Лживая птица счастья - 3

Глава 40-1

Часть III

АКВАМАРИН

— Прекрасный Принц, хватит уже бегать от своей судьбы! Если тебе суждено стать медведем, значит так тому и быть.

— Не настаивай, Милая Принцесса, я не вынесу такого позора…

— Прекрасный Принц, я уже целый год терплю твои капризы. Мужчина ты или тряпка? Сейчас или никогда. Целуй, тебе говорят!

— Ну, хорошо. Только учти — это твоё решение, — с этими словами несчастный юноша поцеловал Милую Принцессу и превратился в медведя.

Радостная девушка повернулась к Королю и торжествующе воскликнула:

— Ну, вот! Говорила я вам, что он это сделает? Говорила! А вы, папенька, мне не верили.

Вдруг из берёзового лесочка выскочила медведица.

— Дорогой, в соседнем лесу я присмотрела для нас симпатичную берлогу, идём скорее, — ласково проворковала она, и понурый медведь поплёлся следом за ней.

— Куда это ты собрался? — с недобрым прищуром спросила Милая Принцесса и навела ствол ружья на мохнатую парочку.

— Дорогая, прости, но теперь мы относимся к разным видам…

— А ну, Топтыгин, живо в замок! Кому я сказала? Ишь, что удумал! Я тебе дома всё объясню про наше видовое несоответствие... А ты, мохнатая дрянь, кыш в свой лес! Я с мужиком год мучилась, приручая его, а ты тут заявилась на всё готовенькое. Не выйдет!

— Милая, ты не понимаешь, теперь мне нет места рядом с тобой…

— А в чем проблема-то? Я просто выброшу из кровати плюшевого медведя. Взрослой девочке взрослые игрушки.

Антология вампирских взрослых сказок

ГЛАВА 40. Мари. Виртуальный мир с совершенно реальными шансами отбросить копыта

Увы! В обычном спортивном зале Ника не было. Похоже, сегодня он решил пропустить занятия. Расстроенная я натянула защитную амуницию и, взяв туаши, направилась к виртуальному залу. Сенсорный замок открылся, и я вошла внутрь. К моему удивлению, виртуальный зал работал, но Ника я не увидела. Вообще-то, у него есть отсек с какими-то совсем уж мудрёными тренажёрами, и я на всякий случай решила заглянуть туда — чисто чтобы убедиться, что он там. Лезть туда, когда он работает с тренажёрами, я не собиралась, это было смерти подобно — прибьёт в пылу схватки с виртуальными чудовищами и не заметит.

Первое, что меня насторожило, это слегка приоткрытая дверь, ведущая за перегородку. Ник педант, он не мог быть столь небрежен. К тому же дверь должна была закрыться сама. И мне активно не нравились огненные блики и запах гари, которой тянуло из щели. Это уже походило на пожар. В общем, я рискнула войти. Запустив меня внутрь, дверь бесшумно захлопнулась, но я отметила это мельком.

За перегородкой творилось нечто несусветное. Я оказалась в горловине огромной чёрной пещеры, освещённой потоками раскаленной лавы; там стояла такая жара, что тело мгновенно покрылось противной плёнкой пота. Я быстро огляделась, оценивая обстановку. Merde! Это либо сам ад, либо его преддверие! Под высоким как небо сводом висели чёрные тучи, прорезаемые огромными зигзагами беззвучных белых молний. Во всех направлениях пещеру пересекали причудливые, хрупкие на вид каменные мостики — их ломаные чернильно-чёрные очертания искажались в дрожащем алом мареве, отбрасываемом раскалённой лавой — прихотливыми потоками она змеилась между высящихся скалистых хребтов на дне пещеры.

Несмотря на жару, по спине пробежала дрожь. Если это виртуал, то Ник ещё бо́льший гений, чем я думала. А ещё мелькнула мысль, что дело швах, если это отражение его внутреннего состояния. Вот только есть ощущение, что окружающий мир не более ирреален, чем тот, что остался за дверьми. Он до жути был настоящим, но я понадеялась на лучшее. Если признать, что красноглазые мохнатые твари с рогами, с которыми воевал Ник, это реальность, то можно смело отправляться к психиатрам — на предмет выяснения, что именно скопытилось в моих мозгах. Тем более что мохнатики смеялись и переговаривались между собой. Кстати, одна из тварей совсем близко подобралась ко мне и, глядя снизу вверх, весело скалила аршинные зубы. Надо же, какие весёлые глюки, подумалось мне. Я взмахнула туаши и тварь убежала, демонстрируя обезьянью ловкость в прыжках.

Немного успокоившись, я понаблюдала за эквилибристикой Ника — он трудился в поте лица, отбиваясь от наседающих на него многочисленных тварей. Меч в его руке так и мелькал; сыпались головы и отсечённые когтистые лапы, но противник не думал отступать. М-да, нелёгкую он задал себе задачу! Твари всё прибывали и он, уходя от них, прыгал с мостика на мостик, спускаясь всё ближе к огненной реке. Один из мостиков не выдержал и рухнул, но он каким-то чудом сумел перепрыгнуть на соседний.

Разворачивающаяся фантасмагория активно мне не нравилась. Твари намеренно гнали Ника вниз, к бушующей лаве. Стоило ему начать подниматься по мостикам, и они всё толпой наседали на него. Когда рогатая тварь, подкравшись, содрала с него шлем и по его лицу потекла кровь, заливая ему глаза, я не выдержала и спрыгнула на мостик, ведущий к нему. Будь что будет! Если он разозлится, что я порчу ему игру, значит, так тому и быть.

Виртуальный мир сам по себе далеко не безопасен. Видимых ран на теле не остаётся, но фантомные боли и усталость стопроцентно обеспечены. Сама я не особо рисковала, а вот Ник после тренажёров в виртуале частенько выползал чуть живой и неверной походкой тащился в восстановительную капсулу, где отлёживался по нескольку часов. К тому же у меня не выходило из головы предупреждение Руаны о том, что с виртуалом что-то неладно. Если не сработает ограничитель уровня экстремальной нагрузки и Ник погибнет у меня на глазах, я себе этого никогда не прощу.

При прыжках с мостика на мостик я старалась не смотреть вниз. Вот ненормальный! Надо ж было такое придумать! Мало ему раскалённой лавы, в которую того и гляди сверзишься вместе с очередным мостом, так ещё под ногами путаются рогатые уроды. Хорошо хоть они не атакуют и лишь кривляются, перебегая мне дорогу. «Ну-ну, продолжайте в том же духе, болезные! Ваши мерзопакостные хари уже ничто не испортит, они и так страшней страшного!» — выкрикнула я и показала им фак. Уродцы засмеялись и как свора собак помчались впереди меня.

Пока я пробиралась к Нику, у него появился новый противник — человекообразный краснокожий монстр с воловьими рогами. При виде него на ум невольно приходило словечко «демон».

Демон или кто он там в бестиарии Ника отшвырнул мелкую нечисть и та, рыча и сверкая глазами, неохотно отступила, давая ему место, а после быстро успокоившиеся мохнатики зрителями расселись на нависающих мостках.

Плохо дело! Виртуальный монстр был на голову выше Ника, вдобавок его мощное приземистое тело бугрилось тугими канатами мускулов. В довершение к этому его грудь и спину закрывала плотно прилегающая чешуя. Такие же щитки прикрывали его ноги и руки. Что-то мне подсказывало, что при такой чешуе никаких доспехов не нужно.

Тревога не утихала, несмотря на попытку убедить себя, что Ник отличный боец и его ранения всего лишь фикция. Занимая оборонительную позицию, он пошатнулся, и я вскрикнула. Видимо, мохнатые твари основательно его измотали.

«Да выключи ты этот чёртов виртуал! Тебе не выстоять против него!» — мысленно выкрикнула я. Ник безрадостно глянул на меня: «Будь предельно осторожна». Безнадёжность в его голосе утвердила меня в мысли, что с виртуалом что-то не так. Ладно, значит, нужно идти до конца игры, тогда она вырубится наверняка.

Прикидывая шансы Ника, я быстро его оглядела. Плохо! Шлем потерян, к тому же рогатая мелочь основательно попортила его доспехи; не понимаю как такое возможно, — ведь он говорил, что в реальности их не берёт даже алмазный резец. Разве что в виртуале он придал когтям тварей немыслимые характеристики.

Ну всё, началось!

В руке краснокожего демона появился сияющий меч и он, торжествующе взревев, бросился вперёд. Тварь оказалась нереально быстрой, и я едва удержалась от крика. К счастью, сработала военная выучка. Первым делом наставники вбили нам в голову, что отвлечь товарища во время боя, значит, с гарантией его погубить.

Это было фантастическое зрелище. Противники рубились на таких скоростях, что я едва успевала отслеживать их молниеносные передвижения. Тем не менее я не теряла бдительности и когда один из мохнатиков сунулся к Нику, собираясь сбить его с ног, я полоснула его туаши, и он распался на две части. Остальным я погрозила кулаком и они, ворча, перебрались на мостики повыше. После этого я полностью переключилась на присмотр за мелкими тварями. Если честно, я не могла смотреть на смертельно опасные кульбиты Ника и стремительные атаки проклятого демона. Виртуал виртуалом, но это было выше моих сил.

Поскольку аппаратура была настроена на Ника, я не думала об опасности для себя. Тем более твари ко мне не совались, что соответствовало законам игры. Оказалось, что это не так. Я тоже была в игре. Если бы не предупредительный возглас Ника, я бы не успела среагировать и бездарно полегла в этой битве, а так я инстинктивно отшатнулась и жуткие когти прошлись буквально в дюйме от моего лица.

Спасаясь от следующего удара, я ушла на мостик повыше. «На-а-до же, какая увёртлива-а-я», — раздался шипящий голос, и я глянула на своего противника. Это тоже был демон, точней, демонесса. В первый момент во мне даже всколыхнулась ревность. Несмотря на устрашающий вид, она выглядела очень даже ничего. Дамочку со змеиными глазами не портила даже блестящая синяя чешуя, сплошь закрывающая её тело, и длинный извивающийся хвост с ядовитым жалом на конце. Неужели Нику такие нравятся? Сомнительно. Он не только педант, он ещё и ретроград, иначе на фига ему я в роли жены. Мне вдруг стало весело.

— Эй, змеища! С какой задрипанной русалки ты ободрала свой прикид? Бедняжка аж посинела от испуга при виде такого страшилища, как ты! Давай хоть рога тебе посшибаю. Может, без них твоя уродливая физиономия станет чуточку симпатичней.

Жаль, что демонесса не купилась на мою подначку. Вывести противника из себя — это уже половина успеха, как говорили наши наставники.

— Д-у-р-а! Вообразила, что у тебя есть ш-ш-ансы против меня, Адской Девы? — прошипела она, презрительно глядя на меня. Неожиданно на её лице промелькнуло странное выражение, и она миролюбиво добавила: — Убирайся подобру-поздорову. Ну, кому сказано? Брысь отсюда, пока я добрая!

Меня это удивило. Казалось, что демонесса не шутит и действительно собирается отпустить меня без боя. Увы! Я не могла уйти и бросить Ника с двумя такими противниками. К тому же её благодушие могло оказаться банальной уловкой.

— Ценю твой душевный порыв, но уйти не могу, — сказала я и напружинилась в ожидании нападения.

— Ты пожалееш-ш-ь о своём решении. Подумай ещё раз, — предложила демонесса, но я снова отказалась.

— Можешь шипеть сколько угодно, я нисколечко тебя не боюсь. Да и что ты можешь, дура виртуальная? Тебя же не существует на самом деле.

— Глупый ребёнок! Ты всё ещё думаеш-шь, что это ваш-ш театр теней? Ты ош-шибаеш-шься и это будет стоить тебе жизни.

Нападение было столь стремительным, что я сама не поняла, каким образом успела отбить атаку.

— Славно! Дочь почти не уступает матери, — демонесса одобрительно улыбнулась. — Развлеки Шиамиту, покажи всё, что ты умеешь, и я дам тебе пожить немного дольше.

Видимо, в этот момент проснулись мои эрейские предки и, оскорблённые до глубины души, бросились в бой. Наряду с холодной яростью в голове будто включился компьютер. С невероятной быстротой в мозгу проигрывались схемы боя и я, выбрав наилучший вариант, осуществляла его на практике. Мне некогда была отслеживать реакцию противницы, но, похоже, я не только её озадачила, но и заставила принять меня всерьёз.

— Молодец, хорошо дерёшься, — сказала демонесса, когда нас разделило довольно большое расстояние, причём сказала без прежней снисходительности в голосе, и это мне польстило.

«То-то же, знай наших! Ещё неизвестно, кто у кого будет просить пощады», — подумала я, и она с сожалением посмотрела на меня.

— Ты переоцениваешь свои силы. Ведь ты смертная и рано или поздно устанешь, а я нет. И тогда тебе конец.

— Это мы ещё посмотрим! — с вызовом сказала я, но в душе понимала, что она права. Я не машина, усталость уже сказывается, а дальше будет только хуже.

«К чёрту! Больше никаких пристрелочных танцев! На таких скоростях она в два счёта умотает меня. Нужен один, но верный удар, чтобы покончить с ней. Если виртуал разладился и нас здесь прикончат, мы оба умрём здесь от болевого шока», — мрачно подумала я. Брюшина демонессы показалась мне наиболее уязвимой. Я бросилась к противнице и… вдруг коротко, без замаха, ударила её в левое бедро, аккурат в тёмное овальное пятно чуть повыше колена. Во всех смыслах это был дурацкий удар, но он оказал на демонессу странное воздействие. Смерив меня злобным взглядом, она начала развеиваться чёрным дымом. Обрадовавшись, я облегчённо выдохнула и чуть было не поплатилась за своё ротозейство. Напоследок она успела садануть меня в живот острым жалом на хвосте.

Спасла меня, как ни странно, неизвестно откуда взявшаяся полупрозрачная рубашонка до колен. Несмотря на эфемерность, эта ночнушка, отделанная нежнейшим пухом, оказалась крепче бронежилета; чёрное ядовитое жало, ударив в неё, хрустнуло и сломалось, не причинив мне вреда.

Синюшная демонесса негодующе взвыла, а затем бесследно исчезла.

Слава тебе, Господи! Одной напастью меньше. Я посмотрела, как на моём импозантном одеянии тают следы янтарно-желтого яда твари, и покачала головой. Да, дела! Видимо, виртуал окончательно поехал по фазе.

Стоило мне глянуть на Ника, и радость победы тут же испарилась. Измотанный мохнатой сворой, а затем поединком с таким грозным противником, как красный демон, он держался из последних сил. Я не ошиблась, плотно прилегающая чешуя отражала удары не хуже доспехов, и большая часть ударов Ника не достигала цели. Прыгая с мостика на мостик, я понеслась к нему на выручку. И тут меня осенило. «Ким! Я знаю, что ты здесь! Скажи, как убить эту тварь или я тебя прокляну!» — мысленно выкрикнула я. Перед глазами возникло схематическое изображение демона с указателем, куда нужно бить, и я отчаянно завопила:

— Бей его в пятно под левым коленом! Бей, не медли! Делай, как я говорю!

Ник послушался, и краснокожий демон жутко взревел, а затем начал развеиваться дымом. Господь милостивый, я твоя должница! Но не успела я порадоваться, как мохнатая тварь подкатилась ему под колени, и он начал падать с мостика, да не куда-нибудь, а прямо в раскалённую лаву. Кошмар! Если Ник туда свалится, болевой шок будет таким, что он может его не вынести.

А вдруг демонесса не солгала, и он действительно умрёт?

Наверное, я установила мировой рекорд по спринтерскому забегу. В последнем отчаянном рывке я сбила траекторию его падения, и мы вместе свалились на мостик пониже. Слава богу, тот выдержал наше приземление и не развалился.

Я склонилась над Ником. Он был настолько изранен, что потерял сознание. В карманах комбинезона нашлась аптечка скорой помощи, и я вкатила ему дозу анестетика, а затем, чувствуя себя идиоткой, налепила на его раны заживляющие пластыри. Плевать, если они исчезнут за дверями виртуала, мне это нужно хотя бы для самоуспокоения.

Оценив обстановку, я пала духом. До ближайших мостиков было не допрыгнуть даже одной, без груза, не говоря уж о том, чтобы проделать этот трюк с Ником на плечах. Но и это было ещё не всё. Мы оказались настолько близко к раскалённой лаве, что если в ближайшее время отсюда не уберёмся, то либо спечёмся, либо отравимся, надышавшись ядовитыми испарениями. В отчаянии я снова попробовала отключить виртуал, но тиаран по-прежнему не реагировал на голосовые команды. Ким тоже не отвечала на мой зов. Правда, я уже была не уверена, что именно реинкарнация компьютерного духа пришла мне на помощь.

В довершение ко всему, обнаглевшие мохнатики обложили нас со всех сторон. Хорошо хоть туаши остался при мне. Остаться без меча было бы равносильно смерти. Ловкие как обезьяны твари без труда допрыгивали до нашего мостика. Сначала они действовали по одному, а затем стали нападать стаей. Тогда, как в случае с демонами, я получила подсказку, где их уязвимое место. Чтобы они развеялись дымом, нужно было ткнуть их в пятую точку. Я бы посмеялась, будь ситуация менее серьёзной. Впрочем, у монхатиков не было защиты и, чтобы вывести их из строя, было достаточно рубануть по любому месту. Тем не менее отбивать их атаки было не просто — твари были разумными и действовали слаженно, но я держалась. От непрерывной рубки у меня со временем немело запястье, и я брала туаши в другую руку, благо, Руана научила меня работать и правой, и левой.

Тем не менее дело шло к закономерному концу. С меня градом лил пот, от лавовой гари першило в горле и всё сильней кружилась голова. Всё чаще я промахивалась, а мохнатики, наоборот, действовали всё успешней. Число прорех на комбинезоне было уже столько, что, в принципе, мне уже полагалось умереть от кровопотери, но пока спасала регенерация.

Передышка оказалась очень кстати. Мохнатики, переживающие за свои задницы, тоже утомились, и угрюмыми зрителями расселись на верхних мостиках. Видимо, решили не торопить события и подождать, когда клиенты созреют сами. Я тоже села. Прислонившись к низкому парапету каменного мостика, я положила голову Ника себе на колени и закрыла глаза. Рискованно, но больше не было сил, впрочем, как и желания попасть в лапы мохнатиков. Почему-то мне казалось, что эти твари так просто не дадут нам умереть. «Если снова нападут, нырнём в лавовый поток», — решила я. К тому же в душе тлела робкая надежда, что прыжок вниз и есть выход из виртуальной игры. Правда, в это слабо верилось.

Помощь пришла с неожиданной стороны.

— Мари!.. Мари, отзовись! — услышала я и разлепила тяжёлые веки.

Голос Мирона был для меня как глас божий.

— Мы здесь! — выкрикнула я в ответ.

На мостике над нами поднялась радостная суета, но мохнатикам не повезло. Мирон скосил их очередью из автомата и, свесившись вниз, бросил верёвку.

— Поднимайся. Быстрей! — взволнованно выкрикнул он. — Отсюда нужно срочно убираться. Похоже, началась самопроизвольная трансформация виртуала, а это очень опасно. Нам посшибает «крышу», если мы здесь задержимся.

Я соорудила петлю и набросила её на Ника, но Мирон направил на него автомат. Где только он его взял?

— Мари, нет! Сначала ты! — он невесело оскалился. — Прости, но Боливар не вынесет двоих.

Заслонив собой Ника, я зверски глянула на него.

— Тогда убей и меня заодно! — я дёрнула верёвку. — Тяни! И сохрани тебя Господь уронить его!

Мирон не стал спорить. Он убрал оружие, и верёвка натянулась. Пока это было возможно, я помогала ему, поддерживая безвольно повисшее тело Ника. Когда он был уже достаточно высоко, я подпрыгнула и что есть силы толкнула его вверх. Это привело к тому, что хрупкий мостик наконец не выдержал и его середина обрушилась в огненную реку.

Мне повезло, прореха оказалась не слишком широкой, и я успела зацепиться за выступ. Стоило мне выбраться на уцелевшую часть мостика, как я ощутила, что она тоже уходит из-под ног. Уже в падении я оттолкнулась от обрушившейся каменной глыбы и ухватилась за верёвку — это Мирон сообразил сбросить мне свободный конец, использовав Ника в качестве противовеса. И тут, в довершение ко всем прочим пакостям, плевок лавы запалил верёвку и мне пришлось в темпе подниматься наверх. Короче, сплошной экстрим, и чует моя душа, что это неспроста.

Вдвоём мы вытянули Ника на мостик и, выбравшись к горловине пещеры, бросились к выходу из виртуала. Расстроенные, что добыча вот-вот ускользнёт, мохнатики пустились за нами в погоню. Несмотря на все перипетии, туаши был при мне, правда, толку от этого было не много; стоило замахнуться и твари тут же отпрыгивали на безопасное расстояние. У Мирона ещё в пещере закончились патроны, и он отбивался автоматом как палкой. В отличие от нас с Ником на нём не было защитного обмундирования, да и очередная голодовка плохо сказалась на нём. Исполосованный когтями тварей он истекал кровью, так что последние метры я практически тащила уже обоих. Из последних сил я вытолкнула парней за двери и вывалилась следом за ними. Напоследок я рубанула мохнатика, который опрометчиво сунулся за нами, и, когда дверь захлопнулась, с нехорошим чувством уставилась на отрубленную лапу, чьи когти продолжали скрести по полу.

— Эй! Ты тоже это видишь? — просипела я.

Горло совсем пересохло и звуки выталкивались с большим трудом, но я не переходила на мысленную речь — мне хотелось живого общения, чтобы быть уверенной, что я ещё не сошла с ума.

Мирон со стоном повернулся на бок и открыл глаза.

— Да, — ответил он, запалённо дыша, и снова рухнул на спину.

Хорошо. Значит, это не бред, вызванный отравлением. Хотя какое к чёрту отравление, если мы вышли из игры? Merde! Я осознала, что при нас осталась не только лапа виртуального чудовища, но и наши якобы виртуальные ранения. Господи! Да что же это такое? Может, у меня галлюцинации?

— Мирон! — я тряхнула его за плечо. — Ты раны видишь?

— Вижу, — отозвался он.

— У тебя глаза закрыты.

— Я их чувствую, — Мирон повернул ко мне голову. — Мари, прекрати сомневаться… Не знаю, что это было… но точно не виртуал, — проговорил он с усилием.

— Извини.

Я видела, что ему плохо и Ник был без сознания; с этим нужно было что-то делать, но у меня разом кончились силы и страшно тянуло в сон. «Только минуточку», — сказала я себе и закрыла глаза. Думаю, апатия и нежелание думать были следствием шока или отравления, а может, сказались оба фактора. Ведь я сразу могла позвать тиаран на помощь, но почему-то этого не сделала.

Разбудила меня острая боль в ладонях, ободранных до мяса. С превеликими трудами я выплыла из беспамятства и первое, что попалось мне на глаза, это лапа, которая ещё не угомонилась и хоть слабенько, но всё ещё скребла когтями по полу. Я сфокусировала взгляд на Нике, а затем посмотрела на Мирона и ощутила укол беспокойства. Слишком уж неподвижно они лежали.

«Ник!.. Мирон!» — позвала я и подползла к ним поближе. Пульса не было ни у того ни у другого. В тот же миг с меня слетело оцепенение.

— Тиаран! Срочная реанимация! — выкрикнула я.

Что со мной творилось, не передать словами. К счастью, оказалось ещё не поздно, и умная машина сумела откачать обоих.

Когда тиаран сообщил, что жизненные показатели в пределах нормы и мозговая деятельность не пострадала ни у того, на у другого, я подошла к восстановительной капсуле и дождалась, когда Ник придёт в себя. «Хорошо, что ты вернулся, — сказала я, когда он открыл глаза, и, повернув голову, улыбнулась Мирону. — Хорошо, что вы оба вернулись», — и сочтя свою миссию выполненной, грохнулась в обморок.

Глава 41-2

ГЛАВА 41. «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…»

Не в силах сосредоточиться на поставленной задаче Ник выбрался из капсулы сопряжения с тиараном. Ему не давало покоя странное происшествие в виртуальном зале, который сейчас был в полном порядке. Он не понимал, каким образом там мог возникнуть незнакомый ему сеттинг и персонажи, которых он не прописывал.

Больше всего его беспокоило то, что под влиянием сбоя виртуальный зал генерировал нечто такое, что было способно нанести реальные увечья. Он не поверил бы этому, если бы не запись тиарана. Особенно его впечатлила лапа чудовища, находящаяся за пределами виртуального зала. Правда, у него было объяснение этой чертовщины. Сбой мог увеличить мощность передатчиков, и тогда возникшие персонажи могли проецироваться за пределами виртуального зала. Впрочем, это не объясняло многочисленных ранений, которые привели его к клинической смерти. Воспоминание о том, что Мирон тоже прошёл через неё, заставило его поморщиться. Лучше бы он умер, подумалось ему. Ник не желал зла пленённому вампиру, но ему надоела возня с ним. Несмотря на жёсткие меры, тот оказался несгибаем, к тому же ему не нравились его чувства к Мари. По его мнению, хороший слуга должен жертвовать всем, в том числе жизнью, ради своего хозяина, поэтому совершенно недопустимо чтобы он соперничал с ним в любви.

Как это ни парадоксально, от расправы Ника удерживал не столько талант Мирона к технике, сколько его верность Мари. Рай Таятан однажды заметил, что верность — редкая птица и тех слуг, что обладают ею, должно ценить. Ник это запомнил, поэтому не торопился избавляться от строптивого вампира. «Будь этот дурак менее упрямым, я бы сделал из него второго Киндела», — подумал он и отправился к Мари, которая уже вторые сутки находилась на лечении. В отличие от ран, оставленных демонским мечом, раны, нанесённые когтями мохнатых тварей, сходили медленно, и он терпеливо ждал, когда они полностью исчезнут.

Ник поднялся на постамент и, подойдя к регенерационной капсуле, посмотрел на спокойное лицо девушки, спящей в аналоге хрустального гроба. Его радовало, что он не ошибся на её счёт — происшествие показало, что в трудной ситуации на неё можно положиться — и в то же время его брала досада: «Моя драгоценная алин, опять ты смешала мне все карты. Если я отошлю тебя прямо сейчас, как намеревался, ты воспримешь это как чёрную неблагодарность с моей стороны и будешь абсолютно права».

С той поры, как Ник осознал, что испытывает к Мари нечто большее чем обычное влечение к красивой девушке, он оказался в непростой ситуации. Ярость, вызванная пророчеством Лоти, и последующий сумбур в чувствах основательно испортили отношения между ними. Любя, он попытался исправить положение. Но стоило ему подумать, что между ними всё наладилось, как она нанесла ему сокрушительный удар, прыгнув в ущелье. И не важно, что это было спонтанное решение — Ник понимал, чем оно вызвано, как и то, что Мари никогда бы так не поступила, если бы он не выбил её из привычной колеи и не заставил играть по новым для неё правилам. Боясь повторения таких протестов, чреватых суицидом, он решил отослать девушку домой — в надежде, что привычная обстановка стабилизирует её психическое состояние и она постепенно забудет всё то плохое, что было между ними.

«Как там говорится у людей? Мы полагаем, а бог располагает», — усмехнулся Ник и перед его мысленным взором промелькнул багрово-чёрный калейдоскоп из недавних событий в виртуальном зале. «Странно. Откуда Мари узнала, как победить тварей?» Подозрительность, впитанная с молоком матери, подняла было голову, но верх взяла логика. «У неё не хватило бы знаний, чтобы подстроить столь сложную ловушку. Разве что она действовала не одна, а на пару с Мироном. Тогда какой смысл им спасать меня? Да и когда бы они успели сговориться? Они же постоянно у меня под контролем. Нет, не может быть», — пришёл он к выводу.

При воспоминании о бое с краснокожим демоном его взяла досада. «Крейд! Я бы победил и без подсказки Мари, если бы проклятые фуройзо[1] не измотали меня».

Подойдя к контейнеру, с заключённой в него лапой виртуального чудовища, Ник помедлил, прежде чем его открыть. Внутри было пусто, и он с облегчением вернул крышку на место. «Слава Священному Ягуару! Это всего лишь сбой», — порадовался он, не заметив при этом, что между блоками с аппаратурой прячется нечто чёрное, мохнатое и когтистое, правда, уже совсем не похожее на лапу.

Так и не решив, что делать с Мари, Ник отправился к другой проблеме, требующей разрешения.

При его появлении Мирон встал и насторожённо посмотрел на него, а затем всё же рискнул спросить о Мари, за что тут же поплатился. Жало плети ожившей змеёй рванулось к нему и спину будто обожгло огнём.

— Я тебя предупреждал, она не твоя забота, — услышал он в ответ.

— Пока ты обращаешься с ней как с рабыней, я сделаю всё, чтобы вырвать её из твоих лап, — запальчиво проговорил Мирон и внутренне сжался.

Его ожидания не были обмануты. От нового удара кожа лопнула, и он почувствовал, как кровь пропитывает рубашку и вместе с мгновенно проступившим потом стекает к пояснице.

«Проклятый садист!» — мысленно прошипел он и Ник, усмехнувшись, убрал криту в чехол на поясе.

— Так-то лучше. Храбрость хороша лишь тогда, когда тебе есть что противопоставить противнику. Если нет, то лучше держать язык за зубами, целее будешь.

Мирон гневно сверкнул глазами, но промолчал. Ник сел за стол и указал ему на стул напротив.

— Сядь, я хочу с тобой поговорить.

Неохотно, но Мирон подчинился. Некоторое время они сидели молча, глядя друг на друга: один — испытующе, другой — с вызовом и опасением в душе.

— Что бы ты ни думал обо мне, я ценю твою преданность и готовность пожертвовать жизнью ради тех, кого ты любишь. Единственно, что меня не устраивает, это направленность твоих похвальных качеств, — начал Ник разговор. — Молчать! — приказал он, видя, что Мирон собирается ему возразить. — Все вопросы после того, как я договорю. Итак, у меня есть к тебе предложение. Я хочу, чтобы ты вошёл в нашу семью, причём на правах доверенного лица, а именно моего личного помощника и по совместительству охранника.

После этого заявления на лице Мирона промелькнуло удивление, но он, наученный горьким опытом, снова сдержался и промолчал.

Ник слегка улыбнулся.

— Понимаю твоё удивление. Естественно, я не собираюсь доверять свою жизнь такому неумехе, как ты, мне нужен опытный сотрудник и не менее опытный боец, — отвечая на мысли Мирона, он отрицательно качнул головой. — Нет, тренировки — это слишком долго, к тому же у тебя менталитет, отвечающий современному обществу. Как показало наше общение, ты не сможешь измениться, а мне не нужна война с тем, кто должен стать моим самым верным оружием.

Почувствовав подвох, Мирон насторожился.

— Верно, — кивнул Ник, — есть условие. Чтобы быть достойным оказанной тебе чести, ты должен согласиться на внедрение в мозг психоматрицы того, кто раньше выполнял эту функцию. Вот теперь можешь задавать вопросы.

— Что будет, если я не соглашусь? — сразу же поинтересовался Мирон и Ник с иронией посмотрел на него.

— Ты знаешь. Дальше.

— Что будет, если психоматрица не приживётся?

— Ты сойдёшь с ума.

— Чёрт! Куда ни кинь, всюду клин, — сердито буркнул Мирон.

— На твоём месте я бы радовался, что вообще есть выбор.

