М.А.Р.К. — Рубикон

ПРИМЕЧАНИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ

Оригинальный текст романа полностью написан автором на испанском языке. При подготовке русской версии использовались инструменты искусственного интеллекта исключительно для перевода, языковой адаптации и редакторской проверки текста. Особое внимание уделялось сохранению смысла, исторического контекста, атмосферы и индивидуальных голосов персонажей.

Сюжет, персонажи, структура, идеи, диалоги и художественные решения принадлежат автору. Несмотря на тщательную работу над переводом, в тексте могут встречаться отдельные языковые или стилистические особенности, непривычные для носителя русского языка. Автор надеется, что они не помешают восприятию самой истории.

ОТ АВТОРА

Это художественное произведение вдохновлено реальными историческими лицами и событиями. Оно не ставит целью исказить историческую правду или опорочить память тех, кому довелось жить в то тяжёлое время. Напротив, эта книга — дань их жизням, страданиям и величию их душ.

Автор стремился как можно бережнее сохранить характер, личность и человеческую природу каждого, кто появляется на этих страницах. Здесь рассказано не то, что было, а то, что могло бы быть, прояви судьба милосердие и сложись обстоятельства иначе.

На этих страницах они предстанут прежде всего людьми — такими, какими были в действительности: из плоти и крови, со своими радостями, страхами, привязанностями и желаниями. Особая глубина отведена образам Ольги и Марии, которым предстоит нести на себе бремя этой истории и определять её дальнейший путь. Ни одна строка не написана с намерением оскорбить кого-либо; цель книги — показать, что за тронами и коронами бились сердца, желавшие лишь жить, любить и быть счастливыми.

И наконец, это взгляд на то, в чём отказала им история: на возможность, на перемену, на иной исход.

ПРОЛОГ

К исходу 1913 года от Рождества Христова, по юлианскому календарю, Российская империя оставалась самой обширной державой под небесами. Она простиралась от вечных льдов Севера до гор, охранявших дальние рубежи, вмещая целый мир под одним знаменем и одной короной. В Санкт-Петербурге, белом городе каналов и мраморных дворцов, царствовал Николай II — последний наследник дома Романовых, династии, более трех столетий державшей в руках российский скипетр.

Рядом с ним была Александра Федоровна, урожденная принцесса Алиса Гессенская, — женщина глубокой души и несокрушимой веры, покинувшая родную землю, чтобы отдать России жизнь и сердце. Их любовь подарила им четырех дочерей — Ольгу, Татьяну, Марию и Анастасию, юные цветы, росшие среди богатства и молчания, — а затем и долгожданного наследника: цесаревича Алексея, мальчика, на котором покоилась надежда целого народа.

Но судьба начертала в его крови неизлечимый приговор — гемофилию. Его кровь не умела останавливаться: малейший ушиб, самая незначительная рана оборачивались мучением и угрозой смерти. Светила медицины, врачи, вся наука того времени были бессильны. Доведенные до отчаяния родители обратили взор к небу и нашли утешение в простом человеке из народа — страннике Григории Распутине, чьи молитвы, казалось, одни только могли унять страдания ребенка.

Однако его появление нанесло другую, незаживающую рану. Императрица видела в нем посланника Божия; многие другие смотрели на него с ужасом и недоверием. Недовольство прорастало на улицах, словно сорная трава. Европейские державы вооружались. На горизонте сгущались такие темные тучи, что сомнений не оставалось: приближалась война, готовая поглотить все. И в дворцовой тишине Государь разрывался между долгом перед миллионами душ и трепетной любовью к своему сыну.

В той истории, которую знает мир, ничто не остановило ход событий. Война началась. Империя рухнула. А семье, жившей за этими стенами, суждено было погибнуть.

Но этой ночью, в последний миг, когда судьба еще допускала иной исход, нечто рассекло небосвод и сошло с высоты.

И история, до сих пор бывшая единственной, пошла другим путем.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ТЕНИ ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Взгляд с высоты опускался на Царское Село — одну из императорских резиденций неподалеку от Санкт-Петербурга. Здесь, вдали от публики, придворной суеты и посторонних глаз, находился их настоящий дом: место, где они оставляли короны за порогом и становились просто родителями и детьми — семьей в самом чистом смысле этого слова.

В тишине кабинета Николай сидел, держа в руках письмо. Оно пришло несколько дней назад издалека, из английского Небуорт-хауса, где его брат Михаил жил вдали от семьи — в изгнании за любовь, которой закон не прощал. И все же голос брата достигал его через тысячи верст — серьезный, встревоженный, исполненный той привязанности, которую знает лишь родная кровь.

Он вновь прочел строки, написанные рукой, дрожавшей от тревоги:

«Ники, брат мой… Пишу тебе с тяжестью на сердце, не находя себе покоя. Вести, доходящие сюда, внушают мне страх и недоверие. Этот человек, этот чужак… обрел слишком большую власть. Народ ропщет. Дворянство стыдится. Донесения приходят каждый день: недовольство растет, ширится, ожесточается. То, что начиналось шепотом, теперь произносят открыто. Я понимаю твою любовь. Понимаю твой ужас за маленького Алексея. Знаю, этот человек кажется единственным, кто способен облегчить его боль. Но если ты не удалишь его, если не укажешь ему должного места… положение выйдет из-под контроля. И тогда остановить происходящее уже не сможет никто».

Николай застыл за листом бумаги. Внутри вновь и вновь повторялась одна мысль — горестный вопрос, который он никогда не осмелился бы произнести вслух: «Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? Что я не вижу происходящего за этими стенами?» Он знал о жалобах, знал о недовольстве. Но с разрывавшей грудь болью знал и другое: этот человек один умел успокоить сына, заставить боль отступить, жар — спасть, дать мальчику уснуть без мучений. И в сокровенной тишине души он спрашивал себя: «Если я прогоню его… кто облегчит страдания Алеши? Кто удержит его в живых?»

Его взгляд вновь скользнул по последним строкам:

«Ники… умоляю тебя. Престол держится не ради одного ребенка. Он держится ради миллионов. Народ начинает верить, будто его Государю одна жизнь дороже всех остальных. Нельзя выбирать между сыном и Империей, словно одно существует отдельно от другого. Если падет Империя… безопасного места для твоего сына тоже не останется».

Николай резко поднялся и подошел к окну, сжав кулаки и пытаясь вернуть ускользавшее самообладание. В самой глубине сердца он признался в том, чего не должен был слышать никто:

«Я разрываюсь надвое… С одной стороны — мой долг, мой народ и все, чего от меня ждут. С другой — хрупкое тело моего сына, которое ломается от одного прикосновения. Я не могу одновременно усмирять недовольство за этими стенами и сидеть у его постели, вытирая пот со лба. Я зажат между двумя обязанностями… и не знаю, которой подчиниться прежде».

Тяжесть несчастья звучала в каждой безмолвной мысли. И он, один из самых могущественных людей своего времени, ничем не мог ее облегчить: ни богатствами Империи, ни золотом, ни землями, ни властью, дарованной короной по праву рождения. Перед страданиями собственной плоти и крови Самодержец Всероссийский оставался всего лишь человеком, обезоруженным любовью и бессилием.

Он сжал письмо, вместе с этим жестом утратив последнюю надежду найти в нем ответ. Можно было перечесть его тысячу раз, отыскать тысячу доводов, но сердце неизменно обращалось к сыну. И по жестокой иронии единственным, что облегчало его страдания, был тот самый человек, из-за которого Государя осуждали и о котором даже в собственной семье ходили дурные слухи. Как бы Николай ни старался их не замечать, они тоже ранили его.

Беды громоздились одна на другую, словно снег, безостановочно падающий на хрупкую крышу, которая мало-помалу прогибалась под его тяжестью. Это было лишь вопросом времени: даже царь, опиравшийся на божественное право, не мог вечно нести такую ношу. В глубине души он оставался человеком, совершенно потерявшимся между болью и бессилием.

Николай стоял у окна, глядя сквозь стекло и сжимая письмо так, будто брат мог услышать его через бумагу. Ответа в этих строках больше не было. Он мог выслушать Михаила, обдумать предупреждение, оценить происходящее вне дворца, но царем был он, и, когда настанет час, именно ему предстояло выбрать дорогу.

Словно небесный взор медленно отступил от окна, оставив Государя среди теней и тяжелых дум, скользнул вниз по заснеженному фасаду дворца и вскоре остановился у другого окна.

За здоровьем цесаревича следили несколько врачей: болезнь мальчика ставила в тупик каждого, кто пытался ее постичь. В тот вечер у постели находился доктор Владимир Деревенко. Он работал в полном молчании: опытными и осторожными руками осматривал бледную кожу ребенка, проверял повязки, на которых еще темнели свежие пятна крови, изучал синяки, появлявшиеся без всякого удара, — немые следы недуга, терзавшего его кровь. Врач знал каждую примету, каждый оттенок страдания и добросовестно записывал наблюдения в надежде, что однажды найдется нечто способное изменить неизбежное. Он молчал: никакие слова не могли изменить увиденного. Он лишь исполнял свой долг с серьезностью и уважением, которых заслуживало страдание этого маленького человека.

Подняв глаза, доктор встретился взглядом с Императрицей. Александра сидела у кровати, не отрываясь от сына; глаза ее покраснели и опухли от слез. С бесконечной нежностью она гладила маленькую хрупкую руку на простыне, словно прикосновение могло остановить боль. Деревенко на мгновение задержал на ней взгляд, тяжело кивнул и бесшумно удалился, понимая: теперь оставалась только материнская любовь. Она подвинула кресло вплотную к постели, склонилась ниже и замерла, дыша почти в одном ритме с мальчиком.

И вновь взгляд покинул наполненную болью комнату, прошел вдоль заснеженных стен и скользнул к освещенному окну четвертого этажа — туда, где находилась комната, которую делили четыре сестры.

У окна, залитого серым светом, пробивавшимся сквозь запотевшие стекла, стояла старшая, Ольга. Ей недавно исполнилось восемнадцать — день рождения она отметила всего несколько недель назад в тех самых стенах, где появилась на свет. Но в ее взгляде жили серьезность и печаль, не свойственные юности. Она лучше остальных понимала тревогу отца, угадывала тени над престолом и опасности, которые никто не решался называть при девочках. Подобно отцу, она смотрела из окна на падающий снег, ожидая чего-то, чему не умела дать имя, и чувствуя, как вокруг нее понемногу ломается привычный мир.

К ней подошла Татьяна, младше на год и семь месяцев, стройная и прямая. Она мягко коснулась плеча сестры и сказала негромко, но твердо:

— Ты, кажется, намерена навеки застыть у этого окна. Холод уже пробирает тебя до костей. На душе и без того тяжело — не хватало еще взвалить на себя всю зиму.

Ольга не сразу обернулась. Она продолжала смотреть в пустоту, а когда заговорила, в тихом голосе прозвучала печаль, которой не должно было быть у столь молодой девушки:

— Порой мне кажется, что только это нам и остается. Стоять за стеклом и ждать. Ждать, когда станет лучше Алексею. Когда утихнет недовольство. Когда хоть что-нибудь переменится… А ничего не меняется. Мы словно цветы в вазе: красивые, но без корней, без воздуха, навсегда лишенные возможности узнать, что значит расти на свободе.

Татьяна встала рядом и не сводила с нее глаз. Возражать она не стала: Ольга редко говорила так откровенно, а если говорила, значит, ноша стала слишком тяжела для одной.

— Ты старшая и потому несешь тяжесть за всех нас, — ласково произнесла Татьяна. — Но помни: пока я рядом, тебе не придется нести ее одной. То, что тяготит тебя, тяготит и меня.

Ольга повернула голову. Перед ней была ее высокая, спокойная сестра — всегда готовая помочь, всегда стойкая. В этой простой безусловной преданности нашлось немного утешения. Ольга едва заметно кивнула, и впервые за весь день на ее губах мелькнула тень улыбки.

— Спасибо, Таня, — прошептала она. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

В глубине комнаты, у низкого столика, устроились младшие: четырнадцатилетняя Мария и Анастасия, которой было всего двенадцать с половиной. Ниже старших сестер и еще стоявшие на полпути между детством и юностью, они на время словно оставались в стороне от тревоги, владевшей комнатой. Мария держала потрепанную книгу; щеки ее пылали, взгляд блуждал между строками, время от времени вызывавшими мечтательный вздох.

— Опять вздыхаешь, Маша, — поддразнила ее Анастасия, игриво толкнув плечом. — Наверняка снова читаешь о невозможной любви и благородных рыцарях. Вот увидишь, для всех это кончится плохо!

— Оставь меня в покое, Настя! — Мария попыталась спрятать книгу и покраснела до ушей. — Ты ничего не понимаешь. Над сердечными делами нельзя так насмехаться.

— Сердечные дела! Какие важные слова для такой маленькой девочки! — рассмеялась Анастасия, увертываясь от рук сестры. — Погоди, однажды узнаешь, что принцы совсем не такие, как в книгах!

— Маленькая девочка? Ты себя в зеркале видела? — не осталась в долгу Мария.

Так, среди смеха и возмущенных возгласов, шуток и румянца, младшие сестры еще не замечали тяжести, давившей на мир. Мария грезила наяву, не ведая, как сильно изменится ее понимание сердечных дел, знакомых пока лишь по книгам.

К ужину семья собралась в Палисандровой гостиной на частной половине Александровского дворца — их резиденции, их дома. Среди теплых панелей розового дерева стоял длинный стол, накрытый только для них: без гостей, придворных и посторонних глаз. Этикет, положенный их сану, соблюдался, как всегда, но в тот вечер даже эта незыблемая опора словно поддавалась общей тяжести.

Во главе стола Николай почти не ел. Он разрезал мясо, не замечая его, опустив глаза; мысли его были далеко, над открывшейся перед семьей бездной. Александра сидела рядом прямо, сцепив руки на коленях, и тоже едва притрагивалась к пище. Ее опухшие глаза то и дело обращались к пустому месту сына, и всякий раз губы сжимались сильнее.

На другом конце стола молча и с привитой им изящной сдержанностью сидели четыре сестры. Ольга медленно ела, глядя в тарелку и понимая, что это молчание выдает внутренний надлом. Татьяна украдкой следила за родителями, не решаясь заговорить. Мария опустила голову, чувствуя неладное, но не умея назвать причину. Даже Анастасия впервые молчала: она понимала, что шутки придется оставить до другого раза.

Тишину нарушил едва слышный голос Николая. Не поднимая глаз, он произнес:

— Михаил пишет… умоляет удалить его. Говорит, иначе положение выйдет из-под контроля. Народ ропщет, дворянство стыдится… и в конце концов у нашего сына не останется даже престола.

Александра выпрямилась еще сильнее. Ее тихий голос прозвучал твердо и резко — так защищают святыню:

— И ты намерен его послушать? Человека, который бросил вызов собственной семье ради безрассудной любви? Он не знает, что значит держать в руках жизнь своего ребенка. Он не видит того, что ежедневно вижу я: кровь, боль, страх потерять его в любую минуту. Этот человек — наша единственная надежда. Если ты прогонишь его… кто спасет Алексея? Неужели молитвы Михаила остановят кровотечение?

— Но, Аликс… — с горечью возразил Николай. — Так думает не только он. Опасность не только снаружи. Народ начинает верить, что этот человек правит через тебя. Если падет его доброе имя, следом падет и наше.

Александра повернулась к нему. В глазах ее вспыхнула отчаянная, яростная решимость.

— Пусть лучше падет мое доброе имя, чем мой сын. Я прошу не ради себя, Николай. Умоляю ради него. Пока этот человек рядом, наш сын жив. Прогонишь его — обречешь Алексея. Я не заплачу такую цену. Не заплачу ни ради Михаила, ни ради кого-либо еще.

Николай умолк. Он понимал, что никакой довод ее не убедит: для Александры речь шла не о политике и слухах, а о жизни и смерти. Перед материнской любовью рассуждения не имели веса. Он вновь склонил голову и почти простонал:

— Да простит нас Господь, если мы ошибаемся.

И все же он не смог сдержать сомнение, давно пустившее в нем корни:

— Ты говоришь, что он послан Богом… Но скажи, Аликс: разве Господь отвечает на молитвы скандалом? Разве святое нуждается в том, чтобы прятаться от мира? Если он несет благословение, отчего же все вокруг него погружается во тьму?

Александра застыла. Спокойные и уверенные слова ранили сильнее крика. Она резко поднялась, оттолкнув стул. Губы задрожали, сдерживаемые слезы наконец хлынули из глаз.

— Ты не понимаешь! — воскликнула она срывающимся голосом. — Не понимаешь, потому что не ты несешь этот страх изо дня в день, из ночи в ночь! Мне необходимо верить, необходима надежда! И если бы Небо подало мне знак, я прижала бы его к сердцу изо всех сил, даже если бы ты усомнился!

Не дожидаясь ответа, она поспешно вышла, залитая слезами. Четыре сестры испуганно и растерянно поднялись, но фрейлины мягко и вместе с тем твердо остановили их:

— Ваши Высочества, останьтесь здесь.

Дочери остались в столовой, встревоженные состоянием матери, и перевели взгляды на измученного отца. Сожалея о сказанном, он оперся локтями о стол, закрыл лицо ладонями и стиснул зубы от досады: он произнес то, чего произносить не следовало.

Александра тем временем без цели шла по коридорам, ведомая одной лишь тоской. Она не направилась в часовню, а вышла прямо в сад, под снег и ветер. Сопровождавшие ее женщины попытались укутать Императрицу, но она отвергла меха.

— Нет! Пусть холод пронзит меня! Пусть страдает мое тело! Если мучается мой сын, буду мучиться и я. Пусть боль станет моей молитвой. Пусть Господь увидит мою скорбь и ответит мне.

Она подняла к небу заплаканное лицо, отдавая холоду свою боль и отчаяние.

И тогда это произошло.

Нечто сорвалось с высоты — быстро, как падающая звезда. Оно неслось с пугающей скоростью, затем начало замедляться. За ним возникали кольца света, медленно расходившиеся в стороны и смягчавшие падение, пока предмет не опустился среди садовых сосен.

В снегу сияло нечто похожее на яйцо из полированного слоновой кости, украшенное золотой филигранью, которая светилась сама собой. Казалось, оно вышло из рук лучших мастеров Империи — яйцо Фаберже, ниспосланное с небес. Затем панели, подобные раскрывающимся перьям, разошлись в стороны. Изнутри вырвалось облако светящегося пара, растаяло в ледяном воздухе — и из проема ничком в снег выпал человек. Он не двигался.

Александра бросилась к нему и опустилась на колени. На незнакомце была безупречно белая туника; по ткани медленно текли золотистые линии, словно жилы живого золота. Ни оружия, ни знакомых знаков отличия. И все же, увидев его лежащим в угасающем сиянии, она ощутила, как страх оставляет сердце. Александра обхватила незнакомца руками и прижала к себе, будто получила самый драгоценный и священный дар, какой только могло вручить Небо. Она держала его с нежностью матери, возвратившей потерянного сына, и властно возвысила голос:

— Не трогать его! Не подходить! — приказала она подоспевшим стражникам, державшим оружие наготове. — Отойдите! Это знак! Именно о нем я молила! Это дар, посланный Небом нашему дому! Он принадлежит нашей семье, и никто — никто в целом мире — не отнимет его у нас!

В этот миг на поляне появился Николай. Он остановился у края открытого места и увидел жену, стоявшую на коленях в снегу и прижимавшую к себе неизвестного, словно самое дорогое существо на земле. Последние золотые отблески гасли на его одежде.

Александра еще мгновение удерживала незнакомца, убеждаясь, что он существует, что он реален и стал ответом на все ее слезы. В ее взгляде не было изумления — лишь лучезарная, восторженная и глубокая уверенность. Она знала, что это. Ее молитва была услышана. Помощь пришла. Затем Императрица подняла голову и вновь заговорила твердым, властным голосом:

— Помогите мне! Перенесите его с величайшей осторожностью. Отнесите в отдельную теплую и безопасную комнату во дворце. Никто не должен знать, что он здесь. А вы все, — добавила она, обводя присутствующих взглядом, — поклянитесь самой священной клятвой, что никогда не произнесете ни слова об увиденном этой ночью. Об этом не говорят, не рассказывают и не шепчутся. Этот дар предназначен лишь нам — и потому останется тайной.

Николай поддержал приказ жены и велел помочь незнакомцу, не сводя глаз с происходящего. Несколько минут назад он поставил под сомнение веру Александры в Григория; теперь перед ним было нечто, чему он не находил объяснения. Уверенности жены он пока не разделял, но отложил сомнения до тех пор, пока не поймет случившегося. Доверенные слуги осторожно подняли человека и понесли во дворец. Александра шла рядом, выпрямившись, и лицо ее впервые за много лет озарял покой.

Поравнявшись с мужем, она остановилась и посмотрела ему в глаза. В ее взгляде не было ни тени сомнения — лишь безмерная надежда, словно само Небо раскрылось над ними.

— Он пришел, Николай, — тихо, но с пронзительной уверенностью сказала она. — Наконец пришел. Тот, о ком я молилась, тот, кого ты считал невозможным… Он здесь. Небо послало его нам.

Николай молчал, не в силах ни шагнуть, ни отвести от нее глаз. Он лишь смотрел вслед жене, сопровождавшей незнакомца во дворец, а сам остался на поляне среди сосен.

У его ног чудесное яйцо медленно закрывалось. Панели находили одна на другую, складываясь, как перья в покое. Золотой свет постепенно угасал, пока под снегом не осталась гладкая, прекрасная и безмолвная форма, похожая на драгоценность. Она словно спрятала тайну и силу, ожидая часа нового пробуждения.

Николай остался перед ней один, с душой, полной вопросов, на которые никто не мог ответить. Холод проникал сквозь одежду, а он понимал: в их жизнь вошло нечто огромное — и жена с ее несокрушимой верой уже назвала это своим.

Слишком долго над этой семьей сгущались тени. В ту ночь в их жизнь вошло нечто новое, хотя никто из них еще не понимал, что именно это будет значить.

ГЛАВА ВТОРАЯ. СБИВШИЙСЯ С КУРСА

В невозможном измерении пространство переставало быть пространством. Здесь пролегал туннель чистого света — русло, по обеим сторонам которого звезды вытягивались в раскаленные сине-серебряные нити и текли, подобно застывшей реке энергии. В безмолвии сквозь него двигался аппарат. Гладкий, совершенный, ослепительный, он напоминал яйцо, выточенное из слоновой кости и золота, — произведение искусства, к которому никто не осмелился бы прикоснуться и которое никто не сумел бы повторить. Творение искусных рук, способное бросить вызов самим законам мироздания.

Внутри, защищенный пузырем, сохранявшим вокруг аппарата полный покой, находился молодой мужчина явно европейской внешности — стройный, крепкий и гибкий, с прямой осанкой. Короткие каштановые волосы лежали безупречно, ни один волосок не выбивался. Черты лица были четкими, однако больше всего привлекали внимание глаза: спокойные, невозмутимые, неизменно бдительные. Они обращались лишь туда, где нечто заслуживало внимания, и не выдавали ни радости, ни страха, ни любопытства — только абсолютную сосредоточенность. Руки двигались над панелями с такой точностью и быстротой, будто принадлежали не существу из плоти и крови, а безукоризненно отлаженному механизму.

Он не смотрел на поразительное зрелище вокруг. Красота и величие не занимали его. Взгляд был прикован к парящим перед ним данным, а руки сортировали, упорядочивали и переводили в цифровую форму все недавно собранное, чтобы сохранить навечно.

— Генетические образцы подтверждены, — произнес он ровным голосом, лишенным тепла и интонации. — Последовательности полные. Показатели чистоты оптимальны. Начать процедуру постоянной консервации.

— Обработка… — ответил столь же бесстрастный голос без пола и тембра. — Архивы защищены. Резервные копии созданы. Целостность — сто процентов.

Он кивнул — скорее автоматически, чем осознанно — и вызвал следующий экран.

— Состояние миссии.

— Общая степень выполнения — девяносто девять целых четыре десятых процента. Фаза перемещения продолжается. Прибытие в пункт назначения приблизительно через пять минут.

— Характеристики зоны назначения.

— Европа, 1960 год. Согласно сведениям, уцелевшим после Великого катаклизма, в данный период регион обладал устойчивым геополитическим равновесием. Зона выбрана преднамеренно: удаленная местность, по археологическим данным — малонаселенная, что обеспечивает скрытность. Координаты установлены внутри обширного владения с низким уровнем помех. В этом периоде ожидается наибольшая доступность восстанавливаемых исторических материалов и достаточное количество генетического материала, пригодного для сбора.

— Принято.

Он продолжил работу: проверял числа, сопоставлял показатели, сверял параметры. Ни нетерпения, ни любопытства. Ничего. Предельная сосредоточенность. Это должна была стать последняя остановка — место, где он завершит работу и вернется в свое время. Через пять минут он прибудет. Он знал, что должен сделать. Этого было достаточно.

Но этого не произошло.

Снаружи продолжал течь световой туннель. Никто еще не знал и не ожидал его появления. А человек внутри золотой и белой скорлупы продолжал складывать числа, не ведая, что направляется вовсе не к предназначенной ему цели.

Ничто не предвещало случившегося. Пилот был поглощен расчетами и не замечал, как в том же световом канале рядом с аппаратом медленно приближалось нечто, летевшее параллельно с той же скоростью и обладавшее равной силой. Приборы не могли определить природу энергии. Светящийся силуэт скользил рядом, не подавая сигнала. Он двигался слишком быстро и был слишком чужд всему известному, поэтому датчики обнаружили его с опозданием.

Когда искусственный разум заговорил, в его голосе впервые нарушилось привычное спокойствие:

— Обнаружена неизвестная сила. Равная интенсивность. Курс на пересечение. Времени для маневра нет. Приготовиться к столкновению.

Было поздно. Присутствие коснулось пузыря. Удар оказался не сильным, но его хватило: защищавшая аппарат структура мгновенно разорвалась. Световой туннель исчез. Совершенное яйцо из золота и слоновой кости вышвырнуло из канала; устойчивость была полностью потеряна.

— Тревога. Поле деформации нарушено. Траектория изменена. Началось свободное падение.

Пилот отреагировал немедленно. Без сомнений и колебаний он направил все усилия на сохранение устойчивости, пока аппарат уносило в темноту. Огненно-светящимся шаром они прорвали небесный свод и внезапно вынырнули в глубокую ночь. Внизу лежала земля, укрытая снегом и погруженная во мрак и тишину. Они стремительно падали, разрывая облака; белые хлопья снега разбивались о сияющий корпус.

— Всю энергию направить в гравитационные стабилизаторы, — четко приказал он. Даже тяжесть положения не изменила его голоса.

Приказ был выполнен немедленно, однако мнимое облегчение тут же обернулось новой угрозой.

— Тревога. Критическая ситуация: двигатель временного перемещения поврежден при входе в атмосферу. Энергетические колебания опасно неустойчивы. Если резерв превысит допустимую нагрузку, а двигатель не сможет компенсировать нестабильность, перегрузка систем приведет к катастрофе.

Готовый к любому исходу, пилот ответил:

— Неважно… выполнить немедленно…

Его прервал кашель. Кабину заполнял удушливый белый дым; графики жизненных показателей свидетельствовали об опасном отравлении легких. Мужчина потерял сознание.

Из основания аппарата вырвались золотые лучи, вытянулись назад длинными огненными хвостами и начали понемногу гасить падение, сопротивляясь земному притяжению. Сбитый с курса и потерявший назначение аппарат, поврежденный и неустойчивый, опускался к месту, которого никогда не должен был коснуться. Световые волны прочерчивали снежную ночь, пока автоматические системы аппарата продолжали бороться за устойчивость и целостность машины.

Спуск над нетронутым снегом замедлился. Внутри все поглотил белый дым.

— ТРЕВОГА! — синтетический голос звучал теперь отрывисто и настойчиво. — Предельная концентрация токсичных газов в кабине. Жизненные функции в критическом состоянии. Начать аварийную эвакуацию для немедленной вентиляции.

Ответа не последовало. Тело больше не повиновалось ему: отравленный пилот лежал без сознания. Искусственный разум принял управление, исполняя высший приоритет своей программы — сохранение жизни. Нижние створки с низким гулом разошлись. Поток чистого воздуха вытеснил дым, и тело пилота мягко выбросило вперед. Он упал сначала на колени, затем ничком в холодный белый снег — всего в нескольких шагах от женщины.

В глубоком забытьи он еще ничего не видел, но уже начал слышать. Сперва — далекий шепот, затем все отчетливее — женский голос, полный непонятной ему радости, переполнявшего душу чувства. А потом ощутил то, чего не чувствовал никогда: теплые руки — сильные и одновременно нежные — обняли его, подняли и укрыли, словно он был самым драгоценным существом на свете.

Холод снега исчез, уступив человеческому теплу. Нечто мягкое и теплое прижимало его к груди, где сильно и взволнованно билось сердце. Огромным усилием он приоткрыл тяжелые, затуманенные глаза. Над ним, на фоне тусклого света еще мерцавшего аппарата, склонилась женщина. В ее глазах блестели слезы, но лицо излучало безмерное, искреннее счастье, будто то, что она держала в объятиях, было слишком дорого, чтобы позволить ему упасть. Она смотрела на него с радостью — рада была увидеть, рада наконец держать в руках.

В сознании вспыхнули мимолетные воспоминания: белая комната; лица, наполовину скрытые под масками в холодном свете операционной; парившие над ними платиновые сферы, чьи линзы расширялись и сужались, регистрируя ход процедуры. Для этого странного человека воспоминания были постоянными и уже почти превратились в сны: вмешательства в голову и грудную клетку, внутривенные линии, почти флуоресцентная голубая жидкость, приготовленная к введению в кровь в назначенный момент. Наконец механический голос подтвердил результат:

— Имплантация биохимического регулятора и накопителя завершена успешно. Соединение и обмен данными с ингибитором — сто процентов. Введение раствора экстремальной регенерации начато.

Голубая жидкость потекла в его кровь, а свет операционной стал ярче.

С огромным трудом веки разомкнулись. Первым он увидел незнакомый бело-золотой лепной потолок, отсутствовавший во всех записях базы данных. Несколько мгновений он лежал неподвижно, слыша только медленные тяжелые удары собственного сердца — ритм, который прежде почти не замечал, — и слабое потрескивание огня в камине.

Постепенно взгляд начал двигаться, а привыкший анализировать разум регистрировал каждую подробность: шелк на стенах, качество дерева, стиль мебели, цвета, температуру воздуха. Ничто не совпадало с ожидаемым. Ни с сохраненными сведениями, ни с местом назначения. Не было шума приборов, сигнальных огней, холодных металлических поверхностей. Здесь были тепло, мягкие ткани и оберегаемая тишина.

Он попытался пошевелиться, однако тело отвечало непривычной тяжестью. Разум старался упорядочить новую реальность, но два вопроса оставались без ответа: «Где я? Почему я здесь?»

Опершись на локоть, он попробовал подняться, но прежняя ловкость еще не вернулась. Тогда он заметил одежду: кто-то облачил его в незнакомые вещи. На стоявшей рядом вешалке висело то, что было на нем до аварии.

Дверь тихо отворилась. В комнату вошел серьезный человек с внимательным взглядом и уверенными руками, одетый со скромностью того, кто посвятил жизнь заботе о других.

— Я доктор Деревенко, — спокойно и твердо представился он, приближаясь и мягким жестом удерживая пациента. — Я наблюдаю за вашим состоянием. Пока не напрягайтесь.

Марк смотрел на него, но сперва слова не имели смысла. У основания затылка, там, где находился ингибитор, тусклый огонек начал ритмично мигать. Во внутренней тишине холодный и точный голос приступил к обработке:

«Анализ фонетического сигнала… Грамматическая структура… Вероятность соответствия русскому языку — девяносто девять процентов. Акцент начала двадцатого века. Источник данных: сохранившиеся архивы изобретателей и ученых славянского происхождения. Загрузка полного языкового пакета…»

В следующее мгновение, словно разом сошлись части головоломки, чужие слова стали ясными, понятными и естественными. Нейронный имплантат, созданный для сохранения и применения добытых знаний, исполнил свое назначение.

Доктор наблюдал за ним с любопытством и состраданием и повторил мягче:

— Вы меня понимаете? Как вас зовут?

Внутренний голос сообщил: «Языковой пакет загружен. Способность к пониманию и речевому общению подтверждена».

Молодой человек глубоко вдохнул. Впервые слова свободно прозвучали на безупречном русском, хотя голос оставался непривычно отстраненным. Между вопросом и ответом возникла пауза, затем губы произнесли одно слово:

— МАРК…

Так, будто это было его имя, но без уверенности, которую человеку дает собственная личность.

Деревенко приблизился с осторожностью врача, имеющего дело с чем-то необычайно хрупким. Жестом попросил наклонить голову и начал осмотр: проверил ясность глаз, бережно коснулся лба, затем при свете простого фонарика попросил открыть рот, чтобы осмотреть горло.

Сперва доктор нахмурился, ожидая увидеть покраснение, воспаление и повреждения, неизбежные после ядовитого дыма и удушья. Но, присмотревшись, замер в недоумении. Ни ожогов, ни внутренних ран. Раздражение, последствия которого должны были сохраняться дни или недели, исчезло. Горло было чистым, ткани выглядели здоровее, чем можно было ожидать. За несколько часов тело восстановило то, что казалось невосстановимым.

Марк не сопротивлялся и не задавал вопросов. Он узнавал этот порядок действий — наблюдение, методичную и осторожную проверку. В нем было нечто странно знакомое, что память узнавала, но не могла назвать. По привычке Марк оставался неподвижным и дисциплинированным, словно медицинский осмотр был самым естественным делом на свете.

В дверь негромко, но уверенно постучали.

— Войдите, — отозвался Деревенко, не отводя глаз от пациента, но с должным почтением.

Дверь открылась. Вошли Император Николай и Императрица Александра. Она ступила первой. Пальцы были сцеплены и беспокойно терлись друг о друга, словно перед Марком стояла простая женщина, боявшаяся побеспокоить высшую власть. Теперь именно она дрожала перед человеком в постели. Для нее он был не чужаком, а долгожданным знаком, посланником, которого даровало Небо. Александра приближалась нерешительными шагами, запинаясь от благоговения и священного страха.

— Я… — начала она, и голос прерывался от волнения. — Я Александра. Это мой супруг, Николай.

Она оглянулась, затем вновь посмотрела на него, отчаянно желая, чтобы он чувствовал себя хорошо и принял их гостеприимство как дар, который она вручала всем существом.

— Вам… удобно здесь? — смиренно спросила она, словно прежде всего нуждалась в его одобрении. — Мы постарались, чтобы вы ни в чем не испытывали нужды.

Он пристально посмотрел на них с покоем, не свойственным никому из этого времени, и ясным, бесстрастным голосом спросил:

— Каково мое текущее местоположение?

Супруги удивленно переглянулись, но ответили со всей серьезностью:

— Мы находимся в Александровском дворце, в Царском Селе.

Александра шагнула ближе; в глазах сияли благодарность и почтение.

— Для нас великая честь принимать вас. Мы глубоко благодарны за то, что вы среди нас. С вами будут обращаться как с самым почетным гостем. Просите все, что пожелаете, в любое время, — вам немедленно доставят все необходимое, чтобы вы ни в чем не нуждались.

Марк молча осмыслил слова, не изменившись в лице. Через несколько мгновений он спросил:

— Где мой аппарат? В каком он состоянии?

Император и Императрица вновь посмотрели друг на друга. Александра первой поняла и чуть улыбнулась:

— Вы говорите о том огромном яйце, из которого появились?

Марк лишь слегка кивнул.

— Оно снаружи, в саду, — ответил Николай. — Не беспокойтесь. Солдаты охраняют его и с большим трудом перевозят к каретным помещениям, чтобы укрыть под крышей от снега и ветра.

Услышав это, Марк резко попытался подняться, но головокружение остановило его. Ядовитый дым, смертельный для любого другого, все еще давал о себе знать, хотя организм уже избавлялся от последствий.

— Прошу вас, — твердо, но доброжелательно произнес Деревенко, — оставайтесь в постели и еще немного отдохните. Организму необходимо восстановиться.

Марк посмотрел на него. Перед ним был человек науки, а власть, основанную на знании и исследовании, его разум всегда признавал логичной и обоснованной. Он медленно кивнул и снова лег, подчинившись предложенному доводу.

Некоторое время Марк молча оценивал свое состояние. Отдых помогал, однако организму требовался строительный материал для ускоренного восстановления — питательные вещества и энергия, необходимые, чтобы исправить повреждения и приступить к осмотру аппарата. Глядя в потолок, он тем же ровным и прямым голосом сообщил:

— Я голоден.

Александра улыбнулась:

— Разумеется. Все, что вам нужно. Скажите — и вам тотчас принесут.

— Преимущественно мясо и овощи.

Николай серьезно кивнул. Супруги медленно вышли, оставив Деревенко с пациентом. В коридоре Александра спокойно, но без промедления распорядилась приготовить обильную питательную пищу: свежее мясо и овощи, как просил необыкновенный гость. Прислуга немедленно отправилась на кухню.

Медленно идя по коридору, Николай нарушил молчание. Взгляд его все еще был погружен в увиденное:

— Александра… мне до сих пор трудно в это поверить. То, что мы видели, почти невозможно. Ты действительно уверена, что он посланник? Небес, Бога?..

Она остановилась и посмотрела на мужа с уверенностью, не допускавшей сомнений:

— Моя вера взывала к Небу, Николай. Когда Господь отвечает, Он не всегда делает это так, как мы ожидаем. Порой Он испытывает наше сердце. И ради сына я не позволю себе не выдержать испытания.

Она понизила голос, вспоминая святыню:

— Разве не сказано в Писании: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне»? Если мы примем его, позаботимся о нем, поможем тогда, когда он более всего нуждается, мы окажем милость не ему одному. Мы ответим Тому, Кто его послал. Таково испытание, данное нам теперь.

Николай медленно выдохнул, словно отпуская остаток сомнений, и посмотрел на жену с новым доверием, опираясь на ее уверенность там, где собственной ему пока недоставало.

— Ты права, — наконец сказал он спокойно и твердо. — Мы должны по меньшей мере позволить ему объясниться. И обязаны сделать это ради сына.

Сердце Александры наполнила радость. Николай еще не разделял ее убежденности, но согласился на то, чего пока было достаточно: принять незнакомца без враждебности и выслушать его.

— Что бы мы ни увидели, — продолжил он, — ответим уважением. А затем будем судить по его поступкам.

Марк ел медленно, размеренными движениями, словно прием пищи тоже был процедурой, которую надлежало выполнять по порядку. Деревенко безмолвно следил за ним внимательным профессиональным взглядом. В этом теле было нечто, противоречившее всему, чему учила врача наука: стремительное исцеление, выносливость… и предмет, тускло светившийся под короткими волосами у основания затылка.

Наконец доктор приблизился, заговорив спокойно, с почтительным любопытством, без тени осуждения:

— У вас на затылке нечто необычное. Сперва я подумал, что после удара в коже остался осколок стекла или кусочек кварца. Но при ближайшем рассмотрении видно: он не вошел извне, а словно является частью вас и полностью соединен с кожей. Что это?

Марк отложил прибор и посмотрел ему в глаза. Перед ним был человек, который хотел понять, а не осудить.

— Сначала скажите, — смягчил расспрос Деревенко, — сколько вам лет?

— Если судить лишь по внешности, — спокойно ответил Марк, — вы дали бы мне двадцать четыре года. Об остальном я предпочитаю не говорить. Что же до предмета на затылке — он со мной с самого моего происхождения.

Он не солгал. Лишь не сообщил больше необходимого, оберегая то, чего пока не должны были понять.

Деревенко медленно кивнул. Он по-прежнему смотрел глазами ученого и знал: молодой человек создан из плоти и крови, но несет в себе тайны, к которым ни мир, ни, возможно, сам врач пока не готовы.

Засунув руки в карманы, Деревенко отошел к окну и прислонился к раме. За стеклом лежало снежное утро.

— Императрица убеждена, что ваше прибытие имеет божественное происхождение, — без осуждения произнес он. — Император осторожнее, хотя события минувшей ночи заставили его выслушать вас прежде, чем составить мнение. Многие приходили сюда, уверяя, что способны помочь этой семье. Но я никогда не видел, чтобы Ее Величество принимала незнакомца при подобных обстоятельствах. Скажите: вы и в самом деле посланы Богом?

Марк невозмутимо продолжал есть.

— Я побывал во многих местах, — нейтрально ответил он. — И слышу этот вопрос не впервые.

Он не подтвердил и не опроверг. Положив прибор на тарелку, Марк посмотрел прямо на врача.

— Они предлагают мне помощь. Если они помогут мне, я должен помочь им. Проводите меня к аппарату: там находится то, что мне нужно. Если вы хотите ответов, доктор, сперва мне потребуется ваша помощь. Я не намерен причинять вред ни им, ни вам. У меня есть миссия, которую необходимо завершить. Я знаю, что они помогут мне исполнить ее; в ответ я сделаю для них то же самое.

Деревенко некоторое время молча изучал его. Слова были двусмысленны, однако в них ощущалась искренность человека, который не лжет, хотя и не открывает всей правды.

— У Их Величеств есть сын, — тихо начал врач. — Его кровь плохо свертывается. Он часто истекает кровью…

Марк мягко поднял руку, останавливая его:

— Нарушение свертывания. Врожденное? Наследственное?

Деревенко удивился: такая лексика принадлежала человеку, глубоко знавшему медицину.

— Да. Он унаследовал болезнь от Императрицы. Это тайна, которую чрезвычайно тщательно хранят среди ближайших к семье людей. Мальчик легко теряет кровь. По прогнозам он, возможно, доживет до четырнадцати лет, а затем… приступы станут неизбежны.

Марк медленно кивнул.

— Полагаю, я могу помочь ему — по крайней мере сейчас. Но, как уже сказал, сперва мне необходимо попасть к аппарату. Если вы хотите, чтобы я помог этим людям, позвольте мне действовать.

Доктор всмотрелся в его глаза. Ни высокомерия, ни лжи, ни страха. Только абсолютное спокойствие и ощущение, что этот человек знает истины, к которым мир еще не готов.

Немного помолчав, Марк так же тщательно взвесил следующие слова:

— Но прежде я хочу увидеть мальчика. Мне необходимо оценить его состояние.

Деревенко заколебался. Ребенок находился под его ответственностью, и допустить к нему человека, появившегося лишь вчера, противоречило профессиональному долгу — независимо от доверия Государя и Государыни.

Марк заметил настороженность и вполне ее понял.

— Доктор, я знаю, что пациент для вас важнее всего. Знаю, вы не доверите его жизнь едва знакомому человеку. И вы совершенно правы. Но поверьте: я не намерен причинять ему вред. Мальчика можно спасти. Пусть сейчас это кажется невозможным, я способен помочь. У вас много сомнений… но как человек науки я не стану лгать другому человеку науки.

В его тоне не было превосходства или притязания на божественность. Он говорил на равных, как коллега, признающий и уважающий чужой труд. Под спокойной, почти холодной внешностью врач начал различать глубокое уважение к профессии, долгу и человеческой жизни, стоявшей на кону.

Несколько мгновений Деревенко молчал, разрываясь между долгом, осторожностью и странным доверием, которое уже пробуждалось в нем. Наконец медленно выдохнул и кивнул, выдвинув твердое условие:

— Хорошо. Но скажу прямо: я не доверю мальчика легкомысленно — ни ради веры Их Величеств, ни ради чьего-либо любопытства. Вы должны доказать, что знаете, что делаете, и говорите правду.

Марк встретил его слова с неизменным спокойствием.

— Мне известны подобные заболевания и причины тяжелого нарушения свертывания. В аппарате находится соединение, способное устранить часть накопленных повреждений и временно стабилизировать организм. Оно не исправит причину болезни и не заставит кровь навсегда свертываться нормально. Если состояние настолько тяжело, как кажется, потребуется вся подготовленная доза. Но она даст то, чего у мальчика сейчас нет: время. Около четырех месяцев, чтобы изучить кровь, точно определить нарушение и разработать лечение, которое затем можно будет продолжать без этого соединения.

Он говорил без высокомерия и не пытался удержать тайну при себе:

— Я не стану скрывать то, что способно спасти мальчика. Если вы поможете вернуть и восстановить необходимое мне, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Но существуют знания, которые я не имею права приносить в эпоху, еще не пришедшую к ним самостоятельно. Здесь я могу вмешаться, потому что человеческая жизнь находится в опасности. Я передам вам все необходимое, чтобы лечение не зависело только от меня. Прошу лишь понять: я намерен сотрудничать и исполнить обещанное.

Доктор долго смотрел на него. В словах не было притязаний на безграничную власть или корыстного утаивания знаний. Это была честная и разумная договоренность человека, понимавшего, что в мире всякая помощь требует встречного участия. Впервые сомнение Деревенко начало отступать.

Больше он ничего не спросил. Только медленно кивнул и коротким твердым жестом указал на дверь:

— Идемте.

Они вышли и направились по коридору спокойным, но решительным шагом. Встречавшиеся служанки на мгновение останавливались, заметив незнакомца. Теперь на нем не было ослепительно белой одежды, казавшейся нездешней. В простой одежде он, несмотря на рост и внушительную осанку, выглядел… обычным человеком. Одной этой перемены хватало, чтобы женщины опускали глаза — из почтения и недоумения.

Они подошли к комнате мальчика. Когда дверь открылась, Александра резко поднялась, удивленная столь скорым появлением гостя. Она боялась, что ему понадобится много времени, чтобы довериться им; вид Марка рядом с врачом вернул немного света на потускневшее от горя лицо. Она по-прежнему держала сына за руку, но в глазах вновь загорелась надежда.

Марк медленно подошел к кровати, склонился и с величайшей осторожностью отодвинул одеяло, рассматривая крайнюю хрупкость маленького тела. Осмотрел суставы, темные следы, появившиеся без видимой причины, и спокойно спросил:

— Боль в суставах?

— Да, — ответил Деревенко. — Порой такая сильная, что он не может свободно двигаться и вынужден опираться на трость. Кожа чрезвычайно тонкая. Бывали небольшие кровотечения — не только наружные, но и внутренние.

Марк перевел взгляд на прикроватный столик, взял маленький флакон и прочел надпись. Взгляд сразу стал острее.

— Вы давали ему это?

— Да, — подтвердил врач. — Доктор Боткин назначил для облегчения боли.

Марк выпрямился и заговорил с холодной, прямой и сокрушительной ясностью:

— Для него это не лекарство. При его состоянии вещество опасно: оно дополнительно препятствует образованию сгустков и повышает риск кровотечения у пациента, чья свертываемость уже серьезно нарушена. Другим людям оно может облегчить некоторые виды боли, но при этой болезни усугубляет именно то расстройство, которое мы пытаемся удержать под контролем. Пока мальчик принимает его, опасность кровотечения без необходимости возрастает.

Александра побледнела. Внезапно все сошлось. Распутин всегда говорил, что лекарства не помогают и спасти Алексея может лишь вера. Сам того не зная, в этот раз он оказался прав: средство, которое давали ребенку, медленно его убивало.

Марк твердо передал флакон Деревенко.

— Никогда больше не давайте ему это.

Он вновь повернулся к постели. В эту минуту маленький Алексей открыл глаза и без страха, со странным спокойствием медленно оглядел незнакомца с головы до ног.

— Гемофилия, — уверенно произнес Марк, еще раз осмотрев суставы и видимые пятна на коже. — Симптомы соответствуют тяжелому наследственному нарушению свертывания, но без анализа крови я пока не могу установить, дефицит какого именно фактора вызывает нарушение. Прежде чем утверждать больше, мне нужен образец.

Он повернулся к остальным с уверенностью человека, в точности знающего предмет разговора:

— У меня есть средство, способное ему помочь. Пока это все, что я привез с собой, но его хватит, чтобы стабилизировать состояние и дать нам около четырех месяцев. За это время мы изучим случай и вместе разработаем лечение, которое можно будет продолжать впоследствии. Если нам удастся, мальчик проживет очень долгую жизнь. Подчеркиваю: это не исцеление. Но оно даст ему возможность, которой сейчас нет.

Александра шагнула ближе; голос прерывался от тревоги:

— Насколько долгую? Настолько, что… он переживет меня?

Марк посмотрел прямо на нее, сохраняя невозмутимость и должное почтение.

— Да, Ваше Величество. Он проживет достаточно долго, чтобы самому проводить вас в последний путь, а не вам хоронить его. В глубине души всякая мать желает именно этого: увидеть, как сын продолжает свой путь, а не закрывать ему глаза прежде срока.

Затем он обратился к Деревенко:

— Доктор, останьтесь с ребенком. Пока нас не будет, никто не присмотрит за ним лучше вас.

И вновь повернулся к Императрице, сохранив тот же торжественно-спокойный тон:

— Мне необходимо попасть к аппарату. Если вы проводите меня, по дороге я объясню, что потребуется достать для приготовления лечения. Обещаю, Ваше Величество: я сдержу слово. Ваш сын получит возможность прожить полноценную жизнь — гораздо более долгую, чем вы сейчас осмеливаетесь представить.

Глаза Александры сияли возродившейся надеждой. Она решительно кивнула:

— Идемте. Я точно знаю, где он находится.

Деревенко остался у постели Алексея, с новым доверием глядя им вслед. Александра и Марк вышли в дворцовый коридор. Она шла твердым шагом, а в ее сердце знак, ниспосланный Небом, превращался в непоколебимую уверенность: ее сын будет жить.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ВОЛЯ ПРЕЖДЕ ТЕЛА

Мрак в кабине аппарата Марка рассеялся, когда открылся люк. Мигающие огни слабо вспыхивали и тут же гасли — энергии не хватало. Внизу, кутаясь в тёплое пальто, ждала Александра. Она смотрела, как Марк занял место внутри и отсек закрылся за ним.

— Ждите здесь, — сказал Марк.

Она кивнула и молча осталась на морозе.

В кабине царил полумрак. Голограммы и экраны, прежде заливавшие её светом, больше не сияли; работали лишь несколько панелей, а вокруг виднелись оголённые провода, погасшие секции и явные следы серьёзной внутренней поломки. Марк выпрямился перед главным пультом и спокойно произнёс:

— Общий отчёт о состоянии аппарата.

— Структурная целостность — девяносто целых семь десятых процента, — ответил синтетический голос. — Корпус не повреждён, за исключением нескольких участков, легко поддающихся восстановлению. Внутренние системы получили значительные повреждения и требуют ремонта.

— Состояние охлаждения образцов, ожидающих классификации и оцифровки.

— Система стабильна, — подтвердил искусственный разум. — Поддерживается резервным энергоснабжением. Низкая внешняя температура значительно сокращает расход запасов энергии; в данный момент подключение дополнительных аварийных источников не требуется.

Марк едва заметно кивнул и добавил:

— Разрешить доступ и выдать ампулу восстановления после критических повреждений — сыворотку ускоренной регенерации. Она необходима для завершения моего восстановления.

— Доступ разрешён, — ответил аппарат; его голос сделался чуть более торжественным. — Предупреждение: это последняя имеющаяся единица. Применять с предельной осторожностью. В случае утраты или неудачного введения иных резервов для устранения критических повреждений не существует.

Дозатор тут же выдал ампулу. Марк взял её, сознавая, что заменить её нечем, а затем задал вопрос, занимавший его больше всего:

— Что нас ударило?

— Энергетическое воздействие неизвестной природы. Сигнатура в базах данных отсутствует, — пояснил искусственный разум. — Воздействие пришлось непосредственно на поле удержания и разорвало защитный пузырь. Возникший выброс повредил двигатель временного перемещения, что привело к принудительному выходу из канала и аварийному появлению в незапланированных времени и месте.

— Вывести энергетическую запись, уровни и визуальную реконструкцию столкновения.

На единственном широком экране, который ещё работал, возникло расплывчатое, почти призрачное изображение. Марк пристально вгляделся в него.

— Это нас и ударило.

— Подтверждаю, — отозвался голос. — Однако восстановленных данных недостаточно. Анализ не завершён; дать полное и окончательное объяснение невозможно.

— Каков установленный порядок первоочередных действий?

— Первое: обеспечить полную сохранность ещё не оцифрованных образцов. Второе: отдать приоритет восстановлению систем тяги и перемещения. — Искусственный разум ненадолго умолк. — Подтвердить текущее географическое и временное положение?

— Европа. Согласно обозначению, используемому местным населением, данный регион соответствует России. Исторический период: Российская империя. Расчётная временная координата: 1913 год по местному календарю.

— База данных не содержит полных сведений о событиях этого периода, — предупредила машина. — По технологическим признакам установлено, что общество находится на стадии индустриализации. Возможно наличие инструментов, материалов и производственных процессов, пригодных для необходимого ремонта. Рекомендуется провести подробную оценку и приступить к поиску ресурсов.

В этот миг из панели выдвинулся небольшой компактный модуль, похожий на пластину для хранения данных.

— На устройство передаются полные сведения о технологиях текущей эпохи, а также данные о последующих разработках. Они позволят вам приспособить, спроектировать и получить средства, необходимые для восстановления аппарата.

— Указать объём добавленных знаний и расчётный срок ремонта.

Марк задал вопрос, чтобы определить, насколько полно сможет приспособить имеющиеся знания к условиям этой эпохи. Искусственный разум ответил:

— Расчётный срок — от двух до шести лет, в зависимости от доступности необходимых ресурсов. Загружены сведения о технологиях данного периода, а также знания в области физики, медицины и инженерии за последующие полторы тысячи лет. Эти знания позволят компенсировать непредвиденные обстоятельства и разрабатывать необходимые решения, если ремонт займёт больше расчётного времени.

Марк спрятал и модуль с данными, и ампулу. Темнота по-прежнему окружала его, но теперь он точно знал, что ему предстоит и насколько ценным было то, что он держал в руках. Едва он закончил, голос вновь прозвучал — теперь настойчиво:

— ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: чрезмерный расход резервной энергии. Для сохранения целостности образцов, ожидающих оцифровки, защиты оставшегося запаса энергии и предотвращения порчи новой партии реагента анти-D немедленно включается общий режим консервации.

Перед Марком отодвинулась заслонка, открыв обычный механический ключ с подвеской, позволявшей носить его на шее.

— С этого момента автоматический доступ заблокирован, — предупредил аппарат. — Все операции и открытие систем будут возможны исключительно с помощью этого ключа. Вы не должны расставаться с ним ни при каких обстоятельствах. Вся оставшаяся энергия будет направлена на сохранение образцов.

— Понял.

Он взял ключ, надел цепочку на шею и спрятал его под одеждой. Огни один за другим погасли, оставив кабину в безмолвном полумраке. Марк мягко оттолкнул створку и выбрался наружу. Там, под снежным рассветным небом, его ждала закутанная в пальто Александра. Она слегка дрожала, но терпеливо стояла на месте. Марк спустился и остановился перед ней.

— Я получил всё необходимое. Немедленно вернёмся к вашему сыну.

Она хотела спросить о предмете у него на шее, но Марк с уважительной твёрдостью остановил её:

— Ваше Величество, сейчас это несущественно. Значение имеет только здоровье ребёнка.

Они пересекли помещение каретного сарая, оставив у входа двух часовых. Ледяной ветер дул с такой силой, что Александра с беспокойством спросила:

— Вы и вправду не чувствуете холода?

— Чувствую, — спокойно ответил он, — но могу его переносить. Не беспокойтесь обо мне.

Она кивнула, и они двинулись обратно, предварительно удостоверившись, что двери постройки, где среди старых неиспользуемых экипажей укрыли аппарат, остались заперты.

Вернувшись в комнату, Марк подошёл к постели Алексея. Теперь осмотр был гораздо тщательнее: он с предельной точностью проверил суставы, состояние кожи, распространённость кровоизлияний и накопившиеся повреждения. Закончив, посмотрел на принесённую ампулу и понял, что беречь её уже нельзя. Тогда он обратился к доктору Деревенко:

— Мне нужен подходящий шприц для введения этого состава. Содержимое ампулы необходимо использовать полностью, без остатка. Продолжительное применение аспирина значительно ухудшило состояние его крови; только полная доза позволит обеспечить ему около четырёх месяцев стабильности и хорошего самочувствия, необходимых для разработки окончательного лечения.

Деревенко подал ему шприц. Марк взял ампулу, набрал всю находившуюся в ней густо-синюю, почти светящуюся жидкость и точными, осторожными движениями медленно ввёл её в руку маленького Алексея. Александра и врач не сводили с него глаз. Бледный свет зимнего утра проникал сквозь окна, заставляя жидкость слабо мерцать, пока та постепенно смешивалась с кровью ребёнка. Вынув иглу, Марк прижал к месту укола маленький чистый тампон. В комнате осталась лишь тишина, нарушаемая прерывистым дыханием матери.

Почти незаметно тёмные пятна кровоподтёков начали бледнеть. Маленькие раны исчезли. Бледная, почти прозрачная кожа постепенно обрела тёплый, естественный оттенок. Александра закрыла рот руками, подавляя крик изумления и надежды; глаза её наполнились слезами. И тут мальчик шевельнулся, широко распахнул глаза и звонко позвал:

— Мама!

Он попытался сесть сам — без боли, без малейшего труда. Александра бросилась к постели, изо всех сил обняла его и заплакала, уткнувшись в волосы сына, не веря, что держит его целым и больше не страдающим.

Алексей крепко обхватил мать, спрятал лицо в её волосах и тоже плакал, но теперь эти слёзы рождались уже не из страха. Впервые за долгие годы она могла прижать его к себе, не опасаясь, что малейшее движение причинит ему вред. Марк стоял в нескольких шагах. Некоторое время он наблюдал за действием состава, затем перевёл взгляд на стены, покрытые иконами и святыми образами. Его внимание задержалось на изображении Ангела-хранителя. На лице Марка не было спокойного узнавания — лишь тень сомнения, безмолвное подозрение. Это лицо, этот силуэт… он уже видел их среди повреждённых записей и расплывчатых кадров столкновения, показанных аппаратом. Ясного воспоминания не было, но одно словно совпадало с другим и одновременно заставляло задуматься, что же в действительности привело его сюда.

Деревенко заметил, с каким необычным вниманием он рассматривает образ.

— Вас что-то заинтересовало в этой иконе?

Марк не сразу отвёл глаза.

— Есть сходство.

— С чем?

Марк ненадолго умолк, словно пытался привести в порядок неполное воспоминание.

— До прибытия сюда мой аппарат перемещался по управляемому пути сквозь пространство и время. Во время перехода неизвестная сила ударила по нему и разорвала защитный пузырь, обеспечивавший устойчивость движения. Я потерял управление траекторией и был выброшен с заданного курса. Системы получили повреждения, и в результате я оказался здесь.

Деревенко посмотрел на икону, затем на Марка.

— Но какое отношение это имеет к ангелу?

— Сила, ударившая по моему аппарату, имела приблизительно человеческие очертания. Она излучала столько света, что разглядеть её точнее было невозможно, но силуэт… — Марк вновь посмотрел на изображение. — Силуэт был похож на этот.

Александра медленно подняла лицо от волос сына.

— Вы хотите сказать, что видели нечто подобное перед тем, как оказались здесь? — спросил Деревенко.

— Я утверждаю лишь, что существует внешнее сходство, — поправил Марк. — Определить природу явления я не могу. Записи происшествия повреждены, а имеющихся сведений недостаточно для вывода.

— Но именно оно сбило вас с пути.

— Да.

— И привело сюда.

Марк сделал короткую паузу.

— Оно вызвало аварию, в результате которой я оказался здесь. Утверждать, что это и было его целью, я не могу.

Деревенко задумался, вновь рассматривая икону. Марк, которому нечего было добавить, снова обратил внимание на Алексея.

Александра не произнесла ни слова.

Продолжая обнимать сына, она смотрела на Ангела-хранителя. В памяти возникли сад, холод, пронзавший всё тело, и отчаянная мольба, которую она вознесла к небу. Она просила ответа. Вскоре после этого с высоты перед ней сошёл человек — тот самый человек, который только что вернул её сыну то, что долгие годы казалось невозможным. И теперь он говорил, что не собирался попадать сюда, что с пути его сбило нечто человекоподобное, окружённое светом.

Для Марка это было совпадением, которому он не мог найти объяснения. Для Александры ответ был гораздо проще. Марк не был ангелом. Он был человеком. Но это ещё не означало, что Небо не могло послать его.

В тот же вечер семья вновь собралась в малой столовой Палисандровой гостиной — среди мебели из розового дерева и мягких стен, вдали от больших приёмов и придворного церемониала. Это место принадлежало только им. Но сегодня всё было иначе: ни тяжёлого молчания, ни тревожных взглядов на пустой стул. Комната, столько раз хранившая их горе, теперь словно дышала жизнью.

Алексей сидел на своём месте и ел с неутолимым аппетитом — так требует пищи тело, вновь почувствовавшее в себе силы. Он просил добавки, уверенно двигал руками, не боясь пошевелиться, а родители и сёстры смотрели на него с изумлением и радостью, в которую им всё ещё не верилось. Александра подняла глаза на одну из служанок:

— А наш гость? Он не придёт к ужину?

— Ваше Величество, — ответила женщина, почтительно склонив голову, — он сказал, что должен продолжить работу. Сейчас он с доктором Деревенко: они составляют списки, решают, что им понадобится, и просят разрешения оборудовать во дворце безопасное помещение для опытов и приготовления составов. Пока он не сможет к нам присоединиться.

Мальчик на мгновение отложил прибор и простодушно спросил:

— А тот господин не придёт? Тот, который мне помог? Я хочу его поблагодарить.

— Он занят, сынок, — с нежностью ответил Николай. — Делает всё необходимое, чтобы ты и дальше чувствовал себя хорошо. Поблагодаришь его завтра.

Алексей кивнул и снова принялся за еду, а вскоре они с Анастасией уже играли салфеткой и смеялись, как не могли смеяться очень давно.

— Что же он сделал? — спросила Ольга, желая понять, каким образом этот странный человек сумел в один миг вернуть брату здоровье.

Татьяна и Мария хотели знать то же самое: ещё накануне жизнь Алексея была так же непрочна, как во все минувшие годы. Александра посмотрела на дочерей и ответила срывающимся от волнения голосом:

— Я не знаю, как это объяснить. Знаю только, что он принёс нечто из того удивительного аппарата в форме яйца, на котором прибыл. Стоило ему ввести это Алёше… вы сами видели: пятна, кровоподтёки, эта страшная бледность — всё исчезало у нас на глазах, словно никогда и не существовало. Всё, что мучило его, прошло почти мгновенно.

Николай пристально посмотрел на жену.

— Ты уверена, что так и останется?

— Он дал нам слово, — торжественно произнесла она. — Сказал, что выиграет для нас около четырёх месяцев. Четыре месяца, чтобы подготовить лечение, которое можно будет продолжить затем. И до сих пор… он исполнил всё, что обещал.

— И ты… думаешь, он такой же, как Гриша? — спросила Мария, вспомнив человека, многие годы связанного с их семьёй и вызывавшего столько осуждения своей близостью к ней.

Сёстры слушали внимательно, особенно Ольга, ловившая каждое слово родителей о новом госте. О четырёх месяцах она слышала впервые. Она подумала об этом человеке: он не говорил о видениях, не требовал веры, не искал благоговения окружающих. Он не произносил «я постараюсь» или «если будет на то воля Божия». Он говорил, что сделает, — и делал.

— Григорий остаётся святым человеком, — спокойно продолжила Александра, — и мы многим ему обязаны. Но то, что сделал этот человек, и то, как он это сделал… словно Небо решило показать нам нечто большее. Нечто, что не только говорит, но и действует.

Николай задумчиво кивнул. Сами того не сознавая, они только что отвели незнакомцу место, прежде принадлежавшее одному-единственному человеку. Это тихое, но реальное изменение уже отбрасывало тень, которой очень скоро суждено было коснуться самого Григория. А Алексей тем временем счастливо ел, и впервые за долгое время вся семья собралась за столом вместе.

Столовую наполняла радость: смех, игры, звон ложек и голоса, наконец не боявшиеся звучать громко. Ольга тоже улыбалась, глядя на брата и сестёр, особенно на живого и безмятежного Алексея. Но мало-помалу её улыбка поблёкла и исчезла. Она опустила взгляд в тарелку и медленно перебирала еду приборами, не в силах остановить круговорот мыслей. Подлинное ли это благословение? Действительно ли он пришёл с небес? Или принесёт те же беды, что и Григорий? Отличается ли он от него — или тоже ищет расположения императорской семьи и будет угрожать их покою, как уже случалось прежде? Ответов не было; лишь тяжёлая, молчаливая тревога давила на грудь.

В другой комнате дворца, где слышался только скрип пера по бумаге, работали Марк и доктор Деревенко. Врач снял пиджак, засучил рукава и внимательно читал каждую написанную незнакомцем строку: перечни веществ, пропорции и схему создания устойчивого коагулянта длительного действия.

— Для начала, — говорил Марк, указывая на запись, — нам понадобятся образцы крови совершенно здоровых людей из дворцового персонала, без недавних ран и заболеваний. Они послужат основой для стабилизации формулы.

Они работали уже несколько часов без остановки. Деревенко тяжело зевнул, потёр глаза и с искренним беспокойством посмотрел на Марка:

— Вы уверены, что хотите продолжать? Вы не спали почти всю ночь. Мне необходимо отдохнуть, но… разве вы сами не чувствуете такой потребности? Могли бы ненадолго остановиться и завтра продолжить вместе со мной.

— Мне нужно сделать как можно больше, — ответил Марк, не переставая писать. — Отдохну позже. Сейчас важно, чтобы хорошо выспались вы: завтра вам понадобятся ясность и внимание для разговора с Государем, передачи всех запросов и согласования того, что потребуется нам в ближайшие недели. Времени у нас немного.

Пока врач кивал, понимая всю срочность, Марк продолжал чертить подробные планы: точные размеры рабочего помещения, расположение инструментов и сосудов, перечень материалов, необходимых для безопасной работы.

— Мы должны предусмотреть и дальнейшие действия, — добавил он, не поднимая головы. — Нужно точно определить группы крови, сравнить образцы и зарегистрировать каждый результат. Чем полнее мы установим совместимость Алексея с возможными донорами, тем меньше будет риск, когда придётся использовать их кровь.

Перед уходом Деревенко в последний раз посмотрел на него — с изумлением и уважением. Марк записывал не всё, что знал, а только то, что было необходимо им для последовательной и безопасной работы. Некоторые меры предосторожности превосходили обычную практику той эпохи, но каждая отвечала непосредственной цели: сохранить жизнь цесаревичу, не превращая лечение в предлог для ненужного вмешательства в развитие медицины.

Взгляд медленно отступил от освещённого окна. Он оставил позади тусклый свет над склонившимся над записями Марком и поднялся в тёмное небо, где снежная буря уже укрывала землю белым покровом. Вместе с хлопьями и ветром он прошёл сквозь ночь, пока тьма не начала бледнеть и первый холодный проблеск зимнего рассвета не окрасил горизонт. Тогда взгляд вновь опустился к тому же окну. Ничего не изменилось: Марк сидел на прежнем месте, в той же позе и с тем же спокойствием продолжал писать, хотя за стеклом уже рождался день. В этой комнате, вдали от смеха и сомнений, он строил единственный мост, способный удержать Алексея в живых.

Комнату почти целиком занимали ровные стопы рассортированных листов и документов, с безупречной точностью разложенные по столам и полкам. Поверх одной из главных стоп лежал чистый лист, ожидавший заполнения. Значительная часть записей описывала работу с уже известными медицине этой эпохи группами крови, способы сравнения образцов и тщательной регистрации реакций. Отдельно Марк держал заметки о привезённом реагенте: тот позволял выявить ещё неизвестное медицине свойство крови, однако его применение должно было ограничиться обеспечением безопасности лечения Алексея. Рядом лежали десятки страниц с точными размерами, пропорциями и схемами расположения. Всё было изложено строго клиническим и аналитическим языком — проект примитивной лаборатории, способной, однако, отвечать установленным им требованиям.

Марк сидел за импровизированным столом и точно записывал материалы, которые понадобятся для исследования образцов и разработки лечения. Почерк был быстрым и ровным; он почти не отрывал глаз от бумаги. Послышались приближающиеся шаги. Алексей остановился рядом, несколько мгновений наблюдал за ним с любопытством и наконец решился заговорить. Человек перед ним совсем не походил на того, кто, по словам матери, спустился с неба в сияющем яйце Фаберже. Скорее он напоминал отца за работой в кабинете. Но если мама так сказала, значит, это правда, и простодушное желание убедиться заставило мальчика задать первый вопрос:

— Правда, что говорит мама? Вы спустились с неба, чтобы помочь мне?

