Māzīlare | Пришествие
Глава 27. То, что мы строим
Первые заказы на драконью чешую разошлись с такой скоростью и с таким финансовым успехом, что Лейнор, питавший некоторую слабость к цифрам и расчётам, ходил последние недели с выражением человека, который неожиданно выиграл турнир, даже не надевая доспехов. Он носился по острову, как вихрь, и его энергия выплёскивалась наружу с силой, которой в нём прежде не было заметно. Да, он и раньше фонтанировал энтузиазмом, но сейчас вовсе, кажется, стал его извергать, подобно вулкану.
Он договорился о поставке льняной основы для дублетов и платьев с купцами из Долины Аррен, причём выторговал такую цену, что даже Рейнира, известная своим умением торговаться, признала его безусловную победу. Он лично следил за тем, чтобы каждый лоскут чешуи был рассортирован по цвету, размеру и степени блеска, и завёл для этого специальный толстый гроссбух в кожаном переплёте, который я однажды видела на его столе раскрытым на странице с пометкой «Ланниспорт, дублет для лорда, алый с золотом, срочно, эскиз согласован».
В общем, экономика наладилась, и полный энергии Лейнор торопился воплотить в жизнь другие наши планы. Причал перестраивался, так что он схватился за следующий проект. За школу.
Что удивительно, это не заняло много времени. С помещением разобрались быстро, учителя тоже отыскали без особых проблем. С набором учеников помогала я – посещала рыбацкие деревни с «рекламой», предлагая на первую половину дня отправлять детей учиться в Каменную Бухту. У всех есть лодки, так что добраться, а затем вернуться – не проблема. Сначала люди, разумеется, сомневались – всё же дети с малых лет начинают помогать по хозяйству родителям, это уже рабочие руки, и так вот отпускать их… но в итоге мысль, что новое поколение сможет получить лучшую жизнь, более престижную профессию, обеспеченное и сытое будущее, победила. Тем более мы пообещали организовать завтраки и обеды ученикам, так что с родительских плеч, хоть и не полностью, но падала необходимость кормить прожорливые рты.
И вот, наконец, наша школа открылась.
Бывший рыбацкий склад, который Лейнор велел очистить и немного перестроить, теперь было не узнать. Длинное приземистое здание из серого камня, стоявшее чуть поодаль от основательно перестраиваемого и расширяемого причала, получило новую крышу – черепичную, тёмно-красную, привезённую с материка. Окна, прежде узкие, как бойницы, расширили и застеклили, чтобы внутрь попадало больше света и меньше ветра. Внутри поставили скамьи и столы из некрашеного дерева, которые ещё пахли стружкой, а на стене повесили большую аспидную доску, купленную вместе с табличками для письма у торговца из Чаячьего города за цену, в которую тот умудрился включить и доставку, и «моральный ущерб от плавания мимо населённых драконами скал». Видят Семеро, как будто хоть раз хоть один дракон нападал на проплывающие мимо суда…
В первый день занятий я пришла с визитом, без предупреждения. Мне не хотелось, чтобы моё присутствие превращало урок в представление, и при этом хотелось взглянуть на процесс своими глазами. Удостовериться, что всё происходящее, сделанное нашими руками – взаправду. Я была не столько принцессой, явившейся инспектировать, сколько просто Джейс, которая когда-то, не так давно на самом деле, пообещала старой Марре в отдалённой рыбацкой деревне недалеко от разрушенной дозорной башни организовать школу. И мне хотелось увидеть, как это обещание становится реальностью.
Утро было прохладным, ветреным, с моря тянуло солью и водорослями, но в классе, было тепло. У дальней стены, сложенной из грубого камня, потрескивал очаг, и его свет играл на стеклянных панелях окон. Дюжина учеников – первый набор, дети и подростки, некоторые совсем малыши, которым едва минуло шесть, а некоторые почти взрослые – сидели за столами, склонившись над грифельными досками, которые им выдали вместе с мелками и тряпочками для стирания написанного. Учитель – молодой мейстер, который числился аколитом Герардиса, и с самого начала, с тех самых пор, когда идея бурлила лишь в теории, заинтересовался возможностью преподавать, пусть даже грамоту детям – с бесконечно терпеливым выражением лица что-то объяснял двум мальчишкам в первом ряду.
А в углу, за самым дальним столом, совершенно неожиданно для меня сидела старая Марра.
Я узнала её сразу, хотя черты лица этой женщины были самыми обычными, свойственными любой старушке из деревни. Когда мы с ней встретились, она рассказывала о своих предках, приплывших на Драконий Камень с первыми Таргариенами, и о языке, который они хранили, но постепенно забывали, потому что «кто ж нас учит-то будет». Теперь она сидела за столом, низко склонившись над доской, и выводила буквы. Её пальцы, скрюченные многолетней работой с рыбацкими сетями, с трудом удерживали мелок, и линии получались неровными, дрожащими, но она продолжала упрямо и сосредоточенно, как будто от этих букв зависело что-то очень важное. Её, видимо, внук и сосед по парте, мальчишка лет восьми, что около полугода назад выбегал на берег поглазеть на Вермакса, сидел рядом и подсказывал, как правильно держать мелок, чтобы удобнее и ровнее выводить буквы. Его голос звучал звонко, чуть снисходительно, но в нём не было насмешки. Только забота и лёгкий восторг. Для него всё это тоже было интересно и в новинку.
Вот оно. То, ради чего мы сбежали из Королевской Гавани. Не ради трона с его интригами, предательствами и бесконечной грызнёй за власть. Не ради политических игр, в которых мы были бы пешками в руках лордов, желающих использовать наше имя. Не ради гордости или мести. Ради этого: старой женщины, которая впервые в жизни пишет своё имя, и мальчика, который помогает ей, и запаха свежей стружки, и света, падающего сквозь стеклянные окна.
Ради возможности строить, а не разрушать. Ради единства людей и общего будущего.
– Принцесса Джекейра! – мальчишка рядом с Маррой заметил меня, округлил глаза и вскочил, едва не опрокинув скамью.
Остальные ученики тоже суетливо зашевелились, оборачиваясь. Некоторые начали подниматься, не зная, как в такой ситуации приветствовать члена правящей семьи. Учитель растерянно моргнул, тоже немного растерявшись – он увлёкся уроком.
– Сидите, – быстро сказала я, махнув рукой. – Пожалуйста. Я просто... зашла посмотреть, как вы тут. Не обращайте внимания. Занятие есть занятие, оно намного важнее.
Я прошла вглубь класса и села на свободную скамью у стены. Марра, поймав мой взгляд, твёрдо, благодарно и одухотворённо кивнула. Её лицо, обветренное и морщинистое, светилось гордостью. Она подняла свою доску и показала мне: на ней, коряво, но разборчиво, валирийским алфавитом было выведено: «Марра». Буквы скакали вверх и вниз, «М» вышла слишком широкой, а «А» завалилась набок и куда-то в сторону съехал макрон, но это было её имя. Её собственное имя, написанное собственными руками.
Меня вдруг посетила мысль, что и этих старых женщин можно учить. Чтобы они потом обучали Азам внуков и те приходили в школу не чистыми листами, а с какими-то основами, хотя бы общими представлениями. Над этим надо хорошенько подумать. Ведь функция этих старушек в деревне именно в том, чтобы сидеть с маленькими детьми и поучать их, пока родители заняты слишком сложными и тяжёлыми для юных отпрысков работами.
Я улыбнулась и показала ей большой палец – жест, смысл которого понятен без слов, он универсален, знаком всем даже в этом мире. Марра сухо, свистяще, совсем тихо и самую малость смущённо засмеялась, а затем снова склонилась над доской, заметно осмелев в движениях мелком и набравшись уверенности в следующих чёрточках.
Я наблюдала за занятием почти час. Началось всё вообще с алфавита, мейстер на удивление толково разъяснял связь произносимой буквы и написанного символа. Затем пошли самые простые слова, которые местные наиболее часто употребляют в жизни, и, собственно, написание собственных имён. Дети схватывали удивительно быстро, к концу занятия ни у кого не возникло проблем с тем, чтобы правильно сопоставить звуки и символы. Конечно, это необходимо было закрепить, но на то есть ещё много времени и будущих уроков.
Драконий Камень начал оживать, делать первые шаги к тому, чтобы стать чем-то бо́льшим, чем просто безликий, не имеющим собственного почерка и славы клочком земли, окружающим дымящий вулкан.
Год назад это был просто остров, о населении и богатстве которого не задумывался никто. Без будущего, без настоящего, застрявший в бесконечной трясине полузабытья. А теперь здесь растёт школа. И пусть пока это лишь комната, перестроенная из рыбацкого склада, пусть учеников всего дюжина, а учитель – один-единственный молодой мейстер, нельзя забывать и сомневаться, что это только начало. Из таких начал вырастают города, и королевства, и будущее, о котором мы даже не смеем мечтать. Здесь будут и цеха, и мастерские, и кухни, из которых будет выходить то, что не делают нигде в мире. Когда-нибудь – обязательно.
Вечером того же дня мы – я, Церра и септа Рейла – решили устроить себе урок вне библиотеки, на воздухе, и отправились гулять по саду Эйгона. Погода располагала.
Этот сад, разбитый самим Завоевателем много поколений назад, когда Драконий Камень ещё был главной твердыней дома Таргариенов в Вестеросе, пребывал сейчас в удручающем запустении. Мне о нём было известно преимущественно из рассказов септы Рейлы, которая помнила его ещё в те времена, когда за ним ухаживали садовники, а на клумбах цвели зимние розы, привезённые с Севера в дар, кажется, самой королеве Рейнис. Теперь же сад был диким, почти уничтоженным местным недружелюбным климатом и отсутствием заботы. Каменные дорожки заросли той же самой жёсткой и цепкой травой, что росла на всех склонах Драконьей Горы. Некогда подстриженные кусты тех растений, которые не погибли под солеными ветрами и без привнесения дополнительных удобрений, разрослись в непроходимую чащу, их ветви переплелись, образуя низкие, колючие и неприветливые туннели, в которых даже днём было сумрачно. Кажется, это облепиха, но ягод почему-то было не видно. Фонтан в центре – каменный трёхглавый дракон, из всех пастей которого когда-то била вода – давно пересох, и его чешуя, вырезанная из базальта, обильно покрылась мхом.
Однако сад не был мёртвым. В нём ещё теплилась жизнь, та, что не зависит от заботы садовников. У стены замка сохранились остатки розария: несколько низких кустов, одичавших, но всё ещё цветущих, с мелкими, бледно-розовыми бутонами, которые источали слабый, почти призрачный аромат. Увы, северные розы вымерли все до единой, как и более роскошные экземпляры простых «сортов».
Старые огромные, кривые яблони, посаженные, по преданию, самим Эйгоном – хотя я честно сомневалась, что Завоеватель лично копал ямы для саженцев – всё ещё плодоносили, но теперь лишь горькими, мелкими, кривыми, далекими от привычной симпатичной формы плодами. Их ветви, кривые и узловатые, были и сейчас усыпаны зелёными яблоками, которые должны дозреть через несколько месяцев. Впрочем, они всё равно практически несъедобны независимо от зрелости. А вдоль каменной ограды, сложенной из разъехавшихся без должного ухода базальтовых глыб, вился дикий виноград – его лозы были толстыми, и тёмно-зелёные листья блестели в лучах заходящего солнца. Плодоносит он или нет, не знаю, сейчас ягод, как и на облепихе, видно не было. А я ведь уже раздумывала о том, что на вулканической почве можно было бы разбить потрясающий виноградник, чтобы поить «драконьим» вином весь Вестерос и, может быть, даже Эссос… если бы не настоящие драконы, разумеется.
Церра, как обычно, не могла идти спокойно – она то забегала вперёд, раздвигая кусты, то отставала, разглядывая какого-нибудь жука на листе, то подбирала с земли яблоко-падалицу и, убедившись, что оно ещё крепкое и без гнильцы, с хрустом надкусывала, а затем морщилась от невозможной горечи и отбрасывала плод, но вновь повторяла, всё надеясь найти съедобный плод. Септа шла медленно, опираясь на посох, и смотрела на сад с грустной полуулыбкой, с какой смотрят на старые портреты давно умерших друзей.
– Здесь всё изменилось, – сказала она тихо, скорее себе, чем нам. – Раньше здесь росли персиковые деревья. И зимние розы, которые прислал Торрхен Старк в подарок королеве Рейнис. Они цвели даже в снег, – она помолчала и добавила, чуть усмехнувшись, – Впрочем, на Драконьем Камне снег – редкость. Но бывало и такое, что сугробы добирались до нижних веток яблонь.
– А почему сад забросили? – спросила Церра. Она как раз пыталась выудить из колючих кустов облепихи запутавшуюся бабочку. — Здесь ведь красиво. Даже сейчас.
Рейла вздохнула.
– После того, как королевский двор переехал в Королевскую Гавань, Драконий Камень стал... не нужен. Сюда приезжали редко, и каждый новый наследник всё реже. Моя мать жила здесь какое-то время и поддерживала многие процессы на острове с разрешения Джейхейриса, но всё равно покинула эту крепость. Садовники старели, умирали, а новых никто не нанимал. Ваш прадед, Эймон «Бледный Принц», был последним, кто действительно здесь жил до нас, но он не интересовался садами, как и его супруга Джоселин, увы. Наследники трона, хоть и значились принцами Драконьего Камня, не занимались им на самом деле – они оставались в столице, готовясь к принятию короны на своё чело.
Неподалёку, на другой дорожке, показалась Рейнира с фрейлинами. Леди Мерель Селтигар и леди Элинда Масси шли по бокам от неё, а сама принцесс – в тёмно-красном платье с отделкой из драконьей чешуи на вороте – что-то оживлённо им рассказывала. Завидев нас, она приветственно подняла руку, но не стала подходить, оставив нам нашу прогулку. Погода в самом деле была поразительно чудесной для этого сурового острова и, видимо, все решили воспользоваться редкой возможностью спокойно погулять.
Я шла по заросшей тропинке, пиная носком сапога мелкие камешки, и думала. Вернее, думала я уже давно, с тех самых пор, как в Королевской Гавани спросила Кригана Старка о стеклянных садах Винтерфелла, а он взял и ответил. Мысль о том, что можно сделать что-то подобное здесь, засела во мне, как добротное семечко, и теперь давала крепкие, раскидистые ростки.
– Представьте себе, – сказала я вслух, не обращаясь ни к кому конкретному, больше размышляя, – суровый Север. Зима. Снег по пояс. Ветер воет так, что камни трескаются. А в домах для растений, сделанных из стекла – весна. Тепло, влажно, пахнет землёй и цветами. И растут овощи. Капуста, свекла, горох, огурцы, репа… Деревья плодоносят – те же яблони, груши, может, персики, лимоны и апельсины…
Церра, наконец поймавшая бабочку и теперь разглядывавшая её в сложенных ладонях, фыркнула.
– Как можно построить такое? Чтобы зимой внутри было лето? Это же просто стеклянный дом. Он разобьётся от первого же ветра, да и внутри будет так же холодно, как снаружи.
– Не просто стеклянный дом, – возразила я. – Там всё устроено иначе, продумано. Такое действительно существует. Горячие источники, на которых стоит Винтерфелл, греют эти помещения. По трубам вода подаётся внутрь, идет по стенам и под землёй, и тепло от них не даёт растениям замёрзнуть. А стеклянные стены пропускают свет, но держат тепло внутри. Лорд Криган говорил, что даже в лютые морозы там цветут цветы и зреют овощи.
Церра выпустила бабочку, та взмыла вверх, мелькнув жёлтыми крыльями, и явно задумалась.
– Ну, – протянула она после паузы, – у нас нет снега. И морозов нет. Зачем нам стеклянные сады?
Я остановилась и развела руками, обводя этим жестом и сад, и море за ним, и склоны Драконьей Горы, дымящейся на горизонте.
– У нас нет снега, да. Но у нас есть ветер. Такой, что сбивает с ног. И солёные брызги, которые жгут листья. И драконы, которые охотятся на овец и вытаптывают поля, только человеческие постройки не трогают. А ещё у нас есть вулканическое тепло, Драконья Гора греет землю не хуже, чем горячие источники Винтерфелла. И при этом у нас нет ни своих яблок, ни груш, ни персиков, ни лимонов. И капусты тоже нет. Всё покупаем за деньги с континента. Но ведь если мы построим стеклянные сады – защищённые от ветра, от соли, от драконов – то сможем выращивать те культуры, которые сейчас вынуждены завозить за внушительную стоимость. Овощи, фрукты, целебные травы, кстати. Лук, морковь, репу – всё, что не растёт на открытых склонах и что есть риск потерять при неблагоприятных условиях. Мы станем не просто независимыми, но и самодостаточным.
– Не полностью, – резонно возразила Церра. – Зерно всё равно придётся покупать. И мясо.
– Не полностью, – согласилась я. – Но мы сможем покрыть хотя бы часть своих потребностей. И не зависеть от поставок с материка, которые могут прерваться в любой момент из-за войны, шторма, эпидемии или просто чьей-то злой воли, – я недолго помолчала и добавила, глядя на море, – А если когда-нибудь начнётся затяжная и суровая зима, то те, у кого есть такие вот стеклянные сады, выживут. А те, у кого нет, будут молить о помощи.
Септа Рейла, всё это время молчавшая, одобрительно кивнула. Её сиреневые глаза смотрели на меня с особенным, внимательным выражением, которое я распознала как оценка. Она не просто слушала, она анализировала мои слова, мысли, идеи. Взвешивала их со строгостью неподкупного хладнокровного властителя, которому чужды слабости сердца. Но, кажется, результат моих размышлений ей нравился.
– Твоему отцу только дай повод что-нибудь построить, – раздался голос за моей спиной.
Я обернулась. Рейнира, оставив фрейлин, подошла ближе и теперь стояла, задумчиво оглядывая старый сад. В угасающем свете дня её серебристо-золотые волосы отливали медью, а лицо казалось моложе и мягче, чем обычно.
– Он уже превратил старый рыбацкий склад в школу, – продолжала она с улыбкой, – а теперь превратит сад Эйгона в стеклянный дворец для капусты, едва ты ему намекнёшь.
Дамы – леди Мерель и леди Элинда, которые, оказывается, тоже подошли – тихо, мягко засмеялись. Леди Элинда, приятная вдумчивая девушка с темными волосами и едва заметными ямочками на щеках, прикрыла рот ладонью, но в её глазах плясали искорки смеха. Леди Мерель, более сдержанная, улыбалась тонко, одними уголками губ.
– Капуста, – сказала я, – это, может быть, не самый благородный овощ. Но в долгую, злую зиму тот, у кого есть капуста, проживёт дольше того, у кого есть только золото. Никто не продаст тебе то, что нужно самому, а поставки из Эссоса ненадёжны, также могут прерваться по разным причинам.
– И то правда, – кивнула Рейнира. – Я поговорю с Лейнором. Если кто и способен построить стеклянные сады на вулканической скале, посреди драконьих гнёзд, так это ваш неугомонный отец.
Септа Рейла, которая до сих пор стояла чуть поодаль, вдруг произнесла негромко:
– Знаете, что говорил Эйгон Завоеватель об этом саде, по воспоминаниям моей матери? Он говорил: «Здесь я не король. Здесь я просто садовник», – она помолчала, перебирая чётки. – Ему не удалось побыть толковым садовником. У королей вообще редко что-то получается, кроме сидения на троне. Но вам... вам, возможно, удастся.
Я хмыкнула.
– Конечно, мы же не короли.
Вечер опустился на сад мягко и незаметно, но всё же стремительно. Солнце уже практически полностью село, и небо над морем стало густо-фиолетовым, с одной-единственной звездой – яркой, как алмаз – над горизонтом. Мы повернули обратно к замку, и наши тени, длинные и причудливые, скользили по заросшим дорожкам впереди нас. Церра, уставшая, плелась рядом, держа меня за руку, редкий в последнее время жест, который она позволяла себе только когда была уверена, что никто посторонний не видит. Она постепенно становилась независимым подростком, презирающим все «детские» слабости. Рейнира и дамы ушли вперёд, их голоса доносились издалека, приглушённые расстоянием. Септа Рейла замыкала процессию, и её шаги – медленные, размеренные, сопровождаемые едва слышным стуком посоха по плитам – звучали как биение сердца этого древнего, умирающего, но всё ещё упрямо живого сада.
Я шла и думала о том, что всё, что мы строим – школа, теплицы, торговля – это не просто стены и крыши. Это наш ответ Королевской Гавани. Ответ тем, кто считал, что мы сбежали, поджав хвосты, проиграв. Нет. Мы не проиграли. Мы просто выбрали другое поле боя. И на этом поле мы будем сражаться не сталью и огнём, а знаниями, ремёслами и хлебом, выращенным под стеклянной крышей. И у нас будет то, что спасёт нас через полторы сотни лет. А там, в стенах Красного Замка, не будет ничего, кроме проклятого трона.
Да. Завтра же поговорю с отцом. С него станется в самые короткие сроки притащить дюжину архитекторов из-за Узкого моря, чтобы построить самый головокружительный дворец для капусты, какой только можно себе вообразить.
Глава 28. Гости званые и непрошеные
Висенье исполнился год.
Эта мысль застала меня врасплох, когда я стояла у окна в своих покоях и смотрела, как внизу, во дворе, слуги развешивают пёстрые гирлянды.
Год. Целый год с тех пор, как моя младшая сестра появилась на свет в Королевской Гавани. Именно её рождение стало началом перелома. День, который стал для Рейниры апофеозом унижения, пренебрежения и боли при дворе, но вместе с тем заставил её взглянуть на вещи здраво, без иллюзий и выбрать спокойное, безопасное и полное свершений будущее, вместо войны и смертей без какой-либо гарантии на победу.
Год с тех пор, как я впервые взглянула на свою самую младшую сестру – Тоша её совсем крошечную, сморщенную, краснолицую – и пообещала себе, что она не повторит судьбу Джоффри Велариона из канона. Что она вырастет в мире, где не будет Танца Драконов. Где драконы не убьют друг друга. Где дети не погибнут страшной смертью раньше своих родителей.
Праздник решили устроить скромный, почти семейный: без турниров, без приглашённых со всех королевства гостей, без гигантских трат. Не из жадности, а просто понимая, что это не имеет никакого смысла сейчас. Мы не в Королевской Гавани, где пытались бы подобными пышными, роскошными мероприятиями укрепить свои позиции перед лордами. Тем более Висенья слишком мала – она не то что не запомнит богатых празднеств, а банально не будет в них участвовать. Станет постарше – тогда и получат свой собственный турнир. Лейнор уже проболтался мне, что начал планировать это мероприятие на самом деле. Турнир на Драконьем Камне, на вулканическом острове, полном драконов – такого ещё никто никогда не устраивал!
Впрочем, «скромный» праздник не означало «бедный». К тому времени в день праздника, как я спустилась в тронный зал, он уже преобразился. Длинные столы были расставлены по помещению, накрыты скатертями – алыми, с вышитыми по краям черными драконами – и уставлены блюдами, от которых исходил такой аромат, что рот наполнялся слюной, даже если ты только что плотно позавтракал.
Запечённая рыба, фаршированная травами и лимонными дольками. Лимоны привозили из Дорна, и каждая штука стоила весьма прилично, но Рейнира, сама большая любительница блюд с использованием этого цитруса, настояла: «На день рождения дочери я не буду считать монеты». Учитывая эти траты, думаю, мы очень скоро обзаведемся-таки теплицей.