— Ну да, умереть или сойти с ума и опять же умереть.

— Верно. Сумасшедший вампир мне не нужен. Итак, что ты выбираешь?

— Могу я подумать?

— Нет, — и Ник положил на стол туаши. — Ну? Жизнь или смерть?

Как большинство людей, Мирон не особо дорожил жизнью, но только до тех пор, пока не возникла реальная угроза её потерять. Вот тут и выяснилось, что ему совсем не хочется умирать, и он решился.

— Ладно, я согласен на психоматрицу, — он глянул на Ника, потянувшегося к крите, и быстро поправился: — Да, мой райделин. Я согласен.

— Вот и замечательно, — Ник встал и, постукивая критой по ладони, прошёлся по комнате. — Тем не менее перед внедрением психоматрицы ты должен получить хотя бы минимальную подготовку. Хорошо, что ты сам начал учить язык и уже в курсе некоторых особенностей нашей культуры. Это ускорит процесс. Учти, у тебя плотное расписание, начнёшь заниматься прямо сегодня. Необходимые предметы будешь изучать самостоятельно, тиаран подготовил тебе учебный материал. Ритеном, включающим физическую подготовку, будешь заниматься под моим присмотром. Завтра чтобы в пять был в тренажёрном зале. Ну а сейчас время ланча, нам пора в столовую.

Колеблясь, Мирон посмотрел на дверь, за которой исчез Ник, а затем плюнул на самолюбие и бросился его догонять.

— Можно спросить? — не утерпел он, когда они сидели в столовой.

— Спрашивай, — разрешил Ник.

— Почему главенствует Палевский, а не вы?

— Потому что он клон моего отца.

— Я так и знал! — воскликнул Мирон и довольный собой хлопнул ладонями по столу.

— Ещё бы, — усмехнулся Ник. — В Петербурге ты столько таскался за мной, что я удивляюсь собственному долготерпению. Но ты рисковал. Несколько раз я был близок к тому, чтобы снять тебе голову с плеч, но ты везунчик, каждый раз мне что-нибудь мешало. Это хороший признак. Боги тебя любят, значит, в делах тебе будет сопутствовать удача.

— Вот даже не знаю, — вздохнул Мирон, предвидя, что лёгкой жизни у него не будет. — А что вы думаете по поводу сбрендившего виртуала? — снова оживился он.

Ник покачал головой.

— Пока ничего. Нужно исследовать.

— А можно мне поучаствовать?

— Как хочешь, но вряд ли от тебя будет много толку. Не с твоей подготовкой.

— Это вы зря, я знаю довольно много... Извините, мой райделин. Всё же я попробую. Если буду помехой, я не буду вам докучать, — Мирон взглянул на того, кого признал хозяином, и на его лице появилась безмолвная мольба. — Я прошу прощения…

— С ней всё в порядке, — смилостивился Ник и жёстко добавил: — Но это первый и последний раз, когда ты безнаказанно спрашиваешь о райдиэль.

— Хорошо, — вздохнул Мирон, но тут же поправился: — Да, мой райделин, больше никаких вопросов.

Видя, что Ник закончил есть, он поднялся и вопросительно глянул на него.

— Я вам нужен?

— Нет. Иди к себе и приступай к занятиям. Перед ужином я проверю, как твои успехи.

— Пока райдиэль на лечении, мне заниматься приготовлением еды? — решил уточнить Мирон и Ник смерил его задумчивым взглядом.

— Да, было бы неплохо.

— Будет сделано! — с энтузиазмом воскликнул Мирон и, оставшись один, радостно потёр руки. «Ну вот, а кто-то говорил, что в первый и последний раз», — подумал он и, весело насвистывая, начал собирать со стола использованную посуду.

«Проходимец!» — фыркнул Ник, но не стал наказывать нахального слугу. Он был доволен, что своевольный вампир принял его правила игры и старается ему угодить. «Что ж, одной проблемой меньше, теперь нужно решить, что делать с Мари. Страшно не хочется её отпускать, но нужно», — подумал он и, пока не иссякла решимость, отправился в медицинский отсек.

Ник отключил регенерационную капсулу и, когда Мари открыла глаза, тепло ей улыбнулся.

— Салют, спящая красавица, — мягко произнёс он и протянул к ней руки. — Давай я помогу тебе выбраться.

— Салют, — сонно щурясь, Мари обняла его за шею. — Что-то ты подозрительно добрый. Это точно ты или я ещё сплю?

Ник с нежностью коснулся губами её виска.

— Как ты себя чувствуешь?

— Сомневаешься в своём ли я уме? — улыбнулась девушка. — Не беспокойся, всё в порядке. Такое ощущение, что я заново родилась.

— Слава Священному предку!

Мари бросила на него внимательный взгляд.

— Ник, с тобой всё в порядке?

— А что такое? — удивился он.

— Всё же ты и Мирон были в состоянии клинической смерти.

— Вот оно что! Выходит, это ты опасаешься, что у меня не все дома, — улыбнулся Ник. — Хочу в свою очередь заверить тебя, что я полностью здоров, да и твой идиот-обожатель не более ненормален, чем всегда.

— В таком случае слава богам всех пантеонов! — с несколько преувеличенным энтузиазмом воскликнула Мари.

И всё же в глубине души ей было неспокойно — она чувствовала, что Ник что-то задумал и это что-то ей не понравится. Но сейчас она была рада тому, что он её любит и, главное, больше не выстраивает между ними стену из традиций давно почившей цивилизации.

Когда наступило время обеда, Мари с удивлением обнаружила, что бразды правления в столовой перешли к Мирону и, вообще, он вёл себя так, будто они не друзья, а хозяйка и слуга. Правда, он сел с ними за один стол, но, если ей или Нику было что-то нужно, он вскакивал и вновь превращался в слугу.

Случись такое раньше, и та прежняя Мари, прямая и непосредственная, немедленно потребовала бы объяснений. Эта же Мари даже не повела бровью, лишь вежливо поблагодарила Мирона за обед. Ник, наблюдавший за ней, остался доволен. Девушка больше не играла, это была настоящая эрейская аристократка. И он не ошибся. Мари действительно изменилась. Любя, она наконец приняла его таким, какой он есть, тем горше было Нику в преддверии разлуки с ней.

***

Холодность Мари расстроила Мирона и он, вернувшись к себе, заметался по комнате. Он говорил себе, что это притворство и она не хочет раздражать Старейшего, который как коршун следил за ними, и при этом понимал, что обманывает себя. Сердце девушки принадлежало не ему, роль друга — единственно на что он мог рассчитывать, но Старейший отобрал у него даже эту радость. «Проклятье!» — с досады Мирон стукнул кулаком по стене и с горечью подумал, что, дав ему статус доверенного слуги, тот разом убил двух зайцев — он заставил его смириться и отобрал у него возможность быть на равных с Мари, без чего ни о какой дружбе не могло быть и речи.

Проигнорировав сообщение тиарана о том, что пора приступать к занятиям, он бросился на кровать и часто заморгал, прогоняя набежавшие слёзы. «Как же так, детка? В отличие от него, я ни разу не предал тебя, так почему он, а не я?»

Обида потянула его в прошлое и перед внутренним взором Мирона возникла тоненькая как стебелёк девочка с копной нечёсаных волос, босоногая и плохо одетая. Тогда ему было двенадцать лет и он, придя в себя после вампирской инициации, заново знакомился с сородичами и окрестностями гнезда Владислава.

Несмотря на нищенскую одежду и неухоженность, девочка, вынырнувшая из зарослей таволги, показалась ему очень красивой. При виде него она испуганно вздрогнула и приготовилась бежать, но её внимание привлекла игрушечная пожарная машинка, которую он прижимал к груди. Ярко-красная, с затейливыми надписями по бокам и пожарными в блестящих золотом шлемах она была такой нарядной, что она, как загипнотизированная шагнула в его сторону. Мирон поспешно протянул ей драгоценную игрушку.

— Если хочешь, можешь поиграть, — предложил он и хотел было добавить, что насовсем машинку не отдаст, но почему-то промолчал.

Девочка несмело протянула руку и коснулась игрушки.

— Она такая красивая, — чуть слышно сказала она и подняла на него глаза. На худом бледном личике они казались просто огромными.

— Ты красивей! — выпалил Мирон, не в силах отвести от неё глаз.

Именно тогда он влюбился в Мари, что в дальнейшем принесло ему немало бед, но он ни разу не пожалел об этом. А беды начались сразу же, как они встретились.

— Не водись с этой дрянью. Она проклятая! — раздался резкий мальчишеский голос и Лукас с такой силой ударил девочку, что она подстреленной птицей отлетела в кусты и, скорчившись, застонала.

Видя, что его новый приятель, не удовольствовавшись этим, вознамерился и дальше её бить, Мирон с гневным воплем вцепился в него и мальчишки покатились по земле, мутузя друг друга. Девочка тем временем отдышалась и бросилась наутёк.

Лукас был на год старше и сильней. Прежде чем оставить избитого Мирона, он напоследок пнул его, а затем с недоброй ухмылкой раздавил пожарную машинку. «Эта гадина своим прикосновением испоганила мой подарок. Если будешь с ней водиться, тебе не жить, я и тебя раздавлю», — пригрозил он перед уходом.

Девочка оказалась той отщепенкой, о которой Мирон слышал, но ещё не видел. Виной несчастий Мари была Рамона, которая пылала к ней непроходящей ненавистью и при каждой встрече норовила её либо ударить, либо запустить в неё чем-нибудь потяжелей. Мирону сказали, что это из-за того, что распутная девчонка соблазнила их отца. Но затем он подслушал, как один из старожилов рассказывал, как было на самом деле. Это Владислав начал заглядываться на девочку. Рамона это заметила и, нарядив её в платье для первого причастия, отвела её к нему. Не вынеся грязных подробностей о том, как они вдвоём издевались над беззащитной малышкой, Мирон, не дослушав, сбежал. После этого он возненавидел своих вампирских родителей и мечтал лишь об одном, как отомстить им за то, что они сделали с Мари.

__________________________

[1] Фуройзо – нечисть из фольклора эрейцев.

Глава 41-3

***

У каждой двуногой твари есть оправдание творимым мерзостям, было оно и у Рамоны.

Она была из того же поколения, что и глава сепаратистов Георгий Беридзе, но, в отличие от него, ей не повезло. Старейший посчитал уличную девчонку бесперспективной и, очнувшись, она обнаружила, что гробовщик везёт её вместе с остальными бесперспективными бедолагами на кладбище. Приподняв рогожу, Рамона потихоньку слезла с телеги и пустилась наутёк. Почему на неё не подействовал смертельный ментальный удар, она не знала, да и знать не хотела; жива уже хорошо.

Идти ей было некуда, и она побрела к той, что продала её Старейшему; благо, что первичный генетический отбор проводился поблизости от тех мест, где жили жертвы его экспериментов.

В жалкой лачуге, служащей домом их семье, было холодно и голодно, тем не менее мать обрадовалась её возвращению. Она даже выдала ей тарелку супа из мороженой брюквы и кусок твёрдого как камень хлеба, а сама накинула платок и поспешила на улицу.

«Опять кому-нибудь продаст», — неприязненно подумала Рамона. Несмотря на голод, мерзкое пойло в щербатой деревянной миске, хранящей по краям многолетнюю грязь, не вызвало у неё аппетита — живя у Старейшего, она привыкла к хорошей еде и комфорту, — тем более рядом была куда более привлекательная еда. Повернув голову, она оценивающе глянула на младших брата и сестру — тощие, остролицые и рыжие они как затравленные хорьки наблюдали за ней из тёмного закутка. «Эй! Есть хотите?» — спросила она и с поощрительной улыбкой отодвинула миску от себя.

Когда мать Рамоны вернулась, она нашла лишь два обескровленных трупика младших детей и, не дожидаясь колотушек сутенёра, которому продала сбежавшую старшую дочь, собрала скудный скарб и серым призраком выскользнула из лачуги.

Сытая, но чувствующая себя виноватой Рамона бесцельно брела по улице. Она уговаривала себя, что малышам лучше умереть, чем они повторят её судьбу, полную нищеты и унижений.

Поскольку путь домой был ей заказан, а холод становился всё злей, она свернула на улицу, ведущую в бордель. Единственный способ прокормиться, который она знала, это была торговля телом.

Содержательница борделя сеньора Эстела придирчиво осмотрела девочку. «Надо же, какая гладкая чистая кожа и волосы как шёлк», — с завистью подумала она. По лексикону она определила, что девчонка из портовых проституток, то есть с самого дна, но при этом выглядела на удивление чистенькой и ухоженной. Она посмотрела на острые полудетские грудки, а затем на ещё безволосый лобок. На её опытный взгляд пришелице было лет четырнадцать, но выглядела она моложе своего возраста. Она велела Рамоне лечь на скамью и раздвинула ей ноги, проверяя не больна ли она какой-нибудь дурной болезнью. Судя по запаху и чистой вульве, она была здорова. Сеньора Эстела запустила пальцы внутрь влагалища. «Жаль, будь она невинной, можно было бы продать её дороже», — посетовала она, протирая руки спиртом.

— Хорошо, я тебя беру. Оставь своё тряпье! Сейчас принесут другую одежду. Санчес! — позвала она. — Когда новенькая переоденется, отведи её к дону Диего. Скажи, что ей одиннадцать и что она из хорошей семьи. А ты молчи и строй из себя невинную овечку, поняла? — предупредила она Рамону, и та согласно кивнула.

Грузный мужчина лет сорока бросил на пол принесённую одежду и исподлобья глянул на новенькую.

— Неужто целка? — поинтересовался он.

— Где я ему столько целок наберусь? — раздражённо отозвалась сеньора Эстела.

— Преподобному не понравится, — заявил вышибала, пристально глядя на девочку, и она, сделав неприличный жест, дерзко ему улыбнулась.

— Тогда пусть причащает своих юных прихожанок, а не проституток. Представляю, в каком восторге будут их родители, узнав, чем именно он предпочитает их потчевать, — язвительно проговорила содержательница борделя и сердито прикрикнула на Рамону, которая не спешила надевать нарядное белое платье и венок с кружевной мантильей, предназначенные для первого причастия.

Распутный священник был противен до омерзения, но Рамоне встречались типы и похуже. Отделавшись малой кровью, она отправилась к кастелянше, и та выдала её чистое постельное бельё и одежду взамен разодранного платья. Своей комнаты ей не отвели и поселили с ещё с двумя проститутками, находящимися, как и она, на испытании. Ночью она проснулась оттого, что на неё кто-то навалился. Подключив ночное зрение, она узнала Санчеса и, смирившись, раздвинула ноги.

По протекции вышибалы на следующий день её переселили в отдельную комнату, чему она была только рада. Правда, эта связь не понравилась сеньоре Эстеле, которая до этого владела Санчесом единолично. Заметив, что на новенькой всё мгновенно заживает, она стала посылать её к клиентам с садистскими наклонностями. Податься было некуда, и Рамона терпела, а затем начались проблемы.

Старейший не зря признал её бесперспективной, силёнок у неё было не больше, чем у обыкновенного человека, а потом и регенерация постепенно начала сходить на нет. Раны заживали всё дольше, но хозяйка была неумолима — вошедшие во вкус клиенты требовали именно Рамону и она, потихоньку сходя с ума от ежедневных издевательств, становилась всё податливей и ласковей со своими мучителями.

Выручили девчонку острый ум и изворотливость, присущая простонародью.

Поскольку бордель был из дорогих и публика, что его посещала, как правило, была образованной, то Рамона, чтобы угодить клиентам, начала подражать манерам богатых барышень. Хорошая память позволила ей нахвататься всего по верхам, и она при случае могла наизусть процитировать стихи известных поэтов или удачно вставить в разговор ту или иную сентенцию, почерпнутую у философов древности.

Сеньора Эстела ей не препятствовала — наоборот, видя, что за юную проститутку платят всё дороже, она не скупилась на её наряды и украшения, да и карманных денег выдавала всё больше, которые Рамона, как правило, тратила на книги. И поскольку повзрослевшая и необычайно похорошевшая она превратилась в элитный товар, то хозяйка стала посылать её только к самым богатым клиентам. Среди них тоже встречались разные типы, но всё же садистов стало несравнимо меньше. Спустя некоторое время маска девушки из хорошей семьи, угодившей в непростые жизненные обстоятельства, настолько к ней приросла, что некоторые простодушные идальго даже были готовы выручить её из беды и предлагали увезти туда, где её никто не знает — чтобы она могла вернуться к прежней приличной жизни. Рамона, которая ни грош не верила в их добрые намерения, в таких случаях печально опускала глаза и со слезами в голосе говорила, что не может оставить на произвол судьбы несчастную калеку-мать и маленьких брата и сестру. После этого сообщения доброхот обычно ретировался, не склонный сажать себе на шею ещё трех нахлебников.

Так продолжалось, пока в один прекрасный день Рамона не повстречала Владислава, который сразу же признал в ней вампира.

Как все проститутки, она прекрасно знала мужчин и умела их очаровать. Очаровала она и Владислава, причём настолько, что он убил хозяйку борделя, не пожелавшую продать ему девушку, и забрал её с собой.

Гнездо Владислава находилось в горной глуши, что Рамоне не очень понравилось, но это было всё же лучше, чем бордель. Поначалу она была лишь одной из любовниц, но, будучи опытной соблазнительницей, девушка постепенно вытеснила из его сердца остальных женщин, и он настолько привязался к ней, что объявил своей женой, причём не только перед сородичами, но и перед Богом. По капризу Рамоны их венчали в том самом соборе, которым ведал дон Диего, и тот, потея от страха и напряжения в чреслах, не смел поднять глаза на прекрасную невесту, которая не сводила с него насмешливого взгляда. В завершение обряда вампиры закусили кровью священника со служками и тех любопытных зевак, что имели глупость присутствовать на вампирской свадьбе.

***

Рамона с первой встречи узнала Старейшего и до смерти перепугалась. На её счастье, у неё от природы был мощный ментальный щит, который в своё время спас её от смерти. Спас он её и в этот раз; к тому же в красавице с замашками светской дамы было сложно опознать прежнюю уличную девчонку-замухрышку.

Поняв, что Старейший её не помнит, Рамона возликовала. А когда узнала, чего он хочет от неё, поняла, что теперь сможет ему отомстить. Хитрая и изворотливая она создала у него благоприятное мнение о себе и, чинно приняв богатую плату за содержание девочки, взяла её за руку и направилась к дому. Приведя девочку в свою комнату, она небрежно швырнула деньги на стол и, повернувшись к ней, впилась глазами в её лицо.

— Кем тебе приходится твой опекун? — требовательно спросила она.

— Дядей, — пробормотала девочка и захныкала, испугавшись её истерического смеха.

— Я так и знала, что вы родственники! — отсмеявшись, с удовлетворением воскликнула Рамона и влепила ей пощёчину. — Заткнись, тварь! Посмеешь ещё хоть раз пикнуть, и я тебя убью.

Потрясённая до глубины души, девочка послушно замолчала. В её жизни это был первый раз, когда с ней так грубо разговаривали и вдобавок ударили. В довершение ко всему злая женщина в чёрном схватила её за шкирку и как щенка выкинула за дверь.

— Не смей далеко уходить! — выкрикнула Рамона вслед улепётывающей девочке. — Иначе пожалеешь, что родилась на свет.

И Мари пожалела — голод, холод и ежедневные колотушки стали её постоянными спутниками, а затем, вслед за Рамоной, её начали травить остальные обитатели вампирского гнезда. Дальше стало ещё хуже. Мужчины начали на неё заглядываться и первым, кто положил на неё глаз, был Владислав. Сколько ей лет никому не было дела, Мари была рослой и казалась старше своего возраста, а спать с девочками-подростками в те времена не считалось зазорным.

Поначалу Рамона опасалась, что в любой момент может появиться Старейший, хотя она уловила его пренебрежительное отношение к девочке. Но время шло, и она уверилась, что Мари такой же генетический уродец, как она, и что он просто пожалел кровника.

Потрясающая красота Мари расцветала день ото дня, и Рамона встревожилась уже по другому поводу — она заметила, что Владислав всё чаще заступается за девочку и вдобавок делает ей подарки. Тогда она, пока он был в отъезде, пустила её по рукам — якобы в наказание за очередной побег. Узнав об этом, Владислав был готов убить жену, но сделанного было уже не воротить. Из отщепенки Мари превратилась во всеми презираемую подстилку. Женщины плевались ей вслед и таскали за волосы; мужчины при каждом удобном случае норовили её затащить к себе и изнасиловать.

Обычный ребёнок такого не выдержал бы чисто физически, но Мари уже была вампиром. Девочка быстро оправлялась от побоев и снова пускалась в бега, но Рамона каждый раз отправляла за ней погоню и не успокаивалась, пока её не ловили.

Несмотря ни на что Владислав дорожил юной наложницей, и когда остальные это поняли, жизнь Мари стала полегче. Вслед ей шипели, но больше не трогали. Единственно от кого ей сильно доставалось, это от Лукаса, любимчика Рамоны, и его приспешников.

Когда она повзрослела и ловить её стало всё трудней, Владислав начал подрезать ей сухожилия на ногах, чтобы она не смогла далеко убежать. К тому же девочка не мирилась с насилием и дралась как бешеная кошка. Подчас Владислав не мог с ней справиться и тогда бил её так, что она теряла сознание. Раскаявшись, он задаривал её подарками, но единственно чему она была рада, это еде, которую она могла съесть в его присутствии. Всё остальное у неё отбирали, стоило ей выйти из комнаты.

Иногда Рамону так и подмывало рассказать мужу, кто опекун Мари, но она ни разу не проговорилась, подозревая, что тогда он убьёт её саму. Страх перед систематическими чистками генотипа рос всё больше — инспекции Старейшего всё чаще заканчивались полным уничтожением вампирских гнёзд. Редкие счастливцы, избегшие трагической участи своих сородичей, с ужасом рассказывали о горах трупов, которые он оставлял после себя. А тут такая индульгенция в лице кровника самого Старейшего. Владислав вряд ли поверил бы, что ему наплевать на девочку, как показалось Рамоне, а вот то, что он не оставит камня на камне от их гнезда за то, что они с ней сделали, это было гарантированно.

***

Десять лет измывательств и ненависти сломят кого угодно, но девочка держалась, причём в немалой степени благодаря Мирону, своему единственному другу и защитнику. Он воровал еду и одежду для неё, лечил её раны, когда ей не хватало собственного регенерационного запаса, и как мог защищал её от банды Лукаса, которая порой избивала его так жестоко, что Мари боялась, что он умрёт и тогда она останется совсем одна.

Возможно потому, что она не знала другой жизни (память о Риоголизе превратилась для неё в смутный сон), у Мари никогда не возникало мысли о самоубийстве. А может быть потому, что жизнелюбие и упорство были свойством её характера. Как бы плохо ей ни приходилось, она верила, что однажды вырвется на волю, а потом вернётся и отомстит — за себя и за Мирона.

Неизвестно как бы сложилась её дальнейшая жизнь; с возрастом она изменилась: стала жёстче и расчётливей. Мари начала подумывать, что нужно изменить тактику в отношении Владислава, но ей мешала Рамона — чуя опасность, та следила за ней как стоглазый Аргус. Она всегда присутствовала при их соитиях и, если Мари вела себя не как обычно, следовало немедленное наказание. Рамона вызывала Лукаса с бандой и приказывала привязать её к кровати, зная, что Владиславу нравится наблюдать за групповым изнасилованием. Правда, он всё чаще отводил глаза, встречаясь взглядом с их юной жертвой, а затем уходил, отговариваясь делами.

Нападки банды Лукаса усилились, и Мари поняла, что, если ничего не предпримет, то скоро её забьют насмерть. Она снова пустилась в бега, с твёрдым намерением больше никогда не возвращаться.

На этот раз Рамона сама возглавила охоту, а Лукасу велела взять с собой пистолет. Наглая девчонка, посмевшая потеснить её в сердце мужа, должна была умереть.

***

Мари бежала так, что сердце выскакивало из груди. Обдирая в кровь руки и ноги, она карабкалась по горным склонам, прыгала с кручи на кручу, рискуя сорваться вниз, затем снова бежала по лесу, продираясь сквозь густые заросли; ветви стегали её по лицу с такой силой, что она рисковала остаться без глаз, но она ни на что не обращала внимания.

Всё тщетно. Как и в прошлые разы перед ней возник Лукас и, схватив за волосы, поволок её за собой. «Вот она», — сказал он и швырнул её под ноги Рамоны. «Дай мне пистолет», — сказала она и протянула руку, ей хотелось напоследок помучить Мари, чтобы сполна насладиться её страхом. Но она просчиталась.

Доведённая до крайности Мари вскочила на ноги и, скрючив пальцы, с рычанием набросилась на неё. Несмотря на лишения, она была сильной — куда сильней, чем Рамона. Одной рукой она схватила её за горло, а другой — пробила ей когтями грудную клетку.

С лёгкостью отшвырнув от себя мёртвую Рамону, она вонзила клыки в ещё трепещущее сердце и расхохоталась, глядя на остолбеневшего Лукаса. Крики Мирона не дошли до её сознания. Празднуя избавление от своей мучительницы, она с урчанием продолжала рвать зубами её сердце.

Пистолет в руке Лукаса и гром выстрела тоже никак на неё не подействовали — отрезвил её сильный удар и боль, ожегшая плечо, но бежать было уже поздно.

Бросившийся на её защиту Мирон дрался как сумасшедший, но это не помогло, его жестоко избили и бросили на склоне горы, а Мари поволокли к гнезду и он, очнувшись, тщетно затыкал уши, чтобы не слышать её жутких криков. Поэтому он по сей день был благодарен Старейшему, который вырвал её из рук озверевшего Владислава, — ведь Рамона была для него единственной женщиной, которую он любил.

Эмоциональная связь с сородичами настолько ослабла, что их гибель почти никак не сказалась на самочувствии Мирона, которое и так отставляло желать лучшего. Отлежавшись, он добрался до дома и с холодным удовлетворением прошёлся по территории поместья, усеянной трупами. Ему не было жаль никого — ни мужчин, ни женщин, на детей. Отравленные ядом низости уличной проститутки и извращенца-бандита все они были такими же подлыми, как его вампирские родители. Конечно, встречался и порядочный народ, но они, не выдержав царящие здесь порядки, так или иначе покидали гнездо Владислава. Если бы не Мари, Мирон тоже давно бы сбежал.

Он обошёл поместье ещё раз и, убедившись, что Мари нет среди погибших, отправился прочь. Он ушёл с пустыми руками — не взял ни денег, ни вещей, не желая марать память теми, кто был этого недостоин.

***

— Спасибо, что не бросил меня. Если бы не ты, я бы не выдержала, — негромко сказала Мари и Мирон резко обернулся к ней.

— О чём ты? — насторожённо спросил он.

— О временах в гнезде Владислава, — ответила Мари и бросила на него вопросительный взгляд.

— Входи, — разрешил Мирон. — Давно вспомнила? — поинтересовался он, когда она села.

Сложив руки на столе, Мари усмехнулась.

— Не так давно. Думаю, ты знаешь, когда именно. Всё равно спасибо тебе, что до последнего держал меня в неизвестности.

— Прости, что заставил вспомнить всю эту мерзость, — расстроился Мирон и девушка смерила его непроницаемым взглядом.

— Говорят, всё что нас не убивает, делает нас сильней. Сомнительный тезис, но в моём случае он работает, — она помолчала. — Радости утерянные воспоминания, конечно, не доставили, но и забывать о том, что было, я не хочу. Нет, не ради мести, слишком много чести для подонков, а ради тех светлых минут, что дарил мне ты. Помнишь, как мастерил мне соломенных кукол? А как мы строили игрушечную мельницу на запруде, а потом искали цветок папоротника? А как собирали малину на Взгорье, а потом удирали от медведя?

— Конечно, помню, — сдавленно ответил Мирон и отвёл заблестевшие глаза.

— Тогда не смей меня жалеть! — жёстко сказала Мари, но тут же вскочила и обняла его. — Моя радость, давай забудем обо всём плохом и будем помнить только о хорошем, — горячо проговорила она и прямо посмотрела ему в глаза: — Знай, что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя.

— Мари! — Мирон прижал её к себе. — Ты тоже знай, что лишь ты в моём сердце и этого ничто не изменит, — сказал он и грустно улыбнулся, когда девушка отстранилась от него. — Не переживай, девочка! Я знаю, что ты любишь другого и смирился с этим. Если позволишь, я буду тебе братом, чтобы иметь возможность по-прежнему оберегать тебя.

— Тебе незачем просить об этом, ты и есть мой брат. Храбрый и верный рыцарь.

Поддавшись порыву, Мари заключила лицо Мирона в ладони и поцеловала его, поцеловала по-настоящему, но это был не страстный поцелуй, а поцелуй-благодарность, поцелуй-прощание — горький, нежный и безнадёжный. А затем она упёрлась ладонями в его грудь и попятилась к выходу, не спуская с него молящих о прощении глаз.

Когда девушка ушла, Мирон сел на пол и, сложив руки на коленях, невидящим взглядом уставился на дверь, за которой она исчезла. Он чувствовал себя Роландом, которого оставила его прекрасная китайская принцесса Анджелика, а ещё он казался сам себе брошенной марионеткой, древней и никому не нужной.

Выскользнув за дверь, Мари встретилась глазами с Ником, который терпеливо ждал, когда она простится с другом детства.

— Всё? — миролюбиво спросил он и она согласно кивнула.

— Да, я готова, можем лететь.

В ангаре, прежде чем поднять авиетку в воздух, Ник внимательно глянул на девушку.

— Если хочешь, я могу стереть воспоминания. Ни к чему себя мучить.

— Нет, — отказалась Мари. — У каждого свой ящик Пандоры, и я не исключение. Конечно, содержимое моего слишком мерзко, но это было. Хочу я того или нет, это часть моей жизни.

— Думаю, ты винишь меня за случившееся.

— Умом я понимаю, что всего предусмотреть нельзя… — Мари помедлила, — и всё же мне сложно примириться с мыслью, что можно вот так бросить маленького ребёнка и ни разу за десять лет не поинтересоваться его судьбой.

— Прости. Я виноват.

— Да, ты виноват, — ответила Мари и закрыла глаза, давая понять, что не хочет больше разговаривать.

Ник хранил молчание и она, всё ещё не веря, что возвращается домой, перебирала в памяти события, приведшие к этому.

В общем-то, ничего экстраординарного не произошло. После ужина Ник подошёл к ней и сказал, что подумал и принимает её предложение о расторжении помолвки. Это сообщение не принесло ей ни радости, ни огорчения. Единственно, чего ей сейчас хотелось, это остаться наедине с собой и переосмыслить свою жизнь, неожиданно обогатившуюся гнусным детством и юностью.

Воспоминания были ярки, творимая мерзость угнетала душу, тем не менее Мари воспринимала события тех давних дней так, будто это произошло не с ней, а с кем-то другим — как некое голографическое кино с непосредственным участием в качестве одного из актёров. Милосердный внутренний запрет не давал ей испить до дна отчаяние и горечь унижений той несчастной девочки, которая по милости Ника оказалась в настоящем аду. Она по-прежнему его любила и всё же переживание за ту, маленькую Мари, и возмущение его поступком оказались последней каплей в их непростых отношениях.

Занятые своими мыслями за всю дорогу они так и не сказали друг другу ни слова. Лишь выйдя из авиетки девушка сухо попрощалась и, ни разу не обернувшись, скрылась в кабине лифта.