Марк несколько мгновений обдумывал вопрос.

— Я прибыл с неба, если вы имеете в виду направление. Помощь вам не была целью моего путешествия, но теперь, оказавшись здесь, я могу её оказать.

Мальчику этого как будто хватило. Он немного помолчал, потом робко улыбнулся:

— Я впервые за долгое время чувствую себя хорошо. Со мной всегда обращаются так, словно я могу разбиться… Мне не нравилось всё время лежать в постели. Казалось, я ничего не могу делать.

Марк на мгновение перестал писать и поднял глаза.

— Некоторые тела рождаются хрупкими. Выбрать это невозможно. Но воля не обязана следовать тем же путём.

Алексей слушал внимательно, не отводя от него глаз.

— Давно я знал человека, который почти всю жизнь болел, — продолжил Марк. — Его тело никогда не было по-настоящему здоровым. Окружающие старались оградить его от всего, но он не позволил болезни решить, кем ему быть. Каждый день он исполнял то, что считал своим долгом, даже когда это давалось ему тяжелее, чем кому-либо другому.

Марк ненадолго умолк, затем вновь опустил взгляд к записям.

— Мы не всегда можем решить, с каким телом родиться. Но можем решить, каким человеком стать, пока оно у нас есть.

Не ожидая ответа, он продолжил составлять список необходимых веществ. Алексей несколько мгновений стоял неподвижно. Он не до конца понимал услышанное, но почувствовал, что внутри стало легче. Мальчик искренне улыбнулся Марку, затем повернулся и вышел, ступая немного увереннее, чем прежде. Марк даже не поднял головы. Он просто продолжал писать.

Алексей оставил дверь приоткрытой. Из коридора осторожно заглянула Ольга. Она слышала каждое слово, сказанное этим человеком брату. Отрицать, что в нём было нечто иное, она не могла, но её настороженность никуда не исчезла: он по-прежнему оставался незнакомцем. Сколько бы мать ни говорила о знамениях и чудесах, Ольга помнила тех, кто прежде приходил с обещаниями ответить на всё. Она хорошо помнила Григория — его манеру говорить, способность всякий раз находить нужные слова и то, как постепенно он занял место, с которого никто уже не мог его удалить.

Этот человек, напротив, не просил верить в него. Да, он давал конкретные обещания, но подкреплял их объяснениями, работой и видимыми результатами. Он не говорил о судьбе и чудесах. Даже не пытался поразить Алексея. Лишь напомнил ему, что сила не всегда зависит от тела. Несколько мгновений Ольга наблюдала за Марком. Он продолжал писать с неизменной сосредоточенностью, словно окружающий мир перестал существовать. В этой сосредоточенности была дисциплина, неизбежно напоминавшая ей Татьяну: та же тихая решимость человека, не оставляющего дело незавершённым. Впервые Ольга подумала, что Алексей, возможно, встретил того, кто сумеет показать ему путь к мужчине, которым он мечтает стать.

Она опустила глаза, осторожно прикрыла дверь, чтобы не помешать ему, и молча ушла по коридору.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. ЧЕСТНОСТЬ И СОЮЗ

Утро было уже в разгаре, когда Татьяна вошла в комнату, где Александра, Ольга и Мария заканчивали разбирать ленты и украшения. С обычной сдержанностью она подошла ближе, слегка поклонилась и негромко поздоровалась:

— Доброе утро, мама. Доброе утро, сёстры. Вы уже начали украшать ёлку?

— Доброе утро, Татьяна, — ответила Александра, подняв голову. — Да, мы решили устроить всё в последний момент после выздоровления твоего брата. Иди сюда, помоги нам разобрать эти фигурки.

В их разговоре жила надежда, которой они не испытывали много лет. Они говорили о приближающемся Рождестве, зная, что впервые за долгое время смогут встретить его без страха перед новым приступом, без бесконечных ночных бдений и постоянной боязни увидеть Алексея измученным очередным кровоизлиянием. Он всё ещё был болен — это понимали все, — но передышка позволяла им смотреть на то, что годами казалось невозможным: мальчик окреп, ходил без боли и жил почти как другие дети. Сейчас он находился с отцом в кабинете; уже одно сознание этого заставляло верить, что возможно всё.

— Кстати, нужно предупредить его, что скоро будет готов обед, чтобы он успел собраться и спуститься к нам.

Предложить себя никто не успел: Татьяна уже шагнула вперёд с той спокойной ответственностью и решительностью, которые всегда отличали её среди сестёр.

— Я схожу.

— Ступай, дочка, — кивнула Александра с благодарностью и доверием. — Скажи, что мы скоро ждём его в столовой.

Татьяна кивнула и вышла, направившись размеренным шагом в то крыло дворца, где поселили человека, изменившего судьбу её брата. Она тихо постучала костяшками пальцев, немного подождала и, не услышав ответа, осторожно открыла дверь. Просторная комната была одной из лучших во дворце: ковры, мебель, достойная почётного гостя. Но свободного места почти не осталось. Пол, столы и полки занимали стопы документов, с необычайной точностью разложенные по размеру и содержанию, словно у каждого листа имелось единственно верное место и стоило сдвинуть его — нарушится нечто важное.

Татьяна шла очень осторожно, вымеряя каждый шаг, чтобы не споткнуться и не нарушить порядка. За каждой стопой стояли время, труд и отдельная задача, однако все они служили одной общей цели. Скользя по ним взглядом, она различала перечни веществ, чертежи приборов, измерения длины и высоты, схемы размещения рабочего пространства — всё, что он успел спланировать за одну ночь. В глубине, возле окна, лежал Марк. Он так и остался одетым и снял только обувь. Спал он совершенно безмятежно, с почти нечеловеческой неподвижностью: ни движения, ни слова во сне, ни складки между бровей. Усталость наконец одолела его, но лишь после того, как он решил, что на это время исполнил свой долг.

Татьяна приблизилась бесшумно, несколько мгновений смотрела на него и поняла то, о чём никто ещё не говорил: этот порядок был не причудой, а ответственностью. Человек перед ней ничего не оставлял на волю случая и не позволял себе отдыхать, пока не завершит задуманного. Его плечи оставались открыты. Татьяна взяла простое одеяло, сложенное в ногах кровати, и с бесконечной осторожностью накрыла Марка до груди, стараясь не коснуться его и не разбудить. Ещё мгновение она постояла рядом, затем шаг за шагом отступила, не сдвинув ни единого листа, и закрыла дверь так же тихо, как вошла.

Пока наверху царил покой, оберегаемый из уважения к спящему, в тёплой комнате нижнего этажа всё было иначе. Ольга, Мария и Александра раскладывали украшения, ленты и маленькие подарки, готовясь к приближающемуся сочельнику. Впервые за много лет, когда Алексей вновь окреп и над ним не нависала немедленная угроза приступа, они могли отпраздновать Рождество так, как всегда мечтали: вместе, без тревоги, столько раз омрачавшей этот день. Они говорили о простом — о цветах украшений, сладостях к столу, маленьких семейных обычаях, которые хотели вернуть. Ольга взяла красную бархатную ленту и спокойно спросила:

— А его? Его мы пригласим к ужину?

— Разумеется, — с мягкой, искренней улыбкой ответила Александра. — Это меньшее, что мы можем для него сделать.

В этот миг в комнату тихо вошла Татьяна. На её лице не было беспокойства, только лёгкая задумчивость.

— Поговорить с ним не удалось. Он крепко спит. Работал всю ночь и часть утра; похоже, сон одолел его лишь после того, как он закончил всё намеченное. Я накрыла его одеялом, чтобы он не замёрз.

— Тогда не будем мешать ему отдыхать, — вздохнула Александра, с искренним уважением отнесясь к его покою. — Он это заслужил. Поест, когда проснётся. А на рождественский ужин… надеюсь, согласится присоединиться к нам.

Ольга промолчала, но медленно кивнула. Человек, который ничего не просил, только трудился и держал слово, постепенно завоёвывал не только их благодарность, но и уважение. Они продолжили развешивать ленты и фигурки, легко беседуя о любимых сладостях Алексея, песнях, которые прежде пели вместе, и о том, поставить ли ёлку в привычном углу или поближе к огню.

Зная, что гость отдыхает, Александра оставила дочерей заниматься украшениями, а сама решила заглянуть в кабинет Николая. Она помнила, как сразу после завтрака Алексей захотел найти отца, посидеть рядом, посмотреть, как тот работает, послушать его разговоры о самых обыкновенных вещах, — на это у мальчика годами не хватало сил. Подойдя к двери, Александра услышала ясный, уверенный голос сына и мягкий ответ мужа. Она вошла, а следом появился помощник с запечатанным конвертом:

— Ваше Величество, срочное сообщение от министра Сазонова.

Николай взял конверт, сломал печать и начал читать вслух:

«Его Императорскому Величеству Государю Николаю Александровичу, Императору и Самодержцу Всероссийскому.

Министерство иностранных дел считает своим долгом сообщить, что ввиду последних событий на Балканском полуострове переговоры о предполагаемом браке Наследного принца Сербии с одной из Великих княжон представляется целесообразным отложить на неопределённый срок. Заключение подобного союза может быть истолковано другими державами как политическое обязательство, превосходящее первоначальные намерения сторон. До тех пор, пока положение в Европе не позволит действовать с большей ясностью и уверенностью, благоразумнее воздержаться от окончательного решения.

Прошу принять уверения в моём глубочайшем почтении.

Сергей Дмитриевич Сазонов, министр иностранных дел».

Николай положил письмо на стол.

— Теперь речь идёт уже не только о браке двух царствующих домов. Балканские войны укрепили Сербию, но одновременно сделали её гораздо уязвимее. Теперь она ожидает, что Россия поддержит каждый её шаг.

— А брак одной из наших дочерей с наследником сербской короны может убедить Европу, что такая поддержка уже обещана, — добавила Александра.

— Именно это и тревожит Министерство, — кивнул Николай. — На подобный брак перестанут смотреть как на династический союз и начнут воспринимать его как политическую гарантию. Австрия поймёт его именно так, как и остальные державы. Отсрочка не означает, что мы покидаем Сербию; она означает лишь, что мы не связываем себя обязательствами, пока не узнаем, насколько далеко зайдёт этот кризис. Балканы стали местом, где всякое решение весит больше, чем кажется.

Некоторое время Александра оставалась рядом с мужем и сыном. Алексей с воодушевлением рассказывал обо всём, что успел сделать утром, а Николай слушал его с вниманием, которое прежде неизбежно сопровождалось тревогой. Теперь всё было иначе. Мальчик пришёл сюда сам, сидел возле отца без боли и обладал даже достаточным запасом сил, чтобы ему наскучило спокойное сидение.

Николай закончил разбирать лежавшие перед ним бумаги и посмотрел на жену:

— А наш гость? Его пригласили к столу?

— Я посылала к нему Татьяну, — негромко ответила она. — Но он крепко уснул. Похоже, всю ночь не отдыхал и без остатка посвятил себя приготовлениям.

Алексей заговорил с той новой непосредственностью, которую вернуло ему здоровье:

— Я видел его, папа. Проснулся очень рано и пошёл к нему. Он уже не спал — писал и что-то вычислял. Совсем не похож на человека, спустившегося с неба… Скорее на тебя, когда ты запираешься работать и не хочешь, чтобы тебе мешали.

— Это правда, — кивнула Александра. — Он отдал этому все силы и всё время — лишь для того, чтобы ты оставался здоров.

Николай взял со стола сложенный лист.

— Доктор Деревенко передал мне утром этот перечень. Здесь требуются инструменты и вещества, о существовании которых даже я не подозревал. Он старается предусмотреть каждый шаг и закончить как можно скорее, задолго до истечения обещанных нам четырёх месяцев.

— Но к чему такая спешка? — спросила она. — Разве этот срок дан нам не для того, чтобы мы могли успокоиться?

— Я не знаю наверняка, — ответил Николай, глядя в окно, — но, по-видимому, ему необходимо использовать зимний холод. Ясно он этого не объяснил, однако всё указывает на то, что для задуманного низкая температура имеет решающее значение. И он не намерен ждать смены погоды.

Наверху, в просторной комнате, Марк спокойно открыл глаза. Сев, он заметил наброшенное на него одеяло — сам он им не укрывался — и уловил слабый, неповторимый аромат: белая роза с едва различимыми нотами жасмина и фиалки. Натренированное обоняние сразу подсказало ему, что кто-то побывал здесь, действовал предельно осторожно и не сдвинул ни единого листа. В этот миг в дверь тихо постучали.

— Их Величества желают знать, не присоединитесь ли вы к ним за обедом.

— Передайте, что сейчас я не смогу принять приглашение. Работы много, и, если я хочу добиться необходимого результата, должен отдать ей всё внимание, — вежливо ответил Марк, стараясь, чтобы отказ не сочли неуважением к хозяевам.

Пока он продолжал трудиться, семья собиралась внизу, в столовой. Четыре сестры вошли, оживлённо беседуя:

— Посмотри, что ты наделала! — строго, но без гнева говорила Татьяна. — Перемешала все украшения, которые Мария так старательно разложила.

— Я только немного подвинула их, чтобы посмотреть, как они блестят, — лукаво улыбнулась Анастасия. — Зато Мария потом разложила их ещё лучше.

— Я разделила их по размеру и блеску, — тихо сказала Мария, — но мы всё равно ещё не закончили.

Вошли Николай и Александра, а между ними уверенно шагал Алексей.

— Поставим ёлку у большого окна, — говорил Государь, — чтобы за ней был виден снег и свет падал с обеих сторон.

— А гирлянды развесим на рамах, — добавила Александра, — как в те годы, когда вы были маленькими.

Все расселись, и тут вернулась служанка:

— Гость просит простить его, но присоединиться к вам не сможет. Он сказал, что впереди много работы и ради благоприятного результата должен посвятить ей как можно больше времени.

Николай и Александра кивнули. Упрекнуть гостя было невозможно: хотя он и отказался разделить с ними трапезу, его отсутствие оправдывала важнейшая причина — будущее наследника.

Остаток обеда прошёл в более лёгких разговорах — о предстоящем визите, рождественских подарках и ёлке у окна.

Так миновали первые дни — восемь или десять после той ночи, когда небо словно разверзлось над ними. Никто не спешил отмечать их в календаре; достаточно было видеть, как зима вступает в свои права, как всё раньше зажигаются огни и как каждый уголок дворца напоминает о близком Рождестве.

Марк, казалось, вовсе не замечал времени. С первого дня он без остатка отдался работе. Обходил выбранные комнаты, снимал размеры с точностью, поражавшей свидетелей, составлял чертежи и перечни, понятные лишь ему и доктору Деревенко. Говорил он мало и только для того, чтобы потребовать материалы, инструменты или вещества с непривычными названиями. Для него царская семья пока оставалась прежде всего людьми, давшими ему кров и разрешение работать; взамен он исполнял обещание. Ни общества, ни бесед Марк не искал. Его мир сейчас умещался в нескольких комнатах, постепенно превращавшихся в рабочее пространство.

Но один человек не упускал его из виду. Каждое утро, едва позволяли силы, маленький Алексей приходил к Марку. Садился неподалёку и молча наблюдал, как тот пишет, измеряет, изучает и раскладывает. Не мешал — просто оставался рядом, словно смотрел на нечто новое и необыкновенное и не решался прервать работу… пока любопытство не оказывалось сильнее осторожности.

— Вы были во многих местах? — однажды спросил он, впервые нарушив молчание после нескольких часов наблюдения.

Марк едва поднял глаза, не выпуская карандаша.

— Во многих.

— В Италии? — не отставал мальчик.

Карандаш на мгновение замер.

— На земле, которую сейчас называют Италией, — да. Я там был.

Глаза Алексея широко раскрылись.

— А в Риме? И в тех местах из книг, где исчезли целые города?

Теперь Марк остановился совсем. Положил руки на стол и посмотрел на мальчика со своим неизменным спокойствием.

— Я знал город, погребённый под пеплом и огнём возле ревущей горы. Он назывался Помпеи. Я находился там во время извержения Везувия. К счастью, мой аппарат получил лишь поверхностные повреждения, но оказался погребён под выброшенной вулканом породой. На его извлечение ушло почти пять лет.

Он произнёс это так, словно назвал обыкновенную дату. Для Алексея же слова раскрыли целый мир. Мальчик застыл с приоткрытым ртом, представляя ревущие горы, исчезающие города и человека, пять лет ожидавшего среди развалин и пепла.

— Пять лет? — почти беззвучно повторил он.

— Почти, — ответил Марк и вернулся к работе, словно речь шла об одном часе.

В тот вечер за столом Алексей рассказал обо всём прежде, чем кто-либо успел закончить первое блюдо.

— Марк был в Помпеях! — воскликнул он, едва сев. — И застрял там! Ему понадобилось пять лет, чтобы выбраться!

Татьяна положила прибор.

— Пять лет в Помпеях? — недоверчиво переспросила она.

— Ну… почти, — признал Алексей, припомнив точный ответ. — Он сказал, что гора взорвалась и его аппарат оказался повреждён.

Николай слушал с лёгкой улыбкой, а Александра смотрела на сына с нежностью и удивлением.

— Такими темпами, Алексей, — заметил Государь, — мы узнаем всю жизнь господина Марка прежде, чем он сам решит нам её рассказать.

Мальчик посмотрел на него совершенно серьёзно — с непоколебимой уверенностью человека, сделавшего великое открытие.

— Нужно просто спросить. Он отвечает.

Так и происходило в последующие дни. Почти всё, что семья узнавала о Марке, они слышали не от него самого, а от Алексея. Каждый вечер мальчик приносил новую историю.

— Он говорит, что узнаёт, кто приближается, даже не глядя, — сообщил он однажды за ужином. — У каждого человека свой запах. Мой он уже знает.

Анастасия широко раскрыла глаза.

— А чем пахнем мы? Ты спросил?

— Забыл, — признался мальчик.

Младшая сестра фыркнула и дала себе слово выяснить это при первой же возможности.

День за днём к столу попадали новые обрывки — части никем не задуманной загадки, которую каждый понемногу складывал про себя. Алексей рассказывал, что Марк видел места, которых больше не существовало, моря и земли, лишь упомянутые в книгах, а его аппарат мог переноситься дальше и быстрее, чем кто-либо способен представить.

Сам Марк не говорил больше того, что удавалось вытянуть из него невинным вопросом. Он не рассказывал мальчику о миссиях, грядущих временах и обо всём, чему надлежало оставаться тайной. Отвечал просто и правдиво, а потом возвращался к чертежам, расчётам и труду. Он не замечал, что с каждым ответом строит не одну лабораторию, но и собственное место в этом доме.

Сёстры слушали рассказы со всё большим интересом. Сначала только Ольга задавала осторожные вопросы. Затем Мария, робкая, но любознательная, захотела знать, видел ли он дворцы больше их собственного и реки шире знакомых ей. Наконец Анастасия, которой не нравилось узнавать всё из вторых рук, однажды объявила:

— Завтра я тоже пойду. Если он отвечает, спрошу сама.

Постепенно становилось странным: этот человек жил с ними под одной крышей, проходил по тем же коридорам, работал за закрытыми дверями, а знали они его лишь со слов ребёнка.

Татьяна же время от времени вспоминала утро, когда увидела его крепко спящим и накрыла одеялом. Впервые Марк предстал перед ней совершенно отрешённым от работы и той невозмутимости, которую сохранял наяву.

Время проходило среди чертежей, переносимых материалов и точных указаний, которые Марк давал помощникам. Алексей приходил каждый день, устраивался рядом и молча смотрел, пока вопрос сам не срывался с губ. Марк отвечал с неизменным спокойствием, почти не прерывая работы, словно говорить с мальчиком было так же естественно, как измерять или записывать.

Однажды днём, когда Марк просматривал перечень приборов, мальчик внезапно сказал, хотя его никто не спрашивал:

— Папа говорит, что в последнее время приходит слишком много донесений с Балкан.

Карандаш Марка замер лишь на мгновение.

— Что-то произошло?

— Не знаю, — простодушно ответил Алексей. — Он только говорит, что там всегда какие-нибудь неприятности и министры слишком много рассуждают о Сербии, Австрии и всех этих местах.

Марк несколько мгновений смотрел на него.

— Понимаю.

— И всё?

— Я знаю недостаточно, чтобы сказать больше.

Алексей моргнул, вероятно ожидавший ответа поинтереснее. Марк вновь склонился над записями.

Сведения были слишком неточны для выводов, однако он сохранил их рядом со всем прочим, что мало-помалу узнавал о мире, в котором оказался.

Так среди вопросов и ответов, работы и рассказов, среди холода за окнами и тепла, понемногу наполнявшего эти стены, приближались дни. Никто не записал этого на бумаге, но чувствовали все: Рождество уже близко. К тому времени, хотя сам Марк этого ещё не понимал, человек, упавший с неба и живший одной работой, перестал быть для них чужим. Он побывал в погибших городах, пять лет провёл среди пепла, узнавал людей по запаху… и отвечал правдой каждому, кто решался спросить.

Но рассказов Алексея уже начинало не хватать. Никто из них не знал, что любопытство стало действовать и в обратную сторону. Пока они пытались понять, кем был Марк, тот так же незаметно начал выяснять, кем были они.

В те же дни Марк начал регулярно посещать дворцовую библиотеку. В прежних эпохах доступные ему источники целиком зависели от места и общества, в котором он оказывался. В бедных поселениях, где грамота могла быть достоянием немногих, а значительная часть знаний передавалась из уст в уста, восстановить историю народа было трудно.

В иных цивилизациях он встречал огромные собрания знаний, но возможность приблизиться к ним зависела от его положения, от того, что он готов был предложить, или от того, что хранители сочтут равноценным даром. Исчезнувшая Александрийская библиотека была одним из тех исключительных мест, где какое-то время он находил под одной крышей гораздо больше сведений, чем обычно имел в распоряжении.

Теперь обстоятельства отличались. Марк жил во дворце и мог пользоваться библиотекой, где хранилось множество сведений о России, её истории и людях, управлявших ею со времени воцарения династии Романовых. Этой возможностью он пренебрегать не собирался. Если ему предстояло провести здесь несколько лет, следовало понять страну, в которой он оказался, и общество, с которым придётся иметь дело.

Проблемой было именно изобилие. Книг оказалось слишком много, и Марк не знал, с чего начать. Во время прежних посещений он почти всегда видел в одном и том же углу Ольгу. Несколько раз они встречались, обменивались коротким приветствием и лёгким наклоном головы — и только. Марк не подходил к ней, а у Ольги не было причин его отвлекать. Встречаясь, они лишь замечали друг друга и возвращались каждый к своему занятию.

Но не в то утро.

Марк остановился перед шкафом, тома в котором охватывали столетия истории, и понял, что совершенно не знает, по какому принципу они расставлены. Можно было изучать книги по одной, но это потребовало бы неоправданно много времени. Он уже видел, как уверенно Ольга отыскивала нужные сочинения и возвращала их на место, а потому разумно предположил, что она знает библиотеку лучше него.

Марк повернулся к ней и подошёл.

— Великая княжна.

Ольга подняла глаза от книги. Вероятно, ожидала привычного короткого приветствия, которым они обменивались в последние дни, но Марк остался стоять перед ней.

— Мне нужна ваша помощь.

Просьба слегка удивила Ольгу. До сих пор этот человек действовал почти совершенно самостоятельно, обращаясь лишь за тем, что требовалось для работы, и преимущественно к Деревенко.

— Я пытаюсь изучить историю России со времени основания вашей династии, — без предисловий продолжил Марк. — Источников в этой библиотеке больше, чем я ожидал, а её устройство мне неизвестно. Вы, по-видимому, хорошо её знаете. Не могли бы вы указать, с чего разумнее начать?

Несколько мгновений Ольга молчала. Она привыкла, что мужчины, приближавшиеся к ней, прежде всего видели титул, положение и всё, что могла означать близость со старшей дочерью Государя. Марк же попросил о неожиданно простой вещи. Он обратился к ней с подобающей учтивостью, а затем попросил совета, потому что считал её способной его дать.

Он не искал одолжения и не пытался произвести впечатление. Ему действительно нужно было узнать, с чего начать.

— Начните с этих, — наконец сказала Ольга, уверенно указав на ряд томов. — В них рассказывается о происхождении семьи и первых царствованиях. Затем можете перейти к следующим.

Она поднялась и пробежала глазами по корешкам, пока не остановилась у одного из них.

— С этим будьте осторожны. Он написан по заказу и умалчивает больше, чем рассказывает. А автор другого был не слишком высокого мнения о моём прадеде — это тоже стоит учитывать. Есть две книги, в которых одни и те же события изложены по-разному. Лучше прочесть обе.

Марк посмотрел на два тома.

— Значит, мне нужны оба.

Ольга едва заметно улыбнулась.

— Полагаю, да. Если хотите понять, что произошло, одной версии недостаточно.

Марк взял указанную книгу и быстро прочёл заглавие. Ольга несколько секунд наблюдала за ним, прежде чем задать вопрос, уже некоторое время не дававший ей покоя:

— Почему вы хотите так много знать о нас?

— Мне предстоит провести здесь какое-то время. Было бы неразумно работать внутри общества, истории которого я не знаю.

— Я спросила о нашей семье, — уточнила она.

Марк поднял на неё взгляд.

— Ваша семья управляет этой страной более трёхсот лет. Изучать одно, не замечая другого, невозможно.

Это не было комплиментом, и в его словах не ощущалось желания снискать расположение. Он лишь дал ответ, который считал верным, и, возможно, именно поэтому Ольга нашла его неожиданно откровенным.

— И вы надеетесь понять нас по книгам?

— Нет. Я надеюсь лучше понять то, что вам предшествовало. Книги объясняют случившееся прежде. Они не объясняют происходящего сейчас.

Ольга медленно кивнула. Такое различие имело смысл.

Она сняла с полки три тома и протянула ему.

— Начните с них. Когда закончите, найдите меня. Я скажу, что читать дальше.

Марк принял книги.

— Так и сделаю. Благодарю вас, Великая княжна.

Он ушёл с томами в руках, а Ольга некоторое время смотрела ему вслед, прежде чем вернуться к чтению. Ничего необыкновенного не произошло. Этому человеку просто понадобился совет, и он обратился к ней, потому что счёл её способной помочь. Без ненужной лести, без личных вопросов и без попытки извлечь из её положения что-либо, кроме необходимого знания.

Разговор был коротким, но пробудил в Ольге иное любопытство. Впервые после появления Марк оказался не только таинственным незнакомцем, о котором за столом рассказывал Алексей. Теперь он сам заговорил с нею, потому что нуждался в том, что знала она.

Книги могли объяснить Марку, откуда происходила эта семья, но не какими людьми были те, кто составлял её теперь. Это следовало выяснить иначе. Несколько дней наблюдений, осторожных вопросов и сбора сведений начали открывать ему нечто необычное. В поступках этой семьи виделась не аномалия, а странное нравственное равновесие.

В древности самые могущественные правители из тех, кого он встречал, почти неизменно руководствовались жаждой господства. Эта примитивная и упорная человеческая черта научила Марка остерегаться всякого, кто обладал властью, как бы его стремления ни оправдывали — религиозным суеверием, политической выгодой или простым желанием расширить владения.

Урок был усвоен самым тяжёлым образом во время одного из первых путешествий в древний Шумер, когда Марк оставался гораздо моложе и неопытнее. Его прибытие увидели властители небольшого царства и, не умея объяснить представшее перед ними, поняли его единственным доступным их миру способом.

— Смотрите: к нам сошёл бог, — провозгласили они.

Марк не слишком старался их разубедить. Тогда подобное толкование даже облегчило его задачу. Собрать необходимые образцы оказалось просто, а первые просьбы взамен казались незначительными: сведения о сплавах, несколько строительных приёмов и самые простые медицинские процедуры. Ничего, что, по его мнению, могло существенно изменить развитие этого общества.

Он ошибся.

Когда Марк понял последствия, молодое царство уже усиливалось за счёт соседей. Знания, которые он счёл безобидными, помогли усовершенствовать орудия, строения и доступные ресурсы. Вскоре началась экспансия — не посредством слова и соглашения, а посредством насилия. У Марка существовал основополагающий приказ: сохранять жизнь. На нём держалась вся его миссия. Но по неопытности он дал одной группе людей преимущество, с помощью которого те начали отнимать жизнь у других. Исправить последствия было уже невозможно. Ему оставалось лишь уничтожить оставленные письменные сведения, забрать то, что ещё поддавалось изъятию, и уйти.

В других временах он встречал иные разновидности того же явления: захватнические походы, территориальные распри, царей, возвышавшихся и исчезавших за несколько поколений. Марк понял, что обладатели власти воспользуются почти любым преимуществом, чтобы удержать или умножить её: религиозным влиянием, знаниями, политическим положением, военным превосходством. Тогда он установил правило, которому следовал большую часть своих путешествий: вмешиваться как можно меньше, никогда не раскрывать истинного происхождения без крайней необходимости и прежде всего не передавать знаний, способных дать обществу преимущество, к которому оно ещё не пришло самостоятельно.

Долгое время он продолжал миссию именно так: наблюдал за человечеством на расстоянии и сводил вмешательство к минимуму. Когда приходилось сближаться с людьми, Марк предпочитал средство, понятное почти любой эпохе, — медицину. По возможности он использовал только то, чем время уже располагало, совершенствуя доступные методы лишь в их собственных пределах, и предлагал облегчение или выздоровление в обмен на необходимые образцы. Только при непосредственной угрозе жизни он позволял себе применять знания из будущего, но даже тогда ограничивался строго необходимым для спасения, не превращая отдельное вмешательство в бесконтрольную передачу технологий. Так он мог исполнять миссию, не становясь вновь орудием чужих замыслов. Теперь, однако, обстоятельства отличались.

В последние дни он осторожно расспрашивал слуг и самого Деревенко. Его интересовали не мнения, а закономерности, и постепенно складывалось представление о правителе страны. Николай обладал огромной властью, но в этих стенах вёл себя скорее как отец семейства, чем как император. Он заметно отличался от многих властителей, которых Марк встречал прежде, хотя и сам мир менялся по мере продвижения сквозь эпохи.

Войны по-прежнему существовали — это было очевидно. Однако Марк наблюдал постепенную перемену в отношениях между государствами. Конфликты становились масштабнее, сложнее и, главное, дороже. Война могла поглотить гораздо больше того, что предполагалось ею приобрести, а политика мало-помалу занимала место прямого завоевания. Война уже не всегда становилась первым средством; всё чаще она была следствием неудачи всех остальных.

Марк перевёл взгляд на Алексея. Мальчик сидел рядом и смотрел на него с тем же любопытством, что и в последние дни. Но теперь Марк положил карандаш на стол и сам задал вопрос:

— Алексей, что ты можешь рассказать о своих родителях?

Мальчик удивился. Все эти дни спрашивал он, а Марк отвечал. Теперь тот оставил работу и сосредоточил всё внимание на нём.

— Ну… сколько себя помню, мама всегда за меня боялась. Почти всё время была грустной. Улыбалась редко — только когда мне становилось лучше, хотя бы ненадолго.

Марк немного помолчал.

— А отец?

Алексей задумался.

— Папа всегда был напряжён. Я редко видел, как он улыбается. Но в последние дни улыбается. Мама счастлива… и папа улыбается мне, когда я сижу с ним в кабинете.

Короткий рассказ подтвердил то, что Марк уже начал замечать. Подобную тревогу он видел бесчисленное множество раз — главным образом в простых семьях, с которыми ненадолго сближался ради получения образцов. Родители тревожились о детях, братья о сёстрах; люди могли не иметь почти ничего и всё же отчаянно бояться утратить то, что ценили больше всего.

Удивительно было встретить то же самое здесь.

Положение Николая и Александры позволяло им получить почти всё, чего они могли пожелать. Однако до сих пор ни один из них не пытался воспользоваться присутствием Марка, чтобы приобрести ещё больше власти. Они не просили оружия или знаний, способных дать превосходство над другими государствами. От Марка им было нужно только то, чего не могли предоставить ни титулы, ни богатство, ни абсолютная власть: чтобы их сын жил.

Марк понимал, что ещё не обладает полным представлением об этих людях. Слишком давно он усвоил опасность суждения о правителе по первому впечатлению. Николай и Александра тоже не были безупречны, а их положение неизбежно влияло на то, как они видели окружающий мир. Даже глубокая вера Александры поначалу насторожила его. Марк знал, к чему приводит смешение религии и власти; видел общества, почитавшие его божеством, а столетия спустя — зверства людей, убеждённых, что действуют во имя божества.

Но до сих пор вера не побуждала Александру просить у него власти. Она просила помочь её сыну.

Любовь, милосердие, долг и смирение были понятиями, которые Марк знал и умел определять, хотя ингибитор не позволял переживать их так же, как окружающие. И теперь он даже начал допускать возможность, которую некогда счёл бы маловероятной: если бы пришлось выбирать между занимаемым положением и жизнью ребёнка, его родители, возможно, выбрали бы ребёнка.

Он не мог знать наверняка, однако увиденного было достаточно, чтобы пойти на риск.

Марк протянул руку и положил ладонь на голову мальчика. Возможно, он не мог до конца понять, что заставило бы правителя вроде Николая отказаться от всего ради благополучия сына; такая способность была ему недоступна. Он распознавал эту связь, мог исследовать её последствия и разумом оценить значение, но не испытывал её, как они. Зато мог сделать нечто гораздо более простое: довериться свидетельствам перед собой.

Если выразить это самым понятным словом из тех, которые он успел усвоить здесь, это был акт веры. Не в религию этой семьи, а в убеждение, что более всего они желали именно того, чего не могла дать им власть абсолютных правителей, но чему мог способствовать он — так же, как много раз помогал людям без власти и влияния: помочь молодой жизни продолжаться.

— Мне нужна твоя помощь, — со свойственным ему спокойствием сказал Марк. — Передай родителям, что я хочу с ними поговорить. Мне необходимо объяснить им несколько важных вещей.

Лицо Алексея просияло. Столько дней он сам приходил к Марку, задавал вопросы, смотрел, как тот работает, а теперь Марк просил его о чём-то — и мальчик не собирался его подводить.

— Я передам!

— Ступай.

Марк убрал ладонь. Алексей направился к двери, осторожно обходя столбики бумаг на полу, но не успел дойти, как дверь открылась.

На пороге стоял доктор Деревенко, а рядом с ним — мальчик.

— Коля! Ты пришёл! Идём со мной.

Алексей радостно схватил его за руку и потянул в коридор. Коля едва успел кивнуть, прежде чем оба сорвались на бег.

— Не бегите! — крикнул Деревенко.

Но шаги детей уже удалялись по коридору. Врач медленно выдохнул, понимая, что его, скорее всего, не послушают, и вошёл в комнату.

Марк смотрел прямо на него.

— Что-то случилось? — спросил Деревенко.

— Ничего срочного. Но, думаю, настало время поговорить с Их Величествами о некоторых вещах.

Врач слегка нахмурился.

— Есть затруднение? Алексей вам помешал?

— Нисколько. Его присутствие оказалось полезным. Но мне необходимо, чтобы вы тоже участвовали в разговоре. Это касается и вас — в конце концов, вы стали моим врачом.

Марк вновь посмотрел на разложенные по столу чертежи и взял карандаш.

— Сообщите, когда Их Величества смогут меня принять.

В ту ночь Марк лёг раньше обычного, чтобы отдохнуть перед разговором с Их Величествами. Во сне он вновь оказался в белой комнате.

Перед ним парил экран. Сложные уравнения нескончаемым потоком поднимались снизу вверх, сменяя друг друга без остановки, но внимание Марка было обращено не на них — его занимал вопрос, не имевший отношения к заданию.

Он был гораздо моложе, почти подростком, с обритой головой и драгоценным камнем у основания затылка. Однако уже тогда обладал собственной волей, позволявшей думать и подвергать сомнению то, чему его учили.

— Марк…

Голос принадлежал пожилой женщине в белой одежде, словно излучавшей собственный свет. Тёмная кожа резко выделялась на фоне белизны ткани и совершенно седых волос.

Услышав имя, Марк отвёл глаза от экрана и посмотрел на неё.

— Тебе трудно согласовать метрику Алькубьерре с геометрией мостов Эйнштейна — Розена?

— Нет, доктор. Соотношение мне понятно.

Марк повернулся к наставнице.

— Тогда на что ты смотришь?

Женщина медленно приблизилась, сцепив руки за спиной.

— Я просто… не понимаю, почему, научившись путешествовать в другие времена, мы не предотвращаем катастрофу, поставившую человечество на грань вымирания. Почему я должен бывать в разных эпохах и лишь собирать образцы и исторические свидетельства?

— Интересный вопрос, — сказала она, остановившись рядом. — Из чувства ответственности.

Марк слегка нахмурился.

— Чувства ответственности?

— Именно. За каждую эпоху отвечают те, кто ею управлял. Из немногого, что сохранилось о той катастрофе, мы заключили: перенести столь опасное знание во время, которого мы не понимаем, означало бы подвергнуть ещё большему риску и их, и нас — если учесть, как они могли бы им распорядиться. Кроме того, наши исследования показывают, что приближение бедствия было заметно. Признаки существовали, но люди были настолько поглощены удобством собственной жизни, что не действовали, пока ещё могли.

Доктор ненадолго умолкла, затем продолжила:

— Исправлять их решения — не наша обязанность. Наша обязанность — обеспечить будущее вида и восстановить собственную историю. Мы можем наблюдать, учиться и сохранять всё, что ещё возможно сохранить, но не должны принимать на себя ответственность, принадлежавшую жившим прежде. В этом наша ответственность, Марк. И твоя тоже.

Марк вновь посмотрел на экран. Уравнения продолжали подниматься перед глазами, а он повторял услышанное, стараясь понять слова и найти им место среди правил, определявших его существование.

Яркость экрана усилилась. Свет поглотил уравнения, стены и наконец саму женщину.

Всё вновь стало белым.

Марк открыл глаза.

Над ним простирался полог кровати. Несколько секунд он неподвижно смотрел вверх, пока последние образы сна начинали растворяться.

— Чувство ответственности…

После завтрака Марк и Деревенко направились в кабинет, где их уже ждали Николай и Александра.

Когда они вошли, дверь тихо закрылась. Николай занял место за письменным столом, Александра села рядом, Марк — напротив них, а доктор остался чуть в стороне. Молчание не было неловким: так молчат люди, понимающие, что сейчас услышат нечто способное изменить их жизнь. Николай выдержал взгляд Марка.

— Тогда ответьте мне раз и навсегда… Вы посланы Богом?

Вопрос был прямым и наконец открыто обозначал главную неизвестность: кем являлся этот человек и кем не являлся. Марк был готов ответить с необходимым тактом, но совершенно честно.

— Я не знаю, — безмятежно произнёс он. — Я лишь путник, перемещающийся сквозь время и пространство и собирающий то, что необходимо моему народу для выживания. Я не знаю, почему оказался здесь. Не знаю, что ударило по моему аппарату. Был ли я послан? Возможно. Но кем и с какой целью — мне неизвестно. Я могу утверждать только одно: я здесь… и могу вам помочь.

Александра не испытала разочарования — напротив, вера её окрепла. Если неизвестная сила приняла образ ангела, чтобы направить его к ним, значит, Марк мог быть посланием, а та фигура — посланником. Тогда в разговор вступил Деревенко.

— Позвольте спросить… что это у вас на затылке?

Врач посмотрел на основание шеи, где из-под волос едва заметно мерцало небольшое устройство. Марк поднял к нему руку.

— Эмоциональный ингибитор. Он снижает силу аффективных реакций, чтобы они не мешали исполнению моей миссии. Пока устройство действует, эмоции не могут взять верх над рассудком. Оно также служит хранилищем знаний. Значительная часть сведений моего времени была утрачена очень давно; мой народ сохранил преимущественно научные и языковые знания, необходимые для нашей работы. Благодаря этому я освоил ваш язык ещё до первого разговора с вами. Иногда я говорю слишком прямо. Это не неуважение, а следствие того, как записаны эти знания и насколько изменился ваш язык с течением времени. Пока ингибитор действует, ни страх, ни гнев, ни радость не смогут возобладать над моим долгом.

Теперь Александра поняла, почему выражение его лица почти не менялось. Перед нею был человек, способный спасти её сына, но лишённый возможности в полной мере переживать собственные чувства. Она тихо спросила:

— Скажите… как ваше полное имя, сын мой?

— Только Марк, — ответил он. — У меня нет второго, родового имени. Я был создан для выполнения миссии на службе своему народу, и отдельная личность мне не требовалась. Но я остаюсь человеком, хотя моё тело изменено ради большей выносливости и ускоренного восстановления. Моё имя не выбирали — это функциональное обозначение, сокращение, которое означает «Модель автономной реконструкции кариотипов».

Кабинет наполнило молчание. Имя, данное не с любовью, а присвоенное, как инструменту. Первым заговорил Николай:

— Вы сказали, что быстро восстанавливаетесь. Что это означает?

— Моё тело заживляет раны значительно быстрее. Лёгкие повреждения исчезают почти сразу; тяжёлые переломы срастаются за один-два дня. При проникающем ранении кровотечение быстро прекращается. Скорость зависит от тяжести повреждения, но всегда превосходит известные вам возможности организма. Доктор… одолжите вашу складную бритву.

Деревенко помедлил, но протянул её Марку.

— Прошу простить то, что сейчас увидите. Не отводите глаз.

Марк закатал левый рукав и глубоко разрезал руку. Выступила кровь, но лишь на мгновение: кровотечение прекратилось, края раны сошлись, и кожа восстановилась, не оставив рубца. Марк стёр несколько капель и вернул лезвие.

— Мой организм восстанавливается со скоростью, зависящей от тяжести повреждения. Я не бессмертен. Если получу необратимую травму, у меня будет лишь несколько мгновений, чтобы ввести состав для экстренного восстановления — тот же, который я использовал для Алексея. Та ампула была единственным средством пережить смертельное ранение, и я отдал её вашему сыну. Я хотел, чтобы вы с самого начала понимали: соглашаясь помочь вам, я точно знал, от чего отказываюсь.

Деревенко сдержанно спросил:

— Что именно означает «восстановление кариотипов»?

— Кариотип — это полный набор хромосом организма, их число и строение, — объяснил Марк. — Моя миссия состоит в сохранении этого генетического наследия и сборе исторических свидетельств, чтобы по возвращении в своё время использовать и то и другое для восстановления утраченного моим народом. Там произошёл невообразимый катаклизм. Мы потеряли девяносто пять процентов населения. Нас слишком мало для уверенного выживания; без достаточного генетического разнообразия вымирание неизбежно. Поэтому я отправляюсь во времена, когда это богатство ещё существует: в Рим, Грецию, Персию, Египет, Шумер… Собираю то, чего больше нет в моей эпохе, чтобы у человечества появился шанс продолжить существование.

— Если вы можете путешествовать во времени, — спросил Деревенко, — почему не вернулись в дни перед катаклизмом и не предупредили людей?

— Это было бы ещё опаснее, — ответил Марк. — Появись я с технологией, намного превосходящей возможности той эпохи, её могли попытаться захватить и использовать для целей, не имеющих отношения к моей миссии. Владеющий временем способен изменить судьбу всех; ни одна цивилизация не должна получать подобную силу, не понимая последствий. Именно для этого, помимо прочего, служит мой ингибитор: он не позволяет желаниям вмешиваться в исполнение долга. Меня отправили не менять прошлое, а обеспечивать будущее. Но вмешательство не запрещено мне полностью. Когда оно необходимо для первоначальной миссии, я могу действовать — в наименьших возможных пределах. И здесь, в эту эпоху, никто не сумеет использовать мой аппарат, даже если завладеет им. Люди не поймут принципа его работы; на одно осмысление потребуются столетия. Поэтому мне нужна ваша помощь. Поэтому я говорю с вами совершенно откровенно. Все эти дни я наблюдал за вами, старался узнать как можно больше и пришёл к выводу, что могу довериться вашей поддержке.

Наконец спросил Николай:

— Как долго вы этим занимаетесь?

— По моему личному времени… около восьмидесяти лет, — ответил Марк. — Каждое место требует времени: найти, собрать, сохранить, изучить эпоху. Однажды я едва не потерпел неудачу в Помпеях. Во время извержения аппарат оказался погребён, и мне понадобилось пять лет, чтобы его вернуть.

— Восемьдесят лет — и вы всё ещё так молоды? — Деревенко не сумел скрыть изумления.

— Способность к восстановлению замедляет старение. За десять обычных лет я старею примерно на один год. Миссию начал, когда выглядел лет на шестнадцать.

Наступило глубокое молчание. Трудно было осмыслить, что перед ними стоял человек с опытом многих десятилетий, всё ещё сохранивший молодость. Первой заговорила Александра.

— Вы можете рассчитывать на нашу помощь.

— Мы поможем вам, — добавил Николай. — Вы сдержали слово, данное ради нашего сына; мы сдержим своё. Защитим ваше наследие, как вы защитили наше.

— И я сделаю всё, что в моих силах, — сказал Деревенко, — чтобы учиться у вас, заботиться о цесаревиче и помочь вам завершить миссию.

Марк посмотрел на всех троих.

— Спасибо.

Одного слова хватило, чтобы скрепить союз. Теперь они были не только врачом и пациентом, хозяевами и гостем. С этого мгновения их четверых связывала общая ответственность: защищать будущее, сохраняя наследие прошлого.

ЧАСТЬ II. ИНТЕГРАЦИЯ ГЛАВА ПЯТАЯ. БЛИЗОСТЬ И ДОВЕРИЕ

Густой тяжёлый снег падал на Гороховую улицу, белил крыши и сугробами ложился по краям дороги. Карета остановилась со скрипом колёс и кожи; дверца распахнулась, и наружу вышла высокая фигура, сгорбившаяся от холода и закутанная в тяжёлый плащ из тёмного сукна. Снег понемногу покрывал его белым, словно сама земля хотела скрыть путника.

Григорий Распутин вошёл в дом, стряхивая снег с плаща; фетровая шляпа была надвинута до самых бровей. Когда он снял её, открылось обветренное, загорелое лицо человека, привыкшего к солнцу и полевым ветрам; густая неопрятная борода спускалась на грудь, а очень светлые, почти бледно-голубые глаза словно видели дальше доступного обычному взгляду. В них была та полугипнотическая, усталая сила, которой одни боялись, а другие поклонялись. Широкий нос, полные губы и выражение, не выдававшее ничего, кроме древнего спокойствия глубокой реки.

— С возвращением, отец, — почтительно и приветливо сказала служанка, подходя к нему. — На улице страшный холод.

— Благодарю, дочь моя, — отозвался он низким голосом, слегка раскатывая «р». — Что-нибудь случилось?

— Да, отец. Из Александровского дворца пришли два конверта. Первый доставили вчера после полудня, когда вы уже уехали. Второй — сегодня вечером. Я бережно их сохранила.

Распутин взял письма и сразу узнал почерк Анны, направляемый дрожащим голосом Императрицы.

— Принеси горячего чаю, — негромко велел он. — С мёдом. И оставь меня ненадолго одного.

Он вошёл в свою комнату — простую, с грубой мебелью, столом, заваленным бумагами, иконами в свете лампады и слабым запахом ладана и сушёных трав. Тяжело опустившись на стул, он распечатал первое письмо:

«Дорогой Григорий! Моё сердце снова разрывается. У моего мальчика страшный приступ, он плачет от боли, а я ничем не могу ему помочь. Мне кажется, будто меня раздирает изнутри. Умоляю, приезжай скорее. Только ты можешь его успокоить. Мы ждём тебя со страхом и надеждой. Не медли.

Александра».

Он сжал бумагу грубыми пальцами, затем открыл второе письмо:

«Дорогой Григорий! Теперь приезжать не нужно. Свершилось чудо, которого мы всегда ждали. Господь послал Своего вестника, как ты и говорил. К моему сыну вернулись цвет лица, силы и улыбка. Болезнь словно отступила в одно мгновение. Я верю, Григорий, всем сердцем верю. От всей души благодарю тебя за молитвы».

Служанка поставила чай на стол и бесшумно удалилась. Распутин пил медленно, не сводя глаз с двух листов. Долго сидел молча. Он знал: что-то изменилось, какая-то частица мира только что сдвинулась с места, хотя никто ещё не сказал ему, какая именно.

Он тихо позвал к двери:

— Принеси перо, чернила и два чистых конверта. И позови моего верного посыльного; пусть ждёт под крыльцом.

Сначала он написал Императрице — неторопливо, с благоговением:

«Моя дорогая Государыня и Императрица! Славлю Господа за Его безмерную благость. Он всегда слышит тех, кто молится Ему с открытым сердцем. Радуйтесь и благодарите Его. Я неустанно буду молиться за вас и за любимого мальчика. Да пребудет с вами Его мир ныне и присно».

Он бережно запечатал письмо. Затем взял новый лист и написал Анне Вырубовой. Теперь строки стали теснее, твёрже и лишились украшений:

«Дорогая Анна! Господь излил на нас Свою благодать, и душа моя радуется. Но когда Бог посылает вестника, нам надлежит узнать его, чтобы не спутать Божью волю с человеческой. Поэтому прошу тебя, как сестру во вере: расскажи всё, что видела. Кто он? Откуда явился? Что сделал с мальчиком? Надобно понять деяние Господа, чтобы и дальше идти в Его свете. Завтра, как только сможешь ненадолго отлучиться, приходи к старому дубу в южном саду. Пусть никто нас не увидит и не истолкует превратно наши намерения. Да благословит Бог твою верность».

Он спокойно запечатал оба конверта и замер перед запотевшим окном. За стеклом снег по-прежнему валил без передышки, заметая дорогу, словно хотел стереть следы тех, кто только что прошёл по ней.

— Ты сказал, что придёт вестник… — едва слышно произнёс он, не отрывая взгляда от метели. — Но никто не сказал мне, кто он… и для чего послан.

Шаги Анны мягко отдавались по деревянным половицам и почти смолкали на дворцовых коврах. Взгляд словно следовал за нею снизу вверх: небольшие, уверенно ступавшие ноги под юбкой; простое платье из скромной ткани приглушённого цвета, без заметных украшений и роскоши; невысокая, чуть полная фигура, спокойная походка и ровная осанка без надменности и спешки. Пепельно-светлые волосы были уложены просто. Большие светлые глаза смотрели с неизменной мягкостью и преданностью; в чертах, отмеченных глубокой верой, жила доброта. Она не обладала ослепительной красотой, но внушала безусловное доверие — верная подруга, незаметная тень, голос, всегда находивший место рядом с Императрицей.

У дверей большой гостиной Анна на мгновение остановилась, глядя на открывшуюся перед ней картину. Никогда прежде она не видела семью такой сияющей и беззаботной. В центре комнаты Алексей бегал, прыгал и кружился с той свободой, которой почти не знал за всю жизнь. Александра по-прежнему время от времени следила за ним, но уже без прежней мучительной тревоги. Мальчик оставался болен — это понимали все; просто впервые за долгие годы тело позволяло ему жить как любому другому ребёнку. Его смех наполнял комнату. Рядом носилась такая же живая и весёлая Анастасия. У ёлки Ольга и Татьяна старательно развешивали ленты и фигурки, а Государь, стоя на небольшой деревянной стремянке, укреплял украшения на верхних ветвях. За широким столом Императрица и Мария разбирали гирлянды и шары, беседуя с покоем и счастьем, каких эти залы не знали уже много лет.

Анна вошла и почтительно приблизилась.

— Вашему Величеству больше ничего не угодно? — мягко спросила она.

Александра подняла глаза и ласково улыбнулась.

— Пока нет, Анна. Ступай к господину Марку и спроси, не нужно ли ему чего-нибудь: для работы или для себя, пока он гостит у нас.

Анна поклонилась и вышла. Но едва она покинула комнату, следом почти на цыпочках и совершенно бесшумно выскользнули две маленькие фигуры — Алексей и Анастасия, не пропустившие ни слова. Они шли за нею по коридорам и наперебой переговаривались.

— Он такой серьёзный, — говорила Анастасия; глаза её сверкали решимостью. — Словно никогда в жизни не смеялся. Но ничего, вот увидите. Я уже знаю, что делать. Скоро он обязательно рассмеётся. У меня несколько замыслов.

Алексей шёл рядом, задумчиво слушая сестру.

— Не думаю, что у тебя получится, Настя, — поддразнил он её: мальчик смотрел на Марка совсем иначе.

— Вот увидишь…

Для Анастасии человек, не выказывавший ни смеха, ни даже удивления, был чем-то неправильным — аномалией, с которой она не собиралась мириться.

Они добрались до дворцового крыла, где работы только начинались: стены уже очистили, старую мебель вынесли, и в воздухе пахло свежей древесиной и известью. Марк, склонившись к полу, держал мерную рейку и отмечал точки на поверхности, негромко диктуя указания, которые доктор Деревенко быстро записывал в блокнот.

— …тринадцать аршин и два вершка в длину, — говорил Марк, рукой проводя воображаемую линию. — Девять аршин и четыре вершка в ширину. Высота — не менее шести аршин, чтобы воздух свободно циркулировал и не застаивался. Рабочий стол установим здесь, в четырёх аршинах от северной стены, а у окна — устройство для поддержания постоянного холода. Каждая лампа должна висеть на высоте одного аршина и четырёх вершков над рабочей поверхностью, расстояние между ними — не больше двух аршин. Всё необходимо рассчитать точно: ни одного лишнего вершка и ни одного недостающего.

Деревенко кивал, не переставая писать.

— Тринадцать аршин и два вершка… записал. Девять аршин и четыре вершка… отметил.

В этот миг к ним подбежали дети. Марк умолк и медленно выпрямился во весь рост, словно над полом поднялась высокая, крепкая стена. Оба на мгновение остановились, поражённые, затем подошли и, взяв его за руки, стали легонько тянуть за собой. После совещания в кабинете Государя Александра собрала детей и попросила никому за пределами семьи не рассказывать, как появился Марк. Кем бы он ни был и откуда бы ни прибыл, пока эта тайна принадлежала только им. Четыре сестры и Алексей согласились молчать, хотя это лишь усилило их любопытство к незнакомцу.

— Пойдёмте с нами, — упрашивала Анастасия. — Мы наряжаем рождественскую ёлку. Самое лучшее ещё впереди, и вы должны это увидеть.

— Да, пойдёмте, — подхватил Алексей. — Там все. Будет очень красиво.

Марк молча смотрел на их лица. В его глазах не было безразличия — он наблюдал, анализировал, словно пытался понять, откуда рождается эта непосредственная, тёплая радость, столь чуждая всему, что он знал. Он изучал чувство, которое нельзя ни измерить, ни взвесить, но которое всё же существовало и наполняло собой всё вокруг.

Анна почтительно приблизилась, мягко прервав этот миг.

— Господин Марк… меня прислала Императрица. Не угодно ли вам чего-нибудь? Горячего чаю, еды, лёгкой закуски? Всё, что понадобится, вам немедленно принесут.

Марк посмотрел на неё и с обычным спокойствием спросил:

— Доставили ли уже затребованные мною материалы? Химические реактивы, стеклянные приборы и специальные принадлежности для переливания и анализа крови?

Анна покачала головой.

— Ещё нет, господин. Но, пока вы ждёте, я могу распорядиться принести чай, хлеб, мясо, сладости — всё, что сделает вашу работу с доктором удобнее. Только скажите.

Несколько мгновений Анна ждала другого ответа, но так и не дождалась. Это невольно удивило её: впервые она видела человека, отвергавшего всякое удобство и спрашивавшего лишь о том, что требовалось для продолжения работы.

Дети по-прежнему не выпускали его рук и с милым упрямством тянули за собой. Тогда вмешался доктор Деревенко. С улыбкой указав на два умоляющих лица, он сказал:

— Думаю, вам следует пойти, господин Марк. Отклонить приглашение Великой княжны и наследника престола было бы и неблагоразумно, и невежливо.

Марк ещё раз посмотрел на детей, оценил положение и заключил, что отказ не был разумным выбором. Он слегка кивнул.

— Полагаю, вы правы.

Он позволил им увести себя — великан, ведомый двумя маленькими руками.

— Я останусь здесь, — сказал Деревенко. — Запишу последние размеры, немедленно передам их работникам и дам указания изготовить подходящую для лаборатории мебель. Ступайте и ни о чём не беспокойтесь.

Анна, всё ещё ожидавшая рядом, снова обратилась к нему:

— Не пожелаете ли чего-нибудь особенного к обеду, господин?

Марк задумался на мгновение.

— Только простую питательную пищу. По возможности здоровую, без десертов и избытка сахара. Лишь то, что необходимо для поддержания физической и умственной работоспособности. Больше ничего.

Пока он отвечал, двенадцатилетняя Анастасия и недавно отметивший девятый день рождения Алексей нетерпеливо тянули его за руки. Марк взглянул на них и твёрдо добавил:

— Но прошу вас, госпожа Анна: как только доставят заказанные материалы, сообщите мне без промедления. Я должен лично проверить каждый предмет. Если что-либо не будет в точности соответствовать необходимым параметрам и требованиям, использовать это я не смогу.

— Всё будет исполнено, господин, — ответила она с поклоном.

Марк ушёл вместе с детьми, которые почти бегом повели его к большой гостиной, где собралась семья. Анна некоторое время смотрела им вслед, пока высокая фигура Марка и два детских силуэта не скрылись в конце коридора.

Она уже собиралась уйти, когда один из слуг незаметно приблизился и передал ей небольшой конверт из плотной бумаги, шёпотом объяснив, что его оставил посыльный. Анна сразу узнала узкий, твёрдый почерк Григория Распутина. Сердце у неё дрогнуло. Если отец Григорий счёл нужным передать эту записку, значит, причина была важной. Слегка дрожащими руками она сломала печать и пробежала глазами первые строки. Он просил прийти, как только ей удастся ненадолго отлучиться, к старому дубу в южном саду — так, чтобы никто не заметил встречи.

Анна поспешила найти надёжную горничную и тихо сказала:

— Если Императрица спросит обо мне, передайте, что я ненадолго вышла по личному делу. Попросите простить меня и скажите, что я скоро вернусь.

Она быстро надела тёплое пальто, закуталась в плащ, защищавший от ветра и снега, вышла через служебную дверь и торопливо пересекла сад. Сердце билось часто. У одинокого дуба среди сумерек и снегопада она различила высокую, сгорбленную фигуру, неподвижно стоявшую возле ствола. Она казалась частью самой тени, словно ждала здесь испокон веков.

Анна почтительно приблизилась, остановилась на приличествующем расстоянии, склонила голову и по укоренившемуся обычаю поцеловала ему руку, как целовала бы руку священника или почитаемого старца.

Григорий позволил ей это и затем мягко посмотрел в глаза, ничем не выдавая скрытых мыслей.

— Да хранит тебя Бог, дочь моя, — произнёс он низким голосом. — Вижу, ты здорова и крепка. Радуется душа моя. Я беспокоился о тебе. Знаю, сколько забот и бессонных ночей лежит на твоих плечах.

Анна растроганно поблагодарила: немногие заботились о ней самой, а не только о том, что она могла сделать для других.

— Я здорова, отец. Благодарю вас.

Он медленно кивнул; взгляд сделался внимательнее и глубже.

— А семья? Как Государыня? Как мальчик? Всё ли у них спокойно?

— Все здоровы, отец. Им гораздо лучше, чем когда-либо за долгое время, — искренне ответила она.

Распутин на мгновение умолк, словно взвешивая каждое слово, и спокойно спросил:

— Расскажи мне об этом человеке, Анна. Кто он? Откуда пришёл? Что делает во дворце и что сделал с мальчиком? Расскажи всё, что видела, дочь моя. Порою именно в мелочах Господь открывает нам то, чего мы ещё не понимаем.

Анна помолчала, приводя в порядок воспоминания о той ночи, затем заговорила тихо и искренне, не утаивая ничего:

— Я распоряжалась работой горничных, отец. Мы заканчивали готовить покои Их Величеств, чтобы всё было готово к их возвращению с ужина. Тогда я и увидела сияние, спускавшееся между деревьями сада прямо перед окном Императрицы. Свет был мягким, но ясным — ничего подобного я прежде не видела. Я ни на мгновение не усомнилась и побежала туда. Одновременно со мной прибежали часовые. Там стояла Императрица и держала в объятиях человека без сознания. Она прижимала его к себе, словно он был ответом на все её молитвы, а лицо её светилось счастьем, которого я не видела много лет.

Анна ненадолго остановилась, будто всё ещё не могла поверить собственным словам.

— Рядом с ними, среди деревьев и снега, находилось нечто похожее на огромное яйцо, выточенное из слоновой кости и золота, столь прекрасное и совершенное, что оно могло бы выйти из рук самого Фаберже. Оно слабо светилось, словно всё ещё хранило часть сияния, принёсшего его сюда. Тогда Императрица посмотрела на нас и твёрдо приказала хранить полное молчание. Сказала, что увиденное нами в ту ночь никогда не должно сорваться с наших уст; что тайна принадлежит одной императорской семье и всякий, кто выдаст хоть слово, ответит перед Богом и Их Величествами. Мы поклялись, отец. И всё же… я решила, что вы по своему положению и мудрости, как наставник души нашей Государыни, достойны знать истину. Чудо не следует скрывать от того, кто служит Богу.

Она глубоко вдохнула и продолжила:

— На следующее утро, когда Государыня сама написала вам, что приезжать больше не нужно, я поняла почему. Я видела, как маленький Алексей бегал по коридорам. Он бегал, отец. Прыгал и смеялся без боли, с силой, которой давно в нём не было. Он словно стал другим ребёнком. И тогда я поняла, что это сделал тот человек.

Анна опустила глаза, припоминая каждую черту незнакомца, затем снова посмотрела на Распутина.

— Что до него… он очень высок, намного выше большинства мужчин; держится спокойно и уверенно. В нём нет ни надменности, ни суеты. Говорит ровно, точно, никогда не повышает голоса и смотрит на собеседника с таким вниманием, словно замечает больше сказанного. Он учтив, но сдержан; внимателен, но не ищет признания. Не просит ни благ, ни удобств для себя. Почти всё, чего он требовал с первого дня, связано с работой и заботой о мальчике. Странный человек, это верно… и всё же он внушает доверие, словно несёт на плечах ответственность, от которой никогда не отступит.

Затем она добавила то, чего Распутин ещё не знал:

— И это не всё, отец. Дети Их Величеств очень быстро привыкли к нему. Великие княжны любопытствуют о нём и говорят о том, что он сделал для брата. Анастасия только и ищет случая подойти и задать вопрос, а Алексей… — Анна слегка улыбнулась. — Мальчик следует за ним при первой возможности. Слушает и наблюдает за его работой с восхищением, которое трудно не заметить.

Анна умолкла, позволяя словам осесть среди снега и тени старого дуба.

Григорий слушал, не перебивая. По мере её рассказа в нём росло беспокойство. Незнакомец не только сумел облегчить страдания наследника там, где остальные потерпели неудачу; его присутствие уже пробуждало любопытство и восхищение царских детей. Ещё было слишком рано судить, что это означает, но Распутин понял: привычный уклад семьи изменился.

Наконец он заговорил, почти не выдавая голосом никаких чувств:

— Возвращайся, дочь моя. Ты хорошо исполнила просьбу. Будь внимательна ко всему, что происходит вокруг. Если мне понадобится узнать больше, я передам тебе. Ступай с Богом.

Анна поклонилась, плотнее запахнула плащ и пошла обратно ко дворцу, оставив его одного под старым дубом.

Григорий неподвижно смотрел, как её силуэт исчезает за снежной завесой. Мягкости на его лице уже не было. Подозрение смешивалось с тревогой, от которой он не мог избавиться. Незнакомец добился успеха там, где столько людей были бессильны, и всего за несколько дней успел заинтересовать семью. Невозможно было понять, насколько далеко зайдёт его влияние, — именно поэтому за ним следовало наблюдать. Императрица обрела новую опору для надежды, и Распутин не мог пренебречь человеком, подарившим ей эту опору.

Но превосходства незнакомца он не признал. Нет. С упрямством человека, вынужденного защищать собственную гордость, Григорий убедил себя, что тот мог быть соперником, посланным ему в испытание, — тем, кто однажды займёт место, которое он много лет считал своим. Пока он не станет ему противостоять. Сначала выяснит, кто тот на самом деле, откуда пришёл и как далеко простирается скрытая в нём сила. А до тех пор будет смотреть, слушать и пользоваться преданностью тех, кто ещё оставался рядом, ожидая подходящего мгновения.

Потому что, по его разумению, этот человек явился не только для помощи. Быть может, он пришёл, чтобы вытеснить его. И Григорий Распутин не собирался уступать своё место без борьбы. Закутавшись в плащ, он повернулся и исчез в метели между деревьями, словно тень, которую в конце концов поглотил сам лес.

В большой гостиной свет ламп смешивался с сиянием свечей вокруг рождественской ёлки. Все весело развешивали на ветвях ленты, шары и фигурки. Марк внимательно рассматривал каждое украшение, словно пытался постичь его назначение. Обычай был для него почти новым: в самых древних временах, через которые он прошёл, подобные праздники ещё не укоренились в жизни народов. Дети то и дело просили помочь добраться до верхних ветвей, доверяя его росту и силе. Марк осторожно поднимал их на руки, позволяя самим повесить выбранное украшение, а Государь со стремянки занимался самой верхушкой.

Ольга наблюдала за ним с любопытством и искренним желанием понять. Подойдя ближе, она спокойно спросила:

— Вы рассказывали Алексею, что путешествуете по разным местам и временам. Скажите, где и когда вы побывали непосредственно перед тем, как оказались у нас?

Марк ответил без колебаний:

— В Испании. В 1700 году, в последние месяцы царствования Карла Второго.

По комнате пробежало короткое молчание. Татьяна быстро сосчитала:

— Это было… двести тринадцать лет назад.

— Почти двести четырнадцать, если считать точно, — невозмутимо поправил он. — Я находился там проездом. Меня заинтересовал один случай, и я задержался лишь на необходимое время.

Татьяна, самая религиозная из сестёр, посмотрела на него с вопросом, возникшим сразу же:

— Если вы прошли через столько столетий… бывали ли вы в дни земной жизни Спасителя? Ходили по этой земле, когда среди людей жил Иисус Христос?

Все умолкли и повернулись к Марку. Он слегка покачал головой.

— Нет. Я не был там. Однако однажды оказался гораздо ближе к тому времени, чем мог тогда предположить. Я присутствовал, когда Юлий Цезарь собирался перейти Рубикон и начал гражданскую войну, навсегда изменившую Рим. Я провёл рядом с ним почти десять лет: видел возвышение Цезаря и то, как Республика превращалась во что-то иное. Моя задача завершилась до того, как Октавиан утвердил Империю. Поэтому тогда я не знал, что Иисус Христос родится спустя годы, когда Октавиан Август уже будет править установившейся Империей. Я находился всего за одно поколение до события, которому предстояло преобразить историю человечества. Так близко… и всё же ничего не знал.

Марк ненадолго умолк. Его взгляд остановился на ёлочном шаре с вырезанной фигурой ангела, чьи крылья словно тянулись к свету. Он долго рассматривал её со свойственной ему аналитической сосредоточенностью. Лицо оставалось бесстрастным, голос ни разу не изменился, и всё же Ольге почудилось нечто — лишь проблеск, тень сожаления, столь мимолётная, что другой не заметил бы. Но она увидела и впервые задумалась: действительно ли этот человек так бесчувствен, каким кажется, или просто научился удерживать сердце под бременем возложенного на него долга.

Он продолжил так же ровно:

— Именно поэтому вы можете понять, сколь многое было утрачено. В моём времени исчезла значительная часть древней истории: записи, свидетельства, подробности событий тех дней. Человечество словно забыло, кем было, откуда пришло и что происходило во времена людей, изменивших мир. Потеряно многое. Слишком многое. В том числе большая часть сведений об этом человеке. Мы знаем, что от Него начали отсчитывать время до и после. Знаем, что Его существование преобразило историю так, что мир уже не мог стать прежним. Но бесчисленные подробности Его жизни и деяний исчезли за прошедшие столетия. Мне не поручали посетить то время и то место: это не сочли необходимым. Когда же я понял значение произошедшего там, было поздно. Мой путь не идёт вспять. Я могу двигаться лишь туда, куда ведёт миссия. Мне остаётся изучать то, что сохранили последующие эпохи, и по мере возможностей восстанавливать утраченное.

— Почему же вы не могли вернуться? — спросила Александра.

