M.A.P.K. - Дамокл

ПРОЛОГ

Дамоклов меч, нависший над теми, кто обладает властью или находится рядом с ней, напоминал: правление — и даже близость к правителю — имеет свою цену. Одно решение могло определить судьбу человека. Но если этот человек носил корону, последствия выходили далеко за пределы его собственной жизни: они затрагивали его семью, народ и сотни миллионов людей, которым никогда не доведётся узнать, почему он поступил именно так.

Теперь под этим мечом оказался Николай II. Он висел не только над ним, но и над его семьёй, народом, империей… над всей Европой. Николай уже принял решение, однако принять решение ещё не означало распоряжаться его последствиями. Слишком долго в Европе накапливались обиды, множились союзы, амбиции и обязательства, чтобы воля одного человека могла остановить всё, что уже пришло в движение. Николай мог решить, как поступит Россия, какие приказы он отдаст, какие слова произнесёт и на какой риск согласится. Но он не мог решить, как ответят остальные.

Предотвратить войну, возможно, было уже политически невозможно. Отсрочить её — другое дело. Один день мог дать возможность для дипломатического ответа; неделя — для расследования; месяц — для того, чтобы разобраться в том, что до сих пор существовало лишь в докладах и на картах. А если удастся выиграть больше времени, вырвать у Европы несколько месяцев, а может быть, и лет, этим временем придётся воспользоваться. Один вопрос оставался без ответа: если война всё-таки начнётся, сможет ли Россия её выдержать?

На бумаге у Николая были армии, полки, арсеналы, железные дороги, офицеры и миллионы людей, которые однажды могли получить приказ о мобилизации. Были доклады о том, чем располагает Империя. Но он начинал понимать: знать, сколько всего есть у России, — ещё не значит знать, в каком состоянии она находится. Прежде чем отправить миллионы людей воевать, ему нужен был ответ. А для этого прежде всего требовалось время: время заглянуть внутрь собственной империи, обнаружить то, о чём, возможно, умалчивали документы, и выяснить, сможет ли Россия, когда наступит решающий час, выдержать тяжесть решения, которое ему предстоит принять.

Но сначала это время нужно было добыть. Николаю предстояло тщательно подобрать слова, предугадать ответы людей, правивших другими империями, и сделать первый ход на огромной шахматной доске Европы.

Дамоклов меч по-прежнему висел над Николаем. Он ещё не знал лишь одного: меч не останется над ним навсегда.

Акт I. Время взаймы Глава первая. Закон, справедливость и разум

Ультиматум лежал на письменном столе Николая. Он требовал действий в ответ на чужие решения и их последствия, связывая императора прежними обещаниями и престижем его правительства. От него всегда ожидали многого: он был государем, самодержцем своей страны и главным хранителем законов, по которым его семья правила уже не одно поколение. Такова была неизбежная цена престола. Одни видели в войне возможность, от которой Россия не могла отказаться, если хотела доказать верность своим союзам; другие считали защиту Сербии простым требованием справедливости. Но все говорили об обязательствах, престиже и справедливости, почти не задумываясь о последствиях, о том, кому придётся за них платить, и, главное, о том, разумно ли то, что кажется справедливым.

Тишина кабинета разительно отличалась от тяжести политических забот, заполнивших его до удушья. Николаю хотелось пройтись: в трудные минуты движение всегда помогало ему думать. Но прежде чем подняться, он задержал взгляд на шахматной доске. Подарок Марка ко дню рождения теперь приобрёл иной смысл, куда более сложный, чем обычная игра в стратегию: доска слишком уж напоминала то, с чем он столкнулся наяву. Нельзя было отрицать, что во время той партии способ, избранный Марком, несколько раздражал его. Куда проще было бы прямо объяснить, что именно тот хотел показать. Теперь, однако, Николай начинал понимать. Марк был лишь временным гостем в его доме, и, хотя император уже научился ценить его советы, он знал: этот человек не собирался принимать решения за него. Он только указывал пути, заставляя Николая самому пройти всё необходимое, чтобы понять, как следует поступить.

Николай открыл футляр и вынул чёрного короля Марка — того самого, которого собственноручно опрокинул, проиграв памятную партию. «Отступление не означает отказа от намерения победить», — вспомнил он. Если бы он продолжал наступать, как прежде, Марк без особого труда одержал бы верх. Только отступив, Николай сумел взглянуть на доску иначе и понять свою ошибку. И почти незаметно для самого себя нашёл выход.

Он откинулся на спинку кресла и некоторое время рассматривал короля, всё ещё держа его в пальцах. Подумал о Марке, о его необычной природе, о том, кто он такой и какими знаниями обладает, — и всё же не удержался от улыбки при мысли о странной иронии.

— Путешественник из далёкой эпохи, который не знает самой истории, — пробормотал он.

На мгновение это противоречие позабавило его и немного ослабило напряжение. Но вскоре он снова задумался о том, насколько легче было бы знать, что произойдёт завтра, через неделю, через год и ещё позже. И всё же ожидать, что человек, владеющий знанием грядущих дней, решит за него то, за что отвечает он сам, означало бы вручить другому судьбу доставшегося ему наследия. Похоже, Марк понимал это лучше всех.

— Ответственность. Каждая эпоха — дело тех, кто ею правит и в ней живёт, — вновь произнёс он про себя, примеряя смысл этих слов к собственному положению.

Соблазнительно было вообразить, насколько всё упростилось бы, если бы Марк явился с ответами, а не с вопросами; если бы он мог сказать, что случится завтра, кто станет врагом через год, какие решения спасут Россию, а какие приведут её к гибели. Оставалось бы лишь выслушать его и повиноваться. Но за этим мнимым преимуществом скрывалось то, что Николай едва начинал осознавать: передав другому право решать, он передал бы ему и ответственность, неотделимую от короны.

Чёрный король медленно вращался в его пальцах. Николай вспомнил Цезаря: именно его решение Марк приводил в пример, объясняя своё собственное. Что бы сделал Цезарь, если бы перед переходом через Рубикон у его лагеря появился незнакомец, уверяющий, что пришёл из далёких веков? Тот мог бы рассказать ему о Риме, о Помпее, о войнах, которым ещё предстояло разразиться; даже открыть судьбу самого Цезаря и его потомков. Но Николай сомневался, что Цезарь передал бы пришельцу легионы и собственную волю, послушно разыгрывая известную другому историю. Он остался бы Цезарем, ответственным за то, как распорядился полученным знанием. И если это было верно для человека, умершего почти две тысячи лет назад, то должно быть верно и для него.

Марк мог предупредить об опасности, которой Николай не замечал, указать возможности, не приходившие в голову министрам, и поделиться знаниями, ещё не принадлежавшими этому столетию. Но заменить его на престоле он не мог. И Николай не мог укрыться за его спиной, если что-то пойдёт не так. Слишком удобно было бы приписать успех человеку из будущего, оставив себе корону, а после добровольно принятого совета обвинить его в катастрофе. Марк показал ему доску, но не сделал за него ход, после которого Николаю пришлось бы признать поражение и опрокинуть своего короля. Этот ход он должен был найти сам. Возможно, потому партия и вызвала у него такое раздражение: Марк не пытался подсказать, какой ход сделать, — он заставлял понять, почему его необходимо сделать.

Николай вернул чёрного короля на доску и ещё некоторое время смотрел на него. Знание о том, что может произойти, не делало человека хозяином будущего. Тем более оно не освобождало живущих сейчас от обязанности решать, что делать с настоящим. У Николая были министры, генералы, послы, а теперь и человек из немыслимой эпохи. Он мог выслушивать их всех, требовать сведений, принимать во внимание предостережения и менять мнение. Но в конце концов приказ был бы подписан его именем. Солдаты пошли бы не на войну Марка, а матери погибших сыновей не стали бы спрашивать, что посоветовал путешественник во времени. Они спросили бы, зачем император отправил их сыновей на войну.

Взгляд Николая снова упал на ультиматум. Закон, справедливость и разум. Союзы могли требовать от него действий. Престиж внушал, что отступление станет унижением. Кто-то мог уверять его, что вступиться за Сербию — справедливое дело. Но ни одно из этих слов пока не отвечало на последний вопрос: разумно ли это?

Некоторое время он не мог отделаться от этого вопроса. Наконец Николай оставил короля на доске, поднялся и вышел из кабинета. Ему нужно было пройтись. Сидение перед ультиматумом не изменило бы в нём ни слова, и после долгих часов среди донесений, телеграмм и возможных решений дворцовые коридоры показались ему более терпимым местом. Он шёл без определённой цели, слыша лишь собственные шаги, пока возле одного из помещений, отведённых для работы Марка, до него не донеслись знакомые голоса. Голос Анастасии настойчиво звучал поверх голоса её брата и негромкого разговора горничных у входа.

— Но для какого подарка нужно измерять голову?

Николай замедлил шаг. В комнате Алексей стоял неподвижно, пока Марк обводил его голову измерительной лентой и записывал результат. Анастасия следила за ним с любопытством и подозрением, словно надеялась разгадать тайну, если будет смотреть достаточно внимательно. Закончив с головой, Марк перешёл к руке мальчика.

— Если я скажу, сюрприза уже не будет.

— Это его подарок, а не мой.

— Вот именно.

Анастасия нахмурилась. Алексея тайна, похоже, беспокоила гораздо меньше. Он уже знал, что получит подарок и что Марк вручит его, когда закончит; видимо, этого ему хватало. По просьбе Марка он вытянул руку и наблюдал, как тот снимает мерку у локтя.

— И это тоже нужно для моего подарка?

— Да.

— А колени?

— Тоже.

Интерес Анастасии тут же вспыхнул с новой силой.

— Значит, это не игрушка.

Марк на мгновение поднял на неё глаза.

— Я этого не говорил.

— Но тебе нужно измерить его голову, руки и ноги.

— Локти и колени.

— От этого не менее странно.

Алексей тихонько рассмеялся, пока Марк записывал очередную цифру. Затем выражение его лица слегка изменилось: он посмотрел в сторону двери, хотя ещё не видел отца.

— Папа всё не выходит из кабинета.

— У твоего отца есть дела, которые он должен решить, — ответил Марк.

— Говорят, может начаться война.

Анастасия перестала разгадывать тайну подарка. Николай замер по другую сторону дверного проёма.

— Кто говорит? — спросил Марк.

— Я слышал. Говорят и караульные, и служанки. Мне никто прямо не сказал, но все будто что-то знают.

Марк помолчал и присел перед ним, чтобы измерить одно колено.

— Значит, ты пока не знаешь, будет ли война.

Алексей посмотрел на ленту, обвившую его ногу.

— Но если будет, нам придётся вступить в неё.

Марк поднял глаза.

— Почему?

Вопрос удивил мальчика.

— Потому что у России есть союзники. Если на них нападут, мы должны помочь. Для этого у нас и есть армия.

В его ответе не было высокомерия. Для Алексея это казалось естественным следствием всего, что он узнал об империи, которую однажды унаследует: у России были солдаты, у государей — обязательства, а войны неизменно встречались в историях его предшественников на престоле. Марк не засмеялся и не стал сразу его поправлять. Он поправил ленту, проверил мерку и записал её.

— Сейчас ты так думаешь потому, что ещё ребёнок, — сказал он наконец. — В этом нет ничего дурного. Но однажды тебе придётся понять: иметь армию и причины её использовать ещё не значит, что использовать её всегда правильно. За войну платят не только те, кто решает её начать. Платят те, кому приходится воевать, и те, кто ждёт их возвращения.

Алексей опустил на него взгляд.

— Значит, отец не должен помогать союзникам?

— Я этого не говорил, — ответил Марк, глядя на измерительную ленту.

— Тогда я не понимаю.

— Я тоже многого не понимал, когда учился.

Марк перешёл к другому колену. Николай уже собирался идти дальше, но что-то в этом ответе заставило его остаться.

— Много лет назад, — продолжил Марк, — мне пришлось спросить себя, как поступить, если исполнение одной части моей задачи помешает исполнить другую. У меня были правила. Я знал, что должен делать и чего делать нельзя. Я думал, что достаточно им следовать.

— А этого было недостаточно?

Марк слегка покачал головой.

— Доктор Рея научила меня, что правила существуют не просто так. Но она же научила меня: иногда одного соблюдения правил недостаточно, чтобы понять, правильно ли ты поступаешь.

— Та доктор, которая заботилась о тебе? — спросил Алексей.

— Да, — ответил Марк, закончив измерения и выпрямившись. — Она часто говорила: «Не ставь закон выше справедливости, а справедливость — выше разума».

Алексей молча смотрел на него. Анастасия озадаченно склонила голову, пытаясь понять, какое отношение эта фраза имеет к их разговору.

— В этом нет смысла.

Марк посмотрел бы на неё почти насмешливо, если бы мог.

— Пока нет.

— Тогда объясни.

— Если бы это можно было объяснить одной фразой, доктору Рее не пришлось бы меня этому учить.

Анастасии такой способ уклониться от ответа показался особенно досадным.

— А ты сам понимаешь? — спросил Алексей.

Марк ответил не сразу.

— Теперь, кажется, да.

— И что это значит?

— Однажды тебе придётся различать то, что закон позволяет или велит тебе сделать, то, что ты считаешь справедливым, и то, что на самом деле разумно для людей, чья жизнь будет зависеть от твоего решения. Ни одного из этих трёх соображений самого по себе недостаточно. Закон, порождающий несправедливость, заслуживает того, чтобы его поставили под сомнение. Но и ты можешь совершить несправедливость, полагая, что действуешь справедливо, если не подумаешь о последствиях. Когда придёт время решать за других, тебе придётся постараться, чтобы все три начала могли служить опорой одному решению.

Алексей продолжал смотреть на него с тем же выражением: отдельные слова он понял, но общий смысл пока ускользал.

— Всё равно не понимаю.

— Ничего страшного.

Марк убрал ленту.

— Сегодня тебе и не нужно понимать.

— А когда нужно?

— Когда придётся принять решение и ты увидишь, что ни один ответ не хорош до конца.

Николай медленно опустил глаза.

Закон, справедливость и разум.

Закон и обязанности государя. Справедливость — сдержать данное слово и не оставить тех, кто доверился России. И разум, требовавший спросить, что произойдёт после исполнения того и другого. Нельзя было выбрать одно, пожертвовав остальными, или заранее оправдать одним из них то, что хотелось сделать. Если он собирался действовать, следовало найти решение, которое выдержало бы все три проверки.

Он вновь заглянул в комнату. Марк продолжал убирать инструменты, словно весь этот разговор предназначался только Алексею.

Николай знал, что это не так.

— Отчего бы вам не войти, Ваше Величество? — произнёс Марк, даже не взглянув на дверь.

Анастасия и Алексей обернулись. Поняв, что его присутствие раскрыто, Николай решил войти.

— Давно ты знаешь, что я здесь?

— Ещё до того, как Алексей спросил о вас.

Николай прищурился.

— Значит, ты сделал это нарочно.

Марк наконец убрал ленту.

— Алексей задал вопрос. Я на него ответил.

— Весьма своевременный ответ.

— Это не делает его неверным.

Николаю пришлось сдержать улыбку. Он забыл, как трудно застать Марка врасплох. Вероятно, тот уловил его присутствие задолго до того, как Николай остановился послушать. Следовало догадаться, что слова обращены в обе стороны.

— Вижу, ты всё ещё готовишь подарок ко дню рождения Алексея, — заметил Николай. — Полагаю, это связано с партией кедровых досок, которую ты велел доставить. Не слишком ли много?

Не успел он договорить, как Анастасия и Алексей почти одновременно повернули головы к Марку.

Николай понял свою ошибку. Марк тоже. Особенно Марк.

— Ваше Величество? — произнёс он, глядя на Николая так, словно ещё можно было удержать его от новых откровений.

— Кедровые доски? — спросила Анастасия.

— Для моего подарка? — добавил Алексей.

Марк открыл рот, но Анастасия уже приблизилась к нему.

— Что ты строишь?

— Оно большое? — спросил Алексей.

— Зачем тебе мерить его голову?

— И колени?

Николай смотрел, как оба вцепились в руки Марка, а вопросы стали сыпаться один за другим. На мгновение ему захотелось извиниться, но он благоразумно передумал.

— Кажется, я сказал лишнее. Лучше мне уйти.

— Ваше Величество...

Когда Марк окликнул его снова, Николай уже направлялся прочь.

— Ваше Величество!

На этот раз он не смог сдержать улыбку и пошёл дальше по коридору, оставив Марка один на один с любопытством Анастасии и Алексея.

Теперь у него появилось представление о том, что делать. До сих пор он смотрел на вопрос глазами союзников, исходя из того, чего они ждали от него и от России. Пришло время взглянуть собственными глазами. Следующий ход не мог быть продиктован только долгом или желанием удовлетворить прежние союзы и обязательства. Нужно было разобраться, что он сам считает правильным. Его слово было законом — по крайней мере в пределах власти, дарованной ему положением, — а исполнение обещания он мог считать справедливым. Но то, что казалось разумным союзникам, могло оказаться неразумным для его народа. Он не мог поступить по-прежнему: предпринять прямое наступление или, как, наверное, сказал бы Марк, пренебречь переменными.

Вернувшись в кабинет, Николай открыл ящик стола и достал доклад Марка. Он сразу нашёл листы, которые тот дописал собственноручно. На вопрос Николая «Можем ли мы победить?» Марк не ответил. Вместо ответа он перечислил вопросы, без которых ответить было невозможно. А чтобы получить ответы, требовалось время. Но как добыть его достаточно? Как вырвать у Европы время, чтобы найти ответ не в словах человека из будущего и не в фантазии о знании грядущих дней, а в истине куда более близкой и, возможно, потому более трудной для понимания? Истине, скрытой на его собственной земле, среди его народа, армии и учреждений, уверявших, что служат ему. Внутри его империи.

Николай вновь задумался о документах, которые передал Марку для анализа. Сколько времени понадобилось его учреждениям, чтобы их собрать? Недели уходили на донесения из разных областей, ведомств и командований. И всё же, изучив бумаги, Марк нашёл больше вопросов, чем ответов. Возможно, именно здесь лежал нужный путь. Требовалось средство выиграть время и позволить России временно сохранять нейтралитет, не отступая от закона, справедливости и разума, пока на жизненно важный вопрос не найдётся ответ.

Расследование подходило лучше всего. Оно требовало времени, средств, документов, свидетельств и проверки. Но расследование нельзя было поручить кому попало. В нём должны были на достаточно равных условиях участвовать и вовлечённые стороны, и те, кого спор непосредственно не касался, чтобы не возникло подозрений в пристрастности — прежде всего между Сербией и Австро-Венгерской империей. Если Сербия одна станет разбирать обвинения против себя, Вена не поверит результатам. Если Австро-Венгрия получит власть над установлением сербской ответственности, Белград вряд ли признает выводы. Ни одна из сторон не должна была единолично решать то, что расследованию ещё только предстояло установить.

Для этого следовало обратиться ко всем, причём своевременно, чтобы и предложение, и позиция России стали известны каждому прежде, чем кто-либо истолкует их в свою пользу. Николай не предлагал Сербии безнаказанности, но и не собирался признавать обвинение достаточным основанием для вторжения. Виновных в убийстве следовало установить; причастность сербской стороны — доказать. До тех пор России не было причин начинать мобилизацию, но она не оставила бы Сербию перед военными действиями, предпринятыми до выяснения обстоятельств. Николай снова взглянул на бумаги. Расследование могло дать ему необходимое время, но ради этого нужно было найти верные слова.