«Крейд!» — оставшись один, Ник с досадой ударил ладонью по панели и авиетка, имеющая автономный режим управления, выдала серию таблиц и сведений, которые он не запрашивал.

После того, как Мари вспомнила детство, она изменилась, и Ник это сразу заметил. Она по-прежнему вела себя безукоризненно, во всём соблюдая ритен, но в этом больше не было ни вызова, ни протеста, ни искреннего чувства — одно лишь холодное долготерпение. Вдобавок девушка закрылась от него ментальным щитом и он, задетый этим, попытался его взломать, но здесь его ждал сюрприз. Мари успела набрать ментальную мощь, к тому же ему мешала эмоциональная составляющая, возникающая между близкими людьми, и тогда он обратился к другому источнику, чтобы выяснить, что происходит.

Воспоминания Мирона о жизни Мари в гнезде Владислава вызвали у него шок. По отдельным фрагментам, считанным у его сородичей, Ник знал, что ей пришлось несладко, но от его внимания как-то ускользало, что в этом аду она прожила не день и не два, а целых десять лет.

Потрясённый до глубины души он просидел в своей комнате несколько часов. Теперь ему казалось, что в общении с ним во взгляде девушки постоянно присутствовал страх, и это было хуже всего; он сразу же начинал чувствовать себя таким же её истязателем, как Рамона и Владислав, что, как подсказывала ему совесть, было не так уж далеко от истины.

Ник никогда не ощущал себя таким беспомощным. Он чувствовал, что Мари дистанцируется от него, и это был уже не каприз взбалмошной девчонки, а решение незнакомой ему Мари, в чьих глазах он видел лишь отчуждение и лёд. Жёсткая и собранная, что не удивительно, когда за плечами десятилетняя закалка пытками и унижениями, она внушала ему опасение. Интуиция говорила ему, что эта Мари не остановится ни перед чем. Если она вознамерится что-либо сделать, она это сделает, чего бы это ей ни стоило. И первое, что приходило ему в голову, она постарается оборвать возникшую между ними сердечную связь. На её месте он поступил бы именно так.

Сколько он ни ломал голову, выход был лишь один. Чтобы не потерять Мари окончательно, он должен был её отпустить — по-настоящему, без каких-либо уловок, и ждать, когда она простит его и вернётся сама, но уже по велению сердца.

Он взвесил все «за» и «против» и решил рискнуть.

И всё же, одно дело намерение и другое конкретный поступок. Ник колебался до последнего. Потому-то, идя в столовую, где собирался объявить о разрыве помолвки, он выбрал самый кружной путь.

Когда Мари без возражений подтвердила своё согласие и ровным голосом повторила за ним нужную эрейскую формулу, ему стало не по себе; у Ника возникло ощущение, будто они расстаются навсегда. «Может, так оно и есть», — с тревогой подумал он, уже не уверенный, что она захочет вернуться к нему. Ставка на любовь теперь казалась ему глупой; слишком много было такого, что играло против него — это и пренебрежение вкупе с презрением, и чрезмерные наказания, граничащие с издевательствами. Кляня себя, он жалел о каждом ударе, что ей нанёс. Особенно его мучил случай, когда он сорвался и отхлестал Мари за попытку самоубийства. И не важно, что это было из-за страха её потерять. Сейчас, когда Ник знал, каково ей приходилось в гнезде Владислава, он боялся, что для неё он ничем не отличается от её мучителей. «Но что сделано, то сделано, сейчас уже поздно сожалеть о содеянном», — расстроенно подумал он.

Несмотря на раскаяние, у него не хватило духу поговорить с Мари и попросить у неё прощения. Задетый её холодностью и равнодушием он не смог преодолеть гордость и замкнулся во внутренней скорлупе.

Когда девушка скрылась в лифте, Ника отпустило напряжение. «Будь что будет. Если Мари откажется от меня, это будет заслуженным мне наказанием», — подумал он с непривычным для него смирением.

Прежде чем вернуться в Риоголиз, он связался с Палевским и, не вдаваясь в подробности, рассказал ему что произошло. Правда, он умолчал о том, что теперь Мари снова свободна и они больше не связаны брачными обязательствами.

Разговор шёл в мысленном диапазоне и, судя по эмоциональному фону, Палевский был очень рад возвращению той, что приходилась ему вампирской дочерью, а по крови — родной внучкой. В ответ на приглашение зайти и почаёвничать, Ник поспешно ответил, что у него назначена встреча, не терпящая отлагательства. Палевский попенял ему за пренебрежение семейными обязанностями, но не стал настаивать, и он поднял авиетку в воздух.

Глава 42-4

ГЛАВА 42. Возвращение блудной дочери

Со странным чувством Мари поднялась на свой этаж и вышла из лифта — она ощущала себя Авророй из «Спящей красавицы», наконец-то вырвавшейся из плена столетнего сна.

— Papa! — воскликнула она и Палевский оторопел при виде неё. В первый момент ему показалось, что он видит Ризу, но девушка улыбнулась и наваждение пропало.

— Ну, чего стоишь как неродная? — проворчал он и Мари влетела в его распахнутые объятия.

— Слава тебе, Господи, я дома! — радостно выдохнула она.

— Так говоришь, будто Ник держал тебя в заключении… — Палевский отстранился и пытливо заглянул ей в лицо. — Ладно, потом поговорим, а сейчас давай поужинаем. Правда, мне нечем тебя побаловать, так что не обессудь. Знал бы, что ты сегодня вернёшься, я бы припас что-нибудь вкусненькое. Впрочем, не беда. Говори, что хочешь и доставка…

— Не беспокойся, я сейчас что-нибудь сварганю, — перебила его Мари и, чмокнув в щеку, устремилась к кухне.

Палевский отметил её скользящую бесшумную походку и покачал головой. «Матка боска! Зря я пустил это дело на самотёк. Давно нужно было тряхнуть скрытного поганца и выяснить, что у них там происходит», — посетовал он на себя.

— Да у тебя здесь годовой запас продуктов, — сообщила Мари, распахнув дверцы холодильника.

Она вытащила несколько упаковок и посмотрела на даты. Все они оказались просроченными, и она бросила на отца укоризненный взгляд.

— Вот что ты ешь? Отравиться хочешь?

— Ну так, присмотреть-то некому, — пожаловался Палевский, усевшись за стол. — И вообще, бросили меня здесь одного. Две дочери, а толку никакого. Вот и расти детей после этого, — сказал он, с удовольствием наблюдая за хозяйственной суетой Мари.

— Нечего прибедняться, — фыркнула девушка и швырнула в мусорный пакет очередную порцию просроченных продуктов. — Как будто я не знаю, стоит только тебе свистнуть и тут же набежит толпа девиц, готовых для тебя на всё.

— Зачем мне девицы? — вздохнул Палевский.

Обернувшись к нему, Мари ехидно прищурилась.

— Так уж и незачем? — вопросила она и посерьёзнела. — В конце концов, маму уже не вернуть, так отчего тебе не жениться вновь?

— Понимаю твоё желание переложить ответственность за старика-отца на плечи мачехи, но увы, такой как Рени больше нет, а на меньшее я не согласен.

— Ты прав, такой как мама больше нет, — Мари выбросила очередную порцию упаковок и оглядела сначала шеренгу пузатых пакетов, а затем пустые полки холодильника. — Ну и что мы будем делать? Готовить-то не из чего.

— Как что? Пойдём в ресторан, и по поводу твоего приезда закатим пир горой, — сказал Палевский и поднялся из-за стола. — Да, я пригласил твоих друзей мадам Беккер и её мужа месье Ладожского. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Конечно, нет! — воскликнула обрадованная девушка и, сняв фартук, аккуратно сложила его, прежде чем вернуть на место. Обычно она швыряла его не глядя.

«М-да, дела!» — снова вздохнул Палевский и, обняв Мари за плечи, поцеловал её в щёку.

— Умница! Спасибо тебе, а то у меня всё не доходили руки, чтобы выгрести залежи старья из холодильника, — похвалил он девушку и повёл её к выходу из кухни. — Да, тут Штейн с Эльзой горят желанием тебя увидеть. Ничего, если они присоединятся к нам?

— Ладно, — Мари с подозрением посмотрела на него. — Papa, к чему весь этот консилиум? Находишь, что со мной что-то не так?

— Глупости, детка! Что с тобой может быть не так? Ты замечательна во всех отношениях, — искренне проговорил Палевский. «Вот это и тревожит меня, что ты сама на себя не похожа», — добавил он про себя.

И ещё он заметил, что Мари не спросила его об Аннабель, хотя раньше была очень привязана к сестре и настолько за неё беспокоилась, что собиралась отправиться вслед за ней в зону боевых действий, где фениксы переживали время кровавого бешенства. «Неужели девочка по-прежнему любит Тьена Моррисона, а Ник просто воспользовался ситуацией?» — задался он вопросом и, войдя в лифт, как бы между прочим заметил:

— Чуть не забыл! Скоро у Аннабель каникулы и она обещала приехать вместе со своим молодым человеком. Кажется, его зовут Тьен Моррисон.

При упоминании имени её бывшего возлюбленного на лице Мари не дрогнул ни единый мускул.

— Да? — сказала она в спокойном удивлении. — Я рада за Мышонка. Тьен — замечательный парень, — сказала она с полным самообладанием, чем вновь озадачила Палевского. Вроде бы она спокойно восприняла измену Моррисона, но при этом опять ничего не спросила о сестре.

— У вас с Ником точно всё в порядке? Вы не поссорились? — поинтересовался Палевский, когда они сели в мерседес.

— Конечно. Мы расстались друзьями, — сев рядом, Мари пристегнулась и повернула к нему голову. — Разве он не сказал, что мы расторгли помолвку?

— Нет, не сказал.

— Странно. Что ж, в таком случае я тебе говорю, что с сегодняшнего дня мы больше ею не связаны.

— Ты уверена?

— Да, уверена, — со спокойной убеждённостью ответила Мари и, отвернувшись, слегка улыбнулась, глядя перед собой. — Не сомневайся, papa, Ник не рискнул бы обмануть меня.

— Что ж, тебе видней, — сказал Палевский и нажал на газ. Вопреки моде, распространённой в вампирской среде, он ездил на настоящем мерседесе.

В ресторане Соня при виде подруги сразу же вскочила и бросилась к ней.

— Слава богу, ты жива и здорова! — воскликнула она, обнимая Мари, а затем сердито свела брови. — Палевская, у тебя есть совесть? Ты почти два года не подавала о себе вестей. Мы тут все переволновались, а тебе хоть бы хны. Зай, тебе не стыдно?

— Беккер, не виноватая я, честное слово! Это всё… — Мари посмотрела на Штейна с Эльзой и, кивнув им, вежливо улыбнулась. — Сонь, я потом расскажу, хорошо?

— Конечно расскажешь, куда ты денешься! — безапелляционно заявила Соня и потащила её за собой. — Не тормози, мы тут все после работы и умираем с голода. Кстати, великолепный костюм и отличная причёска. И вообще, прекрасно выглядишь. Боже, какие необычные украшения! Стилист поработал?

— Нет, всё сама, — улыбнулась Мари.

— Правда, что ли? — Соня вскинула на неё глаза и в удивлении покачала головой. — Чудеса да только!

— У меня был очень строгий учитель, который не прощал ни малейшей ошибки.

— Если он сумел привить тебе вкус, то он великий учитель.

— Это да, величия у него не отнимешь, — сказала Мари и Соня внимательно глянула на неё.

— Палевская, выглядишь ты на все сто, но что-то мне не нравится твой настрой.

Мари склонилась к уху подруги и вполголоса проговорила:

— Беккер, всё потом. Ещё успеешь вытряхнуть из меня душу. О'кей?

— Договорились, — согласилась Соня.

— Добрый вечер, — поприветствовала Мари Штейна и Эльзу, и села на отодвинутый официантом стул.

— Добрый вечер, — тепло улыбнулась Эльза.

— Guten Abend, прогульщица, — откликнулся Штейн на приветствие той, что числилась у него в штате. — Нет, ты как хочешь, но я не потерплю у себя протекционизма и всё же её уволю, — заявил он Палевскому.

— Это вы зря, — усмехнулась Мари. — Тогда я буду вести распутную жизнь, как положено дочке звёздного папочки, и ваша свора устанет следить за мной.

— Да? — огорчился Штейн. — Ну ладно, тогда я погожу тебя увольнять, но чтобы завтра же была на работе. Поняла?

— Поняла, но завтра не могу, мне нужен недельный отпуск. Кстати, я хочу в свой отдел и на своё место.

— Нет, ну какова нахалка! Я простил ей прогул, а она ещё ставит мне условия! — возмутился Штейн.

— Кстати, не забудьте выплатить мне жалованье за время вынужденного локдауна, — потребовала Мари, пригубив бокал с аперитивом. — И премии тоже, — добавила она.

— Слушай, Мика, это корыстное чудовище точно твоя дочь? Насколько я помню, та, что была у тебя раньше, хоть и выглядела натуральным чучелом, но нравилась мне куда больше, она была несравнимо скромней в своих притязаниях.

— Томас, прекрати! Дай девочке освоиться…

— И тогда карета снова превратится в тыкву. Извините, Михаил Янович, не сдержался, — повинился Иван.

— Привет, Ладожский, — сказала Мари и добавила с ленивым интересом: — А вдруг я так и останусь царской каретой?

Иван смерил её насторожённым взглядом.

— В таком случае, плохи твои дела.

— Неужели? — Мари с лёгкой насмешкой приподняла бровь. — Месье Ладожский, да вы пессимист. Выходит, вам тоже не по вкусу мой новый фасад.

— Что-то на нём поселилось слишком много горгулий, — парировал Иван.

— Слушайте хватит уже! Что вы на неё взъелись? — не выдержала Эльза.

— Вот именно! Ведёте себя так, будто это не Мари, а какая-то самозванка, — поддержала её Соня.

— Очень на то похоже, — не преминул заметить Иван, но поймал выразительный взгляд Палевского и опустил глаза. — Извините, — пробормотал он, поняв, что хватил через край, да и пинок Сони сказал ему о том же.

Спеша разрядить обстановку, Эльза открыла принесённое официантом меню.

— Давайте оставим разговоры и сделаем заказ, — сказала она светским тоном, а затем положила ладонь на руку Мари и ободряюще улыбнулась. — Не слушай их, детка! По своей сути мужчины ретрограды. Вот мы, женщины, лишь приветствуем изменения, а твои очень даже тебе к лицу.

Губы девушки чуть дрогнули, и маска невозмутимости уступила место живому чувству. Слова Эльзы, которая в её памяти была неразрывно связана с Рени, наконец пробили её оболочку отстранённости и равнодушия.

— Спасибо, Эль. Я рада, что хоть тебя не разочаровала, — Мари сердито глянула на Ивана. — Друг называется! Я так радовалась, что скоро всех вас увижу и тут на тебе, получи фашист гранату. Некоторые, не буду показывать пальцем кто именно, — и она ткнула пальцем в направлении Штейна и Ладожского, — смотрят на меня как на шпионку, которая того и гляди сопрёт их жутко секретные секреты.

— Да никто на тебя так не смотрит, — пробормотал смутившийся Иван.

— Ну, конечно! — фыркнула Мари. — Господа безопасники, если вы забыли, то я вам напомню: я и есть ваш главный секрет, который нужно хранить как зеницу ока.

Штейн прищурился, глядя на девушку.

— Ну, в плане наглости здесь ничего не изменилось. Так что насчёт подмены мой адъютант, похоже, погорячился. И всё же с этой штучкой нужно держать ухо востро, — резюмировал он и, переключившись на еду, ткнул вилкой в салат и с аппетитом захрустел свежим огурцом.

Остальные последовали его примеру и неприятный разговор, к облегчению Мари, утих сам собой.

Прежде чем разъехаться по домам, Палевский и Штейн отошли в сторону, чтобы покурить, Эльза тем временем взяла Мари под руку и, извинившись, увела её от друзей. Когда они отошли довольно далеко, она, остановившись, взяла её за руки и пытливо посмотрела ей в лицо.

— Детка, что случилось? Ник плохо с тобой обращался?

— Дело не в нём.

Мари вздохнула, ей очень не хотелось распространяться о своих бедах, но это была Эльза, которая была для неё как вторая мать.

— Не знаю, рассказывал ли тебе Штейн, что случилось со мной, когда Ник в первый раз пришёл к нам в гости? Тогда он ещё открыл нам, что он Старейший… Вижу, нет. Тогда по порядку.

И она вкратце рассказала, что ей пришлось пережить в гнезде Владислава.

— Несмотря на то, что Ник заблокировал мои воспоминания, на днях я снова вспомнила своё детство. Думаю, теперь ты понимаешь, отчего я будто пыльным мешком пришибленная, — заключила Мари нерадостным тоном.

— Бедная моя девочка! — воскликнула Эльза и, полная сочувствия, заключила её в объятия. — Поверь, если бы не Ник, я бы разыскала этих мерзавцев и поотрывала им головы.

— Эль, я сама бы это сделала, но увы! Ник недавно прикончил остатки банды Владислава, во всяком случае, главного моего мучителя. Если бы он оставил мне Лукаса, возможно, я почувствовала бы себя отомщённой. Его кровь смыла бы всю ту грязь, что он и его подонки оставили в моей душе, но теперь уже ничего не изменишь. Всё, что мне остаётся, это примириться с прошлым и жить дальше, — Мари покачала головой. — Не бойся, Эль! Я крепкий орешек. Чтобы я покончила с собой из-за подлых тварей? Да никогда в жизни! Назло им я буду жить, и я буду счастлива, клянусь тебе в этом.

— Умница! Так держать, — Эльза помедлила. — А что у тебя с Ником? — рискнула она спросить, хотя поняла, что Мари не хочет говорить о нём.

— Если кратко, то ничего. Мы расстались.

— Расстались? — удивилась Эльза. — Я слышала, что вы поженились. Или у вас был кратковременный контракт?

— Это был эрейский брак. У него свои особенности, — Мари иронично улыбнулась. — Жене, как автомобилю, устраивают испытательный пробег. Она признаётся полноценным членом семьи лишь в том случае, если будущего мужа удовлетворяют её ходовые качества.

— Гляди, как удобно, — Эльза насмешливо фыркнула. — Ой, извини! — она постаралась принять серьёзный вид. — Я так понимаю, тебе было совсем не смешно.

— В общем-то, да, смешного было мало, — призналась Мари. — Ник такого наворотил, что сейчас сам раскаивается. Чтобы хоть как-то поправить положение, он отпустил меня. В надежде, что я отойду и вернусь к нему.

— А ты вернёшься?

Мари пожала плечами.

— Сложный вопрос. На данный момент особого желания нет. Но я знаю, если Нику приспичит вернуть меня, то он это сделает. Так что я не питаю пустых надежд.

— Ты его любишь?

— Да. И упреждая твой следующий вопрос, мой ответ тоже «да». Ник меня любит. Сложность в том, что ему нужна не просто жена, а эрейская жена.

— Понятно, — протянула Эльза и, сообразив по лицу собеседницы, что режет по живому, перевела разговор на другую тему.

Их последующую болтовню о всяких женских пустяках прервали вернувшиеся Палевский и Штейн, и они разъехались по домам.

Иван и Соня уехали раньше и Мари, боясь, что друзья обиделись, позвонила им, как только оказалась в своей комнате. Соня заявила, что она неблагодарный поросёнок и может забыть о её существовании. Единственно, что может спасти их дружбу, это искреннее покаяние и полный отчёт, где она пропадала и что за тайны у неё с женой Штейна.

За искренним покаянием дело не встало, а вот с отчётом, мол, придётся погодить, но Мари клятвенно пообещала подруге, что, как только они встретятся, она исповедуется ей как на духу. После телефон взял Иван. Он начал было извиняться за грубость в ресторане, но Мари его сухо прервала, сказав, что не стоит делать того, что не хотел, а если хотел и сделал, то нечего извиняться. Обескураженный её выговором Иван попытался объяснить своё поведение, но она снова его прервала, заявив, что время позднее и, если ему есть что сказать, она выслушает его при встрече и сбросила соединение.

Рассерженный Ладожский выложил жене всё, что он думает о её заносчивой подруге и закрылся в своей комнате, где безвылазно просидел больше часа. Правда, затворничество было мнимым, Соня слышала, что он с кем-то разговаривал. Судя по отдельным репликам, речь шла о работе, что не слишком её заинтересовало и она перестала подслушивать.

Соня не ошиблась, это действительно был деловой разговор, и лишь после доклада Ивана о проделанной работе Штейн вскользь поинтересовался, что он думает о Мари.

— Если честно, Палевская сильно расстроила меня, — признался Иван.

Штейн не стал развивать тему.

— Привыкай, все мы с возрастом меняемся. К тому же там такая наследственность, что ничего удивительного.

«Кто бы говорил!» — с насмешкой подумал Иван. Благодаря Соне он был в курсе, что Штейн состоит в родстве с семейством Палевского.

— Томас Гансович, при всех своих вывертах Мари не из тех, кто задирает нос, — вежливо возразил он и добавил: — Похоже, ей пришлось нелегко и это у неё такой способ обороны.

— Что ж, думаю, в твоих словах есть зерно истины, — согласился Штейн и спросил его о Тамаре Сабуровой.

Иван сообщил ему последние новости из её победного шествия к Белому дому, а затем, уточнив несколько насущных рабочих моментов, пошёл сдаваться на милость жены, которая, как он подозревал, насмерть обиделась на него.

***

На следующий день им позвонила Мари и подтвердила своё приглашение в гости.

Глава 43-5

ГЛАВА 43. Неудачный вечер в кругу старых друзей

Всё было готово и Мари, не зная, чем ещё заняться, подошла к окну. Питерская природа расщедрилась и с неба падали густые хлопья снега, превратившие мир в зимнюю сказку. Вот только настроение у неё было далеко не новогоднее. Накатившая хандра была столь сильна, что она была бы рада, если бы гости не пришли. Но нет, они опаздывали, но обещали, что скоро будут.

И Ладожские сдержали слово. Иван совершил подвиг ради любимой женщины и покинул свой кабинет ровно в шесть, чего с ним не случалось уже очень давно. По дороге он заехал за Соней, которая взяла отгул, и спустя час они стояли в прихожей квартиры Палевских.

Необычайно хорошенькая с мороза Соня радостно взвизгнула и прямо с порога повисла на шее у сдержанно улыбающейся Мари и она, опасаясь, что друзья обидятся на её прохладное отношение, постаралась взять себя в руки.

— Привет, ребята! Сколько лет, сколько зим.

— Вот именно! Поросёнок ты эдакий! Исчезла и даже никого не предупредила, — весело протараторила Соня и набросилась на неё с упреками. — Зай, как тебе не стыдно! Почему ты не подавала о себе ни весточки? Мы же беспокоились за тебя. Зацени мой подвиг, чтобы выяснить, что с тобой, я отправилась к Михаилу Яновичу, а он для меня будет пострашней сказочного дракона. А уж как я ловила его в институте — это вообще отдельная песня. Слава богу, он сказал, что с тобой всё в порядке, и вы с Ником занимаетесь какими-то страшно важными расчётами…

Умолкнув, она пытливо посмотрела на Мари.

— Зай, с тобой точно всё в порядке? А то я трещу как сорока и не даю тебе слова вставить.

— Само собой, мon ami. Ты же видишь, я жива и здорова. Так что заходим и чувствуем себя как дома. Беккер, не смотри на меня такими глазами, а то я начинаю ощущать себя уродом о двух головах.

— Не выдумывай, никто на тебя не смотрит, — фыркнула Соня и зловеще добавила: — Но ты, моя дорогая, расскажешь мне всё как на духу.

— Мой хороший, к чему угрозы? Разве я что-нибудь скрывала от тебя?

— И впредь не вздумай этим заниматься.

— Гадом буду, если заведу секреты от тебя, — не слишком искренне заверила её Мари.

— Аминь! Эй, а про меня вы не забыли, трещотки? — не выдержал Иван и она порывисто его обняла.

— Вань, ты не думай… Ребята, как же я соскучилась по вам, — сдавленно пробормотала девушка, наконец ощутившая, что действительно в кругу друзей.

Растроганный Ладожский прижал её к себе и ласково похлопал по спине.

— Ну, наконец-то! А то мало того, что не узнать, так ещё ведёт себя как неродная. Машка, не реви, а то у Соньки потечёт тушь, а она наверняка полдня красилась перед походом к тебе. Кстати, ты тоже классно выглядишь. Беккер, заткни уши, сейчас я буду говорить комплименты твоей подруге.

— К твоему сведению, я не ревнивая, — заявила обиженная Соня.

— Все вы так говорите, а потом приходится лысину засаживать жалкой порослью из неприличных мест…

Заметив подведённые глаза Мари, Иван укоризненно покачал головой.

— Надо же, ты тоже в боевой раскраске! Господи, куда только мир катится? Была Машка-замарашка, а теперь чёрт знает что… Ладно, ладно! Признаю, вам обеим идёт. Видимо, стареете, если краситесь… Девочки, не надо зверски смотреть на меня, я пошутил.

Сдаваясь, он поднял руки и весело прищурился.

— Кстати, Беккер права, что-то ты хандришь, подруга. Здесь два варианта, либо наш неутомимый Кощей Бессмертный окончательно заездил тебя, либо ты скучаешь по вашим постельным скачкам…

— Не говори глупостей! Лучше скажи, как там твои сестрицы? — поспешно перебила его Мари.

— Передают пламенный привет и грозились на днях нагрянуть к тебе. Имей в виду, Аннабель, бывая на каникулах, основательно избаловала их различными яствами. Так что морально готовься, по старой памяти они завалятся к тебе целой кодлой.

— Ничего страшного, — сказала Мари, устрашённая предстоящим нашествием гостей. — Передай девочкам, что я их жду, только нужно уточнить время визита…

Иван возвёл очи горе.

— И ты Брут! Машка, когда ты успела набраться дурацкого политеса? Вы с Сонькой точно не виделись?

— Нет, не виделись, — ответила Соня вместо подруги и выкрутила ему ухо. — И вообще, сколько раз тебе говорить, чтобы ты не называл меня плебейским именем.

— Беккер, прекрати, — Иван легонько щёлкнул благоверную по носу, что вызвало у неё возмущённую гримасу, и наставительно добавил: — Дорогая, нельзя так открыто демонстрировать, что я у тебя под башмаком. Это ущемляет моё мужское достоинство.

В гостиной, прежде чем угнездиться на диване, он повернулся к Мари и подмигнул.

— Видишь, что я терплю от этой ведьмочки? Полнейший матриархат в семье. Такое случается, если вовремя не поставить жену на место, — сказал он, не заметив при этом, что на её лице промелькнуло странное выражение, но оно тут же исчезло и она пожала плечами, мол, от меня сочувствия не жди.

— Это я-то ведьма? — окончательно обиделась Соня и, отсев от мужа как можно дальше, мстительно добавила: — Ну погоди, Ладожский. Вот вернёмся домой, я тебе такую ижицу пропишу на твоё ущемлённое мужское достоинство, что мало тебе не покажется.

Иван тут же оказался рядом и, взяв за руки, преданно воззрился на неё.

— Виноват. Беру свои слова обратно. Исправлюсь. Искуплю свои прегрешения непосильным трудом на благо семьи!

— То-то же! Будешь должен внеплановую уборку квартиры и два… нет, три похода со мной на вечеринки по первому требованию. Понял?

— Так точно, мэм! — отрапортовал Иван, а затем повернулся к приятельнице и на его лице появилось виноватое выражение. — Машунь, хоть ты на меня не обиде? Прости, но привычка вторая натура, слетает с языка до того, как я успеваю проконтролировать мозги.

И хотя это далось ей нелегко, Мари постаралась ответить с прежней беспечностью.

— Ванечка, я не переживу, если ты начнешь величать меня полным именем. Машка — это так мило, я бы сказала по-домашнему.

Иван слегка улыбнулся, поняв, что она предлагает зарыть топор войны.

— Ну вот, хоть один нормальный человек в наших рядах, — поддержал он её игру и заговорщицки понизил голос: — Главное, я очень надеюсь, что моя неугомонная половинка теперь отстанет от меня и полностью переключится на тебя. А то она совсем задолбала меня своими светскими мероприятиями по выходным. Ей-богу, в последнее время я чувствую себя каким-то карманным бобиком. Сонька таскает меня за собой повсюду так, будто я её неотъемлемый аксессуар. Временами просто хочется взвыть от тоски. И так радости не на грош от всех этих дурацких посиделок с глупыми куклами, так ещё благоверная всё время шипит на ухо: то не так сделал, то не эдак положил. Я популярно ей объяснил, что именно нужно положить на эти вечеринки, так она, представляешь, со мной неделю не разговаривала.

— Да за такие выражения убить тебя мало не то, что неделю не разговаривать, — Соня смерила мужа негодующим взглядом, а затем злорадно добавила: — Не очень-то расслабляйся, дорогой, Мари тебе не поможет, теперь мы будем втроём ходить на приёмы.

Ивану такая альтернатива пришлась не по душе и она, увидев, что он хмурится, сменила тактику и жалобно проговорила:

— И не стыдно тебе, дорогой? Неужели ты нас, слабых женщин, отправишь одних на такие рискованные мероприятия?

— Самое страшное на таких мероприятиях это куцые мозги дамочек их посещающих. Конечно, глупость заразительна, но при вашем совместном IQ, — Иван покосился на Мари, — потери будут невелики.

— Сексист, — вздохнула Соня и, подойдя к бару, налила себе мартини. — Ладно, можешь не ходить, нам же лучше. В конце концов, ты не единственный мужчина на свете… Да, шучу я, Ладожский, шучу! — спохватилась она, увидев помрачневшее лицо мужа.

— А ты помнишь, до чего дошутилась приснопамятная жена Отелло? — зловеще осведомился Иван. — Кстати, вытаращенные глаза и высунутый язык — крайне неэстетичное зрелище. Представляешь, каково бедняжке было лежать в гробу, выставленном на всеобщее обозрение?

— Да ну тебя! — Соня зябко передёрнула плечами. — Обязательно говорить мне гадости? А то я не знаю, чего ты добиваешься. Ты же как тот приснопамятный трудоголик из анекдота, который сказал жене, что пошёл к любовнице, а любовнице, что к жене, — она поднесла к губам бокал с мартини, но тут же поставила его на столик. — Так вот, фиг тебе! Понял? Мы как договаривались? Что выходные мои и я решаю, куда мы пойдём. Если тебе не нравится…

— Спокойно, Беккер, не заводись! — Иван поспешно привлёк её к себе. — Глупая! Шуток не понимаешь? — примирительно проговорил он.

Наблюдая за их перепалкой Мари вежливо улыбалась, хотя у неё уже сводило скулы от собственного притворства.

— Ладожский, за такие шутки в зубах бывают промежутки, — подлила она масла в огонь и усмехнулась, поймав укоризненный взгляд Ивана. — Народ, давайте выпьем за любовь, будь она неладна, а затем пойдём и закусим, чем бог послал, — предложила она и, вручив ему стакан с водкой[1], налила себе ямайского рому.

— Эй, подруга! Там восемьдесят градусов, тебе не многовато? — попробовал её урезонить Иван, но она его не послушала.

— Всё в порядке. У меня такая любовь, что глушится только такими высокоградусными напитками. Эффективней разве что стрихнин или порция безотказного старичка цианида.

Мари залпом выпила ром и у неё перехватило дыхание.