Жареные перепела, политые мёдом. Пироги с мясом и луком. Сырные головы, разрезанные тонкими ломтями. Сладости: засахаренные фрукты, орехи в меду, маленькие пирожные в форме драконьих яиц, которые повар готовил по особому рецепту, привезённому из Пентоса, и многое, многое другое. И бочонки вина, эля и сидра, выставленные прямо во дворе, чтобы любой житель деревни мог подойти и наполнить кружку, разумеется.
Гостей было немного, по сравнению с королевскими пирами, на которых я когда-то присутствовала в Красном Замке, конечно же.
Вся наша семья: Рейнира в черно-красном бархатном платье с чешуйчатой отделкой на рукавах; Лейнор в новом дублете с чешуёй Сереброкрылой на плечах; Церра в алом наряде с золотой вышивкой, но без чешуи; я в наполовину бордовом, наполовину, чёрном платье, тоже в этот раз без драконьих элементов; септа Рейла, прямая и строгая в своём бесформенном одеянии, с лёгкой улыбкой в уголках губ. Фрейлины – леди Мерель Селтигар и леди Элинда Масси – которые за прошедшие месяцы почти вросли в нашу семью и теперь держались скорее не как гостьи, а как дальние родственницы. Мейстер Герардис, который по такому случаю сменил свою рабочую мантию на парадную, в компании своего аколита. Служащие замка высокого положения – командир гарнизона, кастелян и другие. Несколько купцов, чьи корабли стояли в порту. И местные – старшины рыбацких деревушек. Ах, и конечно же, старая Марра и другие ученики, которых я лично пригласила, когда навещала школу. Первопроходцам положены некоторые привилегии.
Рейнира сидела на укрытом мехами обсидиановом троне, Висенья пристроилась у неё на коленях, с любопытством поглядывая на оживлённый зал, но больше увлеченная болтающимися рубиновыми подвесками на материнском платье. Мы же бродили по помещению между столами и общались с гостями.
Ученики из школы – дети и подростки, которые и у замковых стен-то никогда не были, не то что внутри твердыни – с пылающим интересом в глазах и лёгкой робостью осматривали тронный зал и скромно клевали еду со столов по чуть-чуть.
Марра же явилась не с пустыми руками. Она, неловко поклонившись перед троном, передала Висенье скромный подарок: куклу, связанную вручную из овечьей шерсти. Шерсть была некрашеной, серовато-белой, грубоватой на вид, но чистой и мягкой. У куклы были пуговичные деревянные глазки, вышитый красной ниткой рот и волосы из распущенных пеньковых верёвок. Она была одета в крошечное платьице, сшитое из лоскутка красного бархата – обрезка, который Марра, видимо, выпросила у наших швей.
– Это от нашей деревни, ваша милость, – сказала старушка, вновь кланяясь Рейнире. Её голос звучал хрипло от волнения, но твёрдо. – Мы хотели подарить что-то, не с пустыми же руками приходить к юной принцессе… У нас, у простых, золота на что-то эдакое нет, да и возможности... Зато руки есть. И шерсть.
Рейнира приняла куклу с такой осторожностью, словно это была драгоценная реликвия. Она повертела её в руках, разглядывая каждую деталь – пуговицы, вышивку, бархатное платьице – и улыбнулась. Не формальной улыбкой, которую она надевала для приёмов и церемоний, а настоящей, мягкой, чуть грустной.
– Это лучший подарок, который моя дочь могла получить, – сказала она. – Я обязательно сохраню его. И, став постарше, она обязательно сама вас поблагодарит за щедрость и внимание. Вы не обязаны были. Примите пока только мою благодарность.
Висенья немедленно потянулась к кукле обеими руками. Схватила – как всегда крепко, так, что не отнимешь, пока сама не отдаст – прижала к груди и радостно забормотала что-то неразборчивое, но явно радостное. Тираксес, который уже был размером с взрослого кота и ходил за хозяйкой по пятам, как верный пёс, подозрительно обнюхал куклу, фыркнул и улёгся на широком подоконнике трона, всем своим видом показывая, что этот шерстяной предмет не представляет угрозы, но он за ним всё же присмотрит. На всякий случай.
Я наблюдала за этой сценой, стоя чуть поодаль, и в груди разливалось горьковато-сладкое тепло. Вот она, моя милая сестра… Живая, здоровая, счастливая. С драконом, который урчит у неё под боком. С куклой, которую подарила старая деревенская женщина, недавно впервые в жизни написавшая своё имя. Всё это было реальным – осязаемым, тёплым, настоящим – и в то же время казалось почти невероятным. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Потому что я помнила, что должно было случиться. Вернее, чего ни в коем случае не должно было. В каноне у Рейниры не было живой дочери по имени Висенья, только мёртвая. А вместо девочки того же возраста и от того же отца был сын – Джоффри – который погиб, сорвавшись с Сиракс над обрушающейся Драконьем Ямой. Тираксес, его дракон, тоже погиб – бунтующая толпа убила его. А сам Джоффри... Ему было сколько?.. В книгах лет двенадцать-тринадцать, в сериале и того меньше…
Я мотнула головой, отгоняя эти мысли. Не здесь. Не сейчас. Сегодня – праздник.
Но мысли, увы, не желали уходить. Они всегда были со мной, словно фон, едва уловимый, но не прекращающийся ни на мгновение шум.
Сколько я уже здесь? Больше полутора лет? Полтора года с тех пор, как я очнулась в чужом теле, в жару и бреду, с обрывками чужой памяти и ужасом от осознания того, где нахожусь и что должно случиться. Полтора года с тех пор, как я впервые увидела Вермакса и почувствовала нашу тёплую, живую связь. Полгода, как мы бежали из Королевской Гавани – отказались от трона, подписали предварительный договор и подняли над Драконьим Камнем перевёрнутое знамя. Полгода, как мы строим этот новый мир – камень за камнем, слово за словом, поступок за поступком.
Я привыкла к этому миру, прижилась в нем без шероховатостей, не в последнюю очередь благодаря оставшимся знаниям и чувствам оригинальной Джекейры. У меня есть семья. У меня есть дракон. У меня есть цель, не навязанная чужими амбициями, а та, которую я выбрала сама, пусть в некотором роде и вынуждено.
Защищать. Строить. Учиться. Менять. Готовиться и готовить других… потому что… да. Долгая ночь близко. И я точно знаю, что она будет холодна, темна и полна ужасов.
И всё же где-то глубоко внутри, под слоями уверенности в завтрашнем и решимости двигаться дальше, теплилась тревога. Мир продолжает меняться. Некоторые изменения я могу контролировать, как школу, теплицы, торговлю чешуёй. Но некоторые – нет. Лейна, её беременность, её письмо. Оранжевое солнце, которое снилось мне в пророческих снах… Да, Дорн – загадка, ответа на которую у меня пока нет. Всё это не могло не беспокоить где-то на задворках сознания.
Пир шёл своим чередом. Гости ели, пили, смеялись. Церра, улучив момент, стащила с блюда особенно симпатичное пирожное и теперь ела его в углу, с самым невинным видом, на который была способна. Лейнор обсуждал что-то с купцом из-за моря с выращенной в синий и ярко розовый бородой. Судя по жестам, опять цифры, торговля, чешуя. Рейнира, передав Висенью своим фрейлинам, беседовала со старшинами, расспрашивая их о видах на улов. Септа Рейла, сидя в кресле поближе к камину, перебирала чётки, но я видела, что её острый, оценивающий, всё подмечающий взгляд скользит по залу.
А я стояла, смотрела на всё это и думала, что мы уже сделали так много. Но достаточно ли?..
Празднество завершилось затемно. Гости разошлись, слуги убрали со столов, и замок погрузился в особую, звенящую тишину, которая наступает после шумного, приятного и не очень утомительного праздника. Висенья, разморенная впечатлениями, заснула ещё до официального конца прямо на руках у леди Мерель, всё ещё прижимая к груди шерстяную куклу. Тираксес, устроившись на плечах фрейлины, боролся со сном, периодически роняя голову и осоловело моргая, и его аметистовая чешуя тускло мерцала в свете догорающих факелов и камина.
Я поднялась в свою комнату, но сон не шёл. Слишком много мыслей. Слишком много тревог. Я зажгла свечу, достала из сундука ларец из валирийской стали и снова – в который раз! – открыла «Пути огня».
Книга раскрылась на том же месте, что и всегда – раздел о «призыве пламени правосудия». Я пробежала глазами уже знакомые строки, перевернула несколько страниц. Заклинания, которые обещали силу, что накажет обидчика без какой-либо цены взамен. Власть над чужой судьбой без жертвы.
Я пролистала страницы, вскользь цепляясь за строки. Никаких сложных ритуалов, никаких редких ингредиентов. Подручные материалы и слова. Только слова. Только воля. Только огонь.
И это пугало меня по-прежнему. И тем не менее я раз за разом, словно под гипнозом, открывала эту проклятую книгу и пролистывала её без единой внятной мысли.
Я закрыла трактат и положила его обратно в ларец. Крышка опустилась с глухим стуком, отозвавшимся в тишине комнаты. Отставила ларец в сундук, закрыла пледом, захлопнула крышку и долго стояла, глядя на простые деревянные доски и металлические полосы.
– Я не буду использовать то, чего не понимаю, – прошептала я вслух, словно пытаясь уговорить кого-то другого, а не саму себя. – Магия – не игрушка.
Но где-то на задворках сознания, тихо, почти неслышно, звучал другой голос. Холодный. Рассудительный. Который всегда появляется в минуты опасности и подсказывает единственно верное, быстрое и твёрдое решение. И сейчас он говорил:
«Пока не понадобится. Пока тебя не вынудят».
Скинула платье, распустила волосы, задула свечу и легла в постель. За окном шумело море, и его шум был похож на ровное, глубокое дыхание древнего спящего дракона. Закрыла глаза, но ещё долго не могла уснуть, прислушиваясь к этому то ли шороху, то ли гулу и думая о том, что однажды – возможно, очень скоро – мне придётся выбирать. Между обещанием, которое дала себе, и безопасностью тех, кого люблю. Между осторожностью и необходимостью. Между простым, безвредным светом и беспощадным пламенем. Это было даже не абстрактной мыслью, а каким-то всепоглощающим предчувствием. И это тревожило меня, пожалуй, слишком сильно.
Следующее утро началось с пронзительного, почти оглушающего крика. Не человеческого, разумеется. Драконьего.
Я проснулась мгновенно. Сердце ударило в рёбра и бешено мелко застучало в панике, а сознание, ещё не успевшее стряхнуть остатки сна, уже кричало: «опасность, опасность, в небе что-то чужое». За окном, в серой предрассветной дымке, разнёсся второй крик – на этот раз ближе, громче – и я поняла, кому он принадлежит, даже учитывая, что никогда до этого не слышала.
Это был не Вермакс. Не Сиракс. Не Морской Дым. Ни один дракон с нормальным строением шеи не способен на такой странный, непередаваемый звук: не то клёкот, не то визг, не то свист.
Я сдёрнула одеяло и бросилась к окну. Босые ноги обожгло холодом каменных плит, но я не обратила на это внимания, даже не вспомнила о тапках. Распахнула тяжёлую створку и замерла.
Над морем на обозримом, тревожно сокращающемся расстоянии кружил Караксес. Он приближался довольно стремительно.
Красный дракон Деймона – Кровавый Змей, как его называли за длинную шею, какой не было ни у одного другого ящера, буйный нрав и яркий окрас – парил над волнами, и его тень скользила по тёмной воде. Он был великолепен и ужасен одновременно: чешуя цвета запёкшейся крови, размах крыльев, заслоняющий небо, длинный хвост с шипами, рассекающий воздух, как плеть. Хуже того, дракон был не на вольном выгуле – в седле сидел всадник. Он, кажется, высматривал что-то или кого-то в небе и у берега.
Драконы, отдыхавшие на каменных уступах Драконьей Горы, просыпались и отвечали рёвом. Вермакс – это был именно он, я не перепутаю его ни с кем – издал громкий предупреждающий рык, низкий и рокочущий. Сиракс, драконица Рейниры, взмыла в воздух и вскоре показалась над замковыми стенами, её тень на мгновение легла на моё окно.
Золотая чешуя блеснула в лучах восходящего солнца, и драконица начала набирать высоту, явно намереваясь отогнать, не пустить незваного гостя. Всадницы с ней не было, но Сиракс хорошо чувствовала волю и помыслы своей хозяйки, а потому охраняла её покой, даже будучи далеко за крепостными стенами.
Но раньше неё перед вторженцем оказался Морской Дым. И в седле этого дракона всадник также был.
Лейнор, должно быть, облетал остров – он часто делает так, когда о чем-то серьёзно думает. Или просто бесцельно кружил по небу, чтобы проветриться после вчерашнего празднества – он неплохо выпил с заморскими купцами.
Морской Дым круто пошёл вверх, заходя Караксесу наперерез. Он расправил крылья, перекрывая путь, и издал звук, от которого у меня завибрировали стёкла в оконной раме. Это был даже не рык и не крик, это был низкий, утробный гул, сходный с тем, что чувствуется глубоко в пещерах под вулканом. Агрессивное, однозначное предупреждение, которое не будут повторять: «Дальше нельзя».
Два дракона выровнялись в небе и зашли на ровный круг прямо напротив друг друга в одну сторону, словно гонясь за хвостом оппонента. Караксес был крупнее, с большим размахом крыльев, хоть и намного более тощим и длинным, чем иные огнедышащие ящеры, по виду. Но Морской Дым был проворнее и манёвреннее, и его всадник – мой отец – знал это. Опыта и у того и другого не занимать – и Деймон, и Лейнор в равной степени воевали верхом на своих драконах на Ступенях.
Однако это пока был совсем не бой, а напряжённые переговоры. Летя на одной скорости друг напротив друга, всадники могли беспрепятственно и чётко переговариваться. Не словами, конечно, а жестами. Видно с моего места было плохо, но, кажется, оба мужчины действительно жестикулировали.
Несколько долгих, бесконечных мгновений они скользили в воздухе по кругу, и я, замерев у распахнутого окна, боялась даже дышать. О чём они переговаривались? Что Деймон хочет? Что отвечает ему Лейнор? С земли было не разобрать. Только силуэты – два дракона, два всадника – и напряжение.
А потом Караксес круто развернулся.
Резко, но явно неохотно, словно уступая не силе, а какому-то внутреннему решению, он взял курс на северо-запад. В сторону Дрифтмарка. Морской Дым проводил его до границы видимости, а затем, убедившись, что гость не передумал, развернулся обратно и начал снижаться к замку.
Я выдохнула, только сейчас поняв, что всё это время стояла, вцепившись в оконную раму с такой силой, что побелели костяшки пальцев. В ушах ещё звенело эхо резкого драконьего крика, а сердце колотилось где-то в горле.
Деймон. Деймон прилетал. Зачем?..
За завтраком, который случился впопыхах и очень нервно, Лейнор был мрачнее тучи. Он сидел во главе стола – Рейнира уступила ему это место, не став сгонять, заметив его состояние – и вертел в пальцах кубок с вином, не притрагиваясь к еде. Его бархатный чёрный дублет был наспех застёгнут, а волосы, обычно аккуратно убранные, падали на лицо спутанными прядями.
– Он направлялся сюда, не просто летал рядом, – сказал Лейнор, когда все расселись и наполнили тарелки. Его голос звучал глухо. – Я не знаю, что ему было нужно. Он не отвечал, только отмахивался... И явно не ожидал, что его встретят и не пропустят, – он поднял глаза и обвёл нас тяжёлым, воспалённым взглядом. – И мне это не нравится. Совсем не нравится. Деймон ничего не делает без причины. Если он прилетел сюда, значит, у него была цель, но он не пожелал её раскрыть. И то, что он отступил, ещё ничего не значит.
– Может быть, он просто хотел повидаться? – предположила Церра, но её голос звучал неуверенно.
– О любом дружеском или деловом визите, даже верхом на драконе, предупреждают заранее, – сухо отозвалась я. – Потому что, как хозяева этого острова, мы имеем полное право отказать в посещении гостям. Это была не попытка повидаться, это вторжение.
– Деймон никогда никуда не явится «просто повидаться», – отрезал Лейнор, благодарно кивнув мне. – Деймон – это всегда расчёт. Всегда план. Всегда какая-то игра, правил которой мы не знаем, но обязательно окажемся в неё втянуты.
Рейнира поджала губы и тоскливо взглянула в окно. Уж она-то лучше всех знает, что от Порочного Принца бессмысленно ждать простых визитов без какой-либо подоплёки и письм «потому что соскучился».
Отец помолчал ещё немного, потом поставил кубок на стол и заговорил снова, на этот раз тише, но с ещё большим напряжением в голосе:
– Меня беспокоит Дрифтмарк. Очень. Лейна... она написала, что собирается прибыть, верно? Что будет рожать в Вестеросе. Но с тех пор прошло несколько недель, а вестей от неё больше не было. Я не знаю, приехала ли она. Не знаю, как она себя чувствует. Не знаю, жива ли она вообще, – последние слова он произнёс почти шёпотом, и я заметила, как побледнела Рейнира. – И то, что Деймон прилетел сюда один, без предупреждения, без письма, без объяснений... это дурной знак.
Рейнира протянула руку и накрыла его ладонь своей.
– Может быть, Корлис и Рейнис слишком заняты встречей дочери и внуков, чтобы вспоминать о том, что стоит сообщить о приезде Лейны ещё и нам, – сказала она мягко. – И ты же знаешь своего отца. С него бы сталось… просто из вредности не написать нам. А твоя мать... она тоже не из тех, кто первым пойдёт на перемирие, даже ради семьи.
– И потом, – добавила я, пытаясь зачем-то быть оптимистичнее, – они ведь никогда не видели детей Лейны. Бейлон и Рейнар родились в Пентосе. Для Корлиса и Рейнис это, должно быть, большое событие – впервые увидеть внуков со стороны дочери. Может быть, им просто не до писем.
Лейнор задумчиво кивнул, но морщина между бровей не разгладилась. Он взял кусок хлеба, повертел в пальцах и отложил обратно.
– Должно быть, отец счастлив увидеть мальчиков – потенциальных преемников морского дела, семейного ремесла... Только вот так ли много моря и соли в детях, которых воспитывала моя буйная сестра и Порочный Принц, как он хотел бы? – пробормотал он.
Это прозвучало скорее как риторический вопрос, адресованный самому себе и немного издёвка над отцом, но я уловила в его тоне сложную смесь горечи и любопытства. Конечно, он думал о племянниках – о мальчиках, которых никогда не видел, которые носили его кровь и кровь его сестры, но были воспитаны человеком, которого Лейнор, мягко говоря, недолюбливал. Что из них выросло? Какими они стали? И увидят ли они когда-нибудь своего дядю или Веларионы оградятся от нас полностью, оставив лишь сухие торговые соглашения на бумаге? Корлис из обиды ведь мог просто не дать отправить письма Лейны к нам со своего острова. Может, Деймон потому и появился?.. Но почему тогда не дал понять Лейнору, что просто пришёл с вестями, а не для чего-то… другого?..
Рейнира, услышав его бормотание, ответила серьёзно, без тени насмешки:
– В Лейне достаточно моря и соли. Хватило ли этого, чтобы унять нрав и Деймона, и сразу двух сыновей его крови – вот что интересно. Сами напишем письмо на Дрифтмарк, не беспокойся раньше времени. А Деймон… он всегда был себе на уме, не бери в голову.
Лейнор криво усмехнулся одними уголками губ, но ничего не ответил. Он продолжал крутить в пальцах кубок, глядя в одну точку, и я видела, что мысли его далеко. Там, на Дрифтмарке, куда, возможно, уже прибыла его сестра и где сейчас находится человек, которого он только что прогнал от наших берегов.
Я сидела и молча ковыряла овсянку. В голове крутились обрывки того, что помнила из книг. Деймон и Лейна в Пентосе. Рождение близнецов. Смерть Лейны во вторых родах. И сразу после – похороны… в книге это были похороны Лейнора, погибшего в Спейстауне, на Дрифтмарке, куда прибудет вся королевская семья и где случится та самая стычка, из-за которой Эймонд лишится глаза… и приобретёт Вхагар.
Но здесь всё могло быть иначе. Всё уже иначе, Лейнор уж точно не погибнет. Но вот Деймон… судя по всему, прилетел к нам не просто так, не как гонец, а с какой-то целью.
Что же тебе от нас нужно, Порочный Принц? Что ты задумал на этот раз? Неужели не сдался в попытках вернуть Рейниру на путь борьбы за Железный трон?
Ответов не было.
Я отложила ложку и поймала взгляд септы Рейлы, сидевшей в своём обычном кресле у окна. Она смотрела на меня – пристально, изучающе – и в её сиреневых глазах читалось то же беспокойство, которое я чувствовала сама. Она тоже откуда-то – наверняка годы наблюдая за шебутным принцем при дворе – знала: Деймон не отступает просто так. Если он улетел, значит, он или получил то, за чем прилетал в той или иной форме, или понял, что сейчас не самое удачное время...
Но время для чего?..
Глава 29. Письма, письма, письма
Прошло несколько дней после визита Деймона, но напряжение в замке всё ещё висело в воздухе, как запах гари после пожара. Невидимое, но ощутимое.
Лейнор стал мрачнее и молчаливее, чем обычно, он подолгу пропадал на причале, наблюдая за горизонтом, словно ждал оттуда вестей или новых гостей. Рейнира, напротив, старалась держаться ровно, но я слишком хорошо её знала, чтобы не замечать тени тревоги в уголках глаз. Даже Церра притихла и перестала донимать всех своими обычными шалостями, а это уже само по себе было дурным знаком.
Письмо на Дрифтмарк, конечно же, мы отправили, только вот ответа на него всё не приходило, хотя на это требуется самое большее сутки. Но вторгаться на чужую территорию верхом на драконе, как это сделал Деймон, никто не стал бы, потому мы продолжали ждать и посылать новые письма, надеясь на то, что это почти детское игнорирование всё же закончится.
В тот день мы все вместе собрались в библиотеке, вопреки обыкновению. Здесь пахло старой бумагой, воском, кожей переплётов и сушёной лавандой, которую септа Рейла неизменно держала на столе. Сбились в кучку мы без какой-либо цели, просто… может, искали поддержку и утешение друг в друге в это неопределённое время. Вместе было как-то спокойнее и уютнее.
Рейнира сидела в глубоком мягком кресле с книгой по истории Долины Аррен – она говорила, что хочет лучше понять корни своей матери, а может, даже вскорости нанести визит кузине Джейн – но её взгляд то и дело отрывается от страниц и устремляется к окну, за которым серое сегодня небо сливалось с таким же серым морем. Мейстеры обещали затяжную непогоду на неделю или больше.
Лейнор стоял у книжных стеллажей, делая вид, что пытается найти что-то конкретное среди старых свитков, но его пальцы, перебиравшие корешки, двигались слишком нервно, слишком беспорядочно для человека, который действительно что-то ищет.
Церра, свернувшись калачиком на диване, читала какую-то книгу с картинками, что-то про рыцарей и драконов, но я видела, что она не переворачивает страницы уже минут десять.
