болотного камыша. От него к свинцовой пластине тянулись десятки тончайших, светящихся нитей чакры, врастая в нанесенные Тэй иероглифы.

Печать-адаптер работала. Свинец поглощал выплески древней Инь-энергии, не давая им рассеиваться в воздухе подвала.

Тэй подняла голову. Ее серо-зеленые глаза казались огненными в отраженном свете доудзюцу.

— Глаз расконсервирован целиком, — произнесла она без предисловий. — Сцепка с вашей сигнатурой крови прошла на девяносто шесть процентов. Он считает вашу чакру родной.

Мадара опустился на одно колено напротив нее.

— Когда?

— Завтра ночью, — ответила Тэй. — Соляной раствор выйдет из тканей через тридцать часов. Если мы не проведем пересадку завтра между второй и третьей стражей — нерв начнет деградировать на воздухе. Второй шанс этот орган не переживет.

Мадара вытянул левую руку и положил указательный палец на край свинцовой пластины.

Импульс.

Древняя Инь-чакра Индры мгновенно ударила сквозь свинец в его палец. Это не был разрушительный пробой, от которого лопались вены. Это было чувство глубокого, льдистого тепла, хлынувшего по жилам прямо к его собственному левому глазу. На секунду его левый Шаринган с тремя томоэ вспыхнул с такой силой, что темнота подземелья озарилась багровым сполохом.

Тэй внимательно следила за его лицом.

— Боли не будет в первые пять минут, — сказала она клиническим тоном лекаря. — Мой сок дикого тиса полностью блокирует лицевой нерв. Но когда я начну подрезать костную ткань глазницы костным резцом, чтобы расширить ложе под крупное яблоко… вы чувствуете давление. Очень тяжелое давление в районе затылка.

— Я выдержу, — сказал Мадара.

— Вы должны выдержать, — поправила она. — Если ваше тело дёрнется хоть на вершок — резец уйдет в глазничную артерию. И вы истечете кровью через глазницу за сорок секунд.

— Я не дёрнусь, — Мадара отнял палец от свинца. Свет в его глазу угас, вернув подвалу полумрак. — Сколько времени займет вся операция?

— Полстражи. Двенадцать минут на подрезку кости, шесть минут на сшивку зрительного нерва, четыре минуты на активацию печати-адаптера. На двадцать пятой минуте вы должны будете подать собственный Ян-импульс сквозь мозг, чтобы замкнуть контур.

— Хорошо.

Мадара поднялся. Ему не нужно было повторять инструкции. За столетие он привык относиться к собственному телу как к инструменту: если инструмент требует подгонки через боль и костяной резец — значит, подгонка будет проведена.

— Узумаки Тэй, — сказал он, уже стоя у выхода из ниши.

Она подняла на него взгляд.

— Завтра ночью, когда операция завершится, — проговорил он ровно, — этот клан изменится навсегда. И твое место в нем — тоже.

Тэй ничего не ответила. Она лишь молча опустила кисть в тушечницу, готовясь выводить финальные защитные штрихи на костяном скальпеле.

Пятнадцатое число началось с абсолютного, мёртвого штиля.

Небо над землями Учиха затянуло ровной, свинцово-серой пеленой туч, из которых не падало ни снежинки. Река у нижней террасы стала зеркально-гладкой, отражая тёмные силуэты прибрежных ив.

В поселении царил обычный рабочий ритм, созданный решениями Мадары за эти две недели.

Восточные посты менялись по костяным жетонам без единого затора. Дозорные пары в подлеске получали свои горячие отвары и сухой паёк. На нижних складах разгружали под конвоем первые двести цзиней кричного железа, привезённого купцами Фуума — те не осмелились задерживать поставку после прямого предупреждения главы клана.

Дети в западном крыле закончили первичное обучение и под руководством Узумаки Тэй запечатали первые тридцать мешков с рисом на зимнее хранение.

Все двигалось по рельсам, уложенным железной волей столетнего старца.

Но по мере того как вечерние тени начинали удлиняться, накрывая деревянные крыши резиденции, воздух в поселении становился густым, натянутым, словно тетива перед сбросом.

В первую стражу ночи Изуна и его отряд — Исаме, Цунэ и Кацуя — бесшумно скользнули во внутренний дворик дома старейшины Райдзи.

Дворик был сух и темен. За решетчатыми ставнями дальней комнаты спали трое сыновей одноглазого ветерана и семья его младшего брата. Сам Райдзи храпел в передней галерее, не подозревая, что прямо под его полом, в сыром подполье боковой пристройки, замерли четыре лучших клинка молодого поколения Учиха.