— Ух ты, хорошо пошло, — сообщила она, отдышавшись, и посмотрела на друзей заблестевшими глазами. — Ну что, двинули в столовую?

Когда она встала и её повело, Иван попытался прийти ей на помощь.

— Руки, Ладожский! — оттолкнула она его. — Я не настолько пьяна, чтобы заблудиться в собственной квартире.

Соня с Иваном переглянулись.

— Нет, это не из-за Ника. И вообще, вам показалось, что я шарахаюсь от мужчин. Так что нечего переглядываться за моей спиной.

Мари направилась было в столовую, но Иван преградил ей дорогу.

— Ну-ка, постой! — развернув, он снова усадил её на диван. — Ужин подождёт, давай рассказывай.

Чувствуя, как ром ударил в голову, девушка попыталась сфокусировать взгляд на его лице. С трудом, но ей это удалось.

— Что ж, будь по-твоему… Ну, что ты хочешь знать?

— В идеале, желательно всё.

— Слушаю и повинуюсь, мой райделин.

— Какой ещё райделин? — нахмурился Иван.

— Такой, что наказывает за малейшую провинность.

Осознав свою промашку, Мари натянуто улыбнулась.

— Не бери в голову, я пошутила. Ведь у нас сегодня вечер юмора и шуток, не так ли?

С чтением мыслей у Ивана было ещё не очень, тем не менее интуиция говорила ему, что шуткой здесь и не пахнет.

— Ник тебя бил? — спросил он в лоб.

— Иван! — ахнула Соня.

— Нет, — коротко ответила Мари и мысленно добавила: «Во всяком случае, в настоящее время точно не бьёт», а затем разразилась тирадой на эрейском языке, смысл которой сводился к тому, что если они прояснили сей животрепещущий вопрос, то она предлагает всё же переместиться в столовую и приступить ужину, на который она ухлопала кучу времени. После чего она встала и, не дожидаясь гостей, стремительной походкой вышла из гостиной.

— Ты ведёшь себя бестактно! — набросилась Соня на мужа.

— Ну и что? Всё равно ты к ней пристанешь с этим же вопросом, — Иван легонько щёлкнул её по носу, — хотя, спору нет, со всем присущим тебе тактом.

— Это что такое? — взбеленилась Соня. С некоторых пор она очень трепетно относилась к своему носу.

— Беккер, прекрати злиться, а то превратишься в Пустого.

— Ну, погоди! Дай только добраться до дома, ты у меня получишь такой бан-кай тапком по голове, что мало не покажется. И вообще, сотру к чертям все твои любимые аниме и в первую очередь этого рыжего бандита Ичиго из Блича. Нашёл, кому подражать! Пусти, гад, я тебе не Рукия Кучики, чтобы таскать меня как куклу подмышкой.

— Ичиго не бандит, а временный синигами, — заступился Иван за любимого героя.

— Школьник, который подрабатывает богом смерти на полставки, самому не смешно? Ладожский, не приближайся! Я серьёзно! Если испортишь мне причёску или макияж, пеняй на себя! Вам с Ичиго Эспада детским садом покажется.

— Одного не понимаю, — прищурился Иван, — откуда у тебя такие глубокие познания в тупом, по твоим словам, аниме? Кстати, ты не права. В японских аниме заложено много житейской мудрости, во всяком случае, в лучших из них, — назидательно произнёс он и без перехода добавил: — Так я и знал, что ты шаришься по моему ноутбуку.

— Что за глупости? — фыркнула Соня и неудержимо покраснела.

— Не ревнивая, говоришь? Сонь, что ты ищешь в моих файлах? Адреса любовниц?

— Вот ещё!

Иван поцеловал смущённую жену.

— Любимая, всё же ты у меня редкостная дура. Записать тебе номера телефонов моих любовниц? Только сначала объясни, что ты собираешься делать с бедными девушками?

— Для начала выцарапаю их бесстыжие зенки и твои в придачу… Ой, причёска!

— Слушайте, у вас совесть есть или нет? Я их жду, а они целуются… — Мари улыбнулась. — Надо же, какое отрадное зрелище! Даже не верится, что столько лет вы отравляли мне жизнь своим платоническим романом. Ладно, идём уже, иначе получите фиг, а не ужин. Понимаю, любовь-морковь и всё такое, но больше я вас одних не оставлю. Всё-всё! Подъём и живо в столовую! — сказала она и подтолкнула друзей к выходу из гостиной.

— Ну ничего себе! — восхитилась Соня при виде накрытого стола.

— Прямо-таки, как в лучших домах Лондона, — поддержал её Иван и, отодвинув стул для Сони, добавил: — Вот и зачем весь этот официоз? Посидели бы в кухне, как раньше, и все дела.

— Ладожский, можешь отправляться в кухню, если тебе так хочется, а мне и здесь неплохо, — сказала Соня и, оглядев стильную сервировку, одобрительно улыбнулась. — Даже не верится, что всё это ты.

— Самой не верится, — усмехнулась Мари. — Надеюсь, мою стряпню вы тоже одобрите…

— Твою стряпню? Да ты же из готовки только кофе в чашку умела наливать. Ой! — Соня прижала пальцы к губам. — Извини, зай, всё никак не могу привыкнуть к переменам в тебе.

— Не извиняйся, Беккер. Порой я сама себя не узнаю. Un moment, amis. Сейчас вернусь.

— Тебе помочь? — вызвался Иван.

— Благодарю, мой райделин, я справлюсь сама, — донеслось из коридора.

— Что-то мне не нравится этот райделин, которым Машка уже второй раз обзывает меня, — проворчал Иван и Соня успокаивающим жестом положила ладонь на его руку.

— Дорогой, не делай поспешных выводов. Давай сначала узнаем, что именно привело её к переменам.

— Чует моя душа, что ничего хорошего в этом нет. Неужели ты не видишь, что она какая-то пришибленная и вдобавок просчитывает каждый свой шаг?

— Ты это о чём? — захлопала глазами Сеня.

— Ну, знаешь! Кто из нас врач, я или ты?

Появившаяся Мари посмотрела на примолкших друзей и внутренне усмехнулась: «Понятно, сплетничали обо мне». Она подкатила сервировочный столик и выставила на стол изысканно украшенные блюда с закусками, а затем разложила по тарелкам горячее.

— Bon appétit, — пожелала она, прежде чем приступить к еде.

После десерта они вернулись в гостиную и Мари неслышно вздохнула. У неё не было настроения рассказывать о своей жизни у Ника, но друзья ждали. Собравшись с духом, она открыла было рот, но тут, на её счастье, позвонил Максимка, вампирский сынок Ладожских. Насколько она слышала, мальчишка канючил, что ему никак не справиться с домашним заданием и, вообще, что есть нечего, играть не дают, на улицу не пускают, мол, не родители, а садисты.

Соня виновато развела руками.

— Извини, зай, но нам пора. Катя не подпускает Макса к интернету, вот он и вредничает.

Иван поднялся вслед за ней.

— Твоё счастье, Машка, что ты не знаешь, что такое дети. Поверь на слово, это сущее наказание.

— Да ладно вам, идите. Поговорим в другой раз, — сказала Мари, стараясь не показать своей радости. За два года она отвыкла от людей и общение ей давалось нелегко.

«Слава богу!» — облегчённо выдохнула она, когда за гостями закрылись двери лифта.

***

— Нет, она не могла настолько измениться, что не похожа сама на себя, — сказал Иван и крутанул руль BMW, выруливая на дорогу.

— Ты это о чём? — спросила его Соня.

— О том, что с Машкой творится что-то неладное.

— Возможно, Ник был с ней излишне суров, — предположила Соня, — но результат, как говорится, налицо, Мари изменилась к лучшему. Приобретённый вкус и уверенность в себе они того стоят.

— Весь этот светский лоск, что застит тебе глаза, не стоит и выеденного яйца, если вот тут… — Иван постучал костяшками пальцев по лбу, — больше нет той веселой и бесшабашной девчонки, какой она была прежде. А её там нет, по всем моим ощущениям. Считай, что прежняя Мари умерла. Так что не зря нам снилось, что Ник её убил.

— Типун тебе на язык! — воскликнула Соня и, поплевав через левое плечо, перекрестилась[2]. — Не неси ерунды, с Мари всё в порядке.

Иван перестроился в левый ряд.

— Хорошо, если так, — не стал он спорить.

________________________

[1] В алкогольных напитках у Ладожского и Штейна общие вкусы, особенно по части водки.

[2] Неожиданно прорезавшаяся религиозность Сони была следствием влияния Веры Дмитриевны, матери Ивана, которая не оставляла их семью своим вниманием и при каждом удобном случае тащила невестку и внука в церковь. Самого Ивана сия чаша миновала, поскольку он целыми сутками пропадал на работе.

Глава 44-6

ГЛАВА 44. Круги межрасовой политики. Мода — как барьер для избранных

Переговорив с Ладожским, своим ближайшим помощником Штейн связался с Палевским. После ожесточённого спора по поводу Кравчинского и его участия в постройке звездолётов, он всё же договорился, что ушлому финансисту будет дана возможность побывать на одном из заводов, чтобы он мог собственными глазами узреть всю мощь вампирских технологий. Правда, за эту сомнительную честь Палевский потребовал с Кравчинского сумму, измеряющуюся миллиардами долларов.

Поскольку король вампирского мира сильно недолюбливал короля мировых финансов, Штейн решил ковать железо пока оно горячо и без промедления связал двух гигантов мысли. Как положено еврею, Кравчинский торговался за каждый миллион, но Палевский, как истинный поляк, упрямо стоял на своём. Когда ему надоело слушать хитроумные измышления оппонента, он заявил: «Баста! Десять миллиардов и ни центом меньше». Безапелляционный тон говорил, что дальше спорить бесполезно и Кравчинский сдался. «Ладно, чёрт с вами, грабьте меня, пока можете», — сказал он со вздохом сожаления. Не говорить же в самом деле, что он, потакая своему любопытству, заплатил бы вдвое большую сумму, а за сам завод и вовсе был готов отвалить сумму, исчисляющуюся триллионами. Но он даже не стал поднимать эту тему, посчитав её преждевременной. Сначала он хотел наладить контакты с Палевским, для чего поставил условием, что именно тот покажет ему завод, а после они вместе пообедают в поместье Кравчинского.

«Ничего, кровопивец, я с тебя спесь-то посбиваю!» — потёр руки Кравчинский, крайне довольный достигнутой договорённостью; до этого ему никак не удавалось договориться о личной встрече с загадочным владыкой вампирского мира, что злило и одновременно раззадоривало его любопытство.

«Ну-ну! Держи карман шире. Как будто я не знаю, чего ты добиваешься», — насмешливо подумал Палевский. Предвидя нешуточную схватку, он желал быть во всеоружии, для чего специально оттягивал встречу с Кравчинским. Не сказать, что он признавал его равным себе, но в тоже время не был настолько самонадеян, чтобы не видеть интеллектуальную мощь финансового паука, опутавшего своей паутиной элиту цивилизованного мира. Порой у него возникала мысль, что сто́ит устранить Кравчинского — слишком уж чудовищно было его влияние на мировую экономику и политику, но пока его устраивало их общее направление, он не спешил переходить к делу, предвидя, что мировой хаос ни к чему хорошему не приведёт.

Правда, временами Кравчинский основательно допекал Палевского, вмешиваясь в дела, которые его никак не касались, но были важны для вампирского мира, и каждый раз хитрый еврей опережал его, спеша компенсировать нанесённый убыток либо финансовыми вливаниями, либо давая ему зелёный свет в таких вопросах, которые без общепризнанного влияния было не разрешить.

Последним таким извинением была успешная покупка месторождения с литием, который был стратегическим сырьём и никакое правительство, находясь даже в расстроенном уме, не продало бы его запасы какому-то подозрительному концерну, о владельцах которого никто ничего не знал, кроме того, что у них денег как грязи. Но когда за них поручился сам Кравчинский, все препоны исчезли словно по волшебству, и сделка была заключена в рекордно короткие сроки. Конечно, вампиры могли кого угодно принудить к подписанию договора, но позднее это всё равно вызвало бы неизбежные подозрения и вопросы к участникам сделки, которые привели бы к аресту приобретённого месторождения и расследованию спецслужбами.

Палевский поскрипел зубами — до этого Кравчинский перехватил у него сделку с крупной партией металлопроката из-за чего одна из крупных строек встала, но он спустил ему эту шалость с рук, посчитав, что литий куда важней. К тому же повышение расходов из-за вынужденного простоя компенсировал опять же сам Кравчинский. Единственно, чего он не мог компенсировать — это потерянное время, а оно для вампиров было дороже золота.

***

— Papa, ты засыпаешь на ходу или еда настолько отвратительна на вкус?

Слова Мари не сразу дошли до Палевского, занятого своими мыслями.

— Ты это о чём? — встрепенулся он.

— О еде. Совсем невкусно?

— Ну что ты! — запротестовал Палевский. — Наоборот, так вкусно, что опасаюсь проглотить язык. К тому же чем медленней ешь, тем дольше длится удовольствие, — нашёлся он.

— Да? Ловлю тебя на слове, — сказала Мари и положила ему добавки. — Вот! Ешь, не экономь. У меня столько наготовлено, что на полк спецназа хватит.

Палевский бросил на неё скептический взгляд.

— Похоже, ты не в курсе аппетитов этой публики. Такая прорва денег уходит на прокорм и амуницию жеребцов из Штейновской конюшни, что никакая другая статья расходов не может с ними потягаться; разве что Академия, но у той хотя бы есть на то веские основания, ведь это кузница наших кадров и головной мозг вампирской расы. А тут столько народу трудится, чтобы обеспечить СБ первоклассным оборудованием, что я уже не знаю, стоит ли овчинка выделки.

— Видимо стоит, если ты до сих пор их не упразднил.

— Увы, кто не кормит собственную армию, тот кормит чужую. Банально, но верно, по своей сути.

— Если не секрет, почему ты сегодня такой задумчивый? — спросила Мари.

— Всё прикидываю, сразу придушить одного еврейского Петрушку или пусть ещё поживёт, — усмехнулся Палевский. — Кстати, сильно расстроилась из-за ужина в ресторане? — спросил он.

— Да нет, — ответила Мари, — примерно такую реакцию я и ожидала. Глупо было бы ожидать, что меня найдут прежней после того, как Ник постарался вытравить из меня всё то, что он посчитал глупостями и слабостями.

— А как прошёл вчерашний вечер с друзьями? — поинтересовался Палевский. После приезда дочери его сутки не было дома.

Мари вздохнула.

— Тоже не очень. В отличие от Сони, Ивану не нравятся перемены во мне, и он всячески даёт это понять. Короче, мрак.

Палевский смерил её взглядом.

— Детка, у меня есть предложение. Хочешь составить мне компанию в воскресной поездке на завод? Развеешься и заодно посмотришь, как твоя теория выглядит на практике.

— Ты это серьёзно? — оживилась Мари.

— Серьёзней некуда. Только имей в виду, после экскурсии у нас будет званый обед, причём в чванливой компании, которая воображает себя сливками общества.

— О'кей! — кивнула девушка. — Принято к сведению. Можешь быть спокоен, тебе не придётся краснеть за меня, — пообещала она и протянула руку. — Давай свою карточку и будь готов, я основательно её опустошу. Времени мало, а сделать будет нужно много, значит, придётся компенсировать его недостаток деньгами. О своём костюме тоже не беспокойся, я позабочусь и о нём.

— Хорошо, — пряча удивление Палевский порылся в карманах и протянул ей одну из безлимитных карточек. — Трать сколько хочешь и на что хочешь, я буду только рад.

— О, чуть не забыла! Мне будет нужна одна из твоих авиеток.

— Она у тебя будет, — пообещал заинтригованный Палевский. — Я так понимаю, лётчик тоже тебе нужен.

— Правильно понимаешь. Я пока не в состоянии управлять этой новомодной воздушной кобылой.

К концу ужина Мари заварила ему любимый чай с мятой и Палевский, разомлевший от сытой еды, благодушно заметил, что если обе дочери будут кормить его как на убой, то скоро он не влезет в свои костюмы.

— Боишься, что тебя разлюбят женщины? — поддразнила его Мари.

— Вполне возможно. Впрочем, меня и так никто не любит.

— Да неужели? А вот у меня иные сведения. Если верить «сарафанному радио», то в институте масса девиц видит в тебе очередного Чайльд-Гарольда и потому горит желанием скрасить твою байроновскую печаль и одиночество. Да и Эль недавно жаловалась, что подруги не дают ей покоя, требуя устроить им свидание с тобой. А ещё кое-кто поговаривает, и нет, это не Соня Беккер, что вроде как у тебя появилась какая-то пассия, — Мари прищурила глаза. — Ну, что скажешь, есть или нет? Или я не имею права знать?

— Милая, вот не нужно смотреть на меня как на предателя. Нет у меня никакой пассии и не было, — погрустнел Палевский, и девушка замахала руками.

— Прости, прости! Это твоя личная жизнь и я не имею права в неё лезть, — с раскаянием проговорила она.

— Почему нет? Мы же семья, — возразил Палевский и неслышно вздохнул: «Конечно, я не монах, но пустить кого-то в сердце?.. Нет, пока не могу. Так что, Кошка, я по-прежнему только твой».

***

Наутро Мари засела за компьютер и не без труда выудила то, что ей было нужно, а именно адрес портнихи, что шила им с Ником одежду, в чём ей помогли наряды некоторых стильных дам и джентльменов.

Портниха не рискнула напрямую копировать эрейский стиль, но она узнала лекала, лежащие в основе кроя некоторых платьев и костюмов, а также характерную цветовую гамму.

Стройная высокая женщина лет тридцати, что открыла ей дверь, лишь глянула на одежду Мари (Ник не поленился и отдельным рейсом доставил её вещи) и без слов отступила в сторону, пропуская её внутрь своего довольно скромного жилья.

Зато студия, в которой работала портниха, оказалась просто громадной и была заставлена всевозможными диковинками. Здесь было всё, что могло потребоваться для шитья: перья экзотических птиц, меха всех видов и цветов, пуговицы из драгоценных и поделочных камней, изделия из перламутра и кости, причудливая серебряная, золотая и платиновая канитель и много что ещё, что могло потребоваться в отделке костюма богатому и взыскательному клиенту. В общем, в этом портняжном музее можно было провести не один день, разглядывая собранное здесь богатство. Одни ткани чего стоили. Всех мыслимых цветов и оттенков от шёлка и органзы, невесомых как мечта, до драпа и златотканой парчи, солидных как английская аристократия, — они разноцветной радугой висели под потолком, лежали рулонами на прилавках, крепились на манекенах, образовывая подобия туник. И среди всего это царства текстиля высились блестящие чёрные витрины, где за прозрачными пуленепробиваемыми стёклами лежали ювелирные изделия от самых знаменитых мастеров и гениальные работы тех, кто остался не известен широкой публике.

Прежняя Мари впала бы в неописуемый восторг от увиденного, но нынешняя Мари лишь мельком глянула на выставленное богатство и, отказавшись от угощения, сразу же приступила к делу.

— Мадам Дюбуа, надеюсь, вы мне не откажете… — она глянула на портниху, которая не спускала с неё насторожённого взгляда, и холодно улыбнулась. — Пожалуйста, не переживайте, в отличие от заказов мужа, мой заказ не потребует от вас таких уж больших усилий.

***

— Матка боска! Это что такое? — воскликнул Палевский при виде приготовленного для него одеяния.

— Последний писк моды, — соврала Мари, не моргнув глазом. — Надень! Думаю, тебе будет к лицу.

— Ну, даже не знаю… — Палевский взял вешалку и с сомнением повертел в руках строгий тёмно-зелёный камзол, украшенный тонкой вязью золотой вышивки. Его взгляд остановился на чёрном ягуаре, эмблеме дома Лета.

— Уверена, что я не буду смотреться так, будто собрался на маскарад?

— Сам посмотри, — Мари протянула ему планшет и продемонстрировала костюм на виртуальном манекенщике.

— Ладно, но давай договоримся, ты не обидишься, если мне не понравится, и я это не надену.

— О'кей! — кивнула девушка. — Даю слово, я буду не в претензии. К тому же на этот случай у меня заготовлен более традиционный вариант костюма.

— Вот и умница, — сказал Палевский, скрывая облегчение. Он знал, что Кравчинский редкая язва и совсем не жаждал давать ему повод для его излюбленных шуточек, но ему не хотелось обижать дочь, которая пробовала свои силы в таком непростом деле как хороший вкус.

Мари вышла из гардеробной и Палевский, переодевшись, глянул на себя в зеркало. Костюм, несмотря на непривычный фасон, ему понравился и, вообще, вызвал у него ощущение, что он надевает такое уже не в первый раз. Стоило ему так подумать и перед его внутренним взором замелькали прежде не виденные места, где присутствовали незнакомые ему люди, одетые в похожие одежды, разве что украшений было значительно больше. Кто-то из этих незнакомцев смотрел открыто, кто-то прятался за маской бесстрастия, кто-то улыбался, пряча ненависть. Несмотря на различные эмоции, их всех объединяло выражение ожидания на лицах, обращённых к нему, и не просто ожидания, а ещё надежды и веры в его всемогущество…

Отгоняя наваждение, Палевский зажмурил глаза, а затем посмотрел на кольцо с лотосом, подаренное ему Ником, и покачал головой. «Да, дела!» — вздохнул он и, не задаваясь вопросом, откуда ему это известно, безошибочно выбрал из шкатулки, подаренной Ником, именно те украшения, которые были положены для такого случая. Он снова посмотрел на себя в зеркало: «Ну что, рай Таятан, похоже, пришло время явить тебя миру».

Натянув перчатки, он накинул пальто и вышел к Мари, с нетерпением ожидающей его появления.

— Oh mon dieu! — воскликнула потрясённая девушка, не ожидавшая такого сногсшибательного эффекта, и убеждённо добавила: — Papa, ты неотразим. Вот теперь я абсолютно уверена, что, глядя на тебя, даже самые стойкие сливки общества скиснут от зависти.

— Ну ещё бы, когда у меня такая спутница, — улыбнулся Палевский и с неменьшим восхищением оглядел дочь, облачённую в элегантный синий костюм. — Милая, да ты у меня настоящая королева.

— При таком отце я должна соответствовать, — польщённо улыбнулась Мари и взяла его под руку. — Идём, papa, покажем этим снобам, что такое наш вампирский бомонд… Ой, чуть не забыла!

— Это? — Палевский снял с вешалки белое кашемировое пальто. — Не тронь! Я помогу надеть. Всё же нужно было чаще выводить тебя в свет. У королевы должны быть королевские привычки.

В ответ на его назидательную тираду Мари весело фыркнула.

— То королевы, а мы, принцессы, народ крайне демократичный и, если верить сказкам, водимся даже со свинопасами.

— Если в роли свинопаса будет принц, то лично я не имею ничего против такого демократичного знакомства, — заявил Палевский и девушка не преминула обвинить его в снобизме, после чего он поведал ей о плюсах и минусах классового разделения.

К досаде Мари, склонной к социалистическим идеям, его доводы в пользу классового разделения были более чем убедительны, и она сердито заявила, что он передёргивает исторические события, трактуя их лишь в свою пользу. Но что Палевский улыбнулся и сказал, что хороший политик, как и хороший адвокат, должен уметь придать солидность своей доказательной базе и попутно дискредитировать таковую у противника, а свидетельства и факты сами по себе нейтральны и ничего не значат, пока их не возьмёт на вооружение одна из сторон и не обыграет так, как ей нужно.

Глава 45-7

ГЛАВА 45. Знаменательная встреча

Кравчинский явился на встречу в сером свитере, джинсах и кроссовках. Стоило ему увидеть вампирского владыку и его спутницу, и он тут же пожалел о своём скромном виде. Надменная пара выглядела настолько изысканно, что он впервые ощутил, каково приходится бедным родственникам при встречах с его семейством.

Правда, вид фантастических махин на стапелях, заставил его позабыть обо всём.

— Господи святый! Они действительно существуют! — воскликнул Кравчинский.

В сильнейшем волнении он бросился было вперёд, намереваясь дотронуться до ближайшего звездолёта, но путь ему преградила девушка в чёрной форме.

— Сэр, пожалуйста не приближайтесь! Это может быть опасно для вашей жизни, — вежливо проговорила она.

— О, простите! — вполне правдоподобно смутился Кравчинский. — Космос — моя давняя мечта, а тут такое чудо…

В поисках поддержки он обернулся и, поймав ироничный взгляд вампирского владыки, ругнулся про себя. «Столько надежд и всё коту под хвост», — с расстройством подумал он.

Подойдя к беспокойному гостю, Палевский протянул руку.

— Месье Кравчинский, прошу вас. Да нет, всё вы понимаете. Ну давайте, так сказать, в качестве жеста доброй воли. Вы же гость, и мне не хотелось бы нарушать законы гостеприимства и обыскивать вас здесь и сейчас.

Смирившись с поражением, Кравчинский отлепил от пальца тонкий слой кожи.

— Надо же, какая занимательная штука, — сказал Палевский.

С некоторой брезгливостью он осмотрел плод труда гениальных учёных Земли, а затем поднял голову, и девушка в чёрной форме с готовностью открыла принесённый футляр и тут же ушла, выполняя его мысленное поручение.

— Месье Кравчинский, это что было? Шпионский передатчик или нечто иное, с более дальним прицелом? — со светской любезностью поинтересовалась спутница вампирского владыки и Кравчинский, разглядев её, ощутил, как радостно забилось его донжуанское сердце.

— Мадам, это всего лишь своеобразный пластырь, правда, обладающий прекрасными заживляющими свойствами. Если хотите, я пришлю вам упаковку.

— Вы очень любезны, но нам, вампирам, пластыри ни к чему.

— Жаль, а я так надеялся на продолжение нашего знакомства, — сказал Кравчинский, желая позлить спутника прекрасной незнакомки.

— Помилуйте, месье! — девушка томно взмахнула ресницами. — Я наслышана о ваших амурных подвигах, как и о кличке Чёрный вдовец, так что давайте ограничимся чисто деловыми отношениями, — сказала она и представилась: — Мари Палевская.

— Очень приятно, мадам, а я, как вам уже известно, Анри Кравчинский, — сказал он и поднёс к губам её руку. — Какая жалость, что ваше сердце уже занято.

— С чего вы так решили?

Тёмные глаза девушки смеялись, и Кравчинский вдруг ощутил себя подростком, который очень хочет понравиться своей избраннице, но из-за смущения не может молвить даже слова. «Да что ж такое со мной творится? Конечно, кровососка очень красивая, но мне встречались девушки не хуже. К тому же она какая-то чужая — будто не человек, а инопланетянка… А! Видимо, в этом дело! Такой экзотики у меня ещё не было», — воодушевился любвеобильный финансист.

— Видимо, месье Кравчинский решил, что ты моя жена… ну или того интереснее, что ты моя любовница, — заметил Палевский, позабавленный ходом его мыслей.

— Сэр, прошу извинить меня за доставленное беспокойство, — изобразив смущение, повинился Кравчинский и после рукопожатия добавил: — Пожалуйста, зовите меня Анри.

— В таком случае я не имею ничего против Михаила, — последовал снисходительный ответ.

Кравчинский бросил вопросительный взгляд на девушку.

— Мари, моя дочь, — разрешил его сомнения Палевский. — Моя вампирская дочь.

— Выходит, она вам не родная.

— А вы неплохо разбираетесь в наших реалиях.

Тон, каким это было сказано, показал Кравчинскому, что его чрезмерный интерес к вампирской диаспоре чреват неприятностями, и он поспешил перевести разговор на безопасную тему.

— Михаил, я буду крайне признателен, если вы слегка приоткроете завесу тайны и расскажете мне о своей звёздной флотилии, а не только дадите издалека полюбоваться на неё.

— Поскольку вы заплатили за экскурсию десять миллиардов долларов, то вы в своём праве. Спрашивайте и, если это возможно, я отвечу. Да, кстати, в преддверии Хэллоуина у меня для вас заготовлен подарок. Держите…

Палевский сделал паузу и вперёд выступил молодой человек всё в той же приметной чёрной форме. Он протянул Кравчинскому небольшую оранжевую тыковку, увенчанную игривым зелёным хвостиком и парой резных листиков.

— Должен вас предупредить, мой подарок с сюрпризом. Если ваши умники сумеют его вскрыть, не повредив содержимое, то вы найдёте там координаты звёздной системы, куда мы направляемся.

— Без обмана? — вопросил Кравчинский, с недоверием глядя на тыквенного троянца.

— Слово чести, — сказал Палевский. — И да, имейте в виду, что игрушка с таймером. Если через сутки у вас ничего не получится, можете больше не трудиться, информация сотрётся.

— Это нечестно! Вы специально устроили так, чтобы не дать мне посмотреть ваши цеха…

— Не горячитесь, Анри. Таймер включится, когда вы дёрнете за хвостик.

— Хоть какой-то хлеб, — успокоился Кравчинский. Он с вожделением глянул на тыковку и она, открыв глаза, ему подмигнула. От неожиданности он выронил её из рук, но изловчился всё же поймать. Спохватившись, что держит тыковку за хвостик, и на её боку высветился таймер, он застонал.

Палевский развёл руками.

— Я вас предупреждал. Теперь выбирайте: либо экскурсия, либо координаты.

Разрываясь между противоположными желаниями, Кравчинский взглянул на звездолёты, а затем на тыквенную подставу, которая с неумолимостью шагреневой кожи отсчитывала секунду за секундой оставшееся для разгадки время.

— Да что б вас всех! — воскликнул он в сердцах и бросился к выходу из здания, где осталась его свита.

— Papa! — Мари укоризненно посмотрела на отца и тот удивлённо приподнял бровь, мол, в чём дело? — Надеюсь, ты позволишь месье вернуться. Всё же экскурсия за десять миллиардов долларов — это не дешёвое удовольствие, — сказала она вполголоса.

— Милая, я здесь абсолютно ни при чём. Это выбор самого месье. Он мог остаться и продолжить экскурсию. К тому же, что такое десять миллиардов? В нашем обороте, как и в обороте Кравчинского, это мелочь, не стоящая внимания.

— Меня ты не обманешь, я знаю эти жульнические фокусы с центровкой предметов и луардовской смазкой. Так что, будь добр, держи слово.

Палевский с досадой глянул на дочь, но она просительно улыбнулась, и он пошёл ей навстречу.

— Ладно, устыдила, — сказал он и слегка повернул голову. — Пригласите месье Кравчинского, если он ещё не передумал насчёт экскурсии по заводу. И да, скажите, что это приглашение моей дочери, — добавил он, и один из сотрудников службы безопасности бросился выполнять его распоряжение.

Спустя некоторое время Кравчинский вернулся и сияющими глазами посмотрел на Мари, которая при этом отметила, что тыквы при нём уже нет.

— Спасибо, мадам! Я крайне вам признателен. Ведь звездолёты — мечта моего детства, — проговорил он взволнованным голосом, и девушка слегка кивнула, принимая его благодарность.

— Детские мечты — это святое, — ответила она серьёзным тоном и взяла его под руку. — Идёмте, месье. Я лично прослежу, чтобы вам показали всё, что вы мечтали увидеть.

Кравчинский с нескрываемым удивлением воззрился на неё.

— Хотите сказать, что мне позволят осмотреть звездолёт изнутри?

— Почему нет? — улыбнулась Мари и ткнула в направлении ближайшей бронированной туши, на поверхности которой кипели сборочные работы. — Хотите туда?