Септа Рейла, единственная из всех, казалась невозмутимой: она переписывала какой-то старый манускрипт за своим столом у окна, и её перо скрипело размеренно и ровно.
Я сидела с книгой по анатомии драконов из валирийского ларца на коленях, но не читала. Мысли разбегались, как муравьи из разорённого муравейника. Деймон. Лейна. Дрифтмарк. Оранжевое солнце. Все эти нити сплетались в тугой узел, который я не могла распутать, и от этого внутри копилось глухое, ноющее беспокойство.
В воздухе висело какое-то дурное общее предчувствие. Мы просто сидели и ждали чего-то, что непременно случится.
Наконец в коридоре послышались шаги. Быстрые, неровные – кто-то бежал. Мы все одновременно подняли головы, перестав изображать увлечённость своими занятиями. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и на пороге возник мейстер Герардис.
Он был бледен. Серебряная, многозвенная цепь – знак его учёности – позвякивала при каждом вздохе, потому что он тяжело дышал, видимо, бежав через весь замок от самой башни Морского Дракона, где располагалась воронятня, до сюда. В руке он сжимал свиток пергамента.
– Ваша милость... – выдохнул он, и его голос сорвался. – Принцесса... Ворон из Харренхолла.
Рейнира тут же поднялась с кресла, книга, которую она читала, упала на пол. В библиотеке повисла звенящая тишина, которая наступает за мгновение до того, как мир перевернётся. Я почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной ком.
Харренхолл… Пожар. Смерть. В моей памяти развернулась страшная страница канона: крыло замка, объятое пламенем, запертые двери, Лионель Стронг, задыхающийся в дыму, и сир Харвин «Костолом», сильнейший рыцарь Семи Королевств, сгорающий заживо. Убийство, подстроенное… кем-то. Версий в книгах много: «Зелёные», король, Ларис. В сериале ответ был однозначным.
Одна из самых мрачных страниц Танца Драконов. Одна из тех смертей, которые всегда казались мне особенно бессмысленными и жестокими.
Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла. Неужели? Неужели судьбу не обмануть, сколько бы мы ни меняли ход событий? Как бы ни предупреждали? Неужели Харвин, который ещё с месяц назад короновал Церру королевой любви и красоты на турнире, наш родной отец, у которого не было права так называться и признавать нас своими детьми, всё равно обречён?
– Говори, – приказала Рейнира. Её голос был ровным, почти ледяным, но я видела, как побелели костяшки её пальцев, сжавшихся в кулаки.
Мейстер Герардис судорожно вздохнул и, запинаясь, начал излагать написанное в ускоренном темпе:
– Пожар в Харренхолле. Западное крыло, где располагались покои лорда и его детей. Огонь вспыхнул ночью, распространился быстро, – он перевёл дыхание, и я увидела, как его кадык дёрнулся. – Но все остались живы. Сир Харвин Стронг выбрался из горящего здания сам и вытащил отца.
Мир замер. Я слышала, как кровь стучит в ушах и не могла пошевелиться.
Жив.
Харвин жив. И вытащил своего отца.
Я представила себе эту картину: пламя, рушащиеся балки, дым, в котором ничего не видно, и Харвин, огромный, как медведь, несущий на плечах старика-отца сквозь огонь. Представила и почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
– Лорд Лионель в тяжёлом состоянии, – продолжал Герардис, заглядывая в письмо. – Серьёзные ожоги, дым в лёгких. Мейстеры делают всё возможное, но исход пока не ясен, – он снова перевёл дыхание и продолжил, – Лариса Стронга поймали за руку. Он виновен в поджоге. Завербованные им поджигатели были схвачены стражей и под пытками выдали заказчика. Они все были без языков, но люди Стронгов нашли способ получить у них информацию. Сейчас младшего сына лорда ожидает суд, и, скорее всего, его казнят или отправят на Стену, если он выберет подобную меру наказания.
Повисла долгая, наполненная неверием и облегчением пауза. А потом Церра всхлипнула.
Она сидела на диване, прижав ладони ко рту, и по её щекам текли слёзы. Не горькие, не отчаянные, а чистые, светлые, слёзы облегчения. Я видела, как дрожат её плечи, и понимала, что все эти дни, все эти месяцы она, как и я, пусть и знала лишь обрывки информации, боялась, что однажды придёт весть о гибели человека, который когда-то защитил её от насмешек, который короновал её королевой любви и красоты, который смотрел на неё – именно на неё, а не на принцессу, не на политическую фигуру – и улыбался так, словно она была для него важнее всего мира.
– Он жив, – прошептала она сквозь слёзы. – Сир Харвин жив!
– Жив, – подтвердила я, и мой голос прозвучал сипло, почему-то словно бы сорвано. – Жив…
Рейнира стояла бледная, но спокойная. Однако я прекрасно видела насквозь это напускное спокойствие. На самом деле внутри неё бушевал ураган. Она медленно повела плечами, прикрыла глаза на секунду, а затем подошла к окну и долго смотрела на море. Её плечи были расправлены, подбородок поднят, но я видела, как она украдкой смахивает что-то с ресниц.
– Ларис, – произнесла она наконец, и в её голосе прозвенел металл. – Значит, всё-таки Ларис. Я всегда знала, что от него нужно ждать беды. Слишком тихий, слишком незаметный, слишком вежливый. И слишком… обиженный жизнью. Такие люди опаснее всего.
– Его казнят или сошлют на Стену, – повторил мейстер Герардис, словно сам ещё не до конца верил в прочитанное. – Лорд Лионель, когда придёт в себя, сам исполнит приговор, если сможет. Если же нет, то регентом станет сир Харвин и сам свершит правосудие. Учитывая показания поджигателей, иного исхода не будет.
– Справедливость, – тихо сказала септа Рейла, не поднимая головы от манускрипта. – Иногда она всё-таки происходит.
И тут Лейнор, который всё это время молча стоял у стеллажей, повернулся к нам с таким выражением лица, что я не сразу поняла: он шутит или серьёзен. Его глаза блестели, может быть, от влаги, а может быть, от того особенного, нервного веселья, которое иногда охватывает в минуты облегчения от сильных потрясений.
– Я должен буду спросить его при встрече, – произнёс он задумчиво, – был ли он в драконьем дублете, который я подарил ему после турнира. Или, может, догадался надеть его, выскочив из постели.
Все уставились на него. Церра даже перестала плакать. Рейнира обернулась от окна. Мейстер Герардис, кажется, забыл, что нужно дышать.
– Что? – переспросила я.
Лейнор пожал плечами с самым невинным видом.
– Ну, а что? Он победитель, ему полагалась достойная награда. Подороже той, на которую расщедрилась наша экономная корона. К тому же, он мой хороший друг! – он сделал паузу, обводя нас взглядом, и его губы дрогнули в улыбке. – А кроме того... помнится мне, вы шушукались о каком-то пожаре. О том, что сиру Харвину суждено сгореть в Харренхолле, – он посмотрел прямо на меня, потом на Рейниру. – Так вот: ваша трагедия, кажется, отменяется.
Я не выдержала и рассмеялась. Из груди рвался нервный, прерывистый смех облегчения.
Боги, он и вправду остался жив! Не по счастливому стечению обстоятельств, а благодаря нашему вмешательству! Вопреки всему, вопреки Ларису и злому року!
Церра подхватила мой смех, и через мгновение мы уже смеялись вместе – я, Цера, Лейнор – а Рейнира качала головой, но уголки её губ подрагивали.
– Драконий дублет, – пробормотала она. – Ты думаешь о драконьем дублете, когда твой друг едва не сгорел заживо.
– Именно поэтому я о нём и думаю! – возразил Лейнор. – Если дублет спас его от ожогов, это будет лучшая реклама нашей чешуе, которую только можно представить.
И мы снова рассмеялись громче, свободнее. Это было как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Внезапное глубокое потрясение и мгновенное облегчение от него смывало напряжение последних дней, страх перед Деймоном, тревогу за Лейну, бессонные ночи и дурные предчувствия.
Харвин жив. Ларис разоблачён. Ещё одна страшная страница канона перевёрнута, и она закончилась не кровью и пеплом, а справедливостью и открытыми путями в будущее.
Позже, когда все разошлись, я осталась в библиотеке одна. Сидела в кресле у догорающего камина, смотрела на тлеющие угли и думала.
Пожар был. В точности как в каноне, конкретно в сериале – западное крыло, ночь, поджигатели, завербованные Ларисом. Всё повторилось один в один, и всё же результат оказался совершенно иным. В той истории, которую я помнила, Харвин сгорел заживо. Лионель погиб вместе с ним. Ларис вышел сухим из воды и продолжил свои тёмные игры, став мастером над шептунами при «Зелёном» Совете узурпатора и одним из самых опасных людей в Семи Королевствах. Здесь же Харвин выжил. Вытащил отца. Ларис пойман и погибнет от меча правосудия или отправится на Стену.
Я перебирала в памяти все наши действия и последствия. Мы отказались от трона, и тем самым лишили «Зелёных» мотива убивать Стронгов – весомых союзников, связанных с нами, хоть и неофициально, кровью. Но пожар всё равно случился: Ларису, видимо, было всё равно, кто сидит на Железном троне, он просто хотел устранить отца и брата, чтобы самому стать лордом Харренхолла. Не думала, что без покрытия своих дел от королевы он станет рисковать, но… человеческая жадность и амбициозность, увы, не знают границ.
Я вспомнила свой разговор с Рейнирой больше чем полтора года назад, когда впервые рассказала ей о своём «лихорадочном видении». Я предсказала тогда две вещи: что Алисента потребует показать младенца сразу после родов, и что Харвин погибнет в пожаре в Харренхолле. Первое сбылось в точности. Второе – нет. Вернее, случилось, конечно же, но лишь отчасти: покушение случилось, но его последствий удалось избежать.
И это было самое важное.
Значит, мои «пророчества» в самом деле не приговор. Теперь у меня есть стопроцентное подтверждение. Они не высечены в камне. Они – карта опасностей, а не дорога, по которой мы обречены идти. Если ты знаешь, что на карте отмечена пропасть, ты можешь обойти её стороной. Можешь построить мост. Можешь, в конце концов, просто быть готовым к падению и выжить, когда оно случится.
Харвин жив. Ларис разоблачён. А мои знания – не неразрушимые оковы, а гибкий инструмент. Танца Драконов не будет. Теперь однозначно.
А завтра будет новый день. Новые заботы. Новые опасности. Но сегодня… сегодня мы, пекло раздери, победили. Не какого-то абстрактного врага, а саму Судьбу. И это дорогого стоило.
За завтраком через несколько дней после ошеломляющих новостей из Харренхолла, как всегда, матушка перебирала пришедшую почту.
Я ела свою овсянку и слушала вполуха. Письмо от просторского лорда Маллендора, который снова просил отсрочки по платежу за чешую. Письмо от купца из Чаячьего города, который жаловался, что это абсолютно точно наши драконы распугивают рыбу у восточного побережья, и не могла бы принцесса Рейнира как-то на них повлиять. Письмо от леди Селтигар – личное, Рейнире – с благодарностями за то, что её дочь Мерель так хорошо устроена при нашем дворе.
Скучные, обыденные письма. Те, из которых состоит повседневная жизнь любого правителя и предпринимателя.
А потом Рейнира взяла следующий свиток, и я увидела печать. Голова лютоволка.
Печать Винтерфелла.
Рейнира сломала сургуч – раздался тихий хруст, который почему-то показался мне оглушительным – и развернула пергамент. Её глаза забегали по строкам, и я увидела, как она замерла, дойдя где-то до середины послания. Не застыла в тревоге, как вчера, когда читала письмо из Харренхолла. Нет. Это было другое. Она подняла глаза и посмотрела прямо на меня.
И в этом взгляде было что-то, от чего у меня внутри всё оборвалось. Словно бы мне уже было известно содержание этого письма.
– Криган Старк женился, – произнесла она спокойным, ровным голосом. Слишком ровным, – Официальное сообщение всем значимым домам, как полагается, – она слегка тряхнула пергаментом.
За столом повисла абсолютная, глубокая тишина.
Я же продолжала жевать овсянку. Ложка вверх, в рот, потом обратно в тарелку. Механически, размеренно. Я смотрела на свою руку, на то, как пальцы сжимают серебряную ложку, на то, как пар поднимается над кашей, и думала о том, какие странные вещи замечаешь в такие минуты. Что овсянка получилась комковатой, наверное, повар отвлёкся. Что за окном кричат чайки – особенно пронзительно сегодня, надсадно. Что Церра перестала клевать носом и уставилась на меня круглыми глазами, ожидая какой-то реакции. Что Лейнор поставил свой кубок на стол почему-то очень осторожно, словно боялся разбить, хотя посуда сделана из металла.
Но при этом я ничего не чувствовала. Совсем ничего. Только холодную и гладкую, как отполированный камень, пустоту.
– Это ожидаемо, – сказала я всё же, понимая, что от меня зачем-то ждут каких-то слов.
Голос прозвучал спокойно. Даже, кажется, равнодушно. Сама удивилась этому, но, с другой стороны, чему удивляться? Я давно научилась держать лицо. Научилась в Красном Замке, где каждый взгляд, каждая гримаса, каждая неосторожная улыбка могли быть использованы против тебя. Научилась на Драконьем Камне, где я – старшая дочерь, опора матери, пример для сестёр. Я не могла позволить себе распускаться из-за предсказуемых с самого начала новостей.
– Его положение шатко после ссылки дяди, – продолжила я, и слова приходили сами, ровные, логичные, правильные. Это было ровно то, о чём я уже думала, когда встретилась с ним взглядом на церемонии. – Беннард Старк и его сыновья на Стене, но у них могли остаться сторонники. Кригану нужен наследник, чтобы укрепить права. И союзники, разумеется. Женитьба – лучший способ получить и то, и другое.
Я отправила в рот ещё одну ложку овсянки. Прожевала. Проглотила. Вкуса не было, только текстура, тёплая и безликая.
Рейнира продолжала смотреть на меня. Её лицо было спокойным, но это выражение… лёгкая складка между бровей, чуть сжатые губы, слишком пристальный взгляд. Она смотрела на меня так, словно ждала, что я сломаюсь. Что разрыдаюсь, вскочу с места и убегу или начну кричать. Почему она думала, что я так поступлю? Потому что сама бы повела себя так на моём месте? Не знаю.
– Ты в порядке? – спросила она твердо и настойчиво.
– Разумеется, – ответила я и даже улыбнулась полноценной улыбкой. Вежливой. Спокойной. Ничего не выражающей.
Церра открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Лейнор мягко положил руку ей на плечо и едва заметно покачал головой. Сестра, хоть и бывала порой удивительно бестактной, в этот раз поняла и промолчала. Я была ей благодарна.
Завтрак продолжался. Рейнира вернулась к остальным письмам, но я видела, что её пальцы двигаются медленнее обычного, а взгляд то и дело возвращается ко мне. Лейнор заговорил о чём-то кажется, о новых швеях, которых нужно нанять для расширения мастерской, и постепенно разговор восстановил своё обычное течение. Но я чувствовала, что под этим течением, как под спокойной гладью воды, скрывается что-то ещё. Что-то невысказанное.
Я доела овсянку. Вытерла губы салфеткой. Поднялась.
– Пойду проверю Вермакса, – сказала я. – Он вчера беспокоился.
И вышла, не дожидаясь ответа.
Но всё же не пошла к Вермаксу, хотя, наверное, стоило бы. Стоило бы посидеть рядом с ним немного, потом взобраться в седло и отправиться летать. Летать-летать-летать, пока солнце не сядет, и мышцы не задубеют.
Вместо этого я поднялась в свои покои в Каменном Барабане, пройдя мимо гобеленов с морскими змеями и дышащими огнём драконами, мимо узких окон-бойниц, сквозь которые просачивался холодный утренний свет. Вошла в комнаты. Плотно закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Постояла так несколько мгновений, слушая собственное дыхание.
В комнате было тихо. Слуги ещё не убирали, и постель стояла незастеленная, какой я её оставила. На столе лежала оставленная вчера раскрытая книга из ларца, свечной огарок в лужице застывшего воска, несколько исписанных листов бумаги. И костяной лютоволк.
Он стоял на краю стола, там же, где и всегда, где я его оставила. Маленький, грубо вырезанный из кости. Криган подарил мне его после турнира в ответ на баночку заживляющей мази, которую я послала ему с запиской, и оставленную у себя подвеску-дракона на серебряной ленте. Это был, наверное, самый нелепый подарок, который я, как принцесса, когда-либо получала и в то же время самый ценный.
Я оторвалась от двери и подошла к столу, взяла фигурку в руки. Она была холодной и шершавой на ощупь. Провела пальцем по оскаленной морде, по кривому хвосту, по выступающим ушам. И вдруг почувствовала, как внутри что-то обрывается.
Тонкая, едва заметная струна, натянутая где-то глубоко – я даже не подозревала о её существовании – лопнула. Тихо, беззвучно и при этом оглушающе.
Я села на край постели и уставилась на лютоволка. Слёзы не приходили, вообще не уверена, что смогу заплакать. Но в груди растекалась тупая, ноющая боль.
Глупо. Как глупо.
Я с самого начала не строила иллюзий. Криган был лордом великого дома, одним из самых могущественных людей на Севере, и ему нужна была жена. Жена, которая в самое ближайшее время родит наследника, которая принесёт союзников, которая укрепит его пошатнувшееся положение после того, как он отправил собственного дядю и кузенов на Стену. Ему семнадцать или восемнадцать, он взрослый мужчина, лорд, воин. А мне... сколько мне сейчас? Четырнадцать? В любом случае, ещё слишком юна для безопасного брака с гарантированными наследниками. Слишком далеко. Слишком много препятствий. Да и что я могла бы ему дать, если говорить о союзах, на Севере?.. Одного юного дракона и некоторое неясных размеров приданое?..
Он не мог ждать меня в любом случае. Это было бы безумием – ждать девочку, которую он видел один раз в жизни, с которой танцевал один вечер, которой подарил костяную безделушку. Ждать, пока ей исполнится хотя бы шестнадцать, пока её тело созреет для деторождения, пока политическая ситуация позволит заключить внешний союз. Самое меньшее – два года. Два года ожидания, когда любой другой лорд на его месте уже давно был бы женат и имел наследника, обрастя ценными союзами.
И всё же...
Я прижала лютоволка к груди. Холодная кость впилась в ладонь. Перед глазами стоял пир в Красном Замке после церемонии наречения наследника, сотни свечей, запах жареного мяса, вина, музыка, от которой гудела кровь. И он – высокий, угрюмый, неловкий – приглашающий меня на танец. И его голос, рассказывающий о стеклянных садах Винтерфелла и о чардревах с вырезанными лицами. И его взгляд – серый, как зимнее небо – устремлённый на меня так, словно он видел не принцессу, не дочь Рейниры, не политическую фигуру, а просто Джейс.
Но всё это было неважно. Всё это было в прошлом.
Я встала, подошла обратно к столу и открыла маленькую шкатулку. В ней хранились украшения, которые я не использовала часто или вовсе, но которые мне нравились достаточно, чтобы периодически доставать их и рассматривать. Положила лютоволка на дно и закрыла крышку. Щелчок замка прозвучал как-то слишком громко. Слишком окончательно.
Вот и всё.
Не буду страдать. Не буду плакать. Не буду злиться ни на Кригана, ни на его жену, ни на обстоятельства. Это было бы глупо. Это было бы по-детски. Мир не всегда такой, каким нам хочется его видеть. Иногда он просто происходит без нашего согласия, без нашего участия, без оглядки на наши чувства.
Я подошла к окну и распахнула створку. В комнату ворвался холодный ветер, пахнущий солью и водорослями, и я вдохнула его полной грудью. Море внизу было серым, волны разбивались о чёрные скалы с ритмичным, убаюкивающим шумом.
Где-то там, на Севере, за сотни лиг от моего острова, угрюмый лорд с серыми глазами начинал новый день в компании жены. Практически новую жизнь. Жизнь, в которой мне нет места. И это правильно. Это справедливо. Так и должно было случиться.
Возможно, однажды, когда-нибудь в будущем, моя дорога снова пересечётся с дорогой Кригана Старка. Не как мужа и жены, а как-то иначе. Как старых знакомых, которые однажды разделили танец на пиру. Как людей, которые помнили друг о друге тепло и разошлись каждый своим путём. Как союзников, соратников или деловых партнёров. В любом случае, это не значит, что я не воспользуюсь когда-нибудь его предложением посетить Север. Он ведь не отозвал его, верно?
Я закрыла окно и тряхнула головой. В конце концов, у меня есть дела поважнее, чем разбитые детские фантазии. Школа, теплицы, торговля, драконы. И неясные сны.
Мир не стал бы ждать, пока я оправлюсь от разочарования. Да я и не собиралась заставлять его это делать.
Глава 30. Скорбные ветры с Дрифтмарка
После разговора с матерью за завтраком и того, как я спрятала костяного лютоволка в шкатулку, день тянулся бесконечно. Я занималась делами – проверила школу, поговорила с Лейнором о чертежах теплиц, даже слетала на Вермаксе к южным утёсам, чтобы развеяться, но всё это проходило словно сквозь меня, не задевая, не оставляя следа. Я была вежливой, собранной, деловитой. Той самой Джейс, которую все привыкли видеть. И только глубоко внутри, под слоями самообладания, что-то саднило. Тупая, ноющая боль, от которой нельзя было избавиться, оставалось только не обращать на неё внимания.
К вечеру я устала. Не физически – в этом плане почти не утомилась, полёт на драконе всегда придаёт мне сил – а как-то иначе. Словно внутри меня закончился невидимый источник, из которого я черпала способность держать лицо. Сославшись на головную боль, просто ушла к себе раньше обычного. Никто не стал меня задерживать, Рейнира только проводила долгим, понимающим взглядом, от которого захотелось сжаться в комок, но я выдержала и его.
В комнатах было тихо. Слуги уже зажгли свечи, и их свет колебался от почти незаметного и неощутимого сквозняка, гуляющего по комнате. Море за окном шумело сильнее обычного – должно быть, постепенно поднимался обещанный недавно штормовой ветер – и этот шум, обычно успокаивающий, сегодня казался тревожным.
Я вскоре легла в постель, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Сон пришёл быстро, словно ждал меня.
Мне снилось море, но другое. Уже бушующее, агрессивное, жестокое. Оно было чёрным от глубины, от ярости, от того, что небо над ним затянули, плотные, низкие, не пропускающие ни лучика света густые тучи. Волны вздымались на невероятную высоту и обрушивались вниз с грохотом, от которого сотрясался воздух. Вода была ледяной – я почему-то знала это, хотя во сне, как и почти всегда, не имела тела – и пена, которую волны оставляли на камнях, была похожа на грязный, посеревший ранней весной снег.
Посреди этого бушующего, взбесившегося моря торчала одинокая скала. Маленькая, чёрная, такая ничтожная по сравнению с волнами, которые норовили её поглотить. Каждый раз, когда очередной вал обрушивался на неё, скала исчезала под водой, и я задерживала дыхание, уверенная, что на этот раз она не выдержит, расколется, уйдёт на дно. Но она появлялась снова, и на ней, вцепившись когтями в камень, сидел дракон.