Изуна сложил ладони в печать «Теневого Завеса».

Прозрачная, слегка вибрирующая пленка гендзюцу накрыла весь двор по периметру изгороди. Снаружи любой прохожий или постовой видел лишь пустую, темную улицу и слышал лишь мерный скрип ветвей на ветру. Ловушка за хлопнулась.

В то же самое время, во вторую стражу ночи, Мадара спустился в подземелье под сорока одной ступенью.

Узумаки Тэй уже ждала его.

В центре зала, прямо перед древней скрижалью, был расстелен чистый, вымытый щелоком циновочный мат. Рядом на низком столике разложены инструменты: два костяных резца из кабаньего ребра, тонкие иглы из закаленной стали, промазанные соляным раствором шелковые нити и свинцовая пластина с закрепленным на ней Глазом Индры.

Мадара молча снял верхнее кимоно, оставшись по пояс голым, и лег на циновку спиной вниз.

Холод каменного пола пробивал даже сквозь солому, но его дыхание оставалось ровным, частым, глубоким.

Тэй опустилась на колени у его изголовья. В ее правой руке замер костяной резец, промазанный соком дикого тиса.

— Вы готовы, Мадара-сама? — спросила она.

— Начинай, — сказал Мадара и закрыл глаза.

Тэй не стала мешкать. Тонкое лезвие резца аккуратно, без нажима вошло в угол его левого века.

Боль пришла не сразу. Сначала появился густой, замораживающий холод сока тиса, отключивший чувствительность кожи. Но уже через три секунды, когда резец коснулся костной ткани глазничной дуги, в затылок Мадары ударила тяжелая, тупая, дробная боль — словно в его череп изнутри вбивали железный костыль.

Мадара не издал ни звука.

Его пальцы, лежащие на груди, даже не сжались. Он удерживал Ян-чакру в каналах мозга с ювелирной точностью, не давая кровяному давлению подняться ни на один золотник.

Тэй работала быстро. Костяной резец с сухим, мерзким хрустом срезал тонкую стружку с внутренней кромки глазничной кости, расширяя ложе. Кровь шла скудно — сок тиса сужал капилляры, — и Тэй тут же оттирала ее шелковым помпоном, не давая залить глазное яблоко.

— Восемь минут, — произнесла она ровно, не отрываясь от работы. — Кость подрезана. Удаляю ваш левый глаз.

Мадара почувствовал короткий, резкий натяг — левый зрительный нерв был перерезан специальным зажимом. Его левый глаз окончательно погрузился в абсолютную, мертвую тьму.

В ту же секунду Тэй взяла со свинцовой пластины Глаз Индры.

Древний орган, теплый и тяжелый от соляного раствора, опустился в подрезанную глазницу.

И в этот самый миг — когда шелковые нити начали сшивать оттаявший зрительный нерв Прародителя с живыми каналами его мозга — на поверхности земли, во внутреннем дворике дома старейшины Райдзи, прозвучал первый, сухой клик перерезанного бамбука.

Заговорщики вошли в ловушку.

Четверо теней перемахнули через бамбуковую изгородь двора Райдзи совершенно бесшумно.

На них были стандартные доспехи шиноби Учиха, но лица закрывали плотные тёмные маски. Первые двое держали в руках короткие танто с изогнутыми лезвиями — клинок, характерный для штурмовых групп Сенджу. Третий нес за пазухой длинный бамбуковый пенал со взрывными печатями. Четвертый — самый высокий, двигавшийся с той мягкой, неестественной пластикой, какая бывает у людей, привыкших жить под землей, — замыкал строй.

Они прошли сквозь барьер «Теневого Завеса», ничего не заметив. Для их глаз двор выглядел темным и вымершим.

Первый заговорщик сделал три шага к галерее детской комнаты, поднимая клинок, чтобы поддеть деревянную задвижку ставня.

И в эту секунду мир вокруг них лопнул.

Гендзюцу сбросилось с сухим хлопком вытесненного воздуха. Из темноты подполья боковой пристройки молниями вырвались три силуэта.

Кацуя сработала первой. Ее игольник прощелкал короткой, стальной трелью. Три отравленных сенбона вонзились первому заговорщику точно в боковую часть шеи. Мужчина поперхнулся, его танто со звоном выпало из пальцев, а сам он тяжело, комом повалился на гальку — сок дикого тиса мгновенно парализовал его челюсть и голосовые связки.