— Хочу, — признался Кравчинский. — Именно за это я отдал десять миллиардов долларов…

Девушка сразу же остановилась.

— Henri… — она вопросительно посмотрела на спутника. — Ничего, если я буду вас так называть?

— Ну конечно! Для меня это честь. А можно мне называть вас Marie?

— Можно. Итак, Henri… Ничего если с русским прононсом? Мне так привычней. Спасибо! Анри, давайте условимся, чтобы в дальнейшем не путать божий дар с яичницей. Ваши десять миллиардов это одно, а мечты — другое. Дайте слово, что будете следовать именно мечте, а не корыстному интересу. Иначе это будет экскурсия шпиона, который не увидит того, что хотел бы увидеть тот мечтательный мальчишка, что живёт в вашей душе.

«Надо же, какая наивность. Я и в детстве был не столько мечтателем, сколько человеком дела», — внутренне усмехнулся Кравчинский.

— Вы это серьёзно?

— Я — абсолютно, а вы — не знаю, но хочу дать вам совет. Выберите мечты, не пожалеете. Миг счастья дороже всех денег на свете. К тому же вам ли переживать по поводу денег? Ведь у вас их как грязи.

«Глупышка! Денег много не бывает, это тебе любой еврей скажет. Да и какие у меня мечты на данный момент? — Кравчинский призадумался. — Если честно, у меня их нет. Всё, о чём я мечтал, уже исполнилось. У меня есть всё, даже любимая женщина, но это, скорей, подарок судьбы. Полёты в космос? Это для бродяг и романтиков, а я циник до мозга костей, мне они ни к чему. Земля — мой дом, я отсюда не уйду, даже если вампиры предложат мне место на своём корабле. Я не крыса, спасающаяся бегством. Если нашей планете суждено погибнуть, значит, умрём вместе. Но сначала я сделаю всё, чтобы мы выжили…» Он поднял голову, глядя на прозрачный потолок цеха, сквозь который светило солнце и синело небо, такое родное и привычное, что ему не верилось ни в какие концы света, сколько бы их не предсказывали.

— Знаете, Мари, я тут подумал и решил, что мечты мечтами, а обед, как говорится, по расписанию.

Приподняв поля шляпы, девушка заглянула ему в лицо, но Кравчинскому показалось, что она заглянула ему в душу.

— Значит, я ошиблась. Обидно, — проговорила она с лёгким сожалением. — Не берите в голову, Анри. Я хорошо отношусь к прагматикам. Они — двигатель цивилизации. Может, это и хорошо, что вы лишены романтики. А то был один такой романтик у власти, до сих пор Европе икается[1].

— И это всё? — удивился Палевский, когда Мари и гость вернулись к нему.

— Как бы, да, — девушка посмотрела на Кравчинского. — Анри обнаружил, что он прагматик, к тому же голодный, потому предлагает, не теряя времени, перейти к застолью.

Палевский глянул на часы.

— Для обеда, пожалуй, рановато. Вы езжайте, я буду несколько позже. Примерно, через час.

— Хорошо, — кивнул Кравчинский. — Мы будем вас ждать.

— Я постараюсь не опаздывать, — пообещал Палевский, глядя на гостя с куда большей симпатией, чем это было при встрече.

— Оленьих голов и птичьих клеток с граммофонами я не обещаю, но мы постараемся, чтобы вы и ваша чудесная дочь не заскучали в нашем обществе, — в свою очередь пообещал Кравчинский и улыбнулся Мари, когда она снова взяла его под руку.

Объявившийся Штейн глянул вслед удаляющейся парочке.

— Ума не приложу, что женщины находят в этом типе. Ведь прохиндей и пройдоха, каких ещё поискать, но поди ж ты! Ещё ни одна не устояла, хоть он измывается над ними, как хочет.

— Думаешь, Мари тоже попала под его обаяние? — спросил Палевский и Штейн проанализировал поведение девушки.

— Не похоже. Такое чувство, что твоя девчонка разыграла его не хуже, чем мы, только проделала это куда тоньше. Она оставила Кравчинского с носом и при этом в убеждении, что это его выбор. Что ни говори, а бабы, то есть женщины, умеют играть на наших чувствах. Похоже, они уже рождаются с этим умением. Вот и твоя отработала вполне профессионально. Страшно представить во что она превратится, когда осознает свою силу и развернётся на полную катушку.

— Томас! — Палевский укоризненно воззрился на своего ближайшего помощника и друга.

— Ладно-ладно, молчу, — усмехнулся Штейн. — Всё равно тебя не переубедишь. Девчонка для тебя просто кладезь добра. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал.

— Лучше скажи, как сильно наследил наш гость.

— Основательно. За что отдельное спасибо твоей сердобольной доченьке. Этот говнюк, вернувшись, выпустил стаю нанороботов. Хорошо, что Ник выдал устройство, которое действует на них, как дудка Крысолова на грызунов. Теперь служба зачистки собирает молекулярную мелочь в специальные боксы. Да, кстати, Ника заинтересовало то устройство, что замаскировано под кусочек кожи. Сказал, что у него появился толковый помощник и что он пороется в его содержимом.

— Помощник? — заинтересовался Палевский. — Ты его знаешь?

— Не имею чести. Разве что это Мирон Матвеев, которого ищут мои ребята, но никак не могут найти. Говорят, очень толковый парень и большой дока по части всяких электронных штучек. Не удивлюсь, если Ник изловил его во время разгрома штаб-квартиры сепаратистов и держит у себя.

Палевский вопросительно посмотрел на Штейна и тот отрицательно качнул головой.

— Был да сплыл. Ник как узнал, что ты не один, а с девчонкой, так сразу же развернул оглобли, мол, у него дела. Не иначе, парочка перед расставанием разругалась в пух и прах.

— Понятно. Кстати, не хочешь составить нам компанию? Думаю, ты не слишком объешь Кравчинского.

— Нет уж, уволь, — отказался Штейн и внутренне поморщился, представив Тамару в объятиях другого.

— Тоже неотложные дела? — усмехнулся Палевский, натягивая перчатки, которые ему вернули после специальной обработки на предмет частиц, оставшихся после «пластыря» и рукопожатия Кравчинского.

Штейн вздохнул. «Ты специально по больному, да?» — мысленно укорил он старшего товарища. «Смотри, Томас, женщины — народ непредсказуемый. За двумя зайцами погонишься, останешься ни с чем», — так же мысленно отозвался Палевский и добавил вслух:

— Пока есть время, пожалуй, я посмотрю, как здесь идут дела. Присоединишься?

— С удовольствием! Тем более что лично мне это удовольствие не будет стоить ни копейки, — хохотнул Штейн и, повинуясь его взгляду, к ним сразу же заспешили специалисты, руководящие постройкой звездолётов, во главе с научным руководителем конструкторского бюро Гектором Симбой.

После общения с умницей конголезцем глава вампирского мира начал подумывать, что было бы неплохо захватить с собой не только контейнеры с замороженными человеческими яйцеклетками, но и самых талантливых из хомо сапиенс, естественно при наличии свободных мест.

Впечатлённый услышанным и увиденным Палевский с дружеским расположением протянул руку Гектору Симбе и тот, просияв белозубой улыбкой, ответил ему крепким рукопожатием.

________________________

[1] Надеюсь, читатели догадались, что речь идёт о Гитлере.

Глава 46-8

ГЛАВА 46. Неожиданное пополнение генеалогического древа

Знакомство с семейством Кравчинских началось с Полины Разумовской. Анри представил гостью матери и, извинившись, ушёл к себе.

Поначалу Мари дрогнула. Она сразу поняла, что утончённая темноволосая и темноглазая красавица, которая смотрелась моложе своего сына, одна из тех заносчивых особ, что на равных обращаются лишь с теми, кто не уступает им в знатности и богатстве. Но дрессура Ника и здесь не подвела, да и примеры Рени и Сони были у неё перед глазами.

— Раньше я вас не встречала в обществе. Видимо, вы из этих… бывших пролетариев, — пустила стрелу Полина и, видя непонимание на лице девушки, со снисходительной миной пояснила: — Ну, так называемых новых русских, или как вы там себя называете.

— Новые русские? — вздёрнула Мари бровь. — Мой отец состоит в родстве с французской короной, правда, через польскую знать, — выдала она официальную версию происхождения Палевского и вздохнула. — А вот мама — да, она у меня социалистка. Впрочем, это не мешало ей организовывать вечеринки, на которые допускались лишь сливки общества.

— Да? — изящно выпрямившись, Полина положила руку на спинку антикварного дивана, позаимствованного из обстановки Тюильри, ныне уже не существующего дворца французских королей. — Я о таких не слышала. Похоже, это были какие-то местечковые посиделки буржуа средней руки.

— Странно. Что вы не помните, а я, вот, прекрасно вас помню. Вы пришли с Максом Беккером и он, представляя вас маме, сказал, что вы просто мечтали побывать у нас.

— Что? — подпрыгнула Полина, разом утерявшая надменную томность. Судя по лицу, пошедшему красными пятнами, она ни на шутку разволновалась. — Так вы дочь Ренаты Ивановой?

— Да, — Мари потянулась за платочком. — Простите, для меня боль потери ещё слишком свежа.

— Боже мой! Рената умерла? Что с ней случилось?

— Редкое иммунное заболевание.

— О Рената! — глаза Полины заблестели слезами и она, всхлипнув, тоже вытащила носовой платок. — Видимо, вы не знаете, что мы с вашей мамой родственницы. Мы вместе росли, пока эта глупышка не сбежала из дома.

С лёгким изумлением Мари присмотрелась к собеседнице и поняла, что это не ложь. Явного сходства не было, тем не менее родственная связь прослеживалась в общем строении лица и телосложении.

— Первый раз об этом слышу, — призналась она.

— Ну а то, что ваша мама-социалистка из знатного дворянского рода и дочь богатого промышленника, вы, я полагаю, тоже не знаете? — язвительно вопросила Полина.

Поскольку беседа уклонилась от светского трафарета и приобрела неожиданный поворот, Мари помедлила с ответом. Она стянула с рук перчатки, которые у неё тут же забрала бесшумно возникшая горничная.

— К сожалению, да, — сдержанно проговорила она.

— Что не удивительно. Так всегда бывает, когда дети не интересуются жизнью своих родителей. А они никогда ею не интересуются. Впрочем, я ничем не лучше, простите, если обидела, — уже более мягко сказала Полина и, усадив гостью рядом с собой, взяла её за руки. — Бедная моя девочка! Я так сочувствую вашему горю. Ведь я любила Ренату как родную сестру, впрочем…

«Как родную сестру?» — озадачилась Мари. «Боже мой! Кто бы мог подумать, что Рени была замужем за королём вампирского мира», — уловила она отголосок мыслей собеседницы и, вопрошающе посмотрев на неё, натолкнулась на всё понимающий мудрый взгляд.

— Так мне не показалось, вы действительно одна из…

— Тсс! — Полина прижала палец к губам. «Остальным совершенно не обязательно знать, кто мы такие. Верно?» — мысленно сказала она, и Мари кивнула.

— Анри вам…

«Праправнук, — ответила Полина. — Так уж распорядилась природа, что мы очень похожи с его матерью, практически на одно лицо, и даже имена у нас одинаковые. Pauline умерла, когда Henri и его сестра были маленькими и тогда я, подменив её в больнице, вошла в их семью».

«Прямо-таки сюжет для романа, — Мари пристально глянула на неё. — Так кто вам моя мама?» — спросила она.

«Младшая сестра, — Полина грустно улыбнулась. — Как я ни старалась, на той вечеринке Рената меня так и не узнала, а я подумала и решила, что не стоит бередить ей душу воспоминаниями о прошлом. К тому же она сочла бы меня лгуньей, если бы память к ней не вернулась. Сейчас я сожалею о том, что промолчала. Нужно было рискнуть. Но что сделано, то сделано».

Не зная, что сказать, Мари неслышно вздохнула, и тут ей на глаза попался портрет, где были изображены Анри и его сестра-близняшка Агата. «Почему вы не захотели, чтобы ваши кровники стали одними из нас? Боялись потерять их во время кровавого бешенства?» — спросила она, чтобы поддержать угасший разговор.

«К сожалению, у Агаты нет задатков менталиста, а Анри — да, побоялась. Мальчик очень талантлив и мне не хотелось рисковать будущим семьи… Всё, моя дорогая, больше никаких вопросов».

«Только один. Скажите, какая настоящая фамилия Рени?»

«Естественно, Разумовская», — последовал ответ.

«А Иванова у неё откуда?» — не унималась девушка, преисполненная любопытства.

Тогда Разумовская вновь стала самой собой, а именно надменной аристократкой. Подойдя к курительному столику, она достала мундштук из средиземноморского бриара и сигареты, после закурила и встала у окна. «Этой фамилией Ренату наградил муж-разночинец», — саркастически отозвалась она и повернулась к вошедшему Кравчинскому.

— Henri, что-то у меня разболелась голова. Будь добр развлеки гостью, а мне нужно немного отдохнуть перед обедом.

«Простите!» — мысленно сказала Мари и Полина бросила на неё предостерегающий взгляд.

— Надеюсь, maman, не слишком вас доставала, — сказал Кравчинский, когда они остались наедине.[1]

— Ну что вы! Ваша мама просто бездна очарования и очень интересный собеседник, — последовал ответ, и он с любопытством посмотрел на девушку, гадая, чем именно она могла расположить к себе его заносчивую мать.

— Да? Тогда вы одна из тех редких гостей, что удостоились её благосклонности, чему я несказанно рад, — Кравчинский заговорщицки понизил голос: — При всей своей любви к maman, должен сказать, что она умеет быть невыносимой, особенно с теми, кто имел несчастье ей не понравиться.

Мари вежливо улыбнулась.

— Не переживайте, Анри, мы с Полиной нашли общий язык.

— Вот и славно. Похоже, у нас во всех смыслах многообещающее знакомство. Кстати, — обернувшись, Кравчинский тепло улыбнулся вошедшей женщине, — это моя жена неподражаемая и прекрасная Тамар, а это, дорогая, Мари Палевская, дочь небезызвестного тебе Михаила Палевского.

С привычкой политика Тамара энергично тряхнула руку девушки, которая поднялась ей навстречу.

— Наслышана о вашем отце. Тем приятней, что у него такая очаровательная дочь.

— Спасибо, — Мари вновь села на диван, но на этот раз по приглашению хозяйки дома. — Думаю, у вас сложилось превратное отношение к моему отцу, — вежливо проговорила она.

— Возможно. Скоро мы проясним этот вопрос. Конечно, если господин Палевский не передумает и всё же почтит нас визитом.

— О, не беспокойтесь! Papa из тех, кто держит слово, — заступилась Мари за своего вампирского отца.

— В таком случае, милые дамы, как вы смотрите на то, чтобы немного прогуляться перед обедом? Сегодня необычно тепло для конца октября, целых семьдесят пять градусов[2]. К тому же садовник утверждает, что у него в розарии расцвело какое-то диковинное чудо. Может, сходим и посмотрим? — предложил Кравчинский.

Дамы были согласны и использовали прогулку для того, чтобы выяснить, кто чем дышит. Правда, несмотря на все старания, ни одна из сторон не могла похвастаться успехом. Как только одна обостряла разговор, затрагивая неудобную тему, другая тут же переводила его в область светской болтовни, поэтому разговор, по большей части, крутился вокруг личных предпочтений, событий культуры и впечатлений от путешествий по тем или иным местам. Когда Кравчинскому надоела их пикировка, к тому же приобретшая черты научной дискуссии, он вмешался в их диалог и начал рассказывать о забавных привычках в постели своих бывших жён и любовниц.

Провокация сработала безотказно, и он со смехом поднял руки, когда негодующие спутницы, сплотив ряды, набросились на него. «Ну а что здесь такого? Крошка Джен действительно была виртуозом в музыке и могла напукать любую мелодию, а Луара во время секса так жутко разевала рот, что, того и гляди, проглотит, но больше я боялся Сабину, которая стонала так, что ей позавидовала бы лягушка-бык», — отбивался он от упрёков в неджентльменском поведении.

Поэтому к появлению Палевского Мари и Тамара успели преодолеть обоюдное недоверие и были настроены вполне лояльно по отношению друг к другу — к удовлетворению Кравчинского, которого устроила бы и нейтральная позиция девушки. Под предлогом, что ему нужно переодеться, он успел ознакомиться с досье на Мари Палевскую и больше не обманывался её внешностью — за прекрасным обликом и наивными речами скрывался один из величайших умов мира. Разведка донесла ему, что именно она совершила прорыв в теории физики пространства и времени и что её открытие не менее значимо чем ОТО Энштейна — если не более, ведь она сумела найти способ перемещения в этом самом пространстве-времени, причём куда более фантастический, чем способен вообразить себе среднестатистический человеческий разум.

Надежды Кравчинского не оправдались. Вопреки его ожиданиям, с приходом Полины Разумовской обстановка сразу же обострилась. Когда её представляли Палевскому, первое, что она сделала, это выразила ему соболезнования по поводу смерти его жены, а затем спросила по какой причине она умерла. Не удовлетворившись его объяснениями, она устроила ему настоящий допрос, заявив, что не верит, что такая милая девочка, которую она любила как родную дочь, скончалась от такой ничтожной ерунды, как иммунная недостаточность, и, насколько она знает, обычно всему виной невнимание близких людей.

Видя, что отец злится, Мари хотела прийти ему на помощь, но Тамара подхватила её под руку и под предлогом, что до обеда ещё есть время, увела её в детскую.

— Извините, что вмешалась, но я знаю свою свекровь. Когда она в таком настроении, лучше ей не перечить, — сказала она и прохладно улыбнулась. — К тому же ваш отец из тех, кто способен сам постоять за себя. Это Полина ещё не знает, с кем она схлестнулась.

— Бедный papa, — вздохнула девушка. — Конечно, у него железная выдержка, но ведь он тоже человек и, между прочим, очень любил maman.

— Нет-нет, не переживайте! Для Анри слишком важен визит вашего отца, он не даст его в обиду.

— Хорошо, если так…

Полугодовалый малыш протянул ручки к Мари и, что-то требовательно агукнул, а затем сморщил нос, собираясь заплакать. Она растеряно посмотрела на Тамару, и та улыбнулась.

— Хотите его подержать?

— Если честно, то нет. Я их боюсь, — призналась девушка.

— В этом нет ничего страшного, возьмите, — и Тамара протянула ей сына.

Мари взяла на руки младшего Кравчинского и, откинувшись назад, с опаской глянула на него.

— А у него ничего не отвалится?

— Ну что вы! Мы уже умеем держать головку и даже пытаемся ходить. И вообще, Казик[3] у нас умница. Такой маленький, а уже знает своё имя. Правда, мой хороший? — с материнской гордостью проговорила Тамара.

— Надо же, какой тёпленький и мягенький, совсем как котёнок, — Мари осторожно коснулась кудряшек на голове малыша и тот внезапно расцвёл такой чудесной улыбкой, что у неё перехватило дыхание. «Нет, дети всё же прелесть», — подумала она, с сожалением возвращая малыша матери.

— Мадам, обед подан, — сообщила горничная и Казик, сообразивший, что его лишают новой игрушки, разразился таким пронзительным воплем, что Мари с радостным облегчением перевела дух, когда они оказалась за дверью детской: «Ужас! Такой маленький, а орёт будь здоров!»

Тамара засмеялась, глядя на ошарашенное лицо девушки.

— Ничего, ничего! Это пугает лишь поначалу, а потом привыкаешь. Вообще-то, Казик очень спокойный и редко поднимает крик. Видимо, вы пришлись ему по душе, вот он и расстраивается.

— Ой, не знаю! Мне кажется, я к такому никогда не привыкну.

— В общем-то, вам вся эта наука ни к чему, ведь у вашего народа только приёмные дети, — заметила Тамара и с её лица исчезла улыбка. — Моя старшая дочь тоже у вас, — с непроницаемым видом добавила она.

— Сколько ей лет? — спросила Мари, несколько удивлённая тем, что её собеседница знает такие подробности из вампирской жизни.

— Тринадцать, точней, скоро четырнадцать.

— Хотите, я узнаю про неё?

— Благодарю, но это лишнее. Я знаю, что у неё всё хорошо. Алиса у Штейнов, — пояснила Тамара.

— Ей повезло, она в хорошей семье.

Мари поняла, откуда у собеседницы сведения о фениксах и тут же задалась вопросом, с какой стати всесильный глава вампирской безопасности поддерживает отношения с семьёй Кравчинских, причём не скрывая кто он такой. «А может, не с семьёй, а лишь с ней? — она глянула на Тамару. — Мужчин трудно понять, тем более такого как Штейн, но предпочесть её Эль? Нет, этого не может быть».

— А вы знаете, что родители сватали меня за Томаса и это я могла бы стать вампирской матерью вашей дочери? — с лёгкой насмешкой сообщила Мари и, хотя Тамара постаралась ничем себя не выдать, она заметила, как судорожно дёрнулась жилка у неё под глазом. «Ну, здесь всё понятно. Я бы удивилась, если бы она не влюбилась в Штейна», — подумалось ей.

— Вы слишком молоды для матери такой взрослой дочери, — последовал холодноватый ответ.

— О, это у нас встречается сплошь и рядом! Мама даже сердилась, когда я избегала называть её мамой на людях.

— А вы помните свою настоящую мать? — встрепенулась Тамара и уже она впилась глазами в лицо девушки, ожидая её ответа.

— Нет, — Мари помедлила. — Я видела её только раз, да и то во сне. После инициации фениксы ничего не помнят из своей прошлой жизни. Понимаю, жестоко, но постарайтесь смириться с тем, что дочь потеряна для вас навсегда. Алиса к вам не вернётся, даже если узнает, что вы её настоящая мать. Дело в том, что вампирские семейные связи куда крепче чем ваши человеческие. Вы для неё всегда будете на втором месте и это в лучшем случае. Вампирский молодняк заносчив и редко признает обычных людей равными себе. Так что не раньте себя и не ищите встреч с дочерью. Поверьте, ни к чему хорошему это не приведёт.

— Я всё понимаю, но почему ради вас мы должны жертвовать своими детьми? — не выдержала Тамара и её глаза наполнились слезами. — Простите, — она отвернулась и Мари, взяв за плечи, повернула её к себе.

— Не нужно сердиться на нас. Скажу честно, лично я не променяла бы свою вампирскую жизнь на человеческую. Во-первых, это плюс сто лет к жизни, а то и больше. Во-вторых, это такие возможности организма, какие вам и не снились. Вот вы можете прямо с пола запрыгнуть на верх того шкафа? А я могу, причём без всяких дополнительных ухищрений. А ещё мне не нужен врач, чтобы залечить не слишком тяжёлые раны. Видели, как в кино прямо на глазах затягиваются раны? Пожалуйста, — и девушка чиркнула себя когтём по запястью.

— О боже! — не веря своим глазам, Тамара коснулась её руки. — Действительно исчезла.

Конечно, Томас в своё время основательно поколдовал над ней, приводя в порядок после избиения первым мужем, но как это выглядит со стороны она не видела.

Мари достала носовой платок.

— На сегодня сеанс магии закончен, а то, не ровен час, набегут ваши и мои родственники и начнут выяснять что тут с нами приключилось. Так что стойте спокойно, я подправлю ваш макияж. Не знаю, кто ваш стилист, но ваша водоплавающая тушь основательно потекла.

— Сегодня я сама накрасилась, — смущённо призналась Тамара.

От лёгких прикосновений девушки у неё побежали мурашки по спине. Она была настолько красивой, что даже у неё вызывала странный трепет. Не выдержав, она отстранилась.

— Если всё настолько плохо, лучше я сама…

— Не нужно, я уже оттёрла, — деловито сообщила Мари. — Идёмте быстрей, а то за нами уже выслали вашего мужа. Если он снова начнёт что-нибудь рассказывать, то мы рискуем остаться без обеда, — сказала она и, вспомнив смачные описания Кравчинского, хихикнула. — Ой, извините! Но это было очень смешно.

— Да я уже не обращаю внимания, — отмахнулась Тамара и тоже улыбнулась. — Анри тот ещё паршивец. Страшно представить, что он рассказывает обо мне.

— Моя дорогая, о тебе я рассказываю лишь хорошее, — сказал появившийся Кравчинский и, вклинившись между женщинами, взял их под руки. — Красавицы, давайте поспешим, не то maman и наш многоуважаемый гость вновь переругаются, — озабоченно добавил он.

Вопреки его словам в столовой, залитой мягким светом, царили мир и покой. Полина и Палевский стояли в дальнем конце помпезного помещения, выдержанного в бежево-золотых тонах, и вполголоса переговаривались, но стоило появиться Кравчинскому и его спутницам, и они дружно умолкли.

— Ну наконец-то, молодая хозяйка соизволила почтить нас своим присутствием, и мы можем приступить к трапезе, — не преминула съязвить Полина, прежде чем сесть на своё место во главе стола.

Тамара стоически вынесла шпильку свекрови и Мари подумала, что не ей одной приходится не сладко в замужестве. При мысли, что Ник действительно настроен на разрыв, у неё защемило сердце. «Палевская, не дури! Соскучилась по унижениям и плётке? Если подумать, то он ничем не лучше Рамоны и её банды… И всё же, я его люблю», — упрямо сказала она самой себе, боясь, что обиды похоронят под собой всё то хорошее, что было между ними.

Прикосновение Полины, сидящей по соседству, вернуло её к действительности.

— Дорогая, с вами всё в порядке? — с участием спросила она и мысленно добавила: «Ну-ка, расправьте крылышки, моя дорогая! Послушайте свою старую тётку, она вам плохого не посоветует».

В этот момент она так походила на Рени, что у девушки посветлело на душе.

— Oui… Merci, Pauline. Пожалуйста, аперитив, — сказала она лакею, когда тот поинтересовался, что она будет пить.

— К чёрту условности! — Полина заговорщицки подмигнула. — Лично я предпочитаю шампанское. Не хотите присоединиться? У нас оно замечательное. К тому же такое вы нигде не попробуете. Эту марку поставляют только нашему семейству.

— Вы не оставляете мне выбора, я тоже люблю шампанское, — призналась Мари, которой всё больше нравилась старшая сестра Рени. — К тому же крайне любопытно попробовать то, что доступно лишь избранным.

— Наша девочка, — одобрительно сказала Полина и повелительно глянула на лакея, который, зазевавшись, не сводил глаз с прекрасной гостьи.

— Excusez-moi, madame, — пробормотал бедолага, покрасневший до корней волос и, обернувшись к сервировочному столику, поспешно вытащил из ведёрка со льдом пузатую бутылку с затейливым золотым вензелем вместо этикетки.

Когда гостья выпила шампанское и на её лице расцвела блаженная улыбка, Полина с живым любопытством взглянула на неё.

— Ну, каковы ощущения?

— Минуточку! — Мари протянула лакею опустевший бокал. — Налейте мне ещё этой божественной амброзии.

Когда опустел и этот бокал, она со счастливым выражением прислушалась к себе.

— Это такое чудесное ощущение… нечто похожее я испытала в раю.

— Боже мой! О чём это вы, моя дорогая? — встревожилась Полина.

— О! К моему сожалению, это всего лишь метафора, призванная передать непередаваемое, — улыбнулась девушка, пряча смятение, вызванное спонтанным видением волшебного праздника, где присутствовал удивительный чернокожий гигант, снисходительно взирающий на неё прекрасными синими глазами.

— Детка, у тебя слишком богатая фантазия. К тому же не мешало бы почаще закусывать, — заметил Палевский и выразительно глянул на лакея, стоявшего за спиной у дочери.

Несчастный юноша снова заполыхал как маков цвет и, схватив тарелку Мари, до отказа заполнил её закусками. В ответ на вежливое «спасибо» его лицо осветилось таким счастьем, что сидящие за столом заулыбались и Полина отрицательно качнула головой, когда дворецкий вознамерился заменить растерявшегося юнца на его более опытного коллегу.

По окончании обеда мужчины отправились в курительную комнату, а женщины вышли на террасу и, рассевшись по покойным креслам, подставили лица ласковому осеннему солнцу.

После пятиминутного молчания Полина повернула голову к Мари и ласково улыбнулась.

— Моя дорогая, у вас с отцом необычные наряды. Я таких нигде не встречала. Экзотично, но в тоже время очень стильно и строго. Эффект потрясающий, особенно при вашей с отцом красоте. Не подскажете адрес своего портного? — она покосилась на Тамару. — Может он поможет моей беспородной невестке обрести немного шарма. Не хотелось бы постоянно краснеть за неё, всё же она вращается среди не последних людей.

___________________________

[1] Конечно, если не считать прислуги, которая умеет быть невидимой, когда ценит своё место.

[2] 75 градусов по Фаренгейту это двадцать четыре градуса по Цельсию.

[3] Казими́р – славянское имя, переводится как смутьян.

[4] По причине их с Алисой похожести она воспринимала её как сестру. Конечно, сестра та ещё поганка, что увела понравившегося мужчину, но всё же он ушёл не к чужой, а остался в семье. ))

Глава 46-9

Очередной выпад Полины вызвал у Тамары глухое раздражение, хотя она уже притерпелась и обычно не обращала внимания на её колкие высказывания в свой адрес. В этот раз вмешалась госпожа Ревность, которая нашёптывала ей, что она во всём проигрывает гостье и что Томас вряд ли устоял против её обаяния, если уж она сумела покорить даже такую змею как её свекровь. Как ни странно, к Эльзе она почему-то не ревновала.[4]

— Я уже достаточно большая девочка, чтобы руководствоваться собственными вкусами чего бы это ни касалось, — сухо сказала она и поднялась с кресла. — Извините, я должна проведать сына.

Мари со смущением посмотрела ей вслед.

— Pauline, я понимаю, что реноме свекрови обязывает, но всё же, не слишком ли вы строги с Тамарой? Мне кажется она чудесная женщина. Ой, простите! Я понимаю, что вмешиваюсь не в своё дело.

— Прощаю, — улыбнулась Полина и, делая вид, что греется на солнце, закрыла глаза и мысленно добавила: «Моя дорогая, я бы меньше её пилила, если бы она любила Анри».

Мари последовала её примеру и тоже, закрыв глаза, подставила лицо тёплым послеполуденным лучам. «Вроде бы ваш праправнук не зря заработал свою кличку. Разве ему не всё равно?» — отозвалась она.

«Увы! — вздохнула Полина. — Глупый мальчишка взял и влюбился в эту дурочку, что воображает себя прожжённой интриганкой, а на деле такая же глупышка, что и мой кровник. Думаю, ты догадалась, кем занято её сердце. И знаешь, что любопытно? Ваш Ледяной Тигр оказался не таким уж ледяным, я видела, как он смотрит на мою невестку».

Мари распахнула глаза и с изумлением посмотрела на собеседницу. «Это правда? Вам не показалось?» — мысленно воскликнула она. «Я не настолько стара и пока ещё замечаю такие вещи», — с некоторым возмущением ответила Полина и, открыв глаза, проговорила вслух:

— Дорогая, как ты смотришь на то, чтобы перейти на дружеский тон и перестать выкать друг другу?

— С превеликим удовольствием, — не стала кокетничать Мари. — Ничего, если я воспользуюсь твоим любезным предложением и пойду несколько дальше? — спросила она.

— Давай! — разрешила Полина. — Я сама устала от шпилек. Ну что, пошалим?

И переглянувшись, они со смехом тряхнули волосами, свободными от парикмахерских ухищрений.