— Хотя мой аппарат способен перемещаться в пространстве и времени, у него есть ограничение. Маршрут был рассчитан так, чтобы после достижения самой отдалённой точки прошлого я двигался только вперёд. Свободные переходы назад и вперёд увеличили бы риск встретить самого себя в уже посещённой эпохе и прямо или косвенно изменить обстоятельства собственного отправления. Это трудно объяснить без понимания принципов подобного перемещения, но, говоря просто, учёные моего времени установили определённые точки, чтобы исключить такие парадоксы. Начав обратный путь из прошлого, я должен был двигаться лишь вперёд. Поэтому мне предписывалось восполнять промежутки между переходами иными способами — изучать события каждой эпохи на месте.

Он помолчал и добавил:

— Во время последнего пребывания в Испании я с особой тщательностью изучал тот период. Служа врачом при дворе Карла Второго, я получил доступ к книгам и рукописям, едва пережившим века. Тогда и понял, насколько близко находился, сам того не зная. Слишком близко… и всё же на расстоянии многих лет.

— Теперь я понимаю и другое: возможно, так было лучше. Если бы я оказался там и лично удостоверился в произошедшем, для меня это перестало бы быть вопросом веры и стало бы просто наблюдаемым фактом. Я начинаю понимать, что для вас между этими вещами существует важное различие. Верить не потому, что обладаешь прямым доказательством, а потому, что убеждение не зависит от него, — это я только учусь постигать.

Несколько мгновений никто не отвечал. Марк не намеревался рассуждать о религии; он лишь выразил привычным для себя способом то, что начинал открывать в этой семье. Для них же его слова имели гораздо более глубокий смысл.

Не меняясь в лице, Марк посмотрел на Государя:

— Всё это убедило меня, что необходимо лучше узнать эту страну и её время. Благодаря вашей дочери Ольге я знакомлюсь не только с историческими событиями, но и с литературой, искусством и другими сторонами культуры, которые прежде не знал. Во время моего пребывания при дворе Карла Второго доступные мне сведения, разумеется, заканчивались его эпохой.

Александра взглянула на старшую дочь.

— Ольга помогает вам?

— Да, — с лёгкой заминкой ответила та. — Последние дни мы несколько раз встречались в библиотеке. Он попросил помочь разобраться в собрании и установить порядок чтения.

Ольга тщательно подбирала слова — не потому, что считала своё поведение предосудительным, а потому, что до сих пор не упоминала матери и сёстрам о разговорах с Марком. Но улыбка Александры сразу рассеяла её тревогу. Та понимала положение Марка и видела в этих встречах лишь попытку познакомиться с историей, обычаями и культурой страны, где он оказался.

— Понимаю. Я не возражаю, пока это не мешает твоим обязанностям.

Александра спокойно вернулась к украшениям.

Анастасия же уже несколько дней ждала случая задать вопрос. Алексей рассказал о Марке нечто, чего она с тех пор не могла выбросить из головы.

— Алексей говорит, что вы умеете узнавать людей по запаху. Это правда?

— Это полезная физическая способность, — объективно объяснил Марк. — В моей работе различать запахи порою так же важно, как наблюдать или измерять. Многие вещества оставляют характерные следы, а способность их различить уменьшает вероятность ошибки.

Анастасия приблизилась ещё на шаг.

— Если вы так хорошо это умеете… можете сказать, чем пахну я?

— Анастасия! — мягко, но твёрдо остановила её Александра.

— Это не имеет значения, — спокойно ответил Марк и лишь на мгновение сосредоточился на девушке. — Маслом сладкого миндаля и апельсиновой эссенцией. Кроме того, я различаю запах мыла и очень слабый след воска от свечей, которых вы касались.

Анастасия приоткрыла рот.

— А Ольга?

Марк коротко взглянул на неё.

— Фиалкой и небольшим количеством сандала.

— А Мария?

— Яблоневым цветом и мёдом.

Любопытство Анастасии разгоралось.

Прежде чем она задала новый вопрос, Марк продолжил:

— Его Величество, — сказал он, взглянув на Николая, всё ещё стоявшего на стремянке, — пользуется одеколоном с хвойными нотами. На одежде также сохранился слабый запах табака. А Её Величество Императрица, — он повернулся к Александре, — пахнет розой и амброй.

В комнате воцарилось изумлённое молчание. В его словах не было ничего сверхъестественного, но точность, с которой он отделял ароматы, для остальных сливавшиеся воедино, трудно было постичь.

Николай ненадолго оставил украшение, которое держал.

— Поразительно. Просто поразительно.

— Я также могу определить, — с той же естественностью добавил Марк, — что госпожа Анастасия недавно ела сливочно-миндальные конфеты. Их запах всё ещё различим в её дыхании.

Анастасия широко раскрыла глаза и сразу повернулась к матери.

Александра выпрямилась.

— Анастасия Николаевна, это правда? Конфеты предназначались твоей тёте Ксении и кузине Ирине. Зачем ты взяла чужое?

Марк посмотрел сначала на Анастасию, затем на Александру, не вполне понимая, насколько серьёзные последствия вызвало его замечание.

— По запаху можно заключить, что их приготовили из качественных продуктов, — с полной серьёзностью добавил он. — Разумно предположить, что вкус у них был приятный.

Анастасия озадаченно посмотрела на него, не зная, не попытался ли он только что её защитить.

Марк оставался невозмутим. Это не было ни защитой, ни шуткой — он лишь завершил наблюдение. Тем самым Марк нечаянно ослабил напряжение, не умалив проступка Анастасии.

Мария, до сих пор молча следившая за происходящим, мягко улыбнулась.

— У вас поистине необыкновенное обоняние, — сказала она с искренним восхищением. — Лучшие парфюмеры мира отдали бы многое за такой дар. Вы могли бы создавать удивительные ароматы, если бы научились пользоваться им для этого.

Марк едва заметно покачал головой.

— Это лишь полезная способность. Она помогает мне в работе: я могу обнаруживать некоторые вещества, замечать определённые опасности ещё до того, как увижу их, и при известных условиях устанавливать, что кто-то находился в помещении.

Сёстры смотрели на него с возрастающим любопытством.

— Зная запах человека, я могу распознать его след в комнате после того, как он ушёл, — продолжил Марк. — Могу также отличить знакомый аромат от незнакомого. Но всё зависит от прошедшего времени, вентиляции и количества людей, побывавших в том же месте. Запахи смешиваются и постепенно исчезают.

Анастасия замерла, глаза её стали чуть шире. Почти сразу она отвела взгляд от Марка и вдруг обнаружила необычайный интерес к гирляндам, которыми занималась Ольга.

— Давай помогу, Ольга, — с подозрительной поспешностью предложила она. — Они совсем запутались.

Больше Анастасия ни о чём не спросила. Она только что поняла: если Марк мог узнать след человека, не видя его, значит, вероятно, с самого начала знал, что она тайком заходила в его комнату.

Марк ничего не сказал и остался стоять с прежним спокойным выражением. Он объяснял свою способность не затем, чтобы выставить её проступок напоказ или поставить девочку в неловкое положение. К этому выводу Анастасия пришла сама, а по его молчанию поняла, что выдавать её он не собирался.

Татьяна отреагировала иначе. Она сразу вспомнила, как однажды вошла к Марку и увидела его крепко спящим. Она пришла, потому что он не отвечал на стук, а затем, отчасти поддавшись любопытству, подошла ближе и накрыла его одеялом. Хотя обстоятельства уже были объяснены, у столь щепетильной в вопросах приличия девушки оставалось лёгкое смущение.

— Раз уж вы об этом заговорили, господин Марк, я хотела бы попросить прощения за то, что вошла тогда в вашу комнату, пока вы спали. Причина у меня была, но всё же это было не вполне уместно.

— Вам не за что извиняться, — ответил Марк. — Вы вошли, потому что я не отозвался. Следовательно, часть ответственности лежит на мне.

Татьяна смотрела, как он совершенно естественно продолжил:

— Во время путешествий я подолгу нахожусь в незнакомых, порою опасных местах. Когда же оказываюсь там, где чувствую себя в безопасности, то сплю, не сохраняя бдительности. Этот дворец — одно из таких мест. Поэтому в тот раз мой сон был особенно глубоким; разбудить меня мог лишь достаточно сильный шум.

Татьяна чуть улыбнулась. Объяснения было достаточно: он не воспринял её поступок как нарушение приличий, а значит, не держал на неё обиды.

После дня, проведённого с императорской семьёй за украшением рождественской ёлки, жизнь Марка во дворце стала входить в привычное русло. Большая часть его времени уходила на доставленные материалы и приборы. Вместе с доктором Деревенко он тщательно проверял каждый предмет, отбрасывая всё, что не соответствовало требованиям, и спокойно объяснял назначение каждого инструмента и его роль в лечении Алексея. Мальчик часто приходил к нему, наблюдал, как Марк измеряет, взвешивает и записывает, и слушал простые объяснения о происхождении веществ, их свойствах и о том, как они помогут сохранять устойчивость организма.

Когда работа заканчивалась, а обязанности позволяли Ольге освободиться, они снова встречались в дворцовой библиотеке. Среди стеллажей, хранивших столетия истории, сложился особый порядок: Ольга направляла его в темах, с которыми он только знакомился, а Марк с обычной методичностью переходил от одной книги к другой. Вскоре Ольга поняла, что одних дат, имён и событий недостаточно, чтобы показать страну такой, какой она была в действительности. Поэтому к хронологии добавились предания, обычаи, народные сказания разных земель и небольшие случаи, редко удостаивавшиеся места в летописях.

Марк внимательно слушал и задавал вопросы. Одни были просты, другие заставляли Ольгу взглянуть на события, знакомые с детства, с неожиданной стороны. Постепенно эти часы перестали быть обычными уроками. Она открывала ему почти неизвестный мир; он же своими вопросами позволял ей по-новому увидеть собственную историю. Им не требовалось постоянно разговаривать. Молчание вскоре перестало смущать: они могли долго читать каждый своё, обменяться несколькими словами и вернуться к книгам, не испытывая потребности заполнять пространство между собой. Ни один не заметил, когда именно спокойное общество другого стало им приятно.

Продолжались и проказы Анастасии, решившей выяснить, действительно ли этого человека невозможно застать врасплох. То, что Марк узнал о её тайном посещении, но промолчал, она поняла совсем не так, как он мог бы предположить: как вызов. Марк, конечно, никакого вызова не бросал, однако для неё это ничего не меняло. Если он раскрывал её уловки прежде, чем они удавались, следовало придумать такую, которая всё-таки застанет его неподготовленным.

Однажды ей показалось, что случай представился. Спрятавшись за дверцей платяного шкафа, она дождалась, когда Марк пройдёт мимо, и резко отпустила крюк, удерживавший груду тяжёлых пальто. Она была уверена, что все они обрушатся на него. Марк поднял руку и остановил одежду, не позволив ей упасть. Не выказав удивления, он вернул пальто на место, закрыл дверцу и продолжил путь, словно ничего не случилось.

Анастасия несколько мгновений неподвижно смотрела на закрытую дверцу. Когда наконец открыла её, чтобы понять, что произошло, пальто обрушились на неё, похоронив под грудой ткани. Марк вернулся, снял с неё одежду и протянул руку. Удостоверившись, что девочка не пострадала, он опять привёл всё в порядок и ушёл, не произнеся ни слова упрёка. Анастасия смотрела ему вслед растрёпанная, с пылающими щеками; вместо того чтобы сдаться, она лишь убедилась, что в следующий раз придётся постараться лучше.

Так, среди работы с доктором Деревенко, визитов Алексея, чтения с Ольгой и маленьких сражений, которые Анастасия в одностороннем порядке объявила его невозмутимости, Марк стал частью повседневного уклада семьи. Его присутствие, ещё несколько дней назад вызывавшее удивление, вопросы и тревогу, становилось привычным для Александровского дворца.

Разумеется, всё это было временным. Марк не забывал ни о миссии, ни о причине, удерживавшей его здесь. Но в те дни установился покой, который никто не хотел подвергать сомнению.

Продлился он недолго.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ДЕКАБРЬСКИЕ ВИЗИТЫ

Настал день, когда объявили о приезде Великой княгини Ксении, сестры Государя, и её дочери, княжны Ирины. Они собирались провести рождественские праздники вместе с императорской семьёй, и с их появлением во дворце неизбежно должны были появиться и новые взгляды — взгляды людей, никогда прежде не видевших Марка, не знавших, кто он на самом деле, и потому готовых задать вопросы, которые никто в этих стенах до сих пор не желал произносить вслух.

Большая часть дня прошла в приветствиях, объятиях и радостных беседах. В какой-то момент двери распахнулись, и в гостиную вбежал Алексей. Он бросился к тётке и кузине с такой энергией, что обе лишились дара речи. Ксения и Ирина смотрели на него, затаив дыхание: лёгкий, оживлённый мальчик, спешивший им навстречу, был совсем не похож на того, которого они помнили. Никогда прежде они не видели его таким — прямым, подвижным, с блестящими глазами и жизненной силой, способной поспорить с энергией самой Анастасии. Ксения невольно шагнула к нему, словно всё ещё ожидала, что он споткнётся и упадёт. Но мальчик продолжал уверенно бежать, смеясь так свободно, как она ещё никогда не слышала. Он двигался без страха, а поразительнее всего было то, что даже при потере равновесия прежний мгновенный ужас уже не охватывал окружающих. Его мать, которая когда-то бросилась бы поддержать сына с замершим сердцем, теперь наблюдала за ним со спокойствием, прежде Ксении в ней неведомым. Все знали, что болезнь никуда не исчезла и это улучшение временно; но, пока действовал состав, Алексей мог пользоваться свободой движений, которой до сих пор был лишён.

Вскоре объявили, что ужин подан, и все направились в палисандровую столовую, где должны были приветствовать Ксению и Ирину. Гости уже заняли свои места, когда Николай обернулся к Анне и как бы между прочим спросил:

— Анна, господина Марка известили об ужине?

Фрейлина слегка поклонилась и с виноватым видом ответила:

— Нет, Ваше Величество. Я подумала, что в присутствии гостей вы, быть может, пожелаете оставить стол только для семьи. Если прикажете, я сейчас же пойду за ним.

— Будьте добры, — мягко произнесла Александра, склонив голову.

Любопытство Ксении всё возрастало.

— Кто же этот человек? Чем он занимается?

Николай спокойно ответил:

— Он специалист, Ксения. Именно он руководит лечением Алексея. Улучшением, которое ты видишь, и свободой, с какой теперь двигается твой племянник, мы в значительной мере обязаны ему.

Ксения снова посмотрела на мальчика, внезапно осознав всю значительность происходящего. В ту же минуту Алексей с воодушевлением воскликнул:

— Я пойду с Анной! Я сам его приведу!

— Ступай, — сказала Александра, нежно погладив сына по голове. — Только веди себя почтительно. Анастасия, ты останешься здесь. Правила приличия необходимо соблюдать. Послабления, которые делаются твоему брату, на тебя не распространяются.

Анастасия с несколько удручённым видом кивнула и осталась рядом с сёстрами, а Алексей вышел из столовой вместе с Анной.

Они прошли по коридорам к почти готовой лаборатории. На полках в строгом порядке стояли реактивы, склянки, инструменты и всё необходимое для начала опытов, с помощью которых предстояло определять группы крови и иные факторы, ещё неизвестные науке того времени. Марк стоял у стола и просматривал записи, когда в комнату вошли мальчик и Анна.

— Пора ужинать, — радостно объявил Алексей. — К нам приехали гости: моя тётя Ксения и кузина Ирина. Папа и мама хотят, чтобы вы ужинали вместе с нами.

Марк бросил на Анну короткий, чуть удивлённый взгляд.

— Меня приглашают, несмотря на присутствие столь высоких гостей?

— Такова воля Их Величеств, — мягко ответила она.

Доктор Деревенко, заканчивавший убирать бумаги и уже собиравшийся уходить в помещения для служащих, добродушно улыбнулся:

— Ненамеренная невежливость всё равно останется невежливостью, если вы отвергнете личное приглашение хозяев дома. Полагаю, вам следует согласиться.

Марк задумался. Он не привык появляться перед людьми, не имевшими отношения к его делу, но приглашение государей за их собственный стол нельзя было отклонить. Наконец он слегка кивнул.

— Вы правы. Я пойду.

Они вместе направились обратно в столовую. Всю дорогу Алексей не умолкал. Он рассказывал, что тётя Ксения — сестра его отца, объяснял, какая у него кузина Ирина, откуда они приехали и как давно он их не видел. Как это часто случалось в последние дни, разговор вскоре вновь перешёл к работе Марка: мальчик расспрашивал о сложенных в ящики приборах, которых ещё не знал, и об опытах, вскоре предстоявших в лаборатории.

— А это для чего, господин Марк? А вон то?

Марк с неизменным спокойствием отвечал на каждый вопрос, кратко объясняя назначение инструментов и рассказывая, как скоро начнутся исследования, которые помогут сохранить его тело здоровым и сильным. Мальчик слушал заворожённо, не пропуская ни слова. Анна шла на несколько шагов позади и невольно улыбалась. Никогда прежде она не видела, чтобы наследник так непринуждённо и доверительно беседовал со взрослым человеком, не принадлежавшим к его семье.

Наконец они вошли в столовую. Стоило Марку переступить порог, как разговоры на мгновение стихли и все взгляды обратились к нему. Николай слегка приподнялся с места и с сердечностью, не укрывшейся ни от кого, указал на приготовленный для него стул.

— Господин Марк, мы рады, что вы приняли наше приглашение. Прошу вас, садитесь.

Марк поклонился и спокойно занял своё место между Марией и Анастасией. Справа Мария встретила его тихой улыбкой; слева Анастасия рассматривала с тем неиссякаемым любопытством, которое, казалось, никогда её не покидало. Напротив сидели Ольга и Татьяна. Их спокойные взгляды выражали доверие, успевшее возникнуть за проведённые вместе дни. Неподалёку от них довольный Алексей уселся за стол, радуясь, что человек, благодаря которому он хотя бы на время обрёл свободу обычного ребёнка, теперь разделяет трапезу с его семьёй.

За ужином звучали добрые слова, семейные шутки и приятные для всех воспоминания. Марк ел молча, сдержанно и умеренно, не пытаясь завладеть разговором или привлечь к себе внимание. В нём не было ни тщеславия, ни желания выделиться, ни той предупредительности, с какой люди нередко стремятся расположить к себе окружающих вовремя сказанным словом. Он просто присутствовал за столом, внимательно слушал и естественно соблюдал границы отведённого ему места.

Наконец Ольга, сидевшая напротив, обратилась к нему с привычной приветливостью:

— Господин Марк, вы намерены завтра просмотреть записи о наших предках семнадцатого века? Они могли бы послужить ценным источником для лучшего понимания событий и дат того времени.

Марк поднял глаза и посмотрел прямо на неё.

— Непременно. В документах той эпохи сохранились подробности, впоследствии утраченные во многих летописях. Изучить их будет весьма полезно.

Он ничего не добавил. Однако даже из этого краткого ответа было ясно, как высоко Марк оценил предложение Ольги.

Вскоре заговорила Татьяна — спокойно и искренне:

— Я несколько раз проходила мимо помещения, где вы работаете. Всё там устроено с удивительным порядком. Каждая склянка, каждый инструмент и каждая запись словно занимают единственно верное место. Это внушает доверие.

Марк слегка наклонил голову в знак благодарности.

— Благодарю вас. Однако по меркам, к которым меня приучили, созданное там ещё нельзя назвать лабораторией в полном смысле слова. Это лишь начало.

И снова он не сказал больше ничего: не стал объяснять, чего ещё можно добиться, и не упомянул о собственных знаниях. Он принял похвалу и ответил с той же простотой.

Такое поведение глубоко заинтересовало Ксению и Ирину. Им довелось встречать немало мужчин, которые, оказавшись за столом Государя, старались обратить на себя внимание, снискать расположение остроумными рассказами или под любым предлогом продемонстрировать собственную значительность. Этот человек, напротив, словно вовсе не нуждался в признании.

Когда его представили, он лишь почтительно поклонился. Не стал расспрашивать ни о титулах, ни о родстве с императорской семьёй сверх того, что ему сообщили. Не воспользовался случаем рассказать о себе или своих достижениях. Марк внимательно следил за беседой и говорил лишь тогда, когда вопрос задавали непосредственно ему. Отвечал он неизменно ясно, спокойно и точно, не отклоняясь от предмета и не прибавляя лишних слов.

Ксения стала наблюдать за ним внимательнее. Она не замечала ни малейшего следа той жажды понравиться, которую столько раз видела в людях, приближавшихся ко двору. Не было в нём и стремления влиять на семью или привлекать внимание к собственной персоне. Чем дольше она смотрела, тем труднее ей было совместить заранее сложившийся образ с человеком, сидевшим перед ней. Это было всего лишь спокойное, надёжное присутствие. Казалось, он пришёл не просить о чём-либо, а исключительно исполнить дело, принятое на себя с момента появления во дворце.

Вечер продолжался среди обычных разговоров и привычных жестов. Ксения молча наблюдала, и чем больше видела, тем сильнее становилось её беспокойство. Марк непринуждённо беседовал с Ольгой, обменивался несколькими словами с Татьяной, внимательно слушал Марию и терпеливо переносил выходки Анастасии. Алексей держался рядом с ним доверчиво и свободно, словно этот человек уже давно принадлежал к семье.

И тогда Ксения поняла то, чего остальные, по-видимому, не замечали — или не хотели замечать. За столом императорской семьи сидел молодой мужчина без известной ей фамилии, без рода, который позволил бы причислить его к одному из великих домов Империи, и совершенно естественно общался с дочерьми Государя. Беспокоило её не это, а то, что увидят другие. При дворе видимость происходящего весила не меньше самих поступков. Достаточно было частых разговоров, неверно истолкованного доверия или слишком заметной близости, чтобы породить слухи, которые уже невозможно остановить.

Великие княжны были молоды; молод был и он. Не имело значения, насколько достойным человеком он мог оказаться, если сторонние наблюдатели видели лишь то, что лежало на поверхности. Взгляд Ксении снова остановился на Ольге, беседовавшей с ним со спокойствием человека, нашедшего приятного собеседника; затем на Татьяне, обращавшейся к нему с той же непринуждённостью; на Марии, слушавшей с явным любопытством; и наконец на Анастасии, искавшей любой повод привлечь его внимание. Ни одна из них, казалось, не замечала опасности, таившейся за пределами дворцовых стен.

Почти против воли в памяти Ксении мелькнуло одно воспоминание. Другой человек тоже понемногу вошёл в близкий круг этой семьи. Иным путём, с иным характером, но и он поначалу был всего лишь тем, кому все доверяли. Ксения немедленно отвергла такое сравнение. Оно было несправедливо. Марк не пытался притягивать взгляды, не говорил сверх необходимого и, по всей видимости, не стремился влиять ни на кого из присутствующих.

И всё же осторожность была необходима. Если даже она, знавшая сердечность и порядочность брата, обратила внимание на эту близость, что скажут люди, следившие за каждым движением императорской семьи? Какие истории начнут пересказывать в петербургских гостиных? Ксения промолчала. Её тревожил не сам человек, а окружавший их мир. И она поняла, что рано или поздно придётся поговорить с Николаем и Александрой — не для того, чтобы поставить незнакомца под подозрение, а чтобы напомнить: даже самые добрые намерения могут быть запятнаны, когда на карту поставлены честь и приличия императорской семьи.

Не в силах сдержать любопытство, она решила обратиться к нему. Ксения не собиралась ставить Марка в неловкое положение: она знала, что он сделал для Алексея, и никогда прежде не видела мальчика таким живым и сильным. Но ей требовалось узнать об этом человеке больше, прежде чем составить собственное мнение и, возможно, высказать Николаю зарождавшиеся опасения. Дождавшись паузы в разговоре, она спокойно спросила:

— Простите мою нескромность, господин Марк… Это ваше полное имя?

Марк поднял на неё глаза.

— Это единственное имя, которое у меня есть.

Ксения немного подождала, думая, что он продолжит.

— У вас нет фамилии?

— Мне никогда её не давали, — так же спокойно ответил он. — Я не знал ни родителей, ни какой-либо семьи, от которой мог бы её получить.

Ответ оказался столь же простым, сколь неожиданным. Ксения на несколько мгновений умолкла. Теперь она понимала, что этот человек — сирота, у него нет известного происхождения и фамилии, связывающей его с каким-либо родом. Это вызвало в ней не презрение, а новое беспокойство. Человек без известных корней, без прошлого, которое можно было бы проследить, теперь занимал место совсем рядом с императорской семьёй.

С прежней учтивостью она продолжила:

— Где же вы получили образование, если позволите спросить?

— Меня обучали те, кто меня воспитал. Это можно считать разновидностью частного образования.

Ответ не рассеял сомнений Ксении, а лишь породил новые.

— В таком случае… каким наукам вас обучали?

Несколько секунд Марк молчал, словно подыскивая наиболее подходящую форму для того, что нелегко было изложить кратко.

— Медицине, инженерному делу и математике.

Ксения не смогла скрыть удивления.

— Это совершенно разные области. Редко встречается человек, сведущий во всех трёх.

Марк чуть склонил голову.

— Воспитавшие меня люди считали, что эти знания следует осваивать вместе. Меня готовили к работе, которую я должен был выполнять.

Большего он не добавил. Ответ был точным, но оставлял слишком много вопросов. Ксения поняла, что в этот вечер иных объяснений не получит. Марк умалчивал не из гордости и не из желания казаться загадочным; он просто отвечал исключительно на то, о чём его спрашивали, и никогда не шёл дальше. Но чем больше она его слушала, тем труднее было отвести ему место в знакомом мире. Сирота без фамилии, обученный наукам, которыми мало кто владел, и с таким доверием принятый императорской семьёй… Каждая новая подробность лишь умножала вопросы.

После этого Николай посмотрел на сестру, и она выдержала его взгляд. Оба без слов поняли: за ужином последует разговор наедине. Ксенией двигали не недоверие и не дурные намерения, а забота о брате и всей семье. Она слишком хорошо знала силу пересудов, слухов и неустанного суда придворного общества. Такой разговор был необходим и не терпел отсрочки.

Ужин завершился обычными пожеланиями доброй ночи. Великие княжны попрощались с Марком с той же сердечностью, с какой встретили его, а он вернулся в лабораторию, чтобы перед отдыхом привести всё в порядок. Девушки тем временем пошли вместе с Ириной решать, поселится ли она с ними или займёт отдельные покои. Анна отвела Алексея к себе готовиться ко сну. Тогда и состоялся действительно важный разговор — в кабинете Государя, где находились только Николай, Александра и Ксения.

Едва дверь закрылась, Ксения заговорила со спокойствием человека, заранее обдумавшего каждое слово. Она не сомневалась ни в достигнутых Марком результатах, ни в радости, которую он вернул семье. Но именно поэтому считала осторожность необходимой. Молодой человек без известного происхождения каждый день общался с Великими княжнами и наследником. Внутри семьи это могло казаться совершенно естественным. При дворе дело выглядело иначе.

Николай и Александра слушали, не перебивая. Они заверили Ксению, что Марк — человек безупречный и не способен злоупотребить оказанным ему доверием. За минувшие дни они внимательно наблюдали за его поведением и ни разу не увидели причины для подозрений. С девушками он всегда держался почтительно, сдержанно и на должном расстоянии, а главным его интересом оставалась работа, за которую он взялся по прибытии.

— Я не ставлю этого под сомнение, — спокойно ответила Ксения. — Меня тревожит не он, а мир, в котором мы живём. Слухам не нужны доказательства. Достаточно, чтобы кто-нибудь вообразил несуществующее, и доброе имя семьи окажется под ударом на долгие годы.

Слова повисли в тишине кабинета. Александра слегка опустила взгляд. Она прекрасно понимала, о чём говорила золовка. Семья слишком долго жила в окружении домыслов, намёков и обвинений, рождённых чужим воображением, чтобы пренебречь такой опасностью. Благодарность к Марку не могла заставить их забыть, что они по-прежнему оставались императорской семьёй России.

Некоторое время Николай молчал. Наконец он медленно кивнул.

— В одном ты права, Ксения. Мы должны заботиться и о внешней стороне дела: она представляет Корону не меньше, чем наши поступки.

Сестра молча смотрела на него.

— Я поговорю с ним, — продолжил Государь. — Но не затем, чтобы отдалить от семьи или установить границы из-за недоверия. После всего, что он для нас сделал, это было бы глубоко несправедливо. Я лишь объясню ему законы нашего мира и меры предосторожности, необходимые для защиты чести моих дочерей и покоя этого дома. Уверен, он поймёт первым.

Ксения наконец кивнула. Именно такого ответа она и ждала от брата. Она не требовала наказания или недоверия — только благоразумия. И Николай, не отказываясь от доверия к Марку, показал, что прежде всего остаётся отцом этих девушек и хранителем чести императорской семьи.

На следующее утро за завтраком всё словно переменилось. Беседа оставалась приветливой, однако в воздухе чувствовалось лёгкое напряжение. Чего-то недоставало. Место, которое Марк обычно занимал за столом по любезному приглашению семьи, пустовало.

Алексей посмотрел на свободный стул и простодушно спросил, разве господин Марк не придёт завтракать. Александра мягко ответила, что тот решил поесть в лаборатории, поскольку хотел успеть сделать часть работы до начала дня. Тогда Анастасия, знавшая о вчерашнем разговоре, прямо спросила:

— Мы сделали что-то дурное?

Вопрос повис в воздухе. Ксения медленно поставила чашку на блюдце и ощутила всю тяжесть этих слов. Привычный уклад изменился — не по чьей-либо злой воле и не по чьей-либо вине, а потому, что обстоятельства требовали осторожности.

Накануне вечером Николай поговорил с Марком. Ксения не знала, какими именно словами они обменялись, но результат теперь был перед глазами. Государь не просил Марка больше не завтракать с семьёй; однако столь логичный человек, вероятно, сам решил, что так будет правильнее. Девушки сделались тише и сдержаннее, а отсутствие Марка ощущалось гораздо сильнее, чем Ксения могла предположить.

Во время завтрака она стала замечать и другие мелочи, ускользнувшие от неё накануне. Ольга молчала больше обычного; Татьяна сохраняла невозмутимость, но почти не участвовала в разговоре; Анастасия то и дело поглядывала на пустой стул, а Алексей открыто недоумевал, почему Марка нет. Мария сидела рядом с сёстрами, такая же притихшая. Ксения поняла, что отдалила от стола не просто гостя. Пусть незначительно, но она изменила порядок, который эта семья уже начинала считать своим.

Вскоре Александра повела Алексея на ежедневный осмотр к доктору Деревенко. Несмотря на прекрасное самочувствие мальчика, за развитием лечения следовало внимательно наблюдать, записывая каждое изменение с предельной точностью.

Беспокойство Ксении тем временем смешалось с невольным раскаянием. Возможно, она оказалась строже, чем требовалось. Не последовав за остальными, Великая княгиня направилась в отдалённую часть дворца, где находилась лаборатория.

Дверь была приоткрыта. На краю стола стоял почти нетронутый завтрак: Марк едва попробовал еду. Он работал стоя, полностью сосредоточившись на составлении правил и протоколов, которые надлежало соблюдать после открытия лаборатории.

Ксения приблизилась осторожно, стараясь не шуметь. Не поворачивая головы и не переставая писать, Марк с обычным спокойствием произнёс:

— Могу я чем-либо помочь вам, Великая княгиня Ксения?

Она остановилась, удивлённая. Шла она бесшумно, а он даже не посмотрел в её сторону.

— Как вы узнали, что это я? — спросила она с искренним любопытством.

Марк положил перо на стол и слегка повернул к ней лицо.

— По вашим духам.

Ксения озадаченно взглянула на него.

— По моим духам?

— Да. У них весьма характерный аромат. Преобладает фиалка с лёгкими нотами ириса и мускуса. Он отличается от ароматов Императрицы, Великих княжон и княжны Ирины. Я запомнил его вчера за ужином.

Несколько мгновений Ксения молчала. Объяснение было столь же простым, сколь неожиданным.

— Вы способны различать людей таким образом?

Марк естественно кивнул.

— Запах столь же индивидуален, как голос. Однажды запомнив его, я без труда узнаю человека.

Только тогда он поднял взгляд и поздоровался с привычной учтивостью:

— Доброе утро, Великая княгиня.

— Доброе утро, господин Марк, — ответила она.

Лабораторию снова наполнила тишина. Слышались лишь лёгкое шуршание пера по бумаге да потрескивание огня в печи. Некоторое время никто из них не говорил. Ксения поняла: если разговор должен состояться, первый шаг теперь предстоит сделать ей. Она приблизилась и заговорила искренне, без околичностей:

— Позвольте мне кое-что сказать, господин Марк, прежде чем я уйду. Я знаю, что моё присутствие и вчерашние вопросы несколько нарушили уклад, уже сложившийся в этом доме. Но хочу, чтобы вы понимали: ничто из этого не было направлено против вас. Я знаю, чего вы добились для Алексея, и собственными глазами вижу, сколько вы готовите и устраиваете здесь, чтобы сохранить улучшение и найти способ лечить его болезнь. Всё это мне понятно.

Говоря, она оглядывала безупречно расставленные предметы: чистые склянки, стеклянные инструменты, тетради и каждую принадлежность, с почти скрупулёзной точностью приготовленную к началу первых исследований. Марк слушал её безраздельно, не перебивая и позволяя высказать всё, что она принесла с собой.

— Я знаю и то, — продолжила Ксения, — какое место вы уже заняли в жизни этой семьи. Алексей нашёл в вас человека, позволившего ему вновь жить как ребёнку; Анастасия, кажется, обнаружила испытание, от которого не намерена отказываться; а вчера я сама убедилась, насколько непринуждённо беседуют с вами Ольга и Татьяна. Мои племянницы и племянник выросли в очень защищённом мире. Когда в их жизни появляется что-то хорошее, они принимают это с доверием, которое другие могут истолковать превратно. Вы молоды. Мои племянницы тоже молоды. Мне незачем объяснять вам, что способен вообразить двор, увидев подобную близость.

Она сделала короткую паузу.

— Я не виню ни вас, ни их. Но мне необходимо было поговорить с братом. Я сделала это ради чести племянниц, доброго имени этого дома и потому, что по собственному опыту знаю: слухам редко нужен настоящий повод.

Ксения сцепила руки перед собой, явно чувствуя неловкость.

— Если из-за этого вы ощутили себя отвергнутым или несправедливо осуждённым, примите мои извинения. Я вовсе не стремилась к такому исходу.

Прежде чем ответить, Марк несколько мгновений молчал.

— Вам не за что извиняться, Великая княгиня.

Голос его оставался по-прежнему спокойным.

— Ваша тревога оправданна. Вы защищаете свою семью. На вашем месте я поступил бы точно так же.

Ксения медленно подняла на него глаза.

— Мне не были известны ни обычаи этого дома, ни значение, которое здесь придают внешним приличиям. Это моё упущение. Если моё поведение, пусть даже невольно, создало затруднение для Их Величеств или Великих княжон, приспособиться надлежит мне. Моё присутствие не должно становиться бременем для тех, кто оказал мне гостеприимство.

В его словах не было ни покорности, ни печали — только спокойное принятие действительности.

— Я и впредь посвящу все силы лечению Его Императорского Высочества. И позабочусь о том, чтобы моё поведение соответствовало правилам этого дома, дабы ничто не отвлекало внимания от действительно важного.

Ксения несколько секунд молчала. Теперь она понимала: Марк согласился держаться на расстоянии не из слабости, не из покорности и не потому, что ощущал себя виноватым. Он поступал так, поскольку понял: защищать эту семью означало также уважать мир, в котором она жила. Ксения невольно вспомнила другого человека, некогда занимавшего важное место в этих же покоях. Но чем дольше она их сравнивала, тем очевиднее становилось различие. Один стремился всё глубже проникнуть в семью. Другой без единой жалобы соглашался отступить, лишь бы не причинить ей вреда.

Впервые после приезда во дворец Ксении показалось, что она начинает понимать, кем был этот человек. Она слегка склонила голову.

— Благодарю вас, господин Марк. Искренне желаю, чтобы ваша работа принесла плоды, на которые мы все надеемся.

Марк ответил таким же учтивым поклоном.

— Я сделаю всё, что в моих силах, Великая княгиня.

Ксения медленно покинула лабораторию. Её опасения не исчезли: она всё ещё считала разговор с Николаем правильным поступком. И всё же кое-что изменилось. Теперь Марк представлялся ей не незнакомцем, за которым необходимо следить, а достойным человеком, готовым, не принадлежа к этой семье, без жалоб отказаться от возникавшей близости, лишь бы уберечь её от любого ущерба.

Доктор Деревенко увидел выходившую из лаборатории Великую княгиню Ксению и почтительно поклонился. Она ответила лёгким кивком и продолжила путь. Когда её фигура скрылась в коридоре, доктор вошёл и вопросительно взглянул на Марка.

— Что-то случилось? — тихо спросил он.

Марк едва оторвался от записей.

— Нет. Мы лишь прояснили несколько вопросов, которые требовали решения.

Больше он ничего не добавил. Взял новый лист и ещё некоторое время писал, прежде чем сам переменил тему.

— К слову, почти всё готово к первым исследованиям. Как цесаревич? Состав всё ещё действует?

— Да, — ответил Деревенко, всё ещё не скрывая изумления. — Во время утреннего осмотра пришлось сделать небольшой прокол, чтобы взять образец крови. Ранка закрылась необыкновенно быстро. Однако я заметил, что эта способность начинает ослабевать. С каждым днём процесс идёт несколько медленнее.

Марк серьёзно кивнул.

— Этого следовало ожидать. Свойства состава постепенно угасают. Он предназначался лишь для временной стабилизации. Если мы хотим сохранить нынешнее состояние после полного прекращения действия, придётся разработать лечение, о котором мы уже говорили.

Он открыл тетрадь и указал на несколько аккуратно расположенных записей.

— Когда представится случай, поговорите с Её Величеством Императрицей. Среди служащих потребуется отобрать молодых людей с хорошим общим состоянием здоровья, без признаков активных заболеваний, а также без заболеваний или иных факторов в анамнезе, способных повысить риск при переливании крови. Вы предварительно осмотрите их и подтвердите соответствие требованиям. Остальное подготовлю я.

Деревенко кивнул и сделал пометку.

Тогда Марк развернул на столе большой чертёж. Доктор наклонился над ним, прослеживая взглядом каждую линию, каждую меру и надпись. Чем дальше он продвигался, тем заметнее становилось недоумение. Наконец Деревенко поднял глаза поверх очков.

— Вы действительно полагаете, что сможете построить нечто подобное?

Марк ответил с обычным спокойствием:

— Да. Мне понадобится около недели. Это холодильная установка. Она будет использовать наружный холод для поддержания постоянной температуры в лаборатории, достаточной для правильного хранения образцов и реактивов, но не чрезмерно низкой для людей. Работать придётся в тёплой одежде, однако без этого условия надёжные исследования невозможны.

Деревенко снова посмотрел на чертёж. Некоторые идеи были едва доступны его пониманию, но уверенность, с которой говорил Марк, в конце концов рассеяла сомнения.

— Тогда начнём как можно скорее.

— Есть ещё одно условие, — добавил Марк.

Он указал на новый перечень.

— Помимо доноров нам понадобятся несколько безусловно надёжных людей из прислуги. Они не будут участвовать в медицинских процедурах, но возьмут на себя уборку лаборатории, подготовку материалов, стерилизацию инструментов и помощь в задачах, не требующих специальных знаний. Порядок и чистота будут столь же важны, как само лечение.

Деревенко решительно кивнул.

— Я поговорю с Императрицей сегодня же. Уверен, она выберет подходящих людей.

Марк тщательно сложил чертёж и снова положил его на стол.

— В таком случае впереди у нас много работы и очень мало времени.

Дел предстояло ещё немало, и Марк полностью вернулся к стоявшей перед ним задаче. Обеспечить выживание Алексея было сейчас его первоочередной целью и одновременно первым шагом к исполнению первоначальной миссии.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ДИСТАНЦИЯ И ПРИЛИЧИЯ

*В преддверии Рождества 1913 года по юлианскому календарю.*

Визит Ксении принёс с собой необходимое предостережение и обозначил переломный момент в том, какие границы следовало соблюдать, чтобы оградить семью от теней прошлого. Прежде всего она извинилась перед племянницами, зная, что они и Алексей стали обращаться с господином Марком со всё большей непринуждённостью. Постепенно старшие поняли причины этой осторожности, хотя Анастасия и Алексей приняли её не без сопротивления. Особенно ясно всё понимала Ольга: она знала, что несколькими годами ранее произошло с Григорием Распутиным. Было очевидно, что Марк во всём отличался от этого человека, но Ольга понимала и благоразумие, и страх, порождённые тем давним опытом.

За день до сочельника прибыл ещё один гость. Доложили о приезде великой княгини Елизаветы Фёдоровны. Увидев её у экипажа, Александра и Ксения тотчас вышли навстречу. Елизавета, старшая сестра Александры, уже давно посвятила свою жизнь Богу. После убийства супруга, великого князя Сергея Александровича, погибшего от бомбы, брошенной террористом в его экипаж, она основала Марфо-Мариинскую обитель и стала её настоятельницей, приняв вместе с сёстрами обеты послушания, нестяжания и целомудрия без монашеского пострига. Теперь она носила простое одеяние, соответствовавшее избранной ею жизни, целиком отданной молитве и делам милосердия. Вместе с ней приехал молодой Дмитрий — высокий, красивый двадцатидвухлетний офицер Императорской гвардии. После изгнания отца, заключившего спустя годы после смерти жены морганатический брак, его воспитали Елизавета и покойный Сергей.

Обоих встретили с огромной радостью. Объятия были долгими и сердечными — особенно между Дмитрием и сёстрами, любившими его как родного брата. Он вырос рядом с ними и занимал особое место среди самых близких семье людей. Дмитрий испросил разрешения на несколько дней оставить службу в гвардии, а Елизавета никому не сообщила о поездке, чтобы сюрприз удался вполне.

Все собрались в большой гостиной возле рождественской ели и мирно беседовали: одни говорили о военных и государственных делах, другие — о благотворительной работе, которой Елизавета руководила из своей обители. В этот момент в комнату торопливо вошла служанка с подносом, на котором стояли чай и закуски. От спешки она выглядела усталой и слегка растрёпанной. Заметив это, Александра доброжелательно спросила:

— Что-нибудь случилось?

— Нет, Ваше Величество, — ответила девушка, пытаясь перевести дух. — Я только что помогала господину Марку. Это заняло больше времени, чем я думала.

— Чем занимался господин Марк? — с любопытством спросил Николай.

— Обучал нас лабораторным процедурам, Ваше Величество. Нескольких из тех, кого вы распорядились предоставить в его распоряжение. Он говорит, что ни один предмет нельзя использовать повторно, если пропущен хотя бы один этап. Всё следует выполнять в точности по его указаниям. Если кто-нибудь по неосторожности коснётся колбы, едва вынутой из печи, всю процедуру, по его словам, придётся начинать сначала. Поначалу я решила, что он преувеличивает, но доктор Деревенко сказал: если господин Марк так велит, значит, так и нужно поступать.

Присутствующие с любопытством переглянулись.

— Печь? — спросила Ирина.

Служанка кивнула.

— Да, Ваше Высочество. Только она совсем не похожа на кухонные. В ней нет ни угля, ни дров. Внутри на белых, гладких и твёрдых деталях, похожих на фарфор, закреплены очень тонкие металлические нити. Когда господин Марк пропускает через них электрический ток, они начинают краснеть… всё сильнее, пока внутри не становится очень жарко. Он сказал, что так стекло очищается полностью — без дыма, без золы и без всего, чем огонь мог бы его загрязнить.

Она застенчиво улыбнулась и продолжила:

— По правде говоря, я не поняла, как это действует. Я только видела, как нити раскалились докрасна, хотя не было ни единого языка пламени. Похоже на волшебство, но господин Марк сказал, что никакого волшебства нет: это электричество нагревает металл. Потом он ставит внутрь колбы и оставляет их там надолго. Говорит, что после этого ими снова можно пользоваться без всякой опасности.

— А до этого? — спокойно спросила Елизавета.

— Сначала каждую вещь нужно вымыть тёплой водой с мылом, чтобы к стеклу ничего не приставало. Потом всё осматривают по одному и проверяют, не осталось ли хотя бы малейшего пятнышка. Затем кипятят в чистой воде, и лишь после этого помещают в печь. Господин Марк особенно настаивал на одном: к лаборатории ни в коем случае нельзя подпускать угольный дым или сажу. Он сказал, что именно этого там нельзя допустить ни при каких обстоятельствах.

Служанка опустила взгляд.

— Правила очень строгие, Ваше Величество. Но он говорит, что у каждого действия есть своя причина.

Ненадолго воцарилось молчание. Елизавета задумалась. Её поразили не печь и не сама процедура, а нечто иное.

— Довольно строгий человек, когда дело касается порядка и правил. В этом он немного напоминает мне тебя, Александра, и Татьяну, — сказала Елизавета, подчёркивая сходство между педантичностью Марка и характерами младшей сестры и племянницы.

— Кто же в точности этот господин Марк? Тот самый новый врач, о котором все говорят?

Александра спокойно посмотрела на Дмитрия. Она, Николай и доктор Деревенко хорошо знали, кем был этот человек и откуда он пришёл. Но это следовало хранить в строжайшей тайне. Она ответила осмотрительно:

— Он специалист, Дмитрий. Человек огромных познаний, сумевший добиться того, чего прежде не удавалось никому. И главное… именно ему мы обязаны улучшением, которым теперь наслаждается наш сын.

Дмитрий медленно кивнул.

— Тогда я буду рад с ним познакомиться.

И тут, почти не замечая этого, сёстры одна за другой заговорили о Марке. Ольга вспомнила их долгие беседы в библиотеке; Татьяна рассказала о его дисциплине и порядке, с которым он руководил лабораторией; Мария отметила неизменные терпение и учтивость; Анастасия, то и дело улыбаясь, призналась, что по-прежнему ищет способ застать его врасплох. Даже Ксения, относившаяся к нему настороженнее всех, признала вполголоса, что он рассудителен и на редкость понятлив, умеет принять замечание без обиды и гордыни. Все высказывались коротко и сдержанно, но сходились в одном: этот человек внушал спокойное доверие.

Дмитрий молча слушал. Затем он посмотрел на Алексея, бегавшего по гостиной с такой живостью, какой Дмитрий прежде никогда в нём не видел. Одного этого зрелища оказалось достаточно, чтобы его любопытство усилилось.

Пользуясь свободой передвижения по дворцу, он направился в крыло, где располагалась лаборатория. Подойдя к двери, Дмитрий заглянул внутрь через щель. Марк и доктор Деревенко стояли к нему спиной, проверяя приборы, снимая показания и обсуждая вещества и процедуры, в которых он совершенно не разбирался.

Марк спокойно положил на место инструмент, который держал в руках, и медленно обернулся к двери. Его взгляд встретился со взглядом Дмитрия. В нём не было ни вызова, ни удивления, ни недоверия — только невозмутимое внимание, словно Марк с самого начала знал, что за дверью кто-то стоит.

— Могу я чем-нибудь вам помочь? — спросил он спокойным голосом.

Дмитрий шагнул вперёд и с прежним самообладанием вошёл в комнату.

— Нет. Мне просто стало любопытно, и я решил увидеть вас собственными глазами. Я — великий князь Дмитрий Павлович Романов.

Марк слегка склонил голову.

— Для меня честь познакомиться с вами, великий князь.

Дмитрий ещё раз оглядел Марка и окружавшую его лабораторию.

— Я слышал о вас преимущественно хорошее. Их Величества, мои кузины… и прежде всего Алексей. Все сходятся в одном: вы сделали для него то, чего не сумел сделать никто другой.

Он ненадолго умолк, затем продолжил:

— Ксения рассказала мне о случившемся. Я не стану повторять её предостережение. Предпочитаю судить о людях по их поступкам.

Он не сводил с Марка глаз.

— Я встречал людей, слишком легко завоёвывавших чужое доверие. Людей, которые всегда находили нужные слова и в конце концов занимали место, которого никогда не должны были занимать. Наша семья уже однажды пережила нечто подобное. Я не намерен допустить, чтобы это повторилось.

В его голосе не было суровости — только твёрдость.

— Я говорю это не потому, что не доверяю вам… пока. Я говорю это потому, что, по моему убеждению, доверие нужно заслужить, а на это требуется время. Мой долг — защищать эту семью даже от того, чего я ещё не понимаю. Пока вы остаётесь верны цели, которая привела вас сюда, и соблюдаете границы, необходимые этому дому, вы встретите с моей стороны то же уважение, какое я ожидаю от вас.

В лаборатории воцарилась тишина. Марк выдержал его взгляд, нисколько не изменившись в лице.

— Я прекрасно понимаю вас, Ваше Императорское Высочество. Можете быть спокойны. У моего пребывания здесь лишь одна цель: позаботиться о здоровье цесаревича и разработать лечение, которое позволит держать его болезнь под контролем. Когда эта задача будет выполнена, а все необходимые знания переданы тем, кто сможет продолжить лечение без меня, у меня не останется причин находиться здесь. Я лишь временный гость.

В этих словах не было ни горечи, ни смирения. Марк лишь констатировал факты.

Дмитрий ещё несколько секунд всматривался в него. Впервые с момента своего появления он почувствовал, что этот человек говорит именно то, что думает, не скрывая никаких намерений. Великий князь едва заметно кивнул.

— Надеюсь, что так.

Больше он ничего не добавил. Повернувшись, Дмитрий спокойным шагом покинул лабораторию.

Когда дверь за ним закрылась, Марк посмотрел на доктора Деревенко.

— Доктор… кого они имеют в виду всякий раз, когда говорят о человеке, который находился здесь прежде и причинил столько неприятностей?

Деревенко несколько мгновений молчал. Потом медленно снял очки, протёр их платком, который носил в кармане, и тихо вздохнул.

— Вам лучше присесть, господин Марк.

Он указал на табурет у стола.

— Эту историю не расскажешь в двух словах.

Молча выслушав его рассказ, Марк на некоторое время задумался. Наконец он заговорил со свойственным ему спокойствием:

— Понимаю… Я не представлял, насколько всё сложно. Мне и в голову не приходило, что до моего появления здесь был человек, который, по всей видимости, каким-то образом помогал цесаревичу, и что именно поэтому теперь принимаются столь строгие меры предосторожности. Скажите, доктор… слухи, о которых все говорят… действительно ли многие считали, что этот человек мог представлять угрозу для достоинства дочерей Государя?

Деревенко несколько секунд помолчал, прежде чем ответить, а затем с сожалением кивнул.

— Да. Многие в это верят. Другим просто легче поверить, чем искать правду. В этом и заключается беда слухов: однажды родившись, они почти неистребимы.

Постепенно Марк понял причины недоверия, силу пересудов и вред, который они нанесли императорской семье. Он также осознал, что требуемая от него дистанция была вызвана не недостатком доверия лично к нему, а стремлением защитить тех, кто открыл перед ним двери своего дома. Стоило распространиться хотя бы одному слуху, и под угрозой оказалось бы всё, что им удалось создать, а вместе с этим — и успех его миссии.

— Не принимайте это на свой счёт, господин Марк, — искренне продолжил доктор. — Обстоятельства вынудили нас стать такими. Империя переживает трудные времена, а отношения между короной и частью народа ухудшаются уже много лет. Даже великий князь Сергей Александрович, дядя Его Величества и супруг великой княгини Елизаветы Фёдоровны, восемь лет назад погиб от руки террориста. Полагаю, вам уже известно, что сейчас она находится во дворце.

Он ненадолго умолк и продолжил:

— Надеюсь, вы понимаете, насколько всё это деликатно. Романовы — хорошая семья, но слухи были к ним беспощадны. За последние годы общественное мнение сильно изменилось, и любого замечания достаточно, чтобы породить новые пересуды. Поэтому вам следует проявлять особую осторожность. Великие княжны молоды, а две старшие уже достигли брачного возраста. Их репутация принадлежит не только им самим, но и короне. Достаточно кому-нибудь увидеть вас беседующим наедине с великой княжной Ольгой в библиотеке или прогуливающимся с великой княжной Татьяной по саду — и разговоры начнутся снова.

Марк некоторое время молчал. Наконец он кивнул.

— Я понимаю, доктор. В таком случае постараюсь, чтобы моя работа также оставалась незаметной. Чем меньше я дам поводов для разговоров, тем больше у меня будет возможностей завершить то, ради чего я сюда пришёл.

Деревенко едва заметно улыбнулся с облегчением.

— Именно это я и надеялся услышать.

На следующее утро все тщательно готовились к большому рождественскому ужину. Гостями, по существу, были лишь родственники, собравшиеся вместе ради праздника. Марк тем временем решил остаться в своей комнате и посвятить время книгам, принесённым из библиотеки. К счастью, Ольга нашла способ и дальше помогать ему, не нарушая ни одного установленного правила: она оставляла возле томов небольшие записки, подсказывая, какие произведения читать, в каком порядке и какие исторические события особенно важны для понимания страны, в которой он оказался. Тогда Марк понял её замысел: шаг за шагом она проводила его через три столетия истории дома Романовых. Закончив очередную книгу, он оставлял закладку на месте, чтобы Ольга, проходя мимо, видела, как далеко он продвинулся, и могла спокойно указать ему следующую.

Близился вечер. Горничные хлопотливо сновали туда и обратно, готовя всё необходимое к ужину. Доктор Деревенко уехал навестить близких родственников и должен был провести ночь вне дворца. Марк же предпочёл остаться в своей комнате.

В большой гостиной возле украшенной ели царило веселье. Здесь собрались все: императорская семья; Елизавета, сестра Александры; Дмитрий; великая княгиня Ксения, сестра государя, и её дочь Ирина. Разговор лился свободно и тепло, перемежаясь смехом и воспоминаниями. Полный сил Алексей держался возле отца и радовался празднику так, как прежде ему почти никогда не удавалось. Анастасия без конца подшучивала над Дмитрием, а тот неизменно отвечал улыбкой и умел отплатить ей той же монетой, не унижая её. Елизавета разговаривала со старшими княжнами, Мария же оставалась рядом с матерью и тёткой, внимательно слушая их. Это была вся семья — единая и счастливая, наслаждавшаяся мгновением покоя, словно остановившимся во времени.

Однако, глядя, как сын без страха бегает и смеётся, Александра ощутила глубокое волнение. Она поняла, что ни один подарок, каким бы дорогим он ни был, не сравнится с этим мгновением. Ещё несколько лет назад она следила бы за каждым шагом Алексея, боясь падения, удара или нового кровотечения. Теперь же могла видеть, как он радуется Рождеству подобно любому другому ребёнку. И она ясно осознала: всё это стало возможным благодаря человеку, который в тот самый вечер держался вдали от праздника ради блага их семьи.

Тихо извинившись перед супругом, она сказала, что ненадолго удалится в свои покои. Всегда внимательная Анна хотела последовать за ней, но Александра попросила её остаться с остальными на случай, если детям или гостям что-нибудь понадобится. Горничная подчинилась, а императрица одна направилась в то крыло дворца, где находилась комната Марка.

Подойдя к двери, она негромко постучала. Почувствовав её приближение, Марк положил на стол книгу, которую читал, и подошёл к двери. Открыв её, он увидел перед собой Александру. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: она пришла сюда не как императрица, а как мать.

— Чем могу быть полезен, Ваше Величество? — спросил он с неизменным почтением.

Несколько мгновений Александра молчала, осматривая комнату. На столе лежало несколько раскрытых книг, между страницами которых виднелись аккуратно вложенные листки бумаги. Она сразу узнала почерк Ольги, но ничего не сказала. Дочь нашла деликатный способ и дальше помогать Марку, не нарушая правил, с которыми все согласились.

По лицу императрицы скользнула едва заметная улыбка. Затем она снова посмотрела на Марка.

— Я пришла не потому, что считаю вас недовольным, — тихо сказала она. — Я прекрасно знаю, что вы поняли наши причины. Я уже достаточно вас знаю, чтобы не сомневаться в этом.

Она ненадолго умолкла.

— Я пришла потому, что, глядя, как мой сын бегает и смеётся вместе со всеми, не могла перестать думать о человеке, благодаря которому это счастье стало возможным и который теперь находится здесь один.

Марк выслушал её, не изменившись в лице.

— Ваше Величество… Я не один. Я использую время, чтобы продолжить работу и лучше узнать вашу историю. Для меня этот вечер ничем не отличается от любого другого, пока мой труд не завершён.

Александра улыбнулась с нежностью и лёгкой печалью.

— Возможно, вам этого достаточно, господин Марк. Но матери… недостаточно.

Между ними снова воцарилось молчание. Императрица медленно опустила взгляд и заговорила вновь:

— Я не знаю, из какого времени вы пришли и какие люди вас воспитали. Но одно мне известно наверняка: я никогда не забуду, что вы вернули моему сыну свободу, которой он прежде не знал. И какую бы дистанцию обстоятельства ни заставляли нас сохранять, этого они не изменят.

Марк слегка склонил голову.

— Благодарю вас за эти слова, Ваше Величество. Но вы ничего мне не должны. Более того, я считаю это самым малым из того, что могу сделать в ответ на оказанное мне гостеприимство.

Александра мягко покачала головой.

— Возможно, вы смотрите на это именно так. Я не могу.

На мгновение она обернулась к двери, словно представляя себе смех, всё ещё наполнявший дворец.

— Это первое Рождество за много лет, когда я могу смотреть, как он бегает, и не бояться за его жизнь при каждом движении. Ни одна мать не сочтёт это просто исполненным долгом. Для матери… это всегда будет даром.

Марк молчал. Ему нечего было добавить. И впервые после его появления во дворце Александра поняла: величайшая благодарность, какую она могла ему выразить, заключалась не в новых словах признательности, а в том, чтобы позволить ему продолжать работу, не делая тяжелее бремя, которое он сам избрал.

Она в последний раз улыбнулась ему — спокойно и благодарно.

— Не стану больше вас задерживать, господин Марк. Счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества, Ваше Величество.

Александра медленно вышла из комнаты. Когда дверь закрылась, Марк вернулся к столу. Несколько мгновений он смотрел на раскрытую книгу и маленькую записку, оставленную Ольгой между страницами. Затем вновь принялся за чтение, сознавая, что даже на расстоянии эта семья находит деликатные способы дать ему понять: о нём не забыли.

Тем временем Александра вернулась в большую гостиную. Николай встретил её лёгким поцелуем в щёку и снова взял за руку. Вместе они смотрели на Алексея, который бегал и смеялся рядом с Анастасией, и теперь страх уже не сопровождал каждое его движение. Вокруг Елизавета беседовала с Ксенией; Дмитрий обменивался историями с Ириной и великими княжнами; смех наполнял зал, над которым господствовала сияющая огнями ель. Семья была в сборе. Наконец-то это была семья, обретшая покой.

Наступило рождественское утро. Пока все со смехом, объятиями и ласковыми словами разворачивали подарки, Марк спокойно направился в лабораторию. Он знал, что доктор Деревенко вернётся лишь позднее, и решил воспользоваться этими часами, чтобы продвинуться в работе: в последний раз проверить протоколы, привести в порядок записи и удостовериться, что всё готово. Очень скоро лаборатория наполнится деятельностью и начнётся трудная работа над лечением, которое позволит держать болезнь цесаревича под контролем.

Подойдя к рабочему столу, Марк заметил небольшой конверт, аккуратно положенный рядом с тетрадями. Он взял его и осторожно вскрыл. Внутри оказалась простая карточка, на которой была написана всего одна фраза:

«Спасибо за величайший дар в нашей жизни».

Ниже одна за другой стояли подписи Николая, Александры, Ольги, Татьяны, Марии, Анастасии и Алексея. Рядом с карточкой лежала необыкновенно хорошая перьевая ручка — лёгкая, безупречно уравновешенная, выбранная для человека, который проводил бесчисленные часы за письмом, чертежами и составлением процедур.

Марк медленно перечитал эти слова. Несколько мгновений он стоял неподвижно, держа карточку в пальцах. Затем бережно положил её на стол и взял ручку. Молча осмотрел её и убрал с той же заботой, с какой хранил важные для работы инструменты. Подарок был простым, но его тщательно выбрали именно для того дела, которому Марк посвящал большую часть своих дней. Впервые с момента его появления во дворце кто-то подарил ему не вещь, ценную своей стоимостью или красотой, а предмет, предназначенный именно для него и для труда, который он обязался совершить. Не произнеся ни слова, Марк открыл рабочую тетрадь, заправил ручку чернилами и продолжил записывать процедуры, которые однажды позволят маленькому Алексею жить так, чтобы болезнь больше не подчиняла себе всё его существование.

После Рождества прошла неделя. День за днём Марк целиком отдавался работе. В обособленной части лаборатории, отделённой от остального помещения внутренним окном, он поставил небольшой рабочий стол и доску, на которой снова и снова выводил расчёты, схемы и сведения о кариотипах, с точностью упорядочивая каждый фрагмент данных. Всё должно было быть готово до возвращения доктора Деревенко, который после праздников у родственников должен был прибыть второго января.

Но не всё это время проходило среди книг и записей. Значительную часть семи дней Марк посвятил сборке и настройке деталей, изготовленных по его чертежам. Постепенно из них складывалась холодильная установка, призванная поддерживать в лаборатории температуру, необходимую для правильного хранения образцов. Он вновь и вновь проверял каждое соединение, каждый канал и каждое сочленение, не допуская ни малейшей погрешности. Больше всего времени потребовала дверь. Марк терпеливо работал над ней, пока не добился совершенно герметичного закрытия: холод не должен был уходить ни через стыки, ни через мельчайшие неровности конструкции. Он знал, что чрезмерное или длительное изменение температуры способно поставить под угрозу всю последующую работу. Медленный, сложный и кропотливый труд поглотил его дни без остатка.

Он ел у себя в комнате и почти не покидал лабораторию. Часто его видели лишь служанки, назначенные ему в помощь. С ними он также занимался ежедневно: учил обращаться со шприцами, пробирками и трубками, по которым должна была проходить кровь. Марк повторял каждую процедуру столько раз, сколько требовалось, терпеливо исправляя ошибки и неизменно напоминая одну и ту же мысль:

— Здесь нет места волнению. Когда начнутся испытания, вы будете рядом со мной. Забор крови проведу я; вы должны предвидеть каждый следующий шаг, в точности соблюдать процедуру и заранее готовить всё, что мне понадобится. Это и станет настоящей проверкой усвоенного вами.

С каждым днём занятия становились всё короче. Марк понял, что одних повторений уже недостаточно. Тогда он подготовил небольшие тетради, в которых шаг за шагом описал все лабораторные процедуры, и раздал их служанкам для изучения в свободное время. Он хотел, чтобы в решающий момент каждое движение выполнялось почти инстинктивно и ни одно сомнение не прерывало работу.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. МЕСТО НЕ ТОЛЬКО ДЛЯ ДОЛГА

Так прошла вся неделя. Ни государь, ни императрица ни разу не видели Марка. Семья наслаждалась праздниками со спокойствием, которого была лишена столько лет, однако имя Марка вновь и вновь возникало в разговорах. Стоило служанке войти в большую гостиную, как кто-нибудь непременно спрашивал, как он себя чувствует. И всё же настойчивее других расспрашивала Александра. Она хотела знать, достаточно ли он отдыхает, принимает ли посылаемую ему еду, не работает ли дольше, чем следует, и не нуждается ли в чём-нибудь, о чём ещё не попросил. Беспокойство не оставляло её. Она знала, что этот человек способен забыть о себе, если задача требует всего его внимания, и боялась, что, целиком посвятив себя благополучию Алексея, он станет пренебрегать собственным здоровьем.

Второго января, накануне отъезда, после праздников, проведённых с родными, Елизавета Фёдоровна решила познакомиться с человеком, о котором так много слышала от сестры и племянниц. На ней было простое монашеское облачение — знак жизни, которую она избрала после смерти супруга, посвятив себя Богу и служению людям. Она подошла к лаборатории и негромко постучала.

Дверь открыл доктор Деревенко. За его спиной Марк, стоя к гостье спиной, с большой точностью настраивал закреплённую на стене громоздкую установку. Она была целиком построена из доступных той эпохе материалов — деталь за деталью, трубка за трубкой, в точном соответствии с чертежами самого Марка. На первый взгляд устройство отдалённо напоминало аппарат для охлаждения помещения, хотя выглядело гораздо примитивнее. И всё же каждое соединение, каждый стык и каждое отверстие были запечатаны с необычайной тщательностью, чтобы не допустить проникновения внешнего тепла и сохранять в лаборатории постоянную температуру.

Почувствовав присутствие посетительницы, Марк отложил инструмент и обернулся. Елизавета сразу поняла, почему все упоминали о его росте. Однако ничего устрашающего в нём не было. Он стоял прямо и спокойно, с тем же самообладанием, с каким, казалось, встречал любые обстоятельства.

— Я очень рада познакомиться с вами, господин Марк, — произнесла она спокойным голосом. — Моя сестра, её супруг и мои племянницы много о вас рассказывали. Я знаю, что вы предпочитаете работу всякому признанию и что вы остались здесь, в стороне от празднеств, полностью посвятив себя тому, что считаете своим долгом. Я хотела лично поблагодарить вас за это.

Она на мгновение оглядела лабораторию и снова посмотрела на него.

— Надеюсь, с Божьей помощью вы добьётесь того, чего так желает эта семья: наш маленький Алексей сможет вырасти здоровым и прожить полноценную жизнь. Я не знаю, как вы намерены это осуществить. Многие учёные пытались прежде, и я сама старалась понять всё, что написано об этой болезни. Судя по всему, надежды почти нет.

Марк слегка склонил голову.

— Сама болезнь неизлечима. Невозможно изменить то, с чем человек появился на свет. Однако можно помешать болезни определить весь ход его жизни. Именно для этого я готовлю лечение. Если всё пойдёт так, как я рассчитываю, цесаревич сможет расти, достигнуть зрелости, состариться… и прожить жизнь, которую сегодня многие сочли бы невозможной.

Елизавета молчала. Она прекрасно понимала различие. Этот человек не обещал чудес. Он обещал труд, знание и достижимую цель — и именно поэтому его слова внушали ей гораздо больше доверия.

Пока они беседовали, она спокойно осматривала лабораторию. Всё было именно так, как ей описывали: порядок, чистота и тщательное внимание к каждой мелочи. Доктор Деревенко бережно сортировал новые приборы по мере их поступления и размещал исключительно в отведённых местах. Ничто не было оставлено на волю случая. Затем взгляд Елизаветы обратился к другой половине помещения, отделённой внутренним окном. Там она увидела большую доску, покрытую диаграммами, числами и схемами, смысл которых был ей совершенно непонятен. Она не знала, что они изображали, но понимала: за этими линиями стояли бесчисленные часы учёбы и размышлений.

Наконец она снова посмотрела на Марка.

— Позвольте мне кое-что вам предложить, господин Марк.

Он молча ждал.

— Если когда-нибудь вам понадобится больше помощи, чем вы располагаете сейчас, скажите мне. В обители есть сёстры и медицинские сестры, привычные к уходу за больными и к дисциплине, необходимой для такого служения. Если они могут быть вам полезны, то придут с радостью.

Марк несколько мгновений смотрел на неё, прежде чем ответить:

— Я глубоко благодарен вам за предложение, Ваше Императорское Высочество. Я непременно буду иметь его в виду. Когда настанет время начать испытания, ценна будет всякая хорошо подготовленная помощь.

Елизавета спокойно улыбнулась.

— Тогда с этой минуты считайте такую помощь предоставленной.

Незадолго до того, как доктор Деревенко приступил к первым этапам лечения, распорядок дворца решили временно изменить. Господину Пьеру Жильяру, наставнику великих княжон и в особенности воспитателю цесаревича, предстояло в эти дни полностью перестроить учебный план Алексея, приспособив его к новому распорядку и требованиям лечения. Эта работа должна была на несколько дней занять его в кабинете и не позволяла проводить обычные уроки.

Увидев, что у детей освободилось время, императрица Александра предложила решение, которое с самого начала получило одобрение Жильяра.

— Пока господин Жильяр перестраивает учебный план вашего брата, — сказала она дочерям, — я подумала, что господин Марк мог бы познакомить вас с некоторыми практическими знаниями из тех наук, которыми пользуется в лаборатории. Эти уроки будут отличаться от привычных, но, возможно, принесут немалую пользу.

Когда спросили Жильяра, он ничуть не возражал. Образованный человек широких взглядов, он сразу понял ценность такой возможности.

— Ваше Величество, — любезно ответил он, — если господин Марк согласится, я не вижу причин препятствовать. Мои занятия продолжатся, как только я закончу эту работу. А пока Их Высочества смогут познакомиться с иным способом понимать некоторые предметы. После мы увидим, какую пользу им это принесло.