Второй заговорщик попытался развернуться, складывая печать Отступа, но Исаме уже был за его спиной. Короткий, точный удар рукоятью меча под затылок — и второй заговорщик рухнул без сознания к ногам разведчика.

Третий — тот, что нес взрывные печати, — успел выхватить кунай и раздуть щеки для Катона, но Цунэ, выскочившая сбоку, пробила его колено тяжелым боковым ударом сапога. Кость хрустнула, заговорщик взвыл, роняя пенал, и Исаме тут же вбил кулак ему в кадык, ломая дыхательный хрящ.

Все заняло ровно четыре секунды. Три заговорщика из четырех были обезврежены без единого громкого звука.

Оставался четвертый.

Самый высокий. Тот самый, чьи пальцы были покрыты темными мозолистыми наростами.

Изуна выпрыгнул перед ним на середину садика, обнажая клинок. Его трехтомоэмый Шаринган вспыхнул в темноте алой, смертоносной искрой.

— Сними маску, крыса! — процедил Изуна, нанося молниеносный выпал в грудь врага.

Но случилось непредвиденное.

Клинок Изуны — безупречная сталь, способная рассечь самурайский доспех, — прошел сквозь грудь четвертого заговорщика, словно сквозь дым! Ни сопротивления плоти, ни хруста костей, ни капли крови.

Сталь просто прорезала воздух внутри его тела, врезавшись в ствол сакуры за его спиной.

— Что?! — Изуна пораженно расширил глаза.

Четвертый заговорщик под маской тихо, мерзко усмехнулся. Его собственные глаза — отравленный, искаженный Шаринган — вспыхнули в темноте.

Он не стал нападать на Изуну. Осознав, что ловушка захлопнулась, а трое его исполнителей взяты, он просто сделал шаг назад — прямо в массивный каменный фонарь, стоявший в углу садика.

Его тело потеряло массу, погружаясь в гранитный столб фонаря, как вода погружается в сухую губку.

— Не уйдешь! — закричал Изуна, складывая печати Стихии Огня, чтобы разнести фонарь в щебень.

Но он не успел.

Снизу, из-за стены резиденции, раздался чудовищный, гулкий удар — словно под землей взорвался бочонок с порохом.

А в следующее мгновение каменный фонарь во дворе Райдзи разлетелся на тысячи мелких осколков от прямого, страшного физического удара.

Из облака пыли и гранитного крошева вырвалась рука.

Смуглая, покрытая свежими, налитыми кровью гематомами, но наделенная чудовищной, нечеловеческой силой. Эта рука мертвой хваткой вцепилась в шею выныривающего из камня заговорщика, выдергивая его из гранитного массива на свет!

Заговорщик отчаянно забился, пытаясь снова активировать технику слияния Кагеро, но сила, сжимавшая его горло, была абсолютной. Она давила не только на плоть — она давила на саму его чакру, блокируя каналы тенкецу в районе шеи сминающим, диким импульсом Инь!

Из пыли вышел Мадара.

Его верхнее кимоно было сброшено. Вся левая сторона его лица была залита свежей, подсыхающей кровью, стекавшей из-под плотной белой повязки, закрывавшей левый глаз. Из-под повязки выбивались тонкие, светящиеся алые нити чакры.

Но его правый глаз горел таким жуткой, потусторонней мощью, что стоявшие рядом Исаме и куноичи невольно отступили на шаг, опустив взгляды.

Мадара держал высокорослого заговорщика за шею одной левой рукой, приподняв его над землей.

— Слияние с камнем? — голос Мадары звучал снизу, из самой преисподней, низкий, хриплый, пропитанный железом и кровью. — Ты думал, что если ты обернул чужую тушу своей черной слизью, то стал бессмертным?

Свободной правой рукой Мадара рванул тёмную маску с лица заговорщика.

Маска слетела.

В свете факелов показалось бледное, иссохшее лицо мужчины лет тридцати пяти. Правая сторона его щеки и шеи была покрыта отвратительными, тёмно-серыми наплывами застывшей слизи, проросшей прямо в его мышцы и жилы.

Изуна ахнул, узнав лицо:

— Дзиро?! Из южных укреплений?!

Это был старший боевой ветви южных ворот. Тот самый, что сидел сегодня утром на Совете напротив старейшин и молча слушал распоряжения Мадары.

— Он не Дзиро, — сказал Мадара.

Пальцы Мадары на шее предателя сжались сильнее. Созидательный импульс Ян-чакры, скопленный неделями адских тренировок с субурито, хлынул сквозь его ладонь прямо в тело Дзиро.