— Пользуетесь случаем и безобразничаете? — спросил Кравчинский и, склонившись, поцеловал мать в висок.

— Не всё же тебе этим заниматься.

Когда он протянул ей руку и помог встать, она взглянула на него и покачала головой.

— Анри, я же просила! Только не бисквитный торт.

— Опять у меня что-то сладкое осталось на физиономии? — поинтересовался Кравчинский и, не дожидаясь ответа, полез в карман за платком.

— Нет, но от тебя пахнет ванилью, — сказала Полина обвиняющим тоном.

— А! Тогда ладно, — успокоился он и, состроив смущённую мину, признался: — Извини, maman, я не удержался и съел приличный кусок торта прямо в кухне.

— Ах ты, сладкоежка! — Полина ласково потрепала его по щеке. — Для тебя мне ничего не жалко, но жирные десерты плохо сказываются на фигуре твоей благоверной.

Кравчинский укоризненно посмотрел на мать.

— Ma chère, ты держишь Тамару на слишком жёсткой диете, — сказал он и, взяв мать за руки, добавил с просящей улыбкой: — Позволь хоть сегодня побаловать её тем, что она любит.

— Oh mon dieu! — воскликнула Полина. — Анри, ты так говоришь, что у нашей гостьи сложится впечатление, что я последний изверг.

— Не сложится, — заверила её Мари. — Будь вы извергом, вам бы не было дела до того, как выглядит ваша невестка. Глядя на вас, порой мне жаль, что не я объект ваших забот.

— О, это дело поправимое! Мои любовницы пользуются не меньшей заботой maman, — не преминул заметить Кравчинский и девушка без улыбки посмотрела на него.

— Анри, впредь не делайте столь опрометчивых заявлений. Это может вам дорого обойтись, — предупредила она и для его матери мысленно добавила: «Pauline, предупредите Анри, чтобы он держался от меня подальше. Если он вздумает присоединить меня к сонму своих любовниц, это будет стоить ему головы. Учтите, это не фигура речи».

Полина глянула на девушку и слегка приподняла бровь. «Видимо, ваш отец не сторонник смешанных браков». — «Нет, дело не в моём отце… Скажем так, я была замужем и, хотя брачные узы разорваны, это не значит, что муж отступился от меня». — «Поняла, дорогая. Я предупрежу Анри, чтобы он не смел волочиться за тобой».

Не выдавая облегчения Мари благодарно опустила ресницы: «Спасибо, Pauline! Мне страшно не хочется, чтобы между нами пролегла кровь Анри».

«И кто же твой муж?» — спросила заинтригованная Полина. «Этого я не могу сказать», — ответила девушка и она отступила. «Хорошо-хорошо, дорогая! Не смею тебя пытать, — сказала она и, закрывшись ментальным экраном, подумала: — хотя очень хочется. Есть у меня ощущение, что в твоей головке хранится очень много важных секретов, которые могут помочь Анри одержать победу над твоим заносчивым отцом. Нет, месье Палевский, пока я жива, вам не удастся прибрать к рукам империю Кравчинских».

****

Состоявшееся знакомство подверглось тщательному анализу как в семье Палевских, так и в семье Кравчинских.

Владыка вампирского мира, озабоченный тем, что недооценил Кравчинского, взял на заметку, что нужно в большей степени ограничить его влияние на мировую политику, и заодно нейтрализовать его скрытое преимущество, а именно Полину Разумовскую. Он надеялся, что обойдётся без крайних мер и упрямую старшую сестру Рени удастся при помощи Мари перетянуть на свою сторону.

Сам Кравчинский пришёл к выводу, что те, кто называет себя вампирами, куда более грозная сила, чем он воображал себе, находясь под влиянием стереотипов, навязанных мифами. Он не сомневался, что раса сверхлюдей не остановились бы на достигнутом и рано или поздно подчинила бы себе человечество, поэтому их уход с планеты был спасением. Ну а самым неприятным открытием знаменательного обеда стало то, что раньше неясные подозрения относительно матери оформились у него в уверенность, что она скрывает нечто, что сильно ему не понравится. Последовавшая проверка подтвердила, что Полина не является его матерью и это заметно охладило его отношение к ней. Поскольку его мысли не были для неё секретом, Полина повздыхала, а затем вызвала Анри на разговор и во всём ему призналась — и в том, что она ему не мать, и в том, что она вампир, а затем заявила, что она поймёт, если ему не по душе жить с ней под одной крышей. Кравчинского утешило то обстоятельство, что они не чужие друг другу, тем не менее он попросил время на размышление. После недели мучительных раздумий — всё же он очень любил ту, что заменила ему мать, — он сказал, что лучше им жить отдельно друг от друга, но для остальных они по-прежнему будут оставаться матерью и сыном. Полину огорчило его решение, но она не стала его оспаривать и уехала в Италию, благо, что недвижимости у их семьи было более чем достаточно.

У Тамары были свои причины для расстройства. Слова гостьи убедили её, что теперь единственная семья для Алисы — это семья Штейнов и ей больше нет места в жизни дочери, как бы она того ни хотела. Анри видел, что жену что-то гнетёт, но Тамара под предлогом что у него хватает собственных забот умолчала о своих проблемах.

Единственные, кто не остался в накладе после приснопамятного обеда, были Мари и сестра Кравчинского Агата — последняя по причине полного равнодушия к семейным делам, а Мари, наоборот, по причине вспыхнувшего интереса к ним. Не откладывая дело в долгий ящик, она в тот же день подняла архивы по семейству Разумовских.

К её досаде, фотографий было мало, и всё равно она страшно обрадовалась, найдя на них Рени. На снимках она была ребёнком, тем не менее упрямо сжатые губы и прямой открытый взгляд говорили о том, что со временем её характер не слишком изменился. Несмотря на нежный возраст, её вампирская мать уже тогда была бойцом, точней бунтаркой, как говорили в ту давнюю пору. Когда Ренате Разумовской исполнилось пятнадцать, газеты сообщили о её скандальном браке с бедным студентом Афанасием Ивановым и последующем бегстве с ним. Затем в одной из газетных заметок тех лет промелькнуло сообщение о том, что юная новобрачная оставила незадачливого студента ради поэта-лапотника Сергея Есенина. Репортёр задался вопросом, откуда у богатой наследницы нездоровое пристрастие к бедным, а затем осмелился на наглое предположение, что в этом, возможно, виновато лакейское сословие, с которым девочка водила слишком близкое знакомство. «Вот скотина!» — разозлилась Мари, жалея, что репортёр умер и его грязные инсинуации уже нельзя запихать ему обратно в глотку.

Полина Разумовская, которая была на пять лет старше Ренаты, тоже была на фотографиях и Мари, вглядываясь в её спокойное лицо, гадала каким образом сёстры стали вампирами. Судя по младшим братьям и сёстрам, большинство которых сгинуло в огне войн двадцатого века, их родители были обычными людьми.

Свои изыскания она показала Палевскому и тот, мельком просмотрев документы, сказал, что изучит их на досуге и отправил в одну из многочисленных электронных папок.

***

Сочтя дочерний долг выполненным, Мари отправилась к друзьям — благо воскресный вечер ещё не кончился, и Соня с Иваном, по её мнению, должны ещё бодрствовать.

Открывший дверь Иван кивнул гостье и крикнул вглубь квартиры:

— Эй, Беккер! Тут к тебе какая-то фифа заявилась, разодетая в пух и прах. Похожа на Машку, но я не уверен, что это она.

Мари фыркнула.

— Уже не смешно, придумай что-нибудь поновей.

— А мне кажется, что всё ещё смешно, — парировал Иван.

Возникшая рядом Соня легонько стукнула его по затылку.

— Ладожский, вот что ты несёшь? — укоризненно сказала она и обняла Мари. — Bonsoir, chérie! Страшно рада тебя видеть.

— Bonsoir, Sophie! Извини, что запоздала с ответным визитом.

Иван возмущённо глянул на подруг.

— Может, перестанете? Аж тошнит от вашего сюсюканья. Ладно, Сонька, она всегда была ханжой, но ты, Машка, как ты могла опуститься до подобных гадостей? Ну-ка, отойди! — он тоже обнял Мари. — Как бы то ни было, подруга, я тоже рад тебя видеть. Особенно живой и здоровой. А то было время, когда мы думали, что ты настолько довела Ника, что он, не выдержав, втихую тебя прикопал.

— Будь джентльменом, повесь, — Мари скинула ему на руки своё пальто и шарф. — В общем-то, ты близок к истине, — усмехнулась она.

— Нет, нет и нет! — запротестовала Соня и потянула её за собой. — Зай, ты обещала рассказать всё по порядку. Так что будь добра, придерживайся договорённости.

На лице Ивана проступило скорбное выражение.

— Блин! Значит, ваша трепотня займёт весь вечер, а я намеревался закончить доклад, — сказал он и, взяв вешалку, аккуратно расправил пальто и шарф Мари, прежде чем водворить их в шкаф.

— Тебя никто не заставляет нас слушать, — фыркнула Соня.

— Я должен проследить говорит она правду или вешает тебе лапшу на уши, — возразил Иван, идя следом за девушками.

— Мне Мари никогда не лжёт. Правда, зай?

— Конечно, правда, — улыбнулась Мари и, обернувшись, показала приятелю кулак. — Ладожский, смотри, а то допросишься у меня.

— Нашла кого запугивать, — самонадеянно заявил Иван и в следующий момент оказался прижатым к полу. — Ух ты! Ник здорово тебя натренировал.

— Сдаёшься? — хладнокровно вопросила Мари и, упреждая рывок приятеля, заломила ему руку. — Лежи и не рыпайся. Ваши спецназовские штучки со мной не пройдут.

— Сдаюсь.

— Врёшь! Я тебе не верю.

— Клянусь Беккер!

— Кем именно из Беккеров? Если Максом, то не надо.

— Сонь, ты чего молчишь? Скажи своей подруге-садистке, что я её не обманываю! — возмущённо воскликнул Иван.

Мари ослабила хватку.

— Ладно, живи, — смилостивилась она и убрала колено со спины страдальца.

— Палевская, совсем поехала по фазе?

С непритворными стонами Иван поднялся и, держась за поясницу, похромал по коридору.

— Учти, если до завтра меня не отпустит, я пожалуюсь на тебя Штейну, — пригрозил он и девушка показала ему язык.

— Ябеда-корябеда!

«Ну ладно, хоть теперь более или менее похожа на себя», — подумал Иван. И всё же он по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке в присутствии стильно одетой самоуверенной красавицы, в какую превратилась его разгильдяйка-приятельница. А ещё его бесила неожиданная робость, какую она вызывала у него, и подспудно возникающие мысли о том, что будь Мари с самого начала такой, то вряд ли он ограничился бы лишь дружескими отношениями.

— Ну, чего вы пялитесь на меня? — сердито спросил он, обнаружив, что все они уже сидят в гостиной, и девушки выжидательно смотрят на него.

— Да вот, ждём, когда ты соизволишь ответить на заданный вопрос, — сказала Соня и что-то такое было в её облике, что Иван насторожился. «Чёрт! — внутренне поморщился он. — Кажется, я чересчур увлёкся переживаниями по поводу Машки, и Беккер это почувствовала. Нужно рассеять её подозрения, иначе это плохо кончится».

— Какой вопрос? — буркнул он.

— Я спросила, видел ли ты сегодня Ника, — сказала Мари.

— Видел. Поутру он был в штабе, а затем умотал на завод вместе со Штейном, на встречу с Михаилом Яновичем. Вроде бы ты тоже там была. Разве вы не виделись?

— Нет. В смысле, на встрече я была, но его не видела.

Мари опустила ресницы, пряча глаза, и Иван пожал плечами.

— Возможно, Нику было не до тебя. Или вы с ним разругались? — не удержался он от вопроса.

— Мы не ругались, мы с ним расстались.

— В общем, я так и подумал, судя по твоему стервозному настроению.

— Это не стервозное, это моё обычное состояние.

— Всё! — Иван откинулся на спинку кресла. — Палевская, хватит недомолвок и многозначительных взглядов. Рассказывай!

Соня обняла подругу за плечи.

— Не ори на неё! Не видишь, что ей плохо?

— Не-а, не вижу…

— Стоп! — замахала руками Мари. — Не хватало, чтобы ещё вы разругались из-за меня.

— Из-за тебя уже кто-то разругался? — тут же заинтересовался Иван.

— Было дело, — вздохнула Мари, припомнив Мирона, которого Ник третировал из-за неё.

— Итак, где ты была? — приступил Иван к допросу. Работа в службе безопасности наложила свой отпечаток на его характер.

— На Старой базе, — помедлив, ответила Мари. — Вообще-то, это Риоголиз, дворец властителей королевства Лета, который сохранился благодаря куполу, схожему по устройству с хронокапсулой Ника. Он увёз меня туда по просьбе Эльзы, которая боялась, что я отправлюсь на поиски Аннабель. Да-да, я помню, можете не напоминать, тогда я была влюблена в Тьена, — она слабо улыбнулась, — а потом я взяла и влюбилась в Ника, причём как кошка, хотя он делал всё, чтобы отвадить меня: бил, ставил на колени…

— Что? — вытаращила глаза Соня.

— Спокойно! Это шутка, — быстро проговорила Мари, видя по лицам друзей, что они шокированы её заявлением.

— А можно без дурацких шуток? — рассердился Иван. — Конечно, Ник тот ещё гусь, но не думаю, что он на такое способен.

«Ещё как способен», — с грустью подумала Мари и приступила к повествованию о том, что с ней произошло за те два года, что они не виделись.

Поскольку Соне и Ивану было страшно интересно, что творится в логове Ника, то они закидали её вопросами и она просидела у них до глубокой ночи. Естественно, её не пустили домой, и она заночевала в гостевой комнате.

— Какое счастье что я выбрала тебя, а не Ника, — простодушно воскликнула Соня, лёжа в кровати.

— Я счастлив, что ты наконец сумела определиться, — едко произнёс Иван и отвернулся к стене.

— Ой, прекрати! Нашёл к кому ревновать.

— А у меня есть повод?

Иван стремительно развернулся, и Соня инстинктивно отшатнулась от него.

— Ладожский, вот чего ты злишься весь вечер? — возмутилась она, но глянула на его усталое лицо и уже миролюбиво добавила: — Хочешь поговорить об этом?

— Нет, не хочу, — ответил Иван и, улегшись на спину, закрыл глаза. — Давай спать, а то мне рано вставать. Завтра скоро меня не жди, сначала я лечу в Индию, а затем, будь он неладен, в тибетский монастырь. Опять господа буддисты чего-то учудили и Новак в панике.

— То есть ты не хочешь говорить о Мари? — осведомилась Соня, начиная сердиться.

— Там не о чем говорить. Случай Машки полностью по твоему профилю. Не доверяй её спокойствию, ей нужна психологическая помощь. Всё же Ник — редкая сволочь. Так довести девчонку, это нужно уметь.

Заметив, что личико жены погрустнело, Иван улыбнулся и привлёк её к себе.

— Вот дурочка! Машка только друг и ничего больше.

— Мари очень красивая. Думаешь, я не заметила, как ты смотрел на неё? — ревниво проговорила Соня, впрочем, без попытки высвободиться из его объятий.

— Да, она очень красивая, но я люблю тебя, мою жену, и это никогда не изменится.

Глаза Ивана слегка засветились, он с лёгким рычанием выпустил клыки и вонзил их в шею Сони. Когда его когти основательно царапнули ей спину, она протестующе вскрикнула, что лишь подогрело его хищнический инстинкт и он вошёл в неё без предварительной игры, за что был наказан ответным кровопусканием и яростной битвой, в результате которой они свалились на пол, но это не сбило их с ритма, древнего как сама жизнь.

Припозднившаяся луна, вышедшая из-за туч, увидела уже совершенно невинную картину, как двое чудесных детей спят в объятьях друг друга — очаровательная золотоволосая девушка, похожая на ангела, и юноша, не уступающий красотой самому Аполлону.[1]

[1] Усталый всхрап Ивана несколько подпортил благообразный настрой сего высокохудожественного полотна, но нисколько не умалил очарования пары, где он и она были созданы друг для друга.

Глава 47-10

ГЛАВА 47. Добровольно-принудительная вербовка в верные слуги

Несмотря на предстоящую разлуку, Мирон был рад, что Мари покидает Старую базу. После прощания с девушкой он дождался отлёта авиетки и подключил крошечный чип, который значительно увеличивал его ментальные способности. Опасаясь быть замеченным, — Ник и на расстоянии мог убить его за такие проделки, — он осторожно прощупал окружающее пространство и, найдя в ноосфере отпечаток ауры Мари, улыбнулся.

Удаляясь, ментальный сигнал девушки стремительно ослабевал и, когда тот растворился в миллиардах своих собратьев, Мирон прикрыл глаза, борясь с накатившим приступом тоски. «Слава богу, хоть Мари удалось вырваться из этой тюрьмы. Интересно, почему Старейший её отпустил? Надеюсь, она ему просто надоела», — подумал он, впрочем, не слишком этому веря. Любящее сердце прозорливо, тем не менее его не покидала надежда на чудо, ведь девушка была не просто ему дорога́, она была смыслом его жизни. Ради неё он по-прежнему был готов на всё — прикажи она ему умереть, и он без раздумий покончил бы с собой.

Оказавшись на Старой базе, Мирон сразу же ощутил, что Мари где-то рядом и воспрянул духом. Если бы не стремление её защитить, он навряд ли перенёс те варварские операции, во время которых Старейший, не особо заботясь о состоянии пленника, выдирал чип за чипом из его головы. Да и в послеоперационный период он несколько раз впадал в состояние клинической смерти, но, благодаря собственному упрямству, каждый раз выныривал из небытия. Впрочем, Старейший не особо зверствовал и всё же проводил реанимационные процедуры.

Стоило ему встать на ноги, и первым делом он начал искать Мари. Но его тюремщик не дремал и зорко следил за каждым его шагом — стоило Мирону пересечь невидимую демаркационную линию, отделяющую дворец от лабораторного комплекса, и наказание было неизбежно.

Болезненные удары из ментала со временем отбили у него охоту к прогулкам, но битва характеров не прекратилась. С упрямством достойным лучшего применения Мирон продолжал допекать Старейшего, хотя знал, что это может стоить ему жизни. Он понимал, что свобода ему не светит и, если уж на то пошло, его удивляло, что он до сих пор жив.

Конечно, Старейшему были нужны его инженерные таланты. Для начала он привёл его в лабораторию и в качестве испытания выдал ему задачу по проектированию. Кончилось дело тем, что он в пух и прах разгромил проект Мирона, а затем показал ему свой вариант, и тот не мог не восхититься изяществом и простотой найденного им решения. Поэтому над следующей задачей Мирон уже работал в полную силу и… вновь его проект был отвергнут, причём безжалостно раскритикованный. Задетый за живое он взялся за переделку и, стремясь вернуть себе самоуважение, вложил в новый вариант весь свой ум и умения. Когда Старейший слегка кивнул в знак одобрения, он был счастлив как мальчишка.

И всё же он до конца не понимал, чем именно вызвано долготерпение Старейшего — ведь он не переставал искать Мари и, чем больше тот его наказывал, тем безумней он вёл себя. Порой ему самому было стыдно за своё поведение, особенно за то, что он, увлёкшись местью, попытался вывести из строя тиаран, что в его собственных глазах граничило с кощунством, заслуживающим смерти.

***

Впрочем, именно этот случай положил конец терпению Ника. Сочтя вампира невменяемым из-за применения чипов, он решил отправить его к праотцам, но тут, на счастье Мирона, вмешалась госпожа Фортуна — в лице повстречавшейся ему Мари, что в очередной раз спасло его от расправы. Правда, ненадолго. Ник всё равно прикончил бы его, но Мирон действительно был любимчиком богов.

При просмотре записей рая Таятана, своего отца, он натолкнулся на раздел, где хранились данные по разработке психоматриц. К его радости, одной из сохранившихся экспериментальных психоматриц оказалась психоматрица, записанная с сознания Киндела, его друга юности и телохранителя. И тогда пленник перекочевал из разряда смертников в разряд подопытных крыс.

Конечно же, Ник не собирался ставить Мирона в известность, что собирается подсадить ему в сознание чужую личность — в расчёте, что она подавит личность хозяина — но фортуна вновь была на стороне вампира. Своим самоотверженным поступком он вновь смешал ему карты и вдобавок поставил перед нелёгкой дилеммой.

По эрейским законам за спасение своей жизни Ник был обязан дать пленнику свободу, что было исключено по причине криминальных талантов Мирона и его связей с сепаратистами. Конечно, он мог его отпустить, а затем убить, но это уже выглядело чёрной неблагодарностью. Впрочем, был ещё один вариант. В качестве награды он мог приблизить его к себе, то есть зачислить в штат приближённых слуг.

Как бы то ни было, Мирон имел право выбора, и он его получил, а именно: либо добровольное служение и психоматрица, либо смерть. Тем не менее в открытости были свои преимущества. Это позволяло Нику подготовить мозг носителя к записи психоматрицы с наименьшими потерями. Да и вампир, согласившись служить ему, держал нейтралитет, что существенно облегчало ему поставленную задачу.

В отличие от Мари, подгонять Мирона не было нужды, он работал в полную силу. Правда, в поединках на туаши он уступал девушке, но и здесь быстро наметился прогресс. Задетый презрением Ника, он тренировался как одержимый и однажды количество перешло в качество.

Несмотря на выматывающие занятия, освободившись, Мирон первым делом шёл в отведённую ему лабораторию; занятие любимым делом служило ему и отдыхом, и развлечением. Ник знал, что втайне он по-прежнему мастерит устройства, призванные расширить возможности мозга, но не препятствовал ему, видя, он ведёт себя осторожно и если рискует подключаться к чипам, то только дистанционно. Порой он просматривал записи Мирона и даже вносил правки, когда видел, что его изыскания ошибочны. Так что оба знали, что другой знает, но делали вид, что это не так.

Практически всё время находясь рядом, мужчины не то чтобы подружились, с Ником это вряд ли было невозможно, тем не менее они научились с полуслова понимать друг друга. Да и ладили они куда лучше, чем раньше. И вообще, Ник ещё ни разу не пожалел о своём более чем щедром предложении — умный, пунктуальный и исполнительный Мирон был безукоризнен в роли слуги. К тому же он оказался на удивление талантливым инженером; его чутьё вкупе с умением конструировать технику, причём с нуля, очень пригодилось ему при разработке наисложнейших узлов звездолёта. Если бы не его досадная привязанность к Мари, Ник отказался бы от идеи психоматрицы, — ведь методика её наложения находилась на экспериментальной стадии, к тому же не было данных, какое она окажет воздействие на мозг носителя. Увы, чувства Мирона к девушке были неизменны и это обстоятельство не оставляло ему иного выбора.

Подготовка к наложению психоматрицы была завершена, а Ник всё колебался: ревность ревностью, но ему не хотелось рисковать ценным помощником. И хотя собственная нерешительность злила его, времена необдуманных поступков канули в Лету с той поры как сентано Боледо взял на себя обязанности его воспитателя.

В результате вышло так, что Мирон сам решил свою судьбу. Во время особо острого приступа тоски по Мари, он нарушил запрет и напрямую подключился к чипу. При его ментальных возможностях лишь таким образом он мог задействовать ноосферу, чтобы мысленно дотянуться до девушки.

Естественно, поисковый сигнал, усиленный электроникой, не прошёл мимо внимания Ника. «Вот паршивец! Правильно говорят, не жди верности от дорокса[1]», — разозлился он и поспешил в лабораторию.

При виде его лица Мирон без промедления упал на колени и склонил голову.

— Ты хоть понимаешь, что натворил?! — с трудом, но Ник справился с приступом ярости. — Идём! — приказал он.

Не смея спорить, Мирон отправился следом за ним. Сообразив, что они идут в медицинский комплекс, он мгновенно вспотел. Воспоминания о том, что с ним творилось в послеоперационный период, были ещё слишком свежи. «Господи, только не это!» — взмолился он, чувствуя, как от страха у него сводит скулы и крутит живот.

— Простите, мой райделин! Это больше не повторится, — пробормотал он с жалкой улыбкой.

Ник резко обернулся к нему.

— Переодевайся и в бокс! Я хочу знать, насколько ты повредил мозг.

— Мой райделин…

— Молчать! Твоя шкура цела лишь потому, что я надеюсь на лучшее. Если подсадка психоматрицы будет невозможна, пощады не жди.

— Слушаюсь и повинуюсь, — чуть слышно проговорил Мирон. Спорить было бесполезно, и он направился к шкафу, где лежали стерильные медицинские комбинезоны.

На этот раз операция по выемке чипа обошлась без болезненных эксцессов и даже без потери волос: Ник выбрил ему лишь тот участок головы, где был вживлён чип.

— Не знаю, как ты умудрился, но операция проведена ювелирно. На твоё счастье, повреждений почти нет, — сказал он, когда всё было кончено и чип упокоился в хирургическом лотке.

Мирон приподнял голову и с удивлением посмотрел на него.

— В чём дело? — заинтересовался Ник, уловив его эмоциональный всплеск.

— Когда я забрался в бокс и лёг, один из манипуляторов вдруг пришёл в движение и начал мне активно помогать. Практически это он провёл всю операцию. Я думал, что это вы им дистанционно управляете.

— Что? — воззрился на него Ник. — И за каким крейдом я стал бы тебе помогать ставить чип?

— Ну… в тот момент я подумал, что вы решили мне помочь, чтобы я чего-нибудь не напортачил. Вот чёрт, какая-то белиберда! Понимаю, звучит как бред сумасшедшего, но, поверьте, так оно и было! И вообще, какая-то чертовщина. Поверьте, я сам не понимаю, с чего вдруг мне вздумалось поставить чип и связаться с Мари. Ведь я же не дурак и знаю, к чему это приведёт.

В словах Мирона не было лжи и Ника охватила тревога. «Крейд! Сначала виртуал, теперь хирургический бокс. Да что ж такое творится в моём доме?» — подумал он и тут периферийным зрением уловил, как по одному из манипуляторов хирургического бокса скользнуло чёрное пятно. «Паук? — озадачился он. — Таких крупных я ещё не видел. Да и как он мог сюда попасть? С улицы? Невозможно. Разве что система безопасности тоже сбоит или нужно признать, что в Риоголизе завёлся полтергейст… Крейд! Так недолго заработать паранойю».

Несмотря на скепсис по поводу барабашки, Ника не покидало ощущение, что он что-то упускает из виду. «Лапа из виртуала! — наконец осенило его. — Пятно примерно такого же размера, что она».

Он выпустил Мирона из бокса и, когда тот ушёл к себе, встал в центре комнаты и вытащил бластер из кобуры. Вот только ему совершенно не хотелось палить по ценным приборам, большинство из которых были уникальными и в случае чего восстановлению не подлежали.

— Лучше выходи сама, а то пристрелю, — пригрозил Ник. — Живо! Я кому сказал? — рявкнул он, чувствуя себя полнейшим идиотом.

Некоторое время ничего не происходило, а затем раздалось жалобное мяуканье и из-за бокса выглянула чёрная кошачья мордочка. Первым порывом Ника было пристрелить незваного гостя, но он сдержался и, похлопав себя по карманам, нашёл конфету. «Кис-кис!» — позвал он, присев на корточки. Кот вышел на его зов и, не решаясь подойти, снова жалобно мяукнул. «Ну давай! Смотри, какая у меня вкусная конфета, — сказал Ник и развернул фантик. — Натуральные сливки в шоколаде, тебе понравится».

Кот не выдержал соблазна. Прижимаясь к полу, он пополз к Нику. Когда расстояние между ними сократилось до двух метров, кот взвился в воздух и, действуя передними лапками как руками, выхватил у него вожделенную конфету и тут же запихал её в пасть. Ник на лету ухватил его за шкирку. «Ну вот ты и попался!» — сказал он торжествующим тоном. Коту это не понравилось, и он с рычанием начал извиваться.

Удержать взбесившиеся мелкое чудовище не было никакой возможности. Весь искусанный и исцарапанный Ник отшвырнул от себя истерически визжащий шерстяной клубок и снова схватился за бластер.

Где-то с полчаса он гонялся за неуловимым зверем по всему медицинскому комплексу, но был вынужден признать своё поражение и отступился. «Ладно, живи, но больше не смей попадаться мне на глаза», — сказал он и, выйдя за дверь, зашагал по коридору. Злясь, что сразу не свернул голову непонятному чудовищу, он не поверил собственным ушам, когда позади прозвучало очередное «мяу!».

Натолкнувшись на его взгляд, кот прижал уши и попятился назад, а затем сел и состроил миролюбивую мину на мордочке. Досада Ника неожиданно испарилась, и он снова похлопал себя по карманам. Найдя ещё одну конфету, он положил её на пол и отступил. «Не бойся, не трону. Бери, это тебе», — сказал он.

Приблизившись, зверь обнюхал подношение. Фруктовая начинка пришлась ему не по вкусу, и он жалобно мяукнул, мол, что за гадость? «Ладно, идём. Покормлю тебя чем-нибудь посущественней», — сказал Ник и кот, подпрыгивая и виляя из стороны в сторону, побежал впереди него. Память Ника тут же выдала воспоминание о чёрных тварях, что преследовали его в виртуале. Он глянул на бластер в своей руке, а затем на кота, который насторожённо смотрел на него. С мыслью, что возможно пожалеет о своём решении, он сунул оружие в кобуру: «Успокойся! Сказал не трону, значит, не трону. Но и ты постарайся вести себя сообразно выбранной личине». Зверь вроде как кивнул — правда, Ник не был в этом уверен — и вновь устремился вперёд. На этот раз придраться было не к чему, он двигался как настоящий кот.

[1] Не жди верности от дорокса – аналог пословицы «Сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит».

Глава 48-11

ГЛАВА 48. Телохранитель из пробирки. Вопрос этичности насильственного вторжения в sancta sanctorum[1], а именно в разум человека

Через месяц после удаления чипа Мирон вновь оказался в медицинском комплексе. На этот раз Ник поместил его не в хирургический бокс, а в прозрачную фиолетовую капсулу, заполненную восстановительным гелем. Сначала был проведён приборный мониторинг активности головного мозга, а затем не менее тщательное исследование при помощи ментала.

Прежде чем приступить к наложению психоматрицы, Ник подошёл к капсуле.

— Не волнуйся, всё будет хорошо. Ведь я возлагаю на тебя очень большие надежды.

— Постараюсь их оправдать, — Мирон попробовал улыбнуться, но губы не хотели его слушаться. Он судорожно вздохнул. — Простите, ничего не могу поделать с собой.

Склонившись над капсулой, Ник смерил его внимательным взглядом.

— Понимаю. На твоём месте я бы тоже нервничал. Дело новое и можно лишь прогнозировать, что выйдет из моей затеи. Тем не менее я даю тебе слово райделина, что сделаю всё возможное, чтобы привить тебе лишь умения Киндела. Мирон, ты останешься самим собой, клянусь в том Священным предком.

— Спасибо, мой райделин. Я постараюсь вам не мешать.

Чтобы справиться с волнением, Мирон прикрыл глаза.

— Я готов. Честное слово! Я знаю, что вы меня не подведёте, — сказал он и, поколебавшись, добавил: — На тот случай, если что-то пойдёт не так, пожалуйста, позаботьтесь о Мари. Не сердитесь, мой райделин! Ведь сердцу не прикажешь.

Ник подавил вспыхнувшее раздражение.

— Тебе не о чем беспокоиться. Пока я жив, с ней всё будет хорошо.