Он был прекрасен. Его чешуя переливалась сине-зелёными оттенками, как море в солнечный день: от глубокого индиго на спине до нежно-бирюзового на животе, и всё это мерцало серебристыми искрами, которые вспыхивали каждый раз, когда ветвистая молния с треском рассекала небо. Гребень на его голове был не заострённым, как у большинства драконов, а округлым, волнистым, формой напоминающий спину морского конька. Того, что красуется на гербе Веларионов.
Дракон был не очень большим, не крупнее моего Вермакса, это я чувствовала. Подросток, не взрослый, конечно, но уже и не совсем детёныш.
И ему было страшно.
Его крылья были поджаты, не сложены аккуратно, как у отдыхающего дракона, а именно прижаты к телу. Его голова металась из стороны в сторону, шея изгибалась, он искал укрытие от взбесившейся стихии, но кроме этой несчастной скалы вокруг не было другой суши. Его глаза – я не видела их чётко из-за метаний и брызг волн, но чувствовала их выражение – были полны ужаса. И он кричал.
Это был не рёв. Не рык. Не раскатистый глас, с которым драконы идут в бой или вызывают друг друга на поединок. Это был жалобный, пронзительный, отчаянный крик – почти плач, почти всхлип – который ввинчивался в самое сердце и разрывал его на части. Он звал на помощь. Он звал так, словно знал, что где-то рядом есть те, кто может его услышать, может помочь ему, и не мог понять, почему же они не приходят.
Я подняла взгляд к небу… и увидела их.
Два других дракона парили над штормом, там, где тучи были не такими плотными и сквозь них пробивался болезненно-жёлтый свет. Их очертания были смутными, размытыми, я не могла разглядеть ни цвета их чешуи, ни формы гребней, ни размера. Но чувствовала: один из них крупнее, другой меньше. Взрослый и подросток. Или взрослый и ещё один взрослый? Этого я разобрать не могла. Но я чувствовала другое, то, что было важнее размера и цвета. Чувствовала, что они сильные. Что шторм им не страшен.
И они улетали.
Не спускались к брошенному собрату. Не пытались помочь. Не отзывались на его крик. Просто летели прочь и их силуэты таяли в облаках, становились всё меньше и меньше, пока не исчезли вовсе.
А дракон на скале так и продолжал звать. И от этого звука, от этого безнадёжного, отчаянного, захлёбывающегося крика, у меня разрывалось сердце. Мне казалось, что это я сижу на той скале. Что это меня оставили собратья. Что это я кричу, срывая горло, но никто не приходит.
Проснулась я в слезах.
Подушка была мокрой. Я лежала на боку, свернувшись в клубок, как загнанный зверь, и беззвучно плакала горячими слезами, которые текли по лицу и запутывались в волосах. В груди было больно не от той тупой, ноющей боли, с которой я ходила весь день, а от острой, режущей, словно кто-то воткнул мне под рёбра нож и медленно проворачивал его. Я не могла остановиться. Не могла успокоиться. Всхлипы вырывались из горла сами собой, и я кусала край одеяла, чтобы не зайтись воем на весь замок.
Это был сон. Всего лишь сон.
Я повторяла это себе снова и снова, но легче не становилось. Потому что мои сны перестали быть просто снами. И то, что я видела сейчас, кажется, было не просто слишком ярким кошмаром. Это очередное послание. Предупреждение. Крик о помощи, который долетел до меня сквозь шторм неизвестности и время.
Кто этот дракон? Почему он сидит на скале один? Кто те двое, что бросили его? И почему мне так больно, словно я сама была этим брошенным созданием?
Этот сон точно не случайность и не работа переваривающего тяжёлый психологически день подсознания – ни лютоволков, ни чардрев, ни серых пронзительных глаз. Это видение пришло не просто так. И мне необходимо его понять.
Остаток ночи я провела без сна. Лежала с открытыми глазами, слушала, как за окном шумит море и думала. Прокручивала сон в голове снова и снова, пытаясь ухватить детали, которые с каждым часом всё сильнее таяли, ускользали.
К утру я уже не могла оставаться в постели. Встала, умылась ледяной водой из кувшина, оделась, позвав Меру, которая смотрела на меня обеспокоенно, но не стала ни о чём расспрашивать, и, не дожидаясь завтрака, отправилась на поиски септы Рейлы.
Нашла я её, ожидаемо, в излюбленной библиотеке. Она сидела в своём обычном кресле у окна и просто смотрела на море, сложив руки на коленях. Услышав мои шаги, она обернулась, и её сиреневые глаза, выцветшие от возраста, но всё ещё острые, сразу остановились на моём лице.
– Ты не спала, – произнесла она, не спрашивая, а утверждая.
Наверняка мои глаза были красными и опухшими, а лицо отекшим.
– Спала, – ответила я сипло. – И видела сон.
Септа едва заметно кивнула головой и жестом пригласила меня сесть. Я опустилась в кресло напротив неё и, запинаясь, проглатывая слова, пересказала всё.
Буря. Скала. Дракон с гребнем, похожим на спину морского конька. Его крик – жалобный, пронзительный – от которого у меня до сих пор саднило в груди. Два других дракона, которые улетели, не оглянувшись. И чувство, это невыносимое ощущение, что брошенный дракон – это я сама.
Рейла слушала молча. Когда я закончила, в библиотеке повисла тишина, только ветер посвистывал в щелях оконной рамы да потрескивали угли в камине. Я сидела, сцепив пальцы в замок, и ждала. Глаза всё ещё щипало, в горле стоял ком, но слёзы, что душили меня всю ночь, наконец полностью отступили. Словно просто закончились.
Септа молчала долго. Потом заговорила спокойным, размеренным голосом, тем, которым она обычно разбирала сложные грамматические конструкции на уроках валирийского.
– Море, – произнесла она, – это обстоятельства. Круговерть жизни. Буря событий, которые захлёстывают нас и грозят поглотить. Маленькая скала же – ненадёжное убежище. Временное пристанище, которое в любой момент может уйти под воду, – она помолчала, сосредоточенно перебирая чётки. – Дракон не улетел. Почему?
Она задала этот вопрос в пустоту, не мне, а скорее себе, но я поняла, что она приглашает и меня к размышлению. Как на уроке, когда она не давала готовых ответов, а заставляла нас дойти до них самостоятельно.
– Он не умеет летать, – озвучила я первую свою догадку. – Его не научили.
Рейла покачала головой, чуть заметно нахмурившись.
– Драконов никто не учит летать. Это инстинкт. Они делают это сами, так же как учатся дышать или охотиться. Никто не показывает им, как расправлять крылья и хлопать ими. Они просто знают.
Я задумалась. Пыталась вспомнить детали сна. Были ли у дракона сломаны крылья? Были ли на нём раны? Но сон уже начал таять, как всегда тают даже самые яркие грёзы через несколько часов после пробуждения, и я не могла восстановить его с полной ясностью. Но всё же крылья... нет, они определённо были целы. Я помнила, как они подрагивали, прижатые к телу. Он мог бы лететь. Но почему-то не летел.
И тогда меня осенило.
– Ему некуда лететь, – сказала я. – Вокруг шторм. Буря. Он не знает, где безопасная суша. Если он взлетит, может уже не найти места, где сесть. Может упасть в море. Может погибнуть. Он сидит на скале не потому, что не может лететь, а потому, что не знает – куда. Безопаснее так, чем подниматься в воздух.
Рейла чуть склонила голову, побуждая меня продолжать.
– Он зовёт на помощь, – медленно проговорила я, и с каждым словом картинка в голове становилась яснее. – Не для того, чтобы его унесли. Не для того, чтобы кто-то спас его вместо него самого. А для того, чтобы его провели. Указали путь. Два других дракона знали, куда лететь. Они были сильными, уверенными. Они могли бы взять его с собой, позвать. Но они этого не сделали. Они просто улетели.
– Бросили, – тихо вставила Рейла, немного наклонив голову вперёд.
– Бросили, – повторила я.
Септа одобрительно кивнула. Потом опустила взгляд на свои чётки, и её пальцы замерли.
– Дракон, похожий на морского конька, надо же, – пробормотала она, словно разговаривая сама с собой. – Сине-зелёная чешуя. Серебристый отлив. Гребень-плавник… – она не договорила, но в этом не было нужды. Я уже сама, ещё при пробуждении провела эту параллель.
Морской конёк. Герб дома Веларионов. Возможно, из-за нашего формального родства я и чувствовала его отчаяние, как своё собственное.
Дракон на скале – это кто-то из Веларионов. Или что-то, связанное с Веларионами. Но кто или что? Корлис? Нет, у Корлиса нет дракона, он бы не выглядел подобным образом в видении. Лейнор? Но Морской Дым совсем другой, он значительно крупнее, и его чешуя тёмно-синяя с дымчатым узором, без этих бирюзовых переливов. Лейна? Но у Лейны Вхагар – огромная, самая большая драконица в мире. Так или иначе, видения, скорее всего, связали бы всадника и его дракона в единый образ или хотя бы подчеркнули какие-то яркие черты. Близнецы? Не знаю, но это казалось странным предложением. Почему только один? И почему улетали двое? Близнецы бросят кого-то из своего племени?..
О...
Ребёнок, которого Лейна сейчас носит? Её ещё не рождённое дитя? Братья покинут его? Нет, не понимаю…
Я сидела, перебирая в уме всех Веларионов, всех драконов, всех, кто мог бы «сидеть на скале посреди шторма и звать на помощь», и не находила ответа. Картинка не складывалась. Но где-то на краю сознания уже зрело смутное, тревожное предчувствие, что скоро – очень скоро – всё встанет на свои места.
– Я не знаю, кто это, – сказала я наконец, признавая поражение. – Пока не знаю. Но это не случайный сон. И дракон – не случайный. Он Веларион. Или связан с Веларионами. А два других дракона... – я замолчала, не в силах грамотно сформулировать то, что вертелось в голове.
Рейла не стала договаривать за меня. Она просто кивнула, словно подтверждая мои мысли, и снова взялась за чётки.
– Когда придёт время, ты узнаешь, – сказала она. – Сны не оставляют нас просто так. Они приходят ровно тогда, когда мы готовы их понять. Или готовы начать постепенно понимать.
Я хотела бы верить ей. Но внутри, под рёбрами, всё ещё саднило отголоском того пронзительного, жалобного крика. Крика дракона, который звал, но никто не пришёл помочь ему…
Вести с Дрифтмарка – но, к моему ужасу, совсем не те, которых мы ждали – пришли в самый обычный, ничем не примечательный день через неделю после моего нового «пророческого» сна.
Один из тех дней, которые, казалось бы, ничего не предвещают. Небо над Драконьим Камнем было серым, но не угрожающе, как перед бурей, а ровным, спокойным. Море лениво лизало чёрные скалы, и чайки кружили над причалом, высматривая рыбацкие лодки, возвращающиеся с лова. В замке пахло свежеиспечённым хлебом и дымом из кухонных очагов, и слуги, сновавшие по коридорам, делали свою работу с размеренной, почти сонной неторопливостью, которая всегда охватывала Драконий Камень в послеобеденные часы.
Я сидела в своей комнате, склонившись над книгой «О крови и пламени», и пыталась разобрать особенно сложный раздел о свойствах драконьей кости при нагревании. Мысли текли вяло, сонно, может быть оттого, что за окном было так тихо, а может быть, из-за того, что ночь, проведённая без сна после видения о брошенном драконе, всё ещё давала о себе знать даже спустя седмицу. Я боролась с желанием уронить голову на страницу и закрыть глаза, когда услышала шаги в коридоре.
Шаги были быстрыми, чёткими, но неритмичными – кто-то, не привыкший это делать, бежал. Не слуга – они умудряются двигаться на любой скорости совершенно бесшумно, не Церра – у неё шаги лёгкие, ритмичные и частые, не Лейнор – у него поступь тяжелее и всегда строго размеренная. Я подняла голову, и в этот момент дверь распахнулась без предупреждения.
На пороге стояла Рейнира.
Одного взгляда на её лицо хватило, чтобы внутри у меня всё оборвалось. Я видела мать в гневе, видела в тревоге, видела в отчаянии, но такого выражения не видела никогда. Её лицо было белым – не бледным, а именно белым, как алебастр – и на этом прекрасном, словно бы лишившемся жизни лице глаза горели сухим, воспалённым огнём. В руке она сжимала свиток пергамента, смятый, словно его терзали в пальцах, не в силах ни дочитать, ни отбросить.
– Мама? – я встала, книга соскользнула с колен на пол, но я не обратила на это внимания. – Что случилось?
Она не ответила. Просто протянула мне письмо. Её рука дрожала, и сухой пергамент в её руке из-за этого казался страшнее любого чего бы то ни было во всём мире.
Я взяла письмо. Развернула. Начала читать про себя… И мир вокруг остановился.
Лейна Веларион умерла.
Роды были тяжёлыми – начались на полтора месяца раньше даже самого раннего прогнозируемого срока, стремительные и мучительные. Мейстеры, целители из-за моря и повитухи боролись за её жизнь и жизнь ребёнка почти сутки, поили укрепляющими отварами, прибегали к прогрессивным и экспериментальным решениям, молились всем богам, но ничего не помогло. Ребёнок – мальчик, которого Лейна в своих письмах уже называла Корлисом в честь отца – с огромным трудом родился, но мёртвым. Он так и не сделал своего первого вдоха. Судя по всему, он был мёртв уже какое-то время, его не задушило пуповиной, он не задохнулся в схватках. Вероятно, его смерть прямо в утробе и спровоцировала… выкидыш, это были никакие не роды.
А сама Лейна...
Я дочитала абзац и тут же перечитала его снова, потому что смысл написанного отказывался укладываться в голове. При этом я прекрасно знала, что…что так может быть. Что это было одним из вариантов конца.
Ослабевшая от потери крови, но не сломленная, Лейна каким-то образом смогла подняться с постели, на которую её уложили после всего прошедшего кошмара. Оттолкнула повитух. Прошла через замок на своих ногах и вышла на берег. Туда, где лежала Вхагар. По прогнозам мейстеров у Лейны оставалось несколько часов, прежде чем скончаться от обширного внутреннего кровотечения, и она не стала тратить их на прощания и слёзы близких.
Древняя драконица лежала на песке у кромки прибоя и ждала.
Никто не знает точно, что Лейна сказала. Свидетели – Деймон, близнецы, Корлис, Рейнис и пара стражников, что успели выбежать следом за ней на берег, слышали её голос, но не смогли разобрать слов. Ветер относил их в сторону, и море заглушало шумом прибоя. Она говорила что-то достаточно долго, но в итоге… закончила. И когда Лейна произнесла последнее слово, драконица исполнила её волю. Один удар пламени. Один короткий, ослепительный, яростный всполох, и Лейны не стало. Только пепел, который ветер частично подхватил и унёс в море, смешав с солёными брызгами.
Письмо заканчивалось приглашением на похороны и было подписано принцессой Рейнис, однако, судя по почерку, составлял его кто-то другой. Скорее всего, Мейстер, а хозяйка Дрифтмарка лишь оставила подпись. Едва ли мать, потерявшая единственную дочь, могла сама взять в руки перо и так содержательно и чётко расписать всё это.
Я дочитала, опустила руку и подняла глаза на мать. Рейнира смотрела на меня, и в глазах у неё стояли слёзы, а у меня... У меня внутри была пустота. Огромная, холодная, гулкая пустота, которая разрасталась с каждым ударом сердца. Это было ужасно. Но я знала, что так будет.
– Отец… – прошептала я. – Где отец?
– Ему уже сообщили, – ответила Рейнира. Её голос был чужим: глухим, надтреснутым, словно она кричала много часов подряд, хотя это определённо было не так. – Он... он в малой трапезной. Один.
Я бросилась туда. Не знаю зачем, просто… просто была в ужасе от мысли, что он сейчас где-то в одиночестве переживает тяжелейшую потерю. Бежала по коридорам, по лестницам, мимо застывших слуг, мимо бледной Церры, которая что-то крикнула мне вслед – я не расслышала слышала – и ворвалась в трапезную.
Лейнор стоял у стола спиной ко входу, опершись на него обеими руками. Его плечи были сгорблены, голова опущена, и весь он – высокий, сильный, всегда такой уверенный в себе великолепный Лейнор Веларион – выглядел как сломанная, растрескавшаяся мачта. Он не двигался. Не издавал ни звука. Просто стоял и смотрел в никуда.
Я подошла ближе, обогнула стол и увидела его лицо. Оно было застывшей маской – не скорби, не гнева, а чего-то большего и непередаваемого. Чего-то, что выходило за пределы человеческих эмоций, а потому не могло быть выражено. Его глаза, обычно такие живые, такие насмешливые, смотрели в одну точку, и в них не было ничего. Совсем ничего.
– Отец, – тихо позвала я.
Он не ответил. Я взяла его за руку – холодную, будто бы совершенно безжизненную – но он не отреагировал. Только через несколько долгих, мучительных мгновений его пальцы чуть шевельнулись в моей ладони.
– Она была моей сестрой, – произнёс он наконец. Его голос был таким же пустым, как его глаза. – Моей дикой, прекрасной сестрой. Я помню, как мы доводили до истерик нянек, септ и мейстеров. Как воровали с кухни свежие, самые красивые пирожные. Как забирались на высокие крепостные стены, где нам не положено было быть. Как дразнили злых, голодных собак в псарне. Как… – он замолчал и судорожно вдохнул. – А теперь её нет. И я не смог... я ничего не смог сделать.
– Ты и не мог, – сказала я твердо. – Никто не мог.
Могла бы я сама помочь Лейне какими-нибудь снадобьями из валирийский книг? Нет. Потому что, во-первых, проблема была не в Лейне, а в плоде, в ребёнке, и, во-вторых, организм и метаболизм беременных работает иначе. В книгах нет дозировок и составов специально для женщин в положении. То, что сработало бы как лекарство для ничем не обременённого человека, её могло почти мгновенно или мучительно убить. Её саму и её ребёнка. Стала бы я ради неё экспериментировать над другими, пытаясь вывести идеальный рецепт? Тоже нет: мне не хватило бы хладнокровия. Я бы просто не смогла пойти на это зная, что из-за меня ребёнок пусть даже шлюхи мог родиться изуродованным, калекой или мёртвым. Или сама подопытная погибла бы. Во мне нет столько цинизма.
Вообще, читая письмо, у меня возникло смутное ощущение, что… никто не смог бы спасти Лейну, кроме неё самой. В своих письмах ещё из Пентоса она не раз упоминала, что продолжает сама взбираться и подолгу летать на Вхагар. Что ей смешны рекомендации мейстеров и целителей. Что она делала так и во время ожидания близнецов, и всё закончилось благополучно.
Рейнира же перестала подниматься на Сиракс на втором месяце, когда ждала Висенью, она ограничивала нагрузки и строго следовала указанием мейстеров и своих повитух.
Рейнира и Висенья живы. Лейна и её младший сын мертвы.
Как можно спасти женщину, которая сама этого не хочет? Я могла бы попытаться влить в неё сотню чудесных эликсиров, но какой от этого был бы толк, если она, скорее всего, просто сама надорвалась, навредила плоду и себе? Единственный шанс избежать этой трагедии, кажется, был в самом начале, когда стало только известно об ожидании – её нужно было просто убедить избавиться от плода, пока это было безопасно, и не рожать. Всё. Никаких иных чудесных путей спасения Лейны Веларион не существовало. Что Лейнор стоял бы у её постели, что нет.
– Я мог бы быть там. Мог бы прилететь туда, плюнув на вежливость и такт, как сделал Деймон. Мог бы настоять, чтобы она рожала здесь, на Драконьем Камне, с нашим мейстером. Я мог бы... – он осёкся, и я увидела, как его лицо на мгновение исказилось отчаянием и болью, но тут же снова стало каменным. – Я даже не попрощался с ней… я думал, у нас ещё будет время. Я думал, мы увидимся снова.
Я сжала его руку крепче. Что я могла сказать? Что всё будет хорошо? Это было бы ложью. Что она умерла так, как подобает драконьей всаднице? Это было бы жестоко. Я просто стояла рядом и держала его за руку, и мы молчали вдвоём в этом тёмном, пустом зале, где каждый вздох отдавался эхом от базальтовых стен.
Позже, вечером, когда уже стемнело и по замку зажгли факела, я проходила мимо кабинета Рейниры. Дверь была приоткрыта, будто её закрыли второпях и она не защёлкнулась. Изнутри доносились звуки.
Я остановилась, осторожно приблизилась, прислушалась и быстро поняла, что там происходит.
Из-за двери доносился плач.
Лейнор и Рейнира сидели вдвоём в кабинете и плакали. Не сдержанно, не тихо, а так, как плачут люди, которые потеряли кого-то очень близкого и уже не думают о том, как выглядят со стороны. Я слышала, как Рейнира всхлипывает, захлёбываясь, как Лейнор что-то бормочет сквозь слёзы. Слов было не разобрать, но тон, интонация, этот срывающийся голос взрослого мужчины...
Я не вошла. Просто постояла несколько мгновений у двери, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, а потом тихо, на цыпочках, отошла и направилась дальше к себе.
Они имели право на это. На слёзы без свидетелей. На горе, которое не нужно прятать за маской правителей.
Я вернулась в свою комнату, села у окна и долго смотрела на море. Там, где-то за горизонтом, лежал Дрифтмарк. Остров, который потерял свою дочь. И где-то там, на пляже, у кромки прибоя, наверняка всё ещё лежала Вхагар – огромная, древняя и вновь одинокая. Нет давно ни королевы Висеньи, ни принца Бейлона «Храброго», а теперь и Лейны Веларион.
Я думала о ней. О том, какой она была в каноне. В сериальной версии истории она тоже стремительно умирала, родив мёртвого сына, и тоже приказала Вхагар сжечь себя, вместо жалкой смерти на кровавых простынях.
Она была не просто дочерью Морского Змея. Она сама была настоящим драконом: не побоялась оседлать легендарного огнедышащего ящера королевы-завоевательницы; не стала после брака шаблоном идеальной, скучной вестероской супруги – осталась яркой и немного безбашенной; нашла в себе силы встать со смертного ложа и выйти на берег к Вхагар, чтобы уйти по-своему, на своих условиях. Может, она не самая разумная и осторожная женщина, может, она сделала достаточно глупостей, но это не значит, что Лейна Веларион не заслуживала восхищения.
И ещё я думала о том, что этот мир не всегда такой, каким нам хотелось бы его видеть. Можно изменить политику. Можно избежать войны. Можно переписать судьбы десятков людей – Харвин жив, Ларис разоблачён, Танца Драконов не будет. Но смерть... она всё равно приходит. Забирает тех, кого мы любим. И никакая магия, никакие пророческие сны, никакое знание канона не могут этого остановить, если сам человек, над чьей шеей висит метка гибели, не пожелает это изменить.
Харвин пожелал, и он остался жив. Лейна – нет, и теперь она мертва.
За окном шумело море, всё то же море, что и в первую ночь на Драконьем Камне, всё такое же неспокойное, дышащее солёным ветром и тайнами. Где-то далеко, в пещерах под горой, перекликались драконы.
И завтра – я знаю это уже сейчас – начнутся приготовления. Похороны на Дрифтмарке. Мы все туда отправимся вскоре. И там, на этом продуваемом всеми ветрами острове, мы попрощаемся с Лейной. И встретим тех, кого ещё не видели. И, увы, непременно столкнёмся с теми, с кем не желаем. И мне надо думать в первую очередь об этом: том, как не позволить Таргариенам из Королевской Гавани… одному конкретному Таргариену заполучить освободившегося дракона.