Марк согласился с обычной простотой, но ясно обозначил одно условие:

— Я буду заниматься с ними лишь до тех пор, пока господин Жильяр не закончит свою работу. Было бы неправильно надолго занимать место человека, посвятившего столько лет образованию Их Высочеств. Кроме того, должен предупредить: я не подготовлен преподавать литературу, музыку или языки так, как их изучают в эту эпоху. Я ограничусь тем, чему обучали меня самого: математикой, наблюдением, рассуждением и научными принципами, которые мы применяем в этой лаборатории.

Александра с благодарностью согласилась.

Уроки начались в самой лаборатории — в спроектированном Марком помещении, уже полностью завершённом и готовом к первым испытаниям. Обстановка была строгой и сугубо рабочей, но здесь имелось всё, что могло наглядно показать предмет его объяснений. Среди настоящих приборов, сосудов и мер числа переставали быть простыми упражнениями на страницах тетради и превращались в нечто осязаемое и необходимое. Всё подчинялось точному порядку.

Так в течение этих дней Марк делился с ними своими знаниями. Он не заставлял запоминать без понимания и не требовал повторять процедуры, смысла которых они не знали. Он учил рассуждать.

С Татьяной неизменно происходило одно и то же. Она решала каждую задачу со свойственными ей порядком и точностью, в точности следуя изученному методу. Марк проверял её работу, слегка кивал и говорил:

— Результат верен. Теперь попробуем прийти к нему другим путём.

Татьяна удивлённо поднимала глаза. Никогда прежде её не просили найти второй путь к тому же ответу. Постепенно она поняла, что правила существуют не только для того, чтобы им подчиняться: их можно ещё и понимать.

С Ольгой всё складывалось иначе. Она задавала больше всех вопросов. Ей хотелось знать происхождение каждой процедуры, смысл каждой формулы и причину каждого метода. Марк терпеливо отвечал, показывая, как разные народы приходили к сходным выводам совершенно различными путями. Тогда Ольга обнаружила, что за каждым открытием также стоит своя история.

С Марией он полностью изменил подход. Марк быстро понял, что отвлечённые числа запоминаются ей с трудом, и превратил их в то, что она могла увидеть и осмыслить. Пропорции стали смесями веществ, дроби — мерами, ежедневно применявшимися в лаборатории. Мария перестала видеть перед собой бессмысленные цифры и начала открывать их практическую пользу. Когда ей наконец удавалось самостоятельно решить задачу, Марк говорил только:

— Теперь вы поняли.

Для неё эти несколько слов значили больше любой похвалы.

В случае Анастасии он очень скоро понял, что заставлять её долго сидеть на месте — заведомо проигранная битва. Поэтому перестал пытаться. Вместо страниц, заполненных однообразными вычислениями, он начал предлагать ей небольшие задачи.

— Представьте, что у вас есть повозка с четырьмя колёсами и каждое колесо удерживается на оси пятью болтами. Сняв одно колесо, вы потеряли все пять крепивших его болтов. Как вы решите эту проблему?

Она размышляла, предлагала невозможные решения, смеялась над собственными ошибками и начинала заново. Сама того не замечая, Анастасия рассуждала гораздо больше, чем если бы просто переписывала упражнения в тетрадь. Когда она наконец находила ответ, Марк удовлетворённо кивал.

— Верно.

Одного этого слова было достаточно, чтобы Анастасия почувствовала себя одержавшей маленькую победу.

Именно тогда Татьяна начала смотреть на лабораторию другими глазами. Закончив упражнения, она оглядывала помещение и замечала подробности, прежде ускользавшие от внимания: каждый прибор неизменно находился на одном и том же месте; на всех сосудах были аккуратно написаны этикетки; всякая процедура заносилась в тетради с той же точностью, с какой офицер составлял рапорт. Иногда Татьяна ненадолго останавливалась перед подготовленными Марком протоколами. Она пока не пыталась их изучать — её привлекал сам порядок записей. Каждый этап вёл к следующему, не оставляя места импровизации.

Такой способ работы казался ей удивительно знакомым. Не потому, что Татьяна уже понимала всю развивавшуюся здесь науку, а потому, что узнавала в лаборатории ту же дисциплину, которой отец требовал от хорошо организованного полка. Тогда она поняла: это место было не просто лабораторией. Здесь порядок служил определённой цели. И этой целью было спасение жизни.

С Алексеем Марк поступал так же. Он никогда не упрощал объяснение из убеждения, будто мальчик неспособен его понять. Говорил ясно, честно отвечал на все вопросы и старался добиться понимания прежде запоминания. Постепенно Алексей обнаружил, что способен постичь гораздо больше, чем всегда полагал.

Так проходили эти уроки. Марк не был новым наставником императорской семьи и не стремился им стать. Он лишь в течение нескольких дней, с одобрения самого господина Жильяра, делился тем, чему был обучен, неизменно соблюдая границы, которые с самого начала установил для себя.

Тогда Мария своим тихим, исполненным присущей ей доброты голосом спросила:

— Господин Марк… какими вы видите нас?

Рука Марка замерла. Несколько мгновений мел неподвижно касался доски. Затем он отвёл руку и медленно повернулся к детям, словно этот вопрос требовал совсем иного ответа, нежели все предыдущие. Прежде чем заговорить, он посмотрел на каждого по очереди.

— Я знаю место, которое вы занимаете в этом обществе, — спокойно ответил Марк. — Знаю вашу роль, ваше положение и то, чего ожидают от каждого из вас.

Он ненадолго умолк.

— Но я заметил и другое.

Его взгляд обошёл обращённые к нему внимательные лица.

— В разные эпохи я знал множество семей. Видел богатые и бедные дома, великие династии и обычных людей. Наблюдал, как они работали, спорили, старели и прощались друг с другом. Однако… после своего появления здесь я начал замечать нечто такое, чему прежде не уделял достаточного внимания.

Он вновь посмотрел на них со своим трудно истолковываемым спокойствием.

— Вы остаётесь вместе даже тогда, когда ничто вас к этому не обязывает.

Четыре сестры и Алексей замерли.

— Вы разговариваете. Беспокоитесь друг о друге. Ищете общества друг друга. Смеётесь. Помогаете, не ожидая ничего взамен. Я много раз наблюдал такое поведение в других местах, но никогда не останавливался, чтобы спросить себя, почему люди так поступают.

Марк сделал паузу.

— Удовлетворительного ответа я пока не нашёл.

Никто не произнёс ни слова.

Марк с прежней искренностью продолжил:

— Я понимаю, что вы хотите больше знать обо мне. Я постараюсь отвечать всякий раз, когда это возможно. Но надеюсь, что и вы со своей стороны поймёте одну вещь.

На мгновение он оглядел окружавшую их лабораторию, а затем вновь посмотрел на детей.

— Я тоже учусь.

Фраза была простой, однако все поняли: впервые Марк сам признался, что чего-то не понимает.

Ещё несколько мгновений он стоял перед ними. Затем снова повернулся к доске, взял мел и продолжил начатую задачу.

— Что ж… полагаю, мы уделили этому разговору достаточно времени. Перейдём к следующему упражнению.

Несколько секунд дети смотрели ему в спину. Впервые Марк говорил с ними не с уверенностью человека, знающего ответ, а с неуверенностью того, кто ещё ищет его. Это простое признание пробудило в них иное любопытство к стоявшему перед ними человеку.

Уроки шли так же спокойно, как и в предыдущие дни. На столе лежали тетради, линейки и исписанные вычислениями листы. Однако в то утро обстановка была более непринуждённой. Упражнения закончились раньше обычного, и лаборатория на некоторое время погрузилась в приятную тишину.

Нарушила её Анастасия. Положив подбородок на стол, она посмотрела на Марка с любопытством, которое никогда не умела сдерживать.

— Господин Марк… каким вы были в детстве?

Все подняли головы. Ольга медленно положила перо на бумагу. Татьяна повернулась. Мария с любопытством улыбнулась. Даже Алексей отвлёкся от лабораторных приборов и замер в ожидании ответа.

Марк несколько секунд молчал, словно искал среди очень далёких воспоминаний. Наконец он ответил с той же естественностью, с какой говорил о любом другом предмете:

— Почти таким же, как сейчас. Только меньше ростом.

Анастасия тихо рассмеялась.

— Я не об этом. Я хочу сказать… какой была ваша жизнь?

Теперь Марк понял, что она хотела узнать.

— Простой.

Он ненадолго умолк.

— Сколько себя помню, я всегда просыпался в одной и той же комнате. Она была совершенно белой. В ней стояли кровать, письменный стол и почти ничего больше. В детстве я не знал иного места.

Улыбки постепенно исчезли.

— А где вы играли? — тихо спросила Мария.

Марк посмотрел на неё совершенно спокойно.

— Я не играл.

В комнате снова воцарилась тишина.

— Никогда? — недоверчиво спросил Алексей.

— Не помню, чтобы когда-нибудь играл.

Ольга обменялась взглядом с Татьяной. Марк продолжал говорить так, словно описывал нечто совершенно обыкновенное:

— Каждый день я изучал разные предметы. Математику. Физику. Биологию. Химию. Языки. Когда занятия заканчивались, приходили люди, одетые во всё белое. Они задавали мне вопросы, проводили медицинские осмотры, физические испытания и различные проверки. Когда всё это завершалось… я возвращался к учёбе.

Анастасия нахмурилась, становясь всё серьёзнее.

— А ваши родители?

— Я никогда их не знал.

Он произнёс это без малейшей печали — просто назвал факт.

— Тогда… кто о вас заботился? — почти шёпотом спросила Мария.

Впервые Марк словно задумался перед ответом несколько дольше обычного.

— Была одна врач.

Его голос сохранял прежнее спокойствие.

— Она единственная оставалась со мной дольше, чем требовалось. Проверяла, всё ли у меня в порядке. Разговаривала со мной после занятий. Иногда просто находилась рядом и ничего не говорила. В другие дни спрашивала, как я себя чувствую. В те годы лишь с ней я поддерживал постоянный контакт.

— Она хорошо с вами обращалась? — спросил Алексей.

Марк кивнул.

— Можно сказать и так.

Он больше ничего не добавил. Для него такого ответа было достаточно. Но все поняли, что эта женщина, вероятно, была для него ближе всего к образу матери.

Молчание нарушила Татьяна.

— И вы никогда не выходили наружу?

— В детстве — никогда.

— Вы никогда не видели леса? Реки? Снега? — широко раскрыв глаза, спросила Анастасия.

— Нет.

— Даже лошади?

— Нет.

— И других детей?

Марк слегка покачал головой.

— Я не знал никого своего возраста.

Все четыре сестры замерли. Представить такое было гораздо труднее, чем любую из рассказанных им историй о древних цивилизациях.

Ольга посмотрела на него с глубокой нежностью.

— Тогда… когда же вы увидели мир?

Марк перевёл взгляд на окно лаборатории.

— В день, когда началась моя миссия.

Он помолчал и добавил:

— До тех пор я знал только ту комнату. Потом начал переходить из одной эпохи в другую. Видел разные города и селения, языки и обычаи. Но всегда оставался ровно столько времени, сколько требовалось для выполнения работы. Когда миссия завершалась… я отправлялся к следующему месту назначения.

Анастасия медленно опустила глаза. Впервые после знакомства с ним она поняла то, о чём прежде никогда не задумывалась. Этот человек был серьёзен не потому, что сам решил таким стать. Просто… у него никогда не было детства, похожего на её собственное. Он не бегал за сёстрами. Не проказничал. Не получал рождественских подарков. У него никогда не было друга. Он никогда не принадлежал семье.

Не замечая воцарившегося вокруг молчания, Марк вновь взял мел и написал на доске новую задачу.

— Хорошо. Продолжим.

Никто не открыл тетрадь сразу. Несколько мгновений дети молча смотрели на него. И все одновременно поняли то, чего сам Марк заметить не мог: этот человек видел бесчисленные народы и эпохи… но лишь теперь начинал узнавать, что значит быть частью семьи.

Когда этот недолгий период завершился, господин Жильяр вернулся к своим обязанностям. Перестройка учебного плана цесаревича была закончена, и занятия вновь пошли своим обычным порядком, уже без перерывов. Однако дни уроков в лаборатории оставили глубокий след в сердцах и мыслях детей императорской четы. Всё услышанное — каждое слово о жизни Марка, каждое искреннее признание в том, что он только начинает понимать, что такое семья… — в конце концов стало известно императрице Александре.

Однажды под вечер государь Николай сидел в кабинете, склонившись над столом, заваленным депешами и картами. С серьёзным выражением лица он читал донесения, поступавшие со всех концов континента: пограничные притязания, предложения о союзах, таившие больше угроз, чем обещаний, и сведения о нараставшей напряжённости, которая растекалась, подобно масляному пятну, между Германией, Балканами, Османской империей и беспокойной Англией. Воздух Европы становился всё тяжелее, и Николай знал это лучше, чем кто-либо другой.

В этот момент вошла Александра. Она тихо закрыла за собой дверь и приблизилась с тем спокойным достоинством, которое неизменно появлялось в её облике, когда речь шла о важном деле. Почувствовав её присутствие, Николай поднял голову и отложил документ.

— Дорогая… — мягко произнёс он.

Александра села напротив и ровным, но твёрдым голосом пересказала всё, что дети сообщили ей о разговорах в лаборатории: какие вопросы они задавали, что отвечал Марк, как признался, что всё его детство прошло в белой комнате, и прежде всего — ту простую фразу, которая глубоко тронула каждого из них: «Я тоже учусь».

Когда она закончила, Николай долго молчал, глядя на разложенные по столу бумаги. Постепенно он отодвинул их в сторону. Впервые за весь вечер донесения о союзах и границах — пока не требовавшие от него немедленных решений, кроме необходимости следить за развитием событий, — показались менее срочными, чем судьба человека, работавшего всего в нескольких коридорах отсюда.

— Чем больше мы о нём узнаём… тем яснее я понимаю, что ему никогда не давали возможности прожить собственную жизнь.

Александра медленно кивнула.

— Вся его жизнь вращалась вокруг долга. Другой жизни он не знает. А когда закончит то, ради чего пришёл, уйдёт. По крайней мере… он сам в это верит.

Николай ненадолго задумался.

— Значит, сейчас мы не должны его отвлекать.

— Не должны, — ответила Александра.

— Главным для него должен оставаться Алексей. Потом — восстановление машины, о которой он нам рассказал. Всё остальное может подождать.

Императрица едва заметно улыбнулась.

— Я думаю точно так же.

Некоторое время оба молчали. Затем Николай заговорил вновь:

— Но это не значит, что, пока он живёт под нашей крышей, его существование должно ограничиваться четырьмя стенами и лабораторией.

Александра сразу поняла, к чему он ведёт.

— Я тоже этого не хочу.

Государь положил обе руки на стол.

— В поездках он должен будет сопровождать нас. Не только потому, что отвечает за лечение нашего сына. Никто лучше него не сможет наблюдать за состоянием Алексея и при необходимости принять меры.

Александра кивнула.

— А во время этих поездок… не нарушая образования детей… он мог бы делиться некоторыми знаниями, когда господин Жильяр или господин Гиббс сочтут это уместным.

Николай слегка улыбнулся.

— Именно.

Не было необходимости вводить новые предметы или менять порядок дома. Не требовалось и отстранять тех, кто столько лет занимался образованием их детей. Достаточно было, когда позволяли обстоятельства, пользоваться возможностью обратиться к необычайно хорошо подготовленному человеку.

— Я поговорю с господином Жильяром, — продолжил Николай. — Он останется ответственным за образование наших детей. Но если сочтёт уместным предложить господину Марку объяснить какой-либо научный вопрос или показать действие одного из приборов, то сможет свободно его пригласить.

Александра спокойно добавила:

— И непременно в присутствии самих наставников. Тогда всё останется в рамках должного приличия.

Николай кивнул.

— В одном Ксения была права. Мы должны соблюдать осторожность.

Он ненадолго умолк.

— Но осторожность не должна превращаться в неблагодарность.

Эти слова заставили Александру улыбнуться.

— Я подумала о том же.

Государь снова взял одно из лежавших на столе донесений, но на этот раз не сразу раскрыл его.

— Я не знаю, сколько времени он пробудет с нами.

Его взгляд на несколько мгновений устремился за окно кабинета.

— Но пока он здесь… я постараюсь, чтобы это место было для него не только местом работы.

Александра встретила взгляд мужа.

— Возможно, однажды ему придётся уйти.

— Возможно.

Она немного помолчала, прежде чем заговорить вновь:

— Тогда, когда этот день наступит… он по крайней мере сможет помнить, что, пока находился здесь, у него был дом, в котором для него всегда оставалось место.

Николай ответил не сразу. Он просто взял руку супруги и ласково сжал её.

— Так и будет.

И без дальнейших слов оба поняли: это решение не изменяло миссии Марка. Оно лишь делало дорогу к дню его ухода немного менее одинокой.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. КОГДА НАДЕЖДА ПЕРЕСТАЛА БЫТЬ МЕЧТОЙ

Доктор Деревенко тщательно раскладывал инструменты по отведённым для них местам. Он уже не раз сверил полный перечень: подписанные флаконы, чистые и простерилизованные стеклянные приборы, точные весы и все вещества, необходимые для первых этапов лечения. Всё находилось в безупречном порядке, подготовленное согласно полученным указаниям и готовое к работе, как только будет дано распоряжение.

Вошедший в лабораторию человек был доктором Евгением Сергеевичем Боткиным, врачом императорской семьи. Если Деревенко в последние годы занимался прежде всего здоровьем цесаревича, то Боткин следил за здоровьем всех членов Императорского дома. Они были знакомы много лет и питали друг к другу искреннее профессиональное уважение.

— Доброе утро, доктор, — серьёзно, но приветливо произнёс Боткин, пожимая ему руку. — Его Величество попросил меня присутствовать при всём, что будет здесь происходить. Я ознакомился с вашими отчётами и копиями процедур, подготовленных господином Марком. Признаюсь, мне чрезвычайно любопытно увидеть этот метод собственными глазами. Я пришёл не вмешиваться, а понять и оказать содействие.

— Для меня большая честь принимать вас, доктор Боткин, — с искренней учтивостью ответил Деревенко. — Ваше присутствие придаст нам всем больше уверенности. Ваше мнение будет для нас весьма ценно.

— Должен заметить, здесь довольно холодно. Разумеется, не так, как снаружи, но разница с остальными помещениями дворца ощутима.

— Это из-за системы охлаждения, установленной господином Марком. Она позволяет надёжно сохранять образцы и химические реактивы, не давая им портиться от отопления или повышения температуры в другие времена года.

Доктор Боткин подошёл к той части стены, где находился аппарат, с помощью которого Марк поддерживал в лаборатории нужную температуру. Пока он с любопытством изучал его работу, дверь открылась и вошёл Марк. В руках у него было несколько тетрадей с записями. Он сразу направился к центральному столу, но, заметив незнакомого человека, остановился и молча подождал. Деревенко тотчас представил их друг другу.

— Позвольте представить, доктор Боткин. Это господин Марк. Именно он руководит всеми процедурами и подготовил всё необходимое с единственной целью — разработать подходящее лечение для цесаревича.

Боткин внимательно посмотрел на Марка, не скрывая ни любопытства, ни осторожности. По отчётам, которые он читал в последние недели, ему представлялся зрелый исследователь — человек, чьи волосы уже начали седеть после долгих лет учёбы и практики. Но стоявший перед ним мужчина, казалось, едва успел расстаться с юностью. Это не уменьшило настороженности Боткина, а лишь усилило его интерес. Ему было трудно совместить столь молодой облик с точностью и строгостью, о которых свидетельствовали полученные документы.

— Рад познакомиться с вами, господин Марк, — официально произнёс он. — Из отчётов я уже многое о вас узнал. Признаюсь, ожидал увидеть человека постарше. Я всегда полагал, что величайших достижений в медицине обычно добиваются те, кто посвятил её изучению всю жизнь. Однако доктор Деревенко говорит о вас с убеждённостью, заслуживающей самого пристального внимания. Теперь я хотел бы увидеть вас за работой. Надеюсь, вы поймёте мою осторожность: вас я ещё не знаю, зато очень хорошо знаю ребёнка, чья жизнь поставлена на карту. Я буду наблюдать за каждой процедурой и прошу объяснять всё предельно ясно.

Марк слегка склонил голову.

— Ничто не останется вне вашего поля зрения, доктор Боткин. Все наши действия будут зафиксированы и объяснены. Ваше присутствие поможет сделать каждую процедуру понятной и проверяемой.

Боткин удовлетворённо кивнул.

— Тогда позвольте задать первый вопрос. Первые исследования начнутся с совершенно здоровых доноров?

— Именно так, — без колебаний ответил Марк. — Прежде чем использовать донорскую кровь для лечения цесаревича, мы должны определить её свойства и убедиться в совместимости. Каждый полученный результат уменьшит неопределённость следующего шага.

Боткин умолк. Именно такой ответ он и надеялся услышать от осмотрительного исследователя. Ни пустых обещаний, ни безрассудных заверений — лишь метод, который продвигался шаг за шагом, опираясь на наблюдение и тщательную регистрацию каждого результата.

В этот момент вошли три служанки, отобранные им в помощницы. Это были женщины безупречного поведения, заслуживавшие полного доверия и выбранные за осмотрительность и усердие. Почти две недели они изучали протоколы, усваивая порядок действий и требования к чистоте и осторожности. Каждая держала при себе тетрадь с инструкциями, перечитанными уже не один раз. Они остановились у входа, сложив руки перед собой, и молча ждали первого указания.

Марк недолго смотрел на них, затем обвёл взглядом всех присутствующих — Деревенко, Боткина и трёх помощниц — и наконец заговорил со свойственным ему спокойствием:

— Начнём. Каждая процедура и каждый результат должны быть занесены в записи прежде, чем мы перейдём к следующему этапу.

Этими словами он открыл первый день испытаний лечения, которому, если всё пойдёт согласно расчётам, предстояло навсегда изменить судьбу цесаревича Алексея.

Марк встал за рабочим столом и раскрыл одну из тетрадей. В ней уже были приготовлены чистые листы и письменные принадлежности для фиксации всего происходящего. Затем ясным, размеренным голосом он объяснил, в чём будут состоять первые процедуры. Сначала предстояло определить группы крови по типам, уже известным науке того времени. Однако Марк добавил, что воспользуется ещё одним реактивом из оборудования, предназначенного для его первоначальной миссии. Этот переносной препарат служил для идентификации в полевых условиях, когда лаборатория его машины была недоступна. Теперь Марк решил применить его, поскольку лечение цесаревича требовало максимально возможной точности. Реактив выявлял дополнительный фактор, до сих пор остававшийся неизвестным современной медицине. Благодаря ему можно было гораздо точнее сопоставлять образцы и обнаруживать несовместимость, которая иначе осталась бы незамеченной.

Доктор Боткин слегка нахмурился.

— Второй признак?.. — с неподдельным любопытством переспросил он. — Признаюсь, ни в одном трактате мне не доводилось читать ничего подобного.

Марк едва оторвал взгляд от тетради.

— Потому что он ещё не описан, доктор. Я не требую принимать мои слова на веру. Прошу лишь наблюдать за результатами. Они скажут сами за себя.

Боткин медленно кивнул. Такой ответ понравился ему больше любых громких рассуждений. Так говорил исследователь, который доверял доказательствам, а не словам.

В комнату вошёл молодой мужчина с твёрдой осанкой — солдат дворцовой императорской гвардии, выбранный за крепкое здоровье и сильное сложение. Уверенным шагом он подошёл к приготовленному для него креслу и остановился рядом. Доктор Деревенко приблизился и перед началом испытаний принялся обстоятельно его расспрашивать.

— В последние часы вы ничего не ели? — спросил врач.

— Так точно, господин доктор, — твёрдо и почтительно ответил солдат.

— В последние дни употребляли спиртное?

— Никак нет.

— Курили или принимали что-либо, способное изменить ваше обычное состояние?

— Ничего подобного, господин доктор. Я явился таким же, каким бываю каждый день.

Деревенко удовлетворённо кивнул. Эти вопросы задавались не для определения группы крови — она оставалась неизменной, — а для того, чтобы удостовериться в хорошем состоянии солдата перед забором большего объёма, если тот окажется совместимым донором. Так можно было уменьшить любой неоправданный риск ещё до продолжения процедуры.

— Можете садиться, — сказал Марк, указывая на кресло возле стола, где уже были разложены все инструменты для забора крови.

Солдат чинно сел. Рядом ждали чистые флаконы, простерилизованные иглы и всё остальное необходимое. Марк взял инструменты и спокойно, точно получил первый образец.

И тут дверь снова открылась. Вошла императрица Александра, державшая за руку цесаревича Алексея. Они явились не случайно: тем же утром предстояло точно определить группу крови мальчика и проверить её реакцию по второму критерию совместимости, который намеревался продемонстрировать Марк. Зная оба результата, они смогут установить, какими свойствами должны обладать возможные доноры, и отсеять любой образец, представляющий опасность.

— Сегодня, — объяснил Марк, готовя предметные стёкла и микроскоп, — мы сначала определим уже известные группы, а затем применим второй реактив. В одних образцах возникнет заметная реакция, другие останутся без изменений. Эта разница позволит выявить второй фактор и точнее установить, какие образцы пригодны для лечения. Знать только группу крови недостаточно: прежде чем признать образец подходящим, необходимо проверить и этот признак.

Чтобы получить достаточно широкую основу для сравнения, они решили исследовать также кровь всех присутствующих. Первым предложил руку доктор Деревенко, за ним — доктор Боткин и три служанки, прошедшие необходимую подготовку к участию в процедуре. Таким образом они получали достаточное разнообразие результатов для первых сопоставлений.

Одна за другой капли крови ложились на предметные стёкла и осторожно смешивались с разными реактивами. Под линзами микроскопа стали проявляться явные различия. В одних образцах кровяные тельца собирались в мелкие сгустки, в других смесь оставалась однородной, без видимых изменений. Марк указывал на каждую реакцию, точно заносил её в записи и объяснял значение как самого изменения, так и его отсутствия.

Когда настала очередь цесаревича, все следили особенно внимательно.

Изучив образец, Марк поднял глаза.

— По известной вам системе его группа крови — O. Второй реактив также даёт положительную реакцию. Мы отметим оба свойства, хотя назначение у них различно. Для плазмы, необходимой цесаревичу, непосредственным критерием будет совместимость по известной группе. Вторая реакция приобретёт особое значение, если когда-либо потребуется переливание с содержанием эритроцитов. Я не намерен пренебрегать различием в крови, способным оказаться решающим при иных обстоятельствах.

Боткин внимательно следил за каждой записью. Наконец он задал вопрос, который уже некоторое время сдерживал:

— Теперь процедура мне понятна. Но скажите, господин Марк, зачем с такой точностью устанавливать вторую реакцию? За годы практики мне доводилось видеть попытки переливания, при которых группа крови, казалось бы, совпадала, однако больному становилось хуже, а порой он даже умирал, и никто не мог объяснить причину. Каким образом ваш метод позволит избежать повторения подобного?

Марк положил предметное стекло на стол.

— Именно различие такого рода может объяснить некоторые из тех неудач. Известная группа могла совпадать, но при этом существовали иные несовместимости, которые вы пока не умели обнаруживать. Проверяя образец более чем по одному признаку, мы значительно уменьшаем риск.

Он ненадолго умолк, затем продолжил:

— Однако наша конечная цель — не переливание цельной крови. Нам нужна только плазма, содержащая необходимые для свёртывания компоненты. Мы знаем, что всё необходимое организму цесаревича находится в ней, но здесь нам предстоит научиться шаг за шагом получать, сохранять и вводить её. Если это удастся, мы сможем дать ему недостающее, не вводя в организм ничего сверх необходимого.

Боткин молчал. Он ещё не мог утверждать, что второй критерий совместимости действительно означал именно то, о чём говорил Марк, или что плазму можно применять предложенным способом. Но ход рассуждений был последователен. Впервые перед ним возникло возможное объяснение неудач, которых медицина его времени так и не смогла понять.

Затем Марк ровным голосом добавил, обращаясь также к императрице, внимательно слушавшей рядом с сыном:

— Вам необходимо понять и другое. До сих пор цесаревич получал состав, изготовленный специально для него из тех средств, которыми я тогда располагал. Он поддерживает и временно ускоряет естественные восстановительные процессы организма, но не способен создать то, чего недостаёт его крови. Для правильного действия состава необходимые для свёртывания компоненты должны уже присутствовать. Сам он заменить их не может. Именно поэтому мы не можем зависеть от него бесконечно. Чтобы устойчиво сохранить достигнутое улучшение, необходимо дать организму то, что он не вырабатывает в достаточном количестве.

Александра осторожно поправила рукав сына и взяла его за руку. Для неё это было не впервые: Марк уже проводил такую проверку, следя за постепенным ослаблением действия состава. И всё же всякий раз в груди поднимался тихий страх — тревога, что, быть может, именно теперь маленький надрез не заживёт так же быстро.

Для наглядности Марк бережно взял маленькую руку Алексея и спокойно посмотрел на него.

— Не бойся. Это продлится всего мгновение.

С предельной осторожностью он сделал крошечный надрез на подушечке одного пальца. Выступило лишь несколько капель крови. Все молча наблюдали.

Через несколько минут кровотечение стало слабеть и наконец остановилось. Затем на глазах у присутствующих небольшая ранка начала затягиваться с быстротой, невозможной для обычного организма. Края кожи соединились, оставив едва заметный след.

— Смотрите. Состав ускоряет восстановление после того, как организм сумеет остановить кровотечение. Но он не может заменить то, что кровь Алексея производит в недостаточном количестве. По мере того как недостаток вновь будет давать о себе знать, кровотечение станет останавливаться всё медленнее, а состав будет всё хуже завершать восстановление.

— Поэтому нам требуется плазма донора, чью совместимость мы тщательно проверим. В ней будут содержаться компоненты, необходимые его организму для остановки кровотечения. Если он отреагирует так, как я рассчитываю, мы сможем устойчиво поддерживать улучшение, которое вы наблюдаете сегодня, и перестанем зависеть только от состава, чьи самостоятельные возможности неизбежно ограниченны.

Александра мягко сжала руку сына. Наконец она в полной мере поняла, чего именно они пытаются добиться. Маленькая ранка, только что закрывшаяся у неё на глазах, одновременно доказывала, что надежда существует, и напоминала: настоящее лечение едва началось.

Определив критерии совместимости и способ их распознавания, они исследовали образцы всех присутствующих. Две из трёх служанок имели группу O; та же группа оказалась и у гвардейца. Марк записал реакцию каждого образца на второй реактив, пояснив, что эти сведения станут особенно важны при переливании эритроцитов. Сейчас же требовалось найти достаточно доноров совместимой плазмы. Поэтому круг обследуемых следовало как можно скорее расширить и создать подробный реестр.

После первых проверок перешли к забору крови. В лаборатории было прохладнее, чем в остальных дворцовых комнатах, хотя намного теплее, чем на улице. Почти все накинули верхнюю одежду; Александра укутала Алексея и ни на мгновение не отходила от него.

Солдат расположился в откинутом назад кресле. Марк подготовил вену, и кровь медленно потекла в сосуд, препятствовавший её немедленному свёртыванию. Отмеренные порции распределили по пробиркам для дальнейших проверок. Затем Марк открыл аппарат, до того стоявший накрытым.

Несколько недель назад он попросил Государя собрать центрифуги из лабораторий, больниц и научных учреждений Империи. Марк разобрал их, изучил пределы возможностей и сравнил механизмы. Изобретать новый принцип не требовалось: машины уже выполняли нужную работу, но им недоставало устойчивости и точности. Он укрепил одни детали, заменил другие, выправил баланс и заново откалибровал устройство, добившись постоянной скорости и гораздо более чистого разделения компонентов крови.

Центрифуга заработала. Боткин следил за ней не отрываясь. Когда вращение прекратилось, на дне сосуда отчётливо виднелись эритроциты, а над ними — прозрачная желтоватая жидкость. Плазма. Её осторожно набрали шприцами, распределили по герметичным пробиркам и сразу перенесли в охлаждаемую камеру, где более низкая температура должна была сохранить её свойства.

После извлечения иглы солдат медленно поднялся. Помощница приложила к ранке компресс и велела держать руку поднятой, слегка прижимая повязку до полной остановки крови. Ему предписали остаток дня отдыхать, хорошо поесть и избегать усилий. Марк особо подчеркнул: к новой сдаче крови никого не допустят до полного восстановления. Помощь цесаревичу не должна подвергать опасности другого человека.

Затем он изложил соображение, расширявшее весь замысел. Наряду со взрослыми донорами следовало уже теперь выявлять молодых людей и детей с теми же признаками совместимости. До достижения безопасного возраста кровь у них брать не станут; цель заключалась в том, чтобы со временем создать широкий резерв и не зависеть постоянно от одних и тех же людей.

— Мы должны защитить цесаревича не только сейчас, — спокойно объяснил Марк. — Когда он станет взрослым, рядом по-прежнему должно быть достаточно совместимых доноров. Нынешние дети тоже вырастут, и некоторые смогут войти в их число. Лечение должно сопровождать его всю жизнь, а не только в детстве.

Оставалась ещё одна трудность. Дополнительный реактив принадлежал к снаряжению его первоначальной миссии, и запас его был ограничен. Каждую каплю следовало расходовать бережно, а каждый результат — тщательно фиксировать. Пока реактив имелся, нужно было обследовать достаточно людей, создать надёжную базу доноров и сохранить сведения, чтобы не повторять испытания без необходимости.

Марк взял тетрадь, где подробно отмечал время остановки кровотечения и скорость заживления каждого надреза у цесаревича. Наблюдения велись с первого введения состава и показывали ясную тенденцию: с каждой неделей кровь останавливалась всё медленнее, а рана затягивалась дольше. Помощи препарата уже начинало не хватать.

— Если так продолжится, — заключил он, — вероятнее всего, к февралю раны перестанут заживать с прежней быстротой. Действие состава постепенно ослабевает и само по себе не сохранится. Поэтому полученное сегодня — не просто надежда, а повод действовать до того, как временная помощь станет недостаточной.

Всё подготовили к введению плазмы. Алексей спокойно устроился в кресле, с любопытством сознавая, что участвует в чём-то важном. Дозу рассчитали предельно точно — по возрасту и весу. Требовалось лишь вернуть его крови то, чего организм не мог выработать самостоятельно.

Когда плазма медленно потекла в вену мальчика, лаборатория погрузилась в тишину. Никто не отводил глаз. Марк взял маленький инструмент и с прежней осторожностью сделал на подушечке пальца такой же надрез, как прежде.

И тогда это произошло. Едва выступили первые капли, кровотечение сразу стало ослабевать. Ранка перестала кровоточить и закрылась быстрее, чем в последние дни, — с той быстротой, которой никто не видел со времени первых введений состава.

Прозрачная желтоватая жидкость оказалась не просто частью крови. В ней содержалось именно то, чего организм цесаревича не мог создать сам. На ограниченное время тело вновь получило необходимый элемент, позволявший естественному свёртыванию идти тем путём, которого природа лишила его с рождения.

Никто не произнёс ни слова. Боткин пристально смотрел на палец Алексея. Деревенко застыл. Александра, до сих пор задерживавшая дыхание, едва слышно выдохнула и крепко стиснула руки на коленях.

Марк оставался невозмутим. Ещё немного понаблюдав, он тщательно записал данные. Время свёртывания снова сократилось. Плазма подействовала.

Это ещё не было окончательной победой. Впереди оставались месяцы работы, наблюдений и испытаний. Но первое введение подтверждало правильность избранного пути. Впервые лечение обещало цесаревичу то, что прежде казалось невозможным: реальную возможность жить, удерживая болезнь под контролем.

Закрыв тетрадь, Марк твёрдо, но осторожно сказал:

— Это был первый шаг. Он завершился успешно. Кровь отреагировала на плазму согласно расчётам. Но работа не окончена — она только начинается. Теперь нужно точно установить две величины: необходимую дозу и частоту введения.

Он дал присутствующим осмыслить услышанное.

— Сегодня можно наметить предварительную схему, но не окончательный интервал. По первичной оценке, действие такой дозы будет ограниченным. Мы измерим, когда свёртывающая способность снова начнёт снижаться, и по результатам определим время следующего введения. Алексей растёт, его организм постоянно меняется. Дозу и частоту придётся пересматривать всякий раз, когда этого потребуют наблюдения.

Он повернулся к императрице и врачам.

— Введённый около месяца назад состав ещё действует, хотя с каждым днём слабее. Теперь плазма дополняет его. По мере роста цесаревича, изменения веса и активности мы будем постоянно пересматривать лечение. Даже во взрослом возрасте любые изменения должны определяться реакцией организма и текущими обстоятельствами, а не одним лишь числом лет.

Первые доноры станут ядром резерва, который необходимо быстро расширить. Никого не пригласят повторно, пока не пройдёт достаточно времени для полного восстановления и новое обследование не подтвердит безопасность. Чем больше совместимых людей удастся найти, тем реже придётся обращаться к каждому.

— Нельзя строить лечение цесаревича ценой ослабления тех, кто делает его возможным. Здоровье донора столь же важно, как безопасность получателя. Если мы вынуждены слишком часто обращаться к одним людям, значит, резерв недостаточен.

Для безопасного продолжения требовалось не менее пяти полностью совместимых здоровых доноров. Все должны были хорошо питаться, отдыхать и поддерживать физическую форму, чтобы между сдачами проходило несколько месяцев.

Марк посмотрел на солдата.

— Вы стали первым. Следующая сдача — не раньше чем через пять месяцев. Берегите здоровье так же тщательно, как солдат бережёт снаряжение: избегайте чрезмерного употребления спиртного, хорошо питайтесь и сохраняйте физическую форму.

Затем он обратился к двум совместимым служанкам:

— Вы внесены в список доноров. Нам нужно найти ещё по меньшей мере двух человек, чтобы довести группу до пяти. При следующей необходимости кровь сдаст одна из вас. Если кто-либо заболеет, получит серьёзную травму или возникнет иное препятствие, сообщите немедленно: мы обратимся к следующему донору. Лечение должно приспосабливаться к людям, а не люди — к лечению.

Его взгляд ещё раз обошёл лабораторию.

— Запомните: здоровье доноров столь же важно, как здоровье цесаревича. Если кто-то заболеет, пытаясь ему помочь, мы не исполним свой долг. Здесь обе жизни будут охраняться с одинаковой заботой.

Эти три имени были лишь началом. Марк настаивал: список следует постепенно расширять, пока лечение не перестанет зависеть от столь узкого круга людей.

В тот же день Александра вошла без доклада в кабинет Николая — так могла поступить только она. Государь склонился над столом, окружённый непрерывно поступавшими телеграммами и донесениями. Балканы, предупреждения с границ, всё новые признаки напряжения между державами, день за днём приближавшимися к краю чего-то, чему ещё никто не решался дать имя.

Он едва поднял глаза, но, увидев жену, замер. Её глаза сияли светом, которого он не видел многие годы. Подойдя, она почти шёпотом произнесла, словно боялась, что волнение сломит голос:

— Получилось.

Больше ничего объяснять не требовалось. Два слова отвечали на вопрос, годами тяготевший над ними всякий раз, когда сын заболевал и словно отдалялся:

«Будет ли жить наш мальчик?»

Александра молчала, будто всё ещё не верила, что теперь может сказать это без страха. Николай медленно положил телеграмму.

— Получилось, — повторила она; голос всё-таки дрогнул, но уже от облегчения. — Лечение подействовало. Мы продолжим следить за ним с величайшей осторожностью, но признаки благоприятны. Наш сын поправляется.

Николай поднялся и обнял её. Впервые за долгое время глаза его увлажнились не от страха, а от надежды. На лице появилась улыбка, слишком долго спавшая в нём. На краткий миг многолетняя тяжесть исчезла с плеч.

Но миг прошёл. Взгляд вновь упал на стол: сообщения с Балкан, дипломатические донесения из Вены, предупреждения о напряжении великих европейских держав.

— Долгие годы я считал болезнь нашего сына главным врагом семьи, — тихо произнёс он. — Сегодня я понимаю: пока мы боролись с ней здесь, за закрытыми дверями, вся Европа готовилась к другой болезни. Такой, от которой ни один врач не сможет выписать лекарство.

Александра молча смотрела на мужа. Именно теперь, когда они впервые могли дышать свободнее, мир по другую сторону дворцовых стен словно затаил дыхание перед бурей.

Сражение внутри этих стен, казалось, было выиграно. Но на горизонте уже проступало другое — неизмеримо более широкое и тёмное. Мир, вернувшийся в их дом, приходил в тот самый час, когда весь континент начинал медленно утрачивать свой.

В тишине лаборатории Марк работал за столом. Перед ним лежали две внешне одинаковые тетради, предназначенные для совершенно разных путей.

Первая была закрыта, запечатана и уложена в изолированный футляр, словно содержала нечто слишком ценное, чтобы попасть в чужие руки прежде времени. На обложке Марк чётко написал имена тех, кому однажды предстояло открыть миру это знание. Ниже стояла лишь дата: 1940.

Вторая тетрадь, открытая, безупречно упорядоченная и полная, предназначалась для Архива Императорской лаборатории под охраной дома Романовых.

Позвав Деревенко, Марк положил обе перед ним.

— Я должен доверить вам то, о чём следует знать только вам и Их Величествам. Способ определения истинной совместимости крови принадлежит не мне. Я его не открывал. В моё время это уже часть медицинского знания. Исследователям этой эпохи ещё только предстоит посвятить жизнь его пониманию и доказательству. Некоторые из тех, кому предстоит сыграть решающую роль в этом открытии, уже живут, другие ещё слишком молоды. Я не желаю отнимать у них заслуженное.

— Значит, вы лишь воспользовались им? — спросил Деревенко.

— Да. Если опубликовать знание сейчас или приписать другому, их лишат плода всей жизни. Поэтому тетрадь останется запечатанной. В указанную дату её следует отправить адресатам, не открывая и не позволяя никому присвоить чужое.

Он указал на второй том.

— Этот останется здесь. В нём записи, необходимые для продолжения лечения цесаревича и сохранения приобретённого знания. Он будет использоваться только при действительной необходимости. Так мы защищаем настоящее, ничего не крадя у будущего.

Передавая футляр врачу, Марк попросил лишь обещания доставить его адресатам точно в назначенный срок — ни раньше, ни позже. Деревенко принял его обеими руками, понимая: перед ним не просто рукопись, а ответственность, которой суждено пережить всех находившихся в комнате.

Оставалось последнее. Запаса реактива хватало, чтобы выявлять группы и признаки совместимости у населения и начать медицинский реестр. Результаты и имена обследованных будут храниться у Короны и уполномоченных врачей, а сам запас останется под контролем Марка.

— Его разрешено применять только при подлинной медицинской необходимости: тяжёлой болезни, большой кровопотере или иной угрозе жизни. Доступ получат лишь врачи, заслуживающие безусловного доверия: вы, доктор Боткин и те, кого особо назначат Их Величества.

Со временем реестр должен был охватить город, а затем разные области Империи. Пока сохранялся реактив, Россия могла спасать жизни, не приписывая себе знания, ещё не принадлежавшего этой эпохе. Когда открытие по праву станет достоянием мира, секрет перестанет быть нужен.

— Значит, вы израсходуете весь запас? — спросил Деревенко.

— Да. В будущем я смогу получить новый. Моя первоначальная миссия должна была продолжаться до 1960 года. К тому времени открытие уже войдёт в медицину, и реактив станет доступен. Если мне придётся уйти раньше, вам останутся записи и запасы, которые я успею передать. Но я не отдам эпохе раньше срока метод, который ей ещё не принадлежит.

Марк указал на футляр.

— Пока же этот документ должен оставаться под защитой. Корона не присвоит чужого открытия, а история не лишится его настоящих авторов.

Деревенко склонил голову. Этот человек вручал не только знание, но и нравственную ответственность, принять которую решился бы далеко не каждый.

В полумраке своей квартиры Григорий Распутин спокойно читал Писание, когда служанка, много лет служившая ему, принесла послание, почтительно положила его на стол и удалилась.

Письмо было подписано императрицей Александрой. Она сообщала, что лечение цесаревича наконец дало благоприятный результат и теперь есть обоснованная надежда удерживать болезнь под контролем, подарив мальчику долгую жизнь.

Распутин перечитал строки и снова посмотрел на подпись. Первой мыслью был Алексей: если всё правда, мальчик больше не будет зависеть от визитов, долгие годы связывавших имя Распутина с наследником.

Лишь затем возник второй вопрос: кто этого добился? Кто-то бесшумно вошёл туда, где он считал себя незаменимым.

— Принесите чернила и бумагу.

Он написал императорской семье. Его уже давно просили держаться вдали от дворца, но теперь необходимо было собственными глазами увидеть происходящее и познакомиться с человеком, совершившим перемену.

Закончив, Распутин аккуратно сложил письмо. На его лице не было гнева — лишь гораздо более тревожное спокойствие человека, понявшего, что окружающий мир начал меняться, не спросив его позволения.

Кто-то вошёл во дворец без шума и именно поэтому начал менять всё.

ЧАСТЬ III. ВЗГЛЯД ИМПЕРИИ ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. СЛУХИ

Было семнадцатое января тысяча девятьсот четырнадцатого года по юлианскому календарю.

В то утро в Александровский дворец с официальным визитом прибыл наследный принц Сербии Александр. Его приняли со всеми положенными почестями и устроили обед в кругу императорской семьи, соблюдая каждую тонкость этикета. Весь дворец пришёл в движение: проверялись планы, отдавались распоряжения, завершались приготовления к большому вечернему приёму, на котором должны были присутствовать самые знатные люди Империи.

Анна Вырубова вошла с письмом и почтительно приблизилась к императрице, распоряжавшейся убранством большого зала.

— Ваше Величество, пришло послание от Григория Ефимовича. Он передаёт приветствие и просит принять его.

Александра спокойно прочла письмо.

— Ответьте, что ввиду предстоящего приёма в честь Его Королевского Высочества наследного принца Сербии Императорский дом в эти дни не может принимать частных посетителей. Передайте нашу благодарность и извинения. Когда официальные обязательства завершатся, ему своевременно сообщат дату аудиенции.

Ни отказа от него самого, ни подозрения, ни объяснений сверх требуемой учтивости. В подобных обстоятельствах государственный протокол стоял выше частной встречи, и увидеть в ответе оскорбление было трудно.

Словно по условному знаку, дворец преобразился. Его жизнь больше не сосредоточивалась вокруг тишины лаборатории — теперь всё подчинялось ритму государственного приёма. Слуги расстилали ковры, проверяли расстановку кресел в бальном зале, наполняли вазы свежими цветами из императорских оранжерей. В соседней комнате репетировали музыканты; их мелодия доносилась издали тихо и изящно. Офицеры в безупречных мундирах сновали с папками и донесениями, экипажи выгружали ящики и украшения. Сверялись списки, пересчитывались столовые приборы, поправлялись портьеры. Дворец дышал, двигался, бился, точно живой организм, готовившийся предстать перед миром.

Посреди этой суеты Марк оставался в стороне. В своей комнате он разложил металл, стекло и точные чертежи инструментов, необходимых для изготовления деталей его аппарата для перемещения во времени. Он проверял материалы, оценивал доступные средства, рассчитывал допуски. Некоторые далеко превосходили возможности промышленности эпохи: прежде чем изготовить запасные части, требовалось создать инструменты необходимой точности. Пока дворец занимался протоколом, Марк занимался инженерией.

В дверь постучали. Служанка присела в реверансе.

— Господин Марк, Его Императорское Величество просит вас прибыть в кабинет.

— Он сообщил причину?

— Нет, господин.

— Понимаю. Благодарю. Я сейчас приду.

Убрав чертежи, Марк отправился к Государю. В коридоре навстречу двигалась свита, в центре которой шёл молодой мужчина. Проходившая служанка остановилась перед ним в глубоком реверансе, не оставлявшем сомнений в высоком положении гостя. Марк сразу понял, кто перед ним, и поклонился почтительно, точно и сдержанно — так, как научился при дворах разных эпох. Наследный принц ответил лёгким кивком и продолжил путь.

В кабинете Николай и Александра были вместе. Государь приветливо дал понять, что излишние церемонии не нужны.

— Доброе утро, Ваши Величества. Вы желали меня видеть?

— Доброе утро, господин Марк, — ответил Николай. — Как прошли последние дни? Надеюсь, после столь замечательного успеха в лечении сына вы смогли отдохнуть.

— Настолько, насколько позволяет работа. Я продвинулся в ремонте своей машины, требующем времени и сосредоточенности. Одновременно продолжаю наблюдать за лечением цесаревича: проверяю соблюдение протоколов помощницами и слежу, чтобы ни доктор Боткин, ни доктор Деревенко не упустили подробностей из-за уверенности или привычки. Всё всегда должно выполняться одинаково, без исключений. Так предотвращаются ошибки.

— Ваша преданность делу успокаивает нас. Именно поэтому и в благодарность за всё сделанное я хочу пригласить вас. Сегодня вечером состоится приём в честь наследного принца Александра Сербского. Это главное событие сезона, и я желаю, чтобы вы были с нами.

Марк задумался.

— Государь, не уверен, что моё присутствие необходимо. Там будут министры, дипломаты, генералы и дворяне. Я не принадлежу ни к одному из этих кругов. Моё место обычно там, где есть работа, а не приёмы.

Николай посмотрел твёрдо, но доброжелательно.

— Возможно, оно не необходимо. Но заслужено.

Этого было достаточно.

— Кроме того, господин Марк, — мягко, но решительно добавила Александра, — вам полезно заниматься здесь не только работой. Вы познакомитесь с людьми, по разным причинам принадлежащими этому миру. Вечер будет интересным.

Марк вспомнил приёмы прежних столетий. Такие собрания редко бывали только праздником. За музыкой, приветствиями и улыбками переплетались интересы, союзы и решения, последствия которых выходили далеко за стены залов. Это был не просто бал, а демонстрация Империи; здесь соберутся люди, способные менять судьбы миллионов.

— Понимаю, — наконец сказал он. — Я буду наблюдать.

— На это и надеюсь. И сегодня оставьте тетради, инструменты и заботы. Просто придите. И смотрите.

— Но у меня нет подходящей одежды, — заметил Марк, показывая свой простой костюм.

— В ночь вашего прибытия слуга снял мерки, — ответила Александра. — Мы заранее заказали придворному портному костюм для подобных случаев. Вероятно, его уже несут в вашу комнату.

— Тогда я буду готов, — поклонился Марк.

Возражать было больше не о чем. Он поступит, как при других дворах: будет молчать, наблюдать и собирать сведения, прежде чем решит, как держаться. Собрания элит имели общие черты, однако власть везде организовывалась, осуществлялась и проявлялась по-разному. Где ещё изучать её, как не среди влиятельнейших людей Империи?

Едва выйдя, Марк почувствовал, как маленькая рука уверенно взяла его ладонь. Это была Анастасия.

— Вы правда придёте на большой приём? Мама сказала, что вас хотели пригласить.

— Да. Их Величества только что сообщили мне.

Подбежал Алексей:

— Правда придёте?

— Да. Хотя, откровенно говоря, я предпочёл бы работать.

Настя рассмеялась и сжала его руку.

— Ах, вы всегда такой серьёзный! Когда-нибудь придётся научиться немного веселиться. Может быть, тогда лицо станет не таким строгим.

Не дав ответить, она и Алексей ухватили Марка за руки и почти потащили по коридору. Тут появилась Татьяна; одного взгляда хватило, чтобы понять происходящее.

— Анастасия, Алексей, оставьте господина Марка в покое. Ему нужно вернуться: костюм уже ждёт примерки, чтобы до вечера успели внести поправки.

— Благодарю, — слегка поклонился Марк.

Татьяна взяла Настю за руку. Та недовольно скривилась, но подчинилась; Алексея тоже ждали родители для последней примерки.

— Несправедливо! — донёсся вслед голос Анастасии. — Мне опять примерять платье. Приёмы — самое скучное на свете.

Татьяна едва заметно улыбнулась.

В комнате Марка на вешалке уже был приготовлен костюм. Не та простая одежда, в которой он незаметно ходил по дворцу. Но подобное облачение было ему знакомо: за долгую жизнь он усвоил, что в каждую эпоху одежда является частью безмолвного языка общества.

Перед ним висел безукоризненно сшитый фрак, рядом — белый пикейный жилет, накрахмаленная сорочка с жёстким воротником, белый галстук-бабочка и сдержанные принадлежности придворного парадного туалета. Всё отличалось сдержанной элегантностью, подобающей почётному гостю.

Марк тихо вздохнул. Не от скуки или досады — просто всё это никак не помогало его труду. Но приглашение Их Величеств было принято.

Несколькими комнатами дальше принц Александр стоял перед зеркалом, пока портной и офицер поправляли парадный мундир: покрой, рукава, расположение медалей и знаков отличия.

— С последнего вашего визита прошло несколько лет, Высочество, — заметил офицер. — Великие княжны заметно изменились. Они уже не те дети, которых мы помним.

— Это естественно. Время ни для кого не останавливается. А великая княжна Татьяна теперь совсем иначе держится. Её уверенность и спокойствие трудно не заметить.

— В Белграде не раз говорили о пользе брака с одной из дочерей Императора. Многие считают, что визит позволит снова поднять вопрос.

Александр помолчал.

— Я приехал не только ради этой возможности. В Белграде действительно серьёзно рассматривали такой союз, но он зависит не от нас одних. Европа переживает слишком неопределённые дни, чтобы брак был моей единственной заботой.

Он посмотрел в окно на зимний сад.

— Сейчас есть дела гораздо более срочные.

— Австро-Венгрия.

— После балканских конфликтов она непрерывно усиливает давление на Сербию. А за Веной всегда стоит Берлин. Россия это прекрасно знает. Сегодня будут улыбки, тосты и любезности, но каждый мужчина в зале будет понимать, что за ними скрываются куда более серьёзные вопросы.

— А если Россия однажды решит не вмешиваться?

— Тогда Сербия в одиночку столкнётся с намного превосходящими силами. Я не желал бы стране такой судьбы. Но доверяю суждению Императора и знаю, что среди русской знати немало сочувствующих Сербии. При обострении найдутся голоса, требующие поддержки.

— Будем надеяться, что принимать такие решения никогда не придётся.

— Я тоже надеюсь.

Даже если во время визита Татьяна всё больше привлекала его внимание, положение родины не могло отойти на второй план ради возможного брака. Государственные вопросы пока весили гораздо больше личных и династических устремлений.

В противоположном крыле четыре великие княжны собрались вокруг платьев, развешанных на стойках. Служанки поправляли кружева и расправляли широкие юбки; девушки касались ткани и поглядывали в зеркала, представляя себя готовыми к приёму.

— Говорят, наследный принц приехал не только с официальным визитом, — произнесла Маша, поглаживая шёлк. — В Белграде не раз обсуждали его брак с одной из нас, а теперь многие думают, что особенно понравилась ты, Татьяна.

Настя прыснула и подступила ближе.

— А если сегодня он снова поговорит с папой? Вдруг мы узнаем, что ты уже помолвлена?

— Анастасия, не делай преждевременных выводов, — спокойно ответила Татьяна.

— Но тебе это было бы неприятно? — мягко настаивала Мария. — Папа всегда говорил, что не заставит нас выйти за того, кого мы не захотим. Да, положение ограничивает выбор, но он никогда не принуждал к определённому человеку. Если принц однажды попросит тебя стать женой — что ты ответишь?

Татьяна посмотрела на отражение.

— Я недостаточно хорошо его знаю. Видела портреты, говорила с ним, и он неизменно был учтив и почтителен. Но я не знаю, как он думает. Не знаю, каков он, когда исчезает протокол и никто не смотрит. А именно это, мне кажется, важнее всего.

— Отец никогда не заставит нас принять нежеланное, — сказала Ольга.

— Знаю и глубоко благодарна ему за эту свободу. Но я помню, кто мы. Однажды нам придётся выйти замуж. Это часть долга и ответственности, полученных с рождения.

— А я никогда не выйду! — возмутилась Настя. — Буду ездить верхом и играть с Алексеем.

Мария ласково погладила её по волосам.

— Так ты говоришь сейчас, сестрёнка. Посмотрим через несколько лет.

— Я не передумаю, — убеждённо заявила Анастасия и тут же отвлеклась на большой шёлковый бант.

— Если я когда-нибудь выйду замуж, — тихо сказала Ольга, — то не только потому, что мужчина носит корону или титул. Прежде всего он должен быть хорошим человеком: уважать меня, уметь слушать, заслуживать доверия. Титул получают по наследству. Эти качества — нет.

Татьяна кивнула.

— Ты права. Поэтому, пока я не узнаю принца Александра лучше, не могу ответить ни да, ни нет. Остаётся ждать и наблюдать — как с любым другим человеком.

Мария перебирала ленты, выбирая подходящую к волосам.

— А если представить невозможное? Если бы папа позволил выйти за кого угодно, не обязательно за принца или члена царствующего дома, кого бы вы выбрали?

Даже горничные на мгновение замерли.

— Мария, у тебя поистине странные мысли, — покачала головой Татьяна.

— Знаю, что этого не случится. Просто спросила.

— Я выбрала бы лошадь! — первой ответила Настя.

Все рассмеялись.

— Лошади не считаются.

— Тогда того, кто позволит мне целый день бегать, ездить верхом и озорничать.

— Это подтверждает, что ты ещё ребёнок, — вздохнула Татьяна.

— Я серьёзно, — сказала Мария.

Настя задумалась.

— Господин Марк неплохой человек. Только ему недостаёт улыбки. Посмотришь — будто он решает математическую задачу даже на ходу.

— Да, — улыбнулась Мария. — Но ему можно доверять.

— Тогда забирай его себе.

Маша вспыхнула.

— Я этого не говорила!

Они принялись бросаться подушечками, рассмешив служанок.

— Довольно, обе, — сказала Татьяна. — Вы всё раскидаете.

Комната успокоилась. Только Ольга молчала, пока горничная завершала причёску.

За кого она вышла бы, если бы могла выбирать?

На миг исчезли титулы, союзы и долг. Она подумала о Павле Воронове: разговорах, прогулках, осторожных взглядах, надеждах, незаметно родившихся в сердце, и письмах, спрятанных среди вещей. Но через несколько недель Павел должен был жениться. Всё уже решено, и места для неё в этой действительности не оставалось. Следовало принять её с достоинством великой княжны.

Ольга тихо вдохнула. Порой долг и обстоятельства решали раньше чувств. Она отстранила мысли и позволила застегнуть последний крючок. Через несколько часов спустится в зал с обычной выдержкой, и никто не догадается, что невинный вопрос Марии потревожил самое безмолвное место её сердца.

Гости постепенно съезжались. Дверцы экипажей открывались, впуская январский холод в тепло дворца. Камергеры размеренно объявляли прибывших. Зал наполняли сперва тихий гул, затем блеск движущихся медалей, шелест шёлка и стук каблуков по паркету.

Марк стоял у колонны, вдали от центра. Никого не искал, ни с кем не заговаривал — только наблюдал. Пока остальные рассматривали платья, драгоценности и знакомые лица, он замечал, как складываются круги, кто кого ждёт, какие слова произносят шёпотом, а какие — достаточно громко, чтобы их услышали.

«Приёмы меняют язык, архитектуру и одежду, — думал он. — Но группы образуются одинаково. Желающие влиять ищут принимающих решения. Желающие учиться слушают. Желающие казаться говорят больше необходимого».

Он заметил постоянные, хотя и скрытые взгляды. Господин средних лет с видом опытного дипломата отделился от собеседников.

— Добрый вечер. Полагаю, нас ещё не представляли.

— Марк, — ответил тот коротким поклоном.

Собеседник подождал, считая это лишь именем, но продолжения не последовало.

— При каком учреждении вы состоите?

— В настоящее время сотрудничаю с Императорским домом.

Господин поклонился и вернулся к своим. Вскоре любопытство растеклось от круга к кругу.

— Вы его знаете?

— Он не из министерства.

— И не из Генерального штаба.

— Иностранный учёный?

— Говорят, Император принимает его наедине.

Никто ничего не знал, и каждый заполнял молчание тем, что предполагал, чего боялся или во что хотел верить.

Удар жезла оборвал гул.

— Их Императорские Величества, Государь Император Николай Александрович и Государыня Императрица Александра Фёдоровна!

Мужчины склонили головы, дамы присели в глубоких реверансах. Их Величества вошли со спокойствием людей, знающих, что все взгляды обращены к ним. Почётное место рядом с семьёй занял сербский наследник. Следом появились великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия, затем цесаревич Алексей.

Николай обходил зал. Возле Марка он остановился и произнёс достаточно громко для окружающих:

— Господин Марк, я искренне рад, что вы приняли приглашение.

— Для меня это честь, Ваше Величество.

Одной фразы хватило: незнакомец был не простым служащим и не случайным гостем — сам Император публично приветствовал его.

Позже Алексей осторожно подошёл:

— Господин Марк, вы выглядите очень представительно. И держитесь так твёрдо и спокойно. Когда я надену мундир, хочу обладать такой же осанкой.

— Не мундир создаёт человека, Ваше Высочество. Человек придаёт значение мундиру.

Алексей медленно кивнул, словно запоминая ответ, и вернулся к родителям.

Проходившая с Марией Анастасия остановилась и почти на ухо быстро сказала:

— Никогда не думала, что вы можете быть таким элегантным! Вне лаборатории вы словно другой человек.

Она убежала, пряча смех. Мария задержалась на миг, молча улыбнулась и последовала за сестрой. В её взгляде было больше, чем учтивость, — безмолвное признание.

С другого конца зала Ольга видела, как инженеры, дипломаты и чиновники непринуждённо подходили к Марку. Она вспомнила его слова: «Я всегда наблюдал общество извне» — и слегка улыбнулась.

«Сегодня ты наконец стал его частью».

Принц Александр тоже наблюдал.

— Кто этот господин? Тот, которого Император приветствовал лично? — спросил он Татьяну.

— Он сотрудничает с отцом над проектом, важным для Императорского дома.

— Военный?

— Нет.

— Дипломат?

— Тоже нет.

— Тогда врач?

— Простите, Высочество, но о сотрудниках Императорского дома надлежит говорить моему отцу.

Принц понял, что подробностей не получит, и заинтересовался ещё сильнее.

Когда объявили ужин, Марка посадили не за главный стол, а за один из наиболее почётных — с инженерами, врачами, высокопоставленными гражданскими чиновниками и их жёнами. Тонкий знак: Император ставил его в число служивших Империи знаниями, не привлекая лишнего внимания.

Инженер спросил его мнение о новых многомоторных аэропланах.

— У них большой потенциал. Резервирование повышает безопасность и грузоподъёмность. Кто сумеет добиться надёжности в эксплуатации, получит значительное преимущество.

Другой заговорил о рельсовой стали и усталости металла. Марк задавал точные вопросы и делал замечания, заставлявшие собеседников задумываться. Боткин упомянул достижения в стерилизации и хранении образцов; Марк с уважением признал их ценность.

За столом разговор стал более личным. Жёны собеседников тоже вступили в него.

— Простите любопытство, господин Марк. Вы так преданы делу... Вы пришли с дамой?

— Нет, сударыня. Я один.

— Значит, не женаты?

— Верно.

— И никогда об этом не думали? Посвятив себя делу, человек порой забывает устроить собственную жизнь.

Марк не уловил скрытого интереса.

— Работа не позволяла рассматривать такую возможность. Всегда существовали иные приоритеты.

— Жаль. Преданный делу мужчина часто бывает хорошим мужем.

— У меня недостаточно опыта, чтобы подтвердить или опровергнуть это утверждение.

Дамы улыбнулись — не насмешливо. Перед ними был человек расчётов, знаний и ответственности, для которого всё прочее оставалось почти неизведанной землёй.

Когда гости вернулись в зал, оркестр заиграл тихие вальсы. Слухи продолжали множиться:

— Тайный советник Государя.

— Работает над новым военным изобретением.

— Говорят, он из Германии.

— Нет, англичанин.

Марк ничего этого не замечал. Он слушал, сопоставлял разговоры и изучал общество, которое прежде видел лишь издалека. Сам того не желая, он перестал быть незнакомцем и стал человеком, о котором говорили все. И, как не раз бывало в истории, слухи уже начинали создавать образ, очень далёкий от действительности.

После бесчисленных разговоров и формальностей настало время танцев. Дочерей Государя стали приглашать кавалеры. Дмитрий предложил танец Ольге, но та вежливо отказалась: в этот вечер ей было не до танцев. Вскоре кто-то слегка потянул его за рукав. Рядом стояла двенадцатилетняя Анастасия, с явным ожиданием глядевшая на него. Улыбнувшись и чуть наклонившись к её росту, Дмитрий пригласил её на паркет. Наследный принц Александр, как и следовало ожидать, пригласил Татьяну; Николай и Александра также присоединились к танцу, а вслед за ними — другие знатные пары.

За несколько часов Марк многое понял о поведении высших кругов Российской империи. Но наблюдал он не только за людьми. Постепенно в единую картину складывались разрозненные разговоры: передвижения и учения войск на Балканах, заказы на сталь, встречи с промышленниками, связанными с производством вооружений, дипломатические трения и непрерывно меняющееся равновесие союзов.

Слишком много очагов напряжения и приготовлений указывали на возможность войны. Но определить, где она начнётся, когда и насколько далеко распространится, было совсем иным делом.

Марк видел походы Александра Македонского, присутствовал при Фарсале, где Юлий Цезарь нанёс Помпею решительное поражение, и пересекал бесчисленные войны ради генетических образцов и исторических свидетельств. Однако теперь всё было иначе. Современные государства обладали несравнимо большей разрушительной силой. Если вспыхнет крупный конфликт, даже ему придётся пересмотреть образ действий. Но торопиться с выводами нельзя: для полной картины ещё не хватало данных.

Погружённый в мысли, он едва заметил вставшую перед ним Ольгу.

— Господин Марк, с вами всё хорошо? — мягко спросила она.

— Да... я лишь задумался.

— Я так и поняла. За время нашего знакомства я заметила одну вещь: когда вы думаете, то словно совершенно забываете об окружающем мире. Во время наших занятий по истории семьи это происходило часто. Вы раскрывали книгу... и будто исчезали в ней.

Марк немного помолчал.

— Понимаю. Но тогда и я узнал кое-что о вас.

Ольга вопросительно приподняла бровь.

— Что же?

— Я научился замечать, когда вы улыбаетесь по-настоящему.

Ольга тихо рассмеялась.

— Но, господин Марк, я улыбалась весь вечер.

— Да. Губами — это очевидно. Но не глазами.

Её улыбка на миг исчезла.

— Ваши глаза меняются лишь тогда, когда вы совершенно спокойны. Когда рядом люди, которым вы доверяете. Или когда мы говорили об истории вашей семьи. В такие минуты выражение было иным. Для меня честь, что сегодня вы подарили мне такую же улыбку.

Ольга застыла. Наблюдение оказалось совершенно неожиданным. Очень немногие замечали подобные перемены в её лице, и никто прежде не говорил о них так. Большинство сначала видело в ней великую княжну: титул, положение и возможность будущего брака интересовали их больше, чем сама девушка. А человек, едва понимавший правила высшего света, заметил именно эту подробность.

Она не нашлась с ответом.

— Ольга... — раздался за спиной знакомый голос.

Это был Дмитрий. Марк приветствовал его лёгким кивком. Ольга сразу поняла причину: вспомнила осторожные предупреждения Дмитрия и Ксении. В голосе кузена не звучало упрёка, но несколько минут разговора наедине с Марком посреди официального приёма уже могли привлечь внимание.

— С вашего позволения, господин Марк.

— Разумеется, Ваше Высочество.

Ольга и Дмитрий скрылись среди гостей. Марк лишь на мгновение проводил их взглядом и вновь сосредоточился на зале. Вокруг продолжались разговоры, и многие части картины ещё предстояло собрать.

Вечер шёл своим чередом. Танцевали самые заметные представители знати; Государь также уделил время дочерям, исполнив по танцу с каждой. Наконец Николай произнёс краткий тост в честь сербского наследника, пожелав процветания Королевству Сербия и долгой дружбы двух народов. Александр учтиво поднял бокал, и присутствующие последовали его примеру.

Вскоре императорская семья покинула зал — несомненный знак близкого окончания вечера. Камергеры известили кучеров, гревшихся у жаровен и допивавших горячий чай, чтобы экипажи выстраивались у главного входа. По мере того как объявляли герцогов, князей и других вельмож, сообщая, что кареты ждут, группы редели. Все закутывались в тяжёлые шубы: январский мороз по-прежнему безраздельно властвовал над Царским Селом.