Когда на лицо Мирона опустилась маска и тот уснул, он направился к своему месту. «Помоги мне, Священный предок!.. Помоги нам обоим», — пробормотал он, прежде чем забраться внутрь капсулы сопряжения.

Вопреки собственным словам, Ник был далеко не столь уверен в успехе задуманного эксперимента. Но как только он подключился к тиарану и перед ним высветился экран, для сомнений не осталось места. Процесс был запущен и он, сосредоточившись, приступил к делу.

Предельная собранность и постоянное напряжение вымотали его до предела, но он сделал всё возможное, чтобы выполнить данное обещание — оставалось лишь узнать, каков результат его титанических усилий.

Отключившись от тиарана, Ник сел. Часы показывали шесть утра. «Крейд! Почти сутки провозился», — констатировал он и прислушался к себе. В ушах шумело, будто там плескалось море, но, к его облегчению, голова почти не болела, лишь казалось, будто она набита ватой. «Ну и ладно, мозгам тоже нужен отдых», — он со стоном потянулся и выбрался из капсулы сопряжения.

Несмотря на проснувшийся зверский аппетит, он поспешил к капсуле Мирона.

Первое, что бросилось ему в глаза, это его волосы — они поменяли свой пшеничный цвет на серебро. Такими же серебряными были его брови и ресницы. А вот кожа, наоборот, заметно потемнела. Вдобавок прежде мягкие черты славянского лица утончились и обрели изысканную лепку, свойственную эрейскому народу. «Да, занятная трансформация! Хотя ума не приложу, что именно могло вызвать такую стремительную деформацию костей, да ещё у взрослой особи», — с расстройством подумал Ник, ожидавший лишь перестройки сознания, а не всего организма.

Во внешности Мирона, изменившегося под действием психоматрицы, было ещё нечто, что его беспокоило. Наконец он понял, что именно, и у него ёкнуло сердце — тот, что лежал в капсуле, казался родным братом Лотиланы. «Странно, что я раньше не обращал на это внимания», — подумал озадаченный Ник и поискал в памяти сведения о Кинделе. Насколько он знал, его бывшего телохранителя ничто не связывало с семейством Лотиланы.

Тут Мирон открыл глаза и на его лице появилось тревожное выражение.

— Мой райделин, с вами всё в порядке?

Ник машинально отметил, что его глаза остались карими и это обстоятельство почему-то его успокоило, хотя глаз Киндела были такого же цвета.

— Назови себя! Быстро! — потребовал он.

— Мирон Матвеев, гнездо Владислава. В настоящее время я ваш помощник и… телохранитель.

— Кто такой Киндел?

— Киндел? — на лице Мирона отразилось замешательство. — Простите, мой райделин! Я не знаю кто это.

— Хорошо! Не нужно нервничать, — Ник попробовал считать внешний слой его памяти, но там царила такая эмоциональная мешанина, что он отказался от этой идеи. — Есть хочешь?

— Есть? — с видимым усилием Мирон сосредоточился на его вопросе. — Кажется, да… Да, хочу.

— Тогда через полчаса встречаемся в столовой.

— В столовой? — с недоумением переспросил Мирон, причём с явно выраженным диалектом королевства Лето, хотя до этого они разговаривали на универсальном эрейском языке[2].

— Да, в столовой, — подтвердил Ник, тоже перейдя на родной диалект. — А сейчас иди в душ. Надеюсь, ты не забыл, где он.

— Нет, не забыл, — ответил Мирон.

Текучим движением он выбрался наружу и направился к панели, за которой скрывались душевые кабины. Вопреки обыкновению, он не стал одеваться, хотя всегда, выбравшись из капсулы сопряжения, первым делом хватался за одежду. Ник взял это на заметку. У его народа царил культ тела, да и жаркий климат не располагал к излишкам в одежде, поэтому эрейцы были куда менее стеснительны, чем современные люди, и довольно часто разгуливали в чём мать родила, тем более если они находились дома. По сути, одежда носила чисто утилитарный характер и, в основном, подчёркивала общественное положение своего хозяина. Подметил Ник и то, как движется Мирон. Это была походка элитного телохранителя, выдрессированного годами сложнейших тренировок.

«Ладно! Не знаю, что творится в голове полученного кадавра, но это не важно. Главное, подопытный кролик остался в здравом уме, а значит, есть над чем работать», — сказал себе Ник, подводя итог проведённому эксперименту.

— Мой райделин, оставить аталину[3] Кинделу наивысший приоритет в кодах доступа? — перебил его размышления тиаран.

«Надо же, даже искин воспринимает его как Киндела», — мелькнула мысль у Ника.

— Да, оставь. За исключением доступа к моим личным файлам. И впредь именуй его аталином Мироном, — распорядился он.

— Исполнено, мой райделин, — деловито отозвался тиаран, попутно внося необходимые правки в файлы.

Голос искина прозвучали несколько необычно, но Ник решил, что устал и ему показалось.

***

Арес, обретающийся в виде ягуара, приподнял голову и укоризненно посмотрел на неугомонную богиню.

— Вот чего ты снова к нему лезешь?

— Скучно мне, — зевнула Ким. — Давай смотаемся в Париж? В тот самый бар, где мы были. Наперегонки, на мотоциклах, — предложила она.

— А давай! — согласился Арес. — Только учти, проигравший расплачивается натурой.

Ким фыркнула.

— Размечтался! Мы ещё посмотрим, кто будет расплачиваться натурой, — азартно проговорила она и в тот же миг на смену её платью пришёл белый кожаный костюм, состоящий из обтягивающих брюк и стильной куртки.

Ботинки на высоченных каблуках и шлем, расписанный цветочками, Арес ещё пережил, но при виде возникшего мотоцикла, розового как девичьи мечты, он не выдержал и расхохотался — за что поплатился тем, что Ким стартовала раньше него и, несмотря на все его старания, до самого Парижа ему так и не удалось сократить расстояние между ними.

Лишь в самом городе, который он знал как свои пять пальцев (хотя на самом деле их число доходило до десяти на каждой руке, но не в этой реальности), он сумел вырваться вперёд. Тем не менее у бара они финишировали ноздря в ноздрю и после ожесточённого спора сошлись на ничьей. Правда, и тогда Ким утверждала, что это она победила. У Ареса возник было соблазн отдать ей пальму первенства, но при здравом размышлении он решил этого не делать, он опасался, что в отместку за воду она придумает нечто такое, что ему сильно не понравится.

Вот если бы его победа была неоспоримой, тогда другое дело. Арес вздохнул, ругая себя, что прошляпил такой шанс. С каждым днём юная богиня всё больше нравилась ему. Да и кто бы устоял, особенно сейчас? С растрёпанными кудрями, золотым ореолом окружающим её головку, раскрасневшаяся и хмельная, смеющаяся над всякой ерундой, она была неотразима.

«Эх, будь я порасторопней, глядишь, мы уже поладили бы и кувыркались в постели», — посетовал бог-убийца и налил сотрапезнице очередную порцию пива, Ким оно не нравилось, но она продолжала его пить. Подавшись к нему, она с пьяной улыбкой погрозила ему пальцем. «И даже не думай! Я девушка приличная и с первым встречным не сплю, тем более с такими болванами, как ты», — заявила она во всеуслышание. «Так, да?» — рассердился Арес и, недолго думая, добавил ей в бокал вещество, которое действовало на богов как снотворное. «Вот теперь посмотрим, кто из нас болван, а кто умница», — злорадно подумал он и подхватил Ким на руки, видя, что она обмякла и вот-вот упадёт со стула.

Но стоило ему оказаться за дверями бара, и она превратилась в мальчика.

«Да чтоб тебя!» — расстроился Арес. Завернув спящего мальчишку в свою куртку, он переместился в пустующую квартиру Палевских в Париже. Там он вытряхнул Ким на кровать и собрался было уйти, но богиня, вновь преобразившаяся в девушку, ухватила его за рукав.

«Куда это ты собрался, болван? — сонно пробормотала она. — Учти, свалишь сейчас и адью навсегда». Само собой, после такого многообещающего заявления Арес остался и потребовал, чтобы она извинилась за болвана.

Ким приоткрыла один глаз.

— Я бы извинилась, но ты действительно болван. Как думаешь, от меня будет много толку в постели, если я буду дрыхнуть как сурок?

— Ну так это дело поправимое! — воодушевился Арес.

***

В отличие от своего божественного покровителя, наутро следующего дня Ник пребывал не в столь радужном настроении и виноват в этом был Мирон.

Для начала, явившись в тренажёрный зал, он обнаружил, что тот уже выполнил комплекс необходимых упражнений и направляется в душ, а ему хотелось оценить уровень его умений, полученных через психоматрицу. Когда он окликнул его, назвав Мироном, вампир упал на колени и дрожащим от волнения голосом заявил, что лучше ему умереть, если он чем-то его прогневил.

Ник непонимающе глянул на его серебряную макушку[4] и тут до него дошло, что происходит. «Киндел?» — вопросил он и тот с такой радостью посмотрел на него, что ему стало неловко. Он уже отвык от собачьей преданности элитных аталинов, какую их племени прививали, чтобы они до последнего защищали своих хозяев.

— Встань, — приказал Ник и мягко добавил: — Не паникуй, я не собираюсь прогонять тебя. К тому же мы друзья, если ты забыл.

— Спасибо, мой райделин! — воскликнул приободрившийся Киндел. — Мирон это кто-то из новых аталинов? — спросил он с ревнивыми нотками в голосе.

Опасаясь перегрузки его ещё не устоявшейся психики, Ник решил повременить с правдой.

— Да, новенький. А сейчас давай позанимаемся в паре.

— О'кей!.. Слушаю и повинуюсь, мой райделин.

Вырвавшийся возглас, значения которого он не понял, вызвал замешательство у Киндела, но Ник сделал вид, что не заметил этого, тем не менее в душе он порадовался, что вампир ещё не сдал позиции и продолжает вести борьбу. Хотя друг детства был ему до́рог, Мирон импонировал ему несгибаемостью характера и способностью отстаивать своё мнение. А ещё Ник ценил его за то, что он не боялся говорить ему правду, даже зная, что будет наказан за это. Такая прямота и смелость дорогого стоили.

Спарринг показал, что, как телохранитель, Киндел на голову выше вампира и вдобавок в великолепной физической форме. Он ничего не забыл из своих умений и Нику пришлось основательно попотеть, чтобы выстоять против него в рукопашной схватке. В последующем поединке на туаши он проиграл, но не слишком этому огорчился.

Как положено проигравшему Ник встал на колени и, опустив голову, признал поражение. По эмоциональному фону он понял, что противник торжествует, и мысленно усмехнулся. Настоящий аталин никогда бы не позволил себе выиграть у него и этим поставить на колени. Это было позволительно лишь равным по положению и наставникам знатных воспитанников. Поэтому Ник не сомневался, что на иметис сражался именно с Мироном. К тому же его тактика отличалась от тактики Киндела. Умудрённый опытом вампир был более спокоен и расчётлив, и куда менее предсказуем в атаках, что позволило ему победить.

Когда они встретились за ужином, это снова был Киндел, причём расстроенный чуть ли не до слёз. Ник вздохнул.

— Что случилось? — поинтересовался он, уже догадываясь, о чём пойдёт речь.

Мирон знал, что произошло с Ареей, а Киндел — нет. Поэтому, взяв верх в их совместной личности, он должен был спросить его о том, почему они только вдвоём в Риоголизе.

С мольбой во взгляде Киндел упал на колени.

— Мой райделин, можно спросить?

— Спрашивай, — разрешил Ник.

— Я просмотрел записи тиарана. Арея погибла… — голос Киндела дрогнул, но он взял себя в руки. — Знаю, с той поры прошло много лет и всё же мы здесь. Скажите, в той катастрофе много выжило народу? — спросил он с затаённой надеждой, и Ник с сожалением посмотрел на него.

— Вынужден тебя огорчить. Из твоей семьи не выжил никто. Погибли все…

— А что с Барижи, моей невестой? — перебил его Киндел, в нарушение всех правил.

— Аталин! Погибли все. Понимаешь, все, включая моих родителей. Что ещё тебе не ясно?

— Рай и райта тоже? — отстранённо проговорил Киндел и его лицо окаменело.

Сообразив, что сейчас последует, Ник бросился к нему.

— Мирон! — выкрикнул он, с трудом удерживая отчаявшегося аталина от самоубийства. — Возьми его под контроль или я убью вас обоих!

По лицу Киндела прошла судорога, свидетельствующая об ожесточённой внутренней борьбе.

— Мой райделин, дайте мне поговорить с мальчиком! Я постараюсь его успокоить! — воскликнул Мирон, перехвативший управление телом. Но это продлилось недолго и Киндел снова его вытеснил.

— Нет!.. Уйди, рулат, я хочу умереть! — прорычал он с пеной у рта.

Воспользовавшись тем, что власть перешла к Мирону, Ник успел связать обезумевшего аталина и тот, извиваясь всем телом, катался по полу — в тщетной попытке вырваться из пут. Когда Киндел более или менее пришёл в себя, он развязал его и, подождав, когда он встанет, влепил ему хлёсткую пощёчину.

— Киндел ола Каумид, ты опозорил не только себя, ты опозорил весь наш дом и в первую очередь нашего наставника сентано Боледо. Думаешь, он доверил бы тебе мою жизнь, если б знал, какой ты такой паникёр и слабак? — отчеканил Ник и аталин, не смея поднять на него глаз, упал на колени.

— Убейте меня, мой райделин, я не заслуживаю вашего прощения, — горестно пробормотал он.

— Верно, не заслуживаешь. Ведь твоя попытка самоубийства — это ничто иное как предательство. Я бы тебя убил, да только ты здесь не более чем тень из прошлого. Это ты рулат, а настоящий хозяин тела Мирон Матвеев. Я вызвал тебя к жизни, чтобы ты, как верный слуга, передал ему свои умения, — жёстко проговорил Ник и, помолчав, с горечью добавил: — Киндел, как ты мог? Ведь я считал тебя не только другом, ты для меня был образцом во всём. Я знал, что могу положиться на тебя, как на самоё себя. И что в итоге? Неужели я в тебе ошибался?

— Никотан… это выше моих сил, — Киндел закрыл лицо руками и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Ник не выдержал и, подойдя, обнял друга детства.

— Ладно, ладно! Я не злюсь на тебя. Ведь я знаю, каково это, проснуться и вдруг обнаружить, что там, где вчера кипела жизнь и ты был окружён близкими тебе людьми, сегодня лишь тлен и пустота и ты при этом совершенно один.

Привыкший с детства к тому, что интересы Ника, как наследника Дома Лето, превыше его собственных, Киндел с искренним сочувствием посмотрел на него.

— Прости! Я не хотел расстроить тебя… — воскликнул он и, спохватившись, быстро добавил: — Мой райделин, это была минутная слабость. Клянусь, это больше не повторится.

— Очень на то надеюсь, — Ник выпрямился и протянул ему руку. — Вставай, хватит уже валяться у меня в ногах. Давай всё же поедим, глядишь, жизнь покажется веселей, — произнёс он с невесёлой улыбкой и Киндел, озабоченный его смутным состоянием духа, окончательно вернулся к прежней роли, которая включала в себя обязанности доверенного слуги, телохранителя и няньки.

— Выглядите не очень, — заявил он и направился к автоповару. — Что на ужин? Как обычно или хотите что-нибудь другое?

— Давай как обычно, — не стал заморачиваться Ник, вымотанный работой и домашними неурядицами. — Ну, чего ты возишься? — вопросил он, обернувшись к аталину.

— Мой райделин, у блюд не тот запах и вкус. Подождите немного, я сейчас перенастрою автоповара, — отозвался он, сосредоточенно глядя на экран, демонстрирующий программное обеспечение кухонного агрегата.

Ник фыркнул.

— Я же говорил, что с ним что-то не так, но алин мне не поверила.

— Алин? — рассеяно вопросил Киндел, при этом стремительно внося изменения в программу. — А! Это та девчонка, которую вы отослали домой. Ну так, откуда ей знать, какой должна быть настоящая эрейская кухня? Она же чужачка и имеет о ней самое общее представление. Чтобы воссоздать истинный вкус и запах блюд без знания специфических тонкостей не обойтись. Вот, готово! — провозгласил он и поставил перед Ником поднос с едой.

— Ну как? — вопросил он, глядя на него.

— Слава Священному предку! Наконец-то, нормальная еда, — обрадовался Ник, после того как придирчиво обнюхал, а затем попробовал свои любимые блюда.

— Слава предку! — повторил довольный Киндел и, сервировав стол в строгом соответствии с правилами эрейского этикета, сел напротив.

— Процветания и благополучия этому дому, — сказал он положенную фразу и осенил стол охранным знаком, прежде чем приступить к еде. При виде этого у Ника защемило сердце. Он уже и позабыл об этом коротком церемониале, который неукоснительно соблюдали во время застолья и во дворцах, и в самых бедных крестьянских домах.

По окончании ужина Киндел воззрился на Ника, с явным намерением поговорить.

— Можно спросить?.. Это правда, что я рулат?

— Правда.

— Кто он, мой потомок?

Вопрос Киндела заставил Ника задуматься.

— Точно не скажу, у меня нет твоего генетического материала, но, судя по той лёгкости, с которой прижилась психоматрица, это вполне возможно. Да и внешне вы очень похожи, особенно теперь, когда ты своим внедрением довершил превращение Мирона. Разве у тебя был ребёнок?

— Да, мальчик… его родила рабыня, когда мне было пятнадцать, — неохотно признался Киндел.

— С рабских конюшен или с женской половины Риоголиза? — заинтересовался Ник.

Киндел вздохнул:

— С рабских конюшен.

Поскольку он поспешил перевести разговор на другую тему, Ник не стал спрашивать, почему он не признал ребёнка. В данных Киндела нигде не было отмечено, что у него есть сын, и он подозревал, что это из-за Барижи. Это был очень выгодный союз для рода Кауминд, к тому же Киндел очень любил свою невесту и вряд ли хотел осложнять их будущую семейную жизнь внебрачным отпрыском.

Сочтя, что уже достаточно удовлетворил любопытство аталина, пребывавшего в неведении относительно его жизни последние двести пятьдесят миллионов лет, Ник отправился к себе.

Как только он вошёл в свои комнаты, высветился экран тиарана. «От судьбы не убежать[5]», — усмехнулся Ник, просмотрев пришедшее сообщение. У него больше не было сомнений относительно того, что Мирон потомок Киндела. Подтверждением тому служил только что полученный сравнительный анализ их психоматриц, проведённый вампирским институтом генетики. По утверждению Палевского, совпадение узловых станций психоматриц на 99, 9%, как и в случае с ДНК-экспертизой, говорило о несомненной родственной связи; правда, насколько она была близкой, можно было только гадать.

______________________

[1] sancta sanctorum (лат.) – Святая святых

[2] На универсальном языке слово «столовая» звучало несколько иначе, поэтому Мирон, переключившийся на диалект королевства Лето, его не понял.

[3] Аталин - воин из привилегированной личной стражи эрейского короля.

[4] Он ещё не отошёл после вчерашнего перенапряжения и слегка тупил.

[5] От судьбы не убежать, напрасны страсть и муки,

Ведь на другом её конце божественные руки.

Все что мы можем – быть собой

И так играть на сцене жизни,

Чтоб зритель слёзы лил порой, а не зевал от скуки.

«Пророчество», приквел к «Вампирским сказкам».

Глава 49-12

ГЛАВА 49. Мужские игры. Шипы любви

Киндел изначально не сомневался, что они с Мироном родственники, и на правах предка первым делом прочитал ему лекцию об обязанностях аталина, состоящего при особе королевской крови, а затем проэкзаменовал его на предмет умений — мол, это нужно для того, чтобы он мог оценить глубину его невежества и понять с чего нужно начинать.

Естественно, Мирона злила его покровительственная манера общения, ведь на момент снятия психоматрицы чужаку, поселившемуся в его голове, было всего двадцать лет, тем не менее он мнил себя опытней и умней, чем он, проживший куда дольше. Но деваться было некуда и он поневоле был вынужден слушать своего незримого наставника.

Вот только эреец был профессионалом в своём деле и предубеждение ушло, как только Мирон понял, сколь мало он умеет по сравнению с ним. А умел Киндел устрашающе много. Как оказалось, обязанности телохранителя заключались не только во владении оружием и рукопашным боем. Не меньшее значение придавалось умению мыслить на перспективу и способности подмечать мелочи и события, которые, как правило, проходят мимо внимания большинства людей. В общем, элитный телохранитель в эрейском исполнении оказался не только охранником, но и высококлассным шпионом, задачей которого было предупредить возможную угрозу его клиенту.

«Если убийца напал на твоего подопечного, значит, ты даром ешь свой хлеб», — резюмировал Киндел.

Как только они достигли взаимопонимания, обучение пошло значительно легче. Тем более что эреец не ограничивался словами и часто прибегал к мысленному кино, чтобы показать стандартные для телохранителя ситуации, например, по каким признакам распознать в толпе того, кто несёт в себе угрозу, и каким образом его блокировать до того, как он пустит в ход оружие.

И поскольку практика — мать учения, то каждое утро Мирона теперь начиналось со схватки с Ником, после чего он шёл в виртуальный зал, чтобы потренироваться в групповом отражении нападения противника. Сначала виртуальной группой защитников руководил Киндел, а затем, когда Мирон набрался опыта, он передал эту функцию ему, а сам выступил на стороне группы противника.

Поначалу Мирон проигрывал эрейцу, причём с разгромным счётом, но затем ситуация стала складываться к лучшему, хотя не так быстро, как ему хотелось. Во всяком случае, с каждым разом он держался всё дольше и спустя месяц противнику нужно было основательно потрудиться, чтобы выбить его с занятых позиций или убить всю его группу. Впрочем, проигрыши учат не хуже побед, вот и Мирон постепенно изучал стратегию и тактику Киндела, а затем и то и другое оборачивал против него самого. Тем не менее он был страшно рад, когда впервые сумел не только оттеснить противника за пределы обороняемого периметра, но и уничтожить большую часть группы Киндела. И это была весомая победа, — ведь с той и другой стороны выступали не простые игровые персонажи, а двойники аталинов, с которыми Киндел когда-то имел дело. Поэтому характеры, манера поведения, силовые характеристики и умения — всё это было предельно жизненным, как и расстроенная ругань, которой сопровождался очередной проигрыш; если же рейд удавался, парни радовались не меньше своего командира.

Периодически Ник просматривал записи из виртуального зала. Поскольку Киндел был на высоте, он не стал вмешиваться в эту часть обучения Мирона, разве что запретил ему заниматься чем-либо другим и велел полностью сосредоточиться на тренировках. Палевский предупредил его, что организм реципиента со временем подавит чу́ждую ему психоматрицу и он хотел, чтобы его доверенный помощник усвоил как можно больше из умений Киндела, ведь тот происходил из семьи потомственных защитников Дома Лето и, несмотря на молодость, считался одним из лучших в своём деле.

Угасание психоматрицы шло постепенно и никак не сказывалось на тренировках; лишь спустя четыре месяца Мирон заметил, что в последнее время ему всё сложнее установить связь с Кинделом. Поняв, что происходит, он бросился к Нику и заявил, что согласен на повторную операцию по наложению психоматрицы, но получил категоричный отказ — мол, ему и так необычайно повезло, что его организм без потерь для себя пережил столь глобальную встряску.

Тогда Мирон предложил эрейцу полное слияние и тот попросил дать ему время на размышление. Гораздо более опытный в ментальном манипулировании Киндел знал, что это крайне рискованный шаг, тем не менее, ведомый чувством долга, он всё же согласился. Под его руководством Мирон полностью открыл сознание и его память заполонили чужие воспоминания, а затем также быстро схлынули, оставив ему лишь мешанину бессвязных образов.

Вопреки словам Ника, Киндел не был рулатом, он являлся полноценной личностью. Мирон сошёл бы с ума, внедрись он в его сознание, но Киндел пожертвовал собой и растворился в бессознательном, поэтому вампир остался сам собой; ему достались лишь инстинкты предка, которые он воспринимал как свои собственные.

Подозревая, что его душевный порыв вряд ли будет оценён, Мирон молчал о происшедшем. Спустя несколько дней он заметил, что Ник приглядывается к нему и, решив, что семь бед один ответ, всё же рассказал о слиянии.

После его признания Ник устроил ему тщательную проверку физического и психологического состояния. Убедившись, что с ним всё в порядке, он сухо сказал, что инициатива подобного рода наказуема и его следовало бы наказать за самоуправство, но на этот раз он, так и быть, его прощает. Тем не менее в душе он был доволен, — ведь теперь в Мироне сочетались его собственные умения и умения Киндела. Впрочем, у ценного помощника был один существенный недостаток: он по-прежнему любил Мари. Само собой, Ник был не в восторге от этого, но понадеялся, что заново принесённая клятва верности и кодекс семейной чести, доставшийся Мирону от Кауминдов, удержат его от опрометчивых поступков.

И всё же поведение новоявленного аталина отличалось от того, к чему Ник привык в свою бытность наследником правящей ветви Дома Лета. Мирон выполнял всё, что положено делать на его месте, с соблюдением всех необходимых формальностей, тем не менее его не покидало ощущение, что это не более чем игра с его стороны. Причём проверить его внутренний настрой теперь было довольно проблематично — тому препятствовал мощный ментальный щит, унаследованный Мироном от Киндела. Конечно, Ник мог приказать, и он убрал бы его, но ему не хотелось, чтобы тот думал, будто он не доверяет ему. В результате у них сложились сдержанно-прохладные отношения, скорей, присущие современному работодателю и работнику, чем сюзерену и его доверенному вассалу. Мирона это устраивало, Ника — нет, поэтому он не упускал случая придраться к нему, особенно когда пребывал в скверном настроении.

Впрочем, с некоторых пор это было его постоянным состоянием, и виной тому была Мари, точней, её отсутствие. К тому же с той поры как девушка уехала, уже прошло достаточно времени, а она ни разу не подала о себе весточки.

Сначала Ник терпел, считая её молчание своеобразным наказанием. Всё бы ничего, но периодически ему снилась Мари и, как правило, это были кошмары. Во сне она представала ему в образе малышки, и он раз за разом видел, как снова оставляет её Рамоне, хотя знает наперёд, к чему это приведёт. Затем он спохватывался и бросался следом, но было уже поздно: либо безумная вампирка сворачивала шею девочке, и она медленно оседала на землю, глядя на него остекленевшими синими[1] глазами, либо дорогу ему преграждал Владислав и заявлял, что он покушается на его имущество, и в доказательство предъявлял формуляр Торговой палаты, подтверждающий его право владения Мари. «Дорогая, ты не возражаешь, если наш гость присоединится к нам?» — вопрошал он, обнимая Рамону. Вампирка благосклонно кивала и приказывала привести новую криа[2]. Мари представала в образе девушки-рабыни и он, не в силах сопротивляться сексуальному влечению, овладевал ею, а затем убивал. Заплатив цену крови, он забирал её с собой и, водрузив тело девушки на постамент Лотилий, выгонял всех вон и наконец давал волю чувствам. Иногда ему снилось, как Мари истязают, а он, несмотря на все свои усилия, никак не мог пробиться к ней, чтобы избавить её от страданий…

После таких снов Ник просыпался сам не свой и, спасаясь от угрызений совести, с головой уходил в работу.

Однажды он не выдержал и, явившись в штаб ОК, зашёл в отдел, где работала Мари, благо, у него был для этого предлог. Поскольку вампирское СБ по-прежнему не доверяло свои секреты электронным носителям, она сидела в дальнем углу комнаты чуть ли не с головой заваленная бумагами. «Здравствуй, Мариэль», — сказал он, видя, что девушка не заметила его появления. В ответ она подняла голову и рассеянно кивнула, а затем снова уткнулась в бумаги.

«И это всё? Хоть бы улыбнулась, а то поприветствовала так, будто я один из её коллег», — сердито подумал Ник и, внутренне кипя, направился к закутку начальника отдела.

Тем не менее краткое свидание всё же принесло пользу — ему перестали сниться кошмары. Впрочем, на смену им пришла иная напасть. Мари принадлежала к Дому Лета, а это значит, что из-за многовековой селекции она была страстной по натуре и ему не верилось, что, оставшись одна, она живёт монашкой. И хотя он говорил себе, что помолвка расторгнута и теперь его не касается с кем она спит, его продолжал терзать демон ревности — причём временами так сильно, что он был готов её убить.

В отместку Мари он решил пополнить гарем, но глянул на перепуганных девушек, угодивших в руки торговцев живым товаром, и велел Мирону отправить их по домам.

Седовласый мужчина, выступающий посредником, было запротестовал, мол, шлюхи заложат их властям, но Ник заявил, что достаточно ему заплатил, и это не его дело, что он будет делать со своими живыми игрушками. Один из бандитов попытался взять его на мушку и в то же мгновение остался без головы. Мирон приготовился убить остальных, но Ник велел ему остановиться, да и перепуганный посредник заорал, чтобы никто не смел стрелять, и столько страха было в его голосе, что уцелевшие бандиты послушались.

Держа наготове оружие, наёмники с недоверием смотрели как их старший, которому сам чёрт не брат, униженно просит прощения, а затем возвращает уплаченные клиентом деньги.

Ник смерил банду оценивающим взглядом и сказал посреднику, что принимает его извинения, но предупредил, что уничтожит всех до единого, если подобное повторится.

Один из наёмников буркнул что-то матерное, и Мирон с такой силой двинул его в зубы, что сломал ему челюсть. Повинуясь его жесту, девушки гуськом потянулись на выход, и аталин ухмыльнулся, припомнив товарища Сухова и подотчётный ему гарем[3]. Что примечательно, во время инцидента ни одна из них не издала ни звука, тем не менее во время стрельбы девушки дружно попадали на пол и закрыли головы руками. «Видимо, шумных и глупых уже перестреляли во время транспортировки», — подумал Мирон, но он ошибся. Когда они оказались на улице, совсем юная светловолосая девушка пустилась в бега и он, несмотря на сочувствие к пленницам, без колебаний её подстрелил. Рана была лёгкой и беглянка, отказавшись от помощи, самостоятельно заковыляла к стоящему микроавтобусу. Своей выходкой она привлекла внимание Ника, и он велел Мирону отправить её к управляющей гаремом. Остальных девушек, как и было обещано, отпустили восвояси, снабдив их паспортами и немалой суммой денег.

***

Уязвлённый равнодушным приёмом Мари, Ник выдерживал характер ещё несколько недель. Да и новая игрушка к тому времени успела ему надоесть. К его удивлению, строптивая беглянка продержалась довольно долго, но кончилось всё как обычно. Девушка насмерть влюбилась в него, и он потерял к ней интерес. Поскольку он держал слово, то Мирон, как и остальных её товарок, снабдил её документами и деньгами, а затем увёз подальше и выставил вон, хотя она плакала и кричала, что никуда не уйдёт.

Тем временем Ник, видя, что Мари и не думает возвращаться к нему, решил прибегнуть к мудрости Магомета и сам отправился к ней.

«Если лживая криа решила, что избавилась от меня, то она глубоко ошибается», — холодно подумал он, поднимаясь в петербуржскую квартиру.

Мари ждала его в холле, куда выходили двери лифта.

— Явился, не запылился, — сказала она при виде гостя. — Чего стоим? Заходи уж, раз припёрся. И нечего злобно пыриться на меня.

— Лгунья! И это, по-твоему, любовь? — взял с порога Ник быка за рога.