Он сразу взял перо, убедился, что чернил хватит, и начал писать. План уже сложился, хотя его ещё предстояло превратить в осуществимые действия. Прежде всего нужно собрать министров и объяснить цель: сдержать военное обострение и выиграть время, чтобы точнее узнать действительное положение империи, её вооружённых сил и населения. В центре предложения должно стоять обстоятельное международное расследование убийства австро-венгерского наследника — не для того, чтобы заранее оправдать Сербию или отказать Австро-Венгрии в праве требовать ответа, а чтобы установить ответственность прежде, чем обвинение перерастёт в войну. Россия пока сохранит обязательства перед Сербией, но Николай не отдаст приказ о мобилизации, пока остаётся разумный путь выяснить обстоятельства и предотвратить столкновение.

Понадобятся правительство и дипломатический корпус. Российские посольства должны будут донести последовательную позицию до главных держав, а министры — определить порядок официального внесения предложения о расследовании. Существовали международные механизмы, к которым можно было прибегнуть. Если удастся собрать стороны в рамках одного из них, расследование не останется в руках одной Сербии или одной Австро-Венгрии. Обе стороны предоставят документы, показания и доказательства, а представители держав, не вовлечённых в спор, выступят наблюдателями или членами комиссии, способной сопоставить представленные материалы. И только тогда, если будет доказана ответственность сербского государства либо связанных с ним лиц, можно будет обсуждать меры, опираясь на проверенные факты. Россия не позволит использовать убийство члена австро-венгерского императорского дома как повод лишить страну её прав до установления ответственности. Но и покровительство Сербии не станет препятствием для расследования.

Телеграф и телефон не умолкли, когда семья разошлась по комнатам. Вскоре после того, как солнце скрылось за Финским заливом, из кабинета царя вышло распоряжение, и имперская сеть понесла его одновременно во все стороны.

Сергей Сазонов просматривал последние депеши, когда секретарь принёс ему приглашение. Он прочитал сообщение, провёл рукой по лбу и кивнул.

— Подайте автомобиль, — негромко сказал он. — Предупредите жену: не знаю, когда вернусь.

Владимир Сухомлинов получил вызов, когда работа Военного министерства уже шла на убыль. Прочитав его, он велел одному из помощников собрать свежие сводки.

— До отъезда мне нужны сведения о размещении войск в каждом военном округе.

Пётр Барк, министр финансов, сидел за ужином, когда пришло сообщение. Он положил салфетку на стол, извинился и удалился в кабинет. Несколько следующих минут он просматривал цифры и заметки, отобрал бумаги и сложил их в кожаный портфель. Ни один из этих расчётов не внушал особенного спокойствия.

Иван Горемыкин, председатель Совета министров, читал, когда ему передали вызов. Он дважды перечитал сообщение и аккуратно сложил его.

— Хорошо. Подайте автомобиль. Спешить, чтобы приехать раньше времени, не нужно. А вот приехать с ясной головой необходимо.

Александр Кривошеин прочитал телеграмму, сложил и убрал во внутренний карман пиджака. Некоторое время он молча смотрел на лежавшие перед ним бумаги.

— Теперь узнаем правду, — пробормотал он.

Один за другим министры покидали свои дома и кабинеты. Автомобили пересекали столичные улицы по пути к вокзалам или сразу отправлялись к месту назначения. В темноте помощники, секретари и чиновники продолжали обмениваться сообщениями. Каждый вёз свои документы и свою часть общей задачи: Сазонов — донесения из Европы; Сухомлинов — сведения о состоянии армии, каким его представляло командование; Барк — расчёты, от которых зависело, сколько сможет вынести империя; Кривошеин — сомнения в том, выдержит ли её кажущаяся прочность настоящее испытание.

На рассвете царь будет ждать их в Петергофе.

На следующий день, во второй половине дня, семья находилась в Петергофе, где обычно проводила лето. Там, в лаборатории, оборудованной по тем же требованиям, что Марк установил для лаборатории в Александровском дворце, предназначенной для лечения Алексея, они с Татьяной сидели друг напротив друга за центральным столом. Алексей продолжал получать медицинскую помощь, и его состояние улучшалось. Марк распорядился поставить скамьи: он знал, что девушкам неудобно долго стоять, и, хотя сам не испытывал от этого никакого утомления, хотел, чтобы им было удобно. Оба писали. Татьяна сосредоточенно работала, раз за разом останавливаясь, чтобы подумать. Марк учил её составлять медицинские протоколы, и сейчас она проходила то, что он считал небольшим экзаменом: ей предстояло указать порядок действий в различных клинических ситуациях, необходимые шаги и меры для улучшения прогноза пациента. Она хотела научиться составлять протоколы самостоятельно, а Марк терпеливо направлял её. Сам он проверял заметки и записи о ходе исследований. У них уже был список доноров из числа дворцовой прислуги и караула. Теперь они готовились распространить обследования на соседние поселения и другие императорские резиденции: Ливадию, Царское Село и Зимний дворец в Санкт-Петербурге.

В этот момент дверь тихо отворилась. Вошла Ольга. Она не видела сестру почти час и, закончив свои дела, решила заглянуть к ней. Прежде всего она пришла к Татьяне, хотя втайне надеялась встретить и кое-кого другого. Вслух она этого не произносила, но едва переступила порог, как стало ясно, кого ещё она искала.

— Похоже, вы всё ещё много работаете, — спокойно заметила она, оглядывая лабораторию.

Остальные сотрудники продолжали заниматься своими делами. У стены Деревенко разбирал результаты и приводил в порядок медицинские дела: сведения о людях, группах крови и отслеживание генотипов, установленных к тому времени.

Услышав сестру, Татьяна едва подняла глаза. Она была слишком поглощена заданием. Писала карандашом: пока это был лишь черновик, который Марку предстояло проверить, а не готовый протокол. Время от времени она стирала слово, исправляла указание или на несколько секунд замирала, прижав кончик карандаша к губам, прежде чем продолжить. Бумага уже хранила следы этой работы: зачёркнутые слова, небольшие поправки и переписанные строки там, где она меняла решение.

Марк, напротив, сразу обратил внимание на Ольгу.

— Татьяна выполняет задание.

Ольга заглянула сестре через плечо, но та продолжала писать, почти не обращая на неё внимания. Ольга улыбнулась и вновь повернулась к Марку.

— В последнее время занята не только она. Анастасия с Алексеем со вчерашнего дня только и говорят о том, что ты готовишь. По их словам, это будет что-то большое и необыкновенное.

— Этого следовало ожидать. Их отец сказал больше, чем нужно.

Ольга уловила в ответе лёгкое раздражение, хотя Марк никого не упрекал.

— Так много он им рассказал?

— Достаточно. Потом я долго не мог от них отделаться. Горничным пришлось едва ли не силой уводить их.

Ольга тихо рассмеялась.

— Значит, подарок и правда важный.

— Из всех подарков этот сделать оказалось труднее всего.

— Из всех?

— Твой был гораздо проще.

Ольга слегка расширила глаза.

— Мой?

— Да. Я сделал его первым и закончил тоже первым.

Некоторое время Ольга ждала продолжения. Марк молчал.

— И что дальше?

— В каком смысле?

— Мой подарок.

— У тебя ещё не день рождения.

Ответ мгновенно погасил ожидание на её лице. В голосе Марка не было суровости: он лишь указал на то, что самому ему казалось очевидным.

— Я знаю, — сказала Ольга, одновременно забавляясь и чувствуя разочарование. — Но Татьяна свой получила.

Словно расслышав имя сквозь собственную сосредоточенность, Татьяна на миг подняла глаза. Кончик карандаша затупился. Не вмешиваясь в разговор, она придвинула подаренный Марком футляр, открыла его и достала маленький ножик. Осторожно заточила карандаш над приготовленной ёмкостью для стружек.

Ольга проводила её движение взглядом. Она вспомнила подарки, которые Марк уже вручил её братьям и сёстрам, и поняла то, о чём прежде ей не приходило в голову спросить.

— Подожди. Если ты уже закончил мой подарок, почему не отдал его вместе с остальными?

— Потому что он предназначен для другого случая.

— Для какого?

Марк посмотрел на неё.

— Для твоего дня рождения.

Ольга на несколько мгновений умолкла.

— До него ещё долго.

— Знаю.

— А ты уже закончил?

— Да.

Это, казалось, заинтересовало её даже сильнее, чем сам подарок.

— Почему ты начал с моего?

Марк снова опустил взгляд к записям.

— Его было проще всего изготовить.

Ольга подождала, но Марк невозмутимо вернулся к работе.

— Не скажешь, что это?

— Нет.

— Даже намёка не дашь?

Марк продолжал читать.

— Хоть маленький намёк, — настаивала Ольга. — Я не прошу сказать прямо. Только дай мне возможность догадаться.

Наконец Марк поднял на неё глаза.

— Похоже, не только Анастасия с Алексеем не умеют ждать.

Ольга приоткрыла рот, собираясь возразить, но остановилась. Снова сомкнув губы, она предпочла промолчать: всего несколько минут назад она сама смеялась над нетерпением брата и сестры.

Марк вернулся к записям, считая вопрос закрытым. Ольга решила остаться и дождаться, пока Татьяна закончит. Её не тянуло, как сестру, изучать медицинские процедуры; протоколы, которым Марк обучал Татьяну, тоже не вызывали у неё такого любопытства. Но лаборатория интересовала её по другим причинам. Некоторое время она просто наблюдала за работой: Деревенко и остальные сотрудники переходили от журналов к образцам и медицинским делам, а Татьяна сидела, склонившись над заданием, изредка стирая фразу и заменяя её другой. Здесь сестра выглядела иначе. Она не напоминала великую княжну, которая развлекается новым занятием, — перед Ольгой был человек, всерьёз осваивающий работу и внимательно относящийся к каждому исправлению.

Постепенно внимание Ольги переместилось к Марку. Он всё ещё просматривал свои записи и, казалось, едва замечал происходящее вокруг. В какой-то момент, изучая один из журналов, он перестал писать и слегка приподнял руку с пером. Даже не глядя на неё, Марк принялся вращать перо между пальцами. Оно скользнуло между ними раз, другой, прокатилось по тыльной стороне кисти и вернулось на место так быстро и непринуждённо, что Ольга несколько секунд не могла отвести глаз. Казалось, Марк делал это бессознательно: пальцы двигались по привычке, и перо будто танцевало между ними, пока взгляд оставался прикован к документу.

— Как ты научился этому? — спросила она наконец.

Марк поднял глаза и лишь тогда заметил движение своей руки. Он остановил перо и на миг взглянул на него.

— Доктор Рея часто так делала. У неё я и научился. В детстве не получалось: пальцы были слишком короткими. Когда вырос, стало гораздо легче.

Он снова провернул перо, на этот раз намеренно.

— Она говорила, что это помогает ей сосредоточиться.

Татьяна тоже подняла голову. Несколько секунд она смотрела, как перо проходит между пальцами Марка, потом перевела взгляд на собственный карандаш. Не сказав ни слова, она попробовала повторить движение. Карандаш едва проскользнул между двумя пальцами, вырвался и упал на пол.

Ольге пришлось сдержать улыбку.

Татьяна на мгновение застыла, глядя туда, куда он упал, словно всерьёз раздумывала, не сделать ли вид, что ничего не произошло. Наконец она сошла со скамьи, подняла карандаш и вновь уселась. Не сказав ни слова, склонилась над заданием и продолжила писать, пожалуй, даже сосредоточеннее, чем прежде.

Ольга отвела глаза, чтобы не смущать её ещё больше, хотя улыбка осталась у неё на губах. Марк уже вернулся к своим журналам, и перо снова рассеянно вращалось между пальцами. Но мысли Ольги всё равно возвращались к подарку. Если Марк вспомнил о ней и заранее приготовил вещь специально ко дню рождения, для этого, должно быть, была какая-то причина. День рождения ещё не наступил, и вручать подарок сейчас у него не было повода. Зато она знала, что он существует и, вероятно, хранится где-то в этом самом дворце. Когда придёт время, Марк сам отдаст его ей.

Минут через пятнадцать Татьяна наконец выпрямилась и в последний раз просмотрела лист. Затем подвинула его Марку, убрала руки и сцепила пальцы, ожидая оценки. Марк придвинул бумагу одним пальцем и взглянул на настенные часы, словно проверяя, сколько времени ушло на задание, а потом принялся читать.

Ольга наблюдала за сестрой: та следила за каждой его реакцией. Несколько минут Марк читал молча, затем взял перо, подчеркнул отдельные места и сделал короткие пометки. Со стороны исправления казались мелкими, но по лицу Татьяны можно было догадаться, что каждая новая черта на бумаге причиняла ей боль. И всё же именно это делало его оценку убедительнее. В лаборатории Марк был непреклонен. Татьяна хорошо усвоила это за время, когда сама целиком включалась в их работу. Тишину лишь изредка нарушали разговоры Деревенко и помощниц, занятых своими делами и не обращавших внимания на проверку.

Наконец Марк отложил перо.

— Вижу, ты внимательно усвоила то, чему успела научиться. Учитывая, сколько времени я тебе дал и что пришлось опираться только на доступные сведения и собственное суждение, работа получилась удовлетворительной. Конечно, она не безупречна и мои поправки придётся внести. Но после этого протокол смогли бы принять и Деревенко, и Боткин, и я.

Он вернул лист Татьяне. Она принялась изучать пометки и почти сразу задержалась на одной из них, слегка нахмурившись.

— Я сначала так и написала, а потом стёрла: решила, что это слишком просто.

Похоже, Татьяна корила себя за то, что заменила практичное решение более сложным. Марк посмотрел на неё, затем вновь на лист в её руках.

— Иногда самое простое решение и есть наиболее осуществимое для протокола. Незачем усложнять порядок действий, если нет обстоятельств, которые этого действительно требуют.

Ольге, до сих пор только наблюдавшей, стало любопытно.

— А о чём этот протокол?

— Об утилизации лабораторных отходов, — ответила Татьяна.

Ольга посмотрела на лист.

— Протокол о том, как выбрасывать мусор?

— Можно и так сказать, — ответил Марк. — Но лабораторный «мусор» бывает опасен, если смешать его с обычными отходами. Его ни в коем случае нельзя оставлять там, где до него могут добраться другие люди. Кроме того...

Он снова обратился к Татьяне:

— Для составления протокола нужно подробно изучить порядок работы, инструменты и ресурсы, которые потребуются. У тебя получилось приемлемое решение даже без всех этих сведений: ты наблюдала за тем, что здесь находится, и поняла, какую опасность это может представлять, даже если больше не пригодно к использованию или сильно загрязнено. Значит, когда у тебя будет вся информация и я попрошу подготовить настоящий протокол для нашей лаборатории, ты сможешь изучить вопрос и разработать его как следует.

Марк коротко кивнул.

— Хорошая работа, Татьяна.

Он не улыбнулся и не стал расточать похвалы. Незнакомому человеку такая реакция могла показаться холодной. Татьяна, однако, прекрасно понимала её значение. Марк не пытался угодить дочери императора. Если он называл её работу приемлемой, значит, действительно так считал.

Ольга тоже это поняла.

— Поздравляю.

Она сказала это не из простой вежливости. Если Марк считал, что он сам, Деревенко и Боткин могли бы принять эту работу, Татьяна и вправду продвигалась вперёд.

— Если хочешь, можешь отдыхать до конца дня, — сказал Марк. — Порадуйся своему успеху. Завтра продолжим в то же время.

— Спасибо, Марк.

Он снова кивнул и вернулся к журналам. Татьяна сошла со скамьи, убрала карандаш и взяла футляр. Ольга подошла к ней и взяла только что одобренный Марком лист: теперь ей хотелось самой рассмотреть поправки. Сёстры вместе покинули лабораторию, а Марк вновь сосредоточился на работе.

К тому времени, когда Николай вернулся в кабинет, совещание столько раз прерывалось и возобновлялось, что вчерашний вызов министров казался далёким событием. Ни один из собравшихся не уехал домой. Ночью приготовили комнаты для тех, кому требовался отдых, и отправили их семьям сообщения о том, что дела вынуждают министров остаться в Петергофе. Отдохнуть, однако, удалось недолго. Утром пришли новые донесения, а с ними и новые причины продолжать спор, пока не давший Николаю необходимого ответа.

Перед Сазоновым лежал черновик, над которым они трудились значительную часть дня. Первоначальная мысль Николая уже перестала быть просто призывом к сдержанности, обращённым к Вене. После долгих возражений и поправок она обретала форму дипломатического предложения, хотя это ещё не означало, что те, кому предстояло его осуществить, верили в успех.

— Это очень рискованно, Ваше Величество, — сказал наконец Сазонов. — Мы не знаем, согласятся ли они. Вена может счесть международное расследование всего лишь попыткой помешать ей действовать против Сербии. Берлин может прийти к тому же выводу.

— Они могут и отвергнуть предложение, — ответил Николай. — Я никогда не исключал этого.

— Тогда мы потеряем время, — вмешался Сухомлинов. — Если переговоры сорвутся, а Австро-Венгрия начнёт действовать, пока мы продолжаем ждать, это время обернётся для них преимуществом.

Николай посмотрел на военного министра. Такое возражение звучало с начала совещания в разных видах. Именно поэтому он воздерживался от ответа, пока не получил затребованные документы. Теперь он взял одну из военных сводок, положил в центр стола и добавил листы, которые Марк приложил после её изучения.

— Тогда скажите мне, что мы готовы.

Сухомлинов не выглядел удивлённым.

— Императорская армия способна исполнить возложенные на неё обязанности, Ваше Величество.

— Я спросил не об этом.

Николай дал словам повиснуть между ними. Он не собирался подвергать сомнению храбрость солдат или превращать совещание в суд над Военным министерством. Именно потому, что он мог поручить этим людям дело, которое будет стоить им жизни, ему и требовался иной ответ.

— Если вы заверите меня, что при приказе о мобилизации я увижу ту же армию, которая описана в этих документах, я поверю вам. Если вы заверите, что люди, оружие, боеприпасы, припасы, лошади и средства перевозки существуют и находятся именно в том состоянии, о котором говорится в отчётах, я тоже поверю. Но сначала хочу знать: готовы ли вы поручиться за это настолько, чтобы я, положившись на ваше слово, поставил под угрозу империю?

Сухомлинов посмотрел на бумаги. Янушкевич, начальник Генерального штаба, слегка подался к ним. Лучше всех присутствовавших он понимал, что означает превратить цифры из докладов в армии, способные передвигаться и вести бой.

— Ни один Генеральный штаб не может гарантировать Вашему Величеству, что кампания пройдёт в точности по его расчётам, — сказал он.

— Я прошу не об этом.

Николай взял добавленные Марком листы и подвинул их обоим военным.

— Я спрашиваю о куда более простом — и, как начинаю понимать, куда более трудном. Сколько из написанного здесь мы знаем наверняка?

Янушкевич опустил глаза к первой странице.

— Но здесь одни вопросы, Ваше Величество.

— Именно.

Сухомлинов принялся читать через плечо начальника Генерального штаба и вскоре понял, почему Николай отделил эти листы от остальных бумаг. Марк не пытался предсказать победителя войны, которая ещё не началась. Он указал, что следует выяснить, прежде чем отвечать на подобный вопрос: сопоставил военные возможности со снабжением, перевозками, ожидаемыми потерями, экономическим положением и состоянием населения, которому придётся поддерживать военные усилия в тылу.

— Я не спрашиваю, будут ли наши солдаты сражаться, — продолжил Николай. — Знаю, что будут. Мне не нужно и число людей, которых мы можем собрать на бумаге. Я хочу знать, что произойдёт после того, как мы их соберём. Если война продлится полгода, год или два, сможем ли мы снабжать их всё это время? Сможем ли восполнить потери? И когда она наконец закончится, каков бы ни был исход, какая Россия останется за их спинами?