— Ааааааааагх! — заговорщик отчаянно, дико закричал.

Серые наплывы слизи на его щеке под воздействием чистой Ян-энергии начали шипеть, пузыриться и отслаиваться от живого тела, словно смола под паяльником! Чёрная, густая жидкость с писком пыталась уйти в землю через ноги Дзиро, но Мадара не дал ей этого сделать.

Он наступил сапогом на отслаивающийся хвост слизи, прижимая его к гальке.

— Исаме! — рявкнул Мадара. — Свинцовую пластину! Живо!

Разведчик подскочил, выхватывая из баула заранее подготовленный свинцовый сосуд, покрытый печатями Тэй.

Мадара рванул кусок шипящей чёрной слизи с шеи Дзиро и с силой вбил его внутрь свинцового сосуда. Исаме тут же захлопнул крышку и затянул шнур с запечатляющим свитком.

Свинец пронзительно зазвенел. Печать Тэй вспыхнула ярким серо-зеленым светом, намертво запирая сгусток Чёрного Зецу внутри металлического утиля.

Обмякшее, окровавленное тело истинного Дзиро рухнуло на гальку. Мужчина был жив, но бессознателен — паразитический сгусток выдрали из его нервной системы вместе с частью его собственных жил.

Во дворе Райдзи наступила абсолютная, мертвая тишина.

Старейшина Райдзи, выскочивший на галерею в одной ночной рубахе с обнаженным мечом в руке, замер на пороге. Его единственный глаз переводился с трех парализованных заговорщиков на окровавленное тело Дзиро, а затем — на Мадару.

Мадара стоял посреди садика.

Он медленно поднял левую руку и сорвал окровавленную белую повязку со своего левого глаза.

Повязка упала в грязь.

И все присутствующие — Изуна, Исаме, Цунэ, Кацуя и сам старый Райдзи — замерли в первобытном, животном ужасе.

Левый глаз Мадары Учихи был открыт.

Это был не обычный Шаринган. Это не был даже Мангекьё.

В его левой глазнице горел древний, божественный сияющий диск. Алая радужка была пронизана тёмно-багровой, цельной спиралью, вокруг которой медленно вращались три золотистых томоэ. Чудовищный, подавляющий поток Инь-чакры, запитанный от печати-адаптера Тэй и его собственной нечеловеческой воли, выплеснулся из глазницы осязаемой, фиолетовой аурой!

Воздух во дворе стал настолько тяжелым, что ветви сакуры согнулись к земле, а под сапогами Мадары просела сухая галька.

Глаз Индры прижился.

Мадара обвел двор этим новым, божественным взглядом. Он видел каждую жилу в телах заговорщиков, видел микроскопические остатки слизи в порах Дзиро, видел потоки чакры своего брата и застывший страх в глазах старейшины Райдзи.

— Заговор раскрыт, — голос Мадары разнесся над поселением подобно раскату грома. — Предатели взяты. Клан Учиха вступает в новую эпоху.

И ни один человек во всем мире эпохи Сенгоку не посмел бы усомниться в его словах.

Глава 24: Пленённая тень

Двор дома старейшины Райдзи погрузился в мёртвую тишину.

Мокрый, тяжёлый снег продолжал таять на чёрных драницах крыши, стекая редкими, крупными каплями на сухую гальку садика. Из запечатанного свинцового сосуда, который сжимал в руках Исаме, доносился едкий, едва слышный ультразвуковой писк — прячущаяся за обшивкой металла чёрная слизь билась о нанесённые тушью иероглифы Узумаки Тэй, не способная пробить барьер.

На гальке лежал Дзиро — старший боевой ветви южных укреплений. Правая сторона его шеи и щеки превратилась в кровавое месиво: вместе с выдранным паразитическим сгустком Мадара вырвал часть его собственных верхних жил и поверхностных мышц. Мужчина дышал — часто, мелко, выплёвывая слюну пополам со свернувшейся кровью, но оставался без сознания.

Райдзи стоял на галерее в одной ночной рубахе, судорожно сжимая рукоять обнажённого меча. Его единственный правый глаз переводился с троих парализованных соком дикого тиса заговорщиков на уродованное тело Дзиро, а затем фиксировался на Мадаре.

Мадара не спешил закрывать левую глазницу.