Последними оставались наследный принц со свитой и Марк. Перед уходом один из инженеров поблагодарил Марка за беседу: точные вопросы заставили его пересмотреть решения, прежде казавшиеся окончательными, и иначе взглянуть на будущее авиации, железных дорог и электрической инфраструктуры. После сердечного прощания инженер уехал, а Марк направился в свою комнату.

В нескольких шагах позади шли Александр и его люди. Они тихо обсуждали вероятность русской поддержки Сербии, если отношения с Австро-Венгрией обострятся. Присутствие на приёме крупных промышленников, связанных со сталью, железными дорогами и военным производством, служило напоминанием о ресурсах, которые Россия способна привести в движение при дальнейшем ухудшении положения в Европе.

Принц, однако, слушал рассеянно. Он смотрел на человека впереди. В крыле почётных гостей Марк вошёл в комнату всего в нескольких дверях от сербского наследника. Александр на мгновение задержался перед закрытой дверью, затем прошёл к себе.

Пока камердинер снимал с него парадный мундир, офицер спросил:

— Что-то случилось, Высочество?

— Господин, шедший впереди... вы его заметили?

— Да. Весь вечер о нём говорили, но никто, кажется, его не знает.

Александр посмотрел на своё отражение.

— Именно это и привлекает внимание. Я встречал офицеров, часами говоривших, чтобы показать свои знания. И встречал тех, кто произносил несколько слов, но лучше всех понимал положение. Этот господин скорее из вторых. Он наблюдает гораздо больше, чем говорит.

Это была не подозрительность, а опыт. Балканские кампании научили принца: самых осмотрительных людей труднее всего оценить с первого взгляда, а поспешные решения слишком часто оплачиваются на поле боя.

— Возможно, он советник Его Величества? — спросил адъютант.

— Не знаю. Великая княжна Татьяна сказала лишь, что он сотрудничает с её отцом в важном для Императорского дома деле. На вопрос, врач ли он, она предпочла не отвечать. Не уклонилась — просто дала понять, что не вправе говорить.

Принц помолчал.

— Очевидно, Императорский дом не без причины предпочитает сохранять определённую сдержанность в отношении этого человека. Нам не следует настаивать. Доверие России необходимо сохранить. Разумнее всего поступить так же, как он поступал весь вечер.

— Наблюдать?

— Наблюдать... и ждать.

Свита безмолвно согласилась. Если Император предпочитал сохранять сдержанность в отношении этого человека, значит, у него были достаточные основания.

А Марк, ничего не знавший об этом разговоре, уже вернулся в комнату. На столе ждали оставленные несколько часов назад чертежи и записи. Для него приём закончился. Но вопросы, которые он пробудил в окружающих этим вечером, только начинались.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. НАЗНАЧЕНИЕ

Несколько дней спустя визит сербского принца подошёл к концу, и Александра проводили со всей торжественностью, подобавшей его положению. Закончив занятия, Ольга решила зайти в кабинет отца. С того вечера, когда завершился приём, перед сном её неизменно занимал один и тот же вопрос: зачем отец пригласил туда Марка? Насколько она успела его узнать, Марк никогда не счёл бы оскорблением, если бы его не позвали. Наблюдая за ним весь вечер, Ольга всё больше убеждалась: у приглашения была более глубокая причина, которую мог объяснить лишь отец.

Она тихо постучала. Из-за двери раздался голос Николая, разрешавший войти. Император сидел за письменным столом, снова окружённый бумагами, письмами и донесениями, отнимавшими всё большую часть его дней. Увидев дочь, он поднял голову и отложил перо.

— Ольга. Входи, дорогая. Тебе что-нибудь нужно?

Она закрыла за собой дверь и подошла ближе.

— Я хотела кое о чём спросить тебя, папа.

— Я слушаю.

Ольга несколько мгновений подбирала слова.

— Почему ты пригласил господина Марка на приём в честь принца Александра?

Николай, казалось, удивился.

— Почему ты об этом задумалась?

Ольга села напротив него.

— Я наблюдала за ним весь вечер. Большую часть времени он провёл один. За ужином разговаривал с несколькими людьми, другие сами подходили к нему, но в основном он лишь смотрел и слушал. Я достаточно долго с ним знакома, чтобы понимать: подобные собрания не доставляют ему особого удовольствия. Он не выглядел неловко... скорее изучал всё вокруг. Именно поэтому я не думаю, что ты пригласил его только ради развлечения.

На губах Николая появилась лёгкая улыбка.

— Вижу, ты тоже за ним наблюдала.

Ольга слегка кивнула.

— Да. И чем больше я об этом думаю, тем меньше смысла вижу в приглашении, если за ним не стояла иная цель.

Николай окончательно отложил документ и немного откинулся в кресле.

— С тех пор как я занял это место, мне довелось выслушать бесчисленное множество советов, Ольга. Одни были превосходны, другие — не слишком. Но с годами я усвоил урок, который редко меня подводит.

Ольга молча ждала продолжения.

— Министр может советовать мне решение, искренне считая его лучшим для России, и одновременно понимать, что оно укрепит его ведомство. Генерал может быть убеждён, что нам нужны дополнительные войска, и знать, что это повысит значение армии. Промышленник может говорить о необходимости обновления заводов, а затем получить выгоду от новых заказов. Это не делает их бесчестными. Просто никто из нас не смотрит на мир с места, полностью свободного от собственных интересов.

Ольга начала понимать.

— А господин Марк не занимает ни одного из этих мест.

— Именно. — Николай поднялся и медленно подошёл к окну. — Он не стремится участвовать в нашей политике. Не ищет ни земель, ни денег, ни признания. Порой он словно даже не понимает, почему люди придают такое значение известным отличиям. Разумеется, у него есть собственные цели: завершить лечение твоего брата, починить аппарат и продолжить миссию, которая привела его к нам. Но ни одна из них не зависит от того, кто сохранит министерский пост, какой генерал приобретёт больше влияния или чей род возвысится при дворе.

Несколько мгновений он смотрел на заснеженный сад.

— Поэтому я и хотел, чтобы он присутствовал.

— Чтобы наблюдать? — спросила Ольга.

Николай помолчал.

— И для этого, конечно.

Она слегка нахмурилась.

— А чего ещё ты добивался?

Император повернулся к дочери.

— Я хотел, чтобы он узнал наш мир. Услышал и увидел, как говорят люди, когда полагают, что находятся лишь среди равных. Если однажды мне понадобится спросить его, что он замечает, я хочу получить ответ, основанный на увиденном им самим, а не только на моих рассказах. — Николай ненадолго замолчал. — Но мне также нужно было понаблюдать за ним.

— За ним?

— Да. Я хотел узнать, как поведёт себя человек, не принадлежащий этому миру, оказавшись в самой его гуще. Станет ли искать влиятельных знакомств, привлекать внимание, сближаться с власть имущими — или останется таким же, каким бывает каждый день.

На лице Николая появилась едва заметная улыбка.

— И он меня не разочаровал.

Ольга несколько мгновений обдумывала услышанное.

— Я понимаю, что ты хотел сделать, папа. Но знаешь, что ещё может произойти?

Николай внимательно посмотрел на неё.

— Ты поместил господина Марка среди придворных, чтобы он наблюдал за ними... но теперь они тоже наблюдают за ним. Спрашивают, кто он такой, говорят о нём, делают выводы.

Император промолчал.

— Надеюсь, ты не ошибаешься.

Ольга медленно встала, разгладила платье и направилась к двери. Перед выходом она обернулась. Голос её был спокоен, но в нём слышалось беспокойство, которого она не хотела скрывать.

— И... я не хочу, чтобы всё это причинило ему вред. Наша политика, наши споры... мир, в котором мы живём каждый день. Он никогда не просил делать его частью всего этого.

Она вышла, тихо закрыв дверь.

Николай некоторое время стоял неподвижно, затем подошёл к окну и молча посмотрел на зимний пейзаж. Слова дочери не выходили у него из головы. Он прекрасно понял её предостережение. Однако, поразмыслив, отошёл от окна, вернулся за стол, взял перо и раскрыл оставленный документ.

— На то есть веская причина... — пробормотал он.

И продолжил писать, уверенный, что поступил осмотрительно, не подозревая, что эта тревога, рождённая инстинктом его дочери, вновь даст о себе знать гораздо раньше, чем кто-либо из них мог предвидеть.

Марк тем временем проверял лабораторные записи. Сидя за центральным столом, он сопоставлял контрольные листы, заполненные со дня открытия лаборатории. Он лично следил, чтобы перед началом исследований всё находилось в установленном состоянии. Доктор Деревенко готовился определить и зарегистрировать группы крови дворцовой прислуги, Государя и остальных членов Императорской семьи. Для поддержания материалов в надлежащем состоянии Марк разработал систему проверок: в ней фиксировалось каждое наблюдение, а замечания позволяли исправлять процедуры и не повторять прежних ошибок. Такая проверка занимала как раз то время, которое требовалось доктору Деревенко на подготовку инструментов.

Со временем ошибок становилось меньше, хотя они по-прежнему встречались. По мнению Марка, проверка должна была проводиться, пока действовала лаборатория. Однако четыре последних дня в листах не было ни одного замечания: всё лежало на своих местах, протоколы соблюдались неукоснительно. Это выглядело не постепенным улучшением, а полным исчезновением прежней закономерности. Теперь Марк посвящал большую часть времени подготовке к ремонту аппарата и приходил лишь для утренней проверки перед началом работы.

Вошёл доктор Деревенко, готовясь к новому рабочему дню.

— Любопытно... — произнёс Марк, не отрывая взгляда от листа.

— Доброе утро, господин Марк. Что-то случилось? — спросил Деревенко: подобное выражение он слышал от него редко.

— Похоже, помощницы перестали допускать ошибки. За четыре дня — ни одного замечания.

— Помощницы?.. Ах да! — Деревенко вспомнил о детали, которую забыл упомянуть. — Вы приходите лишь по утрам, до моего появления, поэтому несколько дней мы не встречались. Одна из них, отвечавшая за закрытие лаборатории, была вынуждена уехать после смерти бабушки по отцовской линии. Её Величество Императрица дала ей двухнедельный отпуск, чтобы она могла провести время с семьёй в дни траура.

Марк отложил документы и посмотрел на врача.

— Кто же теперь закрывает лабораторию? — спросил он с любопытством, желая знать, кто исполняет обязанности, которым он лично никого не обучал.

— Вторая дочь Их Величеств. Великая княжна Татьяна, если точнее, — ответил Деревенко. — Должен сказать, она справляется превосходно. Прежде чем позволить ей прикоснуться хотя бы к одному инструменту, она тщательно изучила тетрадь с процедурами, оставленную госпожой Елизаветой Эрсберг. Затем я задал ей несколько вопросов о протоколах, и она ответила совершенно точно. Я полагал, рано или поздно вы сами это обнаружите. Если вы подтверждаете, что всё в порядке, значит, она действительно выполняет работу отлично. Это лишь временная мера, пока госпожа Эрсберг не вернётся.

— Понимаю... — ответил Марк, аккуратно складывая листы.

Деревенко немного помолчал.

— Вы считаете, это было неверное решение?

Марк слегка покачал головой.

— Вы не сделали ничего неправильного. Напротив, именно этого я от вас и ожидаю, доктор. Правильно установленная процедура должна действовать даже в отсутствие того, кто её разработал. Когда меня здесь не будет, лаборатория останется под вашей ответственностью. Подобные решения станут частью вашей работы. Хотя... я всё же проверю закрытие лаборатории внимательнее. Сделаю это позже.

Он поднялся и вышел. В тот же миг подошли две другие помощницы, начинавшие смену. Увидев Марка, обе сдержанно поклонились.

Позже, в комнатах великих княжон, Татьяна была всецело поглощена чтением одной из составленных Марком тетрадей, где подробно излагались лабораторные протоколы. Она сосредоточилась настолько, что, казалось, не замечала ничего вокруг. Тем временем Анастасия подшутила над Марией; та, как часто бывало, простодушно попалась и теперь пыталась отомстить.

Несмотря на шум, поднятый младшими сёстрами, Татьяна продолжала перелистывать страницы, не поднимая глаз. В этот момент вернулась Ольга.

— Вы двое! Довольно! — приказала она, выхватывая подушку из рук Марии, прежде чем та снова бросила её в Анастасию. — Татьяна, пожалуйста, скажи им что-нибудь.

— Что?.. Ах, прости... я задумалась, — отозвалась Татьяна, наконец отрываясь от чтения.

Ольга удивлённо посмотрела на неё.

— Ты?.. Задумалась?

— Она такая с тех пор, как Елизавета оставила ей тетрадь перед отъездом, — вмешалась Анастасия и, продолжая дразнить Марию, показала ей язык.

— Зачем ты её читаешь? — спросила Ольга.

— Я помогаю доктору Деревенко, пока госпожа Эрсберг не вернётся, — объяснила Татьяна. — Мне очень нравится её читать. Всё изложено ясно, ничего не оставлено на волю случая. У каждой процедуры есть причина, каждый инструмент занимает строго отведённое место. Господин Марк поистине тщателен.

Любопытство Ольги взяло верх. Она отпустила Марию, и та бросилась за Анастасией, осыпая её ударами подушки. Они не причиняли боли, но застигнутая врасплох Анастасия вскоре уже смеялась и просила прощения между ударами.

Ольга подошла к Татьяне и внимательно посмотрела на раскрытую тетрадь. Она поняла, что порядок и постоянное стремление к совершенству, воплощённые Марком в каждой записи, Татьяна теперь старалась повторить по вечерам перед закрытием лаборатории.

— А родители разрешили тебе всё это? — тихо спросила она.

— Да... Доктору Деревенко было достаточно поручиться за меня, — ответила Татьяна, не отрывая глаз от страниц. — Господина Марка не хотели отвлекать. Они знают, что в последнее время он очень занят другими важными делами.

Татьяна вновь углубилась в тетрадь. Ещё раз просматривая тщательно упорядоченные процедуры, она почти незаметно для себя сопоставляла каждое указание с тем, как сама организовывала лабораторию в последние дни. Она читала уже не только ради понимания. Понемногу эти правила становились частью её собственного способа работать.

В этот момент дверь открылась. Вошла Анна Вырубова, фрейлина Императрицы, и направилась прямо к Татьяне.

— Татьяна, родители просят тебя прийти в кабинет. Немедленно. Господин Марк тоже там.

Старшие сёстры удивлённо переглянулись. Татьяна тотчас поднялась, но перед тем, как она переступила порог, Анна добавила:

— И просят принести тетрадь, которую госпожа Эрсберг дала тебе на время.

Татьяна кивнула, бережно взяла тетрадь и вышла вслед за ней. Ольга вернулась к младшим сёстрам, чтобы прекратить шум: Мария всё ещё гонялась за Анастасией с подушкой, а та не переставала смеяться, не подозревая о важности этого вызова.

У кабинета Анна открыла дверь и жестом предложила войти.

За столом сидел Император Николай; рядом стояла Императрица Александра. Напротив них находился Марк, который при появлении Татьяны поднялся из уважения.

— Подойди, дочь моя. Садись, — ласково сказал Николай, указывая на кресло рядом с Марком. — Мы рады, что ты пришла. Нам нужно обсудить с тобой одно дело.

Татьяна села, всё ещё прижимая тетрадь к груди.

Николай коротко взглянул на Деревенко, скромно стоявшего возле окна, затем снова посмотрел на дочь.

— Доктор рассказал нам о работе, которую ты выполняла последние дни. Пока госпожа Эрсберг отсутствует, ты добровольно взяла на себя окончательную проверку протоколов перед закрытием лаборатории.

Татьяна слегка опустила глаза.

— Я лишь старалась сделать всё как можно лучше, отец.

— И тебе это удалось, — с улыбкой ответил Николай. — Доктор считает твою помощь очень ценной.

Император посмотрел на Марка.

— Сегодня утром господин Марк лично проверил контрольные листы.

Татьяна подняла на него глаза.

Марк немного помолчал.

— Я проверил записи за последние четыре дня.

Он сделал короткую паузу.

— В них нет ни одного замечания.

И больше ничего.

Этих немногих слов было достаточно, чтобы значение произошедшего стало совершенно ясным.

Николай продолжил:

— Ознакомившись с обоими заключениями, доктор Деревенко предложил разумную, на мой взгляд, мысль. Если ты пожелаешь, ты могла бы и дальше постоянно участвовать в работе лаборатории.

Татьяна слушала, не перебивая.

— Речь не идёт о замене госпожи Эрсберг, — пояснил Николай. — После возвращения её место останется прежним. Мы предлагаем тебе войти в группу, отвечающую за ежедневное закрытие лаборатории. Так помощницы смогут чередовать обязанности и отдыхать регулярнее, не нарушая заведённого порядка.

Александра заговорила с присущим ей спокойствием:

— Лечение твоего брата требует, чтобы всё оставалось именно таким, каким должно быть. Доктор Деревенко и господин Марк согласны, что у тебя достаточно дисциплины для этой ответственности. Но мы не хотим, чтобы ты соглашалась из чувства долга или потому, что считаешь это обязанностью перед Алексеем.

Она подошла ближе.

— Если ты решишь помогать, то лишь потому, что сама этого хочешь.

Татьяна на мгновение умолкла и посмотрела на тетрадь, словно пытаясь найти на её страницах начало всего произошедшего.

Николай снова заговорил:

— Это будет дополнительная работа, преимущественно вечером, перед закрытием лаборатории. Она не помешает занятиям и прочим обязанностям. Если ты откажешься, ничего не изменится. Господин Марк особо попросил, чтобы решение зависело только от твоей воли.

Татьяна посмотрела на Марка.

Он ответил с обычным спокойствием:

— Я считаю, что ваше участие улучшит работу лаборатории.

Он не добавил больше ни слова.

Для постороннего эта фраза показалась бы простой. Но те, кто знал Марка, понимали: едва ли он умел выразить большее доверие словами.

Татьяна некоторое время молчала, затем аккуратно закрыла тетрадь.

— Я согласна... если вы действительно полагаете, что могу быть полезна.

Александра слегка улыбнулась.

— Я рада, что ты хочешь помочь.

Марк коротко взглянул на тетрадь.

— Можете оставить её у себя.

Татьяна удивлённо посмотрела на него.

— Вы уже знакомы с процедурами. Она принесёт больше пользы у вас, чем на полке в лаборатории.

Татьяна стала держать тетрадь ещё бережнее. Теперь это был не просто свод технических записей. Марк впервые доверил ей рабочий инструмент для постоянного пользования.

И хотя сам он никогда не выразил бы это подобным образом, для Татьяны такой жест значил больше всякой похвалы. Он без слов подтверждал: собственным трудом она заслужила место в деле, которым так восхищалась.

Они вместе вышли из кабинета и молча направились по коридорам к лаборатории. Марк шёл рядом размеренным шагом и первым нарушил тишину.

— Вы уже знаете, насколько важны порядок и то, чтобы каждая вещь оставалась на своём месте, — спокойно сказал он. —Я повторяю это не потому, что считаю, будто вы этого не понимаете. За каждой процедурой стоит нечто большее. Всё, чему вы учитесь и за чем следите, служит одной цели: обеспечить безопасность происходящего в лаборатории. А я не всегда буду здесь.

Он немного помолчал, продолжая идти.

— Общая ответственность за лабораторию ляжет на доктора Деревенко. Когда меня здесь не будет, он продолжит руководить её работой. Но процедурам необходим и человек, способный заметить малые отклонения прежде, чем они превратятся в ошибки. Вы доказали, что способны на это.

Татьяна взглянула на него.

— Кроме того, вы знаете, зачем существуют эти правила. У каждого инструмента, вещества и предписания есть назначение. Ничто не расположено определённым образом только ради порядка.

— Ради Алексея, — ответила она.

— Прежде всего, — подтвердил Марк. — От правильного исполнения процедур во многом зависит безопасность лечения вашего брата. Но исправно работающая лаборатория должна поддерживать одинаковые нормы независимо от личности пациента. Приняв эту ответственность, вы обязаны применять их всегда одинаково.

Татьяна молча кивнула. Теперь она понимала: дело состояло не просто в чистоте и порядке. Каждый инструмент, вещество и шаг были частью системы, где малейшая небрежность могла повредить тому, что все пытались защитить.

Наконец они дошли до лаборатории. Доктор Деревенко, вышедший из кабинета немного раньше, уже ждал у входа. Перед порогом Марк остановился и повернулся к ней.

— С этого момента, с разрешения Их Величеств, вы официально входите в состав лаборатории, — объявил он. — Доктор Деревенко предложил ваше назначение, наблюдая за вашей работой последние дни. Я проверил результаты и согласен с его оценкой.

Он вынул из кармана небольшой металлический ключ и протянул ей.

— Этот ключ даст вам доступ в лабораторию. До сих пор вход разрешался лишь тем, кто непосредственно отвечал за её работу. С сегодняшнего дня вы входите в их число.

Татьяна несколько мгновений смотрела на ключ, прежде чем взять его.

— Пока вы продолжите проводить заключительную проверку, — сказал Марк. — В конце каждого дня вы просмотрите контрольные листы и убедитесь, что уборка, стерилизация и хранение выполнены должным образом, прежде чем закрыть лабораторию. Любое нарушение следует зарегистрировать. Если вы сочтёте, что существует опасность, сообщите доктору Деревенко и не позволяйте продолжать процедуру, пока нарушение не будет устранено.

Врач сдержанно кивнул.

— Утренняя проверка пока останется моей обязанностью, — добавил Марк. — Не из-за сомнений в ваших способностях, а потому, что вам предстоит освоить некоторые проверки, не полностью описанные в тетради. Когда у вас будет достаточно опыта, вы изучите и эту часть процедуры.

Татьяна сразу поняла: ей предлагали не символическую обязанность и не привилегию дочери Императора, а определённую работу с ясными пределами, которые расширятся только тогда, когда она докажет свою готовность.

Она взяла ключ пальцами. Маленький, он оказался на удивление тяжёлым. Несколько секунд она разглядывала его на ладони. Этот простой предмет означал гораздо больше, чем доступ в комнату: доверие, заслуженное её собственным трудом, и ответственность, прямо связанную со здоровьем брата.

Она медленно сжала пальцы вокруг ключа и посмотрела на Марка, затем на доктора Деревенко, наблюдавшего за ней с явным одобрением.

— Я не пренебрегу этой ответственностью, — твёрдо сказала она.

Марк выдержал её взгляд и кивнул.

— Я на это рассчитываю.

Затем он открыл дверь и отошёл в сторону, пропуская её первой.

Татьяна переступила порог, по-прежнему сжимая ключ. С начала работ она много раз входила в эту комнату — сперва как наблюдатель, затем время от времени помогая в работе. Но в то утро всё было иначе.

Теперь она стала частью лаборатории.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. МЕЖДУ СКАЗАННЫМ И НЕВЫСКАЗАННЫМ

Первые часы дня Марк посвятил проверке деталей своего аппарата. Закончив и ожидая необходимые материалы, он отправился в библиотеку. Там он долго читал, разложив на столе несколько книг и переходя от одной к другой, чтобы сопоставить сведения. Найдя его там, Император обратил внимание на отсутствие бумаги и пера: Марк не делал ни одной записи.

Николай подошёл ближе.

— Вы ничего не записываете, господин Марк?

Марк поднял глаза.

— В этом нет необходимости, Ваше Величество. Я всё помню.

Николай посмотрел на него с любопытством.

— Действительно? Каждое прочитанное слово?

— Моя память устроена иначе, чем ваша, — объяснил Марк. — Я с большой точностью сохраняю всё увиденное, услышанное и прочитанное. Но это не означает, что я автоматически всё понимаю. Я должен анализировать, сопоставлять, отделять истинное от ложного, как любой другой человек. Сохранить — не значит понять.

Император задумался.

— И вы помните всё, что видели после прибытия сюда?

— Да. Без исключения.

Николай обвёл взглядом полки с книгами, написанными именно затем, чтобы сохранить память о людях и временах. Внезапно он понял: Марк был иным хранилищем, способным удержать не только написанные слова, но также голоса, жесты, разговоры и сцены, которые никто не счёл нужным записать.

— И всё это однажды вернётся вместе с вами? — тише спросил Николай.

— Если мне удастся вернуться, всё зарегистрированное во время миссии будет включено в архивы моего времени.

Николай снова посмотрел на книги и слегка покачал головой.

— Тогда, думаю, вы совершаете ошибку.

Марк непонимающе взглянул на него.

— В чём, Ваше Величество?

— Вы стараетесь узнать нас только по тому, что о нас написали другие. Но книги говорят не обо всём. В них нет наших обычаев, нашего нрава, того, что происходит между людьми, когда никто не считает нужным это записывать.

Марк медленно закрыл лежавшую перед ним книгу.

— Это верно.

— Через несколько дней мы будем присутствовать на свадьбе близкого нашей семье человека, — продолжил Николай. — Это не большое государственное торжество. Именно поэтому оно может вас заинтересовать: вы увидите, как подобную церемонию отмечают люди нашего круга, как мы собираемся, каким обычаям следуем. Если вы действительно хотите узнать нашу эпоху, вам следует увидеть и эту сторону жизни.

Марк несколько секунд обдумывал предложение.

— Непосредственное наблюдение позволяет сохранить подробности, которые едва ли попадут в письменные свидетельства.

— Именно так я и думаю.

— Тогда я принимаю ваше приглашение, Ваше Величество. Эти сведения будут ценны для моего архива.

Николай кивнул. Простое замечание в библиотеке открыло ему то, о чём он прежде не задумывался: если Марк однажды вернётся к себе, он унесёт с собой не только данные, образцы и сведения о событиях, но и частицу того, как они жили.

Когда настало время отправляться, Ольга увидела Марка у окна: он пытался поправить галстук-бабочку. Он знал, как тот должен выглядеть, и много раз наблюдал процедуру, но ему всё ещё недоставало практики, чтобы без усилий придать узлу правильную форму.

Ольга подошла к отцу.

— Он тоже едет? — тихо спросила она.

— Да.

— Ты снова берёшь его, чтобы он наблюдал за нами, как на приёме сербского принца?

Николай слегка улыбнулся: дочь слишком хорошо поняла цель первого приглашения.

— Нет, дорогая. На этот раз всё иначе.

Ольга ждала объяснения.

— Господин Марк помнит всё, что видит. Если ему удастся вернуться, он унесёт с собой всё, что узнал здесь. Он долго читал наши книги, чтобы понять нас; я подумал, что ему следует узнать и то, каковы мы на самом деле.

Выражение Ольги едва заметно изменилось.

— Поэтому ты хочешь, чтобы он поехал?

— Да. Некоторые вещи не сохраняются ни в одной книге: наши обычаи, повседневная жизнь, наше отношение друг к другу... — Николай сделал небольшую паузу. — Однажды ему придётся уйти. Когда этот день наступит, я хотел бы, чтобы он унёс с собой что-нибудь от нас.

Ольга ничего не ответила и посмотрела на Марка.

К нему подошла Александра. Заметив затруднение, она без церемоний встала перед ним и уверенными движениями принялась поправлять галстук — с той же естественностью, с какой привела бы в порядок одежду любого из детей перед важным событием.

Марк сразу перестал пытаться. Он не отступил и не стал объяснять, что справится сам: лишь немного склонил голову, облегчая ей работу, и неподвижно ждал.

Александра затянула узел, поправила воротник рубашки и отступила, оценивая результат. Удовлетворённо кивнув, она вернулась к приготовлениям.

Марк слегка наклонил голову в знак благодарности и остался у окна, готовый к отъезду.

Ольга молча наблюдала за этой сценой. Отец только что сказал, что однажды Марк уйдёт и что хотел бы, чтобы тот унёс с собой что-то от них. Но, увидев, с какой естественностью он принял простой материнский жест, она поняла: возможно, это уже происходило. Марк прибыл за образцами, документами и свидетельствами эпохи, которую однажды оставит позади; сам того не ища, он начинал собирать то, чему не научит ни один архив. И они почти незаметно для себя дарили ему воспоминания, принадлежавшие не Истории, а семье.

Подали два экипажа. В первом разместились Император Николай, Императрица Александра, Татьяна, Алексей и Марк; во втором — Ольга, Мария и Анастасия. Так соблюдались приличия: Марк, пока ещё посторонний для семьи, ехал не с юными великими княжнами, а с теми, кто его пригласил.

Дорога прошла спокойно. Татьяна, сидевшая рядом с Марком, воспользовалась возможностью поговорить о деле, которое теперь их объединяло.

— Вчера вечером я просматривала записи в тетради, — тихо сказала она, — и нашла два разных указания о хранении некоторых сосудов после стерилизации. В одном сказано убрать их сразу, в другом — подождать. Какому мне следовать?

Марк повернулся к ней.

— Обоим. Всё зависит от сосуда и способа обработки. Ошибка состоит в том, чтобы частное указание считать общим правилом. Когда вернёмся, я покажу, какое относится к каждому случаю.

Татьяна кивнула.

— Значит, нужно учитывать и предшествующую процедуру, а не только последнее указание.

— Именно. Контрольный перечень помогает ничего не забыть, но не заменяет суждение того, кто им пользуется.

Алексей слушал рассеянно: его больше занимал вид за окном. Николай и Александра почти не вмешивались, но с удовлетворением наблюдали за доверием, рождённым совместным трудом. Это был простой разговор об инструментах, правилах и лаборатории. Марк говорил о том, что хорошо знал, а Татьяна спрашивала с серьёзностью человека, желавшего достойно исполнить порученное дело.

Когда разговор закончился и остался лишь размеренный стук копыт и колёс, Марк обратился к Николаю:

— Ваше Величество, я ещё не спросил: кто вступает в брак?

— Лейтенант Павел Алексеевич Воронов и Ольга Константиновна Клейнмихель, — ответил Николай.

Марк запомнил имена.

— Воронов?

— Он служил рядом с нами на «Штандарте», — объяснил Николай. — Мы знаем его много лет; он близкий нам человек.

Татьяна добавила:

— Он много времени провёл с нашей семьёй.

Марк кивнул.

— Значит, вы присутствуете на церемонии не только потому, что он офицер.

— Нет, — ответил Николай. — Мы пришли потому, что знаем его.

Эта короткая фраза сообщила Марку больше, чем казалось: отношения, возникшие на имперской службе, могли выйти за пределы строгой иерархии, если близость длилась многие годы. Он сохранил это наблюдение вместе с другими подробностями, которые рассчитывал увидеть в тот день.

Никто не упомянул Ольгу Николаевну. Никто не говорил ни о чувствах, ни о прошлом. Марк ехал на церемонию, зная лишь имена жениха и невесты и причину, по которой Императорская семья считала важным быть рядом.

Тем временем во втором экипаже Мария и Анастасия оживлённо обсуждали дорогу, остававшиеся позади дома, покрытые инеем деревья и всё, что ожидало их впереди. Ольга иногда присоединялась, но была молчаливее обычного и подолгу смотрела в окно.

Мария наконец заметила это.

— Ты хорошо себя чувствуешь, сестра? — мягко спросила она.

Ольга повернулась и улыбнулась.

— Да, всё хорошо.

И прежде чем Мария успела продолжить, сама сменила тему:

— Как вы думаете, чем украсили церковь?

Анастасия тотчас ответила, и Мария увлеклась новым разговором. Ольга некоторое время слушала, затем снова отвернулась к окну и больше ничего не сказала.

У Феодоровского собора в Царском Селе оба экипажа остановились перед входом. Марк не вышел сразу: подождал, пока сойдут Николай и Александра, затем Татьяна и Алексей, после них — Ольга, Мария и Анастасия. Лишь когда все собрались и были готовы, он покинул экипаж.

Он понимал своё место: не сын Императорского дома, не родственник новобрачных и не давний друг, а гость по воле Государя. Поэтому держался на несколько шагов позади, не пытаясь занять положение, на которое не имел права.

Николай заметил это и едва уловимым жестом велел следовать за ними. Марк повиновался.

Они вошли в храм. В воздухе стоял запах воска и ладана; пламя свечей отражалось в иконах и золоте убранства, а песнопения наполняли пространство торжественностью, совсем не похожей на шум приёмов, которые Марк видел прежде.

Служитель незаметно указал ему место. Марк встал в нескольких шагах позади Императорской семьи, немного в стороне. Оттуда были видны алтарь, жених с невестой, духовенство и большинство присутствующих. Он находился не в первом ряду и не на почётном месте, но именно поэтому мог свободно исполнять цель своего визита — наблюдать.

С началом обряда он следил за каждой подробностью: движениями священника, молитвами, обменом кольцами, венцами над головами вступавших в брак. Он читал описания подобных церемоний, но лишь теперь понял слова Николая в библиотеке. Текст мог перечислить действия, но не передать тишину перед отдельными мгновениями, одновременный наклон голов, ритм голосов, сияние свечей и общий обычай, управлявший жестами без всяких объяснений.

Затем произошло то, чего Марк не ожидал. Александра оставила место рядом с семьёй и вышла вперёд, чтобы исполнить роль, непосредственно связанную с женихом. Марк внимательно проследил за ней: Императрица заняла церемониальное место, которое, по-видимому, полагалось кому-то из родственников Павла, и участвовала в благословении.

Марк слегка нахмурился: подобной обязанности Императрицы он не предполагал. Он отыскал взглядом Татьяну. Она заметила его недоумение и едва заметно покачала головой, словно предлагая продолжать наблюдение. Марк вновь сосредоточился на церемонии, сохранив вопрос для дальнейшего объяснения.

Обряд продолжался. Наблюдая попеременно за новобрачными, духовенством и родственниками, Марк начал замечать в Ольге нечто необычное.

Сначала отдельные признаки не показались ему важными. Она держалась прямо, внимательно и безукоризненно; не плакала и не отводила глаз нарочито. Но при более долгом наблюдении обнаружились перемены, которых не было у сестёр: временами Ольга намеренно сдерживала дыхание; пальцы ненадолго напрягались, затем расслаблялись; она смотрела на жениха, но не задерживала взгляд; едва осанка слабела, как она тотчас выпрямлялась.

По отдельности эти детали могли ничего не значить. Вместе они складывались в закономерность. Марк ещё не знал причины, но понял: для Ольги эта церемония означала гораздо больше, чем для её сестёр.

Когда обряд завершился и жених с невестой стали супругами, наступило время поздравлений. Первыми подошли Николай и Александра, затем их дети. Марк остался на месте: он не знал молодожёнов лично и счёл неуместным присоединяться к семейным поздравлениям. Николай привёз его увидеть событие, а не изображать близость, которой не существовало.

Настала очередь Ольги. Марк увидел, как она подошла к Павлу и его жене и ясным голосом пожелала им счастья, не позволив ничему неподобающему исказить слова. В них не было ни неприязни к женщине рядом с Вороновым, ни заметной фальши. Однако прежние признаки появились снова: сдержанное дыхание, взгляд, задержавшийся на Павле ровно настолько, насколько требовалось, краткое напряжение перед возвращением спокойствия и, прежде всего, почти неуловимая перемена после поздравления.

Тогда Марк понял. Он не знал точно, что чувствовала Ольга, и не считал, что может знать мысли, которых она не высказывала, но наблюдения позволяли сделать разумный вывод: перед ним была не только свадьба знакомого семье человека; для Ольги этот обряд означал ещё и утрату. И всё же её пожелания были искренними.

Такое сочетание привлекло его внимание: боль от потери и подлинное желание счастья тому, кто невольно её причинил; два чувства, не уничтожавшие друг друга. Он запомнил всё.

В какой-то момент Павел поднял голову и встретился взглядом с человеком, стоявшим в стороне. Марк слегка поклонился; Воронов ответил тем же. Слова были не нужны.

Позднее, на приёме, приветствия и беседы сменились более непринуждённой атмосферой. Заиграла музыка, несколько пар вышли танцевать. Марк некоторое время наблюдал. Эти движения он уже изучил на приёме сербского принца; знал ритм, положения и последовательность шагов и мог их воспроизвести. Но теперь обнаружил ещё одно назначение танца: среди множества людей он позволял несколько минут беседовать, не привлекая внимания.

Марк посмотрел на Ольгу, затем подошёл к Императору и Императрице.

— Ваши Величества, — почтительно произнёс он, — прошу разрешения принять участие в одном из танцев. Я наблюдал за шагами и, полагаю, сумею исполнить их правильно.

Николай посмотрел на Александру. Та поняла, что в первый раз ему лучше танцевать с человеком, способным исправить ошибку, не превратив её в неловкость.

— Можешь пригласить Ольгу, — сказала она. — При необходимости она тебя направит.

Марк склонил голову.

— Благодарю, Ваше Величество.

Он подошёл к великой княжне и поклонился.

— Позволите пригласить вас на этот танец, Великая княжна?

Ольга удивилась: от него она ожидала приглашения меньше всего.

— С удовольствием, господин Марк.

Они вышли вместе. Марк двигался хорошо; ему, возможно, недоставало естественности человека, упражнявшегося многие годы, но точность восполняла отсутствие опыта. Вскоре Ольга заметила, что почти не должна его направлять.

Первые такты они молчали. Затем Марк слегка понизил голос и естественно перешёл на французский — не потому, что считал окружающих неспособными понять этот язык, а чтобы сохранить разговор между ними.

— Когда вы поздравляли новобрачных, ваши слова звучали искренне.

Ольга посмотрела на него.

— Они были искренними.

— Я так и думал.

Они сделали ещё несколько шагов.

— Тогда зачем вы об этом говорите? — спросила она.

Марк ответил не сразу.

— Потому что я также видел, как нелегко вам было их произнести.

Выражение Ольги едва заметно изменилось.

— Не понимаю, о чём вы.

— Возможно, я ошибаюсь, — сказал он, и это удивило её сильнее, чем если бы он стал настаивать.

Марк продолжил:

— Во время церемонии вы держались иначе, чем ваши сёстры: намеренно сдерживали дыхание, избегали долго смотреть на лейтенанта Воронова, а после поздравления вам понадобилось несколько мгновений, чтобы вернуть прежнее спокойствие.

Ольга молчала.

— Я не могу знать, что именно вы чувствуете, — добавил Марк, — но очевидно, что эта церемония вам небезразлична.

Она продолжала двигаться в такт, однако ответила не сразу:

— Вы не знаете, о чём говорите.

В её голосе не было гнева — лишь последняя защита.

— Не по собственному опыту, — признал Марк. — В этом вы правы.

Ольга подняла на него глаза. Он немного поколебался.

— Возможно, мне следует кое-что вам рассказать.

Во время поворота он слегка наклонил голову, открывая маленький предмет, вживлённый в затылок.

— Полагаю, вы с сёстрами заметили его.

Ольга сразу поняла.

— Да.

— Но никогда не спрашивали.

— Мы решили, что вы не хотите об этом говорить. Даже Анастасия поняла, что шутить не следует.

Марк словно взвесил её слова.

— Благодарю вас.

Он снова посмотрел на неё.

— Это устройство. Помимо прочего, оно ограничивает значительную часть моих эмоциональных реакций. Я могу распознавать их, умею изучать проявления и понимать некоторые причины, но испытывать их самому — иное дело.

Ольга удивлённо взглянула на него.

— Вы ничего не чувствуете?

— Я этого не говорил. Реакции ограничены: одни почти не проявляются, другие возникают не так, как должны. Я давно знаю, что мне чего-то недостаёт, но не могу точно сказать чего, поскольку именно этого у меня нет для сравнения.

На несколько мгновений Ольга почти забыла о собственной печали.

— Почему вы рассказываете это мне?

Марк ответил без колебаний:

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто наблюдаю за вами из жалости.

Она ждала продолжения.

— Мне трудно понять по собственному опыту то, что вы сегодня сделали, — объяснил он. — Вы испытывали боль и всё же смогли подойти к лейтенанту и его жене, чтобы искренне пожелать им счастья. Вы не позволили одному чувству уничтожить другое.

Ольга опустила глаза.

— Так было правильно.

— Именно, — подтвердил он.

Прошло несколько тактов.

— Есть лишь одно, чего я не понимаю, — сказал Марк.

— Что же?

— Зачем продолжать заставлять себя терпеть, когда вы останетесь одна?

Ольга слегка нахмурилась.

— Терпеть что?

— Боль.

На мгновение она сбилась с шага, но сразу вернулась в ритм.

— Вы уже исполнили всё, чего от вас ожидали, — продолжил Марк. — Поздравили новобрачных, отнеслись к обоим с уважением. Никто не вправе вас упрекнуть. Когда вы останетесь одна, это самообладание уже не будет ничему служить.

Ольга не сразу поняла.

— Вы говорите, что мне следует плакать?

— Я говорю, что, если это произойдёт, не вижу причины этому мешать.

Ответ был настолько прост, что Ольга не сразу нашлась со словами.

— И вы думаете, это поможет?

— Не могу утверждать, — ответил он, не предлагая лёгких решений. — Я знаю, что выражение чувств помогает пережить некоторые потери, но понимать механизм — не то же самое, что знать его по собственному опыту.

Ольга несколько секунд смотрела на него. Этот странный человек мог точно описать происходившее с ней и одновременно без стыда признать, что не знает, каково это.

Музыка закончилась. Марк проводил её к прежнему месту, остановился, поклонился и ничего не добавил.

— Благодарю за танец, Великая княжна.

— Благодарю вас, господин Марк.

Он удалился, не удерживая её руки, не оглядываясь и не пытаясь продлить разговор. Ольга некоторое время смотрела, как он возвращается к гостям. Человек, который, по его словам, не мог чувствовать так же, заметил всё без единого признания с её стороны. Он не пытался утешить, не советовал забыть и не обещал, что скоро всё пройдёт. Он лишь признал, что ей больно и в этом нет ничего постыдного.

Приём продолжался: танцы, разговоры, приветствия. Марк снова исполнял то, чего ожидал Николай, — наблюдал. Он кратко беседовал с гостями, следил за незнакомыми обычаями и незаметно задавал вопросы о непонятных подробностях обряда.

Позднее, когда обстановка стала свободнее, Мария и Анастасия встретили его у края зала. Свадьба пробудила в Марии новое любопытство.

— Господин Марк, — внезапно спросила она, — вы никогда не думали о женитьбе?

Марк посмотрел на неё.

— Нет.

— Никогда? — переспросила Мария, моргнув.

— Для этого нет практической причины.

Анастасия нахмурилась, словно ответ показался ей нелепым.

— Почему?

— Моя жизнь посвящена миссии, — объяснил Марк с тем же спокойствием, с каким говорил о любой процедуре. — Пока я способен её исполнять, я обязан это делать. Семья создала бы постоянные обязательства, которые могли бы помешать мне выполнить эту миссию.

Мария не понимала.

— Но когда-нибудь ваша миссия закончится.

— Да, — кивнул Марк.

— А потом?

Вопрос заставил его на мгновение задуматься — не потому, что он не знал ответа, а потому, что никогда не считал нужным искать иной.

— К тому времени я уже выполню то, ради чего меня создали.

Мария умолкла, Анастасия перестала улыбаться. Ни одна не знала, что ответить. Ольга, стоявшая неподалёку, услышала последние слова. Несколько часов назад тот же человек сказал ей, что бессмысленно подавлять себя, когда необходимость миновала; теперь он говорил о собственной жизни так, словно она начиналась и заканчивалась единственным заданием. Он не объяснял, что будет делать после, и, казалось, не ожидал ничего большего. Впервые Ольга задумалась, понимает ли Марк собственные советы так же хорошо, как чужие трудности.

На обратном пути все разместились в том же порядке. Во втором экипаже ехали Ольга, Мария и Анастасия. Анастасия крепко уснула, положив голову на колени сестры, не замечая движения и мягкого стука колёс по снегу. Мария осторожно придерживала её, время от времени поправляя пальто, и говорила тихо, словно покой ночи располагал размышлять вслух.

— Я не понимаю господина Марка, — сказала она. — Он говорит так, будто после завершения миссии больше ничего не останется. Словно исполнить её — начало и конец всего.

Ольга, сидевшая в углу, открыла глаза.

— Почему ты так решила?

Мария пересказала его ответ — не дословно, а так, как поняла сама: он не думал о браке, вся его жизнь имела единственную цель, а что будет после её достижения, он даже не представлял.

— Мне его очень жаль, — закончила Мария, поглаживая волосы Анастасии. — Ничего не ждать для себя.

Ольга молча слушала. Она не рассказала ни о танце, ни об устройстве, ни о том, что Марк увидел всё, что она пыталась скрыть. Это осталось между двумя людьми в мгновении, принадлежавшем лишь им, а Ольга знала: некоторые вещи не повторяют.

— Возможно, он сам не считает это печальным, — наконец спокойно ответила она. — Просто смотрит на жизнь иначе.

Мария говорила ещё несколько минут, всё тише, пока дорога и поздний час не заставили её замолчать. Ольга кивала, когда требовалось, но мысли её были далеко. Она вновь смотрела в окно. Снег слабо отражал лунный свет, голые деревья проплывали безмолвными тенями, и всё тонуло в глубокой белой тишине, похожей на ту, что жила внутри неё. Павел женился, и этого не изменить. Боль оставалась настоящей и тяжёлой, и ослабнуть ей предстояло ещё нескоро. Но что-то стало иным.

Весь день она старалась выглядеть сильной: улыбаться, поздравлять, держать осанку, сдерживать дыхание, чтобы никто не догадался, чего стоит ей каждый жест. Она полагала, что никто не замечает. Но он увидел. Не пожалел, не предложил забыть, не сказал, что скоро всё пройдёт. Лишь признал её боль и объяснил, что наедине больше не нужно терпеть.

Ольга тихо откинула голову на спинку сиденья и посмотрела на луну, появлявшуюся и исчезавшую между ветвями. Никто больше не знал. Но впервые за многие часы она не чувствовала себя совершенно одинокой с тем, что несла в себе. Это понимание — тем более странное, что исходило от человека, который, по его словам, не мог чувствовать так же, как она, — принесло ей небольшое облегчение, которого она не могла объяснить.

Она закрыла глаза и почувствовала, как понемногу ослабевает напряжение, удерживавшее её весь день. Она ещё не плакала. Но знала: когда наконец останется одна, уже не станет этому препятствовать.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ОСОЗНАНИЕ

Из дневника Ольги Николаевны

7 февраля 1914 года

Через несколько дней после свадьбы «С», когда я наконец осталась совсем одна, я перестала сдерживаться. Дала волю всему, что копилось во мне, всему, что весь тот день молча удерживала внутри. Больше ничего писать не стану. Знаю лишь, что потом наконец смогла снова дышать.

20 февраля 1914 года

Последние недели прошли спокойно и размеренно. Татьяна каждый день после окончания своих обязанностей отправляется в лабораторию — так охотно и без промедления, словно нашла там дело, ставшее ей особенно дорогим. Она внимательно слушает каждое указание, никогда не жалуется и не воспринимает работу как бремя. Напротив, порядок, точность и тщательность, которых требует это занятие, будто созданы именно для неё. Нередко она возвращается, рассказывая об исправленной ошибке, о чём-то новом, чему научилась у доктора Деревенко, или о вдумчивой заметке, которую господин Марк оставил для неё. Я искренне думаю, что она нашла место, где может приносить настоящую пользу и чувствовать себя хорошо.

27 февраля 1914 года

Анастасия по-прежнему во что бы то ни стало хочет поймать господина Марка на одной из своих проделок. Уже не раз, пользуясь его отсутствием, она устраивала ловушки там, где он работает, но застать его врасплох пока не сумела. Он говорит, что достаточно переступить порог, чтобы заметить перемену: слегка сдвинутый предмет, вещь, оставленную не совсем так, как прежде, или даже едва уловимый след того, кто там побывал.

По рассказам моей озорной сестры, самое любопытное в том, что ловушки он не разбирает. Просто спокойно их обходит. Тогда Анастасия, уверенная, что где-то допустила ошибку, входит проверить всё сама… и попадается в собственную западню. В последний раз она вернулась с волосами и бровями, засыпанными мукой. Мария смеялась так сильно, что в конце концов они с визгом гонялись друг за другом по всем комнатам. Мама снова отчитала Настю. Узнав о случившемся, господин Марк лишь сказал, что её шутки ему не мешают и потому наказывать её из-за него незачем. Думаю, этим он только подстегнул её самолюбие: теперь она убеждена, что добиться своего — дело чести.

13 марта 1914 года

Сегодня утром Алексей вновь прошёл лечение. Всё было сделано, как условлено: каждые тридцать дней, точно в срок и в полном порядке. Теперь малыш переносит процедуру со спокойствием, которое ещё несколько месяцев назад показалось бы нам невозможным. Он выглядит сильным и подвижным и, кажется, понемногу забывает страх, прежде сопровождавший каждый его шаг. Мама всё ещё иногда следит за ним, когда он бежит, словно сердце у неё вот-вот остановится, но уже не бросается следом, чтобы всякий раз удержать его.

Однако вчера вечером, когда вернулась Татьяна, произошло ещё кое-что. Она, как обычно, задержалась в лаборатории, помогая доктору и господину Марку с записями и очисткой инструментов. Вернулась поздно, с таким странным видом, что Мария заметила это сразу. Мы спросили, не случилось ли чего дурного.

— Ничего дурного, — ответила она. — Доктор задал вопрос, и господину Марку пришлось ответить со всей ясностью.

Больше она говорить не пожелала. Мария стала допытываться, что могло так её смутить. Татьяна сказала лишь, что теперь знает некоторые подробности физического состояния господина Марка, которые важны с медицинской точки зрения, но о которых ей хотелось бы не иметь столь точного представления. Анастасия тотчас потребовала объяснений, однако Татьяна твёрдо сказала, что это её не касается. Разумеется, от этого любопытство Насти лишь возросло. Но больше мы не добились ни слова. Судя по тому, как Татьяна смотрела за ужином, лучше оставить эту тему в покое.

Сегодня днём, когда мы собрались все вместе, Мама сообщила долгожданную новость:

— Завтра приедет Григорий Ефимович.

Он давно хотел навестить нас, но дела и обязательства всё время мешали. Мама была очень рада; Алексей тоже запрыгал от восторга. Хорошо будет снова его увидеть. Пока мы говорили, я задумалась о том, как многое изменилось со времени его последнего приезда: здоровье брата, наши новые занятия, лаборатория… и прежде всего человек, которого ещё совсем недавно даже не было в нашей жизни. Тут я поняла любопытную вещь: господин Марк и Григорий Ефимович до сих пор не встречались и не знают друг друга.

* * *

На следующее утро, закончив обычную проверку в лаборатории, Марк отправился в каретный сарай, где занимался ремонтом своего аппарата. Это было тихое, редко посещаемое место, где хранили старые или вышедшие из употребления экипажи и где он мог работать без помех и любопытных взглядов.

Но в тот день он был не один. Николай пожелал лично увидеть первый результат работы, к которой они готовились несколько месяцев. Двое часовых стояли снаружи, не подпуская никого, кто мог случайно оказаться поблизости. Посреди помещения, в круге света от масляных ламп, покоилось то, что втайне называли «огромным яйцом»: аппарат Марка, гладкий, цвета слоновой кости, прекрасный и необычный, покрытый тонкими золотыми линиями, больше похожими на жилы, чем на украшение.

Вокруг рядами стояли большие аккумуляторы и столы с мелкими крупицами чистых металлов и минералов, которые Марк месяцами просил доставлять; в свете ламп поблёскивали толстые медные кабели. Николай молча наблюдал, как тот закрепляет последнее соединение.

— После всех трудов, которых стоило собрать эти материалы, — негромко сказал Государь, окидывая взглядом оборудование, — медь, листы металла, минералы, инструменты… теперь мы увидим, для чего всё это было нужно?

Марк убрал руку от главного выключателя.

— Да, Ваше Величество. Это необходимый мне вспомогательный источник энергии. Центральный реактор — сердце аппарата — сильно повреждён и пока не может работать. Без него аппарат не способен самостоятельно вырабатывать энергию для восстановления. Сегодня мы дадим ему лишь необходимый минимум, чтобы начала заживать внешняя оболочка.

Он указал на поверхность, где вдоль длинной трещины на одном из боков рассыпал металлические крупицы.

— Я не собираюсь собственными руками создавать нечто новое, — спокойно объяснил он. — Аппарату не нужны совершенные сплавы нашего изготовления. Ему достаточно исходных элементов, которые он сам распознает и упорядочит, получив необходимую энергию.

Затем он запустил механизм.

Сначала раздался глубокий низкий гул, от которого задрожали пол и сама грудь Императора. Затем от поверхности цвета слоновой кости стало исходить мягкое тепло. Тонкие линии одна за другой засияли тусклым светом, будто свечение бежало внутри корпуса. Крупицы на месте разлома перестали казаться разрозненными частицами: поверхность притягивала их, упорядочивала и вбирала в себя. Рану словно затянуло тонкой металлической дымкой, а свет вычерчивал крошечные геометрические узоры, напоминавшие пчелиные соты.

Николай затаил дыхание. Разошедшиеся края миллиметр за миллиметром сближались — без ударов, без пайки, без малейшего следа вмешательства человеческих рук. Неровности исчезали, поверхность вновь становилась цельной. Это не было ни плавлением, ни склеиванием, ни обычным ремонтом машины. Казалось, рана сама затягивалась.

Несколько долгих минут прошли в полном молчании. Когда сияние постепенно угасло, а гул стих, трещины уже не было.

Николай некоторое время стоял неподвижно, затем осторожно протянул руку.

— Можно?

— Разумеется, Ваше Величество.

Государь положил ладонь на корпус и провёл пальцами по месту, где прежде был разлом. Ни шва, ни следа, ни малейшего отличия. Поверхность казалась нетронутой, словно повреждения никогда не существовало.

Тогда Николай спросил, едва скрывая надежду:

— Он уже исправен? Снова сможет работать?

Марк мягко покачал головой.

— Нет, Ваше Величество. Мы восстановили лишь оболочку.

Он сам провёл рукой по гладкой поверхности — бережно, словно касался здоровой кожи.

— Представьте этот аппарат как живое тело, — просто объяснил он. — Наружный слой — его кожа. Пока он получает энергию и необходимые материалы, он способен затягивать порезы, закрывать пробоины, залечивать внешние раны. Но одна кожа не спасёт живое существо, если повреждено сердце.

Николай слегка напрягся, поняв сравнение.

— Двигатель… это сердце?

— Совершенно верное сравнение, — подтвердил Марк и посерьёзнел. — Но есть одно печальное различие: человеческое сердце после небольшого повреждения в известной мере способно восстановиться. Реактор этого аппарата — нет. Его детали требуют точности, чистоты материалов и конструкции, недостижимых средствами нынешнего времени. Оболочка заживает сама; разрушенное ядро необходимо восстанавливать деталь за деталью, и это будет гораздо медленнее, труднее и опаснее.

Николай вновь посмотрел на аппарат — прекрасный, с виду целый, хотя внутри по-прежнему тяжело повреждённый.

— То, что мы только что видели… Что происходило с крупицами? Он их плавил? — спросил Император, всё ещё стараясь понять невозможное.

— Не плавил, — спокойно ответил Марк. — Отбирал, упорядочивал и делал частью себя. Аппарат точно знает, какие элементы ему нужны, а какие нет: отбрасывает примеси и принимает только полезное. Он ничего не создаёт из пустоты — берёт то, что мы ему даём, и превращает в часть собственной структуры.

Николай долго молчал. Теперь он понимал, почему работа занимала месяцы, зачем требовались столь разные материалы и почему Марк трудился вместе с инженерами и мастерами со всей Империи. Тот не искал ни роскоши, ни удовлетворения прихоти: он возводил мост между наукой своего времени и надеждой на то, что его аппарат однажды вернётся к жизни.

Тем временем в Александровском дворце царила иная атмосфера, но тоже полная надежды и ожидания. Там уже находился Григорий Ефимович Распутин, которого Императрица давно ждала с доверием и сердечной привязанностью. Он тихо беседовал с нею и подходил к маленькому Алексею, разделяя с семьёй радость долгожданной встречи.

Убедившись, что восстановление корпуса идёт устойчиво и безопасно, Марк отключил источник энергии, проверил каждое соединение и записал измерения и подробности в тетрадь.

— Процесс стабилен, — спокойно сказал он. — Теперь вы можете отдохнуть, Ваше Величество. Теперь мне необходимо проверить каждый этап и наметить начало ремонта реактора. Сегодняшний результат — лишь первый шаг… к тому же самый простой.

Николай в последний раз посмотрел на форму цвета слоновой кости, теперь целую в свете ламп.

— Я никогда этого не забуду, — ровно произнёс он. — Благодарю, что позволили мне увидеть. Для человека моего времени… это казалось настоящей магией.

Прежде чем ответить, Марк на мгновение взглянул на аппарат.

— В моё время один мыслитель, писавший о науке, сформулировал такое правило: «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии». Если бы паровоз внезапно появился в Древнем Риме, увидевшие его сочли бы это чудом. Для вас же это всего лишь машина, построенная человеческими руками. С моим аппаратом происходит то же самое.

Николай посмотрел на него. Марк наблюдал за этим чудом с тем же спокойствием, с каким сам Император смотрел бы на знакомую машину: без изумления, лишь внимательно и практично. Сколько столетий знаний и опыта отделяло мир этого человека от их мира?

— Первый этап завершён, — сказал Марк, выпрямляясь. — Простая часть заканчивается быстро. Теперь начинается трудная.

Николай медленно кивнул.

— Иногда я забываю, кто вы… и как я благодарен за то, что вы оказались среди нас.

— Напротив, Ваше Величество, благодарить должен я. Если бы вы и Её Величество не проявили ко мне столько благородства и великодушия, я умер бы несколько месяцев назад. Моя помощь — не только исполнение договорённости; она продиктована искренней признательностью.

На лице Государя появилась лёгкая, тёплая улыбка.

— Приятно слышать это от человека, который не стремится таким способом получить почести или власть. Для меня это нечто новое.

Николай почтительно наклонил голову.

— Оставлю вас работать в покое.

Марк ответил тем же учтивым жестом. Николай медленно вышел из сарая и по свежему снегу направился к дворцу. Там его ждали семья и друг, которому они так доверяли. С собой он унёс новый образ: машину, чьи раны словно затягивались сами собой. Разумеется, это ещё ничего не решало; сердце аппарата оставалось повреждённым. Но впервые Николай увидел, что невозможное может понемногу становиться возможным — шаг за шагом, благодаря терпению и знанию. Было и другое: сознание того, что кто-то относится к нему не как к всемогущему Императору, а как к человеку и отцу, трогало его до глубины души.

Марк тем временем остался один среди кабелей и ламп. Он перечитал записи, осмотрел восстановленную поверхность, а затем перевёл взгляд к середине аппарата, где самое тяжёлое повреждение по-прежнему оставалось нетронутым. Да, оболочка была исправна, но это означало лишь, что настоящая работа только начинается. Для ремонта ядра требовалась точность, которой не мог обеспечить ни один инструмент этого времени. Однако Марк не собирался принимать это за непреодолимый предел. Он закрыл тетрадь, вновь посмотрел на чертежи и принялся готовиться к следующему этапу.

В личных покоях Императорской семьи

Войдя, Николай всё ещё мысленно видел свет и безупречный порядок внутри сарая. Здесь же его встретили покой и домашняя близость: Распутин негромко беседовал с Александрой. Посреди комнаты Алексей уверенно ходил и смеялся, пока Мария и Анастасия играли рядом. Татьяна находилась поблизости — внимательная и спокойная. Чуть поодаль, у окна, стояла Ольга: вежливо присутствовала при встрече, но держалась на расстоянии, которое трудно было не заметить.

Увидев Государя, Распутин сразу поднялся. Он не стал отвешивать преувеличенных поклонов и не проявил подобострастия. Просто встал, слегка склонил голову и прямо посмотрел Николаю в глаза.

— Ваше Величество.

Тон был почтительным, но исполненным достоинства. Николай подошёл и доверительно пожал ему руку.

— Григорий Ефимович, — спокойно ответил он. — Очень рад вас видеть.

Он жестом предложил гостю снова сесть. Приветствие вышло кратким и искренним, без лишних слов. Николай устроился рядом с женой и несколько мгновений просто слушал весёлые голоса детей, позволяя домашнему покою смягчить странное впечатление, которое принёс с собой.

Распутин посмотрел на маленького Алексея. Тот ходил, двигался и смеялся без прежнего постоянного страха. Григорий Ефимович долго наблюдал за ним, словно желая своими глазами убедиться в том, о чём прежде лишь слышал. Наконец он мягко поманил мальчика.

— Подойди ко мне, дитя моё.

Алексей без колебаний подбежал. Распутин взял его руки в свои и пристально всмотрелся в него.

— Вижу, ты окреп. Сильно изменился — к лучшему.

Мальчик гордо улыбнулся.

— Господин Марк говорит, что теперь мне можно бегать и прыгать, только осторожно. И пока лечение продолжается, так будет и дальше.

Имя прозвучало совершенно естественно, словно речь шла о человеке, который всегда находился рядом. Распутин ещё несколько секунд неподвижно держал руки мальчика, затем отпустил их. Подняв взгляд, он увидел спокойную улыбку Александры; Мария и Анастасия, казалось, ничего необычного не заметили; Татьяна молчала; Ольга по-прежнему стояла у окна, наблюдая сдержанно и внимательно.

Распутин не спросил, где Марк, и не попросил познакомить их. Но вскоре Александра сама вернулась к этой теме. С той особой убеждённостью, с какой она говорила о своей вере, она рассказала гостю обо всём, что произошло со дня аварии: о грохоте, странном появлении, неизвестном аппарате, таинственном свете, которого никто не мог толком объяснить. Она говорила о знаниях Марка, его терпении, о том, как благодаря ему сын постепенно обрёл силы и надежду.

Александра не утверждала, что Марк — ангел, сошедший с небес. Он всегда настаивал, что является человеком, а всё сделанное им принадлежит области науки. О его происхождении она сказала лишь, что он явился из необычайно далёкого, практически недоступного для них места, где знания намного превосходят всё известное их миру.

— Он появился, когда у нас почти не осталось надежды, — взволнованно сказала она. — Из всех мест, где он мог оказаться, он попал именно сюда — как раз тогда, когда был нам нужнее всего.

Распутин слушал, не перебивая, и время от времени кивал. Кое-что ему уже было известно, хотя Александра об этом не подозревала. Несколько месяцев Анна Вырубова тайно писала ему об этом сдержанном и добром человеке, всё более близком семье, и прежде всего о том, что он делает для Цесаревича. Распутин тщательно скрывал, как много узнал из её писем.

И всё же рассказ Александры звучал иначе. Долгие годы, когда болезнь Алексея наполняла эти комнаты страхом, она обращалась к Распутину в поисках утешения и надежды. Теперь мальчик бегал и смеялся благодаря человеку, о существовании которого Григорию Ефимовичу впервые пришлось узнать от другого человека. Даже сейчас Александра говорила о Марке с нежностью и благодарностью, однако не открывала, откуда именно он пришёл. Распутин понял: часть этой истории всё ещё оставалась за пределами его досягаемости.

Тогда Николай вмешался — спокойно, но твёрдо:

— Марк всегда говорил нам, что и он сам, и его аппарат созданы людьми. Он прибыл из места столь далёкого, что никто из нас не смог бы добраться туда собственными средствами. Всё, что он делает, имеет научное объяснение, хотя эта наука зачастую намного превосходит наше понимание.

Александра посмотрела на мужа нежно, но убеждённо.

— Я не утверждаю, что он не человек, Ники. Я лишь спрашиваю… какова была вероятность, что он появится именно так и именно тогда, когда оказался нам необходим? Он может объяснить работу своего аппарата и многое из того, что умеет. Но не способен объяснить, почему именно он попал к нам. Кто может поручиться, что за этим не стоял более высокий замысел?

Николай промолчал. Ответа у него не было, да и спорить он не хотел. После появления Марка ему довелось увидеть удивительные вещи; оставались и тайны, которых никто ещё не мог разрешить.

Распутин задумался. Рассказ оказался куда значительнее и поразительнее, чем он предполагал. Тогда Государь обратился к нему серьёзно:

— Григорий, всё, что Аликс рассказала вам, должно остаться в этих стенах. Мы доверили это из уважения к вам и уверенности в вас, но мне нужно ваше слово. Слишком многие искажают и неверно толкуют всё, что касается нашей семьи. Если эти подробности станут известны, слухи уже нельзя будет остановить. Ещё не время посвящать в них кого-либо другого.

Распутин выдержал его взгляд и твёрдо кивнул.

— Даю слово чести, Ваше Величество. Никто не узнает сказанного здесь. Тайна останется при мне.

Николай удовлетворённо кивнул. Ольга, слушавшая разговор, не отрываясь от своего занятия, подумала, что отец потребовал именно то, что было необходимо: молчание и благоразумие. Она прекрасно знала, сколько вреда способны причинить несколько неосторожных слов.

Потом разговор перешёл на более простые, повседневные темы. Алексей снова принялся играть с сёстрами, и торжественная серьёзность понемногу рассеялась, уступив место тихой и тёплой семейной встрече.

В сумерках, на наружной галерее

Когда визит завершился, Распутин медленно шёл по галерее, откуда в мягком вечернем свете были видны сады и служебные постройки. Проходя мимо большого окна, он остановился.

Внизу, по дороге от каретного сарая, шла одинокая фигура — твёрдым шагом, с тетрадью в жёстком переплёте под мышкой. Когда человек приблизился, Распутин разглядел тёмные пятна на его руках и немного пыли на пальто — ясные следы того, кто работал весь день.

Он не направлялся ко дворцу и даже не знал, что за ним наблюдают. Распутин замер: это должен был быть он. Человек из писем. Человек, о котором ему только что поведали удивительную историю. Григорий Ефимович ожидал увидеть нечто иное, какой-нибудь необыкновенный облик… но перед ним был лишь просто одетый мужчина, возвращавшийся домой после долгого рабочего дня.

В этот момент Марк поднял глаза и встретился взглядом с Распутиным, стоявшим у окна галереи.

Ни один не выказал удивления. Распутин сразу узнал человека, о котором столько говорили. Марк, в свою очередь, узнал посетителя по описаниям и по всему, что знал о его близости к семье.

Несколько долгих секунд они молча смотрели друг на друга: Распутин, возможно, искал в этом взгляде подтверждение услышанному; Марк спокойно и невозмутимо смотрел на него как на любого человека, которого уже знал по имени и по рассказам о нём.

Затем Марк продолжил путь — ровным, уверенным шагом. Распутин ещё немного смотрел ему вслед и лишь потом возобновил прогулку.

Они не обменялись ни единым словом. Но теперь Григорий Ефимович мог связать с именем, которое так долго тайно встречал в письмах, настоящее человеческое лицо.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ПО ТУ СТОРОНУ ВЫБОРА

Во дворце царили постоянное движение, спешка и суета. Вскоре ожидалось прибытие румынской королевской семьи, и вместе с предстоящим визитом в воздухе витали разговоры, смысл которых был понятен всем и без прямых слов: союзы, будущее и прежде всего возможная помолвка Ольги с принцем Каролем.

Ольга знала об этом, и перспектива её ничуть не радовала. Пока вокруг горничные сновали с платьями, тканями и коробками, она серьёзно стояла у окна, словно вопрос о собственном браке был обязанностью, которую ей хотелось держать как можно дальше от себя.

— Разве ты не рада их приезду? — спросила Анастасия, подойдя к ней. — Говорят, они привезут новые платья и медовые пирожные.

Ольга подняла глаза от книги, которую лишь притворялась читающей.

— Я рада, что Румыния поддерживает добрые отношения с Россией.

Анастасия недоверчиво прищурилась.

— Я не об этом спросила.

— А я больше ничего не скажу, — заключила Ольга, вновь опуская взгляд на страницы и тем самым закрывая тему.

Императрице Александре тем временем нужно было срочно предупредить Марка. Она хотела поговорить с ним до ужина, объяснить порядок предстоящего визита и то, чего от него будут ждать в эти дни. Но Анна Вырубова помогала с приготовлениями, горничные без конца переходили из комнаты в комнату, и ни у кого, казалось, не было времени спуститься к сараям.

— Мы сходим, — предложила Мария.

— Да, — подхватила Анастасия. — Дорогу мы знаем, а часовые знают нас.

Александра на мгновение задумалась, но всё же кивнула.

— Хорошо. Передайте, что мне нужно увидеть его до пяти. Пусть зайдёт ко мне, как только закончит работу.

В каретном сарае

Просторное тихое помещение было пропитано запахом металла, масла и резким духом аккумуляторов, установленных Марком за последние месяцы. Часовые у входа сразу узнали двух Великих Княжон и, услышав, что те принесли поручение Императрицы, без промедления пропустили их.

Мария и Анастасия направились туда, где, как им было известно, работал Марк. Прежде чем открыть дверь, они не постучали: им и в голову не пришло, что это необходимо. Их послала мать, к тому же они уже бывали здесь.