На этот раз никто не ответил сразу. Барк слушал с другого конца стола и первым нарушил молчание, осторожно, понимая, что вопрос уже вышел далеко за пределы Военного министерства.

— Расходы на мобилизацию мы можем принять на себя, — сказал он. — По крайней мере вначале мы сможем содержать действующую армию. Но если Ваше Величество спрашивает, сколько продлится общеевропейская война, прежде чем её последствия отразятся на кредите, торговле, ценах и снабжении внутри страны, мне потребуются сведения, которых сейчас у меня нет.

Николай кивнул.

— Значит, и вы не можете мне ответить.

— Не с той уверенностью, которой требует Ваше Величество.

— Вот это мне и нужно было знать.

Сазонов на мгновение оторвался от черновика.

— Ваше Величество, при всём уважении, ни одна европейская держава до начала войны не может с уверенностью сказать, сколько она продлится.

— Знаю.

— Тогда Россия не может ждать уверенности, которой не будет ни у Германии, ни у Австро-Венгрии.

— Мне не нужна уверенность в том, как пойдёт война, — ответил Николай. — Мне нужно знать, каково положение России.

Это различие заставило Кривошеина, до тех пор слушавшего и одновременно просматривавшего вопросы в приложении к докладу, поднять глаза.

— Значит, Ваше Величество стремится выиграть время не только для Сербии.

Николай повернулся к нему.

— Нет.

Кривошеин положил листы на стол.

— Вы хотите выиграть его для нас.

Николаю незачем было это отрицать. С тех пор как он прочёл доклад Марка, он понимал: одна из главных слабостей его положения заключалась не в незнании Австро-Венгрии или Германии, а в незнании собственной империи.

— Если мне предстоит отправить Россию на войну, — сказал он, — я хочу знать, какую Россию отправляю.

Сазонов сразу понял, какую трудность создаёт такое намерение.

— Время, которое получим мы, получат также Австро-Венгрия и Германия. Нельзя надеяться, что они будут бездействовать, пока мы изучаем свои слабости.

— Я на это не надеюсь.

— Тогда затруднение остаётся прежним.

— Не совсем, — вмешался Горемыкин. — Если это время станет частью порядка, принятого остальными державами, его использование уже не будет нашей односторонней уступкой.

Сазонов посмотрел на него, затем снова на черновик.

— Если они примут этот порядок.

— Для того мы здесь и собрались, — ответил Николай.

Министр иностранных дел несколько мгновений изучал внесённые утром поправки. Трудность заключалась не только в том, чтобы убедить Австро-Венгрию отложить военные действия. Вена утверждала, что располагает достаточными основаниями возложить ответственность за покушение в Сараеве на сербские круги, и именно этим оправдывала необычайно суровые требования. Если Россия просто попросит отсрочки, её предложение легко представить как попытку укрыть Сербию.

— Если мы пойдём на это, — сказал Сазонов, — нельзя допустить впечатления, будто расследование задумано для доказательства невиновности Сербии.

— Такого намерения и нет.

— Значит, Сербия должна будет согласиться на проверку действий собственных должностных лиц.

— Если против них есть доказательства, да.

— А Австрия потребует участия.

— И она тоже будет участвовать.

Сазонов слегка нахмурился.

— Мы снова получаем одну сторону, расследующую действия другой.

— Только если позволим одной из них руководить расследованием.

Николай придвинул к себе черновик.

— Сербия не будет решать вопрос о собственной невиновности, а Австро-Венгрия — вопрос о виновности Сербии. Обе стороны представят доказательства и получат право ответить на выдвинутые против них обвинения. Державы, согласившиеся участвовать, направят своих представителей. Им и предстоит установить, что можно доказать, а что нельзя.

Горемыкин сразу понял, сколько организационной работы потребует такое предложение.

— За несколько дней это не сделать.

— Нет.

— Пожалуй, и за несколько недель тоже, — добавил Барк.

Сазонов взглянул на Николая.

— Какой срок вы намерены просить?

Николай уже думал об этом. Но произвольный срок, назначенный из Петергофа, мог погубить предложение ещё до того, как оно достигнет Вены.

— Столько времени, сколько нужно для настоящего расследования. Мы предложим первоначальный срок, а затем позволим нашим представителям согласовать условия. Если Австро-Венгрия утверждает, что располагает достаточными доказательствами в пользу своих требований, ей следует дать возможность их представить. Сербия должна на них ответить. После этого доказательства предстоит проверить.

— Это может растянуться на месяцы, — сказал Сухомлинов.

— Знаю.

Теперь военный министр наконец понял, сколь многого Николай стремился добиться.

— И что, по-вашему, всё это время должна делать армия?

— Готовиться.

Сухомлинов положил руку на стол.

— Мобилизация — тоже подготовка.

— И она может убедить Берлин в том, что наше предложение — обман.

Прежде чем Сухомлинов успел ответить, заговорил Янушкевич.

— Ваше Величество, если Австрия начнёт собственные приготовления, а мы воздержимся от своих, возникшее отставание может оказаться невосполнимым.

— Я не приказываю вам сидеть сложа руки. Я хочу знать, что мы можем проверить и исправить, не превращая эти меры в мобилизацию против Германии или Австро-Венгрии. Если в описях есть расхождения, я хочу о них знать. Если железные дороги не способны выдержать предусмотренные сроки — тоже. Если запасы боеприпасов, снабжение или медицинская служба не соответствуют этим отчётам, пусть это выяснится сейчас, а не тогда, когда от них будут зависеть жизни людей.

Янушкевич снова взглянул на вопросы Марка. На этот раз он задержался на них дольше.

— Для проверки всего этого понадобятся инспекции куда шире обычных.

— Значит, проведите их.

Сухомлинов повернулся к нему.

— Это может нарушить работу целых частей и вызвать вопросы, на которые мы не сможем ответить публично.

— Я не говорю, что завтра надо послать проверяющих в каждый полк империи, — ответил Николай. — Я говорю: используйте всё время, которое нам удастся получить, чтобы узнать, сколько из того, что мы считаем истиной, действительно правда.

Кривошеин понял, что в этом ответе скрыта ещё часть плана, о которой Николай пока не рассказал.

— А кто займётся такой проверкой?

Николай снова посмотрел на доклад Марка.

— Это мы решим позже.

Пока не было нужды объяснять, что он уже думал о человеке, способном попасть туда, где императорскую комиссию встретили бы прибранными складами, исправленными журналами и офицерами, готовыми произнести в точности то, что от них ожидают. Сначала следовало добыть время, без которого ничего этого не сделать.

Сазонов, однако, по-прежнему думал о внешней стороне дела.

— Предположим, Вена согласится. Предположим также, что нам удастся привлечь представителей других держав и убедить Сербию допустить расследование, которое затронет её собственных чиновников. В конце мы получим выводы комиссии, но всё равно должны будем решить, что с ними делать.

— Тогда я поеду в Вену.

Несколько человек сразу посмотрели на Николая.

Первым отозвался Сазонов:

— Лично?

— Лично.

— Ваше Величество, едва ли разумно уже сейчас обещать императорский визит, исход которого нам неизвестен.

— Эрцгерцога убили на территории, находившейся под управлением Австро-Венгрии. Там были получены первые доказательства. Вена выдвинула обвинения, из-за которых мы оказались в нынешнем положении. Если расследование завершится и участвовавшие в нём делегации представят выводы, я отправлюсь туда, чтобы рассмотреть их вместе с императором Францем Иосифом и представителями держав, принимавших участие. Если будет доказана ответственность сербских должностных лиц, Россия не станет их защищать. Если доказать её не удастся, я не позволю использовать недоказанное обвинение для уничтожения Сербии.

Сазонов обдумал его слова.

— Это делает расследование труднее для отказа, но и лично связывает Ваше Величество с его результатами.

— Именно этого я и хочу.

Николай не желал просить Европу принять порядок, от которого сам сможет отказаться, когда результаты перестанут его устраивать. Если он требовал, чтобы Сербия и Австро-Венгрия подкрепили свои утверждения доказательствами, Россия должна была принять тот же принцип.

— Я не хочу расследования только ради отсрочки решения, — продолжил он. — Я хочу расследования, которое позволит принять решение, опираясь не на одни подозрения.

Барк снова взглянул на военные бумаги.

— А мы тем временем используем выигранное время.

— Каждый день, который удастся получить.

— Австрия тоже его использует, — напомнил Сухомлинов.

— Тогда ваша обязанность — проследить, чтобы мы его не растратили.

Сазонов всё ещё не был удовлетворён.

— Есть и другая трудность. Если Австро-Венгрия отвергнет предложение, она сможет заявить, что Россия лишь мешает ей добиться справедливости после убийства наследника престола.

— Тогда наше предложение должно ясно показать, что мы не препятствуем справедливости.

Николай взял австро-венгерский ультиматум.

— Мы безоговорочно осудим убийство. Не станем требовать, чтобы Вена отказалась от обвинений, которые может доказать, и не обещаем безнаказанности ни одному причастному сербскому чиновнику. Мы отказываемся лишь признать обвинение одновременно доказательством и приговором.

Сазонов несколько секунд выдерживал его взгляд, затем вернулся к документу.

— Белграду потребуется очень ясное предупреждение.

— Он его получит.

— И Вене тоже.

— Тоже.

— А Берлин должен узнать о предложении прежде, чем истолкует его как манёвр против своего союзника.

Николай кивнул.

— Одновременно.

Сазонов начал делать пометки в черновике. Совещание ещё не закончилось и, вероятно, продолжится большую часть ночи: одна и та же фраза, отправленная в одну столицу, в другой могла приобрести иной смысл. Но впервые с тех пор, как эти люди приехали в Петергоф, они обсуждали уже не только то, как России реагировать на ультиматум. Они начали искать способ придать решению форму предложения, которое другие державы смогут принять, не отказываясь открыто от своих интересов.

Перед Янушкевичем всё ещё лежали вопросы, приложенные к военному докладу.

— Ваше Величество.

Николай повернулся к нему.

— Если мы получим это время, мне нужно знать, как далеко вы хотите зайти.

Николай окинул взглядом накопившиеся на столе бумаги. Он попросил ответить, способна ли Россия вступить в войну, и обнаружил, что для ответа сперва должен лучше узнать саму империю.

— Настолько далеко, чтобы, когда я снова спрошу вас, готовы ли мы, вы смогли ответить, зная, что всё, о чём говорится в ваших документах, существует и за пределами бумаги.

Янушкевич медленно кивнул.

Наконец Сазонов отложил перо.

— Тогда нам придётся подготовить три разных сообщения. Белград должен понять, чего Россия ждёт от Сербии; Вена — что именно мы предлагаем; Берлин — чего мы ждём от Германии и от остальных вовлечённых сторон.

— Подготовьте их.

Николай посмотрел на сидевших вокруг него людей. Никто не мог поручиться, что Австро-Венгрия согласится. Они не знали, решит ли Германия сдержать союзника, допустит ли Сербия более глубокое расследование и согласятся ли остальные державы направить своих представителей. Они могли лишь предложить альтернативу прежде, чем череда военных решений сделает выбор невозможным.

— Я не могу обещать, что это предотвратит войну, — сказал Николай. — Но если в конце концов мне придётся отправить людей сражаться, сначала я хочу знать, что отправляю вместе с ними и что останется здесь, когда они вернутся.

Глава вторая. Мне нужно кое-что от тебя

Николай смотрел на лежавший перед ним документ. Вскоре с него снимут копии и разошлют по российским посольствам в главных европейских столицах. Рядом лежал другой документ, предназначенный только для дипломатических представителей империи: в нём точно указывалось, когда и каким образом передать первое послание правительствам, парламентам и правящим домам государств, при которых они состояли. Всё следовало сделать согласованно. Россия изложит Европе своё предложение и, пока остаётся разумная надежда на его принятие, не предпримет военных действий, способных ему противоречить. Это был следующий ход Николая; от него зависело всё остальное, чего он намеревался добиться.

Глядя на бумаги, Николай вновь представил шахматную доску, которая столько раз стояла перед ним в последние дни. Теперь, однако, её границы уходили далеко за пределы клеток. Место доски занимала сама Европа. Сербия была королём, которого он пытался удержать в игре; её государственные учреждения — защитой, которую предстояло сохранить, если их непричастность к убийству будет доказана. Российские послы превращались в выдвинутые на чужую территорию пешки, призванные донести предложение до тех, кто мог его принять или отвергнуть. Позади стояли офицеры и генералы, готовые прийти в движение, если дипломатия потерпит неудачу. А за ними оставался русский народ — те, на чьи плечи в конце концов ляжет тяжесть любого решения, с которым не справятся остальные фигуры.

Но не хватало коня.

Николай отвёл взгляд от документов и посмотрел на небольшой дорожный шахматный набор, подаренный Марком. На этот раз он не взял чёрного короля. Его пальцы сомкнулись вокруг белого коня и медленно подняли фигуру.

Конь мог двигаться так, как не могла ни одна другая фигура: перепрыгивать через остальные и достигать, казалось бы, закрытых клеток, не проходя путём, которого от него ожидали. Именно такой человек был нужен Николаю. Человек, способный проникнуть туда, где официальная комиссия сразу привлекла бы внимание, увидеть то, что спрятали бы к приезду инспектора, и вернуться с ответами, которых не дал ни один отчёт.

Но конь, в котором он нуждался, имел одно принципиальное отличие от всех прочих фигур на доске. Он был ценен сам по себе и Николаю не принадлежал.

Николай положил белого коня возле документов и снова сосредоточился на том, что пока зависело непосредственно от него. С просьбой к Марку придётся повременить. Прежде чем тот сможет отправиться собственным путём, первая часть хода Николая должна покинуть Петергоф и распространиться далеко за пределы России.

Инструкции, прилагавшиеся к посланию, были едва ли не столь же важны, как само его содержание. Дипломатические представительства империи должны были получить одно и то же предложение и точно знать, когда предъявить его соответствующим правительствам. Нельзя было допустить, чтобы какая-либо из главных держав узнала от третьих лиц, что намерена предпринять Россия. Николай не хотел параллельных переговоров, из-за которых у разных столиц сложились бы разные представления о позиции империи. Вена должна была знать, что предлагается Белграду; Берлин — чего Россия ожидает от Австро-Венгрии. Париж и Лондон следовало известить о том же прежде, чем слухи или чужие толкования подменят смысл предложения.

Предложение не должно было расходиться и с действиями самой России. Пока сохранялась реальная возможность установить ответственность посредством расследования, русской мобилизации не будет. Военные округа продолжат обычную деятельность, а правительство сможет изучать недостатки, о которых ему необходимо знать. Но ни один приказ не должен дать Германии или Австро-Венгрии повод счесть слова Николая прикрытием для подготовки армии к войне.

Когда копии были готовы и началась передача инструкций, задуманный Николаем ход перестал принадлежать одному лишь его кабинету. Чиновники, не участвовавшие в обсуждении, получили документы, которые следовало переписать, зашифровать и отправить. Телеграфные линии понесли распоряжения к российским представительствам. По мере того как слова пересекали границы, решение одного человека становилось заботой многих других.

Сначала посольствам надлежало прочесть инструкции; само предложение следовало вручить только после подтверждения, что все остальные представительства его получили. Николай хотел, чтобы порядок передачи был совершенно ясен и никто не мог усмотреть в нём предпочтения одной стороне. Лишь при равных условиях можно было прийти к соглашению, которое позволило бы установить ответственность и действовать, опираясь уже не на предположения, а на доказанные обстоятельства.

В Белграде российское предложение означало защиту куда менее удобную, чем некоторые могли ожидать. Россия не допустит наказания Сербии до того, как её ответственность будет доказана. Но она не станет прикрывать сербских чиновников или учреждения, если доказательства покажут, что они участвовали в подготовке покушения. Сербскому правительству придётся открыть назначенным комиссиям свои документы, разрешить допрос должностных лиц при наличии обоснованных причин и признать, что дружба России не равнозначна заранее вынесенному оправдательному решению.

В Вене те же слова приобретали иной смысл.

Россия признавала тяжесть убийства Франца Фердинанда и право Австро-Венгрии требовать установления виновных. Но намеренно отделяла это право от возможности самостоятельно объявить Сербское государство виновным.

Австро-венгерским властям предстояло представить собранные после покушения доказательства, допустить их рассмотрение наряду с материалами Сербии и согласиться на участие представителей держав, не вовлечённых непосредственно в спор.

Вместе с этими разъяснениями Берлин получит знак, который, как надеялся Николай, невозможно будет проигнорировать: Россия не проводит мобилизацию. Если Германия действительно считала, что действия России способны превратить балканский кризис в европейскую войну, теперь она могла предотвратить это, употребив своё влияние в Вене. Парижу же следовало понять, что российская сдержанность не означает отказа от союзнических обязательств: она должна помешать этим самым обязательствам втянуть оба союза в войну до того, как будут исчерпаны дипломатические возможности. Лондон и Рим также получат предложение. Их участие могло придать расследованию ту независимость, в которой Николай нуждался: тогда его выводы было бы труднее отвергнуть как навязанные Россией, Сербией или Австро-Венгрией.

В последующие часы документ начал выходить из-под контроля даже тех, кто его составлял. Каждому правительству требовалось изучить предложение, посоветоваться со своими представителями и решить, насколько далеко оно готово пойти ради расследования, срок которого ещё не был определён. Предстояло договориться о составе комиссий, об их доступе к документам обеих сторон, о порядке опроса свидетелей и об условиях признания выводов. Отправленное Николаем предложение постепенно превращалось в переговоры.

Именно в этом заключалось время, которое ему требовалось.

Первые сведения дошли до газетных редакций прежде, чем канцелярии иностранных ведомств успели закончить обсуждение. То, на что у Сазонова ушли страницы доводов, условий и дипломатических оговорок, сократилось до нескольких строк: Россия предложила международное расследование убийства австро-венгерского наследника; Сербии и Австро-Венгрии предстоит представить свои доказательства представителям других держав, а пока возможность расследования обсуждается, российское правительство не отдаст приказа о мобилизации.

В Сербии отец и сын читали главные пункты предложения в покоях короля Петра. Из-за болезни ему стало почти невозможно исполнять повседневные государственные обязанности, которые он поручил сыну. Тем не менее Александр по-прежнему считался с советом отца. Прочитав сообщение и подробные инструкции о его вручении, Пётр попытался понять намерения российского императора. Предложение вызвало у них скорее растерянность и тревогу, чем удивление. Первым смысл хода Николая уловил именно Пётр.

— О чём ты думаешь, отец? — спросил Александр, пытаясь прочесть выражение его лица.

— Николай позаботился о том, чтобы никто не мог пообещать нам наедине что-то иное.

Александр снова посмотрел на документ.

— Нам он тоже обещает немногое.

— Да, — ответил Пётр. — Он предлагает судить нас по тому, что удастся доказать.

— И это хорошо?

— Возможно. Но он нас и не оставляет. Он вынес этот кризис на обсуждение всей Европы. Беспристрастное расследование позволит отдельно рассмотреть ответственность нашего правящего дома и государственных учреждений, если обнаружится чья-либо причастность к покушению.

— Что нам делать: принять его позицию или проигнорировать?

Вопрос сына был прост и прям. Если сам Николай предлагал расследование при условии отказа от мобилизации, мобилизовать армию или проигнорировать предложение означало бы дать повод тем, кто уже считал Сербию виновной.

— Мы примем предложение, — сказал Пётр, возвращая бумагу сыну. — Это лучше, чем снова ввязаться в кампанию, которая лишь обескровит нас. Если мы не виновны, следует воспользоваться возможностью доказать это. И пообещать, что, если наши учреждения окажутся причастны, виновные ответят по всей строгости закона за свою роль в этом кризисе.