Древний Глаз Индры, вживлённый Узумаки Тэй с помощью костяного резца и свинцовой печати-адаптера, пульсировал в его черепе. Каждые сорок ударов сердца — в точнейший такт с его собственным пульсом — плотный, густой поток Инь-чакры хлынул из подрезанных нервных каналов прямо в затылочные доли мозга. Вся левая половина его лица горела ледяным пламенем, а под поверхностью кожи проступали разбухшие, тёмно-фиолетовые вены. Но физическая оболочка шестнадцатилетнего тела, уплотнённая непрерывной подачей Ян-чакры от изматывающих тренировок с дубовым субурито, выдерживала эту нагрузку.

— Мадара… — тихий, сорванный голос Изуны разрезал тишину.

Младший брат стоял в трёх шагах, опустив клинок. Его трёхтомоэмый Шаринган вглядывался в божественный диск в левой глазнице Мадары — алая радужка, пронизанная цельной багровой спиралью, вокруг которой медленно вращались три золотистых томоэ. В глазах Изуны читался не просто шок воина, столкнувшегося с невиданной силой, а ледяное осознание: старший брат не просто вырос в чакре — он вскрыл древнюю нишу в подвале и забрал оттуда то, о чём они говорили у стеллажа.

— Ты забрал его… — выдохнул Изуна едва слышно, так, чтобы слова не вылетели за пределы внутреннего двора. — Из ниши.

— Я взял то, что потребовалось для работы, — сухо ответил Мадара, не поворачивая головы.

Он обратился к Исаме, и его низкий, пропитанный железом голос заставил разведчика вздрогнуть:

— Троих парализованных — в закрытый подвал под западным крылом. Тэй вынет из них сенбоны, как только они начнут давать показания. Дзиро — в отдельную клетку. Вязать по рукам и ногам чакропроводящими ремнями. Если проснётся и попытается заговорить до утра — ломать челюсть на месте.

— Есть, Мадара-сама! — Исаме поклонился, моментально передавая знаки Цунэ и Кацуе.

Мадара повернулся к старейшине Райдзи. Одноглазый ветеран медленно опустил клинок и сделал шаг к краю галереи. На его иссечённом шрамами лице проступала не просто скорбь от осознания того, что в его дом пришли свои же соклановцы, а тяжёлая, давящая благодарность.

— Они пришли за моими детьми, Мадара, — сказал Райдзи. Голос его не дрожал, но в нём звучала глухая, опасная сила. — Они хотели вырезать всю мою ветвь.

— Они хотели вырезать твоих детей и бросить на татами ветряные кунаи заставы Сенджу, — поправил его Мадара, наступая сапогом на залитую кровью гальку. — Чтобы утром ты пришёл на Совет и заставил четыреста человек броситься через реку прямо в ловушку Тобирамы.

Райдзи закрыл свой единственный глаз на два глубоких вдоха. Когда он открыл его снова, в нём не осталось сомнений.

— С этого часа моя ветвь — твоё копьё, глава. Всё, что я имею, — твоё.

— Твоё копьё мне понадобится утром на Совете, Райдзи, — ответил Мадара, наконец натягивая белую повязку обратно на левую половину лица, скрывая пылающий Глаз Индры. — Приведи себя в порядок. На рассвете мы покажем клану то, что пряталось в его тени тридцать лет.

Рассвет шестнадцатого дня опустился на поселение Учиха не ясным солнцем, а тяжёлым, свинцовым туманом, сползавшим с верхних переваливающих лесов.

Зал Совета главной резиденции был закрыт на все задвижки. На этот раз во дворе не было четырёхсот человек — Мадара приказал Исаме выставить на внутренних галереях двойной дозор с костяными жетонами, изолировав Главное крыло от слухов.

На татами перед пустующим местом патриарха стояла свинцовая пластина, обработанная тушью Узумаки Тэй, а поверх неё покоился плотно запечатанный свинцовый сосуд с притёртой крышкой. Рядом, на коленях, со связанными за спиной руками и сломанными челюстями, сидели трое заговорщиков, захваченных во дворе Райдзи. Чуть поодаль, на носилочной подстилке, лежал Дзиро — его шея была туго забинтована промасленной тканью, а глаза бессмысленно смотрели в потолочные балки.

Четверо старейшин сидели по правую сторону.

Ичиро бледнел до цвета собственных седых волос, каждые пять секунд поправляя рукав кимоно. Сацума опирался единственной левой рукой о татами, и его сухой кулак подрагивал от сдерживаемой ярости. Ибери сидел неподвижно, скрестив руки в рукавах; его залысины заблестели от мелкой испарины, а взгляд был прикован не к связанным пленникам, а к свинцовой банке.