Толкнув дверь, обе застыли на месте. Марк стоял возле ряда аккумуляторов. Одна из ячеек дала течь, и едкая жидкость забрызгала его одежду. Пиджак он уже снял; мокрая, безнадёжно испорченная рубашка лежала на полу. Обнажив торс, Марк внимательно осматривал бок, проверяя, не осталось ли следов химического ожога. Их появления он не услышал.

Анастасия некоторое время с любопытством разглядывала его, нахмурив лоб.

— Как странно.

Марк поднял голову и, увидев их, замер.

— У вас слишком много выпуклостей, — невозмутимо добавила она.

Он проследил за её взглядом.

— Это мышцы.

— Я знаю, что это мышцы, — удовлетворённо ответила девочка.

Мария молчала. Она почти сразу отвела глаза, но тех нескольких секунд хватило, чтобы ощутить непонятное смятение. Она знала, что Марк силён: видела, как он поднимает тяжёлые детали, часами работает и справляется с усилиями, непосильными другим мужчинам. Но прежде эта сила была лишь ещё одним известным ей фактом, над которым она не задумывалась. Теперь же сила предстала перед ней иначе — живой и близкой.

Она почувствовала, как жар заливает щёки, и опустила взгляд ещё ниже, сама не понимая, чего стыдится. Марк, не подозревая о её смущении, молча ждал.

— Мама просит зайти к ней до пяти, — наконец сумела сказать Мария; голос прозвучал тише обычного, робко и сдержанно. — Она хочет с вами поговорить.

— Понял. Приду, как только закончу здесь.

— Благодарю.

Мария тотчас отвернулась и поспешно вышла. Анастасия посмотрела вслед сестре, затем снова на Марка и пожала плечами.

— Пожалуй, мне лучше пойти за ней.

— Вероятно, — спокойно согласился он.

Девочка выбежала следом. Марк несколько мгновений смотрел на закрытую дверь, потом перевёл взгляд на испорченную рубашку, поднял пиджак и начал собирать вещи.

По возвращении во дворец

К тому времени, когда они встретили Ольгу и Татьяну, Мария уже отчасти овладела собой.

— Вы передали поручение? — спросила Татьяна.

— Да, — сразу ответила Мария.

— Да, — добавила Анастасия, — только он был без рубашки.

Ольга и Татьяна разом остановились.

— Что ты сказала? — переспросила Ольга, быстро приблизившись.

Анастасия неопределённо махнула рукой в сторону дальнего конца коридора.

— Что он был без рубашки.

Убедившись, что никто их не слышит, Ольга увела сестёр в соседнюю комнату. Татьяна вошла последней и осторожно прикрыла дверь.

— А теперь расскажите как следует, что произошло, — серьёзно потребовала Ольга. — Когда вы вошли, он уже был в таком виде?

— Да, — подтвердила Анастасия. — На одежду что-то пролилось, и ему пришлось её снять. Рубашка валялась на полу — вся мокрая и испорченная.

Татьяна пристально посмотрела на Марию.

— Марк знал, что вы придёте?

Мария покачала головой.

— Нет. Мы не предупредили и не постучали. Часовые нас пропустили, и мы вошли прямо туда. Он даже не заметил нас, пока Анастасия не заговорила.

— Значит, он вас не звал и не ждал в таком виде, — заключила Татьяна.

— Нет, — заверила Мария. — Мы сами виноваты, что вошли без стука.

Татьяна медленно выдохнула, успокоившись. Напряжение в плечах Ольги тоже ослабло.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, ничего непристойного не произошло. Просто несчастный случай.

Анастасия недоумённо смотрела на сестёр, не понимая, почему они относятся к этому так серьёзно.

— Тогда в чём же дело?

— В том, что люди, которые этого не видели, не станут объяснять всё именно так, — ответила Татьяна. — Достаточно пересказать лишь часть, и случившееся покажется совсем иным.

Ольга серьёзно кивнула.

— Если разнесётся слух, что вы с Марией застали господина Марка без рубашки, вряд ли кто-нибудь станет добавлять всё остальное. Это может повредить его репутации и породить слухи о вас.

Кажется, Анастасия наконец поняла.

— Тогда никому не расскажем.

— Именно, — одобрила Татьяна. — Незачем превращать случайность в дворцовую сплетню.

Девочка помедлила.

— Даже Маме?

— Маме я скажу, — немедленно ответила Ольга.

Татьяна взглянула на неё, и та твёрдо продолжила:

— Именно потому, что ничего дурного не произошло. Лучше она услышит правду от нас, чем искажённую версию от кого-то ещё. Я расскажу всё так, как было.

Мария осторожно подняла глаза.

— И то, что мы увидели?

— Всё, — заверила Ольга. — Нам нечего скрывать. Но кроме Мамы об этом больше ни с кем не говорим.

Младшие кивнули.

— Особенно для тебя, — мягко, но предостерегающе добавила Ольга, глядя на Анастасию.

— Почему особенно для меня? — возмутилась та.

Три сестры одновременно посмотрели на неё. Анастасия уже открыла рот, чтобы пожаловаться, но лишь скрестила руки на груди, покорившись неизбежному.

— Хорошо.

Для неё вопрос был исчерпан. Мария же никак не могла перестать о нём думать.

Ольга сразу разыскала Императрицу, всё ещё занятую приготовлениями. Дождавшись, когда они смогут поговорить без лишних ушей, она подошла к матери.

— Мама, Мария и Анастасия уже поговорили с господином Марком. Они передали твоё поручение, и он придёт до пяти.

— Хорошо, — ответила Александра, не отрываясь от дела. Но, заметив, что дочь не уходит, подняла глаза. — Случилось что-то ещё?

— Ничего серьёзного. Но я предпочитаю рассказать сама, прежде чем до тебя дойдут слухи.

Она без прикрас изложила всё: утечку жидкости из аккумулятора, испорченную рубашку, неожиданное появление девочек и то, как поспешно они ушли, поняв неловкость положения.

Александра отложила то, что держала в руках, и внимательно выслушала.

— Он знал, что они придут?

— Нисколько. Они тоже не постучали. Часовые пропустили их, потому что они выполняли твоё поручение, а девочки вошли без предупреждения.

— И что сделал Марк?

— Ничего неподобающего. Выслушал сообщение, и они сразу ушли. Мария признаёт, что им следовало предупредить о своём появлении.

Александра несколько мгновений молча размышляла. Она не сердилась, но прекрасно понимала щекотливость положения.

— Ты правильно сделала, что сказала мне.

— Татьяна уже велела им ни с кем больше это не обсуждать, — добавила Ольга.

— И правильно, — кивнула Императрица. — Я поговорю с ним, когда он придёт.

Ольга удовлетворённо кивнула: именно этого она от матери и ожидала.

До того как Марк поднялся во дворец, Татьяна вновь спустилась в сарай. Она застала его собирающим тетради; пиджак был наглухо застёгнут.

— Сёстры рассказали нам о случившемся, — начала она ровным голосом.

Марк поднял взгляд.

— Часть электролита пролилась на одежду. Я немедленно снял рубашку, чтобы избежать химического ожога кожи.

— Я знаю, — перебила Татьяна. — Я пришла не для того, чтобы вас упрекать.

Он молча ждал.

— Мария и Анастасия вошли без стука, — продолжила она. — Вы не могли знать, что они появятся. Но, возможно, вы не учитываете одного: если станет известно, что две юные Великие Княжны застали вас в таком виде, люди истолкуют происшествие совсем иначе. Светские правила будут суровы и к вам, и к ним.

Марк спокойно обдумал её слова.

— Толкование окажется неблагоприятным.

— Более чем, — подтвердила она.

— Я понимаю серьёзность положения.

Увидев, что он действительно понял, Татьяна успокоилась.

— Мама тоже знает: Ольга уже всё ей рассказала. Мы не хотим ничего скрывать, только избежать недоразумений.

— Разумно, — согласился он.

— Вероятно, она спросит вас о случившемся.

— Я в точности объясню, что произошло.

Татьяна одобрительно кивнула.

— Это всё.

— Следует ли сообщить ещё кому-нибудь? — спросил Марк, беря последнюю тетрадь.

— Никому.

— Тогда не стану.

На лице Татьяны появилась слабая доверительная улыбка.

— Благодарю вас за осмотрительность.

В покоях Александры

Незадолго до пяти Марк явился по её зову. Сначала Императрица обсудила срочное: приезд румынских гостей, порядок приёма и те события, на которых Государь желал его присутствия. Лишь покончив с официальными вопросами, она вернулась к происшествию в сарае.

— Ольга рассказала мне о сегодняшнем несчастном случае, — сказала она спокойно, но твёрдо.

— Да, Ваше Величество, — без колебаний ответил он. — Соединение в одном из аккумуляторов вышло из строя, и жидкость попала на мою одежду.

— Мария и Анастасия вошли, когда ты снял рубашку.

— Верно.

Ни сомнений, ни оправданий, ни попытки преуменьшить случившееся.

— Ты знал, что они придут?

— Нет. Я даже не слышал, как они вошли. Когда заметил их, обе уже находились внутри.

— Ты приглашал их войти?

— Ни в коем случае, Ваше Величество.

Александра несколько секунд пристально смотрела на него. Его рассказ в точности совпадал со словами дочерей.

— Это всё, что мне требовалось узнать.

Марк почтительно склонил голову.

— Татьяна объяснила, к чему может привести рассказ об этом происшествии без должного контекста. Я не стану ни с кем его обсуждать.

Лицо Александры окончательно смягчилось.

— Благодарю. А я поговорю с девочками: впредь, когда кто-то работает, они будут стучать, прежде чем войти.

— Разумная мера, — с обычной прямотой согласился он.

Его логичный ответ едва не вызвал у Александры улыбку. Вопрос был закрыт — без подозрений и недоверия.

В тот вечер, пока все готовились к большому приёму, Мария оставалась молчаливой и рассеянной. Ольге пришлось дважды позвать её, прежде чем она откликнулась.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — мягко спросила сестра.

Мария моргнула, возвращаясь к действительности.

— Да, всё хорошо. Я просто… задумалась.

Ольга некоторое время наблюдала за ней, но решила не настаивать. Мария вновь опустила взгляд на свои руки. Она пыталась изгнать из памяти увиденное в сарае, однако образ возвращался помимо её воли.

До сих пор в Марке её восхищали спокойствие, ум и сдержанная манера держаться, отличавшая его от столь многих придворных мужчин. Она знала и о его силе: видела, как он носит детали, передвигает тяжёлые предметы и часами работает почти без признаков усталости. Но знать было одно, а увидеть — совсем другое; именно это и приводило её в замешательство. Мария часто думала о любви: как однажды выйдет замуж за человека, которого по-настоящему полюбит, создаст семью и наполнит дом детьми. Такое будущее всегда представлялось ей легко, потому что она давно его желала. Однако прежде она никогда не задумывалась, что именно может сделать мужчину привлекательным просто потому, что он мужчина. Теперь она начинала это понимать. Дело было не только в силе Марка, но и в том, как эта сила проявлялась в его теле: в плечах, руках, груди — во всём, что выдавало тело, привыкшее к физическим усилиям. Щёки Марии вновь запылали, и она поспешно отогнала воспоминание, почти сердясь на себя за то, что заметила столько подробностей. Это ещё не означало, что она влюбилась. Мария знала это — или, по крайней мере, хотела верить, что способна различить одно и другое. Чувство было иным, гораздо более непосредственным и трудно поддающимся осмыслению: ей понравилось то, что она увидела. Признавшись в этом хотя бы самой себе, она испытала новый стыд. Опустив глаза, Мария молча продолжила одеваться. Впервые она поняла: мечты о любви, браке и детях не объясняют всего, что женщина может почувствовать к мужчине. Существовало нечто более простое, телесное и с трудом превращаемое в слова. Теперь она знала об этом.

Приём едва начался, когда Александра заметила: что-то идёт не так, как обычно. Мария стояла возле одной из боковых колонн зала. Она уже поговорила с несколькими гостями и вежливо отвечала всем, кто к ней обращался, но под благовидными предлогами отклонила два приглашения на танец. Это привлекло внимание матери. Обычно Мария любила такие вечера куда больше старших сестёр, и её редко приходилось уговаривать принять участие. Вскоре это заметил и Николай.

— Может быть, она устала? — тихо спросил он.

Александра несколько секунд наблюдала за дочерью, пытаясь понять причину.

— Не знаю. Весь день она рассеянна, — растерянно ответила Императрица. На таком расстоянии, вынужденная одновременно следить за гостями и беспокоиться о Марии, она не могла определить источник странного поведения дочери.

Ольгу в это время сопровождал принц Кароль. Анастасия вместе с Алексеем ходила по залу, то и дело останавливаясь поздороваться с гостями. Татьяна беседовала с одной из дам румынской свиты. Александра оглянулась и увидела неподалёку Марка. Он только что отошёл от группы приглашённых и, кажется, собирался вернуться к мужчинам, разговаривавшим в дальнем конце зала.

— Марк.

Он обернулся и сразу подошёл.

— Ваше Величество.

Александра незаметно указала на Марию, вновь учтиво отклонявшую приглашение.

— Ты не попросишь её о танце?

Марк посмотрел в ту сторону. Просьба Императрицы пригласить одну из её дочерей не показалась ему странной: на свадьбе Павла Александра уже просила его танцевать с Ольгой. Если теперь сама Императрица обращалась с подобной просьбой, значит, на то имелась определённая причина.

— Разумеется, — вежливо кивнул он и направился к Марии.

Она увидела его приближение и сначала решила, что он просто пройдёт мимо. Лишь когда Марк остановился перед нею и учтиво поклонился, Мария поняла ошибку.

— Великая Княжна, вы окажете мне честь этим танцем?

Из всех, кто мог пригласить её в тот вечер, это должен был быть именно он. Почему он? — думала Мария, не решаясь ни согласиться, ни отказать. Первым побуждением было найти предлог, подобный прежним. Но Марк стоял перед ней с обычным спокойным выражением и даже не подозревал о причине её неловкости. К тому же за ними наблюдала Мама.

— Да, — наконец ответила она. — С удовольствием.

Марк протянул руку. Мария положила в неё свою, затянутую перчаткой, и позволила провести себя к остальным парам. С первыми звуками музыки она постаралась укрыться в том, что знала с детства: в ритме, поворотах, точном расстоянии, которого требовал танец. Годы практики превратили движения почти в инстинкт; обычно она следовала музыке, не задумываясь о каждом шаге. Этого должно было хватить.

Но всякий раз, когда движение сближало их, вновь исчезало спокойствие, которое ей удалось обрести за последние часы. Марк был, как всегда, одет безупречно; они находились посреди приёма, похожего на многие другие, где Мария любила воображать юные и невинные романы. Ничто не должно было стать иным. И именно потому её сердило, что память настойчиво возвращала образ из сарая. Когда она вновь по-настоящему услышала музыку, то уже опоздала с очередным движением, и только незаметная поправка Марка не позволила окружающим заметить ошибку.

Мария отвела взгляд, пытаясь сосредоточиться. Не получилось. Марк, уже заметив непривычную для неё неуверенность, немного подождал и спросил:

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Да!

Ответ прозвучал слишком поспешно. Марк коротко посмотрел на неё: поведение говорило об обратном.

— Вы уверены?

— Совершенно, — ответила она уже спокойнее, стараясь развеять его тревогу.

Мария пыталась думать о музыке, о других парах — о чём угодно, только не о человеке перед собой. Марк чуть замедлил шаг, давая ей возможность вернуть ритм и справиться с тем, что с нею происходило.

— Обычно вы танцуете лучше меня, — спокойно заметил он.

Мария удивлённо подняла на него глаза.

— Вы видели, как я танцую?

— Неоднократно.

Это ничуть не помогло, напротив — смутило ещё сильнее.

— Значит, сегодня я рассеянна.

— Похоже на то.

В голосе не было насмешки — только простое наблюдение, словно речь шла о необычном показании прибора. Мария почти пожелала, чтобы он хоть немного посмеялся над нею: ответить на шутку было бы гораздо проще. В общении с Анастасией она привыкла отвечать тем же и хорошо знала правила такой игры. С Марком всё было иначе.

Несколько шагов он молчал, потом непривычная разница между нынешней Марией и той, чьи танцы он наблюдал прежде, всё-таки заставила его спросить снова:

— Вам нездоровится?

— Нет.

— Вы устали?

— Тоже нет.

Он словно взвесил оба ответа, но понял, что дальнейшие расспросы только усугубят неловкость.

— Тогда я не стану настаивать.

Мария опять взглянула на него. Ни подозрения, ни осуждения. Он заметил её тревогу и просто решил уважить молчание. Это успокоило её лучше любых слов. Понемногу она вернулась в ритм. Когда музыка закончилась, Марк проводил её на прежнее место и снова слегка поклонился.

— Благодарю за танец, Великая Княжна.

— Благодарю вас, господин Марк.

Он отошёл с той же естественностью, с какой приблизился. Мария несколько секунд неподвижно смотрела ему вслед, пока Марка не окружили гости, желавшие говорить о вещах, совершенно не связанных с тем, что только что произошло. Она наблюдала, как он спокойно включился в беседу, и понимала: танец не только не прояснил её странное смятение, но лишь усилил его.

Вскоре Мария приняла другое приглашение и обнаружила, что танцевать с кем-то иным гораздо легче. Теперь у её беспокойства был вполне определённый источник, и хотя она ещё не знала, что с этим делать, по крайней мере начинала понимать, откуда оно берётся.

Александра издали наблюдала за дочерью во время второго танца. Мария всё ещё выглядела задумчивой, но хотя бы перестала отказывать кавалерам. Удовлетворившись этим, Императрица снова обратилась к гостям.

Сам Марк почти не успел подумать о странном поведении Марии. Поздороваться с ним подошёл один из инженеров, помогавших собирать материалы для ремонта аппарата, и вскоре разговор стал привлекать других мужчин, особо приглашённых Государем: инженеров, промышленников, врачей и строителей.

Один услышал часть разговора и остановился; затем к нему присоединился другой. Постепенно звания и обязательные любезности приёма отступили на второй план, и вокруг Марка образовался круг, где говорили о работе, материалах и практических решениях.

— Главная трудность — износ, — обеспокоенно объяснял один из собеседников. — Можно взять более твёрдую сталь, но тогда возникают другие повреждения.

Марк внимательно выслушал и спросил:

— Каково содержание углерода в сплаве?

Мужчина назвал точные цифры.

— А какой термической обработке его подвергают после придания формы? — продолжил Марк.

Другой инженер подробно описал процесс. Марк задавал новые вопросы, интересуясь и составом металла, и температурами, и возможностями их оборудования. Беседа перестала быть разговором двоих: специалисты начали спорить между собой, обмениваться догадками и сомнениями.

— Если повысить твёрдость, — наконец спокойно вмешался Марк, — что произойдёт с хрупкостью?

Наступило короткое молчание. Один из присутствующих задумчиво нахмурился.

— Значит, одного упрочнения недостаточно, — медленно признал он.

— Именно, — согласился другой. — Материал должен сопротивляться износу, не становясь ломким.

Марк слегка кивнул.

— Похоже, это разумное направление для исследований, — заключил он.

Больше он ничего не добавил, предоставив им самим развить мысль. Один заговорил о температурных значениях; другой возразил, что печи на некоторых предприятиях не способны поддерживать их с нужной устойчивостью.

— Тогда сначала вам следует решить именно эту задачу, — спокойно ответил Марк.

Начался новый обмен предложениями. Марк не давал готовых решений или законченных формул. Он спрашивал, слушал, указывал на возможность и терпеливо ждал, пока собеседники сами проследят её последствия. Но обмен знаниями не был односторонним. Когда кто-то рассказывал о способах, уже применявшихся в России для работы на морозе, уменьшения износа или защиты механизмов в тяжёлых условиях, Марк записывал с неподдельным интересом. Он знал общие принципы и дальнейшее развитие этих технологий, но не каждое практическое решение, придуманное людьми той эпохи. Для него это тоже было учёбой — живой технологией в рассказах тех, кто ежедневно заставлял её работать.

Разговор естественным образом перешёл к другой области.

— Я слышал и об усовершенствованиях, внесённых вами в холодильные установки, — заметил один из присутствующих.

— Основной принцип уже существовал, — скромно поправил Марк. — Я лишь отрегулировал и улучшил некоторые механизмы.

— Можно ли применять их для хранения лекарств? — спросил другой.

— Безусловно.

— И продуктов, — с воодушевлением добавил третий.

Марк внимательно посмотрел на него.

— При условии, что вам удастся поддерживать неизменную температуру на всём протяжении перевозки или хранения.

— В закрытом хранилище это возможно, — заверил первый.

— А при перевозке? — спросил Марк.

Мужчина задумался. Инженер-путеец быстро поднял голову.

— В вагонах-ледниках?

— Потребуется сохранять холод несколько дней, — заметил другой, — и обеспечить источник энергии.

После этого Марку почти не приходилось вмешиваться. Они сами развивали спор: аккумуляторы, лишний вес, полезное пространство, теплоизоляционные материалы, обслуживание… Каждая трудность порождала новое предложение, а каждое предложение обнаруживало следующее препятствие. Он лишь слушал, внимательно отмечая все нюансы.

С другого конца зала несколько дворян стали с любопытством наблюдать за группой. Мужчины, которые на любом ином приёме наперебой добивались бы внимания министров, принцев и высоких сановников, теперь, забыв об этикете, стояли вокруг Марка и говорили о стали, градусах и электрическом токе.

— Похоже, протеже Его Величества очаровал наших инженеров, — вполголоса заметил один из них с насмешливым удивлением.

Государь Николай, услышавший это во время беседы с наследным принцем Фердинандом, посмотрел на собравшихся и сдержал улыбку. Именно этого он и хотел, приглашая их: чтобы Марк нашёл людей, с которыми сможет говорить о том, что действительно его увлекает, и одновременно лично познакомился с теми, кто двигал вперёд науку и промышленность своей эпохи.

Необычным собранием заинтересовались и румынские гости. Наследная принцесса Мария некоторое время наблюдала издали, а затем спросила:

— Кто тот человек, которого все слушают с таким вниманием?

Мимо как раз проходила Анастасия с маленьким Алексеем. Она проследила за взглядом принцессы и беззаботно ответила:

— Это господин Марк. Если они начинают говорить о машинах, то заканчивают очень нескоро.

Алексей с полной серьёзностью кивнул, словно сестра сообщила непреложную истину, подобную тому, что солнце каждое утро встаёт. Присутствующие мягко улыбнулись. Для детей здесь не было ничего необычного; для приезжих же зрелище оказалось весьма примечательным.

Пока в одном конце зала продолжались технические споры, остальная часть приёма развивалась в соответствии с ожиданиями, вызванными приездом румынской семьи. Среди групп, которые весь вечер то складывались, то распадались, Ольга наконец оказалась рядом с принцем Каролем. Этого ждали все, но она помнила слова Марка: вы можете выбирать. Она ничего не принимала и ничего не обещала — лишь знакомилась с принцем.

— Вы предпочитаете жизнь в Санкт-Петербурге или за городом, Ваше Высочество? — любезно спросил Кароль.

— За городом, — искренне ответила Ольга. — Когда долго нахожусь в столице, начинаю скучать по бескрайним лесам, чистому воздуху… Россия огромна и необыкновенно прекрасна.

— В Румынии тоже немало чудесных мест, — тепло сказал он. — Надеюсь, однажды вам представится возможность их увидеть.

Ольга кивнула.

В нём не было ничего неприятного: внимательный, умеющий слушать, не стремящийся каждую минуту произвести впечатление. Она обнаружила, что может разговаривать с ним без той тягостной скованности, которой опасалась. И всё же её взгляд не раз возвращался к группе в углу. Там Марк слушал инженера, быстро рисовавшего в тетради; другой указывал на набросок и оспаривал техническую деталь. Марк задал простой вопрос, и трое сразу заговорили одновременно, пытаясь лучше разобраться.

Кароль невольно проследил за её взглядом.

— Он кажется необыкновенным человеком. Кто это?

Ольга ответила без колебаний:

— Господин Марк. Он тесно сотрудничает с моим отцом в делах большой важности.

Кароль снова посмотрел на собравшихся.

— У него редкий дар объединять знающих людей, — с восхищением заметил он.

Ольга едва заметно улыбнулась.

— Так часто бывает, когда человек действительно слушает, не делая вид, будто уже знает всё.

— А теперь, похоже, они учатся у него, — заметил принц.

— Он умеет задавать точные вопросы, — объяснила она. — Вместо готового ответа заставляет взглянуть на задачу с другой стороны.

— Любопытный способ преподавать, — задумался Кароль.

Ольга с улыбкой мягко покачала головой.

— Не думаю, что сам он считает это преподаванием. В этом и состоит самое досадное: найдя ответ, понимаешь, что уже некоторое время шёл к нему, даже не замечая.

— Значит, всё-таки учит, — мягко настоял принц.

Ольга несколько мгновений подумала.

— Возможно. Но для него, полагаю, есть важная разница: если человек сам приходит к выводу, вывод принадлежит ему, а не взят взаймы.

Кароль некоторое время молчал, наблюдая, как один из специалистов взял тетрадь и торопливо чертил, пока остальные обсуждали рисунок.

— Теперь я прекрасно понимаю, почему они не хотят от него отходить, — наконец сказал он.

Ольга улыбнулась, ничего не ответила и вернулась к их разговору. Кароль не был виноват в сложности положения. Он держался учтиво, воспитанно и уважительно; упрекнуть его было не в чем. Причина крылась в ней самой: в ощущении, что за ней наблюдают, что каждое слово весит как важное решение, что рядом с Каролем любой её жест может быть истолкован как часть того, чего она ещё не выбрала. Рядом с Марком этого чувства никогда не возникало: прежде чем ожидать от неё поведения образцовой княжны, он всегда выслушивал её как человека.

В стороне от оживлённых разговоров царила более спокойная атмосфера. Наследный принц Фердинанд и Государь оставили любезности и перешли к серьёзным вопросам: неустойчивому положению на Балканах, союзам держав, нараставшей в Европе напряжённости.

— Кажется, старый континент привык жить на краю очередного кризиса, — с печалью заметил Фердинанд.

Николай на мгновение посмотрел в темноту за высокими окнами.

— И всякий раз мы надеемся, что следующий кризис разрешится так же, как прежние: люди сядут за стол, поговорят и найдут соглашение.

Фердинанд помолчал, затем тихо ответил:

— Пока не наступит день, когда кто-то предпочтёт встать из-за стола, лишь бы не уступить немного.

Николай ответил не сразу. Вокруг продолжались смех, музыка и шум большого праздника, словно не имевшего отношения к теням войны. Он снова взглянул на Марка и инженеров: там говорили о строительстве, улучшении, сохранении, о способах сделать жизнь безопаснее и легче.

Затем он повернулся к принцу.

— От всех нас зависит, чтобы этого не произошло, — твёрдо сказал Государь.

Приём продолжался до раннего утра. Темы сменяли одна другую, группы распадались и собирались вновь, приветствия и прощания шли своим чередом. Но кое-что осталось в памяти. Несколько учёных и инженеров вернулись домой с новыми идеями и задачами, которые им хотелось решить. Румынские гости запомнили имя необычного человека, сумевшего пробудить любопытство специалистов. А Ольга легла спать, зная, что поговорила с принцем, познакомилась с ним и ничего не обещала.

Несколько дней спустя Императорская семья вместе с гостями отправилась на прогулку по садам и окрестностям дворца. Воздух был свеж, небо ясно; все шли непринуждённо: старшие беседовали немного впереди, молодёжь следовала за ними медленнее.

Марка среди них не было. Никто его не упоминал и не спрашивал о нём. Он, как всегда, работал. Но Ольга сразу заметила отсутствие и не могла объяснить, почему оно так сильно привлекло её внимание.

Постепенно, как все и ожидали, Ольга и Кароль остались вдвоём. Их никто к этому не принуждал: остальные просто ушли чуть вперёд или отстали, оставив им пространство и сохранив почтительную дистанцию, которой требовало их положение.

— Очаровательное место, — сказал Кароль, глядя на высокие деревья и тихие пруды. — Здесь такая тишина, какую редко встретишь при больших дворах.

— Да, — мягко согласилась Ольга. — Я здесь выросла. Мне трудно представить место, которое было бы дороже.

Некоторое время они шли молча.

— Мой отец и ваш много говорят о единстве, о дружбе между нашими народами, — спокойно произнёс он. — Полагаю, вы хорошо понимаете, что поставлено на карту.

Ольга слегка кивнула, не пытаясь уклониться от правды.

— Догадываюсь.

Кароль посмотрел на неё искоса.

— И что вы обо всём этом думаете?

Ольга стала искать слова — искренние, уважительные, но ясные.

— Я думаю, прекрасно, что Россия и Румыния понимают и поддерживают друг друга, что наши народы живут в мире и дружбе. Но знаю и то, что есть нечто сильнее любого договора: земля, на которой человек родился, воздух, которым дышал в детстве, всё, что стало частью его души.

— Понимаю, — ровно сказал он. — А в Румынии вы со временем могли бы почувствовать то же самое?

Ольга остановилась и прямо, без притворства посмотрела ему в глаза.

— Это была бы другая страна, другой язык, иная жизнь… а я русская до самой глубины души, Ваше Высочество. Не думаю, что могла бы быть вполне счастлива вдали от своей земли.

Кароль умолк. Он не обиделся и не рассердился, лишь медленно и уважительно кивнул.

— Я понимаю. И уважаю это чувство больше, чем вы можете представить.

Они продолжили прогулку. Кароль рассказывал о своей земле: Карпатских горах, Чёрном море, зелёных полях и старинных городах — с любовью и глубоким знанием. Ольга слушала и признавала его достоинства: образованность, благоразумие, доброту. Его не в чем было упрекнуть. И именно поэтому всё становилось ещё труднее.

Татьяна, шедшая чуть впереди с сёстрами, время от времени оглядывалась. Заметив, что разговор затягивается, а Ольга чувствует себя не вполне свободно, она непринуждённо приблизилась.

— Позволите немного пройтись вместе с вами? — спросила она с открытой улыбкой.

Кароль учтиво приветствовал её. Ольга едва заметно вздохнула, словно вновь получила возможность дышать.

Татьяна заговорила о простых и приятных вещах, разрядила обстановку, а спустя некоторое время незаметно отстала, увидев, что Ольга снова чувствует себя спокойно. До конца прогулки она повторяла этот жест всякий раз, когда замечала, что сестра ощущает слишком сильное давление: подходила, несколько минут поддерживала лёгкий разговор и вновь отходила, когда напряжение исчезало. Она ни о чём не спрашивала и ничего не комментировала — просто оказывалась рядом, когда была нужна сестре.

В сумерках, уже у себя в комнате, Ольга сидела у окна и молча смотрела, как темнеет небо. Татьяна устроилась рядом и терпеливо ждала, прежде чем деликатно спросить:

— Ну как?

Ольга не сразу повернулась.

— Он хороший человек, — наконец сказала она.

— Это говорит не слишком много, — мягко заметила Татьяна.

Ольга вздохнула, опустила взгляд и с тихой печалью повторила:

— Он приятен, воспитан, внимателен… в нём нет ни одного недостатка, который я могла бы назвать. Никто не скажет, что он недостоин хорошей жены.

Татьяна молча ждала, понимая, что это ещё не всё.

— Но… — прошептала она.

— Но это не он, — твёрдо закончила Ольга, хотя глаза её блестели. — И я не хочу уезжать отсюда ради исполнения долга.

Татьяна взяла её руку в свои и ласково сжала. Она не произносила пустых утешительных фраз — просто осталась рядом. Ольга положила голову ей на плечо.

— Папа знает, — прошептала она. — Он ни к чему меня не принудит.

— Знает, — подтвердила Татьяна. — Он лишь хотел, чтобы ты познакомилась с Каролем сама, поговорила с ним, увидела, каков он. Чтобы никто не решал твою судьбу за тебя.

— Вот я и увидела, — с печальной улыбкой ответила Ольга. — Он хороший. Только и всего. Больше ничего.

Тем временем в другой комнате Александра говорила Николаю:

— Они провели вместе немало времени. Кароль был очень почтителен. Ольга держалась естественно, хотя, думаю, всё ещё ощущала тяжесть возложенных на неё ожиданий.

Николай медленно кивнул.

— Так и лучше всего. Пусть узнают друг друга как люди, пусть говорят свободно. Всё остальное… всё остальное должно родиться между ними, а не из политических соглашений или наших желаний.

— Ольга любит Россию, — с нежностью сказала Александра. — Она не раз говорила мне, что не хочет покидать родную землю.

— Я знаю, — спокойно ответил Николай. — И если так велит её сердце, мы не станем притворяться, будто не слышим. Пусть хорошо относятся друг к другу, пусть станут друзьями… уже это было бы большим достижением. А что случится после — покажет время.

Не было ни спешки, ни давления, ни требований. Они понимали: судьбу дочери нельзя решить за несколько дней и несколько прогулок. Но знали и то, что такие возможности не повторяются бесконечно. Потому и позволили молодым людям поговорить, присмотреться друг к другу, чтобы Ольга могла честно сказать: я познакомилась с ним, узнала его и теперь свободно решаю.

Следующие дни лишь подтвердили то, на что уже намекнул первый день. Они встречались на прогулках, за столом и в разговорах, становившихся всё короче, но неизменно учтивых и уважительных. Постепенно истина стала очевидной всем: были воспитанность, любезность и уважение… но ничего больше. Ни искры во взгляде, ни стремления быть рядом, ни той особой радости, которую испытываешь в присутствии любимого человека.

Прощание прошло торжественно и сердечно. Кароль взял руку Ольги и почтительно склонился над нею.

— Для меня было великой честью познакомиться с вами, Великая Княжна. Надеюсь, однажды вы посетите мою родину; там вам всегда будут рады.

— Благодарю, Ваше Высочество, — ответила Ольга с искренней, но спокойной улыбкой. — Счастливого пути. Да хранит Господь вас всех.

Так завершилось их пребывание в Царском Селе — без помолвки и обещаний. Две семьи расставались, понимая, что ожидаемое столь многими чувство не возникло, хотя никто ещё не мог знать, что принесёт новая встреча.

Ольга смотрела вслед удалявшемуся королевскому кортежу. Она чувствовала огромное облегчение, но и лёгкую грусть — не за себя, а за Кароля. Он был достойным человеком и заслуживал, чтобы его любили с радостью и надеждой. И Ольга спокойно поняла: той женщиной будет не она.

Шли дни, и жизнь вернулась в привычное русло: уроки, чтение, визиты, работа в мастерских. Ольга вновь занялась учёбой и прогулками. Несколько дней она не встречала Марка. Никто этого не обсуждал, да и причин не было. Пока всё внимание занимали иностранные гости, он просто продолжал обычную работу.

Однажды утром, проходя по коридору возле служебных помещений, Ольга увидела его. Марк был не один. С ним разговаривала молодая женщина лет двадцати, приносившая еду и убиравшая рабочие комнаты. В руках у неё был поднос; она стояла близко и улыбалась с почти чрезмерной радостью. Марк внимательно слушал и отвечал с обычным спокойствием, а девушка, казалось, приходила в восторг от каждого его слова.

Ольга замедлила шаг. Шедшая рядом Татьяна проследила за её взглядом.

— Одна из девушек, обслуживающих рабочие помещения, — тихо сказала она. — Принесла ему обед.

— Вижу, — ответила Ольга, не отводя глаз.

Девушка весело рассмеялась чему-то сказанному Марком. Не из вежливости — ей действительно нравился разговор. А Марк… Марк смотрел на неё с тем серьёзным интересом, с каким слушал всякого, кому было что сказать. Ничего больше. Во всяком случае, ничего другого он не показывал.

— Кажется, она не особенно спешит уходить, — вполголоса заметила Ольга.

Татьяна немного понаблюдала.

— Думаю, он даже не заметил, что она не спешит уходить.

— Не заметил чего? — спросила Ольга, и в голосе прозвучало напряжение.

— Что она здесь не только из-за подноса.

Ольга невольно поджала губы.

— А я это вижу.

Тут девушка заметила сестёр. Она сразу выпрямилась, поспешно отвесила глубокий поклон, почти неслышно попрощалась и быстро ушла, не оглядываясь.

Марк посмотрел ей вслед, затем повернулся к Великим Княжнам и непринуждённо поздоровался:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — мягко ответила Татьяна.

Ольга взглянула туда, где скрылась девушка, а потом снова на Марка.

— Видимо, разговор был очень интересным.

— Она расспрашивала о работе, которой я занимаюсь, — совершенно серьёзно и открыто ответил Марк.

— Только о работе?

— Главным образом.

Наступило короткое молчание. Скрытого смысла в её словах он, кажется, не заметил. Ольга ещё несколько секунд смотрела на него, затем ровным голосом сказала:

— Понимаю.

— Что-то случилось? — спросил он, уловив перемену в тоне.

— Ничего, — заверила Ольга. — Совершенно ничего. Хорошего дня, господин Марк.

Они пошли дальше. Татьяна молчала, пока коридор не остался позади, затем ласково посмотрела на сестру.

— Ольга…

— Что? — отозвалась та с некоторым раздражением.

— Ничего, — тихо сказала Татьяна. — Просто он не сделал ничего дурного.

— Я знаю, — прошептала Ольга, опустив голову.

Но по дороге она не могла избавиться от открывшейся с неприятной ясностью истины. Она дни напролёт думала о собственной свободе, о решении не выходить замуж без любви — и ни разу не задумалась, что другие женщины тоже могут приблизиться к нему. Никто не обещал, что Марк будет ждать. Никто не говорил, что он всегда будет рядом и станет ждать, пока она разбирается в собственных сомнениях. И всё же до этого мгновения Ольга принимала именно это как нечто само собой разумеющееся.

Новому, неприятному и спутанному ощущению она не могла дать названия. Но, шагая рядом с сестрой, понемногу начала приводить мысли в порядок. Она вспомнила Павла и то, как после знакомства с ним научилась различать мужчин, видевших только корону, и тех, кто пытался разглядеть девушку под нею. Научилась узнавать эту разницу во взглядах, словах и обращении.

Марк никогда не приближался к ней в поисках расположения или положения. С самого начала он делал нечто более простое и одновременно глубокое. Когда хотел узнать историю Романовых, он обратился к Ольге и выслушал то, что она знала. Поставив перед нею задачу, ждал, пока она сама рассудит и найдёт ответ. Он никогда не удивлялся её самостоятельному суждению и не упрощал объяснений лишь потому, что говорил с юной княжной. Даже когда однажды заметил, что улыбка не коснулась её глаз, он увидел не Великую Княжну, исполняющую долг, а печальную девушку, которой необходимо быть услышанной.

Именно это незаметно накапливалось в её сердце. Павел умел видеть женщину за титулом. Марк, иначе и глубже, достиг того же, не стремясь к этому, а лишь оставаясь верным себе.

Ольга в последний раз оглянулась на опустевший коридор. Быть может, именно поэтому ей было так больно видеть, как другая женщина улыбается ему с такой радостью.

Она решила пока больше об этом не размышлять. Но теперь она уже ясно понимала: её чувство к нему было не любопытством, не благодарностью и не одним лишь восхищением. Теперь она наконец осознала то, что всё это время пыталась понять.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ ЭХО САРАЕВА

Со времени визита румынской королевской семьи прошло более двух месяцев. Вскоре после её отъезда Императорская семья отправилась в одно из привычных путешествий на юг, в Крым, где собиралась провести значительную часть весны в Ливадии. Николай и Александра предложили Марку ехать вместе с ними; Анастасия и Алексей поддержали приглашение с куда большим энтузиазмом и куда меньшей готовностью смириться с его отказом. Однако Марк находился на критическом этапе ремонта аппарата. Один из основных узлов, повреждённый при аварии, всё ещё, по-видимому, можно было восстановить, а перерыв в несколько недель грозил свести на нет достигнутый результат. Убедившись, что у Деревенко есть все препараты, необходимые для продолжения ежемесячного лечения Алексея в его отсутствие, Марк позаботился и о том, чтобы их можно было сохранить во время дороги и пребывания в Ливадии. В качестве дополнительной меры предосторожности свиту должен был сопровождать один из заранее отобранных доноров: если какая-либо из проб окажется непригодной, Деревенко сможет взять свежую кровь и отделить плазму с помощью оборудования для забора и центрифугирования, которое они повезут с собой. Лишь убедившись, что лечение не прервётся и без его присутствия, Марк согласился остаться в Царском Селе.

Так и прошла весна: семья жила в Ливадии, а Марк почти без перерыва работал в старом каретном сарае. В Крыму дни были заполнены прогулками по Ливадии и Ореанде, теннисом, визитами родственников и сановников и обычными придворными обязанностями. Там Николай отметил сорок шестой день рождения; несколько недель спустя настал день рождения Александры, а почти перед самым отъездом Татьяне исполнилось семнадцать. Для Марка все эти даты прошли незамеченными. Он никогда не отмечал годовщину собственного рождения и ещё не вполне понимал, какое значение этот обычай имел для семьи.

В конце мая Романовы покинули Ливадию и поднялись на борт Штандарта. Путешествие привело их в Констанцу, где семью встретили король и королева Румынии. Ольга вновь увиделась с принцем Каролем — на этот раз на румынской земле, — однако и эта новая возможность ничего не изменила в том, что уже стало очевидно в Царском Селе: между ними существовали уважение и сердечность, но не возникло той привязанности, на которую рассчитывали их семьи.

Пятого июня Императорская семья наконец вернулась в Царское Село. С тех пор как Марк проводил их, минуло больше двух месяцев. Возвращение совпало с днём рождения Анастасии, и, пока она принимала поздравления и подарки, Марк впервые осознал то, о чём прежде почти не задумывался: за время его отсутствия дни рождения были также у Николая, Александры и Татьяны. Ни для кого из них он ничего не приготовил. Для Анастасии — тоже.

Никто его не упрекнул. Для них Марк был человеком с ясной целью, который сдержал своё слово; мешать ему продолжать главное дело, когда он был так близок к восстановлению части своего аппарата, было бы несправедливо. И всё же дети Александры и сама Императрица беспокоились о нём во время разлуки. Из Ливадии они посылали в особняк письма, справляясь о его здоровье. Марк неизменно отвечал, что чувствует себя хорошо и продолжает работать. Александру эти ответы никогда не успокаивали окончательно.

После возвращения её тревога не уменьшилась. По словам прислуги, Марк почти не ночевал в своей комнате. Ему приносили еду, но он редко к ней прикасался. Дело было не в отсутствии аппетита: он объяснял, что восстанавливаемая деталь достигла стадии, требовавшей полной сосредоточенности, и этим оправдывал недостаток сна и пищи.

В тот день Николай и Александра решили пить чай в саду. На несколько часов не было ни приёмов, ни визитов, ни обязательств, требовавших их присутствия. Лишь несколько документов лежали возле Николая, на время оставленные на столе.

Первой Марка заметила Александра. Он шёл по одной из дорожек со стороны хозяйственных построек, где находился старый каретный сарай. На нём всё ещё была рабочая одежда, и, хотя выражение лица оставалось прежним, в нём что-то изменилось. Двигался он тяжелее обычного.

— Господин Марк, — позвал Николай. — Подойдите на минуту.

Марк изменил направление и приблизился к ним.

— Ваши Величества.

Александра внимательно его оглядела.

— У вас такой вид, словно вы совсем не отдыхали.

— Я отдыхал, — ответил он.

— Сколько?

Марк помолчал лишь мгновение.

— Достаточно, чтобы продолжать работу.

Николай поставил чашку на блюдце.

— Это не ответ на вопрос.

Марк словно обдумал замечание.

— Нет.

Николай слегка улыбнулся.

— Садитесь.

Марк повиновался. Александра распорядилась подать ему чай и что-нибудь поесть. Он не возражал, хотя ни к тому ни к другому особого интереса не проявил.

— Нам говорят, что в последнее время вы почти не едите, — продолжила она.

— Я был занят, — ответил он.

— Это нам тоже сказали.

Николай спокойно посмотрел на него.

— Что случилось?

Марк несколько секунд молчал.

— Я потерял один из компонентов основной системы аппарата.

Выражение лица Николая изменилось.

— Потеряли?

— Он разрушен. Деталь была повреждена ещё при аварии. Последние недели я пытался восстановить её структурную целостность. Вчера провёл новое испытание.

— И что? — спросил Николай.

— Она раскололась.

Теперь Александра поняла, откуда в нём эта усталость.

— Её можно починить?

— Уже нет. Придётся изготовить новую.

— Вы можете это сделать?

— Вероятно.

Николай поднял бровь.

— Вы говорите без особой уверенности.

— Мне известны её устройство, состав и назначение. Трудность в том, чтобы воспроизвести её из доступных здесь материалов и имеющимися инструментами. Потребуется иной способ, — объяснил Марк и на мгновение взглянул в сторону построек, где провёл последние недели. — Я потратил больше месяца на решение, которое, как теперь известно, не работает.

Николай немного помолчал.

— Значит, месяц потерян не полностью. Вы выяснили, как делать не следует.

Марк вновь посмотрел на него.

— Верно, — признал он.

Александра слегка улыбнулась.

— Тогда, возможно, пора воспользоваться собственным методом. Отдохните. Оставьте задачу хотя бы на несколько часов. Утомлённый ум способен продолжать работу, но это ещё не значит, что он работает хорошо.

— Мои когнитивные способности не нарушены, — ответил он

— Я говорила не только о вашем разуме, — мягко возразила она. — По лицу, быть может, и не видно, когда вы разочарованы, но тело всё равно устаёт.

Марк ничего не ответил.

— Посвятите отдыху хотя бы сегодняшний день, — добавил Николай. — Завтра деталь всё ещё будет сломана.

Прежде чем Марк успел ответить, с дорожки донеслись два детских голоса. Алексей и Анастасия бежали к ним. Приближаясь к родителям, Цесаревич инстинктивно замедлил шаг, но Анастасия не остановилась, пока не оказалась рядом с Марком.

— Господин Марк!

Он едва успел подняться.

— Алексей говорит, что вы можете поднять нас обоих.

— Я этого не говорил, — немедленно возразил брат.

— Но ты об этом думал, — ответила Анастасия.

— Ты не можешь знать, о чём я думаю.

— Почти всегда могу.

Марк перевёл взгляд с одного на другую.

— Я могу поднять вас обоих.

Анастасия сразу улыбнулась: именно это она и надеялась услышать. Через несколько мгновений каждый из детей обеими руками держался за руку Марка. Он убедился, что оба ухватились надёжно, и медленно поднял руки. Ноги детей оторвались от земли.

Анастасия расхохоталась.

— Выше!

Марк поднял их ещё немного. Алексей тоже засмеялся. Николай наблюдал со смесью веселья и изумления: общий вес детей казался Марку ничтожным. Анастасия заболтала ногами.

— А теперь кружитесь!

— Настя, — предостерегла Александра.

Марк сначала посмотрел на мальчика.

— Хотите?

Алексей восторженно кивнул. Тогда Марк начал медленно поворачиваться. Ни рывков, ни резких движений не было. Он регулировал скорость так, чтобы тела детей лишь немного отклонились от него, пока они кружились вокруг. Сад наполнился смехом.

Александра едва не попросила его остановиться. Долгие годы одной мысли о падении было достаточно, чтобы у неё замерло сердце. Но она посмотрела на Алексея: страха на его лице не было. Не было его и на лице Марка, который следил за каждым движением мальчика, продолжая кружиться. И она сдержалась.

Спустя несколько мгновений Марк медленно сбавил скорость и снова поставил детей на траву.

— Ещё раз! — потребовала Анастасия.

— Дайте ему перевести дух, — со смехом вмешался Николай. — Он вообще-то должен был отдыхать.

— Это и есть отдых, — возразила она.

Марк посмотрел на Императора.

— Эта деятельность не требует значительных усилий.

— Не поощряйте её, — с притворной строгостью ответил Николай.

Алексей снова взял Марка за руку и наперебой с сестрой принялся рассуждать, кто из них поднялся выше. Александра смотрела на них и вдруг вспомнила. Не эту сцену, а куда более неловкий разговор, о котором ей рассказали несколько недель назад.

Это произошло после одного из ежемесячных сеансов лечения Алексея. Татьяна осталась помочь доктору Деревенко и Марку привести лабораторию в порядок. В какой-то момент врач задал вопрос, давно не дававший ему покоя: если организм Марка обладает такой необыкновенной способностью к восстановлению, почему бы не передать мальчику то, что делает её возможной?

Ответ был однозначным: это невозможно. Вещество, встроенное в организм Марка, отличалось от временного препарата, стабилизировавшего состояние Алексея. Марк был создан для сосуществования с ним, мальчик — нет. Введение такого вещества в растущий организм могло нарушить тонко регулируемые процессы: вызвать аномальный рост, пороки развития, опухоли и другие последствия, значительно более опасные, чем сама болезнь.

Тогда Деревенко задал неизбежный вопрос:

— Значит, передать эти способности другому человеку невозможно?

— Один способ существует, — спокойно ответил Марк. — По наследству.

И тут началась та часть разговора, которую Татьяна предпочла бы не слышать. Ничего непристойного не происходило: врач спрашивал как врач, а Марк отвечал с той же точностью, с какой объяснял любой анализ. Но Татьяна, невозмутимо переносившая иглы, раны и процедуры, от которых побледнели бы многие девушки её возраста, обнаружила, что некоторые вопросы физиологии и продолжения рода слушать ей особенно трудно — тем более когда речь шла о человеке, с которым она виделась каждый день.

Несколько дней спустя, когда рассказ дошёл до Александры, Деревенко поспешил лично объяснить, что произошло. Татьяна не выдала никакой тайны и не сделала ничего предосудительного; она лишь присутствовала при строго медицинском разговоре. Так Александра поняла главное: у Марка могут быть дети. Часть его необыкновенной природы могла передаться им, поскольку, в отличие от Алексея, эти дети с самого начала развивались бы с подобной наследственностью как частью собственного организма.

Александра вернулась мыслями к настоящему. Марк сидел на корточках перед Алексеем и внимательно его слушал, пока Анастасия настаивала, что второй раз был совершенно необходим.

— Какая жалость, — прошептала она.

Николай повернул голову.

— Что именно?

Александра ответила не сразу.

— Что он не хочет иметь семью.

— Он сам тебе сказал?

— Не мне. Девочки спрашивали его об этом давно. Потом Мария мне рассказала. Он сказал, что семья ему не нужна.

Николай вновь посмотрел на человека перед ними.

— Не нуждаться в чём-либо и не иметь возможности это получить — разные вещи.

— Я знаю.

Анастасия уже добилась второго круга. Алексей снова смеялся, пока Марк с прежней лёгкостью поднимал их обоих. Александра улыбнулась, хотя во взгляде её смешались нежность и печаль.

— Посмотри на него. Он прекрасно ладит с детьми.

— Вот именно.

Некоторое время они молчали. Марку словно и вправду не была нужна такая жизнь. Он не искал жену, не мечтал о детях, не говорил о собственном доме. Всё его существование было подчинено миссии, которая однажды завершится и уведёт его далеко отсюда.

И всё же Александре было трудно не думать о том, как естественно этот человек, утверждавший, что не нуждается в семье, выглядел рядом с детьми — словно уже был частью семьи.

Среда, одиннадцатое июня по юлианскому календарю.

Не прошло и недели после возвращения Императорской семьи в Царское Село, как Александровский дворец вновь наполнился суетой. В коридорах стало люднее; служанки сновали туда и обратно со сложенной одеждой и аккуратно завёрнутыми тканями. Большие деревянные сундуки с императорскими инициалами стояли вдоль дверей, а другие слуги усердно записывали и проверяли списки, решая, что поедет вместе с ними, а что останется здесь до возвращения. Даже некоторые ящики, которые Марк узнал как принадлежавшие лаборатории, начали складывать вместе с прочим багажом.

Марк уже знал об обычае сезонных переездов семьи, но ему ещё никто не сообщил, что готовится новый отъезд. Он остановил проходившую мимо служанку с кипой сложенных одеял.

— Вы готовитесь к очередному переезду?

Девушка остановилась, удивлённая, но почтительная.

— Да, господин Марк. Начались приготовления к переезду в Петергоф. С наступлением лета мы проведём там значительную часть сезона. Разве Их Величества вам не сказали?

Она продолжила путь. Марк снова посмотрел на лабораторные ящики. Его первая мысль была очевидной: лечение Алексея нельзя прерывать. Поездка в Ливадию уже доказала, что его можно продолжать вдали от Царского Села, но теперь требовалось выяснить, какие меры приняли для Петергофа.

Он нашёл Александру в одной из рабочих комнат. Она лично просматривала список вещей и давала указания Анне и другим фрейлинам. Увидев Марка, Александра закончила распоряжения и передала список Анне, чтобы та продолжила работу.

— Марк, что-то случилось?

— Именно это я и хотел выяснить, Ваше Величество. Мне сообщили, что вскоре вы переезжаете в Петергоф.

Александра слегка улыбнулась этой подробности.

— Да. Мы проводим там часть лета. Морской воздух полезен всем, особенно Алексею. Простите, что не предупредила вас раньше. Мы не хотели отвлекать вас от работы.

— Вы знаете, что лечение Цесаревича требует моего постоянного участия, — спокойно сказал Марк. — Некоторые приборы и материалы, которыми я пользуюсь, уже готовят к перевозке. Я не хотел бы, чтобы в дороге что-нибудь повредили или потеряли. Кроме того, оборудованные мною помещения здесь незаменимы.

Александра улыбнулась спокойнее.

— Вам не о чем беспокоиться: мой супруг предусмотрел это заранее. Он заблаговременно распорядился подготовить в Петергофе подходящее рабочее помещение. Деревенко сообщил всё необходимое. Приборы, которые можно перевозить, упакуют с величайшей осторожностью. Для оборудования, слишком хрупкого или трудного для перевозки, там по мере возможности подготовят замену. Реактивы и чувствительные материалы доставят со всеми предосторожностями. Лечение не прервётся.

Марк молча обдумал услышанное. Деревенко уже знал основные требования к лаборатории, а Николай распорядился обеспечить всё необходимое для её устройства в Петергофе. Это решало вопрос с лечением Алексея. Однако оставалась трудность, которую никто другой устранить не мог.

— Это решает вопрос с лабораторией. Но…

Александра уловила точность его тона.

— Что-то ещё?

— Мой аппарат.

Александра посмотрела на него, понимая, что этот вопрос выходит за пределы её домашних полномочий.

— Тогда вам следует поговорить с Николаем. Думаю, насчёт вашего аппарата он уже что-то задумал.

Марк направился в кабинет Николая. Император продолжал заниматься повседневными делами, пока несколько помощников укладывали в ящики важные документы, которые предстояло перевезти в Петергоф. Увидев Марка, он жестом пригласил его войти.

— Речь о лаборатории? Александра уже сказала вам, что в Петергофе всё будет готово.

— Нет, Ваше Величество. Проблема в моём аппарате.

Николай внимательно посмотрел на него.

— Объясните.

— Я не могу оставить его в Царском Селе на неопределённый срок. В нём находятся оборудование и материалы, необходимые для моей работы и лечения. Ремонт нужно продолжать. Но из-за повреждений аппарат не может передвигаться самостоятельно.

Из-за размеров, веса и самой своей природы он требует специально подготовленного транспорта. Я должен лично наблюдать за перевозкой. Никто не должен открывать его, осматривать или прикасаться к содержимому.

Николай медленно кивнул, обдумывая сказанное.

— Значит, его придётся перевезти.

— Это будет непросто, — предупредил Марк. — Потребуется достаточно прочная платформа, сильные тягловые лошади, люди для погрузки, крепления и постоянной охраны. Нужно выбрать подходящий путь, дороги которого выдержат вес. И мне понадобится прямое распоряжение Вашего Величества, запрещающее кому-либо открывать или осматривать аппарат по дороге.

— Вы его получите, — без колебаний ответил Николай. — Я лично напишу приказ. Никто ничего не откроет. Вам предоставят всё необходимое: людей, лошадей, повозки — всё, что потребуется.

Марк кивнул, но лицо его осталось серьёзным.

— В таком случае я не смогу выехать одновременно с вами.

— Сколько времени вам потребуется?

— Пока не могу назвать точную дату. Нужно подготовить груз, закрепить каждую деталь и выбрать наиболее благоприятный момент. Лучше сделать всё надёжно, чем из-за спешки подвергнуть аппарат новым повреждениям.

Николай посмотрел на него и понял, что иного выхода нет.

— Тогда оставайтесь столько, сколько нужно. То, что вы перевозите, слишком важно, чтобы рисковать им ради спешки. Когда будете готовы, приезжайте в Петергоф. Там нас и догоните.

— Так и сделаю, Ваше Величество.

Марк вышел. Решение было принято: семья уедет первой. Он на время останется в Царском Селе, а когда всё будет готово, сопроводит аппарат до летней резиденции. Для подготовки перевозки Марку понадобилась помощь нескольких солдат дворцовой охраны. Перед началом работ Николай лично собрал их и ясно объявил, что всё, связанное с этим предметом, является закрытым делом Короны. Никому не дозволено пытаться открыть его или осмотреть. Аппарат останется накрытым и скрытым от глаз, пока готовят платформу и прибывают люди, которым поручена перевозка.

Вскоре, когда Марк наблюдал, как на заднем дворе измеряют деревянную платформу, его прервал голос:

— Что вы делаете?

Это была Анастасия. Она подошла бесшумно и теперь рассматривала сооружение рядом с брезентом, скрывавшим аппарат.

Марк повернулся к ней.

— Готовим всё необходимое, чтобы перевезти мой аппарат в Петергоф.

Глаза Анастасии радостно расширились.

— Значит, на этот раз вы поедете с нами?

Марк понял, что она спрашивает о месте назначения, а не о времени отъезда.

— Поеду, когда всё будет готово.

Выражение её лица изменилось.

— Вы опять не поедете с нами?

— Именно так. Я должен остаться, пока всё не будет готово, а затем ехать рядом с аппаратом и наблюдать за перевозкой. Одновременно с вами отправиться не могу.

Анастасия нахмурилась, не вполне понимая.

— Значит, вы с нами не поедете.

— Я догоню вас в Петергофе.

— Значит, всё-таки поедете! — заявила она так, словно выиграла спор.

Марк озадаченно смотрел на неё.

— Я не понимаю разницы.

— Разница огромная! Поехать с нами — значит ехать вместе. А поехать потом — это… приехать позже.

Марк немного подумал.

— Понимаю. В дороге я вас сопровождать не буду. Но позднее приеду в Петергоф.

Анастасия кивнула, удовлетворённая точностью ответа, хотя и не самой новостью. На мгновение опустила глаза, а затем негромко сказала:

— Я бы предпочла, чтобы вы ехали вместе с нами.

Только теперь Марк понял, что разговор с самого начала был не о словах.

— Я не могу. Но постараюсь догнать вас как можно скорее.

— Обещаете?

Марк мягко покачал головой.

— Я не могу обещать то, что зависит от дороги, погоды и веса груза. Я не знаю, сколько времени займёт путь.

Анастасия надулась, раздосадованная его неизменной буквальностью.

— Тогда скажите, что постараетесь.

— Я постараюсь.

Это удовлетворило её лишь наполовину. Она кивнула, повернулась и ушла, не оглядываясь.

Следующие два дня приготовления шли всё быстрее. Часть лаборатории упаковали и отправили вперёд. Семейный багаж увозили одна повозка за другой, слуги уезжали группами. Наконец, в пятницу тринадцатого июня, после обеда Императорская семья покинула Царское Село и отправилась в Петергоф.

Марк простился с ними перед отъездом. Он не мог сказать, сколько времени понадобится, чтобы их догнать, но заверил, что сделает всё возможное и приедет как можно скорее. Когда экипажи тронулись, Алексей и Анастасия высовывались из окон, пока Марк не исчез за поворотом.

Семья вновь уезжала, а Марк оставался в Царском Селе. На этот раз, однако, разлука должна была быть гораздо короче. Он стоял во дворе, провожая взглядом последний экипаж. Работа ещё не была закончена. Марк повернулся к людям, ожидавшим у платформы. Нужно было проверить каждый ремень, каждую опору, каждую мелочь. Он отправится в путь лишь тогда, когда всё будет готово.

По расчётам Марка, на завершение приготовлений требовался ещё один или два дня. Когда аппарат закрепят на платформе и соберут всех необходимых людей, дорога до Петергофа должна занять около двух недель. Тогда у него не было причин предполагать, что путешествие продлится намного дольше.

На следующий день, четырнадцатого июня, Марии исполнилось пятнадцать лет. Дом наполнился цветами, поздравлениями и небольшими подарками, но чего-то не хватало. Мария, всегда находившая повод для радости, притихла, поняв, что Марка здесь нет. Она знала: он остался в Царском Селе готовить аппарат к перевозке, а с их собственного отъезда прошёл всего день. И всё же какая-то часть её надеялась, что он появится, хотя это было невозможно.

— Мама говорит, что получила письмо. Марк приедет позже, чем думал, и написал, что, возможно, на этот раз привезёт подарки. По словам мамы, одна из служанок объяснила ему про дни рождения. Денег на покупки у него, наверное, нет, так что, может быть, он сделает что-нибудь сам, — сказала Анастасия.

Мария улыбнулась. Эта возможность на миг заинтересовала её, но обычный блеск в глазах так и не вернулся. Марку вовсе не нужно было ничего привозить. Ей просто хотелось, чтобы он был рядом, — и именно это тревожило сильнее всего.

Этого Мария по-прежнему не понимала. После случая в старом каретном сарае она пыталась убедить себя, что странное впечатление со временем исчезнет. Пока они жили в Ливадии вдали от Марка, ей почти удалось в это поверить. Но стоило вернуться в Царское Село и вновь его увидеть, как чувство вернулось с обескураживающей лёгкостью. Входя в комнату или гуляя по саду, Мария невольно начинала искать его взглядом; а найдя, всякий раз не к месту вспоминала тот день в сарае. Теперь Марк снова остался позади, и оказалось, что его отсутствие тоже не оставляет её равнодушной. Она думала о нём слишком часто, чтобы и дальше объяснять всё одним лишь стыдом из-за случившегося. Мария не знала, как назвать это чувство, и впервые её встревожила неспособность понять саму себя.

Позднее, когда поздравления и праздничные хлопоты ненадолго оставили её в покое, Мария попросила мать пройтись вместе с ней. Александра согласилась, не спрашивая о причине. Они вышли и некоторое время шли по одной из дорожек Александрии, постепенно удаляясь от голосов остальных.

Мария молчала дольше обычного, пока Александра наконец не взглянула на неё.

— Что случилось, милая?

— Мама… я хочу тебя кое о чём спросить.

— Спрашивай.

Мария опустила взгляд на дорожку.

— Как понять, что тебе нравится мужчина?

Александра ответила не сразу. Для пятнадцатилетней девушки сам вопрос не был необычным; но то, как именно его задала Мария, привлекло её внимание.

— Смотря что ты подразумеваешь под словом «нравится».

Мария слегка нахмурилась.

— Вот этого я как раз и не знаю. Я всегда думала, что всё будет иначе. Что просто пойму. Встречу человека, он окажется добрым и внимательным, мне будет хорошо рядом с ним, а потом… — она сделала неопределённый жест, не находя слова, которое не казалось бы нелепым, — это случится.

Александра едва заметно улыбнулась.

— А сейчас всё происходит не так?

Мария покачала головой.

— Нет. Поэтому я и запуталась.

— Кто-то есть?

Мария слишком долго не отвечала. Выражение её лица подсказало Александре, что настаивать не нужно.

— Марк?

Мария мгновенно подняла глаза.

— Как ты узнала?

— Я твоя мать. И к тому же женщина. Господин Марк — мужчина… разумеется, необычный, но мужчина, которого женщина вполне может счесть примечательным. Я слышала, как о нём говорили некоторые служанки. Понять их нетрудно. А тебя, милая, я знаю очень хорошо.

Мария поняла, что мать заметила и разгадала больше, чем ей удалось скрыть. Тогда она решилась перейти к истинной причине своего вопроса: странной смеси волнения и растерянности рядом с Марком и необходимости видеть его, когда его не было поблизости.

— С тех пор как мы с Анастасией ходили за ним… рядом с ним со мной происходит что-то странное. Я думала, всё лишь потому, что тогда мне было стыдно. Потом я танцевала с другими мужчинами, но ничего подобного не чувствовала. Когда мы вернулись из Ливадии, всё повторилось. Иногда я вхожу в комнату и начинаю искать его прежде, чем сама замечаю это. А теперь его здесь нет, но я всё равно о нём думаю.

Она умолкла, а затем почти сердито на саму себя добавила:

— Я не понимаю почему.

Александра слушала очень внимательно. Она замечала колебания дочери, её беспокойство и одновременно очевидную потребность понять, что происходит с ней после того случая.

— Понимаю… — произнесла она после лёгкого вздоха. — Думаю, этому есть объяснение. Не всякое чувство к другому человеку начинается одинаково.

Мария посмотрела на неё.

— Значит, я влюбилась?

— Я этого не говорила.

— Но…

Мария хотела продолжить, однако мать её опередила.

— Можно испытывать влечение к человеку, не любя его, Мария. Можно восхищаться им, радоваться его обществу, желать, чтобы он был рядом, или обнаружить, что он действует на тебя иначе, чем другие мужчины. Некоторые из этих чувств со временем способны стать любовью. Другие — нет. А иногда несколько чувств возникают одновременно.

Мария задумалась.

— Я считала, что это одно и то же.

— Не обязательно.

— А как понять разницу? — спросила она уже с явным интересом.

Александра нежно улыбнулась.

— Со временем. Когда-нибудь твоё чувство созреет, и, возможно, тогда в нём будет гораздо больше смысла, чем сейчас. Пока слишком рано об этом тревожиться. Но одно я могу сказать: не всякое чувство начинается одинаково, однако это не значит, что разные чувства не способны в конце концов повести в одном направлении.

Возвращаясь к сёстрам, Мария размышляла над последними словами матери. Разговор не до конца объяснил то, что она испытывала, но по крайней мере дал возможность начать разбираться. Всё могло отличаться от романа, который она всегда себе представляла, и всё же не быть с ним совершенно не связанным. Пока не требовалось давать чувству имя. Требовалось время.

На следующий день, в воскресенье пятнадцатого июня, стояла прекрасная погода — более прохладная, чем всю предыдущую неделю. Воздух был чист, море сияло под безоблачным небом. Для семьи этот день казался самым обычным воскресеньем.

В одиннадцать Николай отправился с дочерьми на литургию. В церкви было спокойно, богослужение сопровождалось пением, и на это время всё словно осталось на привычном месте. Затем они, как обычно, завтракали под музыку на балконе Фермы. Из Кронштадта прибыл Джорджи — Георг Баттенбергский — и присоединился к ним. Говорили о путешествии, море и кораблях. Трапеза прошла за обыденными разговорами; ничто не предвещало, что это воскресенье запомнится чем-то иным.

Позднее они вместе гуляли по парку Александрия. Деревья отбрасывали тень, дорожки были чисты. Некоторое время Николай шёл рядом с Джорджи, дети то приближались, то отбегали. Говорили о том, чем были наполнены летние дни: у Татьяны оставались дела в лаборатории, подготовленной для продолжения лечения Алексея; Ольга нашла в библиотеке новые книги; Анастасия уже придумывала игры на случай возвращения Марка.

После обеда Николай вышел с Алексеем на байдарке. Мальчик особенно любил эти минуты. Вода скользила вдоль бортов маленькой лодки, пока он разговаривал с отцом; меры предосторожности всё ещё соблюдались, но прежней мучительной бдительности, сопровождавшей почти всякое физическое занятие на протяжении большей части его жизни, уже не было. Николай не раз смотрел на сына. Он всё ещё не мог привыкнуть. Несколько месяцев назад падение, удар или одно неудачное движение превратили бы спокойный день в долгие дни тревоги. Опасность не исчезла, но теперь он мог взять сына на воду и смотреть, как тот радуется, не встречая каждый его жест прежним страхом.

Потом они вернулись. Были чай, чтение и другие небольшие занятия летнего дня. Николай искупался в море. Некоторое время дети провели с Джорджи и ходили навестить Ольгу. Всё было в порядке.

Новость пришла без всякой церемонии. Чиновник незаметно приблизился к Николаю с только что полученным сообщением. Сам жест не заключал в себе ничего необычного: телеграммы и депеши постоянно поступали к Императору. Николай протянул руку, взял бумагу и прочёл. Выражение его лица изменилось. Он снова посмотрел на первые строки, прежде чем дочитать сообщение во второй раз.