— Понимаю. Я как можно скорее подготовлю распоряжения нашим послам в поддержку российского предложения и изложу разумные условия, — заключил Александр и вышел из комнаты отца. Пётр выдохнул — не с облегчением, а словно набираясь сил перед тем, что ожидало их дальше.

В Вене предложение встретили иначе: не столько с неприятием, сколько с недоверием. Россия обещала не проводить мобилизацию и предлагала расследование, которое не защитит Сербию, если обвинения в причастности её властей или правящего дома к трагедии в Сараеве подтвердятся. В то же время в расследовании должны были участвовать представители нейтральных держав; компетентные специалисты одновременно начнут работу на австро-венгерской и сербской территории. За ходом расследования будут наблюдать вовлечённые в него государства — Сербия и Австро-Венгрия, а также их главные союзники, Германия и Россия. Ни одна сторона не останется в неведении о том, что изучено и обнаружено. Предложение отделяло и ответственность тех, кто действовал без ведома своих монархов, от ответственности государств. Если покушение совершили без ведома правящих домов, отвечать за него должны были его участники.

Франц Иосиф получил послание, когда пил чай с дочерью в дворцовом саду.

— Это верно? — спросил он у прибывшего служащего своей канцелярии.

— Да, Ваше Величество. Мы сверились по телеграфу с нашими посольствами. Подтверждено, что каждое из них получило сообщение.

— Понятно. Можете идти. Я изучу его внимательнее. Передайте в канцелярию, чтобы завтра с самого утра подготовили совещание.

— Сербия и Россия начали мобилизацию? — спросила его дочь Мария Валерия.

После гибели кузена она понимала, что подобное послание, должно быть, связано с покушением.

— Нет. Как раз наоборот. Россия предлагает беспристрастное расследование, чтобы установить ответственность.

— И что ты намерен делать? — Она отпила чай.

— Не знаю, — ответил он, откидываясь на спинку кресла. — С мобилизацией было бы проще иметь дело. А здесь... Сам Николай связывает себе руки, ожидая ответа. Он подчёркивает, что не оправдывает Сербию, но и не станет защищать её, если будет доказана её полная ответственность.

— А чего, по-твоему, хотел бы он? — Мария Валерия посмотрела отцу прямо в глаза. Имя называть не требовалось: утрата была ещё настолько близка обоим, что они знали, о ком речь.

Франц Иосиф вновь опустил взгляд на послание. Его племянник невысоко ставил Сербию, но даже он не желал войны между государствами. Возможно, пережив покушение, он рассмотрел бы такое предложение. Франц Иосиф не мог знать наверняка. Однако готовность другого монарха связать себе руки ради установления ответственности говорила о том, что выяснить правду для него важнее, чем действовать на основании предположений и вызвать войну, которой ещё можно избежать.

В Берлине российское сообщение вызвало тревогу иного рода. Германия заверила Австро-Венгрию в поддержке, если кризис вокруг Сербии приобретёт более широкие масштабы. Вильгельм не собирался отказываться от данного слова лишь потому, что Николай нашёл иной способ вмешаться. И всё же поддерживать союзника перед лицом России, мобилизующей армию, — одно; перед лицом России, публично обязавшейся не приводить войска в движение, пока открыт дипломатический путь, — совсем другое.

Вильгельм положил документ на стол и взглянул на Бетмана-Гольвега.

— Когда его получили в Вене?

— В тот же час, что и мы, Ваше Величество. Русские дали своим представителям точные указания. Париж и Лондон тоже получили предложение, а наши посольства подтверждают, что в Белграде знают те же условия.

— Значит, Ники хочет, чтобы никто не мог обвинить его в том, будто в Берлине он говорит одно, а в Вене другое.

Канцлер вновь посмотрел на документ.

— Или хочет заставить нас ответить, зная, что остальные узнают наш ответ.

Вильгельму это явно не понравилось — и не потому, что канцлер ошибался. Николай положил на стол нечто гораздо более трудное для опровержения, чем угрозу. Он не требовал от Германии оставить союзника, не объявлял Сербию невиновной и не отрицал права Австро-Венгрии требовать ответа. Он просил доказать ответственность прежде, чем превращать её в причину войны.

— Пять дней, пять недель или пять месяцев, — сказал Вильгельм. — Пока они расследуют, Россия выигрывает время.

— Его выигрывает и Австро-Венгрия.

— И Сербия.

— И Германия тоже, Ваше Величество.

Вильгельм посмотрел на канцлера.

— Для чего?

— Чтобы выяснить, действительно ли нам придётся применить то, к чему мы готовились годами.

Несколько мгновений оба молчали. Самое неудобное заключалось в другом российском обязательстве: мобилизации не будет. Если Россия сдержит слово, любую военную подготовку Германии будет гораздо труднее представить как неизбежный ответ на угрозу с востока.

Вильгельм снова взял сообщение.

— А если Николай лжёт?

— Тогда мы узнаем об этом, — ответил Бетман-Гольвег. — И он окажется связан собственным словом перед всеми державами, получившими документ.

— А если нет?

Канцлер ответил не сразу.

— Тогда нам придётся решить, состоит ли наш долг перед Австрией только в поддержке или также в том, чтобы не дать ей принять решение, которое увлечёт нас за собой.

Вильгельм промолчал. Германия обещала поддержать союзника; Николай не просил нарушить обещание. Он заставлял задуматься, где его предел.

— Свяжитесь с Веной, — сказал он наконец. — Я хочу знать мнение Франца Иосифа, прежде чем отвечать русским. И ещё раз проверьте, нет ли приказа о российской мобилизации, который противоречил бы этому документу.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

После ухода канцлера Вильгельм оставил предложение перед собой. Впервые после Сараева ожидание ещё на несколько часов не обязательно означало уступку инициативы.

Соглашения ещё не было. Вена высказала возражения, Белград требовал гарантий, а другие столицы обсуждали, насколько далеко готовы зайти. Никто пока не определил ни срок расследования, ни точные полномочия его участников. Однако того, что переговоры продолжались, оказалось достаточно, чтобы российское предложение стало новостью.

Газеты разнесли эту неопределённость гораздо дальше, чем дипломатические телеграммы. Из редакций они попадали на вокзалы, оттуда — в лавки и на фабрики, переходили из рук в руки. Решения, принимавшиеся императорами, министрами и послами, обсуждали люди, которым никогда не довелось бы увидеть их кабинеты.

Так решение, принятое за письменным столом в Петергофе, превратилось в газетный лист в руках рабочего.

Во время перерыва вокруг него собралось несколько человек. Одни слушали за едой, другие стояли рядом, ожидая лишь того, что действительно хотели узнать. Мужчина провёл пальцем по колонке и снова нашёл только что прочитанный абзац.

— Пишут, император предложил сначала всё расследовать, прежде чем кто-либо начнёт войну.

— А предложение приняли?

Рабочий вновь пробежал глазами газетную колонку.

— Пока ведут переговоры.

— Значит, война будет или нет?

— Не знают. Но написано, что Россия не начнёт мобилизацию, пока они разговаривают.

В Петергофе тем временем европейским тревогам пришлось потесниться и уступить место куда более домашним заботам.

За последние дни одна из комнат дворца приобрела для двух его обитателей несоразмерно большое значение. Марк проводил там большую часть времени и после нескольких помех попросил Александру о помощи. Ему не нужны были ни караул, ни официальный запрет; достаточно было человека, который не позволит двум чрезмерно любопытным детям воспользоваться случаем, которого они давно искали.

С тех пор, пока Марк работал, возле двери дежурила горничная.

Анастасия уже не раз лично проверила, насколько действенной оказалась эта мера. Она появлялась в коридоре под любым предлогом, который считала достаточно убедительным, находила на посту ту же женщину и после нескольких вопросов, ответы на которые знала заранее, поворачивала обратно. Через несколько часов могла попытаться вновь — зайти с другой стороны и придумать иное объяснение, — лишь чтобы убедиться: Александра удачно выбрала временную хранительницу секрета.

Алексей тоже не отличался большим терпением. С тех пор как Марк снял мерки с его головы, локтей и коленей, он знал, что ко дню рождения готовится нечто особенное, а Анастасия подозревает ещё больше, чем говорит. Но другая новость отчасти отвлекла его: бабушка возвращалась в Россию.

Поездка Марии Фёдоровны затянулась дольше, чем предполагалось. При других обстоятельствах возвращение вдовствующей императрицы осталось бы семейным событием. Теперь, когда Европа была охвачена кризисом, её прибытия ожидали со всё большим беспокойством. Наконец двадцать седьмого июля семья получила долгожданное известие.

Мария Фёдоровна прибывала в Петергоф.

Подготовка к встрече на несколько часов изменила распорядок, навязанный резиденции дипломатическим кризисом. Слуги, придворные и офицеры заняли свои места; для встречи выставили почётный караул, а семья приготовилась выйти навстречу гостье. Даже Николай, который в эти дни, казалось, переходил от одной телеграммы к другой и от одного министра к следующему, ненадолго отложил свои дела.

Исключением стал Марк.

Александра ожидала, что он пойдёт со всеми, но не стала настаивать, когда тот объяснил, сколько ещё работы осталось. До дня рождения Алексея было всего три дня, а подарок всё ещё лежал на столе разобранным. Изготовление некоторых деталей можно было доверить другим, но остальные требовали подгонки, которую умел выполнить лишь он. Если прерываться всякий раз, когда семейные обязанности требовали его присутствия, к тридцатому июля у него могла оказаться прекрасная коллекция деталей и ничего, что можно было бы вручить мальчику.

В конце концов Александра разрешила ему остаться и, к удовольствию Марка и досаде Анастасии, оставила горничную на посту.

Семья вышла встречать Марию Фёдоровну без него.

Николай одним из первых подошёл к матери, как только наконец увидел её.

Девять дней он получал обрывочные известия о её поездке, пока Европа, казалось, всё теснее смыкалась вокруг неё. Теперь она была здесь. Мария Фёдоровна едва успела выйти, как сын преодолел разделявшее их расстояние и встретил её уже не только как император вдовствующую императрицу, но и как сын, наконец дождавшийся возвращения матери.

Рядом стояла Александра, а вокруг них пятеро детей ожидали своей очереди с куда меньшей церемонностью, чем требовал протокол. Ольга и Татьяна держались сдержаннее остальных; Мария последовала их примеру, а Анастасии пришлось несколько мгновений усмирять нетерпение, заметное с самого утра. Алексей, столько дней говоривший о приезде бабушки, подошёл к ней, как только смог.

Поодаль выстроился почётный караул. Министры, придворные и другие приглашённые встречали вдовствующую императрицу вместе с семьёй, придавая возвращению гораздо более официальный вид, чем хотелось бы детям. Мария Фёдоровна вернулась к близким, но вместе с тем возвращалась в Россию в один из самых тревожных для Европы моментов за многие годы.

Затем отслужили благодарственный молебен по случаю её благополучного возвращения. На короткое время разговоры о Вене, Белграде и Берлине уступили место простому обстоятельству: Мария Фёдоровна снова была дома.

За ужином она смогла постепенно наверстать то, чего не узнала о семье за девять дней пути. Ксения, сопровождавшая её значительную часть нелёгкой дороги, сидела рядом, пока мать расспрашивала всех о событиях своего отсутствия. Сначала говорили о простом: семейные новости, едва ли попавшие бы в письма, небольшие перемены, которые замечаешь лишь по возвращении.

Алексей рассказывал больше, чем требовалось, а Анастасия исправляла некоторые его преувеличения. Мария вмешивалась всякий раз, когда ей казалось, что кто-нибудь из них упустил самое интересное. Ольга и Татьяна слушали бабушкины вопросы, ожидая, когда очередь неизбежно дойдёт до них.

Мария Фёдоровна наконец обратилась к ним. Первой ответила Ольга. Затем бабушка перевела взгляд на Татьяну.

— А ты, Татьяна? Чем занималась?

— Работала в лаборатории.

Мария Фёдоровна перестала двигать столовые приборы.

— В какой лаборатории?

Татьяна почти сразу поняла, чем вызван вопрос. Для неё самой это место уже давно перестало быть чем-то необычным. Она столько часов провела там среди образцов, записей и процедур, что упомянула его, словно речь шла о любой другой комнате Петергофа.

— Там, где готовят лечение для Алексея, — пояснила она.

Мария Фёдоровна сразу посмотрела на внука, потом на Ксению.

— Ты об этом знала?

Вопрос не удивил Ксению.

— Знала, что она существует.

— И никогда мне не говорила.

Ксения положила приборы, прежде чем ответить.

— Потому что не мне было об этом рассказывать, мама.

После такого ответа Мария Фёдоровна некоторое время смотрела на неё. Ксения знала гораздо больше, чем сообщила матери. Она одной из первых с недоверием отнеслась к присутствию Марка возле племянниц и какое-то время вмешивалась чаще, чем теперь считала нужным.

Минувшие месяцы умерили её подозрения. Марк не воспользовался доверием семьи, чтобы претендовать на положение, которого ему не предоставляли, и, насколько Ксения могла судить, вёл себя порядочно. Ещё труднее было отрицать происходившее с Алексеем. Племяннику стало лучше.

Николай и Александра тоже не отказались от мер предосторожности. Марк мог держаться непринуждённо в семейном кругу, но это не означало отсутствия границ. Если ему приходилось оставаться с одной из девушек вне общих комнат, горничная присутствовала поблизости, чтобы соблюсти приличия и избежать положения, которое могли бы превратно истолковать. Ксения знала об этих правилах и со временем поняла: дополнительные ограничения с её стороны не защитили бы племянниц, а только превратили бы в вечного подозреваемого человека, который пока не дал для этого повода.

— Ники и Аликс сами установили правила, — продолжила Ксения. — Я решила их уважать.

Мария Фёдоровна посмотрела на сына.

Николай ответил просто:

— Лечение Алексея помогает, мама.

Внимание Марии Фёдоровны тотчас вернулось к мальчику.

Она знала, что здоровье внука улучшилось: семейные письма последних месяцев говорили об этом достаточно ясно. Алексей теперь мог заниматься тем, что прежде заставило бы всех непрерывно следить за ним, а приступы, годами ужасавшие семью, стали реже. Но знать о результатах — не то же самое, что понимать, каким образом они достигнуты.

— У Алексея есть своя лаборатория?

— Она не моя, — вмешался он.

— Она предназначена главным образом для его лечения, — объяснила Татьяна. — Мы также исследуем кровь членов семьи и других людей, согласившихся участвовать. Я ещё учусь.

Последние слова прозвучали с такой гордостью, что бабушка это заметила.

— Учишься медицине?

— Отчасти. В основном методам работы: вести учёт образцов, определять их свойства, готовить материалы... Марк похвалил мой первый полностью составленный протокол. Сказал, что это большой шаг вперёд, хотя мне ещё многому нужно научиться.

Татьяна уже хотела продолжить, но уловила воцарившуюся за столом короткую тишину.

Мария Фёдоровна слегка приподняла бровь, услышав, с какой непринуждённостью внучка произнесла имя этого человека. Татьяна поняла, что именно сказала.

— Господин Марк, — поправилась она.

Анастасия тут же улыбнулась.

— Только что он был без «господина».

Татьяна предостерегающе посмотрела на неё.

— В семье мы все зовём его Марком.

— Вот именно, — ответила Анастасия.

Ксения не вмешалась, но и от неё эта мелочь не укрылась.

Ошибка говорила о многом. Татьяна не собиралась нарушать правила приличия при бабушке; она лишь заговорила так, как привыкла. Марк стал столь обычным участником их небольшого круга, что имя прозвучало раньше формального обращения. Алексей и Анастасия говорили так же, да и взрослые пользовались именем с естественностью, ещё несколько месяцев назад казавшейся странной.

Но Ксения знала и другую сторону этой близости. Там, где формальности оставались необходимыми, их по-прежнему соблюдали. Горничные находились рядом, правила Николая и Александры действовали, и никто не предоставлял Марку непозволительной свободы в отношениях с великими княжнами. Ему позволили стать близким человеком, не притворяясь, будто связанные с их положением условности исчезли.

Марии Фёдоровне пришлось узнать и о близости, и о границах почти одновременно.

Затем внимание Марии Фёдоровны привлекли волосы Анастасии. Вернее, не сама причёска, а удерживавшее её украшение.

За свою жизнь она видела у дочерей, внучек и придворных дам всевозможные гребни, заколки и другие украшения. Но это было не совсем похоже ни на одно из них: изящная маленькая бабочка на простом гребне с застёжкой. На первый взгляд вещица казалась серебряной, хотя на свету отливала мягким тёплым блеском, который Мария Фёдоровна не могла определить.

— Необычная заколка, — заметила она.

Анастасия тотчас подняла руку к волосам.

— Мне её подарил Марк.

На этот раз никто не стал её поправлять.

Мария Фёдоровна вновь присмотрелась к украшению.

— Не припомню такой работы.

— Потому что он сделал её сам, — с явным удовольствием ответила Анастасия. — Сказал, что материал остался от другой вещи.

Александра улыбнулась, видя её восторг.

— Это его подарок ко дню рождения Анастасии.

Мария Фёдоровна перевела на неё взгляд.

— Подарок ко дню рождения?

— Узнав об этом обычае, он решил сам делать подарки, — пояснила Александра.

Говоря это, она почти неосознанно коснулась медальона, который носила с собой.

— Этот он тоже подарил мне.

Мария Фёдоровна посмотрела на небольшую вещицу, но по её виду не смогла сразу понять, чем она особенна.

Александра открыла медальон.

— Чтобы я могла поместить сюда ещё одну фотографию Алексея.

Вдовствующая императрица взглянула на внука, пока Александра большим пальцем гладила край медальона.

— Несколько лет назад Ники подарил мне другую его фотографию в одном из яиц Фаберже. Я старалась всегда носить её с собой. Марк это заметил и подумал, что с таким медальоном я смогу беречь первую фотографию, не вынимая её постоянно, а вторую брать с собой, когда захочу.

Мария Фёдоровна некоторое время молчала. Эти подарки отличались не только сложностью изготовления: ни один, похоже, не был выбран случайно. Каждый отвечал чему-то личному — потребности, привычке или замеченной Марком детали.

— Он много об этом думал.

— Да, — с лёгкой улыбкой ответила Александра. — Больше, чем сам счёл бы нужным объяснить.

Мария Фёдоровна оглядела собравшихся за столом.

— Он всем что-нибудь подарил?

— Почти всем, — ответил Николай.

Он улыбнулся.

— Мне — небольшие дорожные шахматы. В фигурах есть магниты, так что они остаются на месте, даже когда дорога неровная.

Мария сразу вступила в разговор.

— Мой подарок стоит у меня на столе.

Бабушка посмотрела на неё.

— Что он тебе сделал?

— Розу, выгравированную между двумя слоями стекла. Кажется, будто она висит внутри. А снизу он прикрепил небольшую пластинку с моим именем и датой рождения.

Татьяна добавила:

— Мне он сделал футляр для рабочих принадлежностей. В нём отделения для перьев, карандашей, линейки и записок, которые я ещё не разобрала.

Мария Фёдоровна обвела взглядом всех по очереди и наконец остановилась на Ольге.

Та сразу поняла невысказанный вопрос.

— У меня ещё не было дня рождения, — ответила она, пожалуй, чуть поспешнее, чем следовало, почти слово в слово повторив то, что сказал ей Марк.

Анастасия повернулась к ней.

— Говоришь прямо как Марк.

Ольга взглянула на сестру так, что продолжать не стоило.

— Потому что это правда.