Мадара вошёл вместе с Изуной. На нём было чистое белое кимоно, а левый глаз закрывала свежая, тугая повязка. Но даже сквозь белую ткань старейшины ощущали тяжелейшее, физически давящее излучение Инь-чакры, исходящее от его левой глазницы. Воздух в зале казался густым и прохладным.

Мадара сел на место главы, оперся локтями о столик из чёрного дерева и окинул присутствующих правым Шаринганом.

— Три недели назад умер мой отец, — проговорил он, и его голос разнёсся по закрытому залу ровно и сухо. — Совет искал отравителя и нашёл Хисаги и его ячейку. Вчера ночью эта история должна была завершиться резнёй в доме Райдзи.

Сацума подался вперёд:

— Дзиро… Как Дзиро из южных укреплений мог пойти на такое?! Он тридцать лет верой и правдой держал южный рубеж!

— Дзиро нешёл на это сам, — отрезал Мадара. Он кивнул Исаме, стоящему у дверей.

Разведчик шагнет вперёд, подняв деревянный поднос, на котором лежала тонкая бумажная полоса — очередная выборка «Тихих приказов».

— За последние два года, — чеканя слова, зачитал Исаме, — в клане зафиксирован тридцать один случай отдачи распоряжений без записи в книге, от имени старейшин или патриарха. После каждой группы таких приказаний — через десять-двенадцать дней — клан непременно терял людей. Мост на верхнем броде — минус восемь. Обоз с солью — минус одиннадцать. Западный дозор — минус шесть. Вчерашнее нападение на дом Райдзи должно было стать тридцать вторым случаем.

Ибери медленно поднял голову:

— Ты хочешь сказать… что в клане тридцать лет работает чужая воля?

— Я хочу сказать, что в клане тридцать лет работает не человек, — Мадара указывающим жестом сослался на свинцовую банку на столе. — Это — то, что сидело в шее Дзиро. Чёрная паразитическая слизь, способная врастать в нервные каналы шиноби, брать контроль над его телом и говорить его голосом. Именно она давала устные распоряжения. Именно она принесла яд Страны Демонов для моего отца и для Бацумы Сенджу.

В зале повисла настолько глубокая тишина, что было слышно, как в углу догорает уголь в курильнице.

Ичиро затряс головой, отказываясь верить:

— Дьявольщина… Какая-то бесплотная грязь?! Мадара, ты показываешь нам свинцовую банку и требуешь, чтобы Совет поверил в демонов?!

Мадара не стал спорить. Он просто положил правую ладонь на крышку свинцового сосуда и слегка подал вовнутрь импульс Ян-чакры.

Свинец пронзительно зазвенел. Поверхность сосуда вспыхнула серо-зелёным светом печати Тэй, и из-под крышки вырвался тот самый тонкий, исступлённый, нечеловеческий писк, от которого у старейшин заложило уши. В запечатанном пространстве чёрная слизь забилась о стенки, пытаясь вырваться на волю и источая концентрированную, древнюю Инь-некротическую чакру, от которой мгновенно потемнели доски стола.

Ичиро отпрянул на циновке, отводя глаза. Сацума замер, сжав челюсти. Даже Ибери, славившийся своей непроницаемостью, сглотнул скопившуюся слюну.

— Это не демон, Ичиро, — проговорил Мадара, отнимая руку. — Это древний паразит, цель которого — стравливать Учиха и Сенджу поколениями, пока оба клана не вырежут друг друга до последнего ребёнка. Дзиро был лишь его куклой. И двое других в прошлом — тоже.

Райдзи встал со своего места, опираясь на клинок:

— Заговор доказан. Кукла взята. Тварь заперта. Что с южными укреплениями, глава?

— Южный рубеж переходит под твой прямой контроль, Райдзи, — ответил Мадара. — Твой второй сын примет команду над дозорами южных ворот. Все распоряжения — только по костяным жетонам с твоим микрозапилом. Любой, кто появится на южном рубеже с устным приказом, задерживается на месте.

Райдзи поклонился низко, без единого слова.

Мадара перевёл взгляд на Ибери:

— До конца осени остаётся чуть больше месяца. Вы требовали от меня взять жену и дать наследника. Моё условие остаётся прежним: выбор должен быть единогласным от всех четырёх ветвей. А пока вы думаете над кандидатурой — клан переходит на военное положение. Траур по патриарху завершён. С завтрашнего дня мы начинаем укрепление переправы.

Старейшины молча поклонились. Они понимали: совет выигран юным патриархом с тотальным преимуществом. Ни у кого больше не было аргументов опротестовать его власть.

После полудня Мадара спустился в подземелье под сорока одной ступенью.