Покушение в Сараеве. Эрцгерцог Франц Фердинанд, наследник австро-венгерского престола, убит. Его супруга София погибла вместе с ним.

Несколько секунд Николай молчал. Двое представителей правящего дома были убиты во время официального визита. Уже одного этого хватало, чтобы понять всю серьёзность события. Но значение имело и место. Сараево. Босния. Балканы. Николай слишком хорошо знал этот край, чтобы не понимать, к каким осложнениям способно привести подобное покушение, особенно если расследование обнаружит какую-либо связь с Сербией.

— Что ещё известно? — спросил он.

Почти ничего. Первые сведения оставались неполными. Один человек задержан. Говорили о националистах. Ранее во время того же визита уже произошла попытка покушения. Подробности поступали отрывочно, а официальной реакции Вены, по которой можно было бы судить о политических последствиях убийства, ещё не было.

Николай вернул депешу.

— Докладывайте обо всём, что поступит.

— Да, Ваше Величество.

Семейная жизнь продолжалась. Ольга пришла к ужину. Алексей рассказывал, как весело было плавать с отцом на байдарке. Девушки беседовали между собой. В половине десятого все проводили Джорджи до пристани. Николай участвовал во всём этом. И всё же время от времени мысль возвращалась к Сараеву. За последние годы Балканы пережили слишком много кризисов. Некоторые, казалось, могли привести к европейской войне, но в конце концов их удавалось сдержать переговорами. Пока не было оснований считать, что на этот раз всё непременно окажется иначе. Однако одно не вызывало сомнений: смерть наследника австро-венгерского престола произошла в самый неподходящий момент. Напряжение между державами уже наполнило чашу почти до краёв; оставалось понять, станет ли это убийство ещё одним кризисом, который удастся преодолеть, или последней каплей.

Оставалось ждать. Ждать вестей из Вены. Ждать результатов расследования. Ждать, какую позицию займёт Сербия, если обвинения коснутся лиц, связанных с её территорией.

В тот вечер, проводив Джорджи и завершив наконец все дела дня, Николай сел за дневник. Открыл тетрадь. Взял перо. И записал события дня. О Сараеве не упомянул. Запись от 15 июня 1914 года по принятому тогда в России календарю гласила, по существу, следующее:

15 июня. Воскресенье.

Погода стояла великолепная и немного более прохладная. В 11 часов ходил с дочерьми к обедне. Завтракали в обычное время под музыку на балконе Фермы. Джорджи приехал из Кронштадта. Вместе гуляли по Александрии. Потом вышел на байдарке с Алексеем. Дети ходили с Джорджи навестить Ольгу. Пил чай с Анной. Читал. Купался в море. Ольга пришла к обеду. В 9½ проводили Джорджи до пристани.

Николай закончил писать, отложил перо и закрыл дневник. Мысль об убийстве на мгновение вернулась. На следующий день наверняка придут новые депеши. Возможно, Вена сообщит подробности. Соболезнования будут выражены надлежащим образом; затем, если дело начнёт приобретать политические последствия, придётся выслушать представителей и поговорить с министрами.

Всё зависело от того, что принесут следующие дни. Этой ночью он больше ничего не мог сделать.

На следующее утро свет проник во дворец с той же ясностью, что и накануне. Казалось, ничего не изменилось. Занавеси были открыты, слуги с привычной незаметностью исполняли обязанности, из сада время от времени доносились голоса детей. Но в кабинете Императора уже лежали новые телеграммы.

Когда вошла Александра, Николай сидел за письменным столом. Значительную часть утра он читал первые донесения из-за границы: сообщения своих представителей, новости из Вены и Белграда, пока ещё неполные сведения о событиях в Сараеве.

— Стало известно что-нибудь ещё? — спросила она.

Николай положил один из документов на стол.

— Очень мало того, что можно считать окончательным. Убийца задержан. Есть и другие причастные, возможные связи расследуются. В Вене сильное возмущение.

— Против Сербии?

— Говорят о Сербии.

Александра помолчала.

— Как ты думаешь, они что-нибудь предпримут?

Николай слегка откинулся на спинку кресла.

— Сначала им придётся провести расследование. Франц Фердинанд был не простым дворянином, а наследником престола. Австрия не может оставить это без ответа.

— Я не об этом.

Николай понял.

— Не знаю, Аликс.

Он поднялся и медленно подошёл к окну.

— Балканы уже много лет переходят от одного кризиса к другому. Каждый раз кажется, что этот будет последним, а затем возникает новый. Я не хочу гадать, что сделает Вена, прежде чем сама Вена примет решение.

Александра подошла к столу и, не касаясь бумаг, посмотрела на них.

— Но тебя это тревожит.

Николай ответил не сразу.

— Меня тревожило бы сильнее, если бы это меня не тревожило.

На её лице появилась едва заметная улыбка.

— И что ты будешь делать?

— Пока — слушать.

Александра подняла глаза.

— Наши представители расскажут, что происходит в Вене и Белграде. У Сазонова будут собственные сведения. Когда узнаем что-нибудь достоверное, сможем решить, должна ли Россия что-либо предпринять. До тех пор реакция на слухи лишь создаст новый кризис ещё прежде, чем мы поймём, существует ли он вообще.

Александра медленно кивнула.

— А дети?

Николай посмотрел в сторону сада.

— Пусть остаются детьми.

Больше говорить было не о чем.

Так начались дни ожидания. Внешне жизнь в Петергофе почти не изменилась. Девушки гуляли, Алексей радовался морю и прогулкам на лодках, за столом по-прежнему говорили о книгах, погоде и планах на следующие недели.

Но телеграммы продолжали поступать. В одних содержались сведения, другие повторяли слухи. Одни рассказывали о расследовании, другие — о растущей враждебности к Сербии, которая начинала проявляться в некоторых венских кругах. Из Белграда приходили тревожные вести и заявления с осуждением убийства. Сербское правительство публично отвергло преступление и выразило соболезнования двору Габсбургов. Но никто ещё не мог сказать, что предпримет Австро-Венгрия.

Николай держался прежней линии. Читал. Спрашивал. Ждал. Иногда беседовал с министрами, иногда требовал дополнительных сведений, прежде чем признать какую-либо новость достоверной. После долгих лет балканских кризисов он слишком хорошо знал, насколько иной способна стать ситуация между первой телеграммой и второй.

Пока Петергоф ждал известий из Вены, в Царском Селе Марк заканчивал приготовления к собственному путешествию. Работа над платформой заняла несколько дней. Каждая опора должна была правильно распределять вес аппарата; крепления — исключать любое смещение в пути; а люди, назначенные Николаем, обязаны были точно знать, к чему им разрешено прикасаться и что следует оставить исключительно Марку. Наконец удовлетворённый результатом, он приказал полностью накрыть аппарат толстыми брезентами, скрывавшими его от взглядов, и распорядился выступать.

С самого начала двигались медленно, хотя в первые дни укладывались в расчёты Марка. Платформа не могла идти со скоростью обычной повозки. Лошади двигались шагом, а несколько человек непрерывно следили за колёсами, осями и креплениями. Марк всегда оставался рядом с аппаратом. На остановках он осматривал платформу и, убедившись, что всё в порядке, посвящал оставшиеся часы работе над небольшими деталями и материалами, которые отложил перед отъездом из Царского Села.

Эти работы совсем не походили на привычные. Они не относились ни к аппарату, ни к лечению Алексея. То были небольшие предметы, некоторые едва начатые; каждый раз, когда путь возобновлялся, Марк снова убирал их.

В остальную жизнь дворца тревога почти не проникала. Мобилизации не было. Не являлись спешившие офицеры с военными приказами. Обеды и прогулки не прерывались. Для девушек Сараево оставалось прежде всего ужасной новостью, пришедшей из места, очень далёкого от Петергофа.

Проходили дни. Затем ещё дни. И понемногу произошло нечто странное: катастрофа, которой некоторые опасались сразу после убийства, не наступила. Австрия не объявила войну. Сербия продолжала ждать. Великие державы обменивались сведениями и мнениями. Лето шло своим чередом. Даже в Петербург из Вены начали поступать успокаивающие известия, хотя сохранялись слухи, будто австро-венгерское правительство готовит суровый ответ Сербии. Россия наблюдала с беспокойством, но, пока Австро-Венгрия не раскроет намерений, сделать можно было немногое.

Путешествие Марка, напротив, всё сильнее отклонялось от плана. После перемежавшихся дождей одни участки дороги оставались достаточно твёрдыми, чтобы выдержать платформу, а другие размокли. Поначалу Марк решил ждать. Не имело смысла рисковать самым ценным своим достоянием ради нескольких часов или даже дня. Но всякий раз, когда земля начинала подсыхать, новый дождь вновь заливал уже пройденные участки.

Через несколько дней он понял: ожидание не гарантирует улучшения. Тогда Марк изменил порядок действий. Они будут проходить там, где грунт достаточно твёрд, и укреплять участки, неспособные выдержать платформу. В одних местах прежде, чем двигаться дальше, приходилось усиливать дорогу; в других — искать обход или ждать, пока земля уплотнится. Продвижение превратилось в неровную череду дней пути, часов работы и долгих остановок. К концу двух недель, отведённых Марком на перевозку, стало ясно, что в Петергоф они вовремя не прибудут. Если идти так до конца, путешествие могло затянуться на неопределённый срок. Ждать, пока земля высохнет, уже оказалось бесполезно; двигаться по ней без подготовки означало подвергать риску платформу и аппарат.

Тогда Марк нашёл другое решение. Необязательно везти груз по суше до самого Петергофа, если можно добраться до места, откуда путь продолжится по воде. Он снова изменил маршрут и направил транспорт к подходящей пристани, где можно было найти судно, способное принять платформу и выдержать её вес. Это тоже не делало перевозку простой: требовалось подготовить погрузку, закрепить аппарат и раздобыть необходимые средства. Но оказавшись на борту, они больше не будут зависеть от состояния дорог.

Марк ни разу не покинул аппарат. Он мог оставить людей охранять его, а сам отправиться в Петергоф, но такой возможности даже не рассматривал. Николай доверил ему ресурсы и людей для перевозки; ответственность за всё, что произойдёт с аппаратом, по-прежнему лежала только на нём. Марк спал рядом с платформой, ел там же и наблюдал за каждой попыткой сдвинуть её.

Однако ожидание подарило ему то, чего почти никогда не бывало: время без неотложной задачи. Небольшие предметы, начатые во время приготовлений, постепенно обретали форму. Он занимался ими, пока ждал улучшения дороги, пока люди укрепляли очередной участок или в часы, когда продолжать путь было невозможно. То, что началось как плохо понятная обязанность после известия о забытых днях рождения, неожиданно потребовало личного внимания. Каждый предмет предназначался определённому человеку. А чтобы решить, каким он должен быть, Марку приходилось думать об этом человеке.

Жизнь понемногу вернулась к подобию обычного ритма. Николай продолжал получать телеграммы. Продолжал читать доклады Сазонова. Продолжал ждать. И пока европейские канцелярии пытались понять намерения друг друга, в Петергофе имелись заботы куда меньшие и более близкие. Одна из них носила имя. Марк всё ещё не приехал.

В кабинете Министерства иностранных дел мягко струился вечерний свет, но обстановка становилась всё тревожнее. Сазонов стоял возле разложенной на столе карты, положив руку на Балканский полуостров. Напротив секретарь держал тетрадь с заметками по мере поступления донесений от послов.

— Меня тревожит не то, что они говорят, — произнёс Сазонов неторопливым голосом, — а то, о чём молчат. Вена ведёт себя странно сдержанно. Официального обвинения до сих пор нет, и о намерениях они ясно не заявили. А пока Вена молчит, тревога в Белграде с каждым днём растёт.

— По донесениям, сербское правительство готово содействовать расследованию, — ответил секретарь. — Но там опасаются, что любое требование может перерасти во что-то большее.

— Именно. Мы ещё не знаем, чего добивается Вена. Возможно, они лишь хотят установить ответственность за убийство, но, пока не заговорят прямо, нам остаются только слухи и предположения.

В этот момент вошёл сотрудник канцелярии с конвертом в руке. Выражение его лица было необычным.

— Ваше Высокопревосходительство, — сказал он, протягивая конверт. — Получен доклад, с которым вам, возможно, следует ознакомиться.

Сазонов открыл документ и прочёл, нахмурившись. Затем поднял глаза.

— Перевозка?

— Да, Ваше Высокопревосходительство. Из Царского Села в Петергоф везут груз чрезвычайных размеров. Он находится на специально укреплённой платформе, которую тянут несколько лошадей и сопровождают солдаты охраны. По словам очевидцев, груз имеет почти овальную форму, похожую на яйцо, и полностью скрыт под толстым брезентом. Перевозка вызвала любопытство чиновников и жителей тех мест, через которые проходила; никто, по-видимому, не знает, что это такое.

— Он направляется прямо в Петергоф?

— Таков был первоначальный маршрут. Но дожди затруднили дорогу. Согласно последнему донесению, маршрут изменили и теперь движутся к пристани. Последний участок до Петергофа намерены пройти по воде.

Сазонов замолчал.

— Груз такого размера хотят погрузить на судно?

— По-видимому. Они запросили судно, способное принять платформу, и средства для её крепления. Груз сопровождается разрешением, подписанным лично Императором. Приказ недвусмыслен: ни один чиновник не должен открывать или осматривать его. Власти обязаны лишь обеспечить проход и оказать необходимую помощь при перевозке и погрузке.

Секретарь удивлённо посмотрел на него.

— Лично Императором?

— Именно так сказано, — ответил Сазонов, снова глядя на бумагу. — Это необычно. Официальные грузы обычно сопровождаются подписями министров, указанием ответственных ведомств и установленными процедурами. Здесь, по-видимому, речь идёт о частном деле Императорского дома.

— Следует выяснить, что это?

Сазонов ответил не сразу. Он подошёл к окну и остановился, глядя наружу.

— В последнее время о некоторых людях говорят меньше, — неожиданно произнёс он. — Прежде постоянно поступали сведения о Распутине: кого он посещал, кто пытался к нему приблизиться, кто уверял, что пользуется его расположением. Теперь таких сообщений стало меньше. И вместо них всё чаще слышу имя другого человека.

— Господина Марка? — тихо спросил секретарь.

— Именно. Я видел его дважды, всегда издали. Он присутствовал на приёмах во время визита сербского наследного принца и приезда румынской королевской семьи. Нас никогда не представляли. Я не обменялся с ним ни словом. И всё же говорят, что он обладает необычными познаниями в инженерном деле. Что исполняет частное поручение Государя. Что долгими часами работает в Царском Селе, а теперь и в Петергофе подготовлены помещения, где он сможет продолжить работу. Никто словно бы не знает ни кто он, ни в чём состоит его занятие. И всё же Император, по-видимому, оказывает ему значительное доверие.

В этот момент сотрудник вернулся с дополнительной папкой.

— Ваше Высокопревосходительство. Власти, наблюдавшие за частью перевозки, приложили к докладу фотографию. Качество невысокое, но груз и сопровождающие его люди различимы.

Сазонов взял фотографию обеими руками и поднёс к свету. На ней виднелось огромное сооружение под брезентом, покоившееся на специально укреплённой платформе. Вокруг стояло несколько мужчин в рабочей одежде. Среди них выделялся ростом и спокойной осанкой Марк: он внимательно наблюдал за грузом и каждым движением рабочих. Сазонов долго смотрел на него. Узнал сразу. Человек, которого он видел издали на приёмах, не зная ни кто тот, ни чем занимается, теперь стоял рядом с предметом не менее странным, чем он сам. Среди государственных чиновников Марк не числился. Известной должности не занимал. И всё же лично сопровождал необыкновенное сооружение, перевозимое под прямой защитой Императора.

— Вот он, — тихо сказал Сазонов, указывая на фигуру Марка. — Тот самый человек.

— Вы считаете, он представляет опасность? — спросил секретарь.

— У меня нет причин так думать, — ответил Сазонов, не отрывая взгляда от снимка. — А если Император доверяет ему настолько, вмешиваться без основания не наше дело.

Он снова посмотрел на фотографию.

— Меня удивляет другое. Человек без известной должности, насколько мне известно — без титула, не принадлежащий ни к одному министерству, находится рядом с Императорской семьёй, занимается неизвестными делами и теперь перевозит нечто, что сам Император запретил кому-либо осматривать.

Секретарь молчал. Сазонов положил фотографию на стол, но продолжал на неё смотреть.

— С Распутиным всегда было легко понять, что происходит вокруг него. Люди искали милостей, рекомендаций, должностей, аудиенций. За ним неизменно тянулся след из имён и прошений. Этот человек уже несколько месяцев находится рядом с Императорской семьёй, а я не слышал, чтобы он попросил хотя бы об одной милости для кого-либо.

— Возможно, ему ничего не нужно.

Сазонов поднял глаза на секретаря.

— Вот именно.

Несколько секунд оба молчали.

— Начать проверку? — наконец спросил секретарь.

— Нет, — ответил Сазонов. — У нас нет оснований расследовать дела человека, находящегося под личным покровительством Императора, и тем более вмешиваться в исполнение его приказа.

Он снова взял доклад.

— Но выясните всё, что можно узнать обычным путём. Кто он, с каких пор находится в России, какие обязанности предположительно исполняет и с кем работал. Ничего больше. Если человек остаётся так близко к Государю, рано или поздно нам придётся понять хотя бы, как к нему обращаться.

— Да, Ваше Высокопревосходительство.

Секретарь и сотрудник канцелярии собрались уходить.

— И насчёт перевозки, — добавил Сазонов.

Оба остановились.

— Пусть продолжают. Не препятствуйте ни перевозке, ни погрузке и не пытайтесь осматривать груз. Разрешения Императора достаточно. Я хочу лишь получить сообщение, когда его погрузят на судно и когда он достигнет места назначения.

— Понятно.

Оба вышли. Сазонов остался один, переводя взгляд с карты Балкан на фотографию, где почти никому не известный человек шёл рядом с предметом, который никто не мог опознать.

Наконец он отложил снимок и вернулся к депешам из Вены и Белграда.

Это было важнее. Но имя осталось в памяти.

Марк.

Письмо Григория Распутина Анне Вырубовой

Дорогая Анна, верная служительница и близкая подруга Императрицы!

Прими мой привет и благословение. Да пребудет с тобой Господь и сохранит тебя, как я всегда того желаю. Каждый день молюсь о тебе, о твоём здоровье и обо всём, что ты несёшь на своих плечах.

Я узнал нечто, что не даёт мне покоя, и потому пишу тебе с доверием, которое нас связывает. После вашего отъезда из Царского Села видели, как из Александровского дворца вывезли нечто очень большое, целиком закрытое брезентом. Господин Марк сопровождает его и, как мне говорят, до сих пор ни разу не отходил от груза. Дожди сильно задержали перевозку. Некоторые участки были в таком плохом состоянии, что пришлось останавливаться на несколько дней, а в конце концов искать другой способ продолжить путь. Теперь мне сообщают, что господин Марк всё ещё везёт эту вещь в Петергоф. Странно то, что он не отходит от неё на протяжении всего пути.

Я подозреваю, что это может быть тот аппарат, о котором рассказывала Императрица. Человек остаётся позади после отъезда Императорской семьи, а затем прилагает столько усилий, чтобы перевезти нечто, чего никто не может увидеть… это привлекает внимание. Никто не знает, что скрыто под полотном и какой машине могут понадобиться такие предосторожности. И я спрашиваю себя: почему Государь позволил ему перевезти её, не дав никому осмотреть?

Ты находишься близко и видишь происходящее. Не могла бы ты узнать об этом больше? Я не прошу настойчиво расспрашивать — лишь спокойно наблюдай и расскажи мне, что увидишь. Сердце моё не вполне спокойно. Я не говорю, что это зло, но не решаюсь назвать это добром. Я только хочу лучше понять то, о чём поведала мне Императрица.

Да просветит и сохранит тебя Бог.

Твой верный друг,

Григорий

Григорий Распутин осторожно сложил письмо, вложил в конверт и запечатал. Оставил его на столе возле лампы. Рядом сидела Александра Александровна Пистолькорс — Сана для близких, младшая сестра Анны Вырубовой и одна из женщин его круга, всё ещё глубоко ему доверявших.

Сана молча наблюдала за ним. Она знала этот жест, эту паузу перед отправлением слов, которые будут весить больше многих других.

Распутин позвал служанку. Женщина вошла неслышно, взяла письмо и без вопросов удалилась. Когда она переступила порог, Распутин тихо произнёс:

— Плотно закрой за собой дверь. Я не хочу, чтобы нам мешали. Никто не должен входить.

Дверь закрылась за служанкой с тихим, окончательным стуком. Они остались одни.

Распутин повернулся к Сане. Выражение его лица изменилось: спокойствие, с которым он писал, исчезло, уступив серьёзности, которую он редко показывал людям вне самого близкого круга.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он, садясь напротив. — Ты знаешь людей, которых не знают другие. Слышишь разговоры, которые едва ли дошли бы до меня, и можешь задавать вопросы, не вызывая тех подозрений, какие вызвал бы я. Поэтому ты способна помочь мне увидеть то, что от меня скрыто.

Сана внимательно посмотрела на него.

— Что мне нужно сделать?

— Императорская семья теперь в Петергофе. Я хочу, чтобы ты узнала всё возможное о том предмете, который господин Марк везёт в Петергоф после этого странного путешествия — сначала по дорогам, а затем по воде, всё время под брезентом и в сопровождении солдат. Думаю, это может быть аппарат, о котором рассказала мне Императрица. Никто не видел его открытым. Никто, кажется, не знает, где его разместят и что с ним будут делать. Но скоро он будет там, и я хочу знать больше.

— Что именно мне искать? — спросила она.

— Всё, что сможешь. Где его разместят. Кто будет его охранять. Что с ним будут делать. И прежде всего — что говорят люди, видевшие его вблизи. Не спрашивай прямо: это привлечёт внимание. Смотри. Слушай. Говори с теми, кто мог что-нибудь услышать. И если кто-то упомянет о нём хотя бы вскользь — запомни. Это мне и нужно.

Сана медленно кивнула.

— Я постараюсь узнать всё, что тебе требуется. Сделаю всё, что смогу.

Распутин посмотрел на неё мягко и торжественно. Подошёл и, бережно взяв её за щёки, произнёс неторопливым голосом:

— Хорошо… настало время дать тебе мои благословения.

Она оставалась неподвижной, принимая жест. Закончив, Распутин медленно отступил. Затем повернулся к окну и обеими руками взялся за занавеси. Медленно свёл их одну к другой, пока не осталось ни единой щели, через которую мог бы проникнуть внешний свет. Никто снаружи ничего не увидит. Никто не узнает, в чём состояли эти благословения и как они давались. Комната погрузилась в тихий замкнутый полумрак, где оставались лишь они двое.

ЧАСТЬ IV. ЦЕНА ВЫБОРА. ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ ПОДАРКИ И ЯСНОСТЬ

Жара окончательно завладела днём. Даже при открытых окнах воздух казался неподвижным, а в саду почти не было ветерка, способного принести облегчение.

Анастасия лежала на диване с раскрытой на груди книгой, хотя уже несколько минут не читала. Алексей стоял у окна и без особого интереса смотрел на дворцовые земли.

Утренние обязанности были исполнены. Уроки закончились, визитов не ожидалось, и ни у кого, казалось, не было для них времени. Отец почти весь день занимался телеграммами, докладами и беседами за закрытыми дверями. Уже несколько дней сообщений приходило слишком много, а взрослые постоянно говорили о Сербии, Австрии и убитом эрцгерцоге. Мать была занята другими семейными делами.

Для Анастасии всё это имело одно непосредственное следствие: ей было скучно.

— Слишком жарко, — пожаловалась она, не убирая книги с груди.

Алексей продолжал смотреть в окно.

— Ты уже говорила.

— Потому что жара не проходит.

— Если повторить, прохладнее не станет.

Анастасия чуть приподняла голову.

— Ты теперь говоришь как господин Марк.

Алексей улыбнулся.

— Он сказал бы, что жалобы не изменяют температуру.

— Поэтому хорошо, что его здесь нет, — ответила она и снова уронила голову на подушку.

Несколько секунд она молчала. На самом деле так не думала.

— Хотя с ним по крайней мере было бы чем заняться.

Алексей не ответил. По подъездной дороге что-то медленно двигалось. Несколько лошадей тянули платформу с огромным сооружением под брезентом. По обе стороны шли люди, следившие за колёсами и креплениями.

Сначала мальчик не обратил внимания, затем нахмурился. Он узнал очертания и придвинулся ближе к стеклу.

— Настя, — позвал Алексей, не отрывая взгляда.

— Что?

— Иди сюда.

— Зачем?

— Кажется, это господин Марк.

Под брезентом невозможно было разглядеть золотистые полосы и поверхность, столько раз напоминавшую им огромное яйцо Фаберже, но пропорции не оставляли сомнений. Алексей указал на человека сбоку от платформы.

— Смотри! Это он!

Анастасия узнала его.

— Он приехал! — радостно воскликнула она.

Алексей уже бежал к двери.

— Пойдём встречать.

— Подожди!

Но он не подождал. Анастасия выбежала следом, и оба понеслись по коридору. Шедшей навстречу горничной пришлось поспешно отступить.

— Алексей! Анастасия! Не бегите!

Ответа не последовало. Дети уже мчались к лестнице. На несколько мгновений телеграммы, разговоры о Сербии и все тревоги, наполнявшие дворец, перестали для них существовать.

Марк приехал. Наконец догнал их.

Они сбежали по лестнице. Марк, шедший возле груза, увидел их и привычным тоном произнёс:

— Алексей, не бегите.

Мальчик не замедлил шага.

— Со мной всё хорошо!

Марк остановился. Алексей бежал к нему уверенно, без колебаний. Горничная кричала им не бегать, но уже не возникло той мгновенной тревоги, которая ещё несколько месяцев назад сопровождала бы всякий риск падения. Теперь Алексей бежал просто потому, что хотел скорее добраться.

Он прибежал первым, запыхавшийся, но с сияющими глазами. Мгновение спустя подоспела Анастасия.

— Вы приехали! — повторила она, словно требуя подтверждения.

— Я приехал, — спокойно ответил Марк.

Дорога покрыла пылью его одежду и сапоги. Анастасия посмотрела на огромные скрытые очертания.

— Всё-таки сумели его привезти.

— Возникли осложнения, — признал Марк. — Но теперь он здесь.

Алексей взял его за руку.

— Вы больше не уедете, правда?

Марк опустил на него взгляд.

— Пока нет.

Этого оказалось достаточно. Анастасия снова посмотрела на аппарат, затем на Марка. Жара оставалась невыносимой, взрослые ещё неизвестно сколько будут говорить о Сербии, Австрии и телеграммах. Но по крайней мере ей больше не было скучно.

Весть быстро дошла до сестёр. Ольга читала у окна, когда в дверях появилась горничная.

— Простите. Господин Марк только что приехал.

Ольга сразу подняла глаза.

— Приехал?

— Да. Его видели с аппаратом, который он вёз из Царского Села.

Мария отложила своё занятие.

— Наконец-то!

— Анастасия и Алексей уже внизу с ним, — добавила горничная.

Ольга закрыла книгу.

— Разумеется.

В её ответе смешались лёгкая обречённость и нежность. Мария уже поднялась.

— Пойдёмте.

Ольга тоже встала, но гораздо спокойнее.

— Шагом, Мария. Нам незачем им подражать.

Татьяна, стоявшая у стола над записями, подняла взгляд.

— Аппарат доставили благополучно?

Горничная задумалась.

— Не могу сказать. Но ничего серьёзного, кажется, не случилось.

Татьяна закрыла тетрадь.

— Тогда придётся спросить у него.

Мария уже ждала возле двери.

— Ты идёшь?

— Конечно.

Первой вышла Ольга. Мария немедленно последовала за ней, Татьяна шла на несколько шагов позади. Больше никто ничего не сказал. Не было необходимости. После долгих дней ожидания Марк наконец находился здесь.

Мария пришла первой: шла быстро, последние шаги почти пробежала. Ольга держалась рядом — без видимой спешки, но и не отставая. Обе остановились перед Марком, всё ещё стоявшим возле платформы в запылённой дорожной одежде.

— Наконец-то! — сказала Мария. — Мы уже гадали, сколько ещё вы будете ехать. Из-за дождя… говорили, дороги совершенно непроходимы.

— Были задержки, — спокойно признал Марк. — Но ничто не могло помешать нам добраться.

— Было очень трудно? — спросила Ольга, внимательно его разглядывая. — Вы выглядите усталым.

— Просто долгий путь.

— А аппарат? — спросила Мария. — Его привезли целым? Ямы и грязь ничего не повредили?

— Он не пострадал. Я проверял его на каждой остановке.

Мария удовлетворённо кивнула.

— Я рада, что всё хорошо. Правда.

— Мы все беспокоились, — мягко добавила Ольга. — Никто точно не знал, когда вы приедете.

Марк выслушал их и спустя мгновение сунул руку во внутренний карман куртки. Достал аккуратно завёрнутый небольшой предмет и протянул Марии.

— Я знал, что не успею к вашему дню рождения.

Мария удивлённо раскрыла глаза.

— Не стоило…

— Я сделал это из того, что было под рукой, — продолжил Марк. — Спросил, что вам подошло бы, и мне предложили розу. У меня были две стеклянные пластинки, и я решил выгравировать её между ними.

Мария приняла подарок обеими руками и осторожно сняла ткань. Свет прошёл сквозь два отполированных стекла и обнаружил между ними розу, начертанную с такой точностью, что она словно парила внутри. Трудно было представить, как Марк сумел выполнить столько тонких деталей, не расколов материал. Стёкла стояли на небольшой подставке из полированного дерева; на платинированной табличке, прикреплённой четырьмя золотистыми заклёпками, были просто выгравированы её имя и дата рождения:

Мария Николаевна — 14 июня 1899 года.

Несколько секунд Мария молча смотрела на подарок.

— Вы сами это сделали?

— Да.

Она медленно повернула его под светом, наблюдая, как лучи проходят сквозь стекло и яснее проявляют линии розы. Здесь не было ни золота, ни драгоценных камней, украшавших множество полученных ею подарков; ценность заключалась в другом. Марк выбрал изображение, обработал стекло и потратил часть бесконечной дороги на вещь, созданную именно для неё.

От этой мысли её улыбка изменилась. Мария уже знала, как вздрагивает сердце, когда Марк подходит слишком близко или когда её взгляд задерживается на нём дольше, чем она намеревалась. Но сейчас чувство было другим и одновременно странно знакомым. Она много раз встречала его на страницах любимых любовных историй, но не умела узнавать за их пределами. Слова матери обрели смысл, который прежде она понимала лишь отвлечённо. Ей ещё не нужно было решать, что всё это означает; впервые она могла хотя бы самой себе признаться: Марк ей небезразличен.

Мария подняла на него глаза.

— Это прекрасно, — тихо сказала она. — Спасибо, господин Марк. Правда.

— Я рад, что вам понравилось.

Мария снова опустила взгляд на розу и продолжила её разглядывать, всё ещё улыбаясь.

Вскоре подошла Татьяна и остановилась, заметив выражение лица сестры и предмет у неё в руках.

— Что это?

Мария тотчас повернулась к ней.

— Господин Марк подарил мне. На день рождения.

Татьяна внимательно осмотрела розу между двумя стёклами, тщательно отполированные края и деревянную подставку с платинированной табличкой.

— Очень искусная работа, — искренне сказала она. — Наверное, потребовала много времени.

— В дороге времени для работы было достаточно, — ответил Марк.

Мария продолжала медленно поворачивать подарок, ища угол, под которым свет лучше всего проходил сквозь стекло.

Тогда Марк посмотрел на Татьяну.

— У меня есть кое-что и для вас.

Она удивилась.

— Для меня?

Марк достал небольшой деревянный футляр и протянул ей. На тщательно отшлифованной поверхности без лишних украшений выделялась лишь платинированная табличка с именем Татьяны и датой её рождения.

— Да.

Татьяна открыла футляр и осмотрела внутренние отделения. Каждое предназначалось для определённого предмета: отдельные места для перьев и карандашей, для небольшой линейки, а более глубокое отделение — для бумаг и заметок. Всё было пригнано с такой точностью, что при закрытой крышке ничто не могло сдвинуться. Татьяна провела пальцами по одной из перегородок.

— Вы сами сделали?

— Да.

— Почему?

Марк ответил не сразу.

— День рождения Анастасии помог мне понять, что существует обычай дарить человеку что-либо в годовщину его рождения. Когда был ваш день рождения, я ещё не знал этого обычая, а вы находились в другом месте.

Татьяна подняла глаза.

— Мой день рождения уже прошёл.

— Я знаю.

— Значит, вы не должны были чувствовать себя обязанным.

— Это не обязанность, — ответил Марк. — Но теперь я понимаю, почему так поступают. Было бы неразумно оставить вас без подарка лишь потому, что я узнал об обычае позднее.

Татьяна снова посмотрела внутрь и указала на одно из отделений.

— Здесь как раз помещается линейка, которой я пользуюсь в лаборатории.

— Да. Она часто падает, когда вы носите её отдельно.

Татьяна слегка подняла брови и указала на другое.

— А это?

— Для карандашей. Обычно вы носите три.

Татьяна посмотрела на него, затем снова на футляр. Размеры выбраны не наугад: Марк наблюдал, как она работает, какими инструментами пользуется и какие носит с собой.

— Нижнее отделение, — продолжил Марк, — для заметок, которые вы ещё не разобрали. Вы обычно держите их отдельно, пока не сможете привести в порядок.

Пальцы Татьяны замерли над последним отделением, затем она медленно закрыла крышку. Порядок футляра внезапно обрёл иной смысл: каждому месту соответствовала маленькая привычка, которую она повторяла не задумываясь, а Марк молча счёл достаточно важной, чтобы запомнить.

— Спасибо, господин Марк.

— В этом нет необходимости.

— Есть.

Татьяна коротко провела ладонью по гладкой крышке и табличке.

— И всё безупречно упорядочено. У каждой вещи своё место.

— Таков был замысел.

— Я догадалась.

Она бережно убрала футляр. Больше его не открывала, но лёгкая улыбка ещё некоторое время не исчезала с её лица.

Анастасия, наблюдавшая со всё большим интересом, внезапно подошла ближе.

— А мой?

Марк посмотрел на неё.

— Ваш что?

Анастасия возмущённо раскрыла глаза.

— Мой день рождения был раньше, чем у Марии! Мне исполнилось тринадцать!

— Я знаю.

— Тогда…

— Я не забыл.

Её выражение мгновенно изменилось.

— Для меня тоже есть?

— Да.

— Где?

— Убран.

Анастасия шагнула к нему.

— Почему вы его не отдаёте?

— Потому что он ещё не закончен.

Это заинтересовало её даже сильнее самого подарка.

— Что это?

— Ваш подарок.

— Это я уже знаю. Какой подарок?

— Тот, который я для вас делаю.

Анастасия прищурилась.

— Вы мне не скажете?

— Нет.

— Даже намёка не дадите?

— Нет.

Алексей, всё ещё стоявший возле Марка, осторожно потянул его за рукав.

— А я?

Марк посмотрел на него.

— Ваш день рождения ещё не наступил. Он тридцатого июля. Так что придётся подождать.

Алексей улыбнулся.

— Тогда я подожду.

Анастасия недоверчиво взглянула на него.

— Это потому, что ты не знаешь, что тебе подарят!

— Ты тоже не знаешь.

Анастасия открыла рот, но остановилась.

— Поэтому я и хочу узнать, — наконец возразила она и снова повернулась к Марку. — Точно никакого намёка?

— Точно.

Она скрестила руки.

— Хорошо. Но надеюсь, ожидание того стоит.

— Это вы решите, когда получите подарок.

Ольга держалась в стороне, наблюдая, как Мария любуется розой, а Татьяна бережно убирает футляр. Когда Марк перестал искать в своих вещах, она поймала себя на ожидании, что он достанет что-нибудь ещё.

Но этого не произошло.

Ольга прекрасно знала причину. Когда настал её день рождения, Марк ещё не был частью их жизни и не мог подумать об этой дате. Объяснения должно было хватить, но оно не прогнало короткого разочарования оттого, что для неё ничего не было. Именно эта нелепая и невольная реакция встревожила её: на несколько мгновений Ольге тоже захотелось оказаться среди тех, о ком Марк думал вдали от них.

Она отвела взгляд, прежде чем кто-нибудь заметил перемену в её лице, и промолчала.

Анастасия уже готовилась к новому допросу, когда Марк обратился к ней и Татьяне:

— Я хотел попросить вас об услуге.

Татьяна сразу посмотрела на него.

— Что вам нужно?

Марк незаметно указал на людей, продолжавших работать вокруг платформы. Одни проверяли крепления, другие после долгих часов пути сидели возле дороги.

— Люди, помогавшие доставить аппарат, работают уже много часов. Дорога была тяжёлой, многие изнурены. Можно ли принести им еды и питья к постройкам, где останется аппарат? Что-нибудь простое, чтобы они отдохнули и освежились перед уходом.

Ольга посмотрела на него с теплотой.

— Конечно. Они заслужили это своим трудом.

Татьяна немедленно кивнула.

— Я распоряжусь. Им принесут хлеб, еду и напитки. Пусть как следует отдохнут.

Марк слегка склонил голову.

— Спасибо. Для них это много значит. И для меня тоже.

Ольга снова посмотрела на рабочих, затем на Марка. Он ещё даже не успел устроиться, а первая его просьба после приезда касалась не его самого.

— Вам тоже следует отдохнуть, — сказала она.

Марк повернулся к ней.

— Отдохну, когда аппарат будет надёжно размещён.

Ольга едва заметно улыбнулась.

— Разумеется.

Марк не заметил в ответе ничего странного. Татьяна уже собиралась отдать распоряжения, Мария всё ещё бережно держала подарок, Анастасия продолжала гадать, что он прячет для неё. Алексей же был доволен просто тем, что Марк снова рядом.

Ольга немного понаблюдала за ними и вновь посмотрела на Марка. Он прибыл измученным и покрытым дорожной пылью, но, прежде чем подумать об отдыхе, позаботился о людях, сопровождавших его. Это стало ещё одной подробностью в том, что Ольга постепенно узнавала о нём, и заставило её улыбнуться, прежде чем она ушла вместе с остальными.

Возле конюшен и сараев, где предстояло укрыть аппарат, наспех устроили столы: две длинные доски на козлах и простые деревянные скамьи. На досках стояли чёрный хлеб, холодное мясо, сыр, варёные яйца, горячий суп, вода, квас и дымящийся чай. Мужчины кое-как умылись у приготовленных для них бочек, сняли фуражки и теперь ели с торопливой расслабленностью людей, много дней не знавших настоящего отдыха.

Марк сел среди них с той же естественностью, с какой делил работу в пути, однако вскоре контраст стал заметен. Мужчины склонялись над тарелками, ломали хлеб руками и беседовали без церемоний; Марк держал спину прямо, положил салфетку на колени, точно пользовался приборами и говорил лишь прожевав. Он не пытался выделиться: за месяцы трапез с Императорской семьёй по наблюдению перенял многие её привычки.

Один из мужчин покосился на него и тихо рассмеялся.

— Едите вы как человек благородного происхождения, господин Марк.

Марк взглянул на собственные приборы, словно до сих пор этого не замечал.

— Я научился, наблюдая.

— За кем?

— За семьёй.

Наступило молчание. Некоторым понадобилось мгновение, чтобы понять, о какой семье он говорит. Кто-то коротко расхохотался. Марк продолжал есть, не вполне понимая, что показалось им смешным.

Разговор неизбежно вернулся к путешествию: дорогам, казавшимся твёрдыми до нового ливня; часам, потерянным в ожидании, пока земля снова сможет выдержать вес; лошадям, с усилием тянувшим платформу под неусыпными взглядами людей; и наконец погрузке, позволившей пройти последний участок до Петергофа по воде.

— Левое колесо хуже перенесло последний отрезок, — заметил Марк.

— Потому что справа было не пройти, господин Марк, — ответил старший возница. — Там была сплошная грязь.

Марк прожевал и кивнул.

— Поэтому укрепили левую сторону. Только там платформа могла пройти.

— А я всё равно думал, что мы все окажемся в канаве, — добавил другой.

— Я тоже.

Признание вызвало общий смех. После стольких дней поисков твёрдой земли, укрепления трудных участков и остановок всякий раз, когда дождь снова закрывал путь, теперь можно было смеяться над пережитым. Марк сидел среди них, не чувствуя себя ни выше, ни ниже: они делили один труд, и для него этого было достаточно.

Один из мужчин отломил ещё хлеба, немного поколебался и спросил:

— Господин Марк, можно вас кое о чём спросить?

Марк положил приборы.

— Да.

— Вы близки к Их Величествам. Видите их каждый день.

— Верно.

— Значит, слышали, что говорят об этом монахе.

Марк не сразу понял.

— О Распутине?

— О нём самом. Многое говорят. Одни — будто он властвует сильнее министров. Другие — что Императрица ничего не делает, не посоветовавшись с ним. Мой шурин уверяет, что он даже решает, кто останется на должности.

— Твой шурин ещё клялся, что немцы скупят половину России, — поддел другой с противоположного края стола.

— А ты, выходит, знаешь больше? — огрызнулся мужчина.

Марк молча слушал. Когда спор утих, спросил:

— И все рассказывают одно и то же?

— Нет. Каждый что-нибудь добавляет.

Марк медленно кивнул.

— Это и есть самое интересное. По пути рассказы меняются.

Один из мужчин пожал плечами.

— Просто никто толком не знает, что думать.

Марк посмотрел на него.

— О Григории Распутине?

— Об Императрице.

Сосед слегка толкнул говорившего локтем.

— Замолчи. Ты уже лишнего сказал.

— Но он спросил!

— Об этом я не спрашивал, — поправил Марк.

Возница замялся.

Марк взял ещё кусок хлеба.

— Но вы можете сказать.

Мужчина оглядел остальных в поисках поддержки. Никто не спешил её оказывать.

— Я не хочу проявлять неуважение к Её Величеству перед вами, господин Марк.

— Тогда не проявляйте.

Ответ был так прост, что некоторые улыбнулись.

Мужчина пожал плечами.

— Говорят, она очень холодная.

Рука Марка замерла, не донеся кусок до рта.

— Холодная?

Слово не соответствовало женщине, которую он знал за дворцовыми стенами, но Марк оставил возражение при себе и ждал объяснения.

— Отстранённая, — уточнил другой. — Не любит быть среди людей.

— Предпочитает оставаться со своими, — добавили с другого конца стола.

— С кем?

Послышалось неловкое молчание.

— С семьёй и знатью, господин Марк. Во дворце или среди равных.

Марк несколько секунд молчал.

— Вы с ней знакомы?

Мужчины переглянулись.

— Нет.

— Разговаривали с ней?

— Мы — нет.

— Откуда тогда знаете, что она отстранённая?

Старший возница усмехнулся.

— Потому что мы её не видим.

Марк чуть поднял взгляд.

Мужчина продолжил:

— Государя — видим. На фотографиях, во время приездов, смотров, церемоний… Но об Императрице только слышим. Она… — он поискал слова, — далеко.

Другой вмешался:

— Моя жена говорит, она добра к больным.

— Я тоже это слышал, — ответил первый. — Что помогает и жертвует деньги.

— Значит, не все думают о ней дурно, — заметил Марк.

— Нет, господин Марк. Я не говорил, что она плохая.

— Вы сказали, что холодная.

— Потому что так кажется.

Марк помолчал.

— Что она должна сделать, чтобы так не казалось?

Вопрос удивил мужчину.

— Откуда мне знать?

Некоторые засмеялись.

Марк ждал.

Наконец возница ответил:

— Показываться людям, наверное.

Другой поднял кружку кваса.

— Разговаривать с ними.

— О чём?

— О чём угодно. Спросить, как дети. Каков урожай. Тяжёлой ли была зима. О том, что спрашивает всякий человек.

— Она Императрица, — возразил кто-то. — Не станет же расспрашивать о курах каждого крестьянина.

За столом разразился смех. Улыбнулся даже первый мужчина.

— Я не об этом. Просто… — он неопределённо повёл рукой, — хочется знать, что она нас видит.

Марк слегка склонил голову.

— Видит вас?

— Да. Именно. — Мужчина снова взял ложку. — Знает, что мы здесь.

Марк ответил не сразу.

В некотором отдалении, между колоннами, выходившими во двор, Александра слушала, оставаясь незамеченной. Она пришла достаточно рано, чтобы услышать гораздо больше ожидаемого, и постепенно поняла: в голосах не было презрения, которое так легко можно было им приписать. Никто из этих людей её не знал; они говорили о женщине, созданной слухами, редкими появлениями издали и историями, переходившими из уст в уста. И даже среди них сохранилась память о помощи больным и деньгах нуждавшимся. Проблема была не в том, что она делала, а во всём, чего снаружи никто не мог видеть.

«Потому что мы её не видим».

Фраза осталась с ней. Многие годы Александра посвящала почти всю жизнь супругу, детям, болезни Алексея и благотворительным делам, которые редко считала нужным выставлять напоказ. Публично демонстрировать каждый акт помощи всегда казалось ей превращением искреннего поступка в представление. Но впервые она увидела противоположное следствие: пока она верила, что достаточно делать добро, расстояние оставляло пустоту, которую другие заполняли вместо неё.

И снова услышала голос Марка:

— Распутин меняет их мнение о ней?

За столом стало тише. Старший возница опустил ложку.

— Не помогает.

— Почему?

— Потому что, когда человек далеко, господин Марк, не знаешь, чему верить.

Другой добавил:

— А когда не знаешь, слушаешь того, кто говорит.

Марк замер.

— Понимаю.

Больше вопросов не потребовалось.

Вскоре мужчины закончили есть, поблагодарили, убрали остатки и ушли отдыхать. Платформу укрыли в просторном сарае, заранее освобождённом по приказу Николая, где аппарат оставался под защитой. Всё стихло.

Марк проверял запор, когда услышал шаги. Обернулся. Это была Александра.

— Они уже ушли, — сказала она.

— Да. Отдохнули, закончили работу и ушли.

Александра посмотрела на дорогу, по которой удалились люди.

— Я слышала их разговор, — тихо произнесла она. — То, что они говорили обо мне.

Марк серьёзно посмотрел на неё.

— Я знаю.

— Неужели всё так и есть?

— Я этого не видел. Они тоже. Но слух существует. Уже поэтому он реален, даже если сама история неверна. И они говорили о вас хорошее: что вы помогаете больным, жертвуете деньги.

Александра медленно кивнула. Она понимала разницу, но услышанное всё равно причиняло боль.

— Мне придётся это обдумать, — прошептала она.

— Да.

Александра начала уходить. Она сделала лишь несколько шагов, когда за спиной раздался его голос:

— Александра.

Она остановилась и обернулась. Впервые он назвал её по имени, не прибавив титула.

— Да? — растерянно отозвалась она.

Марк сунул руку во внутренний карман и достал небольшой предмет, завёрнутый в ткань.

— У меня есть кое-что и для вас.

Александра не поняла.

— Для меня?

— Да.

Она вернулась. Марк немного развернул ткань и протянул подарок: серебряный медальон без пышных украшений и гравировки, строгих линий и безупречной отделки. Петля была настолько тонкой, что почти не замечалась, а закрытый медальон сходился без малейшего зазора.

Александра взяла его в руки.

— Ты сделал его сам?

— Да.

Она поворачивала медальон пальцами, открывала и закрывала.

— Похоже на работу опытного ювелира.

— Я не ювелир.

Она слегка улыбнулась.

— Это я вижу. Но точность… эта петля, замок… Как ты научился делать их так хорошо?

Марк указал на сарай, где покоился аппарат.

— Я привык работать с деталями значительно меньше этой. Некоторые узлы аппарата приходится разбирать и регулировать вручную. Малейшая ошибка способна нарушить их работу.

— Меньше этой?

— Значительно.

Александра снова взглянула на крошечную петлю.

— И ты воспользовался этим умением, чтобы сделать медальон.

Марк слегка покачал головой.

— Я воспользовался им, чтобы изготовить вместилище, которое можно открывать и закрывать, не повреждая того, что хранится внутри.

Александра улыбнулась теплее.

— Очень на тебя похоже — описывать его именно так.

Она открыла медальон. Внутри находилась небольшая рамка под прозрачной пластинкой, точно по размеру фотографии.

Александра посмотрела на пустое место, затем подняла глаза на Марка.

— Для кого оно?

— Для вас.

— Это я знаю, — с лёгкой улыбкой ответила она. — Я спрашиваю, чей портрет мне сюда поместить.

Марк указал на рамку.

— Чей захотите. Но я подумал, что вы могли бы вставить другую фотографию Алексея.

Улыбка медленно исчезла с лица Александры, уступив удивлению.

— У меня уже есть одна.

— Я знаю.

Александра инстинктивно коснулась груди.

— Ты заметил?

— Да. Вы часто её носите. Я также видел, что, снимая, вы стараетесь хранить её бережно.

Она опустила взгляд на медальон.

— Ники подарил её много лет назад. Она находилась внутри одного из яиц Фаберже.

Марк кивнул.

— Значит, вам необязательно постоянно носить её с собой.

Александра снова посмотрела на него.

— Поэтому ты сделал этот?

— Да. Тот подарок можно сохранить, а сюда поместить другую фотографию Алексея. Этот медальон вы сможете носить когда захотите, не подвергая опасности прежний. Так подарок супруга останется для действительно важных случаев.

Несколько мгновений Александра молчала. Провела большим пальцем по краю, снова открыла медальон и посмотрела на пока ещё пустое место. Марк не пытался заменить подарок Николая или то, что в нём хранилось; он создал другую вещь, чтобы первая оставалась в сохранности.

— Ты подумал даже об этом, — прошептала она.

— Это казалось важным.

Александра медленно закрыла медальон и сжала в ладонях.

— Когда настал день рождения Анастасии, я понял, какое значение для вас имеет обычай что-нибудь дарить человеку в эту дату, — объяснил Марк. — Ваш день рождения уже прошёл, но я не счёл это причиной оставить вас без подарка.

Александра покачала головой, не переставая улыбаться.

— Марк, тебе незачем возмещать все пропущенные дни рождения только потому, что ты недавно узнал об этом обычае.

— Татьяна сказала почти то же самое.

— Разумеется.

— Но подарки уже сделаны, — просто добавил он.

После тяжёлого разговора Александра неожиданно коротко рассмеялась.

— Конечно.

Она бережно спрятала медальон у сердца.

— Спасибо, Марк.

— В этом нет необходимости.

Она посмотрела ему в глаза.

— Есть. Не за серебро. За то, что ты заметил.

Марк хотел ответить, но остановился. Он не знал, что сказать. Этого он не предусмотрел.

— Доброй ночи, Марк.

— Доброй ночи, Ваше Величество.

Александра медленно ушла. В руке она несла безупречную маленькую вещь, а вместе с ней — тяжесть услышанного возле стола. Тот же человек, который так деликатно показал ей, что кто-то заметил её маленькую фотографию, столь же ясно помог понять: имя Распутина уже дошло до самых дальних дорог.

Вечерний свет ложился на письменный стол Николая, покрытый телеграммами, которые уже несколько дней приходили одна за другой. Каждая приносила больше вопросов, чем ответов: тревожные слухи, сообщения о напряжении на Балканах и движениях, которые никто не мог ясно объяснить. Рядом с этими срочными бумагами лежала толстая папка в тёмном переплёте, наполненная сведениями и цифрами из разных губерний Империи: стоимость припасов, наличие поездов, запасы зерна, предполагаемые расходы на полк и на день. Николай распорядился собрать их с целью, о которой ещё никому не говорил: ему нужно было понять, какое экономическое бремя ляжет на страну в случае необходимости мобилизации. И всё же, поднимая взгляд, он сохранял спокойствие, с которым держался за надежду: положение серьёзно, но ещё не окончательно. Время оставалось. Путь можно было найти прежде, чем слова станут необратимыми.

В дверь негромко постучали.

— Войдите, — сказал Николай, откладывая бумагу.

Когда Марк вошёл, Николай едва поднял глаза и встретил его лёгкой улыбкой. Появление не стало неожиданностью: с тех пор как Марка увидели в Петергофе, Алексей и Анастасия без конца говорили о завершившемся путешествии и особенно о запоздалых подарках.

— Марк, — приветливо произнёс Николай. — Дети уже сообщили, что вы здесь. Полагаю, дорога была нелёгкой, раз заняла почти на неделю больше расчётного.

Марк кивнул и подошёл ближе к столу.

— Дожди в пути шли с перерывами. Некоторые дороги начинали подсыхать, но вновь становились непроходимыми прежде, чем мы успевали их пересечь. Сначала мы ждали, затем пришлось двигаться по твёрдым участкам, укреплять отдельные места и искать обходы там, где грунт не выдерживал платформу. При благоприятных условиях я рассчитывал на две недели; потребовалось почти три.

— Представляю, — ответил Николай. — А аппарат? Не пострадал?

— Нет. Я осматривал его на каждой остановке.

Николай удовлетворённо кивнул. Пока они говорили, взгляд Марка скользнул по столу с бумагами и отдельной папке.

— Полагаю, вы тоже почти не отдыхали, — спокойно сказал он. — До меня дошли известия о событиях в Сараеве.

Лицо Николая стало серьёзнее.

— Да. Каждая телеграмма приносит что-нибудь новое. Слухи, подозрения, вопросы, на которые никто ясно не отвечает. Но я всё ещё надеюсь, что дело разрешится дипломатически. Пока ничего не решено. Нам остаётся ждать и наблюдать — смотреть, куда повернут события.

Марк немного помолчал.

— Пока стороны продолжают говорить, возможности сохраняются.

— Об этом я молюсь каждый день, — тихо ответил Николай.

Тогда Марк протянул ему просто завёрнутый небольшой предмет.

— Я пришёл ещё и ради этого. Запоздалый подарок ко дню рождения.

Николай широко улыбнулся.

— Вот как? Я уже ожидал. Анастасия и Алексей только об этом и говорили. Рассказали, что Мария и Татьяна получили подарки, а у вас остались другие. Им не терпелось узнать, найдётся ли что-нибудь и для меня.

— Нашлось, — сказал Марк.

Николай взял свёрток и осторожно развернул. Внутри оказалась компактная коробка из полированного дерева, способная поместиться в портфеле или большом кармане. Открыв её, он увидел встроенную в крышку шахматную доску и уложенные внизу фигуры. Николай взял ладью и поставил на клетку. Когда слегка наклонил коробку, фигура осталась на месте.

Он вопросительно поднял глаза.

— В основании каждой фигуры магнит, — объяснил Марк. — Под поверхностью находится железная пластина. Поэтому фигуры не падают даже на неровной дороге. Я подумал, что это пригодится вам в путешествиях.

Николай провёл пальцем по краю доски, любуясь отделкой.

— Ручная работа. Это видно в каждой детали.

— Да.

— Прекрасная вещь, Марк. И очень практичная. Спасибо. Искренне.

Он осторожно закрыл коробку и поставил на стол возле телеграмм. Контраст бросался в глаза: бумаги, наполненные неопределённостью и слухами, и рядом небольшая прочная вещь, терпеливо созданная специально для него. Доска осталась там, на своём месте, словно с этого мгновения всегда ему принадлежала.

— Я рад, что вам понравилось, — сказал Марк. — С вашего позволения я удалюсь.

Он повернулся и направился к двери. Рука уже легла на ручку, когда голос Николая его остановил:

— Марк, подождите, пожалуйста.

Марк обернулся.

— Разумеется. Чем я могу помочь?

Николай встал, обошёл стол и взял толстую папку, лежавшую отдельно. Подошёл к Марку, держа её обеими руками; выражение его лица было серьёзным и искренним.

— Я распорядился собрать эти сведения со всех губерний, — объяснил он. — Стоимость припасов, наличие ресурсов, сроки перевозок, оценку расходов на случай мобилизации. Это всё, что удалось собрать к настоящему времени. Я хотел бы, чтобы вы изучили материалы.

Он протянул папку. Марк осторожно её принял.

— Прочитать?

— Да. Прочтите, когда будет время. Немедленной спешки нет. Сделайте собственные расчёты и скажите, что думаете. Если обнаружите пробелы или понадобятся дополнительные сведения, сообщите. Я распоряжусь предоставить всё, что мы сможем узнать о нынешнем положении. И если в ближайшие дни произойдёт что-либо, способное изменить ваши расчёты, учтите это. Мне нужен взгляд не моих министров и не моих генералов. Мне нужен ваш.

Марк опустил взгляд на папку. По толщине было понятно, что вопрос непрост. Николай не просил подтвердить уже сложившееся мнение. Он давал сведения, чтобы Марк пришёл к собственным выводам.

— Я изучу их, Ваше Величество. Если каких-либо данных не хватает, сообщу и изложу мнение на основании того, что обнаружу.

Николай с облегчением вздохнул.

— Спасибо, Марк. Я знал, что могу на вас рассчитывать.

— Тогда с вашего позволения.

— Ступайте с Богом.

Марк вышел из кабинета, унося только папку. Николай остался один. Посмотрел на телеграммы, затем на шахматную доску. Провёл рукой по маленькой деревянной коробке, но не убрал её. Оставил среди документов — странно простое присутствие посреди куда более тяжёлых дел.

Надежда ещё оставалась. Всё ещё могло разрешиться. Но теперь Николай знал и другое: размышляя об этом, он не был один.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ УМЕР

Экипаж министра иностранных дел двигался по аллеям Петергофа, где императорская резиденция возвышалась среди садов, всё ещё хранивших безмятежность начинавшегося лета. Накануне Сазонов прислал из Санкт-Петербурга телеграмму: он вёз донесения, которые нельзя было доверить даже шифрованной почте.

У подъезда его встретили дворцовые слуги, хорошо знавшие министра в лицо. Ждать ему не пришлось. Камердинер сразу повёл его в кабинет Императора. Проходя через сады, Сазонов увидел Алексея и Анастасию: они со смехом бегали по лужайке друг за другом, словно время тревог до них ещё не добралось. Всё вокруг сохраняло вид мирного дня: горничные незаметно исполняли свои обязанности, садовники подрезали живые изгороди, а за окнами верхних этажей угадывалось привычное течение уроков и повседневных занятий.

В одном из дворцовых крыльев, вдали от приёмных залов, Татьяна и доктор Деревенко осматривали полки и столы в недавно оборудованной лаборатории. Держа в руке список, она поочерёдно указывала на пункты, которые Марк велел проверить: раздельное хранение некоторых реактивов, чистоту поверхностей, надлежащую температуру для наиболее чувствительных приборов. Казалось, каждая подробность была для неё столь же важна, как и сама процедура.

Тем временем Сазонов вошёл в кабинет. Один из чиновников, сопровождавших его из Санкт-Петербурга, остался снаружи, а министра приняли наедине. Он поклонился, и едва за ним закрылась дверь, как серьёзность его лица дала понять: из столицы он приехал не ради обычных дел.

— Ваше Величество, — без промедления начал Сазонов, — я приехал лично, потому что донесения из Вены становятся всё тревожнее. Речь уже не об отдельных слухах.

Николай предложил ему сесть напротив письменного стола.

— Что известно наверняка?

— Очень немного, и именно это меня беспокоит, — ответил министр. — Вена хранит молчание, которое трудно истолковать. Она не раскрывает своих намерений, а наши представители почти не получают определённых ответов. Однако все донесения сходятся в одном: против Сербии готовится суровая мера. Говорят о требованиях, дипломатических шагах, даже о возможной демонстрации силы. Но самого документа никто не видел. Никто пока не знает, насколько далеко намерена зайти Вена.

Николай тихо постучал пальцами по столу.

— А Германия?

Сазонов на мгновение задумался.

— Берлин, по-видимому, не намерен сдерживать Вену. Во всяком случае, ничто в полученных нами сведениях не указывает на подобную попытку.

— Вы полагаете, Германия её поддержит?

Сазонов слегка помедлил.

— Австрия едва ли решилась бы на серьёзные действия, если бы опасалась остаться в одиночестве.

Несколько мгновений Николай молчал. Он посмотрел в окно, на сады, где по-прежнему играли его дети.

— Значит, пока ещё ничего не решено, — произнёс он наконец. — Ещё есть время, чтобы возобладал здравый смысл.

— Я хочу в это верить, Ваше Величество, — ответил Сазонов. — Но чем дольше продолжается это молчание, тем труднее понять, что за ним готовится. А мы пока можем лишь наблюдать.

Николай снова посмотрел на него.

— А Сербия?

— Обеспокоена, как и следовало ожидать. Но и там пока не знают, чего именно потребует Вена.

— Тогда нам не следует опережать события, которые ещё не произошли.

— Нет, Ваше Величество.

Сазонов ненадолго умолк.

— Но мы должны быть готовы, когда они произойдут.

Николай опустил взгляд на лежавшие перед ним телеграммы. Несколько секунд он не отвечал.

— Сообщайте мне обо всём новом. Если поступит документ, сообщение или донесение, меняющее положение, я хочу узнать об этом немедленно. В любое время суток.

— Разумеется, Ваше Величество.

Сазонов поднялся. Николай тоже встал, и министр, поклонившись, покинул кабинет.

Когда дверь закрылась, Николай ещё некоторое время стоял на месте. Потом медленно вернулся к столу.

Он взял одну из телеграмм, перечитал её и отложил в сторону.

Наконец его взгляд остановился на небольшом шахматном футляре, который Марк подарил ему несколько дней назад. Футляр лежал среди бумаг закрытым — ровно там, где Николай его оставил.

Николай на мгновение положил на него ладонь, но не открыл.

Ультиматума ещё не было.

Срока ещё не назначили.

Никто ещё не требовал от него выбора.

Но тень чего-то приближавшегося уже проникла в комнату и теперь не собиралась так легко её покидать.

Вечернее солнце заливало лужайки Петергофа, где Анастасия и Алексей со смехом гонялись друг за другом, не зная иных забот, кроме игры и летней жары. Посреди их весёлой возни к ним быстрым, но сдержанным шагом подошла горничная и тихо позвала Анастасию по имени.

— Анастасия... Господин Марк послал меня за вами. У него есть для вас кое-что. Он просил привести вас к нему.

Анастасия тут же остановилась, широко распахнув глаза.

— Подарок? — спросила она, подпрыгнув от восторга.

— Не знаю, — с улыбкой ответила горничная. — Он только велел проводить вас до своей комнаты.

Услышавший всё Алексей решительно подошёл ближе, заложив руки за спину.

— Я тоже пойду, — твёрдо заявил он. — Если он позвал её, то позовёт и меня.

Горничная на мгновение растерялась.

— Вас, Алексей, он привести не просил...

— Всё равно пойду, — ответил тот и, не дав ей времени возразить, первым направился вперёд.

Пока они шли по коридорам и поднимались по лестницам, Анастасия не переставала задавать вопросы.

— Как ты думаешь, что это? — спрашивала она скорее себя, чем горничную. — Ты знаешь, чего хотел Марк? Он тебе сказал?

Горничная едва заметно улыбнулась.

— Я уже сказала, что не знаю, Анастасия. Он только попросил отвести вас к его двери и ждать там. И он господин Марк; не следует проявлять неуважение к взрослому, — добавила она, стараясь поправить девочку.

— Марк... — почти шёпотом повторила Анастасия, словно теперь само имя казалось ей естественнее любого обращения. — Мне уже не нужно называть его «господином». Мама и папа сказали, что, когда мы одни, в кругу семьи, можем звать его Марком, но при посторонних должны по-прежнему говорить «господин».

Она произнесла это с полной уверенностью, и Алексей подтвердил её слова кивком. Дело было не в детской прихоти. Со временем Марк всё чаще обращался с ними как с людьми и всё реже — как с членами Императорской семьи, и они сами начали отвечать ему тем же. За пределами семейного круга подобная непринуждённость могла вызвать вопросы; в этих стенах её воспринимали как признание возникшей между ними близости.

Они подошли к двери комнаты, отведённой Марку во дворце. Горничная указала на неё кивком, и Анастасия негромко постучала. Дверь почти сразу открылась. Марк появился на пороге, спокойно оглядел всех троих и кивнул.

— Подождите здесь минуту.

Он закрыл за собой дверь. Анастасия и Алексей переглянулись, с трудом сдерживая нетерпение. Через несколько минут дверь снова открылась. В руках Марк держал небольшую, простую и гладко отполированную деревянную коробочку. Он протянул её Анастасии.

— Это запоздалый подарок, — ровным голосом сказал он. — То, что я вам обещал.

Анастасия взяла коробочку обеими руками и осторожно открыла. Внутри лежала изящная, но прочная заколка для волос — небольшая бабочка, сделанная наподобие простой гребёнки с основанием, которое закреплялось шпилькой. Она должна была собирать волосы сзади и надёжно удерживать их на месте. Заколка казалась серебряной, но от неё исходило собственное мягкое, тёплое сияние, словно сам материал удерживал солнечный свет.

— Она изготовлена из материала, оставшегося от более крупного изделия, — объяснил Марк, пока девочка заворожённо рассматривала подарок. — Эта деталь больше не годилась для первоначального назначения, но я не хотел её выбрасывать: нечто подобное трудно найти. Поэтому я превратил её в это. Я подумал, что заколка поможет вам собирать волосы. Вы всегда носите их распущенными или перевязываете лентами, которые быстро сбиваются, а она будет держать волосы прочно и не причинит неудобства.

Анастасия тут же приложила заколку к волосам, с восторгом примеряя её, а затем, не в силах сдержаться, побежала по коридору искать сестёр и немедленно показать им подарок.

Алексей остался перед Марком один. Марк посмотрел на него без той бурной радости, какую только что проявила Анастасия, но прекрасно понимая, что мальчик ждёт своего подарка с таким же нетерпением. Он положил ладонь ему на голову.

— Ваш подарок я ещё делаю, — ровно произнёс он. — Он особенный и поэтому требует больше времени. Пользоваться им придётся благоразумно, лишь в подходящих обстоятельствах и обязательно под присмотром. Я изготовил его, чтобы вы могли радоваться всему, что теперь позволяет вам ваше здоровье. Потерпите, Алексей. Осталось недолго.

Он погладил мальчика по голове, желая успокоить и показать, что помнит и о нём, и о готовящемся подарке. Затем повернулся к горничной, почтительно ожидавшей в стороне.

— Теперь можете его увести. Всё сказано.

Горничная кивнула. Марк позаботился обо всём: когда он разговаривал с дочерьми Государя, рядом всегда находился кто-то третий, как предусматривала договорённость с великой княгиней Ксенией, сестрой Николая. Горничная могла засвидетельствовать, что приличия соблюдались, слова были подобающими и ничто не давало повода для слухов. Марк неукоснительно соблюдал эту учтивую предосторожность — не из недоверия, а из уважения. Так, не вызвав больше подозрений, чем было неизбежно, они ушли, и дверь за ними закрылась. Оставшись один, Марк сел за стоявший у окна стол. Перед ним лежала открытая папка Николая, заполненная тщательно упорядоченными цифрами, сметами и таблицами. Марк взял перо и вновь принялся проверять расчёты, над которыми трудился уже несколько недель.

На тридцать дней припасов хватало, перевозку войск можно было организовать, а расходы, хотя и значительные, оставались посильными. К девяностому дню стоимость существенно возрастала, но ресурсов Империи, по всей видимости, всё ещё хватало, чтобы с некоторыми изменениями продолжать военные усилия. Через полгода цифры уже начинали давать трещины. Поезда, предназначенные для перевозки зерна, пришлось бы направлять на переброску солдат, людей — забирать из полей и с заводов на фронт, а запасы — расходовать со всё большей скоростью. И всё же на бумаге продолжение войны оставалось возможным.

Марк остановил перо. Продлив расчёт более чем на год, он понял: все эти цифры, донесения и скрупулёзные сметы молчаливо предполагали величину, нигде не указанную, — сколько готов вынести народ. Документы могли подсчитать, сколько мужчин удастся мобилизовать, но не то, как долго их семьи согласятся терпеть разлуку. Они позволяли оценить потребности армии в зерне, но не последствия того, что его перевозка начнёт соперничать со снабжением городов. Можно было спрогнозировать расходы, реквизиции и производство, но не миг, когда рост цен, дефицит, людские потери или ощущение неравно распределённой жертвы перевесят в глазах людей причины, по которым началась война.

Марк положил перо на бумагу и посмотрел в окно, на сады, откуда едва доносился тихий шум повседневной жизни Петергофа. В предыдущие месяцы он провёл много часов в доступных ему библиотеках и архивах. Ему требовалось понять мир, в котором он оказался, и прежде всего политические и общественные структуры, управлявшие этой частью Европы. Он читал хроники, воспоминания, отчёты и исследования прошлых конфликтов, создавая на основе этих источников историческое знание, которым прежде не обладал.