Она больше ничего не сказала. После разговора с Марком в лаборатории Ольге не хотелось объяснять, почему этот вопрос волнует её гораздо сильнее, чем она показывает.

Мария Фёдоровна обратилась к Алексею.

— А тебе?

Мальчик улыбнулся.

— Мой ещё не готов.

— Именно поэтому Марк не вышел тебя встречать, — объяснила Александра. — Он над ним работает.

Любопытство Марии Фёдоровны, похоже, только усилилось, но пока она не стала расспрашивать.

Она снова посмотрела на близких: заколка из незнакомого ей материала, роза внутри стекла, футляр, сделанный с учётом привычек Татьяны, шахматы для поездок Николая и медальон, позволяющий Александре сохранить особенно дорогую фотографию.

Цену этих вещей никто не называл. Но каждая говорила о том, что Марк наблюдал за членами семьи достаточно внимательно, чтобы понять, что могло пригодиться или оказаться важным именно этому человеку.

Наконец вдовствующая императрица улыбнулась.

— Кажется, меня слишком долго не было.

Ксения тоже улыбнулась. В каком-то смысле мать теперь шла той же дорогой, которую уже прошла она сама. Ещё до встречи с Марком узнавала его по оставленным им следам: по здоровью Алексея, работе Татьяны, вещам, сделанным для семьи, и, пожалуй, красноречивее всего — по тому, как легко его имя возникало за столом.

Николай улыбнулся словам матери, но Алексей опередил вопрос, который она неизбежно задала бы.

— Он здесь.

— Кто?

— Марк. Только прийти не может.

Александра вмешалась, чтобы бабушка не поняла его неправильно.

— Может. Просто занят.

— Он делает мне подарок, — уточнил Алексей.

Анастасия отложила приборы.

— И никому не даёт посмотреть.

— Потому что это сюрприз, — возразил он.

— Мы знаем, что ему понадобился кедр, — добавила Анастасия.

Александра посмотрела на дочь.

— Мы знаем, что привезли кедровые доски. Для чего он собирается их использовать, нам неизвестно.

— Они огромные, — тут же вставил Алексей.

Доски хранились в мастерской Марка, в той постройке, где находился его необычный аппарат, и размеры не позволяли скрыть их от детей. Однако ни Алексей, ни Анастасия не знали, какое отношение они имеют к подарку, над которым Марк уже несколько дней работал в своей комнате.

— Значит, подарок большой, — заключил Алексей.

— Это ничего не доказывает, — ответила Татьяна.

Алексей посмотрел на неё.

— А ты знаешь, что это?

Татьяна невозмутимо вернулась к еде.

— Нет.

Анастасия подозрительно прищурилась.

— Что-то ты всё-таки знаешь.

— Знаю, что тебе пора перестать пытаться это выяснить.

— Это не то же самое, что сказать, будто ты ничего не знаешь.

Александра вмешалась, прежде чем Анастасия превратила разговор в допрос.

— Именно поэтому у двери и стоит горничная.

Мария Фёдоровна снова посмотрела на неё.

— Горничная?

— Чтобы не пускать этих двоих, — ответила Александра, указав взглядом на младших детей.

— Главным образом Анастасию, — добавил Алексей.

— Ты тоже туда ходил.

— Реже.

— Потому что тебя раньше замечают.

Мария Фёдоровна не удержалась от смеха.

Несколько мгновений она позволила внукам продолжать спор. Уезжая, она ожидала вернуться в семью, встревоженную тем, что Европа опасно приблизилась к войне. Но за ужином обнаружила и неизвестную ей лабораторию, и лечение, возвращавшее силы Алексею, и внучку, осваивавшую неожиданные для неё занятия, и подарки, которые члены семьи хранили при себе, и человека, которого ещё не видела, но чьё имя неизменно появлялось всякий раз, когда она спрашивала, что изменилось в её отсутствие.

Ксения наблюдала за матерью, узнавая собственное первоначальное любопытство. На этот раз она решила не опережать её. У Марии будет возможность составить своё мнение.

— Значит, мне следует познакомиться с этим господином Марком, — сказала наконец Мария Фёдоровна.

— Тридцатого, — тут же ответил Алексей. — Ему придётся выйти и вручить мне подарок.

Двадцать девятого июля по юлианскому календарю наконец пришёл ответ. Сазонов прислал государю телеграмму с просьбой созвать весь кабинет. Когда министры собрались в Петергофе, он с выражением недоверия передал Николаю сообщение. Сазонов уже прочёл его, но счёл, что император должен сам ознакомиться со столь важным документом, прежде чем они начнут его обсуждать. Николай положил бумагу на стол, опёрся локтями и сцепил пальцы перед подбородком.

— Они приняли предложение, — произнёс он с некоторым облегчением.

Остальные члены кабинета пока не могли оторваться от известия.

— Каковы их условия? — спросил Николай.

— Наши послы в Вене, Белграде и Берлине подтверждают: стороны согласились принять предложение при условии, что ни одно из учреждений, оказавшихся под подозрением, не станет утаивать сведения. Сербская корона обязалась не предупреждать учреждения, в отношении которых у Австро-Венгрии возникнут подозрения. Со своей стороны австро-венгерские власти должны сотрудничать с внешними следователями. Их беспристрастность предстоит подтвердить, а кандидатуры — подкрепить рекомендациями авторитетных учреждений тех стран, которые направят специалистов. Кроме того, ни одна из сторон и ни один из их союзников не начнёт мобилизацию, пока соглашение действует. Если кто-то нарушит это условие, соглашение утратит силу.

— Европа сама связала себе руки, — сказал Николай, взглянув на министров. Потом вновь обратился к Сазонову: — Сколько, по вашим оценкам, займёт подбор следственной комиссии?

Сазонов обменялся взглядами с несколькими людьми вокруг стола. Первоначальное облегчение уступало место куда более практическому вопросу.

— Всё зависит от условий, на которые мы согласимся, Ваше Величество. Одних дипломатов послать недостаточно. Если мы хотим, чтобы выводы признали все стороны, нам понадобятся юристы, следователи и представители, чью беспристрастность смогут отстаивать даже те, для кого результат окажется неблагоприятным.

Горемыкин до сих пор молчал. Председатель Совета министров медленно положил на стол лежавшую перед ним копию.

— Потребуется также договориться, кто куда сможет войти, какие документы вправе затребовать и кому будет подотчётна каждая комиссия. Если начать расследование, не определив полномочий, первый же отказ Вены или Белграда остановит всю работу.

Николай кивнул. Именно это он и ожидал услышать.

Сухомлинова, напротив, дипломатический успех занимал меньше, чем одно из поставленных условий.

— Ваше Величество, есть ещё один вопрос. Если мы обязуемся не мобилизовать войска, пока действует соглашение, армия должна оставаться в обычном положении.

— Именно это я и предложил, — ответил Николай.

— Знаю. Но тогда любое необычное передвижение могут счесть нарушением соглашения. Нам придётся совершенно чётко отделить мобилизацию от плановых проверок, учений и обычных административных перемещений войск.

Николай несколько секунд смотрел на него.

— Тогда займитесь этим. Я не хочу, чтобы перевозка припасов или обычная проверка дали Вене или Берлину повод утверждать, будто мы нарушили слово.

Кривошеин вступил в разговор.

— Но это даёт нам и время, Ваше Величество.

Несколько человек повернулись к нему.

— Время на что? — спросил Горемыкин.

— Узнать, что произойдёт, если переговоры сорвутся. То, что мы не можем мобилизовать войска, не мешает выяснить, чем располагаем в действительности: продовольствие, лошади, железные дороги, склады, снабжение. Одно дело — цифры в отчётах, другое — то, что нам понадобится, если через несколько месяцев их придётся проверить на деле.

Николай не ответил сразу. Пальцы его оставались сцепленными перед подбородком. Сазонов первым понял, к чему ведут слова Кривошеина.

— Одно расследование внутри другого.

— Нет, — возразил Николай. — Они будут расследовать события в Сараеве. Мы проверим Россию. Но не открыто. Мне нужно узнать, чем мы располагаем на самом деле, а не что кому-то удобно вписать в отчёт. Я не хочу проверки, к которой все успеют подготовиться так, что каждая цифра окажется на своём месте. Если однажды нам придётся мобилизоваться, ложь в описи может обернуться людьми без еды, без патронов и без того, что позволит им вернуться живыми. Я не допущу, чтобы об этой лжи узнали, когда будет уже поздно.

Николай оглядел сидевших перед ним министров.

— Но один я этого сделать не смогу. Мне нужна ваша помощь.

Наступившая тишина отличалась от прежней. Новое предложение Николая касалось не чужого государства, а собственной империи.

— Сколько у нас времени? — спросил Горемыкин.

Сазонов снова взглянул на сообщение.

— Согласовать список стран-участниц, отобрать представителей, проверить их полномочия, установить круг обязанностей, добиться согласия Вены и Белграда... Думаю, пройдёт несколько недель. Возможно, месяц, прежде чем расследование такого размаха действительно начнётся.

Николай медленно опустил руки. Месяц — уже больше, чем было у него три дня назад. Это не всё, на что он надеялся, но приемлемое начало.

— Тогда воспользуемся им.

Сазонов слегка нахмурился.

— Каким образом, Ваше Величество? Проверка достаточного масштаба едва ли останется незамеченной.

Николай несколько мгновений молчал. Его взгляд опустился на белого коня среди документов.

— Это оставьте мне.

Затем он вновь обратился к Сазонову.

— А пока подготовьте наше участие в международной комиссии. Отберите юристов, дипломатов и специалистов, чьи полномочия другие державы смогут проверить без необходимости убеждать их в честности каждого. Если на переговорах установят точный срок расследования, наши представители должны быть готовы приступить к работе сразу после заключения соглашения.

Министры кивнули, хотя и не все выглядели убеждёнными. До сих пор стратегия Николая давала результаты, но сомнения оставались.

Когда собравшиеся приготовились покинуть кабинет, Николай заговорил снова.

— И ещё одно.

Все остановились.

— То, что мы сейчас обсудили о положении внутри империи, останется в этих стенах. В своё время каждый получит указания лишь в той части, которая ему необходима. До тех пор никаких циркуляров, докладных записок или необычных приказов, по которым можно заранее догадаться, что мы собираемся проверять.

Горемыкин несколько секунд выдерживал его взгляд.

— Даже внутри наших министерств?

— Особенно внутри наших министерств, — ответил Николай. — Предупредив тех, кого хотим проверить, мы узнаем лишь, насколько хорошо они умеют готовиться к нашему приезду.

Все согласились. Просьба казалась необычной, но, поскольку исходила от самого государя, ясно показывала, какое значение он придаёт достоверным сведениям о положении империи.

Когда остальные ушли, Николай откинулся в кресле и выдохнул. Тишина кабинета принесла некоторое облегчение. Теперь предстояло попросить об услуге — необходимой, но той, о которой ему в глубине души не хотелось просить. Он встал и вышел. Не спеша, но целеустремлённо прошёл к комнате Марка. Возле двери сидела горничная с рукоделием. Увидев приближающегося императора, она поднялась и поклонилась.

— Он у себя? — спросил Николай.

— Нет, Ваше Величество. Он сказал, что будет в лаборатории. Пока дети на занятиях, хотел проверить результаты, о которых его просили доктор Деревенко и доктор Боткин. Сказал, что ненадолго.

— Хорошо, — ответил Николай, поблагодарив её за сведения. — Поищу его там.

В лаборатории Марк просматривал результаты исследований разных образцов крови, предназначенные для архива. Прежде чем разрешить окончательно убрать их на хранение, он проверял, нет ли ошибок.

Тогда Марк почувствовал чьё-то присутствие за спиной. Обернувшись, он увидел Николая со сцепленными за спиной руками. В выражении его лица было нечто необычное. Когда-то давно, в пору, которая теперь казалась Марку другой жизнью, он уже видел, как один монарх смотрел на него так же перед просьбой, с которой не мог обратиться как государь, просто отдав приказ.

— Вам что-то нужно, Ваше Величество?

Николай встретил его взгляд.

— Да. Мне нужно кое-что от тебя.

Он вошёл в лабораторию и закрыл за собой дверь.

Глава третья. Защитный инстинкт.

После начала переговоров о создании европейской комиссии для всестороннего расследования Николай сделал следующий ход в сложной политической партии, пытаясь предотвратить или хотя бы отсрочить войну, последствия которой оставались непредсказуемыми и для России, и для всей Европы. После серьёзного разговора ему удалось заручиться согласием своей ключевой фигуры — коня. Договориться с Марком и составить план оказалось не самой трудной задачей. Настоящая трудность заключалась в том, чтобы убедить императрицу.

Николай знал, насколько Александра привязалась к Марку. Несмотря на то что тот уже был взрослым мужчиной и сам назвал им свой возраст, она по-прежнему видела в нём почти ребёнка. Для неё цифра мало что меняла. Он оставался юношей, о котором следовало заботиться и который в каком-то смысле находился под её защитой. Поэтому известие вызвало у неё резкое неприятие.

— Нет! Я категорически против.

Отказ Александры прозвучал с такой силой, что Николай понял: пытаться успокоить её сейчас бесполезно. Она отошла от него, приложила ладонь ко лбу и принялась ходить из одного конца комнаты в другой.

— Аликс...

— Нет, Ники. Ты не можешь просить его об этом. Не после всего, что мы знаем. Не после того, что он сам нам рассказал.

— У нас нет другого выхода.

Александра остановилась и повернулась к нему.

— Другой выход есть всегда.

— Но на этот раз ни один другой выход не даст мне того, что необходимо.

— Тогда найди его!

Николай на мгновение умолк. Марк стоял чуть в стороне от них обоих. Он согласился пойти с императором, когда тот попросил лично объяснить Александре их договорённость, но уже становилось ясно, что его присутствие не помогает унять напряжение.

— Мне пришлось попросить его, Аликс, — продолжил Николай. — И он согласился.

Александра закрыла глаза.

— Боже... Не могу поверить, что ты втянул его в это.

— Я ничего не делал против его воли.

— Ты попросил его рисковать собой ради нас.

— Попросил. Не приказал.

Несколько секунд Александра стояла неподвижно. Затем медленно повернула голову к Марку.

— А ты? — спросила она. — Зачем тебе в это вмешиваться?

Марк спокойно выдержал её взгляд.

— Его Величество предложил разумные условия.

— Я спрашиваю не о том, разумны ли они.

Марк ненадолго замолчал.

— Он объяснил, что ему нужно, и я согласился. Если эта страна может оказаться втянутой в вооружённый конфликт, знание её слабостей заранее повысит шансы его выдержать. Пока я здесь живу, это касается и меня.

Александра медленно покачала головой.

— Ты не отвечаешь за Россию.

— Нет. Но я в ней живу.

Этот ответ заставил её остановиться.

— Здесь живёт Алексей, — продолжил Марк. — Здесь живёте вы все. Здесь живут люди, с которыми я работаю. Если страна вступит в войну и проиграет из-за того, что никто вовремя не проверил, соответствуют ли отчёты действительности, последствия коснутся и тех, кто принимал это решение, и тех, кто к нему не имел отношения.

— Господи... — Александра вновь приложила ладонь ко лбу. — Я не одобряю этого, Марк. Не одобряю.

— Аликс...

— И ты тоже, — сказала она, снова повернувшись к Николаю. — Не пытайся убедить меня, будто всё это совершенно разумно.

— Я не говорю, что это так.

— Значит, мы согласны.

— Я говорю, что это необходимо.

— Тебе.

Николай глубоко вдохнул.

— Нам всем.

Александра снова зашагала по комнате. Спор уже шёл настолько громко, что никто из троих не сразу услышал шаги в коридоре.

Первой в дверях появилась Ольга, за ней подошла Татьяна. Обе остановились на пороге общей комнаты. Увидев, как мать сердится на отца, и заметив здесь Марка, они без труда догадались, что речь идёт именно о нём.

— Мама, — сказала Ольга. — Что случилось?

Александра обернулась к дочерям.

— Ваш отец только что кое о чём попросил Марка.

Ольга посмотрела сначала на Николая, потом на Марка.

— О чём?

— Втянул его в опасное дело.

— Это не так опасно, — вмешался Марк.

Александра тотчас повернулась к нему.

— Марк, молчи.

Марк послушно замолчал.

Татьяна удивлённо посмотрела сперва на мать, потом на Марка.

— Во что тебя втянули?

— Ни во что, — ответил Николай. — Я попросил, а он согласился.

— Это не ответ на вопрос, папа, — заметила Ольга.

Марк бросил короткий взгляд на Николая, словно спрашивая, сколько можно рассказать об их договорённости. Император не подал знака остановиться: эту часть плана скрывать от дочерей не было причины.

— Вашему отцу нужно проверить, соответствуют ли некоторые отчёты действительности.

— Какие отчёты? — спросила Татьяна.

— О снабжении, транспорте, положении населения, ресурсах армии. Обо всём, что окажется важным, если события в Европе приведут к войне.

Ольга нахмурилась.

— И как ты собираешься это проверить?

— Поначалу будет просто. Я проеду по нескольким местам и посмотрю, как на самом деле живут люди. Нужно выяснить, какие трудности обострятся, если начнётся война: продовольствие, работа, перевозки, недовольство...

— Нужно? — переспросила Александра.

Марк посмотрел на неё.

— Его Величеству нужно это выяснить.

— Так гораздо лучше.

Николай на миг прикрыл глаза. Марк поправил себя, но Александра явно не стала от этого спокойнее. К тому же им ещё предстояло объяснить ту часть плана, которую она, вероятно, сочтёт куда менее приемлемой.

Марк продолжил:

— Потом, когда окончательно согласуют условия международного расследования и мы узнаем, сколько у нас времени... — Он сделал паузу. — Я поступлю на военную службу.

Татьяна перевела взгляд с матери на него.

— Что?

Ольга тоже не сразу нашлась с ответом.

— Временно, — добавил Марк.

Ольга недоверчиво посмотрела на него.

— От этого твои слова не звучат лучше.

— Я не собирался...

— Марк, — перебила Александра. — Пожалуйста.

На этот раз он послушался.

Татьяна сделала пару шагов вперёд.

— Ты запишешься в армию?

— Да.

— Рядовым солдатом?

— На общих основаниях.

— И никто не узнает, кто ты?

— На это и рассчитываем.

Александра прерывисто выдохнула.

— Ты слышишь, Ники? Слышишь, о чём просишь его?

— Именно потому, что никто не узнает, кто он, Марк увидит то, чего не обнаружит официальная проверка.

— И это должно меня успокоить?

— Я этого не говорил.

— А похоже, все только и пытаются объяснить мне, почему я должна спокойно принять, что Марк исчезнет на несколько месяцев и пойдёт в армию, а мы даже не будем знать, где он находится.

— Я буду примерно знать, где он, — ответил Николай.

Александра посмотрела на него.

— Примерно?

Николай слишком поздно понял, что это слово ему не помогло. Но прежде чем Александра успела ответить, заговорил Марк:

— Я не буду представлять собой особую цель. Никто не узнает, кто я. Для всех остальных я окажусь просто одним человеком среди тысяч.

Александра повернулась к нему.

— Ты не знаешь, кому придёт в голову сделать тебя целью, Марк. В этом и проблема.

— Кроме того, — продолжила она, — мы усилили охрану вокруг твоего аппарата именно потому, что знаем, что случится, если кто-нибудь доберётся до него. И теперь ты хочешь, чтобы я согласилась отпустить тебя самого без защиты?

— Я не буду беззащитен.

— Я не говорила, что ты беззащитен. Я сказала, что ты останешься без охраны.

Марк, казалось, понял разницу.

Ольга всё это время наблюдала за ним. После первого удивления выражение её лица изменилось. Она поняла нечто, о чём, по-видимому, не подумала, когда впервые услышала предложение.