Всё это ещё ждало меня впереди. Но сегодня я позволила себе просто скорбеть о судьбах, которые не в силах изменить своими руками.
Глава 31. Прощание с морской девой
Сборы проходили в мрачной, тихой атмосфере. Весь замок словно замер, боясь издать лишний шорох и нарушить покрывало скорби, сковавшее Драконий Камень, казалось, от дымящейся вершины Драконьей горы до самых глубоких пещер под ней.
Помимо скорби в воздухе чувствовалось напряжение.
«Зелёные» наверняка прибудут. Визерис, при всём своём возмутительном отношении и пренебрежении к окружающим, не может просто взять и проигнорировать похороны Лейны: она была женой его родного брата, дочерью его кузины-соперницы за престол когда-то, и без того оскорблённой многими его решениями, кровью дракона в конце концов и всадницей Вхагар. А где Визерис, там и Алисента. А где Алисента, там и её выводок: Эйгон, Эймонд, Хейлена и, возможно, Дейрон, если его не сослали обратно в Старомест. И Кристон Коль, куда же без него. И наверняка Отто Хайтауэр, который снова стал десницей короля после того, как Лионель Стронг отошёл от дел. Впрочем, как десница он, скорее всего, останется в Королевской Гавани – управлять государством в период отсутствия короля.
На Дрифтмарк было решено добираться следующим образом: Лейнор поплывёт на корабле вместе с теми, кто не может или не хочет лететь. Рейнира, разумеется, на Сиракс. Церра на Арраксе – она уже вполне уверенно держалась в седле и была в восторге от возможности отправиться в самый настоящий перелёт. Я на Вермаксе.
Корабль повезёт септу Рейлу, мейстера Герардиса на всякий случай, отца, маленькую Висенью с её няньками, леди Мерель, леди Элинду, нескольких слуг… и Тираксеса, разумеется, который пока был не готов сепарироваться от своей хозяйки.
Последнее вызвало у Церры приступ хохота.
– Тираксес на корабле! – фыркнула она, когда мы обсуждали детали за ужином накануне отплытия. – Представь себе: он будет сидеть на палубе, как капитан, и командовать матросами своим «пиу-пиу»!
– Он уже не «пиукает», – возразила я. – Он теперь рычит. Почти как взрослый.
Какое-то время дракончик действительно издавал смешные звуки самого разного диапазона, но, слыша постоянные переклички взрослых снаружи, быстро научился, как правильно… но умиляться от этого и хихикать никто не перестал.
– Он периодически рычит на собственную тень, – парировала Цера. – Вчера я видела, как он испугался своего хвоста и полчаса пытался его догнать и искусать.
– Хвост был очень настойчив в своих попытках побега, – заметила Рейнира, и на мгновение уголки её губ дрогнули в улыбке. – Я думаю, Тираксес справится. Ему пора учиться путешествовать, в особенности над водой. Дракон, который боится воды – позор для Драконьего Камня.
Да, Тираксес, как выяснилось недавно, действительно боялся воды. Я сама видела, как он однажды сунул нос в лужу на причале – просто из любопытства, как все детёныши – и потом полдня чихал и тряс головой с таким возмущённым видом, словно давно исчезнувшая вода всё ещё покрывала его мордашку.
Может, не к месту было смеяться над шутками, но… Нам всем на самом деле сейчас нужны шутки – глупые, детские, бессмысленные – чтобы не думать о том, куда и зачем мы направляемся.
Ночь перед отплытием была тихой, намного тише всех, какие на моей памяти бывали здесь раньше. Я лежала в своей постели, прислушиваясь к дыханию замка, и не могла уснуть. Мысли крутились по одному и тому же кругу: Дрифтмарк, похороны, Эймонд, Вхагар. И сон, тот самый, о брошенном драконе с гребнем, похожим на спину морского конька.
Я закрыла глаза. Море за окном шумело мерно, глухо, значительно тише обычного, словно оно тоже скорбело. И сон всё же утянул меня в свои объятия.
Мне приснился мой рабочий стол. А на нем одновременно совершенно обыденно и при этом необъяснимо тревожно лежала закрытая книга.
«Пути огня».
Сложно было не узнать трактат, который вызвал во мне так много противоречивых чувств и эмоций.
Я подошла ближе к столу, и тут древний том распахнулся сам по себе, заставив меня на миг отшатнуться, но затем склониться над открывшимся разделом.
«Призыв пламени правосудия».
Страницы, вернее, текст на них светился. Изнутри, из самой сердцевины пергамента, пробивался мягкий, золотисто-оранжевый, как пламя свечи, свет, только ровный, не колеблющийся. Но при этом он пульсировал, как бьётся сердце, и с каждым «ударом» строки на странице становились всё ярче, а сами листы всё прозрачнее, пока буквы не превратились в языки пламени. Они оставались читаемыми, четкими – даже слишком – режущими глаза.
Я чувствовала безумный, жгучий жар, исходящий от книги и в то же время меня пробирал холод. Холод ужаса и благоговения.
Часть букв, однако, начала блекнуть, затухать, но одна строчка так и горела. Ярко, болезненно, словно пытаясь остаться жгучим клеймом то ли у меня в глазах, то ли в воздухе, ведь страницы исчезли.
«Огонь найдёт виновного и возьмёт плату по делам его».
Я проснулась в холодном поту.
Сердце колотилось так, словно только что мне пришлось пробежать вверх по всем лестницам Драконьего Камня. Руки дрожали, и я прижала их к груди, пытаясь унять эту дрожь, но она не проходила. За окном ещё было темно.
Я села в постели и долго смотрела на сундук, в котором скрывался тайник, стараясь выровнять дыхание.
Мои сны давно перестали быть «обычной работой подсознания». Сон о трёхглавом драконе – сбылся или начал сбываться. Сон о танце с лютоволком – сбылся. Сон о брошенном драконе на скале... ещё, кажется, нет, но я уже чувствую, что это лишь вопрос времени. А теперь сон о книге. О той книге, которую я боялась открывать и которую всё равно изучала страницу за страницей, словно что-то тянуло меня к ней против воли.
Я встала и направилась к этому злосчастному сундуку, в котором, чтобы не мозолить глаза, так и стоял валирийский ларец. Открылась сначала деревянная крышка, затем та, что выкована из древней стали. Все книги были на месте, я всегда держала их в том же порядке, в каком они лежали изначально.
Моя рука потянулась к нужному тому, но я отдёрнула её, как от огня.
Что я делаю? Зачем? Я ведь обещала себе не использовать эту книгу. Обещала, что не прикоснусь к непонятным ритуалам, пока не пойму их цену и последствия. И вот сейчас, посреди ночи, в одном ночном платье, стою над раскрытым ларцом и собираюсь...
Что? Взять её с собой? На похороны?
– Нет, – прошептала я, пытаясь привести в чувство саму себя. – Я не буду это использовать.
Но рука уже опустилась в ларец. Пальцы сомкнулись на корешке. Книга была почему-то тёплой, теплее, чем мне казалось обычно, и от этого по коже побежали мурашки. Но я всё равно вытащила её и открыла примерно там же, где она распахнулась во сне.
Раздел «О воздаянии огнём». «Огонь найдёт виновного и возьмёт плату по делам его». Только теперь фраза была написана не огненными буквами, а обычными, тёмно-коричневыми, слегка выцветшими от времени.
Я захлопнула книгу. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало.
– Я просто не хочу оставлять её без присмотра, – сказала я вслух, уже не шёпотом, а твердо. Голос прозвучал хрипло и неубедительно даже для меня самой. – Мало ли кто может сюда забраться, пока нас не будет в течении нескольких дней. Слуги, швеи... Кто угодно. Лучше пусть она будет при мне.
Я не верила себе. Ведь уже покидала крепость на относительно долгое время и оставляла все книги совершенно спокойно. Никто не станет трогать мои вещи. Никто не станет лезть ни в сундук, ни в ларец и тем более брать оттуда просто книги. Не украшения, не деньги, не драгоценности, которые можно продать или получить с них какую-то очевидную выгоду. Однако «Пути огня» всё равно отправились в дорожный сундук, завернутые в бархатную накидку, на самое дно, под платья, под запасную обувь. Туда, где её никто не найдёт. Туда, где она будет ждать…
Ждать чего?..
Я закрыла сундук, задвинула засов и вернулась в постель. Но сон уже не шёл. Так и лежала с открытыми глазами и смотрела, как за окном медленно, неохотно светлеет небо. Серое, тяжёлое, как свинец.
Где-то глубоко внутри – там, где гнездился холодок, не покидавший меня с момента, как пришло известие о смерти Лейны – я знала, что этот сон был не просто так. Что «Пути огня» лежат в моём сундуке не случайно. Что на Дрифтмарке случится что-то, что заставит меня открыть их… и, да, очень возможно, не только открыть.
Когда за окном совсем рассвело, я встала, оделась в костюм для полёта с помощью Меры и спустилась в трапезную. Там уже кипела жизнь: слуги выносили сундуки к причалу, Церра, сонная и взъерошенная, клевала носом над тарелкой каши, Рейнира отдавала последние распоряжения кастеляну. Лейнор стоял у окна и смотрел на море. Его лицо было спокойным, но абсолютно опустошённым.
– Пора, – сказал он, когда мы закончили трапезу.
И мы двинулись в путь.
Дрифтмарк встретил нас серым небом и солёным ветром. Путь был недолгим, мог бы быть даже быстрее, если бы мы не кружили над кораблём, чтобы прибыть всем в одно время.
Морской Дым, хоть Лейнор и находился на корабле, полетел с нами по его команде. Домой мы планировали возвращаться побыстрее.
На подлёте я зачарованно смотрела, как из утренней дымки медленно проступают очертания Высокого Прилива. Замок был сложен из светлого камня и в солнечные дни, как рассказывал Лейнор, его стены сияли так, что больно смотреть. Но сегодня солнца не было. Тяжелые тучи висели низко, и замок казался вырезанным из старой кости. Бледный, безжизненный, призрачный. Флаги Веларионов были приспущены, и даже море, обычно полное рыбацких лодок и торговых галер, выглядело пустынным. Только волны, серые и холодные, лизали каменистый берег, мощную набережную порта и узкие пляжи с тихим, монотонным шипением.
Корабль причалил, и мы посадили драконов тут же на каменную широкую, свободную набережную. На не не было ни торговцев, ни коробов с товаром.
Нас уже ждали. Слуги в тёмных ливреях. Несколько стражников с алебардами. И две фигуры, стоявшие чуть поодаль от остальных, внешне идентичные мальчики помладше меня, которых и я, и оригинальная Джекейра никогда прежде не видела, но тем не менее опознала безошибочно.
Бейлон и Рейнар. Сыновья-близнецы Лейны и Деймона. Наши кузены.
Они стояли почти бок о бок и внешне практически не отличались, но даже на расстоянии всё же было видно, насколько они разные. Первый держался прямо, расправив плечи, и ветер трепал его серебристые волосы, которые он, кажется, даже не пытался убрать с лица. В его позе было что-то вызывающее, почти дерзкое, словно он встречал не родственников на похоронах матери, а противников на турнире. Второй стоял рядом, но при этом на полшага позади брата, и его фигура казалась сжатой, сгорбленной. Не то от тяжести скорби, не то от настороженности, которая бывает у людей, привыкших тихо держаться в тени. Его волосы, такие же серебристые, были аккуратно убраны и стянуты кожаным шнурком на затылке.
Когда мы все сошли на берег, собравшись вместе, чтобы выйти дальше вместе, всей семьёй, наиболее уверенный из мальчиков первым шагнул вперёд. Его движения были порывистыми, но твёрдыми, он явно не сомневался в каждом своём следующем действии. Он подошёл к Лейнору и просто протянул руку для рукопожатия, как равный.
– Дядя, – произнёс он. – Я Бейлон, приятно познакомиться. Мать много рассказывала о вас.
Лейнор пожал его руку – крепко, по-мужски. Его лицо на мгновение дрогнуло. Упомянутая мать, воспоминания о ней, вероятно, ударили его, как пощёчина, но он справился.
– Она много рассказывала в письмах и о тебе, – ответил он. – Правда, тогда ты был ещё совсем ребёнком. А теперь почти мужчина.
Бейлон чуть улыбнулся, буквально уголками губ, но вышло слегка натянуто. Потом он повернулся к Рейнире, и коротко, сдержанно поклонился, так кланяются принцессе крови, которую уважают, но перед которой не лебезят.
– Принцесса Рейнира. Для меня честь познакомиться с вами лично. Мать говорила о вас... – он запнулся, подбирая слово, – ...с восхищением.
Рейнира мягко улыбнулась и, вместо того чтобы подать ему руку для поцелуя, просто коснулась его плеча.
– Лейна была моей сестрой не столько по крови, сколько по духу, – сказала она. – И я скорблю о ней вместе с вами.
Рейнар всё это время стоял позади, и когда Бейлон закончил приветствия и отошёл в сторону, он двинулся немного вперёд, осторожно, словно ступая по тонкому льду. Он поклонился, не так, как Бейлон, а более глубоко, более церемонно, и тихо произнёс:
– Дядя. Принцесса. Я Рейнар.
Он не добавил ни слова о матери, ни слова о том, что рад знакомству. Просто назвал себя и замолчал, ожидая, пока взрослые скажут что-то в ответ.
Лейнор взглянул на него, и я увидела, как его глаза смягчились. На Бейлона он смотрел немного… с подозрением. Возможно, видел в нём слишком много от Деймона. Отец шагнул к своему племяннику и положил руку ему на плечо, почти так же, как Рейнира – Бейлону.
– Рейнар, – повторил он, словно пробуя имя на вкус. – Твоя мать писала, что ты – её тихая радость. Я рад наконец увидеть тебя.
Рейнар ничего не ответил, но его губы чуть дрогнули. Не улыбка, нет, но что-то близкое к ней. Что-то, похожее на благодарность.
Оба брата были заметно опустошены. Это было заметно сразу: тёмные круги под глазами, бледная, почти прозрачная кожа, дёрганные движения. Даже Бейлон, при всей своей напускной браваде, выглядел так, словно в любой момент мог сорваться. На крик, на слёзы, на что угодно. Они держались, но с трудом, и это было видно.
Нас, разумеется, представили кузенам. Но я им, похоже, показалась слишком серьёзной, а вот с Люцеррой они обменялись репликами более душевно. Вроде, я на два года старше их, а Церра, соответственно, на столько же младше. Возможно, дело было ещё в том, что они чувствовали, что психологически между нами намного больше, чем пара лет. Я не претендовала на дружбу с ними и совместные игры, так что не стала переживать об этом.
Деймон встретил нас отдельно. Он стоял чуть поодаль от причала, у невысокой каменной ограды, отделявшей порт от замкового двора, и ждал, пока мы закончим приветствия с мальчиками. Он был одет во всё чёрное, и Тёмная Сестра, разумеется, висела в ножнах на поясе. Его серебристые с едва уловимым золотым отливом волосы были небрежно стянуты на затылке, открывая лицо – острое, хищное, с резкими скулами и тонкими, плотно сжатыми губами. Фиалковые глаза смотрели холодно, оценивающе, но без явной враждебности.
– Племянница, – произнёс он, когда Рейнира приблизилась. Его голос был ровным, лишённым каких-либо эмоций. – Рад, что ты смогла прибыть.
– Дядя, – ответила мать так же ровно. – Прими мои соболезнования.
На этом беседа закончилась. Они просто обменялись формальными холодными, как морская вода, фразами, и всё. Я стояла в стороне и наблюдала. Деймон ни разу не взглянул в мою сторону. Ни разу не посмотрел на Церру или Висенью. Он вообще, казалось, смотрел сквозь нас. Не пренебрежительно, а просто как на несущественные детали пейзажа. Я знаю, что он весьма сложный человек, что его мотивы всегда были запутанными, что он всё же действительно любил Лейну и сейчас, вероятно, скорбит по-своему. Но видеть его таким – холодным, собранным, безупречным – было почти страшно. Словно смерть жены не оставила на нём ни царапины.
Но… да, нельзя забывать, каждый скорбит по-своему. Деймон – воин, всадник дракона, человек, который с детства привык прятать реальные переживания за маской. Даже если бы он желал показать боль, то вероятно, не смог бы. Это не делает его бессердечным. Но и не делает менее пугающим.
Рейнис я встретила позже, уже в замке. Она сидела в маленькой гостиной у окна, выходящего на море, и даже не обернулась, когда я вошла. Куда девалась та гордая принцесса, которую я видела на Драконьем Камне около полугода назад?.. Передо мной сидела сломленная женщина, потерявшая единственную дочь. Её лицо осунулось, тёмные волосы, обычно убранные в сложную причёску, теперь лежали в простой, немного неаккуратной косе, и в них было слишком много седины, а глаза покраснели и распухли от слёз. Она не плакала сейчас – возможно, просто не осталось слёз – но каждая линия её тела, каждый жест кричали о горе.
Я подошла ближе и неуверенно остановилась, не зная, что сказать. Рейнис, словно наконец почувствовав моё присутствие, медленно повернула голову. Её взгляд был пустым. Она смотрела на меня, но словно не видела.
– Джейкейра, – произнесла она. Голос был надтреснутым, сухим, как будто совсем старческим. – Вы всё же прибыли.
– Примите мои соболезнования, принцесса Рейнис, – сказала я, приседая в реверансе. Слова вышли деревянными, формальными, но других у меня не было. – Лейна была... она была удивительной.
– Была, – повторила Рейнис, и это слово прозвучало как приговор. – Была. Теперь её нет. Моей дочери нет.
Она замолчала, отвернулась к окну и снова стала смотреть на море. Её пальцы, лежавшие на коленях, теребили край платка, и я поняла, что больше она ничего не скажет. Потому просто тихо вышла, оставив её наедине с горем.
Корлис выглядел иначе. Он находился в тронном зале, стоял у камина, опершись одной рукой на полку, и смотрел в огонь. В отличие от Рейнис, он не был сломлен. Не казался таким, по крайней мере. Но и назвать его спокойным я бы не решилась. Он был... отсутствующим. Словно его тело находилось здесь, в Высоком Приливе, а разум блуждал где-то далеко. Его лицо, обветренное и жёсткое, напоминало каменную маску, на которой не прочесть ни горя, ни гнева, ни сожаления. Только пустота.
Я тихо подошла и встала рядом. Он не пошевелился.
– Лорд Корлис, – позвала я. – Я хотела сказать...
– Не нужно, – перебил он. Его голос был глухим, но твёрдым, с неизменными капитанскими интонациями. – Я и так прекрасно знаю, что говорят в таких случаях. «Примите соболезнования». «Она была прекрасным человеком». «Мы скорбим вместе с вами», – он помолчал, и я услышала, как он медленно выдыхает сквозь стиснутые зубы. – Слова ничего не меняют. Моей дочери нет. Никакие соболезнования не вернут её.
Что я могла на это возразить? Он был прав.
Глядя на него, я вдруг поймала себя на мысли, что он и Деймон удивительно похожи. Не лицом, нет. Но эта каменная маска, это умение запирать боль глубоко внутри, эта холодная, гладкая пустота в глазах... Они словно были выкованы из одного металла. Слеплены из одного теста. Люди, которые не умеют горевать открыто, и поэтому горят изнутри.
А через мгновение я увидела их обоих в одном зале: Корлиса, стоящего у камина, и Деймона, остановившегося в дверях, видимо, желающего поговорить с Морским Змеем с глазу на глаз. Два мужчины, потерявшие одну и ту же женщину. Один дочь, другой жену. В самом деле, они казались аватаром одной и той же сущности. Такие или становятся друг другу добрыми друзьями до скончания веков, или непримиримыми врагами до гроба.
Мы разместились в комнатах в хозяйском крыле – мы всё же Веларионы по фамилии – и стали ожидать. Делегация из Королевской Гавани ещё не явилась. Похороны назначены на сегодняшний день, но не исключено, что их придётся сдвинуть из-за опоздания правящей семьи.
Церра в самом деле нашла общий язык с близнецами… хотя, скорее с Бейлоном, Рейнар казался просто обязательным молчаливым приложением к брату. Я же лишь приглядывала за ними краем глаза, не вникая в простые игры, в которые они начали играть, чтобы скрасить ожидание.
Прибытие корабля из Королевской Гавани после полудня ознаменовалось суетой на причале. Я издалека наблюдала, как спускают трап, как выстраивается почётный караул, как слуги в королевских ливреях спускают сундуки.
Первым из правящей семьи на берег сошёл Визерис.
Он не изменился. Всё ещё никаких следов тяжёлой болезни, и если я правильно помню, у него в книгах было что-то похожее на диабет по симптомам. Возможно, сейчас болезнь прогрессирует, но пока незаметно для окружающих и, скорее всего, для него самого. Если возьмётся за свой образ жизни, то сможет даже избежать самого мучительного исхода.
Он был всё таким же одутловатым, не особо привлекательным мужчиной, не скрывающим своих эмоций и чувств, считающим, что корона делает его неоспоримым, безгрешным абсолютом. На его лице было почти что написано, что ему присутствие здесь совершенно не интересно даже из вежливости, но он всё же соблаговолил пойти на милость и не оскорблять брата и кузину своим отсутствием.
За ним, как всегда на полшага позади, следовала Алисента. Она была одета в чёрное платье с небольшими бордовыми вставками на корсаже. Её лицо казалось бесстрастным, но всё же сложно было не заметить лёгкого напряжения в уголках тонких губ. Она вела под руку Хейлену, тихую, бледную, с отсутствующим выражением, словно она присутствовала здесь лишь физически, а мысли её витали где-то далеко. Следом шли Эйгон – он уже с утра, кажется, был пьян, его щёки раскраснелись, а взгляд блуждал – и Эймонд.
При виде последнего я замерла на миг.
Он шёл чуть поодаль от остальных, и его походка была твёрдой, уверенной. Только сейчас меня настигла мысль, что мы с ним одногодки. Он сильно вытянулся за какие-то месяцы, в течении которых я его не видела, став слишком длинным для своих лет, особенно это впечатление усиливала худощавость.
Эймонд не улыбался открыто, но на его губах играла тонкая, едва уловимая надменная усмешка. Он окинул взглядом причал, замок, собравшихся людей, и я физически ощутила, как его внимание скользнуло по мне и двинулось дальше.
Дейрона среди Таргариенов из Королевской Гавани не было. Видимо, его отослали обратно в Старомест. Жаль, из всех детей Алисенты и Визериса в оригинальной истории он импонировал мне больше всего. Отто Хайтауэр, кстати, тоже отсутствовал.
Мой взгляд упал на королевскую гвардию, выстроившуюся за спинами принцев. И среди них, как всегда, стоял Кристон Коль. Он был в полном вооружении, с мечом на поясе. Его надменное лицо не выражало ничего, кроме дежурной бдительности. Но когда он поймал мой взгляд, в его глазах мелькнуло что-то ещё. Что-то холодное. Что-то опасное.
Я отвернулась, внутри всё сжалось в напряженный комок. Мне слишком хорошо известно, чем закончились похороны на Дрифтмарке в каноне. Стычка из-за глупой шутки. Нож. Эймонд, оставшийся без глаза. Переломный момент вражды, спусковой крючок, искра, которая подожгла давно разбросанную сухую солому. Ещё недавно мне казалось, что всё это осталось в прошлом, в другой реальности, в книжной истории, которая не имеет к нам отношения, миновало благодаря нашей «капитуляции». Но теперь, стоя здесь, на продуваемом ветрами Дрифтмарке, и глядя на знакомые лица, я чувствовала, как та кошмарная история подбирается ближе. Практически дышит в спину.