Исаме лично перенёс свинцовый сосуд с пленённым фрагментом Чёрного Зецу вниз, установив его на каменном возвышении прямо перед древней скрижалью. Узумаки Тэй уже ждала там; вокруг сосуда она нанесла дополнительный контур из туши и чакропроводящей соли, закрепив свинцовый барьер.

Мадара подошёл к свинцовой пластине, на которой лежал использованный адаптер.

— Как глаз? — спросил он, не поворачиваясь к целительнице.

Тэй подошла ближе, держа в руках деревянную подставку с чистыми бинтами и мазью из коры дикой вишни.

— Сцепка полная, — произнесла она клиническим тоном. — Печать-адаптер на кости глазницы работает стабильно. Инь-импульс Прародителя раздробляется на тридцать мелких потоков и входит в ваши нервные узлы без разрывов. Опасность инсульта миновала.

— Физическое состояние?

— Соотношение Инь к Ян в вашем теле — четыре к одному. Вы смогли удержать эту мощь благодаря тренировкам с субурито. Но вам потребуется ещё не меньше двух недель, чтобы привыкнуть к бинокулярному зрению. Левый глаз видит потоки чакры сквозь камень на пятьдесят шагов. Правый видит обычный мир. Ваш мозг сейчас совмещает два абсолютно разных пласта реальности.

Мадара медленно снял повязку с левого глаза.

Тёмно-багровая спираль Глаза Индры уставилась на свинцовую банку, где бился фрагмент Чёрного Зецу. В скользящем алом свете древнего доудзюцу Мадара чётко увидел внутреннюю структуру паразита: это была не органическая плотская ткань, а невероятно плотная, сконцентрированная ментальная воля, сотканная из чакры прародительницы Кагуи. Она не имела собственной чакровой системы, но могла интегрироваться в чужую, подменяя сигналы головного мозга.

— Ты сможешь извлечь из этого фрагмента информацию? — сухо спросил Мадара.

Тэй посмотрела на запечатанный свинец:

— Извлечь слова — нет. У этого сгустка нет голосовых связок и памяти в привычном понимании. Но я могу пропустить сквозь свинец низкочастотный импульс Ян-чакры. Паразит начнёт резонировать, и по характеру его вибраций можно определить, к каким именно узлам чакросистемы Страны Огня он тянется. У него есть родительский центр, Мадара-сама. Этот сгусток — лишь отросток от чего-то более крупного.

— Делай, — приказал Мадара. — Мне нужно знать, где находится его главное тело.

Она покорно наклонила голову.

В этот момент на лестнице послышались шаги. В подвал спустился Изуна.

Младший брат остановился у подножия сорока одной ступени, глядя на брата. Его трёхтомоэмый Шаринган фиксировал фиолетовую ауру, исходящую от левой глазницы Мадары. В взгляде Изуны больше не было сомнений или страха. В нём застыла суровая, взрослая готовность идти до конца.

— Дозорные отряды сформированы, — сказал Изуна. — Исаме закончил проверку списков. Пятая куча «Тихих приказов» подтвердилась: за два дня до нападения на Райдзи кто-то пытался снять посты у северного склада и нижних рисовых террас. Если бы мы не закрыли эти двери костяными жетонами — клан потерял бы провиант на всю зиму.

Мадара повернулся к нему.

— Мы выбили у него первое оружие, Изуна, — ровно произнёс старший брат. — Он больше не может двигать наших людей в темноте чужими словами. Ему придётся действовать открыто или искать союзников снаружи.

— И куда он пойдёт? — спросил Изуна.

— К Сенджу, — Мадара прикрыл левый глаз, снова завязывая белую повязку. — Бацума недееспособен из-за яда. Тобирама ищет внешних врагов у границы с Фуума. Хаширама остаётся единственным, кто может взять власть в Лесном клане. Чёрный Зецу попытается подтолкнуть Хашираму к решительным действиям против нас.

Изуна сжал рукоять своего меча:

— Подойди ближе, Изуна. Тэй, останься у лестницы.

Узумаки Тэй молча поклонилась и отступила на три шага к сорока одной ступени, давая братьям пространство.

Изуна подошёл к брату почти вплотную. В полумраке подземелья, освещённом только неровным пламенем масляной лампы у стеллажа, его алые глаза с тремя томоэ вспыхнули с острой напряжённостью.

— Ты вживил себе Глаз предка, — не вопрос, а констатация со стороны Изуны. — Ты обещал, что короткая дорога заперта, пока печать держит. Но Тэй сняла её.