— На сколько? — спросила она.

— Пока не знаем.

— На несколько недель?

Марк взглянул на Николая.

— Вероятнее всего, на несколько месяцев.

Ольга на мгновение опустила глаза. Спрашивая, как долго его не будет, она, возможно, надеялась услышать точный срок, который сократил бы разлуку до нескольких недель. «Месяцы» означали другое. Марка не будет рядом значительную часть оставшегося года. Он будет ездить по местам, о которых они даже не узнают, а они не смогут быть уверены, что с ним происходит. Ольга промолчала: ей ещё нужно было свыкнуться с мыслью об отсутствии, о котором несколько минут назад она даже не подозревала.

Татьяну же встревожило нечто более непосредственное.

— А как мы узнаем, что с тобой всё в порядке?

Александра тут же повернулась к Марку.

— Вот именно. Как мы узнаем, что с тобой ничего не случилось? Ты сможешь нам писать? Сообщать, где находишься?

— Не всегда.

— Тогда как?

Марк ответил не сразу.

— Аппарат.

Александра нахмурилась.

— При чём тут аппарат?

— Я уже объяснял вам, что его системы связаны со мной. Пока они работают нормально, вы будете знать, что я жив.

Никто не ответил. Марк счёл это знаком, что следует объяснить подробнее, не замечая, что сейчас предложит особенно неудачное разъяснение — тем более человеку, которого собирался успокоить.

— Если я умру, аппарат погибнет вместе со мной. Пока он цел, вы будете знать, что я тоже жив.

Александра смотрела на него так, словно услышала именно то, чего меньше всего хотела слышать.

— Боже мой, Марк.

Марк некоторое время ждал, ошибочно уверенный, что предложил рациональное, а значит, успокаивающее объяснение. Он недостаточно учёл, что обращается к Александре.

— Меня это ничуть не успокаивает.

Марк чуть склонил голову.

— Я хотел вас успокоить.

— А добился ровно обратного, — сказала Александра, медленно качая головой и не сводя с него глаз.

Ольга прикрыла рот ладонью. Она не знала, была ли его реплика нелепой или просто до невозможности характерной для него. Так или иначе, слова для утешения Александры он выбрал хуже некуда.

Татьяна же не сводила глаз с Марка. Она оставила в стороне неловкость его объяснения и сосредоточилась на логике. И с куда большей практичностью, чем человек перед ней, заметила то, что Марк, похоже, упустил.

— Подожди, — сказала она, привлекая всеобщее внимание. — Ты говоришь, что пока аппарат работает, мы будем знать, что ты жив.

— Да.

— А если ты ранен?

Марк ответил не сразу.

— Это другое.

Татьяна шагнула к нему. Она стала разбирать его доводы по одному, не отвергая его логику, а доводя её до последствий, о которых сам Марк не подумал.

— В каком смысле другое? — настаивала она.

— Аппарат не может сообщить вам о моём физическом состоянии... не в своём нынешнем виде, — уточнил Марк.

— Значит, ты можешь быть ранен, а мы об этом не узнаем.

Марк отвёл взгляд к стене. Он не столько смотрел на неё, сколько обдумывал возражение.

— Такое возможно.

— Ты можешь заболеть.

— Это зависит от многих обстоятельств.

— Тебя могут где-нибудь запереть.

Марк помолчал.

— И это возможно.

Александра развела руками, указывая на Марка, и впилась взглядом в Николая.

— Видишь?

Николай на мгновение опустил глаза.

— Да, Аликс. Вижу.

Этот ответ остановил её. Александра ожидала нового объяснения, ещё одного довода, почему риск следует принять. Николай ничего такого не предложил. Он просто признал, что понимает её опасения и что обоснованность плана их не отменяет.

Почувствовав перемену, Николай подошёл ближе, хотя пока не пытался к ней прикоснуться. Разговор уже касался не только пользы от поездки Марка: наконец стало ясно, что Александра всё это время пыталась выразить.

— Я знаю, о чём его прошу. Не думай, будто я вышел из лаборатории довольный собой... — Он посмотрел на Марка и добавил: — Мне нужно узнать, что происходит там, где не ждут приезда императора.

Александра молчала.

— А он способен это выяснить, — продолжил Николай. — Не потому, что им можно пожертвовать. Как раз наоборот.

— От этого мне не легче.

— Знаю.

— Нет, Ники. Мне кажется, ты не знаешь.

Николай наконец подошёл достаточно близко и взял её за руки.

— Тогда помоги мне понять.

Александра посмотрела на него. Гнев ещё не прошёл, но под ним скрывалось чувство куда более простое и человеческое, которому не было дела до титулов и династических обязанностей: страх.

— Я не хочу, чтобы он подвергался опасности. Хочу, чтобы он оставался в безопасности за этими стенами до того дня, когда ему придётся уйти.

Марк слегка поднял глаза. До сих пор Александра говорила об опасности миссии, о том, что они не будут знать, где он находится, и об ограничениях связи с аппаратом. Но эти слова открыли нечто иное. Она не пыталась доказать, что план Николая ошибочен: ей просто хотелось уберечь Марка, пока это ещё было возможно.

Александра высвободила одну руку из рук Николая и указала на Марка.

— Вот чего вы оба, кажется, не понимаете. Я не спорю о том, имеет ли твой план смысл...

Николай не ответил, удержавшись от замечаний. У него были веские основания просить Марка об этой услуге, но причины Александры были не менее важны.

Александра посмотрела прямо на Марка.

— Ты появился здесь полумёртвым. Мой сын был болен, и ты ему помог. Ты остался с нами, хотя мог думать только о том, как починить свою машину и уйти. А теперь, раз ты умеешь то, чего не умеют другие, мы все начинаем находить причины попросить тебя сделать ещё что-нибудь.

Марк стоял неподвижно.

— Сначала Алексей, — продолжила Александра. — Потом врачи. Теперь Николай. А что будет дальше?

— Мама... — тихо произнесла Ольга.

— Нет, Ольга. Я хочу, чтобы он меня понял.

Александра подошла к Марку. Гнев постепенно сходил с её лица, уступая место чему-то похожему на мольбу. Она уже не пыталась спорить с ним или убедить его, что Николай неправ. Ей хотелось лишь объяснить, как она видит Марка и почему ей так трудно вновь отпустить его навстречу опасности.

— Ты не инструмент.

Выражение лица Марка едва изменилось. Жест был настолько незаметным, что несколько месяцев назад Николай, вероятно, его бы не уловил. Но Ольга заметила. И Татьяна тоже.

— Я знаю, — ответил Марк.

Александра покачала головой.

— Иногда я в этом сомневаюсь.

Тишина, последовавшая за её словами, уже не была частью спора. Разговор перешёл в область, где у Марка не находилось такого же быстрого ответа, как прежде. Он опустил взгляд на собственные руки, словно слова Александры на мгновение заставили его увидеть их иначе.

— Его Величество не приказывал мне, — сказал он наконец. — Он объяснил, что ему нужно. Решение принял я сам.

— Ты можешь решить иначе.

— Да.

— И всё-таки хочешь ехать?

Марк снова поднял глаза.

— Да.

Александра закрыла глаза. Она ожидала этого ответа, и всё же услышать его было тяжело. Ольга заметила, как он подействовал на мать, подошла и осторожно взяла её под руку. Сейчас Александре, казалось, была нужна эта близость. Татьяна же осталась напротив Марка. Она выслушала все доводы в пользу поездки, но ни объяснения о России, ни разговор об армии или расследовании не отвечали на один вопрос.

— Почему? — спросила она.

Марк посмотрел на неё. Всё, что он говорил прежде, оставалось верным: России необходимо узнать, выдержит ли она войну, а его собственная миссия во многом зависела от устойчивости страны, где он теперь находился. Этих причин хватало, чтобы обосновать его решение; он мог бы изложить их с той же логикой, с какой объяснял всё остальное. Но, глядя на Татьяну, он понял: она спрашивает не о России и не о расследовании. Был ещё один ответ — гораздо проще и ближе ему самому, — который до сих пор не требовалось произносить вслух.

— Потому что вы все здесь.

Татьяна промолчала. Ольга тоже. Несколько мгновений ни одна из них не находила слов в ответ на фразу, сведшую всю прежнюю логику к чему-то гораздо более простому. Александра медленно открыла глаза и вновь посмотрела на Марка. Один Николай отвёл взгляд. Именно он попросил Марка принять этот риск и теперь, пожалуй, яснее прежнего понял: Марк согласился не только потому, что считал необходимым проверить истинное состояние России, но и потому, что последствия войны коснулись бы людей, которые стали ему дороги.

Марк, не чувствуя необходимости придавать сказанному ещё больший вес, так же спокойно продолжил:

— Я не могу гарантировать, что Европа избежит войны. И не могу гарантировать, что Россия сможет уклоняться от неё вечно. Но если я способен помочь обнаружить то, что сократит число погибших, если война всё же начнётся, у меня нет достаточной причины отказываться.

— Я могу назвать тебе несколько, — ответила Александра.

Марк ждал, не пытаясь угадать, что она назовёт. Александра взглянула сперва на Ольгу, потом на Татьяну, задержавшись на каждой, и лишь после этого посмотрела на Николая. После слов Марка трудно было не заметить иронии: те, кто могли бы удержать его, стали причиной, по которой он решил уехать.

— Но начинаю подозревать, что ни одна тебя не убедит.

— Вероятно, нет.

Александра выдохнула и снова коснулась лба.

— Господи, дай мне терпения с тобой.

— Александра, — осторожно произнёс Николай.

Она подняла палец, даже не посмотрев на него.

— А с тобой я ещё не закончила.

Ольга опустила голову, пряча нервную улыбку, Татьяна на мгновение отвела глаза. Николай принял этот приговор без возражений. Он слишком хорошо знал Александру: любая попытка защитить себя сейчас лишь разожгла бы спор, который пока начал понемногу стихать. Они с Марком уже договорились и считали, что план необходимо осуществить. Настаивать на этом, пока Александра пыталась примириться с его последствиями, было бесполезно.

Похоже, она и сама пока не собиралась продолжать спор с мужем. Ей хотелось прояснить нечто более насущное. Повернувшись к Марку, Александра вновь обрела часть твёрдости, которую страх на время оттеснил.

— Я этого не одобряю.

— Понимаю, — ответил он.

— Не думаю, что понимаешь. Я не одобряю твою поездку, не одобряю то, что Николай попросил тебя об этом, и уж точно не считаю, что смотреть каждое утро на твой аппарат, проверяя, жив ли ты, — приемлемый способ кого-либо успокоить.

— Понял.

— И если найдётся хоть какая-то разумная возможность связаться с нами, не ставя под угрозу свою работу, ты ею воспользуешься.

Марк посмотрел на Николая. По крайней мере ради спокойствия Александры просьба казалась разумной. С ней вполне можно было договориться, если говорить правду. Но когда правда противоречила её убеждениям или стремлению защитить близких, доводы остальных словно утрачивали для неё силу, какими бы обоснованными они ни были.

— Когда это будет возможно, — сказал Николай.

Александра перевела взгляд на Марка.

— Когда это будет возможно, — повторил он.

Она ещё несколько секунд смотрела на него, а затем кивнула. До одобрения этому жесту было далеко.

Ольга и Татьяна тоже понимали, что означает уход Марка из-под защиты дворца. Обе знали о связи между ним и его аппаратом: гибель Марка повлечёт за собой гибель аппарата. Поэтому они понимали, отчего Александру так тревожит мысль, что Марк уйдёт без привычной охраны.

— Когда ты уедешь? — спросила Александра.

Марк посмотрел сначала на Николая, потом снова на неё.

— Пока не решено.

— Значит, ты ещё здесь, — сказала она.

— Да.

Александра медленно кивнула.

— Хорошо.

Больше она об этом не говорила. Лишь выдохнула, стараясь успокоиться, и сосредоточилась на следующем деле, намеченном на сегодня. Но по тому, как прозвучало единственное слово, Марк понял: оставшиеся дни теперь приобрели для неё особую ценность. И не только для неё.

— Ты закончил готовить подарок Алексею?

— Да. Но на следующем этапе мне потребуется помощь. Несколько охранников из тех, кого вы мне выделили, готовы помогать. Ещё нужно место для работы и возможность не пускать Анастасию и Алексея туда, где мы будем работать на улице.

Александра сразу поняла, о чём речь. Они достаточно подробно обсудили этот подарок: она знала, как он будет устроен и на каких условиях разрешила его сделать. Удержать детей подальше на несколько часов было куда проще, чем всё, о чём её просили прежде.

— Понимаю. На меня можешь рассчитывать.

Марк собрался уйти, но у Александры оставалось ещё одно дело.

— И кстати, сегодня вечером оденься как следует. Мать Николая хочет с тобой познакомиться, и я требую, чтобы ты пришёл к ужину.

Предложение его явно не обрадовало. От горничных Марк уже слышал о приезде вдовствующей императрицы и понимал, как это важно для семьи, но также говорил, что ему необходим каждый свободный час, чтобы закончить подарок Алексею. Поэтому он предполагал, что хотя бы сегодня сможет не присутствовать за ужином. Выражение лица Александры подсказало ему, что он ошибся.

— Я предпочёл бы...

— Нет, Марк. Сегодня твоих предпочтений никто не спрашивает. Ты придёшь.

Ответ Александры не оставлял места для переговоров. Договорённость Марка с Николаем всё ещё тяготила её, и именно теперь она не собиралась позволять ему уклониться ещё и от семейного обязательства. Ольга поняла это раньше Марка и едва сдержала улыбку. Ему понадобилось лишь мгновение, чтобы прийти к тому же выводу.

— Понимаю.

Когда в тот вечер Марк вошёл в зал, Мария Фёдоровна уже наслушалась о нём достаточно, чтобы составить собственное представление. Он не впервые сидел за столом с императорской семьёй и больше не нуждался в объяснении самых простых правил этикета. Необычным было лишь то, с кем ему предстояло познакомиться.

Вдовствующая императрица знала, что благодаря Марку состояние Алексея улучшилось, что Марк оставался рядом с семьёй и пользовался всё большим доверием Николая. Но человек, которого она наконец увидела, не совсем походил на того, каким можно было представить его по этим рассказам.

Марк, в свою очередь, не стремился оправдывать чьи-либо ожидания. Не потому, что ему была неприятна эта встреча или сама Мария Фёдоровна: просто часть его мыслей всё ещё занимал всё более тесный распорядок дел, которые нужно было успеть выполнить до следующего утра.

Представить мать человеку, о котором она столько слышала, довелось Николаю.

— Мама, это Марк.

Марк приветствовал вдовствующую императрицу как положено, с безупречной учтивостью. Затруднение возникло позже. Мария Фёдоровна ожидала продолжения: любезной фразы, смущения, естественного для человека, представленного матери императора, или хотя бы признака того, о чём он думает.

Но Марк просто сохранял спокойствие. Для семьи эта его манера уже стала привычной. Выждав немного, Мария Фёдоровна обратилась к сыну:

— Не слишком выразителен этот молодой человек.

— Нет, — признал Николай. — Не слишком.

— Ники, — вмешалась Александра.

По её тону он понял, что ответил не слишком удачно.

Александра хорошо знала, какое впечатление Марк может произвести при первой встрече. Ей самой понадобилось время, чтобы понять: внешняя невозмутимость не означает равнодушия, а за одинаково спокойным лицом могут скрываться разные чувства. Ольга и Татьяна учились тому же. Со временем все трое перестали искать на его лице заметных выражений и научились распознавать его настроение по едва заметным переменам, а главное — по поступкам.

— Он не хочет показаться невежливым, — пояснила Александра. — Просто у него такая манера держаться.

Мария Фёдоровна снова обратилась к нему:

— Ты всегда такой? Мне доводилось видеть и угрюмых офицеров, и скованных улан, но даже они хотя бы из вежливости улыбались.

— Не знаю, что ответить, Ваше Величество.

Лучше от этого не стало.

— Я бы сказал, что всегда, — вмешался Николай.

— Ники.

На этот раз Ольге пришлось опустить глаза.

Мария Фёдоровна начала понимать, что семья находит привычным то, что ей самой пока кажется странным.

— Тогда объясни мне, Марк: почему у тебя всегда такое спокойное лицо?

Марку потребовалось обдумать ответ. Не потому, что вопрос был сложным. Именно в подобных обстоятельствах он и предпочитал не менять выражение лица намеренно.

— Потому что не знаю, какого выражения вы от меня ожидаете, Ваше Величество.

Этот ответ лишь подогрел её любопытство.

— Я не жду никакого определённого выражения.

— Значит, это подойдёт.

Николай с трудом скрыл улыбку. За месяцы, проведённые рядом с Марком, такой ответ перестал его удивлять. Он даже начал узнавать безупречно буквальную логику, которая к нему привела. Александра тоже её узнала — и именно поэтому решила вмешаться. Она достаточно хорошо знала Марка, чтобы понимать: если Мария Фёдоровна продолжит расспрашивать его напрямую, он будет отвечать столь же искренне, и никто не угадает, куда заведёт их разговор.

— Он хочет сказать, что предпочитает сохранять нейтральное выражение лица, пока не узнает человека получше. Он считает, что притворная реакция ради чужого удовольствия может оказаться обиднее.

Мария Фёдоровна нашла объяснение любопытным, но заметила и другое.

— А ты, кажется, довольно хорошо его понимаешь.

— У меня было время потренироваться.

Ольга открыто улыбнулась. Она слишком хорошо помнила, чего стоила матери эта «практика», чтобы не оценить, с какой простотой та о ней сказала. Александра сразу заметила улыбку дочери и по её лицу поняла, что подтекст не остался незамеченным.

— Что?

— Ничего, мама.

— Ольга.

— Я лишь согласна с тобой.

Продолжать спор из-за этого не стоило. Но Мария Фёдоровна уже узнала то, чего не показало бы представление Николая: этот на первый взгляд отстранённый юноша стал настолько своим в семье, что его манеры превратились для них почти в особый язык.

Она решила ещё раз его испытать.

— И помогает?

Марк понял, о чём она.

— Нейтральное выражение лица?

— Да. Оно помогает никого не обижать?

— Не всегда.

Он ответил так быстро, что Николай не удержался от короткого смешка. Мария Фёдоровна посмотрела сперва на него, потом на Марка и тоже улыбнулась. Она начинала понимать: откровенность, произнесённая с полной серьёзностью, и была одной из его особенностей, к которым семья успела привыкнуть.

— По крайней мере, ты это признаёшь.

— Было бы неверно утверждать обратное.

— С этим я тоже согласна.

Когда все наконец заняли свои места, у Марии Фёдоровны оставались вопросы. Она слишком много слышала о Марке, чтобы довольствоваться таким знакомством. Теперь, наблюдая за ним, она начинала подозревать, что многое из рассказов семьи станет понятнее, если какое-то время провести рядом с ним, а не слушать объяснения.

Перед началом ужина она вновь обратилась к Николаю:

— Кажется, я поняла, что ты имел в виду.

— О чём ты?

Мария Фёдоровна незаметно указала на Марка.

— О нём.

Николай улыбнулся.

— Дай ему время.

— Чтобы я его узнала?

— Чтобы привыкла.

Марк расслышал его слова.

— Прозвучало не слишком лестно.

Мария Фёдоровна негромко рассмеялась.

— Хорошо. По крайней мере, теперь я знаю, что у тебя есть чувство юмора.

Марк не счёл нужным пояснять, что шутить не собирался. Со временем он понял, что некоторые его ответы вызывают именно такую реакцию, а исправлять чужое толкование почти никогда не полезно для разговора. Если другие находили юмор там, где он лишь сделал замечание, можно было оставить всё как есть.