Церемония похорон прошла на берегу ближе к вечеру, когда королевская семья устроилась в гостевых покоях. Не в замковой септе, как предлагали некоторые – в основном Алисента, которой, кажется, было холодно на ветру – а именно на воздухе, у самой воды.
Гроб был небольшим, внутри него – только пепел и, может быть, несколько обгоревших костей, которые пощадил огонь Вхагар. Его покрыли цветами – теми, что растут на скалах Дрифтмарка – и опустили в воду.
Лейнор произнёс прощальную молитву. На валирийском, на языке наших предков, языке драконов, на котором Лейна пела колыбельные своим сыновьям. Его голос звучал глухо, но твёрдо, и ни разу не дрогнул, хотя я видела, как побелели его скулы и как мышцы на шее напряглись, словно он сдерживал крик.
Я стояла рядом с Церрой, она тихо плакала, уткнувшись в мой рукав. Рейнира стояла чуть впереди, и её плечи были расправлены, а подбородок поднят, но я прекрасно расшифровала этот взгляд, устремлённый куда-то вдаль, в горизонт – взгляд человека, который боится, что если он моргнёт, то слёзы хлынут и уже не остановятся.
Когда гроб скрылся под водой, всё кончилось. Официальная часть, по крайней мере. Но люди не торопились расходиться. Не все, по крайней мере. Королевская семья поспешила удалиться, а довольно многочисленные Веларионы, включая нас, и Деймон с сыновьями остались и ещё какое-то время смотрели на серое, но спокойное море.
Рейнира, наплевав на приличия – она всегда плевала на них, когда дело касалось тех, кого безусловно любит – подошла к Лейнору. Он опустился и сел на самом краю каменной набережной и смотрел, как немного рябит вода в том месте, где исчез гроб. Она ничего не сказала. Просто присела рядом с ним даже не подобрав юбки, и взяла его за руку. Он не повернулся к ней, не заговорил, но его пальцы сжали её ладонь – крепко, до побелевших костяшек.
Так они и сидели ещё какое-то время. Двое взрослых людей, потерявших сестру и подругу. Муж и жена, прошедшие через ад дворцовых интриг, через унижения и сплетни, через нелюбовь и непонимание, но сохранившие что-то, что было глубже всего этого. Что-то, чему я не могла подобрать названия, но что видел каждый, кто смотрел на них в этот момент.
Я отошла подальше от скорбящих, спустилась по каменистой тропинке к дальнему пляжу. Знала, что там увижу, и всё равно оказалась не готова.
Вхагар в отдалении лежала у кромки прибоя.
Огромная, невообразимо огромная, древняя. Самая большая драконица в мире – настолько большая, что её голова, покоившаяся на песке, была размером с карету. В неё без труда могла бы поместиться лошадь, а может, и две. И в отличие от Балериона, чей череп лежал на постаменте в глубинах Красного Замка, она была живой.
Волны накатывали на её бока и отступали, оставляя пену, но она не шевелилась. Глаза – огромные, тёмные, как старое золото – были открыты и смотрели на море. Похоже, она отказывалась от еды: у дальней скалы лежала пара нетронутых овечьих туш, которые, должно быть, принесли ей. Но она к ним не прикоснулась. Просто лежала, и её дыхание было медленным, тяжёлым, как работа гигантских кузнечных мехов. Время от времени из её груди вырывался низкий, вибрирующий звук, не рёв, не рык, а скорее стон, который разносился над островом, отражался от скал и затихал где-то в море.
Я стояла на безопасном расстоянии и смотрела. Всё-таки Вхагар была не моим драконом, а приближаться к чужому, ещё и находящемуся в таком состоянии, было бы самоубийством. Ветер трепал волосы, соль оседала на губах, а я думала о том, что драконы ведь тоже умеют любить. И скорбеть. В это трудно поверить, когда смотришь на них как на оружие, как на символы власти, как на боевых зверей. Но Вхагар, эта древняя, свирепая, видавшая сотню битв драконица, сейчас лежала на песке и оплакивала ту, кого потеряла. И в этом было что-то, от чего у меня перехватывало дыхание. Что-то, что делало её не чудовищем, не орудием войны, а просто... живым существом. Древним, немного загадочным. Существом, которое потеряло часть себя. Снова. Сначала была Висенья, затем Бейлон, а теперь и Лейна. Она пережила их всех.
Я простояла там ещё немного, пока не замёрзла, пока ветер не стал слишком колким, а сумерки не начали постепенно сгущаться над островом. Потом повернулась и пошла к замку.
Завтра будет новый день. Новые встречи. Новые опасности. Но сегодня нам остаётся лишь с горечью вспоминать о светлом прошлом, которое ушло вместе с любимым человеком. Однако это не значит, что будущее без него будет хуже. Оно просто будет другим, вот и всё.
Глава 32. Море и пламя
После церемонии Высокий Прилив погрузился в тягучее, глубокое молчание, какое всегда наступает после похорон любимого многими человека. Взрослые разбрелись по своим покоям – кто оплакивать, кто пить, кто просто выжидать, пока пройдёт достаточно времени, чтобы отъезд выглядел вежливо, кто смотреть в стену, не видя её – а нас, детей, оставили без присмотра. Вернее, не совсем без присмотра – охрана, слуги и учителя никуда не делись – а скорее отпустили спокойно заниматься своими детскими делами. Мы оказались предоставлены сами себе, и, возможно, это было намного лучшим решением, чем если бы мы оставались подле погруженных в тяжёлые мысли старших.
Мы сидели в маленькой гостиной, выходящей окнами на песчаный берег, на котором в отдалении виднелась гигантская фигура скорбящей Вхагар. Я, Церра, Бейлон и Рейнар. Отпрыски правящей семьи же были где-то или подле королевы, или предоставлены сами себе, но нашей компании не искали. Но не то чтобы мы и сами шибко хотели их видеть. За окнами сгущались сумерки, и море, удивительно тихое сейчас, словно лишённое жизни, казалось застывшим свинцом.
Бейлон говорил. Он вообще, кажется, не умел молчать, находясь в компании, и слова лились из него быстрым и бурным потоком, как горная река после таяния снегов. Он рассказывал о Пентосе: о его плоских крышах, на которых в особенно жаркие дни можно было жарить еду, как на сковороде, о базарах, где пахло пряностями и фруктами, о храмах с золотыми куполами, которые сияли на солнце так, что было больно смотреть. Его руки всё время двигались: он то чертил в воздухе очертания какого-то здания, то хлопал ладонью по колену, подчёркивая особенно важную деталь, то вдруг вскакивал, чтобы показать, как именно кланяются пентошийские купцы, и тут же садился обратно, не закончив движения.
– А один раз, – начал он, и его фиалковые глаза загорелись озорным огнём, – один раз мы с мамой летали над Узким морем наперегонки с чайками! Чайки, конечно, проиграли. Лунная Плясунья обогнала их так, что они, наверное, до сих пор обижаются.
О Лунной Плясунье он заговорил с особой нежностью и энтузиазмом. Его драконица – серо-голубая, полосатая, с чешуёй, которая переливалась под солнцем, как лунный свет на воде – вылупилась из яйца ещё когда он был колыбели. Он рассказывал о ней, как другие мальчишки рассказывают о своих собаках, желанных, любимых, которых удалось получить лишь после долгих, многолетних уговоров родителей: как она любит, когда ей чешут под подбородком, как она гоняется за собственным хвостом, когда ей скучно, как она танцует в воздухе – отсюда и вторая часть имени – выписывая такие виражи, что у любого другого дракона определённо закружилась бы голова. В его голосе не было хвастовства, только чистая, незамутнённая любовь.
– Ты на ней прилетел из Пентоса? – спросила Церра. Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и слушала Бейлона с открытым ртом. – Сам?
– Конечно, сам! – гордо подтвердил Бейлон, вскинув подбородок и выпятив грудь. – От самого Пентоса до Дрифтмарка. Правда...
Он осёкся, и в этот момент Рейнар, который всё это время сидел в углу дивана, обхватив колени руками, тихо добавил:
– Брат забыл уточнить, что каждые пару часов садился на спину Вхагар и отдыхал. Лунная Плясунья ещё слишком молода для долгих перелётов. А Вхагар достаточно огромна и вынослива, чтобы на ней верхом путешествовала и дюжина драконов, не то что людей.
Бейлон вспыхнул. Его щёки, и без того раскрасневшиеся от оживлённого рассказа, стали почти пунцовыми.
– Это не считается! – заполошно воскликнул он, разворачиваясь к брату. – Я всё равно летел сам! То, что я иногда отдыхал, ничего не меняет! Вхагар всё равно летела туда же, куда и я, так какая разница?
– Разница в том, – спокойно ответил Рейнар, не повышая голоса, – что без Вхагар ты бы не долетел и до середины Узкого моря. Лунная Плясунья просто рухнула бы в воду от истощения, и ты вместе с ней.
– Не рухнула бы!
– Рухнула бы.
– Ты просто завидуешь!
Рейнар ничего не ответил. Только отвёл взгляд и снова обхватил колени руками, и я увидела, как его пальцы чуть сжались, впиваясь в ткань штанов. Бейлон, кажется, тоже это заметил, потому что его гнев угас так же быстро, как и вспыхнул.
– Ладно, – пробормотал он примирительно, – может, и рухнула бы. Но я всё равно долетел верхом на ней. Это главное.
Повисла неловкая пауза. Церра, которая терпеть не могла такую слишком долгую, скомканную тишину, тут же заполнила её новым вопросом, что-то про пентошийские сладости, и разговор потёк дальше. Но я уже не слушала. Я внимательно смотрела на Рейнара.
Он сидел в своём углу и молчал. Словно отсутствовал здесь вовсе – ушёл в себя, как улитка в раковину. Его лицо, бледное и тонкое, было неподвижным, а глаза смотрели куда-то мимо Бейлона, мимо Церры, мимо меня. В пустоту. Я уже видела такие глаза сегодня – у Корлиса, у Деймона. Но там, у взрослых, это была скорбь, запертая на замок. А здесь, у мальчика, который был младше меня на два года, это было что-то другое. Но сформулировать что именно пока не получалось.
– Рейнар, – позвала Церра, решив переключить разговор в другое русло, когда Бейлон увлёкся очередной, кажется, уже повторяющейся байкой про пентошийский базар, – а твой дракон? Ты тоже летел сам?
Он медленно поднял на нас глаза, словно возвращаясь откуда-то издалека. И в этом взгляде, прежде чем он успел его спрятать, мелькнуло что-то острое. Не гнев. Не зависть. Скорее боль, старая и привычная, как мозоль.
– Нет, я был с мамой на Вхагар, – ответил он. Голос у него был всё такой же тихий, ровный, лишённый каких-либо интонаций. – Моё яйцо не вылупилось. Оно до сих пор лежит в моих вещах. Тёплое. Живое. Но такое же безмолвное, как и в первый день.
Он произнёс это так, словно сообщал, что завтра, вероятно, будет дождь. Слишком спокойно. Слишком ровно. Так не говорят о несбывшейся мечте, о с каждым днём всё сильнее затухающих надеждах.
– Жаль, – сказала я искренне до того, как Церра от растерянности ляпнет что-нибудь, не подумав. – Но оно тёплое, а значит, дракон внутри жив. Может быть, ему просто нужно больше времени. У некоторых драконов это занимает годы.
– У Бейлона вылупился в первую же ночь, – тихо ответил Рейнар. – У всех Таргариенов, о которых я читал и слышал, драконы вылуплялись довольно быстро. Если не вылуплялись, значит, что-то не так.
Крыть было нечем. У отпрысков королевы Алисенты, к примеру, драконы не вылупились, и с ними со всеми определённо всё абсолютно не так. У нас и Рейниры вылупились. Что касается многочисленных детей и внуков Джейхейриса… у него была другая политика относительно этого: яйца в колыбели никому – ни детям, ни внукам – не клали, можно было претендовать только уже на взрослого дракона, получив шпоры иди прямое разрешение короля. Появление Сиракс – заслуга Бейлона «Храброго», отца Визериса и Деймона, который пошёл на прямую конфронтацию со старым королём. А до того только лишь сам Миротворец и его жена Алисанна получили драконов в колыбели благодаря своей старшей сестре Рейне… матери Рейлы и Эйреи. Если не ошибаюсь, у одной из Чёрных невест Мейгор был ещё один брат, Визерис, и вот насчёт наличия или отсутствия дракона у него ничего неизвестно. Вернее, в каноне было неизвестно, а здесь же… не помню, стоит, наверное, заглянуть в хроники или спросить у самой септы Рейлы, она-то точно знает, как было в самом деле.
Я в итоге промолчала, чувствуя, что любое утешение для Рейнара будет звучать фальшиво. А Бейлон внезапно встрепенулся и, пытаясь то ли подбодрить брата, то ли подколоть, заявил:
– К старости авось вылупится!
Рейнар поджал губы. Едва заметно, так, что если не смотреть внимательно, можно было и не заметить, но я всё же уловила этот жест. Он ничего не ответил, не огрызнулся, не бросил колкость в ответ. Просто замолчал.
Определённо, в нём значительно меньше горячности Таргариенов, чем в его брате. Может, её нет вовсе. Нет ярости, нет пламени. У него тихий, спокойный нрав. Много терпение. Способность держать удар молча, не отвечая вообще ничем: ни силой, ни словом... В нём, пожалуй, достаточно моря.
Слова Лейнора, сказанные тогда за завтраком, всплыли в памяти и легли на увиденное с пугающей точностью. Рейнира тогда в ответ ещё заметила про Лейну, что в ней достаточно моря и соли.
Но глядя сейчас на Рейнара, в нём это определённо проявлялось куда сильнее. Тихий, глубокий, таящий в себе течения, которые не разглядеть с поверхности. Впрочем, даже самое спокойное море рано или поздно может разразиться самой страшной бурей, не стоит об этом забывать.
День дальше мучительно медленно клонился к своему концу, и замок постепенно наполнялся звуками, которых не было с утра. Где-то в отдалении слышались голоса слуг, готовящих ужин, шаги сменяющейся стражи в коридорах. Мы – четверо детей, предоставленных самим себе – решили прогуляться по замку, и я, сама того не желая, стала невольным свидетелем сцены, которая многое расставила по местам. И, к сожалению, дала слишком много оснований для дальнейшего беспокойства.
Мы шли по коридору второго этажа – узкому, с высокими стрельчатыми окнами, выходящими на море – когда услышали голоса. Дверь в гостевые покои, отведённые королевской семье, была приоткрыта, и изнутри доносился громкий, чуть заплетающийся голос Эйгона. Так бывает у человека, который начал пить задолго до вечера. Есть у меня основания полагать, что он не просыхал с самого утра ещё на корабле. Не глубоко пьян, но сильно навеселе.
– …Вхагар теперь свободна, – произнёс он, явно продолжая какую-то мысль или отвечая на чьи-то сомнения, и в его тоне было то, от чего у меня свело челюсти: не скорбь, не уважение к покойной, а грязное, маслянистое предвкушение. – Ты представляешь? Самый большой дракон в мире… и без всадника! Она лежит там, на пляже, как брошенная лодка. Кто угодно может подойти и взять её. Даже какой-нибудь грязный бастард.
Не знаю, от чего меня внутренне перекосило больше: от этого неуважения к Лейне или от того, что он говорил о Вхагар, как о дешевой шлюхе. И при этом шлюху видит не более, чем неодушевлённым предметом.
– Заткнись, – бросил ему, судя по голосу, Эймонд, но без особого раздражения. Скорее по привычке. – Твои слова слышат стены. Сдурел говорить такое в день похорон всадницы? Мать отходит тебя по щекам, если узнает.
– Стенам всё равно, – отмахнулся Эйгон. – А тебе, братец, должно быть, очень даже интересно. Самый большой дракон в мире, подумай только! Если бы матушка не была уверена, что я вскоре займу Вермитора или Солнечного Огня с Драконьей горы, я бы, наверное, сам рискнул. Но раз нет… Может, Вхагар ждёт именно тебя? Дейрон бы, малявка трусливая, не рискнул, если бы был здесь…
Никогда. Ни Вермитора, ни Солнечного Огня, ни даже заведомо мёртвого яйца этот ублюдок от Драконьего Камня не получит! А если попытается пробраться на остров, то будет пойман и лишится минимум одной руки, как и подобает вору!
Я не видела лица Эймонда, но услышала, как он резко, шумно выдохнул. То ли проглотил смешок, то ли сбросил подавленный гнев.
– Ты пьян, – сказал он твёрдо. – Проспись, пока матушка не увидела тебя в таком состоянии. Она этого не любит.
– Я всего лишь говорю то, о чём все думают, – не унимался Эйгон. – Вхагар – самый большой дракон в мире. Она была у Лейны, теперь Лейны нет. Не пропадать же такому зверю. Или ты думаешь, что она будет лежать на пляже и оплакивать покойницу? Она – дракон, ей плевать на это!
И вот тут Бейлон, который всё это время стоял рядом со мной, не выдержал. Я увидела, как его спина выпрямилась, как сжались кулаки, как вздулись жилы на шее. Его лицо, ещё минуту назад такое живое, такое мальчишеское, превратилось в застывшую маску ярости. Он резко дёрнулся вперёд, распахнул дверь покоев полностью – та ударилась о стену с грохотом, который эхом разнёсся по коридору – и шагнул внутрь.
– Это дракон моей матери, – произнёс он. Его голос звенел от едва сдерживаемой ярости, но он не кричал. Пока что. – Не смей говорить о ней так, будто она – брошенная лошадь!
В комнате повисла тишина. Я заглянула внутрь через плечо Бейлона и увидела обоих принцев: Эйгон сидел в кресле с кубком в руке, и его лицо выражало пьяное, ленивое удивление, как будто его просто без причины потревожили во время приятного вечера. Эймонд стоял у окна, и его лицо было совсем другим. Холодным. Оценивающим. Он медленно повернулся к Бейлону и улыбнулся той омерзительной улыбкой, которую я помнила ещё по Красному Замку: тонкой, как лезвие ножа, надменной.
– Твоя мать мертва, – произнёс он спокойно, словно бы не сам только что отговаривал старшего брата от необдуманных слов. – Дракону нужен всадник. Или ты думаешь, что Вхагар будет вечно лежать на пляже и оплакивать покойницу? – он почти дословно повторил слова Эйгона, но из его уст они прозвучали иначе: не пьяной болтовнёй, а холодной, расчётливой констатацией факта.
Бейлон сжал кулаки. Рейнар – всё это время стоявший у меня за спиной – сделал шаг вперёд и встал рядом с братом. Плечом к плечу. Он ничего не сказал, но его присутствие говорило само за себя: двое против двоих, если принцы продолжат в том же духе.
Эйгон перевёл взгляд с Бейлона на Рейнара, потом на меня и Церру, стоящих в дверях, и его пьяная улыбка стала шире.
– Какая трогательная сцена, – протянул он. – Дети защищают память матери. Жаль, что память – это всё, что у вас осталось. Ни наследства, ни славы…
Бейлон дёрнулся вперёд, но Рейнар схватил его за руку, удерживая. Одно дело – ввалить Эймонду, он второй принц, известный всем дурным характером и острым языком по отсутствии мозгов, от этого ещё можно было бы отбрехаться; и совсем другое – напасть на наследника престола, даже если он это в полной мере заслужил. Рейнар, хотя и был зол не меньше брата, смог сохранить холодную голову и понять это до того, как случилось что-то серьёзное, требующее вмешательства короля.
Стражники в белых плащах, стоявшие дальше по коридору, насторожились и положили руки на эфесы мечей. Кто-то из рыцарей – кажется, Кристон Коль – появился из бокового прохода и замер, оценивая ситуацию.
– Пойдём, – тихо сказала я, беря Бейлона за плечо. – Они того не стоят.
Он стряхнул мою руку, но отступил. Бросил на обоих принцев взгляд, полный ненависти, развернулся и стремительно вышел. Рейнар последовал за ним молча, как тень.
Мы вернулись в гостиную. Напряжение, повисшее между нами, можно было резать ножом. Бейлон ходил из угла в угол, как запертый в клетку зверь. Рейнар снова сидел на диване, но теперь не обхватывал колени руками, а сидел прямо, и его глаза смотрели на брата с искренней тревогой.
Постепенно, усилиями Церры, которая, кажется, чувствовала себя обязанной разрядить обстановку, разговор вернулся в более мирное русло. Мы говорили о пустяках: о замке, о море, о погоде. Потом сестра, которая никогда не упускала случая похвастаться, рассказала о том, как мы запустили торговлю драконьей чешуёй. Бейлон, который уже немного остыл и сам, видимо, хотел отвлечься, заинтересовался и начал расспрашивать о деталях: сколько стоит, кто покупает, нельзя ли заказать что-нибудь из чешуи Лунной Плясуньи для особого случая. Мы даже посмеялись над идеей «драконьей моды», которую Лейнор продвигал с большим энтузиазмом.
А потом Бейлон сказал:
– Хотите, я почитаю вам стихи?
Мы переглянулись. Предложение было спонтанным, но вполне нормальным для светских посиделок. Церра пожала плечами, я же кивнула. И Бейлон начал читать.
Читал он на валирийском. Довольно длинную эпическую, но явно современную, судя по выбору слов и строению предложений, поэму о драконах, героях и битвах, в которых решалась судьба мира.
Читал он просто блестяще. Его голос, обычно быстрый и порывистый, теперь тёк плавно и музыкально. Он растягивал гласные там, где это требовалось для ритма, и обрывал строки резко, когда того требовал смысл. Его руки двигались в такт стихам: то поднимались, описывая полёт дракона, то падали вниз, изображая падение героя. Это было похоже на театральное представление. С выражением, с чувством, его явно самого увлекало то, о чём он рассказывал. И главное – он полностью осознавал смысл и сюжет поэмы, эта была не декламация чего-то хорошо заученного, но совершенно непонятного чтецу.
Когда он закончил, в комнате повисла тишина, какая бывает после хорошего представления, когда надо ещё несколько минут посидеть, чтобы справиться с впечатлениями. Церра в итоге захлопала. Я улыбнулась и честно сказала, что не слышала ничего подобного. В этом мире, по крайней мере. Даже придворные певцы не могли похвастаться такой артистичностью и выразительностью. Оратор из него хоть куда, с этим не поспоришь.
– Рейнар тоже умеет, – сказал Бейлон. – Он читает не хуже меня. Просто не любит показывать.
Я повернулась к названному близнецу. Он сидел всё так же прямо, но теперь в его позе угадывалось напряжение, явно демонстрируя, что его застали врасплох.
– Правда? – спросила я, хотя внутренне тут же немного пожалела, понимая, что ему и так неловко. – Прочтёшь что-нибудь?
– Нет, наверное, не стоит. Я на самом деле не так хорош, как брат, он мне льстит, – ответил он, неловко дёрнув плечом. – У меня нет его... дара.
– Это не соревнование, – заметила я мягко. – Просто прочти. Мне интересно, я никогда не слышала чтения стихов на валирийском. В Вестеросе в чести только на всеобщем.
Он колебался несколько мгновений. Потом, видимо, решив, что отказ будет выглядеть хуже, чем возможный провал, кивнул.