— Сняла, — ответил Мадара ровно. — И я сделал то, что обещал у стеллажа: я отменил постановку с остановкой сердца. Никаких сорока ударов. Никакого риска вернуть человека, который не помнит своего имени. Тебе больше не придётся стоять надо мной с клинком и думать, проснусь я или нет.

Изуна замер, вглядываясь в лицо старшего брата. В его трёхтомоэмом Шарингане промелькнуло сложная смесь облегчения и глубокой, дотошной осторожности.

— Тогда как мы пробудим мой Мангекьё? — спросил младший. — Ты сам сказал в ту ночь: обман из ничего не сработает. Три томоэ чувствуют нить чужой чакры. Чтобы обмануть три томоэ, нужен настоящий шок, настоящая утрата. Если ты не умираешь по-настоящему, откуда взяться этому шоку?

Мадара поднял левую руку и медленно сдвинул белую повязку с левого глаза.

Божественный диск Глаза Индры зажёгся в темноте подвала. Алая радужка с цельной багровой спиралью и тремя золотистыми томоэ выбросила концентрированный поток древней Инь-чакры. Воздух вокруг братьев стал физически плотным, тяжелым, как холодная вода на глубине тридцати локтей.

— Он взялся отсюда, — сказал Мадара.

Изуна нахмурился, чувствуя, как его собственное доудзюцу резонирует с древней силой:

— Объясни.

— Обычное гендзюцу ломается потому, что у него есть нить, тянущаяся к чакре создателя. Но Глаз прородителя — это не обычное доудзюцу. Это первоисточник всей Инь-энергии нашей крови. Через этот глаз я могу применить Цукуёми.

— Цукуёми? — переспросил Изуна.

— Технику, управляющую пространством и временем внутри чужого разума. В реальном мире пройдёт ровно одна секунда. Один удар сердца. Внутри твоей головы пройдут годы.

Мадара сделал шаг ближе к брату, и его правый и левый глаза зафиксировали взгляд Изуны в нерасторжимый замок.

— Я не буду придумывать фальшивую смерть, Изуна, — прошептал Мадара, и в его голосе прорезалась та самая столетняя тяжесть, от которой в подвале затрещали фитили ламп. — Я покажу тебе настоящую. Я погружу тебя в Цукуёми и ты увидишь правду обо мне

Изуна стоял, не шевелясь. Его зрачки сузились до предельного минимума, а три томоэ в его глазах завращались с лихорадочной, дикой скоростью.

— Ты… ты уверен, что это сработает? — выговорил младший брат. Голос его дрогнул, впервые за все эти дни. — Это и есть та правда, о которой ты говорил?

— Это настоящая история нашего рода, — ответил Мадара. — Твой мозг не отличает память, прожитую в реальном мире, от памяти, переданной через Божественное Инь-доудзюцу. Твои зрительные нервы получат колоссальный, непреодолимый химический шок от прожитой утраты. Ты переживёшь собственную гибель и мою гибель тысячу раз за одну секунду реального времени. И когда ты откроешь глаза здесь, в подвале, — твоя кровь отзовётся. Ты пробудишь Мангекьё Шаринган без единой капли пролитой настоящей крови.

Тишина, воцарившаяся под сорока одной ступенью, стала абсолютно стерильной.

Изуна медленно опустил голову. Он смотрел на свинцовую пластину, на свинцовый сосуд с фрагментом Чёрного Зецу, на древнюю каменную скрижаль.

— Это будет больно? — спросил он тихо.

— Это будет хуже любой физической боли, какую способен выдержать человек, — честно ответил Мадара. — Но ты справишься — и выйдешь из этого с силой, равной моей.

Изуна поднял лицо. В его алых глазах больше не было сомнений. Трёхтомоэмый рисунок замер, сменившись стальной, звенящей решимостью.

— Когда?

— Через две недели, — ответил Мадара, снова опракидывая повязку на левый глаз. — Когда Глаз Индры полностью срастётся с моими каналами, а Тэй завершит настройку печати-адаптера на моём мозге. Сначала мы перекроем переправу. Сначала мы наведём порядок в Стране Огня. А затем мы откроем твои новые глаза.

Изуна коротко, твёрдо кивнул:

— Я буду готов, брат.

Мадара повернулся и шагнул к лестнице. За его спиной, под сорока одной ступенью скального подземелья, молчали древние стены и свинцовый сосуд с пленённой тенью. Впереди лежала ночь, в которой два брата из рода Учиха готовились бросить вызов самой судьбе.