Александра, конечно, умела различать, когда он шутит, а когда нет.

Глава четвёртая. Подарок и ответственность.

С утра в воздухе чувствовалось ожидание праздника. Пока где-то в Европе пытались предотвратить массовое кровопролитие, дворцовые дела понемногу затихали, а в садах незаметно продолжались приготовления ко дню рождения. Не подпускать Алексея к месту работ было нетрудно: Александра могла занять его, не вызывая особых подозрений, тем более что мальчик уже знал о приготовлениях, которых ему пока не полагалось видеть.

С Анастасией требовались другие меры предосторожности. При её любопытстве и привычке бродить по садам огромный брезентовый навес, появившийся за одну ночь, едва ли остался бы незамеченным. Потому не все гвардейцы, которых попросил выделить Марк, помогали строить. Некоторым досталась задача на вид гораздо проще, а на деле, возможно, сложнее: не дать раскрыть сюрприз раньше времени.

Эта предусмотрительность понадобилась уже ранним утром, задолго до окончания работ. Снаружи послышался голос Анастасии: она спорила с человеком, охранявшим вход в ту часть сада. Ей хотелось узнать, что скрывается за брезентом. Чем дольше гвардеец объяснял, что подойти нельзя, тем яснее становилось: запрет привёл к результату, прямо противоположному желаемому. Теперь она не только знала, что там что-то происходит, но и твёрдо решила выяснить, что именно.

— Почему мне нельзя пройти?

— Мне приказано никого не пускать, Ваше Императорское Высочество.

— Кто приказал?

Вопрос прозвучал сквозь брезент так отчётливо, что разговор под навесом сам собой оборвался. Никому не требовалось указывать на того, кто распорядился не подпускать детей императора: работавшие с Марком люди прекрасно это знали. Объяснить Анастасии причину, не выдав того, что они прятали, было непросто. Поэтому все взгляды обратились к Марку, хотя тот всё ещё проверял одно из соединений.

— Скажите, что не можете ответить, — произнёс Марк.

Гвардеец по ту сторону брезента послушался.

— Я не могу вам сказать, Ваше Высочество.

— Значит, Марк.

Несколько человек улыбнулись. Скрывать постройку было мало толку, если Анастасия могла восстановить ход событий по участникам. Марк начинал понимать, что этой стороне приготовлений он уделил куда меньше внимания, чем расчётам дорожки.

— Марк! — позвала она.

Разумнее всего, вероятно, было молчать. Внутрь Анастасия заглянуть не могла, и, пока гвардейцы не пускали её, содержание сюрприза ещё можно было сохранить в тайне, хотя его устроителя она уже определила.

— Я знаю, что ты там!

Марк продолжал работать.

— Марк!

Один из мужчин едва сдержал улыбку, услышав, как настойчиво его зовут снаружи. Это могло продолжаться долго, а впереди оставалось несколько часов сборки. Задача, которую Марк рассчитывал решить, поставив у входа часового, грозила превратиться в нескончаемый спор через брезентовую стену.

— Возвращайся во дворец, Анастасия, — ответил он наконец.

— Что ты делаешь?

— То, чего тебе пока нельзя видеть.

— Это для Алексея?

Марк промолчал.

— Значит, для Алексея!

Один из гвардейцев рассмеялся и тут же попытался скрыть это, занявшись инструментом. Марк потратил несколько дней, чтобы Алексей не узнал заранее о подарке, и несколько часов, чтобы спрятать внушительную постройку в саду. Анастасии, не увидевшей ни одной детали, хватило нескольких минут, чтобы выяснить, кто всё устроил и для кого.

К счастью, это ещё не означало, что она узнала, что именно там скрывалось. Пока приходилось довольствоваться этим.

Голос горничной наконец заставил Анастасию отойти от загадки, над которой она билась уже несколько минут.

Выяснить удалось немного. Брезент почти полностью закрывал постройку, и хотя выступавшие здесь и там очертания подтверждали, что Марк приготовил нечто гораздо большее, чем обычный предмет, приподнять покрытие означало бы окончательно испортить сюрприз, который она столько дней пыталась раскрыть.

К тому же её уже искали.

— Настя, пора собираться. Твоя мама ждёт.

Анастасия в последний раз оглянулась на брезент. Она так и не узнала, что он скрывает, но могла вернуться позже. Этой возможности хватило, чтобы пока согласиться уйти.

К тому времени день рождения Алексея уже изменил привычный распорядок Петергофа. С раннего утра приходили поздравления и телеграммы наследнику; слуги переносили цветы, пакеты и небольшие подарки, которые предстояло вручать в течение дня. Алексей был особенно доволен вниманием, хотя любопытства у него оставалось достаточно, чтобы не раз спросить, где Марк.

Ответ был почти всегда один: работает. Утром Александра приняла это объяснение и не позволила сыну настаивать. Если Марк решил остаться в стороне даже в первые часы праздника, у него, должно быть, была веская причина. Алексею придётся подождать.

Николай тоже не смог сразу посвятить ему всё утро. Государственные дела не исчезали оттого, что сыну исполнялось десять лет. Прежде чем окончательно присоединиться к семье, императору пришлось просмотреть документы и принять нескольких человек. И всё же утро сильно отличалось от того, каким он мог представить его ещё несколько дней назад. Европа оставалась в напряжении, но переговоры продолжались, и ни одного приказа о мобилизации с его стола не вышло.

На несколько часов он мог позволить себе побыть и отцом.

Александра собрала дочерей. Ольга и Татьяна были готовы первыми; Мария появилась чуть позже, а Анастасия — последней, что никого не удивило. Алексей неизбежно оказался в центре внимания. Он принимал поздравления сестёр, с покорностью десятилетнего мальчика терпел некоторые проявления нежности и держался особенно близко к бабушке, когда к ним присоединилась Мария Фёдоровна.

Марк всё не появлялся.

— Он не придёт? — спросил наконец Алексей.

— Придёт позже, — ответила Александра.

— Он заканчивает мой подарок?

Анастасия тут же повернула голову.

— Наверняка.

— Анастасия! — сказала Александра.

Для Алексея это было частью порядка, знакомого столько, сколько он себя помнил. День рождения не ограничивался подарками. Он был наследником империи, сыном императора и членом семьи, в повседневной жизни которой вера занимала важное место. Вскоре все собрались на литургию. Богослужение внесло торжественную паузу в утро, за стенами храма наполненное приготовлениями и детским ожиданием.

Николай стоял рядом с Александрой и время от времени находил взглядом сына среди остальных. Алексею исполнялось десять лет, и он стоял здесь, вместе с ними. Любому, кто не знал ночей, когда удар, падение или кровотечение заставляли их бояться, что он никогда не доживёт до этого возраста, это показалось бы совершенно обычным. Годами они измеряли жизнь сына опасностями, которые другие родители сочли бы ничтожными. Теперь, когда он участвовал в богослужении, а болезнь не заслоняла каждую мысль, невозможно было не вспомнить, как многое изменилось за последний год. Николаю не требовалось смотреть на Александру, чтобы знать: вероятно, она думает о том же. После всего пережитого с Алексеем некоторые вещи им не нужно было произносить вслух.

После литургии торжественность утра снова уступила место празднику. Мария Фёдоровна обедала с семьёй, как и собиралась с самого приезда в Петергоф. За столом Алексей продолжал принимать поздравления и подарки, накопившиеся с раннего утра. Анастасия интересовалась каждым пакетом почти так же, как брат. Она даже попыталась рассмотреть следующий, пока он ещё не разобрался с предыдущим, тут же вызвав насмешки Марии. Ольге и Татьяне нетерпение младших, кажется, доставляло больше удовольствия, чем сами подарки.

— Это моё, — возмутился Алексей, когда Анастасия взяла один из пакетов.

— Я только смотрела.

— Ты его открывала.

— Ещё нет.

— Анастасия, — вмешалась Александра.

Девочка тотчас вернула пакет. Мария Фёдоровна, наблюдавшая за ними, невольно улыбнулась.

— Кое-что за время моего отсутствия не изменилось.

— Я ничего не делала, — стала оправдываться Анастасия.

— Вот это меня и успокаивает, — сказала её мать, с облегчением заметив, что дочь ведёт себя как следует.

Николай негромко рассмеялся, и за этим обедом Европе хотя бы удалось остаться за пределами стола. Кризис не исчез: в других кабинетах продолжали получать сообщения, а Сазонов работал над условиями комиссии, о которых державам ещё предстояло окончательно договориться. Но за эти дни Николай понял: если позволить кризису занять каждую минуту, разрешить его быстрее не удастся. Сегодня был день рождения сына, и на несколько часов он мог позволить себе уделить внимание ему.

После обеда семья вышла в сад. Погода благоприятствовала празднику: воздух был приятным, по Петергофу гулял прохладный юго-западный ветер, и оставаться снаружи хотелось куда больше, чем сразу возвращаться во дворец. Утренняя церемонность постепенно ослабевала; дети получили некоторую свободу передвигаться среди родных и близких семьи, присоединившихся к торжеству.

Слуги накрыли столы с чаем, прохладительными напитками и сладостями. Туда же перенесли ещё не вручённые подарки. День шёл к вечеру, а Алексей всё принимал поздравления и подношения: благодарил, когда полагалось, терпеливо выслушивал взрослых, если кто-нибудь говорил дольше, чем ему хотелось, и возвращался к сёстрам, как только освобождался. При всём его положении это оставался день рождения десятилетнего мальчика, пусть и с необычной обязанностью быть наследником империи.

Однако нечто всё настойчивее занимало его мысли. Марк не появлялся. Большую часть праздника семья, подарки и всё происходившее вокруг отвлекали Алексея, но он почти неделю ждал того, что Марк готовил с их приезда в Петергоф. Чем дальше шёл день, тем труднее было об этом забыть. Время от времени мальчик поглядывал на дворец, надеясь что-нибудь заметить, пока Анастасия наконец не поймала его взгляд.

— Ты тоже ждёшь.

— Он сказал, что подарит мне сегодня, — ответил Алексей.

— Может, не закончил.

Алексей тут же посмотрел на неё, и Анастасия улыбнулась.

— Или узнал, что ты пытался подсмотреть.

— Ты тоже пыталась.

— Но день рождения не у меня.

— Анастасия, — предостерегла Ольга.

Александра слышала разговор издали и предпочла не вмешиваться, хотя тоже начинала гадать, сколько времени ещё потребуется Марку. Татьяна же заметила движения слуг, которые, похоже, не имели отношения к празднику. Двое мужчин скрылись за рядом кустов; третий, получив указания от гвардейца, направился обратно во дворец. Они явно занимались не тем, чем люди, переносившие подарки или обслуживавшие гостей. Татьяна заподозрила, что работа Марка близится к концу.

Подтверждение пришло вскоре после этого. Алексей только что получил очередной пакет, когда один из помогавших Марку гвардейцев незаметно подошёл к Александре и что-то тихо сказал. Императрица повернулась к нему, удивлённая тем, что время наконец пришло.

— Сейчас?

Мужчина утвердительно кивнул. Александра нашла взгляд Николая. Этого хватило, чтобы пробудить его любопытство: до тех пор он не замечал их короткого разговора.

— Что случилось? — спросил он.

Прежде чем ответить, Александра посмотрела на сына, всё ещё занятого новым подарком, и убедилась, что он не заметил гвардейца.

— Говорит, всё готово.

Николай понял раньше сына и улыбнулся. Алексей поднял голову к отцу.

— Что готово?

Анастасия тоже услышала.

— Это Марк?

Несколько человек посмотрели на неё.

— Анастасия... — сказала Александра, на миг прикрыв глаза из-за неосторожности дочери.

Но было поздно: Алексей уже отложил пакет.

— Он закончил мой подарок?

Николай несколько секунд смотрел на сына, затем перевёл взгляд туда, куда указал гвардеец.

— Похоже, тебе придётся это выяснить.

И тут Марк впервые за весь день появился в саду. Он вышел из-за обширного брезентового укрытия, которое Анастасия обнаружила ещё утром, и остановился, увидев приближающуюся семью. Одного кивка хватило, чтобы Алексей бросил подарок, который держал, и побежал к нему. Анастасия бросилась почти одновременно. Разница была в том, что она бегала быстрее.

Она обогнала брата, прежде чем они миновали половину пути, и первой оказалась возле Марка. Алексей прибежал несколькими секундами позже. Николай, Александра, старшие сёстры, Мария Фёдоровна и остальные гости подходили гораздо спокойнее.

Марк поднял руку, указывая, где остановиться.

— Здесь.

Анастасия послушалась, как только подбежала, а чуть позже остановился и Алексей. Но сосредоточиться на Марке они не могли: оба сразу стали заглядывать ему за спину, где брезент по-прежнему скрывал то, что они столько дней пытались разгадать.

— Ты уже закончил?

— Именно так.

Алексей почти не мог оторвать глаз от укрытия за Марком.

— Это мой подарок?

— Часть его.

Анастасия тут же повернула голову, но Марк ничего не объяснил. Вместо этого присел возле небольшого деревянного ящика у ног, снял крышку и вынул маленький шлем. Алексей растерянно смотрел на него, пытаясь понять, какое отношение этот предмет имеет к подарку, которого он так долго ждал.

— Подойди.

Мальчик послушался. Убедившись, что воротник не помешает, Марк осторожно надел шлем ему на голову. Он изготовил его по меркам, снятым несколькими днями раньше. Прочная, гладко отполированная деревянная оболочка отделялась от головы мягкой внутренней подкладкой из ткани и кожи. Ремешок из мягкой кожи удерживал шлем, не сдавливая подбородок. Всё же Марк просунул два пальца между ремешком и кожей Алексея, проверяя натяжение, прежде чем подогнать его окончательно.

— Поверни голову.

Алексей посмотрел в одну сторону, потом в другую.

— Не жмёт?

— Нет.

— Хорошо. Теперь вытяни руки.

Алексей послушался.

Из того же ящика Марк достал два налокотника. Они тоже имели жёсткую деревянную оболочку, но мягкая подкладка не давала краям давить на тело. Марк надел один, подтянул ремешки и проверил, надёжно ли он держится и не мешает ли сгибать руку. Затем проделал то же со вторым.

— Зачем ему всё это? — спросила Анастасия, окончательно потеряв терпение.

— Потому что понадобится.

— Для чего?

Марк уже присел перед Алексеем.

— Теперь наденем наколенники.

Мальчик снова послушался. Наколенники были устроены так же, как налокотники: жёсткая внешняя поверхность принимала удар, а мягкая подкладка распределяла его силу, не позволяя дереву ударить непосредственно по телу.

Остальные уже подошли и внимательно смотрели, что Марк делает с Алексеем. Александра особенно пристально следила за каждым движением. Ольга и Татьяна пытались понять, как эта защита связана с ещё не показанным подарком. Даже Мария Фёдоровна, лишь начинавшая узнавать человека, о котором столько слышала в последние дни, молча наблюдала за необычной церемонией.

Под общими взглядами Марк закончил подгонять второй наколенник и встал, чтобы всё проверить ещё раз. Положил ладонь на шлем, убедился, что тот надёжно сидит на голове, и посмотрел на Алексея.

— Готов?

Мальчик кивнул, ещё не понимая, что тот задумал. Марк сжал кулак и коротко ударил по верхушке шлема. Александра почти невольно шагнула вперёд, но удержалась. Алексей лишь широко раскрыл глаза от неожиданности.

— Больно?

— Нет. Но мне кажется, будто меня готовят к войне.

Довольный ответом, Марк снова присел, оказавшись почти на уровне его глаз. Демонстрация достигла цели, но прежде чем показать, для чего нужна вся эта защита, он хотел убедиться, что мальчик понимает нечто куда более важное.

— Прежде чем показать тебе подарок, хочу, чтобы ты понял одну вещь. Твоё положение изменилось. Теперь уже не нужно следить за каждым твоим движением из страха, что небольшое падение обернётся чем-то гораздо худшим.

Александра молчала. Ей не требовалось объяснять, о каких падениях он говорит, или напоминать, сколько раз после ничтожного на вид удара всем приходилось днями не отходить от Алексея.

— Но это не значит, что ты не можешь пораниться, — продолжил Марк. — Стать здоровее не значит стать неуязвимым. Ты можешь упасть, удариться и получить травму, как любой другой человек.

Алексей посмотрел на налокотники.

— Значит, это, чтобы я не поранился?

— Чтобы уменьшить вероятность. Остальное зависит и от тебя.

Мальчик снова поднял на него глаза.

— До сих пор о твоём здоровье почти всегда заботились другие. Мама, папа, Деревенко, Боткин, сёстры, охрана. Теперь и тебе придётся этому учиться. Чем больше ты сможешь делать, тем ответственнее нужно будет относиться к своим поступкам.

Алексей задумался с серьёзностью, непривычной для дня рождения. Марк указал на защиту.

— И есть правила.

Анастасия улыбнулась. Вот это действительно было похоже на Марка.

— Первое: ты никогда не будешь пользоваться этим подарком, если рядом нет взрослого.

Алексей открыл рот, собираясь ответить, но Марк продолжил:

— Второе: каждый раз будешь надевать шлем, налокотники и наколенники. Неважно, насколько хорошо ты научился и сколько раз уже катался. Мне стоило немалого труда убедить твою маму, что этот подарок нужен, чтобы ты понял: забота о твоём здоровье зависит и от тебя. Поэтому соблюдай эти правила.

— А третье?

— Подарок останется в Петергофе.

Это вызвало возражение.

— Почему?

— Потому что здесь находится то, что я построил, чтобы ты мог им пользоваться.

Марк выпрямился.

— К тому же здесь вы можете проводить больше времени на свежем воздухе, чем в некоторых других резиденциях. Тут достаточно места, чтобы я мог следить, где ты катаешься, и убедиться, что поверхность для этого подходит.

Алексей посмотрел на брезент. Сдерживаемое до сих пор любопытство тотчас вернулось. Он оглядел огромный кусок ткани, снова пытаясь представить, что тот скрывает, затем взглянул на Марка, словно надеясь наконец получить разрешение подойти.

Марк протянул ему руку.

— Теперь можно. Идём.

Мальчик взял его за руку и пошёл за ним к укрытию. Семья и гости двинулись следом. У одного края брезента ждали двое гвардейцев. По знаку Марка они потянули покрытие, и оно начало соскальзывать с того, что оставалось скрытым всё утро.

Из-под ткани показались те самые кедровые доски, о которых Николай несколько дней назад случайно проговорился. Теперь стало ясно: их вовсе не было слишком много. Марк построил в саду замкнутую дорожку, приподнятую ровно настолько, чтобы выровнять поверхность над землёй. Она была достаточно широкой, чтобы ребёнок мог кататься, не приближаясь к краям. Повороты получились широкими, переходы — плавными, без резких перепадов, способных нарушить равновесие. Один участок даже уходил под небольшой деревянный туннель и вновь появлялся несколькими метрами дальше, продолжая круг.

Анастасия, столько дней пытавшаяся понять, как доски связаны с подарком брата, наконец увидела ответ и приоткрыла рот. Алексей молча стоял рядом, оглядывая дорожку и гадая, для чего может понадобиться подобная постройка, а главное — при чём тут защита, которую надел на него Марк.

Поодаль последние участники сборки начали уходить, закончив работу. Одни собирали оставшиеся возле дорожки инструменты, другой сворачивал чертежи. Проходя мимо семьи, они поклонились и направились к дворцовым помещениям, оставив за собой готовую постройку. Но это было ещё не всё. У одного конца дорожки под одеялом скрывался небольшой предмет.