– Хорошо. Только оно короткое. И простое. Не такое... впечатляющее, как у Бейлона.
Он начал читать. И уже после первых строк я поняла: что-то не так. Не с чтением, читал Рейнар в самом деле тоже неплохо… но очень, слишком правильно.
Стихотворение действительно было довольно коротким, о цветении каких-то очень красивых цветов, и относительно простым по ритму, содержанию и рифме. Но слог... слог был странный. Нет, не странный… неестественный. Слова были правильными, грамматически безупречными, каждое окончание на своём месте, каждый падеж выверен до последней буквы, и вроде бы интонации, где надо... Но не там, где чувствуются. Все подъёмы, растягивания и обрывы были механическими. Словно он не понимал, что именно говорит, в чём суть, а читал транскрипцию с отметками интонации по книге. Словно он выучил правила произношения, наверное, даже знал перевод, но никогда не слышал живой речи, никогда не произносил её сам. Как будто в его голове есть понимание значения отдельных слов, но не предложений и общего текста целиком.
Я слушала, и внутри меня росло недоумение. Бейлон говорил на валирийском с живыми, чувственными интонациями. Он понимал, о чем говорит, где в тексте скрыта эмоция, где нужна пауза, даже если никакого знака нет. Его валирийский был естественным. Рейнар же говорил так, словно его учителем был древний мейстер, который знал язык только по книгам и требовал безупречного соблюдения всех правил, но сам никогда не слышал, как этот язык звучит в устах живых людей и не смог бы построить эмоционально окрашенного предложения.
Как такое вообще возможно? Они близнецы. Они выросли в одном доме, у одних родителей, в одном городе. Они должны говорить одинаково или почти одинаково, с поправкой на разницу характеров. Но разница в этом конкретном случае была в чём-то более глубоком, чем характерах.
Я не стала ничего говорить вслух о своих размышлениях. Просто поблагодарила Рейнара за стихи – он в конце концов действительно прочёл их хорошо, пусть и без блеска Бейлона – и перевела разговор на другую тему. Но внутри меня крутились вопросы, на которые пока не было ответов.
Поздним вечером, когда за окном было уже темно, мы ненадолго разошлись, чтобы поужинать, но договорились снова встретиться там же, в гостиной. Спать ее очень хотелось, а сидеть в комнате было уныло. С мальчиками нам хотя бы было чем обменяться, о чем поболтать.
Мы сели за стол, ожидая родителей, и Церра – которая, кажется, была слегка очарована Бейлоном, хотя ни за что не призналась бы в этом – тихо сказала мне:
– Они странные.
– Кто? – уточнила я, хотя знала ответ. Вряд ли она говорит об отпрысках Алисенты.
– Близнецы. Бейлон… он как фейерверк. Яркий, громкий, но может обжечь. А Рейнар... – она замялась. – Рейнар как будто не отсюда. Не из этого мира. Как будто он живёт где-то глубоко внутри себя и только иногда выходит наружу.
Я кивнула, ничего не ответив. Потому что думала о том же. Это было очень странно. Нет, разные характеры у близнецов – совершенно нормальное явление. Но меня беспокоило… как будто бы глобальное, абсолютное различие их… не воспитания, а, кажется, обучения. Будто с одним постоянно разговаривали, что-то объясняли живым языком, а другому дали книжку и заперли с ней в комнате, лишив живого общения вовсе. Но как такое может быть?..
Ответа не было, но мне почему-то безумно хотелось переговорить по этому поводу с родителями. Возможно, они подскажут ответ. Или как минимум тоже насторожатся.
Глава 33. Кровь на песке
Мы вчетвером вновь собрались в маленькой гостиной после ужина, не имея особого желания расходиться по постелям. Вернее, сидели трое: я, Церра и Рейнар. Бейлон же метался от окна к двери и обратно, как запертый в клетку дикий зверь, и его нервная энергия наполняла комнату, делая воздух густым и колючим. После еды к нему вернулась нервозность, теперь приправленная подозрениями из-за слов Эймонда. Он был уверен, что дерзкий принц – или даже его старший брат, достаточно опьянев – не станет выжидать приличия и попытается занять ныне свободную драконицу.
– Она там одна, – повторял он, в который раз останавливаясь у окна и вглядываясь в темноту. – На пляже. Совсем одна.
– Не одна, – тихо возразил Рейнар. – С ней стража.
– Стража! – Бейлон фыркнул. – Что стража сделает, если кто-то решит подойти к ней? Принц, например? Да и дракона не остановить алебардами. А Вхагар сейчас... она сама не своя. Она может позволить кому угодно забраться на неё просто потому, что ей всё равно. Или, наоборот, сжечь первого, кто приблизится. И то, и другое – плохо.
Он, конечно, не говорил прямо, кого боится. Но все мы понимали. Эймонд. Его слова, его холодный, оценивающий взгляд... И слова Эйгона, пьяные, но оттого не менее опасные: «Самый большой дракон в мире, и без всадника. Кто угодно может подойти и взять её».
Я сидела на широком, длинном, уложенном подушками подоконнике, спиной к окну, подобрав под себя ноги, и молчала. В голове крутился канон – эпизод, который я помнила из книг и сериала. Похороны. Ночь после. Драка. Нож. Выколотый глаз. Обида, которая продлится десятилетия и впоследствии станет триггером войны, унесший множество жизней. И один из самых опасных драконов в руках одного из самых непредсказуемых и откровенно больных на голову человека. В той реальности, о которой я читала и которую видела на экране, всё началось именно здесь, на Дрифтмарке, именно в эту ночь.
Но здесь ведь всё – или почти всё – уже было иначе. Мы ушли из Королевской Гавани. Мы отказались от трона. Мы не были с правящей семьёй врагами, по крайней мере, официально. Может быть, и эта ночь пройдёт иначе? Может быть, Эймонд просто не решится, не станет поступать необдуманно? Может быть, канон уже настолько изменился, что это событие просто не произойдёт?
Церра зевнула, прикрывая рот ладошкой, и пересела поближе, положив голову мне на плечо. Я машинально погладила её по волосам. Рейнар сидел в своём углу на диване, снова обхватив колени руками, и опять смотрел на брата с тревогой. Его лицо казалось в свете камина почти прозрачным.
И тут Церра вдруг напряглась.
Она сидела вполоборота к окну, и её взгляд, до этого рассеянно блуждавший по темному пляжу, вдруг застыл на чём-то. Я почувствовала, как её плечи под моей рукой окаменели.
– Там кто-то идёт, – сказала она тихо.
Бейлон замер на полпути к противоположной стене, а затем метнулся к нам, выглядывая на улицу. Рейнар поднял голову. Я перевела взгляд за окно и увидела то же, что и Церра: внизу, на тропинке, ведущей от замка к дальнему пляжу, двигалась фигура. Закутанная в тёмный плащ, низко надвинутый капюшон, быстрые, крадущиеся шаги. Так не ходят дозорные, так не ходят слуги. Так ходят те, кто не хочет, чтобы их увидели, засекли. Преступники. Воры.
Луна как раз вышла из-за туч, и её холодный свет залил тропу, на мгновение осветив фигуру. Капюшон соскользнул с головы, и я увидела серебристые волосы, развевающиеся на ветру. Эймонд.
Пекло раздери!
– Он не посмеет, – выдохнул Бейлон. Его голос был низким и сиплым, словно он только что получил удар под дых. – Клянусь всеми богами, он не посмеет!
Но Эймонд смел. Мы видели, как он спускается по тропе – быстро, уверенно, хоть и крадучись, не оглядываясь – туда, где за скалами на узком пляже лежала Вхагар. У него была цель, и он не собирался отступать.
Бейлон сорвался с места. Я не успела его остановить – он уже был у двери, и его рука легла на рукоять кинжала, висевшего на поясе. Даже не заметила, что он вооружён. Должно быть, взял его с собой после ужина, всерьёз начав переживать из разговора Эйгона и Эймонда о Вхагар.
– Стой! – крикнула я, вскакивая. – Бейлон, подожди! Нужно позвать взрослых!
– Нет времени! – бросил он через плечо. – Пока мы их растормошим, пока они поймут, пока добегут… этот ублюдок уже оседлает Вхагар. Я не позволю ему украсть дракона моей матери!
– Бейлон! – Рейнар тоже вскочил, и впервые за весь вечер его голос прозвучал громко. – Один ты с ним не справишься! Он старше, он сильнее, он…
Он злее. И у него нет чёртовых тормозов. Что ему какие-то дети принца-изгоя, которым даже не дали королевских титулов, когда он сам – второй в очереди на престол?
– Тогда пойдём со мной! – перебил Бейлон. – Или оставайся здесь, если боишься!
Рейнар замер на секунду, словно статуя. Его лицо побледнело ещё сильнее, удивительно, что это вообще было возможно. Но он не остался. Когда Бейлон выскочил в коридор, Рейнар последовал за ним, и Церра – моя маленькая, безрассудная сестрёнка – рванулась следом, даже не спросив меня. А я и не подумала заранее велеть ей оставаться на месте.
– Проклятье, – прошептала я себе под нос. Слишком близко к канону. Слишком.
Медлить было нельзя. Я схватила со стола клочок пергамента, нацарапала несколько слов: «Эймонд пошёл к Вхагар. Дети на пляже. Скорее!», и сунула записку в руку пробегавшей мимо служанки.
– Принцессе Рейнире или сиру Лейнору, – приказала я. – Обоим, если сможешь. Срочно! Бегом! Разбуди их, если уже спят!
И бросилась вниз по лестнице, догонять остальных.
Ночь встретила нас неприятной, просачивающейся под кожу после тёплой гостиной прохладой. Резкий, пронизывающий ветер дул с моря, и я незамедлительно пожалела, что не накинула ничего. Но возвращаться было некогда. Мы бежали по каменистой тропе, спотыкаясь в темноте и скользя на мокрых от росы камнях. Если стража и была днём, то сейчас в округе никого не наблюдалось.
Впереди маячила спина Бейлона, он бежал быстрее всех, и его серебристые с лёгким золотым отливом волосы развевались в периодически пробивающемся сквозь тучи лунном свете, как знамя. За ним, чуть отставая, Рейнар, напряженный и сосредоточенный. Рядом со мной, тяжело дыша, бежала Церра.
Мы спустились на пляж как раз в тот момент, когда Эймонд медленно и очень осторожно, явно понимая, что нужно быть очень деликатным в этом деле, подходил к Вхагар. Но это всё равно было слишком далеко, а оклики уже ничего не решат.
Драконица лежала у кромки воды, огромная, как самый настоящий холм. Её тёмно-зеленая чешуя тускло мерцала в лунном свете, а медленное, глубокое дыхание поднимало тучи песка вокруг её ноздрей. Однако она уже не спала. Её глаза, тёмно-золотые, были открыты и смотрели на приближающегося принца со странным, немного отстранённым выражением. Не враждебно, но и не дружелюбно. Скорее настороженно и вместе с тем совершенно незаинтересованно.
Эймонд остановился в нескольких шагах от неё. Скинул плащ, оставшись в тёмном дублете, который делал его почти невидимым в ночи, когда тучи вновь поглощали луну. Его правая рука была поднята – открытая ладонь, жест мира и известный дрессированным драконам показатель попытки их подчинить своей воле – и он что-то говорил. Слов было не разобрать – ветер относил их в сторону, но интонация была спокойной, почти ласковой.
Вхагар слушала. Её голова чуть приподнялась, ноздри раздулись, втягивая запах. Она смотрела на Эймонда не отрываясь, не мигая, и в этом взгляде мне почудилось что-то разумное, намного больше, чем у прочих драконов. Словно она оценивала его. Словно она принимала сложное решение.
– Он не боится, – прошептала задыхающаяся от бега Церра. – Ему не страшно. Совсем.
– Он дурак, – так же шёпотом ответила я, тоже задыхаясь. – Или безумец. Или и то, и другое.
Ему на самом деле просто нечего терять по большому счёту. Всегда второй. Всегда недостаточно хорош. Но сейчас он мог бы стать первым. Или, если не выйдет и Вхагар проявит агрессию, больше никогда не задумываться об этом неравенстве.
Эймонд сделал ещё шаг. Потом ещё один. Теперь он стоял совсем близко, на расстоянии вытянутой руки от морды Вхагар. Его ладонь коснулась её чешуи. Вхагар издала низкий, вибрирующий звук: не рык, не стон, а что-то среднее. Но что он значил на самом деле? Отказ? Сомнение? Приглашение? Согласие?..
– Нет, – выдохнул Бейлон, видимо, определив её реакцию как последнее. – Нет, нет, нет...
Эймонд начал взбираться. Его движения были уверенными, отточенными, видно было, что он много раз представлял себе этот момент или, может быть, тренировался на чем-нибудь. Он ухватился за один из толстых ремней, расположенных вдоль её шеей, словно лесенка, подтянулся, ещё раз и ещё, пока не добрался до седла где-то высоко на её хребте. Драконица не шевелилась. Она просто… ждала? Или даже не чувствовала? Или ей было всё равно?
Однако его команду она всё же выполнила. Откуда-то сверху на валирийском раздалось громкое «Взлетай!», и драконица тут же поднялась на ноги, встряхиваяся.
Взлёт был стремительным. Огромные крылья распахнулись, взмахнули раз, другой, и Вхагар поднялась в воздух с грацией, неожиданной для её размеров. Песок взметнулся вокруг нас тучей, заставляя зажмуриться и закрыть лица руками. А когда я открыла глаза, Вхагар уже была в небе. Огромный силуэт закрывающий луну, и на её спине, вцепившись в ручки седла, сидел Эймонд.
Они сделали круг над пляжем. Один, быстрый и резкий, а затем приземлились обратно, ровно туда же, откуда взлетели. Вхагар опустилась на песок с глухим ударом, от которого задрожала земля. Эймонд спустился легко, почти грациозно, хоть и не рискнул скатываться по крылу, как по горке. Его лицо сияло. Не улыбкой, нет. Торжеством. Холодным, надменным. Несправедливым и незаслуженным.
А одновременно с этим Вхагар вновь легла и отвернула голову так, что могла видеть нас лишь одним глазом, словно… словно ей было всё равно. Словно она не обрела нового всадника, а сделала, что велели, и вернулась к своим делам, вернее, к своему отдыху или, может, скорби.
– Ты украл дракона моей матери! – Бейлон бросился вперёд, и его голос сорвался на крик.
Эймонд повернулся к нему. Он был выше, шире в плечах. Принц улыбнулся тонко, жестоко и развёл руками, явно издеваясь.
– Украл? – переспросил он. – Разве можно украсть то, что тебе принадлежит по праву? Вхагар выбрала меня. Дракону нужен всадник. Твоя мать мертва, и я никого не обкрадывал.
Но осквернил память. Конечно, правило выжидать три года после смерти старого всадника было неофициальным, но разумным – и людям, и драконам нужно смириться с утратой.
– Ты лжёшь! – крикнул Бейлон. – Она не выбирала тебя! Ты подошёл к ней, как вор в ночи!
На самом деле… нет, я не уверена, а просто надеюсь, что она действительно не выбирала. Она – старый хорошо дрессированный дракон, и она в скорби. Вполне возможно, кто угодно мог бы подойти к ней, забраться в седло и приказать взлететь. И она взлетела бы. Не потому что признала всадника, а потому что привыкла слушаться команд, и прямо сейчас ей плевать на весь мир – она ведь потеряла какую-то часть себя. Человек в глубокой меланхолии сделает всё, что ему скажут, лишь бы от него отстали. С чего бы дракону не поступать точно также?
Если Эймонд не заберется в седло и не будет ей управлять, а отправится обратно в Королевскую Гавань на корабле, последует ли Вхагар за ним?.. У меня есть некоторые сомнения.
– Я подошёл к ней, как Таргариен, – холодно ответил Эймонд. – Как человек, в чьих жилах течёт кровь дракона. И она признала меня. Что ты на это скажешь, кузен?
Потом он перевёл взгляд на меня и на Церру. Его улыбка стала шире, и в ней появилось что-то ещё. Грязное, от чего у меня по спине побежали мурашки и захотелось помыться, словно само его внимание было огромной мерзостью, прилипающей к коже.
Надеюсь, ему суждено потерять хотя бы один глаз когда-нибудь в будущем. Но я бы постаралась лишить его обоих, если бы могла. Просто… даже Эйгон так не смотрел.
– А вот и «сильные» племянницы, – произнёс он с той же насмешливой интонацией, что и его брат когда-то на плацу в Красном Замке. – Пришли посмотреть, как настоящие Таргариены берут то, что принадлежит им по праву крови?
Слово «сильные» было выделено всё с тем же ядовитым намёком на Харвина Стронга, на слухи о бастардах, на всё то, от чего мы, казалось бы, сбежали, оставили позади, но оно продолжало преследовать нас, как тень. Впрочем, это было жалко. Неужели за всё прошедшее время не придумалось ничего лучше? Единственное, что осталось – цепляться за недоказанные слухи, которые давно заглохли?
Бейлон уже не выдерживал. Я видела, как его трясёт – не от холода, а от ярости – как сжимаются его кулаки и вздуваются жилы на шее. Но Эймонд ещё не закончил. Он перевёл взгляд на Рейнара, стоявшего чуть позади, и добавил:
– А вы, мальчики, должно быть, считаете себя наследниками своего отца? Деймон Таргариен… великий воин, великий всадник. Жаль только, что за душой у него нет ничего. Ни земель, ни золота, ни наследства. Всё, что у него есть – это дракон и клинок. А у его сыновей и того меньше. У одного молодая, слабая ящерица, которая не долетит до материка без помощи Вхагар. А у второго... – он сделал паузу, наслаждаясь моментом, – а у второго и вовсе ничего нет. Даже драконьего яйца, которое соизволило бы треснуть.
Это было уже слишком. Бейлон издал яростный крик и бросился на Эймонда с кулаками.
Дальше всё происходило быстро. Слишком быстро. Эймонд, хоть и был застигнут врасплох, оказался сильнее и, кажется, даже опытнее. Он перехватил руку Бейлона, вывернул её и отшвырнул мальчика в сторону, как тряпичную куклу. Бейлон упал на песок, но тут же вскочил и снова бросился вперёд. На этот раз к нему присоединился Рейнар, который, несмотря на свою тихую натуру, не мог смотреть, как избивают брата. Вдвоём они попытались повалить Эймонда, но тот был старше, выше и сильнее. Да, всего на два года, но он уже вступил в переходный возраст, а мальчики ещё нет. Он отбивался с холодной, расчётливой жестокостью, бил кулаками, локтями, даже коленом, и в какой-то момент я увидела, как его рука метнулась к поясу.
Кинжал. У него тоже, как и у Бейлона, был кинжал. Только вот сын Деймона не стал даже в критической ситуации его вытаскивать, а Эймонд… у него нет чёртовых тормозов. И что ему за это будет, верно?..
– Стой! – закричала я, хватая сестру и бросаясь назад, чтобы просто не попасть случайно под горячую руку. – Эймонд, остановись! Ты получил, что хотел!
Он не остановился. Но его внимание на мгновение переключилось на меня. Он заметил, что я пытаюсь увести Церру – оттащить её подальше от драки, хотя бы спрятать за скалой – и что-то в его глазах изменилось. Не гнев. Расчёт.
Он сделал стремительный выпад, оказавшись рядом с нами буквально за мгновение, за пару длинных шагов. И нацелился он не на меня, а на Люцерру. Его рука метнулась к ней, пальцы сомкнулись на запястье, и он рванул её к себе, как марионетку. Церра вскрикнула – тонко, испуганно, неправильно, потому что в такие моменты надо верещать как можно громче – и я увидела, как в лунном свете блеснуло лезвие. Он вряд ли собирался ей вредить напрямую, скорее просто пытался захватить её, использовать как заложницу, как щит, чтобы не дать разъяренным близнецам нападать дальше.
Но я толкнула его, не давая приблизиться к сестре. Всем телом, всем весом, не думая, что делаю.
Он покачнулся. Кинжал в неловко дёрнувшейся из-за потери равновесия руке, вместо того чтобы угрожающе замереть у шеи Церры, вспорол рукав моего платья и вошёл в предплечье, по ощущениям глубоко, остро и ослепительно больно, а затем скользнул дальше, вспарывая плоть сильнее. Не знаю, насколько громким вышел мой крик, но понадеялась, что достаточно, чтобы хоть какая-нибудь стража в округе всё же услышала наконец и прибежала на помощь.
Я отшатнулась, с силой отталкивая Люцерру как можно сильнее назад, себе за спину, а затем зажала рану ладонью, и почувствовала, как между пальцев течёт влага. Слишком горячо, слишком быстро.
Кровь. Моя кровь. Много. И безумно больно. На глаза наворачивались слезы. Пульсирующая боль распространялась от вспоротого предплечья к плечу, к груди, ползла по шее и уже стучала в висках.
Кинжал выскользнул у растерявшегося и теперь совершенно ясно не планирующего ничего такого, судя по вытянувшемуся лицу, Эймонда из руки и упал на песок. И Бейлон, который к этому времени уже снова поднялся – всклоченный, с разбитым носом и губой – подхватил его, забыв о том, что у него на поясе есть собственный. А потом бросился на Эймонда снова, воспользовавшись его замешательством.
Принц в этот раз не удержал равновесия и увернуться не смог. Они покатились по песку в итоге замерев в невыгодной для принца позиции – Бейлон сверху, Эймонд снизу, и Рейнар пытался то ли разнять их, то ли помочь брату. Слышались крики, хрипы, звуки ударов. А потом один-единственный звук, который перекрыл всё остальное.
Вопль.
Не крик ярости, не боевой клич, а вопль боли. Пронзительный, животный, полный такого ужаса, что у меня кровь застыла в жилах.
Эймонд резко дёрнулся и нарвался глазом прямо на собственный подставленный кинжал. Бейлон и Рейнар тут же вскочили, отшатываясь. Окровавленный кинжал снова упал на песок, но теперь уже его никто не стал подбирать. Близнецы, тоже не ожидавшие такого, не планировавшие по-настоящему навредить, закаменели в ужасе.
Эймонд остался на песке, катаясь, воя, зажимая лицо руками. Между его пальцев текла кровь – практически чёрная в лунном свете – и его крик разносился над пляжем, отражаясь от скал, заглушая шум прибоя. Вхагар, всё это время неподвижно лежавшая у воды, немного приподняла голову и издала низкий, вибрирующий звук, но не двинулась с места. Словно мы просто мешали ей своими воплями, и она просила нас уйти уже и оставить её в покое.
Я стояла, прижимая к груди раненую руку, и смотрела на эту сцену, не зная, что делать. Из глаз текли слёзы, кровь била в ушах и безостановочно текла из раны, заливала платье, делая его липким и мокрым. Церра дрожала рядом со мной, вцепившись в мой здоровый локоть. Рейнар застыл, бледный как смерть. Бейлон, смотрел на дело отчасти своих рук с выражением ужаса… и какого-то скрытого торжества одновременно. Он не планировал этого, но не похоже, чтобы действительно жалел о том, что случилось.
А Эймонд всё кричал и кричал, и его крик был похож на крик дракона со скалы посреди шторма – брошенного, одинокого, зовущего на помощь.