Он изучил Франко-прусскую войну. Франция вступила в неё под властью императора, а после поражения при Седане и пленения Наполеона III Вторая империя рухнула. Но конфликт на этом не закончился. Осада Парижа, лишения и накопившаяся политическая напряжённость предшествовали новому потрясению — Коммуне. Эти события не были одинаковыми, и свести их к одной причине было невозможно, однако они показывали принцип, который Марк видел ясно: военный кризис мог стать также политическим и социальным, если усиливал уже существующие противоречия.

Изучил он и Крымскую войну. В ней Марк обнаружил нечто иное и одновременно знакомое по лежавшим перед ним документам: трудности перевозок, снабжения, управления и инфраструктуры. Войне необязательно было создавать слабости государства. Достаточно подвергнуть их такому давлению, чтобы игнорировать их стало невозможно.

Углубившись ещё дальше в прошлое, Марк вновь встретил Францию: финансовые кризисы Старого порядка, цены на продовольствие, налоговое бремя и неравное распределение обязанностей и привилегий. Ни одно из этих обстоятельств само по себе не объясняло революцию; вместе, однако, они способствовали накоплению напряжения, с которым власть не сумела справиться, пока не стало слишком поздно. Когда Марк снова посмотрел на папку Николая, цифры оставались столь же безупречными, но теперь он видел их иначе. Все расчёты предполагали непрерывность: поезда продолжат ходить, урожай — поступать, рабочие — производить, семьи — мириться с отсутствием близких, призыв — давать новых солдат, население — принимать новое бремя, пока государство считает его необходимым. Но ни одна таблица не указывала, как долго это сможет продолжаться.

Марк перелистнул несколько страниц назад и вновь просмотрел приложения. Чтобы оценить эту переменную, иностранных примеров было недостаточно. Ему нужно было понять Россию и, в особенности, царствование человека, передавшего ему папку. Он начал с 1896 года и коронационных торжеств, снова и снова встречая одно название: Ходынка.

Марк собрал доступные упоминания. Празднество, призванное сблизить нового государя с народом, обернулось катастрофой: в толпе были задавлены или затоптаны более тысячи человек. Этого было уже достаточно, чтобы потрясти, но внимание Марка привлекло и другое обстоятельство. В тот же вечер Николай присутствовал на балу, устроенном французским посольством.

Он продолжил читать. Документы не рисовали простого образа государя, равнодушного к погибшим. Сохранились свидетельства его потрясения, последующих посещений раненых, помощи семьям. Однако всё это не меняло гораздо более простого обстоятельства: в глазах части населения мог остаться образ Императора, который явился на дипломатический бал в ту самую ночь, когда его подданные погибли на празднествах в честь его коронации. Государственные соображения могли объяснить решение, но не обязательно позволяли управлять тем, как его воспримут.

Марк сделал на полях короткую пометку и продолжил. Тысяча девятьсот пятый год. Теперь материала оказалось гораздо больше. Война с Японией, поражения, экономические трудности, забастовки, политическое брожение, протесты. А затем — январь. Он особенно внимательно изучил документы о шествии к Зимнему дворцу. Найденное заставило его остановиться. Эти люди шли не только против Государя. Многие шли к нему. В прошениях говорилось об условиях труда, продолжительности рабочего дня, заработной плате, правах, представительстве и других реформах. Среди направлявшихся ко дворцу ещё жила вера в то, что государь способен выслушать их требования и исправить то, что они считали несправедливым. Потом раздались выстрелы.

Марк положил документ на стол. Вопрос о том, кто отдавал каждый приказ, где находился Николай и сколько он лично знал до событий, относился к иному исследованию. Для задачи Марка важнее было другое: часть народа пришла к государю в надежде быть услышанной. После того дня их отношения уже не могли остаться прежними.

Он читал дальше: забастовки, беспорядки, восстания, крестьянские волнения, мятежи в армии, политические уступки и репрессии. И со всего этого прошло лишь девять лет.

Марк вновь посмотрел на папку Николая. Теперь ему незачем было спрашивать, способна ли война усилить давление на внутренние проблемы: Россия сама недавно дала ему такой пример. Вопрос заключался в том, сколько из прежнего сохранилось спустя девять лет. Что действительно было исправлено, а что скрывалось под видимым спокойствием? Каким видели Николая за пределами дворцов — рабочие, крестьяне, солдаты? И главное: что станет с этим восприятием, если война потребует людей, продовольствия, денег и долгих лет жертв?

Марк продолжил искать более близкие события. Далеко возвращаться не пришлось. В 1912 году на Ленских золотых приисках протест рабочих закончился тем, что войска открыли огонь по толпе. Число убитых и раненых в разных источниках расходилось, но это не меняло главного: люди, требовавшие улучшения условий труда, попали под пули солдат собственной Империи.

На этом случае он задержался особенно долго. Прошло всего два года. Речь шла уже не о кризисе другого царствования и не о волнениях 1905 года; всё случилось при той же власти, с той же администрацией и в том же обществе, чьи ресурсы Николай попросил его оценить.

Марк внимательнее перечитал отчёты. Его интересовали не только причины протеста, но и то, как трудовой спор привёл к появлению вооружённых сил и какие решения в итоге повлекли стрельбу. Чтобы рассчитать, сколько Россия способна выдержать под давлением войны, недостаточно было знать число солдат, которых Империя могла мобилизовать. Требовалось также понять, как ими командуют, каковы их отношения с офицерами и что происходит, когда им приказывают выступить против собственного народа.

Это порождало новый вопрос. Административные документы могли учитывать людей, оружие, припасы, взыскания и потери, но не обязательно отражали повседневную жизнь воинской части. Если Марк хотел понять армейскую дисциплину, ему предстояло выяснить, насколько отчёты совпадали с действительностью.

Он взял чистый лист. Предсказывать будущее не требовалось. Достаточно было понять принцип: войне необязательно порождать недовольство. Ей достаточно усилить уже существующее.

Марк начал писать: статистика забастовок; отчёты о волнениях рабочих и крестьян; цены на продукты и заработная плата; полицейские донесения о революционных организациях; сведения о призыве и воинской дисциплине; отчёты из губерний; пресса; документы после 1905 года; отношение народа к Императорской семье. На последнем пункте он остановился, а затем добавил ещё один: слухи и пропаганда, связанные с Короной.

Он перечитал список. Для начала этого было достаточно. Марк положил его рядом с папкой и вернулся к расчётам. В этих вопросах не было ничего странного. Николай попросил его изучить сведения, указать на пробелы и учитывать происходящее в настоящем, чтобы составить как можно более полное мнение. Именно этим Марк и занимался. Он ещё не знал, что обнаружит.

Петергоф по-прежнему оставался для Марка новым местом, но семья вскоре пригласила его на один из тех неофициальных вечеров, когда все собирались вместе и каждый занимался своим делом, оставаясь в обществе остальных. Николай сидел в кресле у низкого столика с несколькими принесёнными с собой документами, которые, к явному неудовольствию Александры, всё ещё намеревался просмотреть. Она устроилась рядом и неспешно занималась рукоделием.

Ольга читала у лампы. Татьяна и Мария сидели на одном диване, хотя уже несколько минут ни одна из них по-настоящему не следила за раскрытой перед ними книгой. Алексей устроился на полу, склонившись над деревянными деталями, а Анастасия уже исчерпала несколько способов развлечь себя.

Марк сидел немного в стороне за небольшим столом. Семья стала включать его в подобные вечера с естественностью, которую ему всё ещё было трудно определить, хотя необходимые меры против недоразумений всегда соблюдались. Сначала он предполагал, что его хотят держать поблизости лишь на случай, если Алексею понадобится помощь; со временем этого объяснения стало недостаточно.

Несколько секунд Анастасия наблюдала за ним.

— Марк.

Он поднял голову.

— Да?

— У меня вопрос.

Ольга немного опустила книгу.

— Это никогда не предвещает ничего хорошего.

— Я не тебя спросила.

— Именно поэтому я и беспокоюсь.

Не обращая внимания на сестру, Анастасия снова посмотрела на Марка.

— Ты говоришь, что прибыл из будущего.

Марк отметил это новое обращение, хотя совершенно новым оно уже не было. После подарков и последних недель, проведённых вместе, дети Николая и Александры начали говорить с ним иначе. Александра позволила им в тесном семейном кругу отказаться от формальностей, и Анастасия одной из первых воспользовалась этой свободой. Здесь он мог быть просто Марком, и к нему обращались на «ты», как друг к другу; за пределами этих комнат, при дворе, гостях или во время официальных церемоний, он оставался господином Марком, и надлежащие формы следовало соблюдать. С Николаем и Александрой обращение оставалось более формальным и зависело от обстоятельств.

— Да.

— И ты рассказывал о вещах из будущего.

— О некоторых.

— Но всякий раз, когда мы спрашиваем о чём-нибудь интересном, ты говоришь, что не можешь рассказать.

Марк положил карандаш на стол.

— Я стараюсь не сообщать технических сведений, способных изменить развитие эпохи, в которой нахожусь.

Анастасия улыбнулась.

— Вот. Он всегда говорит что-нибудь такое.

Мария тихо рассмеялась.

— Потому что ты продолжаешь задавать ему один и тот же вопрос разными способами.

— Когда-нибудь один из них сработает.

— Нет, — ответил Марк.

Анастасия нахмурилась.

— Ты даже не знаешь, о чём я собираюсь спросить.

— Вы намерены получить сведения, о которых уже знаете, что я не могу их предоставить.

— Видишь? Это нечестно.

Николай с улыбкой поднял глаза от бумаг.

— Продолжай, Настя. Теперь и мне любопытно, как далеко ты намерена зайти.

Анастасия устроилась поудобнее.

— Хорошо. Я не буду спрашивать, что произойдёт.

Марк ждал.

— Я спрошу о том, что для тебя уже произошло.

Татьяна приподняла бровь.

— Для него.

— Именно.

Анастасия довольно улыбнулась, уверенная, что нашла лазейку.

— Как вы научились путешествовать во времени?

Несколько секунд Марк молчал.

— Для полного ответа потребовались бы знания, которых в эту эпоху ещё не существует.

Девочка поникла.

— Уже началось.

Алексей рассмеялся. Марк продолжил:

— Но я могу объяснить в общих чертах.

Анастасия тут же выпрямилась.

— Правда?

— Да.

Даже Николай отложил документы.

— В таком случае, думаю, услышать это хотят все.

Марк несколько мгновений подбирал слова.

— Много позже этой эпохи будет разработано математическое решение, основанное на уравнениях теории относительности. Оно позволит описать геометрию пространства-времени, при которой одна область сможет перемещаться с эффективной скоростью выше скорости света, хотя ничему внутри неё не придётся локально превышать этот предел.

Алексей смотрел на него не мигая. Анастасия тоже, хотя по её лицу было ясно, что поняла она гораздо меньше.

— Они двигали пространство?

— Это допустимое упрощение.

— И это сработало?

— Нет.

Анастасия моргнула.

— Нет?

— Необходимой технологии тогда ещё не существовало. Это было математическое решение, а не машина.

— Тогда какая от него была польза?

— Оно показало, что сам вопрос мог быть поставлен неверно.

Николай слегка склонил голову.

Марк продолжил:

— До этого решения была описана другая математическая структура пространства-времени: геометрия, способная соединять различные области.

— Мост? — спросила Мария.

— Можно сказать и так, хотя не в обычном смысле. Соединение между различными областями пространства-времени.

Татьяна наконец закрыла книгу.

— И кто-то связал эти две идеи?

Марк посмотрел на неё.

— Значительно позже. Это не было достижением одного человека. Потребовались успехи в физике, материаловедении, выработке энергии, управлении ею и гравитационными полями. Одна из этих геометрий позволяла рассматривать перемещение, другая — соединение различных областей пространства-времени. Намного позже была создана система, способная использовать принципы, выведенные из обеих.

Анастасия указала на него пальцем.

— И так вы построили своё яйцо.

— Транспортное средство.

Ольга спрятала улыбку за книгой.

— Оно имеет форму яйца.

— Внешняя геометрия не определяет его классификацию.

— Значит, это транспортное средство в форме яйца.

— Верно.

Анастасия победоносно улыбнулась.

— Признал!

Марк посмотрел на неё, не вполне понимая, чего она добилась, и Николай коротко рассмеялся.

— Боюсь, эту битву вы проиграли.

— Мы не вели битву, Ваше Величество.

— Вам и это только кажется.

По комнате прокатился смех, на несколько мгновений возвращая прежнюю лёгкость. Но любопытство Анастасии ещё не было удовлетворено.

— Значит, если ты знаешь, как оно действует... ты мог бы построить ещё одно?

— Нет.

— Почему?

— Я знаю принципы его работы и способен в определённых пределах проводить обслуживание и ремонт. Но у меня нет инфраструктуры, необходимой для изготовления основных компонентов.

— Зато ты мог бы объяснить нашим учёным, как это сделать.

Улыбка Николая постепенно исчезла. Марк покачал головой.

— Нет.

— Даже самую малость?

— Нет.

— Даже если папа попросит?

Несколько взглядов обратились к Николаю. Марк ответил без колебаний:

— Нет.

Николай не выглядел оскорблённым; напротив, он, казалось, прекрасно понимал позицию Марка.

— Весьма категоричный ответ.

— Передача такой технологии цивилизации, ещё не обладающей знаниями, необходимыми для её самостоятельного создания, стала бы недопустимым вмешательством.

Анастасия склонила голову набок.

— А если тебя никто не попросит?

Марк ждал продолжения.

На лице девочки вновь появилась озорная улыбка.

— А если тебя похитят?

Ольга вздохнула.

— Анастасия...

— Это всего лишь вопрос!

Марк воспринял его всерьёз.

— Всё зависело бы от обстоятельств.

— Допустим, очень плохие люди узнают, кто ты такой.

— Анастасия, — предостерегла Александра.

— Я только хочу узнать, что ты сделаешь.

Марк посмотрел на Императрицу.

— Я не возражаю против ответа.

Александра едва заметным жестом позволила ему продолжить, и Анастасия сразу вернулась к придуманному сценарию.

— Они похищают тебя, запирают и забирают твоё транспортное средство.

— Я попытался бы бежать.

— Но ты не можешь.

— Я рассмотрел бы другие возможности.

— Они тоже не срабатывают.

Марк умолк.

Анастасия улыбнулась.

— Теперь я тебя поймала.

— Нет. Остаётся ещё один вариант.

— И что бы ты сделал?

Ответ прозвучал с тем же спокойствием, с каким Марк назвал бы температуру образца.

— Лишил бы себя жизни.

Улыбка исчезла с лица Анастасии. Никто не произнёс ни слова. Алексей перестал двигать лежавшие перед ним детали. Ольга медленно опустила книгу.

— Что? — спросила Мария, словно не была уверена, что расслышала правильно.

Марк посмотрел на неё.

— Если бы я установил, что моё пленение необратимо и существует достаточная вероятность извлечения моих знаний, я не позволил бы этому произойти.

Николай выпрямился в кресле.

— Вы хотите сказать, что убили бы себя?

— Да, Ваше Величество.

Анастасия застыла совершенно неподвижно. Следующей заговорила Татьяна.

— А твоё транспортное средство?

— Было бы уничтожено.

— Тобой?

— В системе предусмотрены протоколы, исключающие возможность завладеть критически важной технологией. При определённых обстоятельствах моя смерть задействовала бы один из них.

Николай нахмурился.

— Оно взорвётся?

— Не обязательно так, как вы представляете. Основные системы будут разрушены изнутри. Цель состоит в том, чтобы не допустить их восстановления, а не в том, чтобы причинить ненужные жертвы. Я задавал такой же вопрос одному из создателей моего аппарата. Вживлённый в меня ингибитор является частью протокола безопасности. Если я умру, он зафиксирует мою смерть и передаст аппарату команду уничтожить основные системы. Если же необратимо уничтожен будет аппарат, произойдёт обратное: ингибитор прекратит мою жизнь.

Александра опустила рукоделие на колени.

— Тогда я не понимаю.

Марк повернулся к ней.

— Чего именно, Ваше Величество?

— Если бы вас захватили, зачем вам было бы лишать себя жизни?

— Потому что само пленение не задействует протокол. Если бы я не мог уничтожить аппарат иным способом, мне пришлось бы сделать это самому. После моей смерти ингибитор передал бы команду на самоуничтожение.

Он ненадолго умолк и едва заметно указал на собственную голову.

— И аппарат — не единственный источник информации. Я тоже им являюсь.

Ольга совсем отложила книгу.

Несколько секунд Николай смотрел на Марка.

— Предположим, вам удаётся бежать прежде, чем они получают ваши знания, и вернуть аппарат. Опасности, что технология попадёт к ним в руки, больше нет. Вы всё равно сочли бы необходимым лишить себя жизни?

На этот раз Марк отвечал немного дольше.

— Если бы сохранялась достаточная возможность продолжить миссию — нет.

— А если бы её не было?

— Да.

Александра пристально посмотрела на него.

— Почему?

Марк, казалось, удивился вопросу.

— Потому что миссия была бы окончена.

— Это не ответ.

— Моя миссия — то, ради чего меня создали, Ваше Величество.

Что-то изменилось в лице Александры.

Марк продолжил с безмятежным спокойствием:

— Это всё, чем я являюсь. Если миссия завершится и возобновить её будет невозможно, у меня не останется причины продолжать существование.

Мария слегка приоткрыла губы. Ольга не сводила с него глаз, а Татьяна неподвижно сидела, напряжённо выпрямившись. Наконец молчание нарушил Николай.

— Кто внушил вам подобное?

— Мои наставники.

— Когда?

Марк попытался ответить точнее.

— Я не помню определённого момента.

— Сколько вам было лет?

— Не знаю.

— Подумайте.

Марк задумался.

— Сколько себя помню, я знал, что необратимая утрата миссии может потребовать моей смерти.

Николай поднялся.

— Сколько себя помните?

— Да, Ваше Величество.

Александра тоже встала, хотя осталась возле своего кресла.

— Вам сказали это, когда вы были ребёнком?

— Да.

— Что вы должны убить себя?

— Если того потребуют обстоятельства.

— Вы были ребёнком!

Марк посмотрел на неё.

— Да.

Полное отсутствие возмущения в его ответе, казалось, задело её ещё сильнее.

— И вам это кажется нормальным?

Марк задумался.

— Я должен был понимать протокол уже в том возрасте.

— Нет! — возразила Александра. — Не было никакой необходимости учить ребёнка, что его жизнь можно просто отбросить.

— Аликс...

Николай попытался её успокоить, но она покачала головой.

— Нет! Я хочу понять. Сколько вам было лет, когда кто-то решил сказать, что вы должны умереть, прежде чем потерпеть неудачу?

— Это объясняли не такими словами.

— Тогда какими?

— С точки зрения приоритетов.

Николай посмотрел на него со всё возрастающей суровостью.

— Приоритетов, отводивших вашей собственной жизни последнее место.

— Нет.

Ответ удивил Николая.

— Нет?

— Моя жизнь занимала не последнее место. Она обладала значительной ценностью, поскольку была необходима для выполнения миссии.

— От этого ваши слова не стали лучше.

Марк едва заметно склонил голову набок.

— Я и не пытался их улучшить.

Николай шагнул к нему.

— Ни один ребёнок не должен расти с убеждением, что заслуживает жизни, лишь пока приносит пользу.

Несколько секунд Марк молчал, прежде чем ответить:

— Я не считаю свою жизнь лишённой ценности, Ваше Величество.

Николай выдержал его взгляд.

— Тогда перестаньте говорить о ней так, словно её можно выбросить, едва она перестанет быть вам полезна.

Марк обдумал эти слова.

— Это не было бы напрасной потерей, если бы моё предназначение уже завершилось.

Александра пристально посмотрела на него.

— Ваше предназначение?

— Да, Ваше Величество.

— И это всё, чем вы себя считаете?

Марк ответил не сразу.

— Это то, ради чего меня создали.

— Вы уже это говорили.

— Тогда я не понимаю вопроса.

Александра медленно выпрямилась.

Марк продолжил, пытаясь объяснить то, что для него было очевидным:

— Моё существование было спроектировано для выполнения определённой функции. Пока я способен её выполнять, сохранение моей жизни необходимо. Если наступит момент, когда эта функция необратимо исчезнет и моё существование больше не будет служить никакой цели... — он едва заметно помедлил и закончил: — продолжать его не будет смысла, и я прекращу его.

— Довольно, — сказала Александра, опустив взгляд.

— Ваше Величество, я понимаю, что эти критерии могут казаться вам чрезмерными, однако у них есть обоснованная причина.

— Я сказала: довольно, — повторила Александра, теперь уже крайне напряжённо, словно из последних сил сдерживала себя.

Но Марк не сумел выйти за пределы логики собственных рассуждений.

— Ваше Величество, я лишь пытаюсь объяснить ход моих мыслей.

Александра больше не выдержала и несколькими быстрыми шагами преодолела разделявшее их расстояние.

Пощёчина сухо прозвучала в комнате.

Ольга резко вскочила.

— Мама!

Мария прикрыла губы рукой, Анастасия застыла. Даже Марк не сразу отреагировал: удар немного отвернул его лицо. Медленно взглянув на Александру, он увидел, что другой рукой она держит ту, которой только что ударила его. Рука дрожала.

— Аликс! — потрясённо воскликнул Николай.

— Нет, — не отводя глаз от Марка, произнесла Александра.

Николай умолк.

Марк тоже молчал.

— Вы вошли в этот дом и встретили мать, обезумевшую от страха потерять сына, — заговорила Александра. Её голос дрожал, но не терял твёрдости. — Вы разговаривали со мной прежде всего как с человеком и лишь потом как с императрицей. Вы заботились об Алексее, выслушивали моих дочерей и обращали внимание на то, о чём вас никто не просил. А теперь сидите перед нами и говорите о себе как об орудии, которое можно выбросить, когда оно перестанет служить.

Марк не двигался.

— Я не намеревался...

— Я не хочу знать, что вы намеревались!

Александра медленно опустила руку.

— Я хочу, чтобы вы перестали так говорить о своей жизни.

Марк попытался подобрать ответ.

— Ваше Величество, я не считаю...

— Идите к себе.

Эти слова озадачили его сильнее пощёчины.

— Ваше Величество?

— Прошу вас, уйдите. Я не хочу продолжать этот разговор. Не сейчас.

Николай шагнул к ней.

— Аликс...

Александра вновь подняла руку. Теперь в жесте не было гнева — лишь настойчивое требование молчать.

Николай остановился. Он знал, что в таком состоянии ей лучше не мешать.

Марк обвёл взглядом лица собравшихся, пытаясь понять, что произошло. Ольга стояла рядом, Татьяна сидела напряжённо и неподвижно, глаза Марии блестели от слёз, а Алексей смотрел на него с пола, не до конца понимая случившееся. Анастасия не отводила глаз от Марка и впервые молчала.

Ни одна из этих реакций не соответствовала его ожиданиям.

Он поднялся.

— Если я сказал что-то, что вас задело, у меня не было такого намерения, и я прошу прощения.

Александра на мгновение закрыла глаза.

Казалось, извинение ранило её ещё сильнее.

— Идите, Марк.

Он слегка склонил голову.

— Да, Ваше Величество.

Повернувшись, он вышел из комнаты.

Никто не заговорил, пока дверь за ним не закрылась.

Марк шёл по коридорам, пытаясь восстановить ход разговора. Он не оскорбил Александру, не поставил под сомнение власть Николая и не раскрыл сведений, способных причинить им вред. Насколько он мог определить, не произнёс он и ни одного ложного утверждения.

И всё же Александра его ударила.

Допустил ли он ошибку?

Проблема заключалась в том, что Марк не мог её обнаружить. Некоторое время он проверял свои записи.

Позднее, когда они остались одни в спальне, Николай застал Александру сидящей перед туалетным столиком. С тех пор как они покинули детей, она не произнесла ни слова, и он дал ей несколько минут, прежде чем подойти.

— Аликс.

Александра подняла взгляд к зеркалу.

— Почему ты это сделала?

Она сразу поняла, о чём он спрашивал.

— Потому что не могла заставить его замолчать.

Николай слегка нахмурился.

— И всё же тебе не следовало его бить.

— Я знаю.

Этот ответ заставил его умолкнуть. Александра опустила глаза на собственные руки.

— Я пыталась остановить его, Ники. Пыталась объяснить, что не хочу больше слышать, как он так говорит о себе, но он продолжал. Каждый раз, когда мы старались ему что-то объяснить, он находил новое оправдание. Его миссия, предназначение, то, ради чего он был создан... — Она медленно покачала головой. — Я не могла заставить его замолчать.

— Потому что он не понимал, зачем ты этого хочешь.

— Знаю.

Александра сжала руки на коленях.

— Но ты не увидел того, что увидела я.

Николай стоял перед ней.

— Что ты увидела?

Александра ответила лишь через несколько секунд.

— Ребёнка.

Николай промолчал.

— Я не видела мужчину, способного поднимать тяжести, которые не сдвинул бы никто из нас. Не видела врача, сохраняющего жизнь Алексею, или человека, пришедшего к нам Бог знает из каких далёких лет. Я услышала, как он говорит, что с детства знал: однажды ему, возможно, придётся лишить себя жизни, — и что никто не научил его видеть в этом что-либо страшное. — Её голос начал срываться. — А потом он продолжал. Будто его жизнь — орудие, которое следует беречь, пока оно полезно, и выбросить, когда оно перестанет служить.

Николай медленно выдохнул.

— Аликс, он не наш сын.

Александра подняла на него глаза.

Увидев в них влагу, Николай сразу понял, что выбрал неверные слова.

— Нет, — ответила она. — Не наш.

Она снова опустила взгляд.

— Но это не значит, что я могла сидеть и слушать, как он говорит, будто никто не должен был научить его, что его жизнь принадлежит и ему самому. Кто-то должен был сказать ему это ещё в детстве.

Николай стоял неподвижно.

— И никто не сказал, — продолжила Александра. — Поэтому на мгновение я увидела перед собой не мужчину. Я увидела ребёнка, которого всему этому научили.

Она ненадолго умолкла.

— Я знаю, что значит растить ребёнка. Я видела, как они болеют, падают, не слушаются, боятся и совершают ошибки. Я поправляла их, когда это было необходимо, и позволяла усваивать уроки, от которых предпочла бы их избавить. В этом и состоит материнство. Мы не можем защитить их от всего.

Николай молча слушал.

— Но пока они дети, есть решения, которые они не должны принимать в одиночку. Для этого существуем мы: учить их, поправлять, беречь, пока они не станут достаточно взрослыми, чтобы понять тяжесть собственных решений. Ребёнок может усвоить, что существуют долг, жертва и ответственность. Но он не должен усваивать, что его собственная жизнь имеет ценность лишь до тех пор, пока он приносит пользу другим.

Её голос задрожал ещё сильнее.

— Когда Ольга была маленькой, я не ожидала, что она поймёт обязанности, которые однажды лягут на неё как на дочь Императора. Когда Татьяна болела, я не требовала от неё стойкости — я ухаживала за ней. Когда Алексей истекает кровью, я не думаю о наследнике России. Я вижу своего сына и хочу, чтобы он перестал страдать. Именно так мы поступаем с детьми, Ники. Мы заботимся о них, пока они не смогут стоять самостоятельно. Мы не возлагаем на их плечи бремя собственной смерти.

Николай слегка опустил взгляд.

— Марк уже не ребёнок.

— Я знаю, — ответила Александра, прикрыв лицо рукой. — Но мужчина, который сидел перед нами, усвоил всё это, когда ещё был ребёнком. И рядом не оказалось никого, кто сказал бы ему, что это неправильно.

Николай не двигался.

— Вот что я увидела, — продолжила она. — Не того мужчину, который сейчас живёт рядом с нами. Я увидела ребёнка, которому сказали, что он должен быть готов умереть ещё до того, как сумеет понять, что значит жить.

Николай открыл рот, но не сразу нашёлся с ответом.

Александра опустила руку.

— Возможно, у тех, кто его растил, были причины. Возможно, в мире, откуда он пришёл, они считали, что поступают как должно. Я их не знаю и не могу судить о том, с чем им пришлось столкнуться. Но одно я знаю точно: если ребёнка учат долгу, его следует также научить, что в нём самом есть нечто, заслуживающее защиты. Иначе его учат не только жертвовать собой. Его учат никогда не принадлежать самому себе.

Глаза Александры вновь наполнились слезами.

— А когда он продолжал повторять это с таким спокойствием... я больше не могла слушать.

Николай молча смотрел на неё.

— Мне не следовало его бить, — признала она.

— Не следовало.

— Но в тот момент я отреагировала не как императрица.

Александра подняла на него глаза.

— Я отреагировала как мать, которая только что поняла, что слишком поздно пришла защитить ребёнка.

Николай не пытался ответить. Спор закончился в тот миг, когда он увидел слёзы в глазах жены. Он подошёл, положил ладонь ей на плечо и привлёк к себе.

Александра не сопротивлялась. Она прижалась к нему лбом и осталась в его объятиях.

— Он не наш сын, — прошептала она через несколько секунд.

Николай обнял жену.

— Нет, — тихо ответил он.

Александра закрыла глаза.

— Но кто-то должен был заботиться о нём, как о собственном сыне.

— Знаю, — прошептал Николай. — Знаю.

И больше ничего не добавил. Александра не ненавидела Марка за сказанное о себе; она отвергала то, чему его научили верить о ценности собственной жизни. Николай понял: перед лицом подобного его жена знала лишь один способ ответить — заботиться о нём с тем же инстинктом, с каким всегда защищала ребёнка, вверенного её попечению.

Несколько позже Марк вновь вернулся к сведениям, которые Николай поручил ему изучить. Происшествие с Александрой не отменяло того, что ему всё ещё предстояла работа.

Тогда он услышал три негромких удара в дверь.

Марк поднял голову. Он никого не ждал. Встав, он открыл дверь. На пороге стояла Анастасия. На её лице не было обычного озорного выражения, с которым она появлялась, собираясь втянуть его в очередную затею. Плечи были ссутулены, обеими руками она судорожно сжимала ткань юбки.

Марк остался на пороге, не приглашая её войти.

— Анастасия.

Она не ответила.

— Вам что-нибудь нужно? Вы знаете, что не можете находиться здесь без присмотра.

Девочка открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Марк ждал, пока не увидел, как её глаза наполняются слезами.

— Вы плохо себя чувствуете?

Анастасия быстро покачала головой, и слеза скатилась по её щеке. Марк инстинктивно посмотрел в коридор в поисках внешнего объяснения, но там никого не было.

— Что-то случилось?

Она снова покачала головой.

— Тогда я не понимаю.

Анастасия ещё сильнее сжала платье.

— Я не хочу, чтобы ты это делал.

Марк не шевельнулся.

— Что именно?

— Это.

Её голос сорвался.

Марк понял.

— Обстоятельства, которые мы обсуждали, крайне маловероятны.

Анастасия заплакала.

Марк умолк.

Он допустил какую-то ошибку.

— Кроме того, сначала я попытался бы бежать и вернуть аппарат. К собственной смерти ради запуска самоуничтожения я прибег бы лишь в том случае, если бы не осталось иного способа помешать нам обоим окончательно попасть в их руки...

— Это неважно!

Марк замолчал.

Анастасия шагнула к нему.

— Я не хочу, чтобы ты умер.

И обняла его.

Марк застыл.

Руки Анастасии обхватили его за пояс. Она уткнулась лицом ему в солнечное сплетение, тщетно стараясь сдержать плач.

Марк опустил на неё глаза.

Дыхание было неровным. Напряжение мышц плеч и рук, учащённое дыхание, обильное слезотечение.

Душевная боль.

Он мог её распознать.

Но не мог определить, какого ответа она от него ждала.

— Анастасия...

Она обняла его ещё крепче.

— Не хочу.

Марк по-прежнему держал руки вдоль тела.

— Непосредственной опасности нет.

— Я знаю.

— Тогда...

— Дело не в том, что будет сейчас!

Марк снова умолк.

Анастасия подняла лицо. Щёки были мокрыми.

— А если мы не хотим, чтобы ты умер?

Вопрос не относился к задаче.

— Это не изменило бы обстоятельств, при которых мне пришлось бы прибегнуть к протоколу.

Лицо Анастасии исказилось.

Марк сразу понял, что и этот ответ оказался неверным.

— Я спрашиваю не о твоём протоколе.

— Тогда я не понимаю вопроса.

— О нас!

Анастасия снова спрятала лицо у него на груди.

— Мама не хочет, чтобы ты умер. Папа тоже. Алексей тоже. И мои сёстры.

Её пальцы стиснули ткань одежды Марка.

— И я не хочу.

Марк не ответил. Математически эти сведения не меняли ни одного из описанных им условий.

И всё же Анастасия продолжала плакать.

Из-за него. Не потому, что ей было больно. Не потому, что от него требовалось что-то исправить. Не потому, что его выживание было необходимо для лечения Алексея. Просто сама возможность того, что Марк перестанет существовать, причиняла ей боль. Он медленно поднял руку.

Но остановил её, не коснувшись девочки. Такой жест он видел много раз: у Александры с детьми, у Николая с Алексеем, у сестёр друг с другом. Наконец Марк положил ладонь Анастасии на спину. Она прижалась к нему ещё крепче, и он оставил руку на месте.

— Марк?

— Да.

— Ты всё равно сделал бы это?

Марк не ответил сразу. Согласно протоколам, ответ был прост: да.

Но он понял, что, возможно, Анастасия спрашивала не об этом. Или всё-таки об этом?

Впервые он не смог определить.

— Не знаю.

Анастасия немного подняла голову. Марк по-прежнему смотрел на неё.

— Мне никогда не приходилось учитывать эту переменную.

— Какую переменную?

Марк ответил через несколько секунд.

— Что кто-то захочет, чтобы я жил и после того, как моё первоначальное предназначение будет исполнено.

Анастасия снова обняла его.

На этот раз Марк не остался совершенно неподвижным. Вторая рука медленно поднялась и обхватила маленькие плечи девочки.

Он не знал, зачем это делал. Знал лишь, что теперь она не так сильно сжимала его одежду.

Они молча стояли так некоторое время. Впервые с тех пор, как Марк оказался в этой эпохе, человеку не требовалось, чтобы он спас жизнь, что-то починил, ответил на вопрос или выполнил миссию. Анастасия просто хотела, чтобы он оставался рядом.

На следующее утро Марк вернулся туда, где охраняли его аппарат. Вчерашний случай всё ещё не вполне укладывался в его понимание, но не отменял ни предстоящего ремонта, ни работы, которую требовалось выполнить.

Однако здесь что-то изменилось.

Он заметил это ещё до того, как подошёл ко входу. Там, где накануне стоял один человек, теперь дежурили несколько, а другие наблюдали за окрестностями с позиций, позволявших контролировать любые подступы к зданию. Никто не попытался задержать Марка. Его приветствовали и, как всегда, спокойно пропустили, хотя охрана продолжалась и внутри.

Там он обнаружил ещё одного часового — одного из тех, кто присутствовал при доставке аппарата в Петергоф. Марк узнал его, но ничего не спросил. Сняв часть внутренней обшивки, он вернулся к соединениям, над которыми работал прежде, а присутствие солдата вскоре растворилось среди редкого шума инструментов и передвигаемых деталей.

Однако очень скоро часовой оказался полезен.

— Подержите это.

Тот подошёл и принял в руки только что освобождённую Марком деталь.

— Держите в таком положении.

Работая с открывшимся соединением, Марк снова подумал о людях снаружи.

— Вчера здесь не было столько охраны.

— Не было, господин Марк.

— Что-то произошло?

— Насколько мне известно, нет. Императрица приказала усилить охрану.

Руки Марка замерли над соединением.

— Это приказала она?

— Да, господин.

Часовой, по-видимому, не знал ничего больше. Приказ был прост: увеличить число охранников и обеспечить постоянную защиту этого места.

Марк снова занялся механизмом.

— Немного левее.

Мужчина подчинился, и Марк закончил закреплять деталь, не задавая новых вопросов.

У такого решения могло быть несколько причин. В аппарате заключалась технология, которая, как знала Александра, не должна была попасть в чужие руки; после вчерашнего разговора усилить его защиту казалось разумной предосторожностью. Этого объяснения было достаточно.

Или должно было быть достаточно.

Потому что Александра усилила охрану не после прибытия аппарата и не после того, как Марк объяснил протоколы его уничтожения. Она сделала это той ночью.

Несколько мгновений Марк смотрел на только что закреплённое соединение, но мысленно возвращался к прошедшему вечеру: к рукам Анастасии, обхватившим его за пояс, и к словам, которые, как бы он ни пытался сосредоточиться на другом, повторялись снова и снова.

Я не хочу, чтобы ты умер.

На этот раз он не пытался немедленно определить, что это значило. Он просто продолжил работать.

Седьмого июля по юлианскому календарю — двадцатого июля по календарю западных держав, — пока над Европой незаметно сгущалось напряжение, президент Французской республики Раймон Пуанкаре прибыл в Петергоф с официальным визитом в Россию. Поездка была запланирована ещё до сараевских событий, но теперь приобрела иной смысл. То, что прежде являлось частью обычных отношений между двумя союзными державами, совпало с кризисом, который не могло игнорировать ни одно из правительств.

Пуанкаре прибыл морем и был встречен с подобающим церемониалом. Последующие дни были заполнены приёмами, официальными встречами и переговорами представителей двух государств. Марк присутствовал только там, где Николай считал это уместным или где того требовал протокол. В остальное время он возвращался к своим занятиям. Дипломатические переговоры были делом Николая, Сазонова и тех, кто нёс за них непосредственную ответственность.

Во время одной из встреч Николай и Пуанкаре удалились в кабинет, чтобы поговорить без посторонних. Когда двери за ними закрылись, французский президент вскоре перешёл к вопросу, который, несмотря на весь церемониал визита, неизбежно оставался в центре внимания.

— Ваше Величество, — твёрдо, но почтительно произнёс он, — ещё до моего отъезда из Парижа мы с тревогой следили за событиями на Балканах. Произошедшее в Сараеве создало тяжёлое положение. Вена, по всей видимости, намерена ответить, но мы по-прежнему не знаем, насколько далеко она готова зайти.

Николай кивнул. Он сел в кресло и указал гостю на место напротив.

— Сазонов держит меня в известности. Мы тоже получаем всё более тревожные сведения. Но пока ничего определённого нет. Австро-Венгрия молчит о требованиях, которые намерена предъявить Сербии.

— Именно поэтому мы должны сохранять бдительность, — ответил Пуанкаре. — Пока нам неизвестны эти требования, любые выводы преждевременны. Но мы не можем не учитывать последствий действий, способных нарушить равновесие на Балканах.

Николай положил ладонь на подлокотник.

— Я по-прежнему хочу, чтобы Вена и Белград разрешили это между собой. Если требования допускают приемлемое решение, Россия может посоветовать Сербии проявить благоразумие. Я не желаю превращать спор двух стран в общеевропейскую проблему.

Пуанкаре медленно кивнул.

— Франция тоже этого не желает.

Он ненадолго умолк.

— Но именно для того, чтобы этого избежать, нашим правительствам важно согласовывать свои позиции. Союз Франции и России существует ради безопасности обеих стран. Любое решение в подобных обстоятельствах должно учитывать и возможную реакцию других держав.

Николай прекрасно понимал смысл этих слов.

— Германия.

— Прежде всего Германия. И, разумеется, позиция, которую она займёт по отношению к Австро-Венгрии.

Несколько мгновений Николай молчал.

— Сазонов опасается, что Берлин ничего не делает, чтобы удержать Вену.

— Мы разделяем эту обеспокоенность, — ответил Пуанкаре. — Но опасение ещё не является уверенностью. Пока для дипломатии остаётся пространство, мы должны им воспользоваться.

— В этом мы согласны.

Пуанкаре слегка склонил голову.

— Важно, чтобы в разгар кризиса ни одному из наших правительств не приходилось гадать о намерениях другого. Если положение ухудшится, Париж и Санкт-Петербург должны поддерживать связь. Союз во многом теряет смысл, если его участники действуют, не зная, что предпримет другая сторона.

— Этого не произойдёт, — ответил Николай. — Если положение изменится, Франция узнает нашу позицию.

— А Россия — нашу.

Больше говорить не требовалось. Союз оставался прочным, но ни Николай, ни Пуанкаре пока не могли знать, насколько далеко кризис увлечёт их правительства, если Австро-Венгрия выступит против Сербии. Всё зависело от ещё не принятых решений и, прежде всего, от требований, которых ни один из них пока не видел.

Они беседовали долго. Обсудили донесения из Вены, сигналы из Берлина, обстановку на Балканах и позиции, которые могли занять другие державы в случае обострения. Ни один не мог дать определённых ответов. Пуанкаре приехал не для того, чтобы требовать от Николая немедленной мобилизации или обещать автоматическое вступление Франции в любой конфликт, возникший на Балканах. Его присутствие прежде всего подтверждало, что франко-русский союз остаётся реальностью и что кризис, способный непосредственно вовлечь великие державы, придётся рассматривать обоим правительствам.

Для Николая это добавляло проблеме новое измерение. Россия принимала решения не в изоляции — как и Франция, Германия или Австро-Венгрия. Действия Вены могли вызвать ответ России; тот, в свою очередь, менял расчёты Берлина, а любое вмешательство Германии заставляло Париж пересмотреть собственную позицию. Пока ни одно из этих последствий не было неизбежным, но каждое решение могло сузить пространство, оставшееся для предотвращения следующего.

Пока в залах Петергофа говорили о союзах, договорах и европейском равновесии, Марк в нескольких комнатах от них склонился над тем же столом, за которым работал уже не одну неделю. Он исполнил формальные обязанности там, где требовалось его присутствие, а затем вернулся к документам. Участвовать в частных переговорах глав государств у него не было ни причин, ни ожиданий.

Пока Николай и Пуанкаре изучали внешний мир, Марк пытался понять происходящее внутри страны. Перед ним лежали статистические данные о забастовках, отчёты о ценах на продовольствие, документы о событиях 1905 года и часть запрошенных им дополнительных сведений. Каждый новый отчёт дополнял картину, которую сами по себе первоначальные экономические расчёты не показывали.

Он снова прочёл одну из своих пометок: «Войне необязательно порождать недовольство. Достаточно усилить уже существующее». Ниже продолжали множиться вопросы, возникшие в ходе его изысканий: сколько осталось от волнений 1905 года, что с тех пор действительно изменилось, как менялись заработная плата и цены, в каких областях наблюдалась наибольшая напряжённость. Ко всему этому добавлялся вопрос, который ещё труднее было измерить: как за пределами близких ко двору кругов воспринимали императорскую власть.

Марк перешёл к следующему отчёту. Ответов по-прежнему было недостаточно, а значит, следовало искать дальше. Никто не просил его связывать эти цифры с переговорами, проходившими в нескольких комнатах от него, но для Марка и то и другое составляло одну задачу, которую поручил ему Николай. Там обсуждались силы, способные втянуть Россию в конфликт; за своим столом Марк пытался установить, сколько выдержит Империя, если всё-таки вступит в него.

Дни визита прошли среди церемоний и переговоров. Наконец настало время отъезда. Николай проводил Пуанкаре с положенным церемониалом. Прощаясь, они пожали друг другу руки.

— Надеюсь, при следующей встрече мы сможем говорить о менее тревожных делах, — сказал Николай.

— Я тоже на это надеюсь, Ваше Величество.

Пуанкаре уехал, вновь подтвердив прочность союза и в то же время оставив открытыми множество вопросов, на которые ни один из них пока не мог ответить. Австро-Венгрия ещё не обнародовала свои требования, а Сербия не получила ультиматума. Для дипломатии всё ещё оставалось пространство. Время ещё было.

В другой части Петергофа Марк, пока не знавший о том, что готовилось в Вене, перевернул страницу своих записей и продолжил работу.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ МЕЖДУ УЛЬТИМАТУМОМ И РУБИКОНОМ

Одиннадцатого июля — двадцать четвёртого по григорианскому календарю — документ прибыл. На этот раз это были не слухи из Вены и не противоречивые донесения русских представителей. Накануне вечером Австро-Венгрия официально вручила Сербии в Белграде ноту, потребовав ответа в течение сорока восьми часов.

Сазонов снова прибыл в Петергоф. Входя в кабинет Николая, он держал копию документа, а выражение его лица делало всякое вступление излишним.

— Ваше Величество, — произнёс он после поклона, — вчера вечером её вручили в Белграде.

Николай принял документ.

— Это то, чего мы опасались?

— Хуже, чем я ожидал.

Николай начал читать. Сазонов стоял перед столом, не мешая ему. Император одно за другим изучал требования, и молчание затягивалось. Некоторые из них можно было понять как меры против националистических организаций; другие заходили значительно дальше. Участие австро-венгерских представителей в действиях на территории Сербии превращало часть требований в нечто большее, чем обычная дипломатическая претензия.

Закончив, Николай медленно вернулся к первой странице.

— Сорок восемь часов.

— Да, Ваше Величество.

— Это очень мало.

— Достаточно, чтобы потребовать ответ. Недостаточно для серьёзных переговоров по каждому из этих условий.

Николай положил документ на стол.

— Что думает Сербия?

— Она ещё готовит ответ. Следует дождаться его содержания. Но принять всё это без оговорок ей едва ли удастся.

Николай продолжал смотреть на бумагу.

— А Австрия?

Сазонов ответил не сразу.

— После нескольких недель молчания она решила предъявить именно это. Я не могу с уверенностью судить о её конечных намерениях, Ваше Величество. Но нота не производит впечатления документа, составленного ради примирения.

Николай встал и сделал несколько шагов к окну. Подозрение, о котором Сазонов говорил ему несколько недель назад, теперь обрело форму, слова и срок.

— А Германия?

— По-прежнему поддерживает Вену.

Николай опустил глаза.

— Тогда, если всё это потерпит неудачу и Австрия выступит против Сербии...

— Кризис может распространиться очень быстро.

Заканчивать мысль не требовалось. Австро-Венгрия, Сербия, Россия, Германия. А за Россией — Франция. Николай медленно вернулся к столу. Его взгляд перешёл с ультиматума на лежавшую сбоку папку — ту самую, которую несколькими неделями ранее он передал Марку.

— Мне нужно поговорить с ним.

Сазонов слегка поднял глаза.

— С Марком, Ваше Величество?

— Да.

Ответ прозвучал настолько естественно, что министр больше ни о чём не спросил. Николай вызвал камердинера и велел найти Марка.

Ждать пришлось недолго. Войдя в кабинет, Марк принёс папку и несколько листов, добавленных за последние недели. Он приветствовал сначала Императора, затем Сазонова. Николай указал на лежавший на столе документ.

— Австро-Венгрия наконец предъявила Сербии свои требования.

Марк подошёл ближе.

— Позволите?

— Разумеется.

Он взял документ и начал читать. Оба мужчины не мешали ему. Марк медленно дошёл до конца текста, вернулся к нескольким пунктам и наконец положил листы на стол.

— Сорок восемь часов.

— Сорок восемь, — подтвердил Николай.

Марк снова посмотрел на документ.

— Слишком короткий срок для переговоров такого масштаба.

Сазонов кивнул.

— Это беспокоит и нас.

Тогда Николай указал на принесённую Марком папку.

— Когда я передал тебе эти документы, война была лишь возможностью. Теперь мне необходимо знать, что ты обнаружил.

Марк положил папку на стол.

— Некоторых данных всё ещё недостаёт.

— Настолько, чтобы нельзя было сделать вывод?

Марк несколько секунд размышлял.

— Настолько, чтобы нельзя было сделать безусловный вывод, — да. Но основные риски определить можно.

Николай снова сел.

— Тогда назовите их.

Марк открыл папку. К полученным от Николая материалам он добавил множество страниц: расчёты, пометки, ссылки и перечни теперь заполняли промежутки между официальными отчётами.

— Документы позволяют с достаточной точностью оценить первоначальную стоимость мобилизации, — начал он. — Люди, перевозки, снабжение, животные, топливо, продовольствие, боеприпасы. На некоторое время можно также спрогнозировать расходы на содержание этих сил.

Он перелистнул несколько страниц.

— Тридцать дней потребуют больших, но посильных расходов. Девяносто — значительного перераспределения ресурсов. По прошествии нескольких месяцев точность расчётов снижается.

— Почему? — спросил Сазонов.

— Потому что переменные начинают зависеть друг от друга. Поезд, перевозящий войска, не перевозит товары. Реквизированная лошадь перестаёт выполнять другую работу. Мобилизованный человек оставляет место, которое должен занять кто-то ещё либо которое останется пустым. Продовольствие для армии нужно где-то произвести, сохранить и откуда-то доставить. Чем дольше продолжаются усилия, тем труднее рассчитывать каждый элемент отдельно.

Сазонов немного приблизился к столу.

— Это не обязательно означает, что Россия не сможет их выдержать.

— Нет, — ответил Марк. — Это означает, что неопределённость со временем возрастает.

Николай молчал. Марк перевернул страницу.

— Главная трудность возникла, когда я попытался продлить расчёты.

— Насколько? — спросил Николай.

— На год.

Сазонов посмотрел на него. Марк продолжил:

— Не потому, что считаю, будто война продлится год. Этого я знать не могу. Я использовал такой срок как стрессовый сценарий. Затем увеличил его ещё больше, чтобы определить, какие переменные перестают быть надёжными.

Николай сразу понял.

— И какие перестали?

— Почти все прогнозы.

Наступило короткое молчание. Марк разложил несколько листов.

— Я не нахожу механизма, который гарантировал бы короткую войну. Она может оказаться короткой. А может и не оказаться. Наступление может провалиться. Армия может сопротивляться дольше ожидаемого. Мобилизация может завершиться раньше или позже расчётного срока. В войну может вступить другое государство. Союз способен расширить конфликт. Достаточно ошибиться одному из этих прогнозов, чтобы изменить все последующие.

Сазонов сложил перед собой руки.

— Генеральные штабы много лет изучают подобные сценарии.

— Я знаю.

Марк поднял на него глаза.

— Я не утверждаю, что их расчёты ошибочны. Я утверждаю, что не нахожу достаточных оснований считать противоположный сценарий невозможным.

Сазонов умолк. Николай положил руки на стол.

— Вы полагаете, мы можем победить?

Марк ответил не сразу.

— Я не могу этого установить.

— Почему?

— Потому что не знаю, какие решения примут другие правительства и чем закончатся ещё не произошедшие сражения. У меня также недостаточно сведений о каждой из участвующих армий, чтобы утверждать, какое сочетание событий приведёт к победе.

Николай медленно кивнул.

— Тогда что вы можете установить?

Марк посмотрел на свои бумаги.

— Цену некоторых сценариев.

Он перелистнул несколько листов и дошёл до заметок, начатых после того, как обнаружил переменную, отсутствовавшую в первоначальных документах.

— И я нашёл ещё одну проблему.

Николай сразу понял, что эти страницы не относились к переданной им папке.

— Какую?

— Население.

Сазонов посмотрел на него. Марк продолжил:

— Первоначальные расчёты оценивают материальные ресурсы. Я не обнаружил сопоставимой оценки того, какой объём жертв и лишений способна выдержать страна, прежде чем экономические последствия начнут превращаться в социальные.

Он разложил ещё один лист.

— Поэтому я запросил сведения о забастовках, ценах, заработной плате, беспорядках, призыве, губернских донесениях и предшествующих событиях.

Николай посмотрел на количество добавленных документов.

— И что вы обнаружили?

— Что Россия совсем недавно уже перенесла сочетание войны и внутреннего кризиса.

Называть год не требовалось. Николай его знал.

— Тысяча девятьсот пятый, — произнёс Император.

— Да.

Марк перевернул ещё один лист.

— И внутреннее напряжение на этом не исчезло. Донесения с Ленских золотых приисков показывают, что в тысяча девятьсот двенадцатом году забастовка закончилась тем, что солдаты открыли огонь по рабочим. Затем в других частях Империи произошли новые забастовки и протесты.

Николай молчал.

— Это не означает, что обстоятельства тысяча девятьсот пятого года обязательно повторятся. Подобное предположение было бы ошибочным. Но внутреннюю устойчивость нельзя исключать из расчётов. Если война окажется короткой и успешной, воздействие может быть ограниченным. Если война затянется, дополнительное давление усугубит каждую уже существующую проблему.

Сазонов вмешался:

— Вы хотите сказать, что война способна вызвать новую революцию, подобную революции тысяча девятьсот пятого года?

— Нет.

Ответ Марка прозвучал немедленно.

— Я говорю, что не могу доказать, будто она не способна её вызвать.

Сазонов продолжал смотреть на него. Марк повернулся к Николаю.

— И я не считаю благоразумным относиться к риску как к несуществующему лишь потому, что не могу выразить его точной цифрой.

Николай опустил взгляд. Теперь перед ним лежали три группы документов: австро-венгерский ультиматум, донесения, которые он сам распорядился собрать, и страницы, добавленные Марком в поисках того, чего не содержали первые два.

— Значит, мы по-прежнему не знаем, победим ли, — пробормотал он.

— Да.

— И не знаем, сколько продлится война.

— Нет.

— А вы не можете сказать, что произойдёт внутри России, если она затянется.

— Не могу сказать с уверенностью.

Николай поднял глаза.

— Похоже, вы принесли мне не слишком много ответов.

Марк выдержал его взгляд.

— Я нашёл вопросы, которых недоставало.

Николай молчал. Сазонов тоже. Несколько секунд был слышен лишь слабый шелест бумаг у окна. Наконец Николай повернулся к министру.

— Сазонов, я хочу узнать ответ Сербии сразу, как только он поступит.

— Разумеется, Ваше Величество.

— И содержание любых сообщений из Вены, Берлина или Парижа.

— Вы получите их немедленно.

Николай помедлил.

— Пока это всё.

Сазонов понял, что разговор окончен, и поклонился. Перед уходом он на мгновение взглянул на раскрытую перед Марком папку. Министр ожидал увидеть военные и экономические расчёты, а вместо этого услышал о забастовках, ценах, тысяча девятьсот пятом годе и внутренней устойчивости. Он ничего не сказал.

— Ваше Величество.

Сазонов вышел, и дверь за ним закрылась. Марк остался стоять у стола: Николай не велел ему удалиться. Император вновь посмотрел сначала на ультиматум, затем на расчёты и наконец на маленький шахматный футляр у края стола.

Несколько секунд он ничего не говорил. По одну сторону была Сербия, а за ней — положение, которое Россия годами отстаивала на Балканах. По другую — Австро-Венгрия и Германия. За спиной России стояла Франция, и притвориться, будто союза с ней не существует, было невозможно. Николай положил ладонь на футляр, но не открыл его.

Марк ждал. Но теперь Николаю уже не требовались новые цифры. Ему предстояло решить, что они означают. А этот разговор ещё не начался.

Сумерки опускались на сады Петергофа, оставляя в кабинете всё более тусклое золотистое сияние. Прежде чем нарушить молчание, Николай некоторое время смотрел в сад. Сазонов ушёл уже несколько минут назад, но Император не предложил Марку последовать за ним.

— Марк, — произнёс Николай, не оборачиваясь, — если бы ты точно знал, что произойдёт, ты сказал бы мне?

— Да, Ваше Величество. Но мне пришлось бы действительно это знать.

Николай повернулся к нему.

— Тогда скажи, что тебе известно о будущем. Не то, что ты предполагаешь. То, что знаешь.

Марк обдумал ответ. Он уже усвоил, что в разговоре с Николаем точность была не менее важна, чем искренность.

— Моя миссия должна была привести меня в тысяча девятьсот шестидесятый год. Однако среди данных, использованных при моей подготовке, содержались сведения о более поздних событиях, служивших ориентирами для определённых технологических разработок. Одно из них произошло в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году: человек достиг Луны.

Николай тихо повторил последние слова.

— Луны?

За стеклом, ещё бледная в последних лучах дня, над деревьями поднималась Луна. Николай смотрел на неё так, словно расстояние до неё внезапно изменилось.

— Пятьдесят пять лет, — прошептал он.

— Да, Ваше Величество.

— И ты это видел?

— Нет. Я знаю результат по записям моих создателей. Мне не известно каждое решение, которое к нему привело, и я не смог бы восстановить здесь все этапы.

Николай продолжал смотреть в небо.

— Как можно так далеко продвинуться за столь короткое время?

— Необходимость и соперничество способны ускорять отдельные разработки, — ответил Марк. — Конфликты тоже их ускоряли, однако технологический импульс не следует смешивать со всеобщим благом. Война ускоряет одни технологии, одновременно уничтожая людей, города и знания, которым уже никогда не суждено возникнуть. Полёт к Луне стал возможен благодаря множеству причин, а не одной.

Ответ не утешил Николая. Впрочем, утешать его Марк, по-видимому, и не собирался.

Марк отвёл взгляд от окна. У края стола лежал небольшой шахматный футляр. Он открыл его, обнажив фигуры на магнитах.

— Ваше Величество, желаете сыграть партию?

Николай с удивлением посмотрел на него, затем снова взглянул на документы.

— Сыграем.

Они сели друг напротив друга. Марк разложил доску и расставил фигуры. Слабое притяжение магнитов удерживало их на клетках: фигуры легко передвигались, но не падали от случайного прикосновения. Николай выбрал белые и начал с центральной пешки.

Первые несколько ходов они молчали. Император играл неторопливо. Каждая фигура словно заставляла его думать не только о том, что он сам желал сделать, но и о возможностях, которые его ход откроет противнику.

— Ты говорил, что сопровождал Цезаря, когда тот переходил Рубикон, — произнёс он наконец.

— Да.

— Мой титул происходит от его имени.

— От того, как его имя со временем превратилось в императорский титул, — уточнил Марк. — Цезарь не был императором в том смысле, который это слово приобрело позднее, однако его имя стало ассоциироваться с императорской властью. От него со временем произошли такие титулы, как «царь» и «кайзер».

Николай передвинул коня.

— Он был таким, каким его описывают книги?

Прежде чем ответить, Марк изучил доску.

— Он был прагматиком. Он умел с одинаковой расчётливостью использовать силу, долг, благодарность и авторитет. Но в книгах нередко изображают устойчивым порядком то, что на деле являлось неофициальным союзом: Цезарь, Помпей и Красс сотрудничали, пока их интересы совпадали. Красс погиб в походе против парфян, при Каррах. Смерть Юлии, дочери Цезаря и жены Помпея, ослабила ещё одну связывавшую их нить. После этого остались двое могущественных людей, их сторонники и политическая система, уже не способная их сдерживать.

— И Цезарь перешёл реку.

— Да. Он понимал последствия. К тому времени отступление могло означать согласие на политическую гибель — а возможно, и на нечто худшее. Когда я увидел его, главное решение уже было принято. Река лишь придала ему необратимую форму.

Рука Николая замерла над ладьёй.

— Именно этого все ждут от меня: поступка, доказывающего, что Россия не оставит Сербию.

— Какого поступка? — спросил Марк.

— Мобилизации. Мы должны ясно показать, что Австро-Венгрия не сможет сокрушить Сербию без ответа.

— Это средство, а не цель.

Николай убрал руку от ладьи.

— Цель — помешать Вене навязать свою волю силой.

— Тогда следует выяснить, предотвратит ли мобилизация войну или заставит другие правительства считать, что она уже началась.

Император нахмурился.

— Государства проводят мобилизацию, чтобы быть готовыми.

— А их соседи могут истолковать эту подготовку как начало нападения. Ваши собственные донесения показывают, что каждая держава рассчитывает сроки исходя из сроков остальных. Предупредительная мера одного правительства может казаться другому непосредственной угрозой.

Марк передвинул слона. Он не атаковал ни одной фигуры, но перекрыл линию, которой Николай собирался воспользоваться через два хода.

— Я не утверждаю, что Австро-Венгрия действует добросовестно, — продолжил Марк. — Не могу я утверждать и того, что сербское правительство совершенно ничего не знало и ничему не попустительствовало. Но покушение произошло в Сараеве, в Боснии и Герцеговине, на территории Австро-Венгрии. В нём участвовали боснийские сербы, связанные с подпольными сетями, имевшими отношение к Сербии. Само по себе это не доказывает ответственности сербского правительства за покушение и не превращает каждое обвинение Вены в установленный факт.

Николай опустил взгляд на ультиматум.

— Некоторые требования предусматривают участие австро-венгерских чиновников в действиях на территории Сербии.

— Да. Поэтому вопросов несколько, а не один. Какое участие можно доказать? Какого сотрудничества разумно требовать от Белграда? Какие условия нарушают его суверенитет? Какой ответ был бы соразмерен преступлению? Если свести все эти вопросы к одному, союз примет решение за вас прежде, чем его примете вы.

— Союз — это ещё и данное слово.

— Я знаю.

Марк передвинул пешку, освободив диагональ. Николай увидел возможность, вывел ферзя вперёд и создал угрозу на противоположном фланге. Лишь тогда он заметил, что оставил ладью без защиты.

— В этом кризисе у вас есть собственный интерес, — сказал Николай. — Если Россия вступит в войну, это затронет и ваши планы.

Марк не стал отрицать.

— Да, Ваше Величество. Мне нужна стабильность, чтобы продолжать лечение Алексея, ремонтировать аппарат и выполнить миссию. В отношении мира я не беспристрастен. Но я не принадлежу ни одному министерству, европейскому дому или придворной группировке. Мой интерес высказан открыто, и вы можете судить мои слова, зная о нём.

Эта откровенность заставила Николая поднять глаза, после чего он вновь посмотрел на доску. Ладью можно было спасти, отведя ферзя, но тогда пришлось бы отказаться от только что начатой атаки. Несколько секунд он перебирал более агрессивные продолжения; ни одно не предотвращало ещё большей потери.

Он отвёл ферзя.

— Вы отступили, — заметил Марк.

— Чтобы сохранить позицию.

— Значит ли это, что ваше намерение победить было ложным?

— Нет. Это не позволяет поспешному наступлению заставить меня провести остаток партии в слабой позиции.

Марк молчал, пока Николай рассматривал фигуры. До этого мгновения Император воспринимал кризис как безотлагательное испытание верности: пойти вперёд означало сдержать слово, удержаться — предать его. Доска показывала более неудобную возможность. Ход мог быть решительным и всё же ошибочным. Действие можно было отложить, не отказываясь от цели, ради которой оно задумывалось.

— Я могу поддержать Сербию, не отдавая заранее русскую армию во власть любого решения Белграда, — медленно произнёс он. — Потребовать сотрудничества со следствием, поддержать всё, что не нарушает её суверенитета, и оказать давление на Вену, чтобы она согласилась на дипломатическое решение. Но я не буду мобилизовывать всю Империю, пока этот путь остаётся открытым.

Марк не двигался.

— Это было бы решением, Ваше Величество.

— Моим решением, — поправил Николай.

— Да.

Николай положил предплечья на стол.

— Это не значит, что я смогу оставаться в стороне при любых обстоятельствах. Если Австрия нападёт, отказавшись от посредничества, если Германия станет непосредственно угрожать России или война достигнет наших границ, мне придётся заново оценить ситуацию. Но я не позволю цепи сроков и страхов принять решение за меня до того, как это произойдёт.

Эти слова, казалось, одновременно облегчили его и причинили боль. Николай знал, что сдержанность потребует платы. Франция могла принять осторожность за колебание. Сербия — почувствовать себя покинутой. Министры и генералы станут доказывать, что каждый потерянный день выгоден Германии. Вильгельм будет писать ему как родственник, одновременно говоря как император.

— Моё слово окажется под сомнением, — произнёс он. — Возможно, и моя власть.

— Каждый важный выбор оставляет что-то незащищённым, — ответил Марк. — Цезарь перешёл Рубикон, зная, что разрушит порядок, который всё ещё делал вид, будто способен удержать Рим. Вам незачем повторять его наступление. Ваша река — это рубеж, после которого другие смогут решить, что война уже неизбежна, и станут действовать соответственно. Вы должны распознать его прежде, чем перейдёте.

Николай сделал ход. Марк ответил. Партия ещё несколько минут продолжалась в молчании. Император больше не атаковал под влиянием порыва; каждый ход теперь служил определённому намерению. Он уступал пространство, когда его сохранение не приносило выгоды, защищал нужные фигуры и ждал, пока открывшаяся возможность перестанет требовать больше, чем могла дать.

Затем он нашёл линию против короля Марка. К немедленному мату она не вела, но вынуждала противника выбирать между продолжением всё более невыгодной позиции и признанием того, что уже показывала доска. Николай вывел ладью и объявил шах.

Несколько секунд Марк изучал возможные ответы. Затем коснулся короля кончиком пальца и уложил фигуру на клетку.

— Партия ваша, Ваше Величество.

Марк поднялся. Николай не отводил глаз от фигур, но в его сознание вернулся один вопрос. Он вспомнил, как в начале разговора спросил Марка, рассказал бы тот о предстоящем, если бы знал его наверняка. Полученный ответ теперь начинал вызывать у него раздражение.

— Подожди... — другим тоном произнёс Николай — властным, исполненным убеждённости самодержца.

Марк остановился и повернулся к нему.

— Прежде я задал тебе вопрос, — продолжил Николай, не вставая.

— Да. Вы спросили, сказал бы я вам, что произойдёт, если бы знал это наверняка. Мой ответ остаётся прежним: да.

— Тогда почему ты не сказал прямо, что мне следует сделать?

Николай задал вопрос, пытаясь сдержать досаду. Прежде чем ответить, Марк ненадолго умолк.

— Из чувства ответственности.

— Ответственности?

Николай пытался понять его ответ.

— Да. Я уже говорил вам, что могу вмешиваться лишь в ограниченной мере. За каждую эпоху отвечают те, кто в ней живёт и ею управляет. Не я правлю Россией. Вы. Вы управляете этой страной и должны отвечать за решения, принятые от её имени. Я лишь потерпевший крушение чужак, временный гость, глубоко благодарный вам за оказанное доверие и за то, что вы открыли передо мной двери своего дома. Я хочу, чтобы это было ясно. Но я не могу думать за вас или решать за вас. Последствия — хорошие или дурные — будут вашими. Моя ответственность связана с моей эпохой, с агонией моего народа. Подобно вам, я родился с навязанным предназначением, с долгом, полученным с рождения. Но это не делает меня равнодушным к вашим тревогам; поэтому я помогал вам настолько, насколько мог. Мой первейший долг — сохранять жизнь. Я помог вашему сыну не только потому, что между нами существовало соглашение, а потому, что на этом основана моя работа. За свою жизнь я совершал ошибки, стоившие людям жизней. Поняв эти ошибки и научившись на них, я нашёл способ помогать, не отнимая ответственности у тех, кого встречал во время миссии. И хотя способность сожалеть о моих ошибках у меня ограниченнее вашей, это не значит, что я не способен их признавать.

Несколько мгновений Николай обдумывал услышанное. Он уделял много внимания способностям и дарованиям этого человека, но гораздо меньше — опыту, который мог сформировать его способ ими пользоваться. Марк начал миссию, едва выйдя из подросткового возраста, и сам признавал, что при всех своих способностях способен ошибаться в суждениях. Николай вспомнил разговоры с Боткиным о поведении Марка на приёме сербского принца, а позднее — во время визита румынской королевской семьи. Возможно, теперь он начинал понимать, почему Марк предпочитал указывать другим путь, а не проходить его за них.

— Ваше Величество... — снова заговорил Марк.

Николай поднял на него глаза.

— Перейдёте вы свой Рубикон или нет, я позабочусь о том, что для вас важнее всего. В этом я могу вас заверить. Но всё остальное — ваша ответственность. С вашего позволения я удалюсь.

Марк слегка склонил голову и направился к двери. Когда она закрылась, Николай остался один с доской и решением, которое ему ещё предстояло принять на себя.

Оставшись один за шахматной доской, Николай взял пальцами поверженного короля Марка. Фигуры оставались ровно там, где они их оставили, но теперь в их расположении он мог восстановить каждый миг, когда шёл вперёд, отступал или выжидал, прежде чем сделать выбор. Марк не дал ответа, которого потребовал Николай. Он оставил ему нечто гораздо более неудобное: обязанность выбрать этот ответ самостоятельно.

Не выпуская фигуру из руки, Николай поднялся и подошёл к окну кабинета. Последние следы солнца исчезали за горизонтом, а первые звёзды начинали вступать во владение небосводом. Несколько мгновений Николай стоял там, глядя, как заканчивается день. Он принял решение, хотя ещё не знал, куда оно его приведёт. Тогда ему вспомнились слова, веками связанные с переходом Рубикона.

— Alea iacta est...

Взгляд медленно отдалился от окна и поднялся к звёздному покрову. Николай оставался на месте, по-прежнему сжимая фигуру в пальцах. Решение было принято; его последствия, напротив, только начинались.