Марк подошёл и сдёрнул одеяло. Алексей нахмурился. Перед ним оказалась узкая, вытянутая платформа из полированного дерева, едва приподнятая над землёй. Она опиралась на три колеса: одно переднее и два задних, слегка разнесённых для устойчивости. В каждом колесе была небольшая металлическая ступица на оси, а обод окружала толстая полоса сплошной резины. Она смягчала неровности дорожки без надувных шин. Над передним колесом поднималась стальная вилка, соединённая с трубчатой стойкой из того же металла. Наверху находился поперечный руль с двумя точёными, отполированными деревянными рукоятками. Всё устройство было простым и компактным, рассчитанным скорее на то, чтобы выдержать падение и помочь Алексею сохранять равновесие, чем на изящество. Даже края платформы были закруглены, чтобы нигде не осталось острых граней.

Для Марка назначение предмета было очевидным. Алексей же никогда ничего подобного не видел.

— Что это?

— Самокат.

Алексей подошёл ближе.

— Что он делает?

— То, что ты с ним сделаешь.

Анастасия негромко рассмеялась. Марк положил руку на руль.

— На нём можно передвигаться, отталкиваясь ногой. Дорожку я построил, чтобы ты мог учиться, не беспокоясь о камнях, неровностях и ямах. Но правила действуют и здесь. Я постарался сделать всё безопасным, однако это не значит, что ты не можешь упасть.

Он поставил самокат на дорожку.

— Подойди.

Алексей встал рядом.

— Возьмись за руль обеими руками.

Мальчик взялся.

— Теперь поставь сюда одну ногу.

Алексей осторожно поставил ногу на платформу. Самокат едва заметно наклонился, затем устойчиво встал на все три колеса.

— А теперь?

— Оттолкнись другой ногой.

Алексей оттолкнулся от досок, и самокат проехал лишь несколько сантиметров. Но и этого хватило, чтобы мальчик тотчас повернулся к Марку, удивлённый тем, как легко отозвалось необычное устройство.

— Ещё раз.

Второй толчок увёз его дальше. Марк зашагал рядом, держа руку возле руля на случай, если Алексей потеряет равновесие, но намеренно не поддерживал его. Мальчик снова оттолкнулся. С каждым движением расстояние между толчками увеличивалось.

Алексей поколебался, затем оттолкнулся ещё раз и поднял ногу. На мгновение всё его тело напряглось, а самокат продолжал двигаться сам.

— Я поехал!

— Точнее, покатился, — ответил Марк, шагая рядом.

Алексей радостно засмеялся, снова опустил ногу на дорожку и оттолкнулся сильнее. В следующий раз ему понадобилось меньше помощи, а вскоре он обошёлся совсем без неё. Марк постепенно замедлял шаг, пока не остановился, оставив мальчика кататься самостоятельно.

Первый поворот Алексей прошёл осторожно, потом решился на следующий. Вскоре он заметил, что стоит немного повернуть руль, и переднее колесо слушается его движения. Закончив первый круг, мальчик вернулся к семье с совсем другим выражением лица, чем в начале.

Теперь он оттолкнулся сильнее.

— Алексей, помедленнее! — воскликнула Александра.

Мальчик уже въезжал в туннель и на несколько секунд скрылся из виду. Изнутри доносился стук колёс по дереву, пока Алексей не появился с другой стороны, смеясь и снова отталкиваясь, чтобы продолжить круг.

С каждым кругом уверенность росла. Ветер бил ему в лицо. Впервые он открывал для себя способ двигаться намного быстрее, чем мог бежать. Проезжал туннель, снова выезжал на свет, проходил широкий поворот и возвращался к семье, прежде чем оттолкнуться вновь.

— Не так быстро! — снова сказала Александра.

Николай оставался рядом с ней. На этот раз он не вмешался.

Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и гости следили за Алексеем. Даже те, кто поначалу с недоверием смотрел на необычное устройство, начинали понимать, что в действительности создал Марк. Это была не просто игрушка. Особенно ясно это становилось, когда мальчик опять проезжал мимо, смеясь, а ветер бил ему в лицо и трепал одежду перед новым кругом.

Почти всю жизнь бег, падение или удар означали для него опасность, заставлявшую окружающих вмешиваться. Алексей вырос среди людей, у которых были веские причины останавливать его, придерживать или беспрестанно напоминать об осторожности. Но сегодня забота уже не обязательно означала запрет делать то, чего ему хотелось. Александра следила за каждым движением сына, Марк внимательно наблюдал за поворотами, а гвардейцы держались поблизости на случай, если понадобятся. Все присматривали за ним, но впервые никому не приходилось бежать следом, чтобы остановить.

Алексей снова оттолкнулся и, всё ещё смеясь, исчез в маленьком туннеле. Казалось, он забыл обо всех остальных подарках. Каждый круг придавал ему уверенности. Непрерывный стук колёс по дереву сопровождал смех мальчика и возмущённые возгласы Анастасии, которая бежала снаружи вдоль дорожки, пытаясь за ним поспеть.

— Алексей, дай мне покататься!

— Нет!

— Всего один круг!

— Нет!

Анастасия прибавила шагу, пытаясь догнать его на выходе из туннеля.

— Тогда хоть дай тебя подтолкнуть!

Алексей опять со смехом отказался и новым толчком ушёл от сестры. Она продолжила погоню вокруг дорожки. Мария с явным удовольствием наблюдала за ними. Ольга и Татьяна стояли возле родителей; Александра всё ещё не выпускала сына из виду, но понемногу переставала вздрагивать при каждом увеличении скорости.

Марк ещё некоторое время постоял среди них, затем незаметно отошёл. Оставаться возле дорожки было уже незачем: Алексей понял, как пользоваться самокатом, и рядом хватало людей, готовых вмешаться, если что-нибудь случится. В нескольких метрах Марк нашёл небольшую скамью, с которой по-прежнему был виден круг, и сел, уступив семье и гостям место, которое до сих пор занимал возле мальчика.

Несколько мгновений он смотрел на Алексея, затем сунул руку во внутренний карман пиджака и вынул маленькое устройство. Держа его в пальцах, он наблюдал, как мальчик снова проезжает мимо. Устройство напомнило о том, как Марк подключил его к основанию затылка, чтобы получить доступ к архивам, выгруженным из аппарата перед переводом его систем в режим минимального энергопотребления.

Тогда он вошёл в базу данных в поисках сведений, ещё не понимая толком, каких именно. Бесчисленные архивы развернулись вокруг него призрачными формами, зависшими в пространстве, существовавшем лишь для него. Марк перебирал категории, отбрасывал неподходящее и несколько раз менял запрос, пока перед ним не появилась знакомая фигура: доктор Реа да Силва — или, по крайней мере, её образ.

— Единица M.A.R.K. Укажите цель запроса.

Голос сохранил её тембр, но в нём не было ничего от женщины, которую знал и помнил Марк.

— Я ищу сведения.

— Уточните.

— Мне нужно изготовить подарок для ребёнка.

Образ несколько секунд оставался неподвижным.

— Запрос несовместим с установленными параметрами. Уточните назначение требуемого предмета.

Марк попытался. Объяснил, что предмет предназначен ребёнку, что тот должен суметь им пользоваться и что это должно его развлекать. Каждое уточнение открывало новые категории, но ни одна, казалось, не отвечала тому, что он искал. Наконец среди архивов появился маленький куб, классификация которого отличалась от остальных.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ АРХИВ — ДОКТОР РЕА ДА СИЛВА

Марк коснулся куба, и окружающая структура дрогнула. Образ Реа исчез на долю секунды. Когда он сформировался вновь, перед Марком стояла та же женщина, но что-то изменилось. Она держалась иначе, а подняв глаза, иначе заговорила с ним.

— Здравствуй, Марк.

Он ответил не сразу.

— Доктор?

— Не совсем. Я — модель, построенная на основе записей, которые доктор Реа да Силва сохранила в центральной базе данных модуля перемещения во времени.

— Понимаю.

— Что ты ищешь?

Вопрос остался прежним. Изменилась манера его задавать.

— Подарок. Мне нужно изготовить подарок для ребёнка.

Модель слегка склонила голову.

— Для ребёнка?

— Да.

Реа подняла руку, и между ними появилась новая структура. Разворачиваясь, она окружила их десятками предметов: конструкторами, мячами, фигурками, игрушечными машинами, играми и механизмами, назначение которых Марк не сразу понял.

— Что это?

— Игрушки. Предметы для развлечения, обучения, физического или умственного развития детей.

Марк оглядел некоторые из них.

— Что мне лучше ему подарить?

— Это зависит от ребёнка, — сказала она, желая узнать больше. — Расскажи, кто он.

Тогда Марк рассказал об Алексее. Перечислять все подробности не понадобилось, но он объяснил, какая болезнь определяла детство мальчика, какое лечение позволило стабилизировать его состояние и сколько лет почти любое физическое занятие требовало постоянного надзора окружающих.

— Сейчас ребёнок чувствует себя хорошо? — спросила Реа.

— Именно так.

— У него есть родители?

— Да. Оба постоянно о нём заботятся.

— Значит, им приходилось постоянно за ним следить.

Марк вспомнил Александру, Деревенко, Боткина и сестёр, научившихся присматривать даже за тем, как Алексей играет.

— Большую часть его жизни.

Несколько мгновений модель молчала, затем изменила предметы, зависшие вокруг них, и ответила:

— Тогда, возможно, ему нужна не просто игрушка.

— В таком случае что было бы для него лучше всего?

— Что-нибудь, что научит его понимать: здоровье тоже требует ответственности.

— Годами другие решали за него, что ему можно делать, где и какой риск допустим, — объяснил Марк.

— Если его состояние изменилось, ему придётся понемногу учиться самому участвовать в этих решениях, — ответила Реа. — Ты можешь подарить то, что даст ему такую возможность.

Пока она говорила, некоторые изображения исчезли, другие остались. Среди них были детские средства передвижения и устройства, которые приводил в движение сам человек.

— У него должна быть возможность ошибиться так, чтобы первая же ошибка не привела к тяжёлым последствиям, — продолжила модель доктора. — Понадобятся защита, присмотр и подходящее место для обучения. Потом он сможет начать заботиться о себе и сам.

Марк изучил конструкции, но кое-что не укладывалось в его представления и вызвало вопрос.

— Почему здесь есть такие сведения? Я думал, база данных содержит главным образом то, что необходимо для моей миссии.

Образ доктора Реа несколько секунд словно рассматривал его.

— Доктор, сохранившая эти архивы, сочла нужным их оставить.

— Почему?

— У меня нет ответа.

Марк слегка склонил голову набок, пытаясь понять.

— Есть ещё архивы, к которым у тебя нет доступа, — добавила она. — Доктор Реа да Силва спроектировала это устройство, участвовала в разработке твоего ингибитора и задала часть параметров регулятора. Не все её решения объяснены в доступных записях.

Это тоже не отвечало на его вопрос, но Марк вернулся к изображениям и выбрал одну из конструкций.

— Как вы думаете, это подойдёт?

Модель посмотрела на его выбор.

— Если приспособишь к ребёнку, конечно.

Марк кивнул.

— Спасибо за помощь... доктор.

Она вежливо кивнула в ответ.

— Удачи, Марк.

Воспоминание исчезло так же легко, как пришло.

Марк по-прежнему сидел на скамье в Петергофе с устройством в пальцах, слушая стук колёс по дорожке. Алексей снова появился на другом конце сада, а Анастасия всё требовала дать ей покататься.

Он ещё смотрел на устройство, когда чей-то голос заставил его поднять глаза.

— С тобой всё в порядке?

Ольга отошла от остальных и стояла перед ним, держа в руках напиток.

— Да, всё в порядке.

Ольга тихонько засмеялась, но тут увидела, что Марк снова полез в карман пиджака.

— Кстати. Это тебе.

Выражение её лица изменилось.

— Мне?

— Именно так.

Марк вынул небольшой футляр и протянул ей.

— Твой подарок.

Ольга взяла его не сразу.

— Ты сказал, что подаришь только на день рождения.

— Да. Так и сказал.

— Но до него ещё несколько месяцев.

Марк молчал достаточно долго, чтобы она поняла: именно в этом всё и дело.

— Не знаю, буду ли я здесь к тому времени.

Ольга перестала смотреть на футляр.

— Марк... — начала она, но он прервал её, не отводя взгляда.

— Я знаю, что думает твоя мама, и понимаю, почему она против. Но это то, что мне нужно сделать. И я пока не знаю, как долго меня не будет.

Ольга наконец приняла футляр и открыла его. Внутри лежала узкая блестящая металлическая закладка с небольшой деталью из полированного дерева наверху. На металле была выгравирована раскрытая книга, а под ней — дата рождения Ольги.

Она осторожно провела пальцем по гравировке.

— Я говорил, что подарок будет простым, — объяснил Марк. — Но именно ты первой стала помогать мне узнавать твою семью, её историю и эту страну по книгам. Мне показалось, это будет к месту.

Ольга ещё несколько секунд рассматривала закладку.

— Марк, она очень красивая.

Подарок был гораздо проще, чем у Алексея, но это, кажется, мало значило: Ольга продолжала водить пальцем по мелким деталям гравировки.

— Значит, на этот раз я, наверное, выбрал правильно.

— Какая тонкая работа, — добавила она.

Марк лишь кивнул и снова посмотрел на дорожку, словно этого хватало, чтобы закончить разговор. Ольга же ещё некоторое время смотрела на него. Он постепенно занял в её жизни место, которое было уже не так просто не замечать. Раньше она порой испытывала неловкость, когда какая-нибудь девушка из прислуги оказывала ему необычное внимание. Теперь в её руках лежал предмет, который он выбрал именно для неё — думая о книгах, прочитанных ими вместе, и обо всём, что она, сама того не намереваясь, рассказала ему о семье и России.

Когда Ольга собралась сказать ещё что-то, она заметила, что Марк уже даже не смотрит на закладку.

— О нет. Сейчас начнётся.

От внезапной перемены в его голосе Ольга проследила за его взглядом. По другую сторону дорожки Анастасия перестала гоняться за Алексеем и неподвижно смотрела на них. Точнее — на футляр, который Ольга всё ещё держала.

Марк сразу понял, что последует.

— Поэтому я и не хотел, чтобы она узнала раньше Алексея.

— О моём подарке?

— Нет. О том, что я делал для Алексея.

Марк особенно старался скрыть это от Анастасии: знал её любопытство достаточно хорошо, чтобы предвидеть, что случится, едва она увидит самокат. Сделать что-нибудь для неё он был не против. Более того, уже попытался решить одну из мелких повседневных трудностей, неизменно её сопровождавших: волосы. Она упорно носила их распущенными, и даже ленты не могли надолго удержать причёску в порядке. Но самокат был совсем другим делом.

Анастасия побежала к ним.

— Теперь и ей понадобится такой же, — сказал Марк.

Ольга едва успела улыбнуться, прежде чем сестра оказалась у скамьи.

— Сделай мне такой же, как у Алёши!

Марк несколько мгновений смотрел на неё, затем ответил очевидное:

— У тебя не день рождения.

— Знаю.

— И?

— Но ты ведь можешь мне сделать, — сказала Анастасия так, словно ответ был очевиден.

— Могу. Но это не значит, что у меня есть время сделать его сейчас. Понадобится снять с тебя мерки и заново всё рассчитать с учётом твоего роста и веса.

Никакого препятствия она в этом не увидела. Подумала несколько секунд и нашла решение, которое, на её взгляд, снимало всю трудность.

— Тогда... как насчёт Рождества?

Марк смотрел на неё так, словно мысленно подсчитывал, сколько работы она только что ему добавила.

— К Рождеству я мог бы его сделать, но есть одна проблема. Кататься ты не сможешь.

— Почему?

— Потому что к тому времени вас здесь не будет. Дорожка останется в Петергофе, а учиться кататься по снегу или льду я тебе не позволю. И уж тем более во дворце.

Анастасии почти не понадобилось думать.

— Неважно. Я всё равно хочу.

— Даже если придётся ждать, прежде чем кататься?

— Да.

Марк наконец кивнул.

— Хорошо. Сделаю тебе к Рождеству.

Ольга, до сих пор молча следившая за переговорами, вмешалась:

— Если будешь здесь.

— Да. Если буду, — подтвердил Марк.

Анастасия тут же посмотрела на него.

— А почему тебя не будет?

Марк и Ольга обменялись коротким взглядом. Ответила она:

— Потому что Марк уедет на несколько месяцев.

Довольное выражение исчезло с лица Анастасии.

— Куда ты едешь?

— Мне нужно кое-что сделать. Поэтому я и вручил Ольге подарок на день рождения заранее.

— И почему ты мне не сказал?

— Потому что это решилось недавно и мне не нужно было обсуждать это с тобой.

— Но сказать-то ты мог! — сказала Анастасия, приняв его ответ за личную обиду.

Марк в конце концов уступил.

— Хорошо. Если к Рождеству меня здесь не будет, это будет первый подарок, который я сделаю после возвращения.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Анастасия несколько мгновений изучала его, затем задала вопрос, который, похоже, волновал её по-настоящему.

— А ты уверен, что вернёшься?

Марк выдержал её взгляд.

— Если будешь хорошо себя вести, вернусь.

Анастасия прищурилась.

— Одно с другим никак не связано.

— Теперь связано.

Ольга едва сдержала смех. Анастасия же смотрела то на неё, то на Марка, понимая, что переговоры приняли куда менее выгодный оборот, чем она ожидала, подбегая к скамье.

— Хорошо.

— Что хорошо? — спросил Марк, ожидая от Анастасии более ясного ответа.

— Буду хорошо себя вести!

— Значит, договорились.

Этого, похоже, хватило. Анастасия побежала к остальным почти так же быстро, как прибежала, но, не успев далеко отойти, обернулась.

— Не забудь!

Марк поднял руку, показывая, что услышал. Он смотрел, как она возвращается к сёстрам, в то время как Алексей завершал очередной круг.

— Кажется, после возвращения работы у меня будет немало.

Ольга закрыла футляр, но не выпустила его из рук.

— Из-за Анастасии?

— Из-за Анастасии и потому, что мне ещё нужно придумать, что подарить вам всем на Рождество.

— Это необязательно, — сказала Ольга, с улыбкой глядя на него.

— Начинаю подозревать, что обязательно, — возразил он.

— Почему ты так думаешь?

Марк словно задумался, стоит ли объяснять, затем встал.

— Потом объясню. Я голоден. Здесь есть что-нибудь поесть?

Он сменил тему так внезапно, что Ольга ответила не сразу.

— Да. Еда на столах.

Марк посмотрел туда, куда она указала, потом снова на неё.

— Хорошо. Пойдём со мной, — сказал Марк так непринуждённо, что Ольге понадобилось мгновение, чтобы откликнуться. Раньше он обращался к ней, когда искал сведения, пытался понять что-то о семье или сталкивался с непонятной ему ситуацией. Но теперь всё было иначе. Он не просил помочь и не задавал вопроса. Просто хотел, чтобы она пошла с ним.

— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой поесть? — спросила она с ноткой ожидания в голосе.

— Если у тебя есть другие дела, идти со мной необязательно.

— Нет, других дел нет. Я могу пойти с тобой.

Ольга тоже поднялась. Они направились к праздничным столам, а Марк по дороге спрашивал, что приготовили. Позади по-прежнему слышался непрерывный стук колёс по дереву, смех Алексея и голоса тех, кто следил за его кругами.

Но следить за каждым кругом Алексея для Марка уже не было главным. Он выполнил обещание, данное мальчику; теперь ответственность за осторожное обращение с самокатом лежала и на самом цесаревиче. Марк хотел поесть, а Ольга шла рядом с ним, всё ещё держа в руках маленький футляр.