Из замка – наконец-то, пекло раздери, но слишком поздно! – уже бежали. Я слышала сквозь гул крови в ушах крики и топот ног по каменистой тропе. Свет множества факелов, мелькал по скалам и отражался от темно-зеленой чешуи Вхагар. Кто-то – кажется, Лейнор – выкрикивал наши имена. Кто-то – вроде бы, Алисента – кричал что-то ещё, пронзительное и полное искреннего страха за своего ребёнка.
Я опустила взгляд на свою руку. Кровь всё текла, пропитывая рукав, ткань на груди, капая на песок. Болело невыносимо, но боль внезапно казалась почти приятной – она напоминала, что я жива. Что Церра жива и невредима. Что мы все, кажется, живы. Остальное пока было неважно. Но только пока, потому что эта кошмарная ночь только началась.
Глава 34. Цена предложенная
В тронном зале Высокого Прилива собрались почти все, кроме, к счастью, отпрысков Алисенты.
Зал бы огромным, не таким мрачным, как наш с обсидиановым троном на Драконьем Камне, но всё же внушительным: высокие стрельчатые окна, выходящие на море, стены, увешанные знамёнами Веларионов, и камин такого размера, что в нём можно было бы зажарить целого быка. Плавниковый трон, сколоченный из корабельных обломков и украшенный обрывками флагов поверженных врагов, в полумраке возвышался странной, жутковатой конструкцией, не столь монструозной, как Железный трон, но всё равно пугающей. Сейчас, глубокой ночью, без света из-за окон, зал освещался лишь факелами и свечами, и их дрожащий свет делал лица собравшихся похожими на маски – бледные, искажённые, с резкими тенями под глазами.
Меня усадили на мягкую, обитую бархатом скамью у стены, подальше от центра, где разворачивалось основное действие. Мейстер Герардис – наш мейстер с Драконьего Камня, которого, слава всем богам, мы взяли с собой – колдовал над моей рукой, и каждый стежок иглы отдавался острой, пульсирующей болью, заставляя меня стискивать зубы, хотя какое-то обезболивающее, но, к счастью, не маковое молоко, затуманивающее разум, в меня влили. Рана была глубокой, кинжал Эймонда вспорол предплечье от запястья почти до локтя, но, по словам мейстера, сухожилия задеты не были.
Повезло. Очень повезло. Я смотрела, как игла погружается в мою плоть, как нить стягивает края раны, как кровь продолжает сочится, пусть и не так обильно после промывания, и пыталась думать о чём-то другом. О чём угодно, кроме боли.
– Шрам останется, – негромко произнёс Герардис, не отрываясь от работы. – Но если ухаживать правильно, он будет тонким. Почти незаметным.
Возможно, мои мази по рецептам из валирийских книг смогут помочь… только, я, дура такая, не взяла ни одной с собой. Но несколько дней, наверное, погоды не сделают, ей можно будет воспользоваться и позже, когда окажемся дома.
– У меня уже есть шрамы, – ответила я. Голос прозвучал хрипло, и это был совершенно идиотский комментарий, но даже учитывая отсутствие дурманящего эффекта у обезболивающего отвара, голова из-за вспышек боли работала плохо. – Одним больше, одним меньше.
Он ничего не сказал, только чуть покачал головой и продолжил шить. Я смотрела поверх его склонённой головы, туда, где в центре зала решалась… судьба?.. Вряд ли, учитывая бесхребетность Визериса.
А в соседней комнатке в этот самый момент происходило ровно тоже самое, что и в нашем углу – мейстер работал с пациентом. Вернее, сразу несколько местных и один взятый королевской семьёй с собой. Болезненные стоны Эймонда доносились даже сквозь закрытые двери и толстые стены.
Король Визерис сидел в высоком кресле, которое слуги в суматохе всё же принесли специально для него. Он был бледен, глаза растерянно бегали по залу, брови то опускались, то поднимались, а пальцы обеих рук нервно сжимали и разжимали подлокотники. Он не хотел ничего решать, не хотел здесь быть и знать о происшествии, это было очевидно, но он – король, и выбора у него не было. Тем более дело касалось его сына, племянников и внучек. Но, боюсь, всё закончится также, как и в оригинальной истории… то есть ничем, дело просто замнут и сделают вид, что ничего не произошло.
Рядом с королём стояла… вернее, периодически останавливалась Алисента. Она была в простом, домашнем платье, поверх которого кто-то – наверное, служанка – криво набросил тёмный плащ, и её волосы, обычно убранные в сложную причёску, теперь висели спутанными прядями. Она явно уже или собиралась ложиться, или даже легла спать, но её вырвали из покоев. Она металась между сыном, которому в соседней комнате оказывали помощь, и мужем, и её лицо было искажено такой яростью и таким ужасом, что на неё было почти больно смотреть.
Корлис и Рейнис стояли вместе у противоположной от нас стены, но не касались друг друга. Лорд Приливов был всё так же похож на каменное изваяние – только глаза, воспалённые и красные, выдавали, что похороны единственной дочери, прошедшие несколько часов назад, дались ему очень тяжело. Рейнис, напротив, казалась почти спокойной, но это было то самое спокойствие, за которым скрывается бездна. Она смотрела на происходящее с выражением человека, который потерял так много, что ещё одно потрясение уже ничего не изменит.
Деймон стоял в стороне, сложив руки на груди. Его лицо было непроницаемым. Он не смотрел ни на кого конкретно, просто ждал, и в этой неподвижности было что-то более пугающее, чем в метаниях Алисенты. Тем не менее, его сыновья стояли за его широкой спиной, им помощь уже оказали собственные люди Порочного Принца, местных мейстеров он к своим детям не подпустил, впервые на моей памяти максимально угрожающе огрызнувшись на попытки их всучить. Даже если внешне беспокойства он не показывал, то за собственных детей все равно был готов разорвать кого угодно. Пойдёт ли Визерис на конфронтацию с братом, зная, что тот не станет склонять голову перед его решением?..
Лейнор и Рейнира сидели рядом со мной. Точнее, сидела Рейнира – прямая, напряжённая, с побелевшими губами – а Лейнор стоял за её спиной, положив руку на спинку её стула. Его пальцы то сжимались, то разжимались, и я видела, как он борется с желанием вмешаться – подойти к Корлису, или к Деймону, или к самому Визерису – но что-то удерживало его на месте. Возможно, понимание, что сейчас любое лишнее слово может обрушить тот хрупкий мир, который ещё сохранялся. Но, строго говоря, в данной ситуации и мы, и королевская семья – пострадавшие. Алисента не будет агрессировать в нашу сторону, тем более понимая, что её сын виноват в моём ранении, а вот Деймону и его мальчикам достанется сполна. Нам остаётся только наблюдать.
Рейнира молчала. Она смотрела на мою зашитую руку, на кровь, уже засохшую, пропитавшую разрезанный рукав, на бледное лицо Церры, которая сидела рядом со мной, вцепившись в мой локоть на здоровой руке, и в её глазах читалось что-то, чего я раньше никогда не видела. Не страх. Не гнев. Что-то более глубокое. Что-то, похожее на холодную, застывшую ярость, которая ждёт своего часа.
– Шрамы останутся, – произнесла матушка тихо, почти шёпотом, и я не сразу поняла, что она повторяет слова мейстера. – У моей дочери останутся шрамы…
– Мама, – начала я, но она покачала головой, и я покорно замолчала.
В этот момент дверь в дальнем конце зала отворилась, и вошёл мейстер. Пожилой, сутулый, с цепью, в которой, кажется, было больше звеньев, чем у Герардиса, он явно был старше и опытнее. Его лицо было мрачным. Он подошёл прямо к королю, поклонился, не низко, но уважительно, и заговорил. Его голос был тихим, но в повисшей мёртвой, напряжённой тишине зала каждое слово звучало отчётливо, как удар колокола.
– Ваша милость, я осмотрел принца Эймонда, вся возможная срочная помощь оказана, но прогнозы неутешительные. Рана тяжёлая. Кинжал пронзил глазное яблоко и повредил глазницу. Инфекция уже попала в рану – песок, кровь, грязь с пляжа. Если не удалить глаз полностью сейчас, в течение ближайшего часа, мальчик вскоре умрёт. Гниение крови распространится на мозг, и тогда...
– Нет! – высокий, отчаянный крик Алисенты разорвал тишину. Она бросилась к мейстеру, схватила его за рукав. – Нет! Вы не можете! Вы должны найти другой способ! Есть же лекарства, есть мази, есть…
Она могла быть самой холодной, последовательной и хитрой королевой в мире, но она также была матерью, которая любит своих детей и которая не готова принять, что её ребёнка не просто поцарапали. Рейнира могла сохранять хотя бы поверхностное спокойствие, потому что моей жизни ничего не угрожает – да, вероятно, останется шрам, но моя рука заживёт и будет функционировать, как прежде. Эймонд же уже безвозвратно лишился глаза и ему в спину дышит Неведомый.
– Ваша милость, – мейстер высвободил рукав с осторожностью человека, который, кажется, не в первый раз имеет дело с обезумевшими от горя родственниками… возможно, это именно он сообщал Веларионам о том, что Лейне осталось недолго, – я не творю чудеса. Глаз уже потерян. Яблоко вытекло, видеть им он в любом случае никогда не будет. Если я не удалю сейчас остаточные ткани и не отработаю должным образом рану глубоко в глазнице, ваш сын очень скоро и мучительно умрёт от гниения крови. Но вы, конечно, можете отказаться от моей помощи. Выбирайте.
Алисента замерла. Её лицо, искажённое яростью, на мгновение стало пустым, просто маска, за которой рушился мир. Потом она повернулась к мужу.
– Визерис! – её голос сорвался на крик. – Сделай что-нибудь! Ты король! Прикажи ему найти другой способ!
Она была в отчаянии. Какие бы сложные интриги она не выстраивала, сколько бы не играла в придворные игры, сейчас всё это не имело значения. В ней говорили только эмоции, которые не спрячешь за королевской маской, не задавишь холодным разумом. Ей всё же не всё равно на своих детей, она может быть не лучшей матерью в мире, но ей не плевать на их благополучие.
Визерис поднял голову. Его глаза были тусклыми, усталыми и практически безразличными. Он посмотрел на жену, на мейстера, на дверь, за которой лежал его сын, и медленно, словно каждое слово давалось ему с невероятным трудом, произнёс:
– Делайте то, что нужно, чтобы спасти его жизнь.
– Визерис! – Алисента отшатнулась, как от удара. – Ты позволяешь им... ты позволяешь им искалечить нашего сына?!
– Я позволяю им спасти его жизнь! – голос короля, до этого тусклый и слабый, словно ему не хотелось во всём этом участвовать, вдруг зазвенел металлом. – Или ты предпочтёшь, чтобы он умер? Скажи, Алисента! Ты предпочтёшь, чтобы твой сын умер, лишь бы не потерять уже нерабочий глаз?
Может, не так уж ему и плевать на своих детей от второй жены… хотя не возьмусь утверждать, что происходит у этого человека в голове.
Королева не ответила. Она просто стояла, глядя на мужа с выражением, в котором смешались отчаяние, боль и что-то ещё, очень похожее на понимание, что он прав, что она сейчас ведёт себя глупо, нерационально. Потому возражать дальше женщина не стала.
Мейстер поклонился и вышел, и через несколько мгновений из соседней комнаты донёсся приглушённый, сдавленный крик, который оборвался почти сразу. Должно быть, Эймонду дали макового молока, чтобы он не чувствовал боли совсем. Или просто заткнули рот, потому что едва ли в него не влили обезболивающее раньше, как и в меня.
Тишина, наступившая после была хуже любых воплей. В ней было понимание, что с одним вопросом покончено и теперь необходимо разобраться с другим. Произошедшее, пострадавшие, виновники.
Алисента заговорила снова.
– Око за око, – произнесла она, поворачиваясь к Деймону, и её голос был холодным, как лёд – королева Семи Королевств брала себя в руки. – Ваш выродок искалечил моего сына. Я требую справедливости. Пусть один из ваших сыновей заплатит тем же.
Я увидела, как Бейлон, стоявший за спиной своего отца и под присмотром двух то ли веларионовских, то ли деймоновских стражников, вздрогнул. Его лицо, и без того бледное, стало совсем белым. Рейнар, стоявший рядом, опустил голову, и его плечи сжались, словно он пытался стать меньше, незаметнее.
Деймон не шевельнулся. Ничего не сказал. Не посмотрел на сыновей. Только его пальцы, сложенные на груди, чуть сжались. Он продолжал смотреть вперёд, прямо на Алисенту. Весь его вид говорил: «Попробуй. Рискни и начни кровавую бойню, в которой не сможешь победить, не потеряв слишком много».
У него есть свои люди, воины, с большой вероятностью за него, за родных внуков вступятся и Веларионы… это дорого выйдет короне, тем более Эймонд, хоть и пострадавший, но не безвинный.
Все упорно, кажется, даже показательно делали вид, что нас тут нет, но второй принц ранил, во-первых, принцессу крови, во-вторых, внучку хозяина дома, строго говоря, нарушив закон гостеприимства, так как моя фамилия всё ещё Веларион, независимо от титула «Принцесса Таргариен с Драконьего Камня» и слухов. И ещё он оскорбил память леди Лейны, которая вообще-то была Таргариен по браку и таким образом приходилась ему теткой по закону. И, опять же, она была дочерью хозяина дома. Для вестеросцев закон гостеприимства был очень щепетильным вопросом, даже учитывая, что являлся по происхождению совсем не андальским, а восходил к эпохе Первых людей. Но он был слишком удобным, чтобы отказываться от него из-за одних только религиозных и идеологических вопросов. Синтез культур происходит в любом случае, и это – один из самых ярких примеров.
– Никто никому не будет выкалывать глаза, – произнёс Визерис. Его голос звучал глухо, но твёрдо. – Довольно. Это был несчастный случай, а не злой умысел. Дети подрались. Такое случается. Мы не будем множить насилие.
Да. Он не рискнул идти против брата и Веларионов, без того оскорблённых сверх меры. Но и не захотел разбираться с этим глубже, чем с простым недоразумением. Можно было бы поднять вопрос о выплате репараций или чего-то такого, наложить санкции. Но Визерис не любит разбираться, не любит сложности и не хочет иметь дело с последствиями своих решений, какими бы они ни были. Проще замять дело, закрыть глаза и представить, что ничего не случилось. И убедить себя, что все вокруг тоже с радостью так сделают.
– Несчастный случай? – Алисента рассмеялась резким, лающим смехом, в мгновение ока потеряв едва натянутую маску холодной королевы. – Твой племянник выколол глаз твоему сыну, и ты называешь это несчастным случаем? Если бы глаза лишилась одна из дочерей Рейниры, ты бы уже приказал пытать виновных! Ты бы…
Одна из дочерей Рейниры по милости твоего сына едва не лишилась руки. Стерва.
– Довольно! – Визерис с неожиданной силой хлопнул ладонями по подлокотникам, и звук этот эхом разнёсся под сводами зала. – Я сказал: довольно. Мейстер уже удалил глаз. Мой сын будет жить. И я не позволю, чтобы эта ночь породила кровную вражду. Вы все слышали меня. Это был несчастный случай. Точка.
Алисента замолчала. Но её молчание было страшнее крика. Она вновь обернулась в сторону Деймона и скользнула по нему и по его детям холодным взглядом. В нём были обещания – тёмные, невысказанные – и я знаю, что она не забудет. Не простит. Никогда.
В этот момент дверь снова отворилась, и в зал на своих ногах вошёл Эймонд.
Точнее, его всё же ввели. Он шёл сам, безусловно, но опирался на плечо мейстера, и его походка была нетвёрдой то ли от потери крови, то ли из-за непривычки, что широта обзора ощутимо исказилась, то ли боль, которая едва ли куда-то ушла, подкашивала колени. Его лицо было бледным, а на месте левого глаза – там, где ещё несколько часов назад был холодный, насмешливый фиалковый глаз – теперь была повязка. Толстая, туго стянутая, с проступающим сквозь бинты тёмным пятном крови. Моя правая рука выглядела сейчас примерно также.
Алисента кинулась к нему, принялась ощупывать его лицо со здоровой стороны, шепча что-то неразборчивое, вроде бы успокаивающее и извиняющееся. Видимо, вид искалеченного сына окончательно сломил её самообладание, она начала всхлипывать.
Эймонд обвёл зал взглядом – одним-единственным, оставшимся глазом – и задержался на Бейлоне. Потом на мне. Потом почему-то на Рейнире. И улыбнулся. Слабо, криво, явно испытывая дискомфорт от любых даже микроскопических мимических движений, но улыбнулся.
– Не плачь, матушка, – произнёс он. Его голос был хриплым, но удивительно спокойным. – Это была справедливая цена. Теперь у меня есть самый большой дракон в мире. Один глаз – небольшая плата за Вхагар.
Удивительно, как одна единственная реплика может испарить всё сочувствие, сожаление и понимание, какие ещё мгновения назад теплились в груди.
Я смотрела на его бледное, измученное, но торжествующее лицо Эймонда и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное. Что-то, чему я не могла – не хотела – давать название. Он стоял, искалеченный, но не сломленный, и говорил о драконе, которого украл. Не взял по праву, не получил с дозволения, а украл. Говорил так, словно Лейна никогда не существовала. Словно Вхагар была просто вещью – ценной, желанной, но бесчувственной – которую он наконец получил.
Ещё минуту назад мне было даже жаль его. Ему было больно, он остался калекой из-за глупой случайности… Но ведь это он вытащил свой кинжал, а не Бейлон, у которого тоже было при себе оружие, но он не стал им пользоваться.
«Сильные племянницы».
Это он попытался схватить Церру, чтобы использовать её как живой щит. Это он готов был использовать оружие и использовал его в итоге, пусть больше и случайно, вообще-то довольно серьёзно ранив меня.
«Один глаз – небольшая плата за Вхагар».
Что-то внутри меня натянулось до предела. Как струна, которую крутят и крутят, растягивая, пока она не начнёт гудеть от напряжения.
Нет, мой принц. Твой глаз – плата за мою руку и страх Люцерры, не более того. А за оскорбление Лейны, за насмешки над всеми нами от дочерей Рейниры до сыновей и самого Деймона, за то, что наплевал на скорбь дракона, на боль людей, ты ещё заплатишь. Дорого. Очень дорого.
Я сжала зубы. Боль в зашитой руке пульсировала в такт сердцу, но она была почти приятной, желанной – она снова и снова напоминала, что я жива, что Церра жива, что мы все живы. Что мы пострадали, но незначительно. Однако Эймонд стоял в центре зала, улыбаясь своей кривой улыбкой, и говорил о драконе, как о трофее.
Он получил Вхагар. Он получил самого большого дракона в мире. И однажды – я знаю это так же твёрдо, как знаю, что солнце всходит на Востоке – он использует её для злых, разрушительных, эгоистичных целей. Не сегодня. Не завтра. Но однажды. Однажды он сожжёт Речные земли или любой другой регион, однажды он нападёт на брата, однажды он нападёт на нас.
Эймонда увели в его покои. Алисента последовала за ним, бросив на Деймона взгляд, в котором было больше яда, чем в клыках гадюки. Король медленно, неловко поднялся и тоже удалился, хмурясь и ни на кого не глядя. Постепенно зал начал пустеть. Деймон вышел первым, обняв сыновей за плечи и уводя их за собой, не сказав никому ни слова. Корлис и Рейнис ушли вместе. Молча, также не касаясь друг друга, но вместе.
Я осталась сидеть на мягкой скамье. Мейстер Герардис закончил свою работу и теперь убирал инструменты в свой саквояж, тихо позвякивая металлом. Лейнор стоял рядом, глядя нечитаемым взглядом на дверь, за которой исчез король. Рейнира сидела всё так же прямо, и её лицо было похоже на маску, вырезанную изо льда. Церра, уткнувшаяся в моё плечо, кажется, задремала или просто закрыла глаза, чтобы не видеть всего этого.
О нас и не вспомнили. Не спросили даже, как там дело обстоит с моей рукой. Мейстер сказал прогноз только нам, не королю и Веларионам.
Можно уже начинать считать нанесённые нам короной обиды?..
– Нужно возвращаться на Драконий Камень, – произнесла Рейнира. – Как только позволят приличия. И состояние Джейс.
– Да, – согласился Лейнор. – Здесь нам больше нечего делать.
Я молчала, понимая, что эта невидимая копилка, которой раньше могли похвастаться лишь Веларионы, теперь есть и у нас. Одна монетка звонко упала туда. Долго ли придётся ждать следующей?..
Я смотрела на свою забинтованную руку и думала о том, что мазь для заживления ран вся осталась Драконьем Камне. Я не взяла с собой ни одной баночки. А простой мейстер не мог бы предложить мне ничего, кроме обычных лекарств – швов, бинтов, слабых вытяжек. Впрочем, ладно, в этот раз нам невероятно повезло – Герардис, наш мейстер с соответствующим арсеналом лекарств и практик, дал мне усиленную толчёной драконьей костью настойку кровохлёбки, которая должна и кровь восстановить, и воспаление предотвратить, и заживление значительно ускорить. Как, пекло раздери, хорошо, что мы его взяли с собой! Сама себе помочь я бы не смогла, идиотка непредусмотрительная!
– Ты как? – спросила Рейнира, мягко, аккуратно кладя руку мне на плечо. Видимо, заметила отражение внутренних переживаний на моём лице.
– Жить буду, – ответила я, медленно выдохнув. – Мейстер сказал, сухожилия не задеты. Повезло.
С ними действительно могли бы быть проблемы, потому что ничего об их восстановлении в валирийских книгах мне пока не попадалось. Нужно будет озаботиться, когда вернёмся домой.
– Повезло, – эхом повторила она, и в её голосе прозвенела горечь. – Если бы ты не толкнула его, он бы ударил Церру. Ты спасла сестру ценой собственной руки, а он говорит, что его глаз – «справедливая цена» за дракона.
– Он получил, что хотел, – сказала я бесцветно. – И считает, что предложенная им цена всех устроила.
– Да, – Рейнира поднялась, и в свете факелов её лицо казалось высеченным из мрамора. – Получил. И я боюсь, что однажды мы все заплатим за это гораздо больше, чем один глаз.
Не заплатим. Потому что он ещё не расплатился по справедливости. Он предложил свою цену, но это не значит, что на неё согласились.
Матушка ушла, тихо упомянув, что надо проверить Висенью, оставив нас с Лейнором. Он постоял ещё немного, глядя на меня, и вдруг сказал:
– Ты храбрая. Знаешь об этом?
– Я просто не думала, – честно ответила я. – Если бы думала, наверное, не полезла бы.
– Лучшие поступки совершаются без раздумий, – сказал он. – Идёмте спать. Завтра будет долгий день.
Я кивнула и поднялась. Церра, сонная, поплелась за мной. Мы шли по коридорам Высокого Прилива – чужим, абсолютно негостеприимным – и факела на стенах отбрасывали наши тени на каменные светлые плиты.
Рука болела, ныла, отдавая, кажется, во всё сразу от головы до кончиков пальцев. Глаза слипались. Но внутри, под слоями усталости, горело что-то тёмное. Что-то, вопреки пламенному происхождению, холодное, злое, требующее справедливости. Требующее возмездия. Воздаяния.
«Один глаз – небольшая плата за Вхагар».
Я повторяла эти слова снова и снова, как заклинание. И с каждым повтором внутри меня что-то сжималось всё сильнее, всё туже. Что-то, что требовало выхода.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