— Я от тебя не пряталась, — фыркнула Мари.

— Понятно. Подразумевалось, что это я должен бегать за тобой, — Ник смерил её ледяным взглядом. — Не дождёшься! Ты не единственная женщина в мире, — заявил он и, шагнув обратно в лифт, нажал кнопку на спуск в гараж.

«Крейд! Я же хотел сказать, что скучаю по ней и хочу, чтобы мы снова были вместе», — расстроенно подумал он, сидя в авиетке.

«Вот дурак! — вздохнула Мари, стоя у дверей лифта. — Я уж было подумала, что хоть немного ему дорога́, а он явился, чтобы сказать, что заменит меня на другую. Ну и чёрт с ним! Как будто он единственный мужчина в мире».

_______________________

[1] В сознании Ника смешались мать и дочь.

[2] Криа – рабыня, в переводе с эрейского языка.

[3] Культовый советский фильм «Белое солнце пустыни».

Глава 50-13

ГЛАВА 50. Рабочие моменты и котяра в качестве релакса

В Риоголизе обстановка была под стать настроению хозяина. Ник злился на себя, а доставалось Мирону, который с терпением стоика переносил его придирки. На этот раз спусковым крючком послужили разработки по чипам контроля за ноосферой. Зная, что он не приветствует приборное вмешательство в работу головного мозга, Мирон убрал свои наработки на отдельный сервер, но они всплыли в ходе выборочной проверки.

— Это что такое? — взбеленился Ник и, недолго думая, взмахнул критой.

«Чёрт! Больно», — Мирон потёр вздувшийся рубец на руке и опустился на колени.

— Простите, мой райделин, я не успел стереть свои старые разработки, — смиренно проговорил он.

И всё же ему было обидно. «Вот чего сразу драться? Ведь сам же помогал мне в изысканиях. Сказал бы уж честно, что бесится из-за Мари. Любишь, значит, нефиг было её отпускать, а раз отпустил, то сиди и жди, когда она вернётся…»

— Вопрос в том, захочет ли она возвращаться, — буркнул Ник и направился к капсуле сопряжения. — Вот врёшь и не краснеешь, последние схемы помечены вчерашним числом. Да, у тебя там грубая ошибка в расчётах блока питания, так что если спалишь себе мозги, потом не говори, что я тебя не предупреждал, — сказал он прежде чем опустилась крышка.

— Спасибо, мой райделин!

Довольный подсказкой Мирон бросился в соседнюю лабораторию и, улегшись в аналогичную капсулу сопряжения, вывел на экран тиарана документацию по блоку питания. «Ошибка? Сейчас проверим», — с азартом подумал он.

Расчёты были проверены и перепроверены. Ошибки не было. «Бестолочь! А кто за тебя будет просчитывать влияние ноосферы? Местами альфа-слой имеет перепады порядка двадцати процентов, что влияет на проводимость тканей мозга. При заданном тобой вольтаже этого вполне хватит, чтобы выжечь синапсы[1] в месте контакта», — появилась надпись на экране, и Мирон стукнул себя по лбу. «Точно! — мысленно воскликнул он. — Я всё время забываю, что ноосфера, не настолько эфемерна, чтобы можно было пренебрегать ею в расчётах».

«Вот именно, — отозвался Ник. — Сейчас пришлю среднегодовые характеристики по ноосфере. Обрати внимание на места с пиковыми значениями по основным течениям, а то опять насчитаешь какую-нибудь ерунду», — сказал он и перед глазами Мирона высветилась многоцветная карта, похожая на карту подводных течений и глубин океана. «Выходит, нужен источник питания с вариативным напряжением», — сообразил он. «Слава Священному предку! Наконец-то до тебя дошло», — последовал язвительный ответ.

Без десяти двенадцать Мирон стоял около Ника. Предусмотрительно выведя ментальный щит на максимальный уровень, он нажал на кнопку аварийного отключения капсулы сопряжения.

— Мой райделин, пора на ланч, — невозмутимо проговорил он.

Раньше этим делом заведовал тиаран, который доставлял еду прямо в лабораторию, если Ник в условленное время не появлялся в столовой. Когда нетронутый завтрак простоял у его капсулы сопряжения с раннего утра и до позднего вечера, Мирон взял это дело под свой контроль.

Миссия, взятая им на себя, оказалась не из лёгких. Увлечённый работой Ник, естественно, был не в восторге, когда его выдёргивали из капсулы сопряжения. Но Мирон был настойчив и всё же добился своего. В первый раз, держа поднос с едой, он простоял на коленях до тех пор, пока Ник не выбрался из капсулы сопряжения.В следующий раз он поступил проще и отдал распоряжение тиарану приостанавливать работу капсулы на время, предназначенное для отдыха и еды, за что поплатился головной болью от полученного ментального удара.

Поскольку Мирону было не занимать упрямства, Ник в конце концов смирился — к тому же аталин был в своём праве, следить за его здоровьем входило в круг его обязанностей. Тем не менее временами его бесило, что Мирон, унаследовавший педантичность Киндела, требовал, чтобы он обязательно ел в столовой, да ещё с соблюдением всех необходимых ритуалов. Правда, со временем Ник привык к этим походам и злился всё реже.

Вот и на этот раз репрессий не последовало, и он без обычной ругани выбрался наружу.

В столовой, видя, что Мирон приготовил ему и себе солейкув, он с любопытством посмотрел, на него. Киндел терпеть не мог это блюдо, и Ник с раскаянием вспомнил, что в детстве заставлял его есть солейкув в качестве наказания. Впрочем, такое случалось довольно редко. Гибкий по натуре телохранитель старался не попадаться под горячую руку своему юному господину, особенно когда тот вошёл в пору юношества. В то время характер у Ника был просто бешеный, и если Кинделу не удавалось избежать его сопровождения, то он превращался в безгласную невидимую тень за спиной разъярённого подростка.

«И всё же на Киндела я мог положиться как на самого себя, чего не скажешь о Мироне. Кто знает, насколько этот кадавр предан. Не исключено, что он затаился, выжидая подходящий момент, чтобы воткнуть мне нож в спину», — подумал Ник и, обуреваемый подозрениями, глянул на Мирона, с аппетитом поедающего солейкув.

— Если не хочешь, не ешь, — сказал он.

Мирон замер с полной ложкой, а затем положил её на тарелку и поднял на него глаза.

— Я так понимаю, Киндел не любил это блюдо? — спросил он.

— Да, но ты не он, — ответил Ник и потянулся к бокалу с манусолой[2]. — Но если тебе нравится, я ничего не имею против.

— Спасибо, — в голосе Мирона прозвучала едва уловимая ирония. — Мой райделин, я не Киндел, это верно, вы вправе сомневаться… Ладно, пропадать, так с музыкой. Есть лишь один способ убедить вас, что я ничего не замышляю.

Он собрался с духом и полностью открыл своё сознание.

Ник прошёлся по строю его мыслей и, опустив глаза, с задумчивым видом забарабанил пальцами по столу.

— Ну как, я заслуживаю вашего доверия? — напомнил о себе Мирон, внутренне дрожа от негодования.

— Сегодня, да, — усмехнулся Ник. — А что будет завтра, поживём-увидим.

Поскольку Мирон тоже придерживался взгляда, что верность — скоропортящийся товар, он не слишком обиделся на его обтекаемый ответ. «Что ж, Москва тоже не сразу строилась», — сказал он себе в утешение.

После ланча он быстро убрал со стола и, поклонившись, спросил с затаённой надеждой:

— Мой райделин, я могу вам чем-нибудь помочь?

Хотя его научная и инженерная подготовки были уже на достаточно высоком уровне, Ник не давал ему постоянного допуска к документации по звездолётам, мотивируя это тем, что своими постоянными вопросами он отвлекает его от работы. Тем не менее, зайдя в тупик, он привлекал его к обсуждению поставленной задачи и зачастую именно Мирон подсказывал ему верное решение.

Отчасти совместная работа служила поощрением своенравного аталина и оба это знали. Однажды дорвавшись до настоящего дела, Мирон, терзаемый идеями, горел желанием проверить их на практике.

Ник прищурился, глядя на него, и тот постарался скрыть волнение.

— Хорошо, идём, — наконец ответил он. — Поможешь мне с компоновкой узлов.

Обрадованный Мирон прижал руку к груди.

— Слушаю и повинуюсь, мой райделин.

Это было впервые, когда Ник взял его с собой в цеха, расположенные в скальной толще под Риоголизом. Оказалось, что речь шла не о чертежах, а о компоновке реальных узлов в реальном звездолёте.

При виде громадной туши, лежащей на строительных стапелях, у Мирона перехватило дыхание. «Вот это дура!» — подумал он и уважительно посмотрел на Ника — тот уже успел переместиться и наблюдал за суетой роботов, занимающихся распаковкой только что прибывшего груза. «Господи! Как только он всё успевает? Ума не приложу…»

— Вообще-то, я надеялся, что ты всё же подключишь мозги и поможешь мне разместить рабочие узлы так, чтобы осталось место для пассажиров, — заметил Ник, не оборачиваясь.

На мгновение на их комбинезонах высветились сложные переплетения многочисленных тончайших нитей, и Мирон понял, что они — замена капсуле сопряжения с тиараном, что подтвердила возникшая объёмная виртуальная картинка, сопряжённая с реальным пространством.

— Бери топливные узлы и двигатель, — поступило распоряжение. — А вот тебе место, где ты должен их разместить.

При виде отведённого ему мизерного пространства в звездолёте Мирон озадаченно присвистнул.

— Ну, спасибо! Здесь хорошо бы разместить один агрегат, не говоря о всей их куче. Разве что как следует спрессовать.

— Будь это легко, я бы справился без тебя. Нечего ныть, давай работай.

— Могу я поменять конфигурацию узлов?

— Да. Только двигатель не трогай, он — неприкосновенен.

— О'кей! — вздохнул Мирон, вознамерившийся в первую очередь утрамбовать именно двигатель.

Провозившись около часа, он понял, что ничего не выйдет. Сколько он ни старался, топливные узлы и двигатель не лезли в отведённое им пространство. «Похоже, внешней подгонкой здесь не обойдёшься, придётся умешать размеры. Да и подсоединение к общим магистралям не мешает оптимизировать», — пришёл он к выводу.

Когда тиаран сообщил, что подходит обеденное время, он успел вчерне переделать топливные узлы и Ник, глянув на найденное им решение, одобрительно кивнул.

— Отлично. Я бы сам лучше не придумал», — сказал он и Мирон, обрадованный похвалой, расплылся в улыбке. Спохватившись, он состроил приличествующую аталину невозмутимую мину.

— Благодарю вас, мой райделин, за столь высокую оценку.

Ник, успевший за это же время провернуть на порядок больший объём работ, устало отмахнулся.

— В столовую, — сказал он и Мирон пнул кота, вертевшегося у него под ногами.

— Брысь, Лапа! Не доводи до греха. Я настолько голоден, что готов съесть что угодно, даже тебя.

Кот сразу же отскочил и зашипел.

— Да ладно тебе, я пошутил. Не трусь, не съем.

В ответ на миролюбивое заявление зверь фыркнул и, вызывающе покачивая пышным хвостом, неспешно зашагал впереди них. Когда Мирон снова вознамерился его пнуть, он прыжком ушёл вперёд, а затем всё также величаво продолжил вышагивать перед хозяевами. Мирон покачал головой.

— Вот зараза! Нигде от него нет спасения. Везде просочится нечистая сила, и система безопасности ему не указ.

— Лапа, ко мне! — скомандовал Ник и кот, не колеблясь, вспрыгнул ему на плечо, а затем с довольным урчанием ткнулся мордочкой ему в ухо.

— Что он вам сказал? — ревниво поинтересовался Мирон, к нему кот не шёл на руки.

— Что у меня чересчур болтливый аталин и что ему не мешало бы укоротить язык, — последовал ответ.

Мирон показал коту кулак и тот окинул его презрительным взглядом, — мол, двуногий, знай своё место.

Неизвестно откуда взявшийся котяра, за которым утвердилась кличка Лапа, действительно спокойно разгуливал по всему Риоголизу. Поначалу Ник и Мирон пристально наблюдали за странным зверем, подозревая в нём засланца из виртуальной преисподней, но мохнатый шпион ничем себя не выдал; кот вёл себя как кот, то есть спал, ел, играл, гадил и снова спал. В общем, придраться было не к чему — за исключением того, что на него не реагировала система безопасности дворца, которая бесперебойно уничтожала даже самых мелких насекомых.

Всё бы ничего, но Лапа признавал хозяином только Ника. Дай он волю и тот, ластясь и играя, целыми днями бегал бы за ним хвостом. А вот Мирона кот держал в строгости. Стоило ему протянуть руку, чтобы погладить, и он сразу же выпускал когти. При этом Лапа не имел ничего против, когда Мирон кормил и убирал за ним, отчего тот ощущал себя так, будто он слуга не только Нику, но и коту.

«Ну погоди, предатель! В следующий раз ты у меня получишь шиш, а не кусок мяса», — сказал Мирон, задетый кошачьим пренебрежением.

Пушистый красавец прищурил глаза, проверяя, насколько серьёзна угроза. Найдя, что всё, как всегда, кот фыркнул и отвернулся.

Мирон улыбнулся. Лапа ему нравился, несмотря на зазнайство, к тому же он кое-кого ему напоминал. «Ну а что? Не зря же говорят, каков хозяин, такова и его зверушка», — благодушно подумал он и состроил невозмутимую мину, поймав многообещающий взгляд Ника. С той приснопамятной проверки на верность он, чтобы не будить в нём излишнюю подозрительность, держал мысли открытыми — по большей части.

После обеда они взялись за проверку генератора, продуцирующего тормозные поля, и провозились с ним до самого ужина. Когда Мирон засомневался в нужности такого устройства, Ник сказал, что крупные массы, угрожающие кораблю, проще притормозить и уклониться от столкновения. Мирон тут же поинтересовался, почему их нельзя расстрелять, а затем сжечь осколки защитным полем. Потому что нет гарантии, что сгорят все осколки, к тому же это слишком энергозатратное дело, последовал ответ, в сопровождении раздражённого взгляда, который положил конец вопросам любопытного аталина.

Весь следующий день они провели в симуляторах, тестируя работу систем звездолёта, что привело к очередным конструктивным изменениям приборов и недовольству конструкторских бюро, вынужденных приспосабливать технологические линии под выпуск новых деталей и микрочипов и перенастройку в сборке.

От генератора тормозного поля Ник всё же отказался. Несмотря на все его старания, тот оказался слишком громоздким, к тому же манёвр по уклонению увеличивал расход топлива, что сводило на нет экономию по части питающих приборы батарей, поэтому он счёл более рациональным увеличить мощность генератора защитного поля.

__________________________

[1] Имеются в виду синапсы нервных клеток.

[2] Энергетический напиток ядовито-синего цвета.

Глава 51-14

ГЛАВА 51. Разговор по душам. Божественная ностальгия

Как только команде учёных Академии, прикомандированных к штабу ОК, стало известно, что создательница ТВП[1]находится в прямом доступе, началось настоящее паломничество в отдел, где трудилась Мари. И поскольку противники ТВП стремились доказать её сторонникам, что женскому уму неподвластны столь высокие материи, то спор быстро перерастал в интеллектуальное побоище, иногда переходящий в рукопашную схватку.

К чести коллег Мари, они терпели весь этот бардак целую неделю, хотя она старалась не действовать им на нервы и, как только атмосфера накалялась, переносила дебаты в коридор. После выходных именно там она обнаружила свой стол, правда, без компа и признака каких-либо папок с документами.

Мари вняла предупреждению и с той поры без лишних слов выставляла назойливых ходочков за дверь — мол, если вам так приспичило поболтать со мной, то свяжитесь с моим секретарём и под смешки коллег давала номер телефона Штейна. Несколько наивных позвонили и, нарвавшись на мат-перемат главы СБ, высказали ей всё, что они думают о выскочке, воображающей себя учёным. Но была и польза. С той поры господа учёные больше её не беспокоили.

Всё же Палевский поинтересовался у дочери, не хочет ли она работать в научно-исследовательской команде Академии. Мари подумала и отказалась, сказав, что она теоретик-одиночка и, вообще, что ей комфортней с безопасниками, мол, они немногословные ребята и не лезут к ней со своими поучениями. «Разве что с поцелуями на коллективных пьянках», — ухмыльнулась она. «Насколько я знаю, тебе поручают не слишком интеллектуальную работу», — попробовал убедить её Палевский, но она тут же заявила, что тупая работа с бумажками служит отличным стимулятором для мозговой деятельности. Тогда он отступил, но при этом сказал, что если она передумает, то её сразу же переведут. Мари кивнула, а про себя решила, что ни в жизнь не согласится работать с бандой отъявленных эгоистов, которые все как один воображают себя гениями. «Мало мне собственных сомнений, так ещё будут давить со всех сторон, доказывая, что я не права. А мне оно надо? Нет уж, увольте. Командная работа — это не про меня».

После возвращения домой новизна впечатлений, отвлекала Мари от воспоминаний о Риоголизе и всего, что там случилось, но недавний визит Ника их растревожил. После его ухода она всё ждала, что он одумается и вернётся. Но нет, он так и не вернулся — ни в тот день, ни после. И вообще, если раньше она довольно часто видела его в штабе ОК, то после приснопамятного визита он будто в воду канул.

«Ну и чёрт с ним! У меня тоже есть гордость. Говоришь, что найдёшь мне замену? Да, пожалуйста! У меня тоже за этим дело не встанет», — фыркнула Мари. И в самом деле, она не скучала. Отказавшись от былого затворничества, она с одинаковым удовольствием ходила как на дружеские посиделки, так и на светские рауты, столь любимые Соней, где были обязательны наряды от кутюр, драгоценности и строгое следование правилам, принятым в кругу избранных.

В этот пятничный вечер Мари предстоял демократичный поход в ресторан, и она направилась к гардеробной. Выбрав подходящий наряд, она тщательно накрасилась и отправилась на вечеринку, которую начальник её отдела устраивал по случаю своего дня рождения.

Ресторанчик был уютный, народ вовсю веселился, но у неё с весельем не заладилось. Виной тому было затеянное сотрудниками представление с клоунами, которое потянуло за собой воспоминание о злополучном походе в Cirque du Soleil в Монреале. Мари хотела думать лишь о признании Ника в любви, но перед глазами стояло искажённое ненавистью лицо Лукаса. Давний враг тащил её в прошлое, чтобы снова всласть поиздеваться над ней и она, борясь с мертвецами, забилась в дальний угол зала. Видя, что она не в состоянии ни танцевать, ни разговаривать, мальчишка-спецназовец, которому было лет шестнадцать, притащил несколько бутылок шампанского и лишь молча наполнял её бокал, когда тот пустел. В результате, когда настало время расходиться, она успела основательно опьянеть.

Когда юный ухажёр вознамерился проводить её до дома, Мари заявила, что ещё не настолько стара, чтобы встречаться с малолетками. В ответ на её слова он так заразительно рассмеялся, что она не выдержала и тоже хихикнула. Кончилось дело тем, что они минут пять показывали друг на друга пальцем и хохотали как сумасшедшие, а затем появилась какая-то жеманная девица в старомодных кудряшках и своим взглядом побитой собаки испортила им всё веселье.

Парнишка сразу же куда-то испарился, и разочарованная Мари походкой модели продефилировала к выходу. На улице она зацепилась каблуком за неровность асфальта, но от падения её спас глава СБ, явившийся на празднование к шапочному разбору. Оказавшись в его объятиях, Мари погрозила ему пальцем: «Но-но, mon ami! Со старпёрами я тоже не встречаюсь». На что обиженный Штейн заявил, мол, не будь она его подчинённой, он показал бы ей, какой он старпёр. Мари пьяно улыбнулась и, сказав, что он душка, попыталась его поцеловать.

Видя, что её основательно развезло, Штейн усадил её в машину и отвёз домой, где сдал уснувшую девушку с рук на руки Палевскому. «Ребята говорят, что девчонка весь вечер просидела с таким лицом будто на похоронах. Ментальный щит у неё теперь не чета прежнему, но, похоже, её беспокоят воспоминания детства, а там, судя по рассказу Эльзы, такая гнусь, что ей не позавидуешь», — сообщил он, прежде чем уйти.

Когда Палевский накрыл её одеялом и собрался уходить, Мари взяла его за рукав халата.

— Papa!

— Хочешь поговорить?

Девушка согласно опустила ресницы и он, подавив вспыхнувшую было досаду, взял стул и сел рядом. Старшая из дочерей была его любимицей, к тому же его уже давно беспокоило её состояние, тем не менее он её не торопил, ожидая, когда она сама захочет поговорить о своих проблемах.

— Я тебя слушаю, — мягко сказал он.

— Papa, скажи, он всегда был такой? Насколько я поняла из оговорок Ника, вы уже давно знакомы.

— Детка, давай ты сначала расскажешь, что у вас произошло, а затем мы решим, что с этим делать. Хорошо?

— Хорошо, — согласно кивнула Мари.

Чем дольше Палевский слушал сбивчивый рассказ дочери, тем больше ругал себя за то, что закрывал глаза на брачную аферу, затеянную Ником. Дела обстояли гораздо хуже, чем он предполагал. Ник не просто использовал жёсткую систему НЛП,[2]чтобы подчинить себе Мари, он целенаправленно ломал её базовые психологические установки и спонтанный прыжок в пропасть мог быть лишь первой ласточкой. Чрезмерное давление на психику, начавшееся в раннем детстве, могло кончиться очередным распадом личности, как это уже случилось перед тем, как Ник забрал её из гнезда Владислава.

Видя, что отец молчит, Мари бросила на него виноватый взгляд.

— Прости, что гружу тебя своими проблемами.

— Детка, ты имеешь на это полное право, — Палевский ободряюще улыбнулся. — Не переживай, всё будет хорошо.

— Если ты так говоришь, значит, плохи мои дела, — приуныла Мари.

— Это не так. Просто какое-то время тебе нужно будет походить к психотерапевту. Вот и всё.

— Понятно… — и тут Мари припомнила свои студенческие мучения с Давидом Левантовским. — Но зачем? Я нормально себя чувствую, — попыталась она отвертеться от сеансов психотерапии.

— Видишь ли, нельзя слишком долго прятаться за чужими личинами, это разрушительно для психики. Думаю, Ник понял, что перегнул палку, и отослал тебя ко мне, но я, занятый делами, не заметил, что происходит с тобой. Так что давай будем вместе выправлять положение. Нет-нет! От тебя ничего особенного не требуется. Просто оставайся собой: встречайся с друзьями и занимайся тем, что нравится. Да, если нужна моя помощь, только скажи и я организую всё, что ты хочешь, хоть полёт на Луну, — пообещал Палевский, причём на полном серьёзе.

— Спасибо! Ты лучший из отцов, — растроганная Мари прижала его руку к щеке. — Думаю, ты преувеличиваешь. Во всяком случае, я не ощущаю в себе каких-либо разрушительных тенденций. Наоборот, с той поры, как я дома, на меня снизошло умиротворение. Кажется, умри я сейчас и это будет правильно… Ой! Вот только не нужно думать, что я настолько сбрендила, что готова покончить с собой. Честное слово, это не так!

Палевский снисходительно улыбнулся.

— Ах ты, лицедейка! Снова взялась за своё?

—— Ну вот! Только взыграла моя артистическая натура, и сразу же облом, — вздохнула Мари. — Нет, papa, я серьёзно. Я действительно не чувствую себя жертвой. Скорей, наоборот.

«Вот это и плохо, что ты не чувствуешь себя жертвой, а должна», — Палевский глянул на часы и встал.

— Извини, милая, но мне пора. Договорим вечером, хорошо?

— О боже! — всполошилась Мари и села в кровати. — Прости, прости! Из-за моей болтовни ты не сомкнул сегодня глаз.

— Ничего страшного, мне не привыкать.

— Подожди, я сварю тебе кофе!

— Не нужно, Лина сварит. Всё равно у тебя не получится так, как у неё.

Склонившись, Палевский поцеловал дочь в лоб.

— Всё, милая, я пошёл. А ты спи, время ещё есть. Ну-ну! Не нужно кукситься. Обещаю, как вырвусь, так сразу же домой.

— Тогда скорей возвращайся, — напутствовала его Мари и, услышав характерное жужжание лифта, покачала головой. «Господи, бедный papa! У него и так дел невпроворот, а тут ещё я. Нет, со своими психозами нужно справляться самой. В конце концов, можно привлечь Соню, она подскажет хорошего психиатра. А сейчас спать. Papa прав, время ещё есть, — и она, закрыв глаза, зарылась под одеяло. — Мрр! Тёпленько. Может, под полученную индульгенцию прогулять сегодня работу?» — с этой мыслью она и уснула.

***

Исповедь Мари произвела на Палевского гнетущее впечатление. «Ведь ты знал, насколько хрупка её психика и сколь беспощаден Ник, но ничего не сделал, чтобы уберечь её от его самодурства», — корил он себя, лавируя в потоке машин. Хотя большинство из них расступалось перед его мерседесом, пробки всё же давали знать о себе километровыми заторами. Застряв в очередной раз, он с расстройства потянулся за сигаретами. «Да и я ничем не лучше Ника. Всем своим видом девочка просила помощи, но я предпочитал не появляться дома, а если появлялся, то делал вид, что ничего экстраординарного не происходит, хотя нужно было сразу с ней поговорить и начать лечение ещё два месяца назад».

Впрочем, у Палевского было оправдание. Своим притворством Мари обманула даже его. К тому же родители довольно часто близоруки. Занятые своими делами они далеко не сразу замечают, что с детьми творится что-то неладное. Вот и Палевский ничего не замечал, точней, ему даже нравились перемены в Мари. Уверенная в себе, всегда причёсанная и стильно одетая дочь наконец-то стала такой, какой он хотел её видеть. Лишь сейчас, зная её предысторию, он ужаснулся происшедшим с ней переменам.

Считая, что она просто соскучилась по дому, он не придавал значения тому, что Мари всячески старается ему угодить. С её появлением теперь его ждал обязательный завтрак, причём в столовой, а не в кухне. И ему больше не нужно было думать, что надеть — каким-то образом она исхитрялась узнать, что именно ему предстоит, и в гардеробной его ждал подходящий костюм — со всеми необходимыми аксессуарами, разложенными на столе. Если он приезжал домой ночью, кровать была расстелена, на одеяле лежал халат и на полу стояли домашние тапочки.

Однажды, когда Мари ушла к друзьям, Палевский ради интереса прошёлся по дому. В комнатах царили невиданные чистота и порядок. Спустившись в кухню, он заглянул в холодильник, тот был полон свежих продуктов. Единственно, что осталось прежним — готовила дочь не очень; впрочем, и здесь прогресс был налицо, с каждым разом у неё получалось всё лучше и лучше. В общем-то, он находил такие изменения полезными, хотя понимал, что в склонной к разгильдяйству девушке они возникли не сами по себе.

Тревожный звоночек прозвучал совсем недавно, когда они завтракали в столовой. Увлекшись статьёй, Палевский поставил чашку с кофе мимо стола. Он досадливо чертыхнулся, обнаружив, что костюм испорчен и нужно переодеваться, поэтому до его сознания не сразу дошло, что Мари что-то говорит.

— Что?.. Ты что-то потеряла? — спросил он, обнаружив, что она стоит на коленях.

Девушка бросила на него непонимающий взгляд, а затем вскочила на ноги.

— В фартуке была иголка. Кажется, я её уронила.

— А мне показалось… — Палевский умолк, не договорив, что именно ему показалось. — Поможешь выбрать другой костюм? А то я опаздываю, — сказал он, хотя никуда не опаздывал.

По дороге на работу он проанализировал поведение Мари и пришёл к выводу, что ему отнюдь не показалось. Язык был незнакомый, но он понял, что она просила у него прощения. «Почему? Это же моя промашка. И вдобавок коленопреклонённая поза. Думаю, всё это тоже неспроста» — сказал он тогда себе, но затем закрутился и оставил выяснение на потом.

«Проклятый мальчишка! — расстроился Палевский. — Мари тебе не собачонка, чтобы пинать её, когда тебе вздумается». Он решил не откладывать дело в долгий ящик и отправил Нику ментальный вызов.

— Натворил дел, а мне опять расхлёбывать? — сказал он, не тратя время на приветствия.

— А конкретней? — последовал раздражённый ответ.

— Конкретики, значит, хочешь? Я тоже желаю её получить. Что именно ты сделал с Мари, что она превратилась в послушную куклу?

Ледяной тон Палевского заставил Ника насторожиться.

— Это был ритен, многовековая система воспитания, практикуемая среди нашей знати.

— Она включает в себя физические наказания? — спросил Палевский, не принявший его уклончивый ответ.

— Да, — помедлив, признался Ник.

— Как часто ты её бил? — не давал ему продыху безжалостный голос.

— Ну… — Ник неслышно вздохнул. Признав клона полномочной копией отца, он не имел права ему лгать.

— Конкретней! — потребовал Палевский, который был на последнем градусе бешенства.

Ник собрался с духом.

— Практически каждый день, — ответил он.

Палевский выругался и связь оборвалась.

«Крейд! — пробормотал Ник. — Вот зачем сразу же предполагать худшее? Ведь наказание наказанию рознь». И всё же, несмотря на оправдания, совесть говорила ему, что он был излишне жесток, подстраивая Мари под себя.

***

— Ухлестать Мари до состояния скелета, это называется всего лишь излишне жесток? — возмутилась Ким.

— Но он же не помнит об этом, — примирительно заметил Арес.

Ким фыркнула.

— Это не снимает с него вины.

— Ты не права. Временная петля перевела это событие в разряд вероятностных, следовательно, его не было.

— Болван! Мари — моя аватара и, главное, на неё завязано Пророчество. Так что временная петля не отменяет наказания за случившееся. Попомни моё слово, однажды мальчишка поплатится за свой проступок, — сказала Ким. — И я тоже, — уныло добавила она.

— Не понял, а ты-то за что? — насторожился Арес.

— Я подбивала её на самоубийство, чтобы освободиться от череды перерождений в смертной оболочке, — призналась Ким и швырнула в бога-убийцу огрызком райского яблока. — Слушай, давай смотаемся куда-нибудь, а то уже тошно в этом твоём склепе.

— Это не склеп, а храм, — поправил её Арес.

Он принял человеческий облик и протянул ей руку.

— Хватит валяться, вставай.

— Куда мы пойдём? — спросила богиня, прижавшись к нему.

— Развлекаться, — усмехнулся Арес и перенёс её в самое сердце Сахары.

Ким оглядела окружающий их безрадостный пейзаж и на её лице появилось разочарованное выражение.

— Ну и зачем нам такая большая песочница?

— Как положено творцам, мы будем творить, — последовал ответ.

Не успела она поинтересоваться нужны ли ему ведёрко и совок, как перед ней возник чудесный город, который принадлежал цивилизации, почившей четверть миллиарда лет назад.

— Это самый большой песочный замок на моей памяти, — иронично заметила Ким, но Арес не принял её шутливого тона.

— Идём, дорогая. Почтим память наших детей, которые погибли из-за моей глупости, — с грустью сказал он и боги, взявшись за руки, шагнули к дороге, ведущей в город их памяти.

Стоило им миновать высокие ворота с эмблемой Священного ягуара и на них обрушились яркие краски буйной зелени, рёв водопадов и многоголосый шум, в котором слились крики птиц и животных.

— Ух ты! Я уже забыла, насколько прекрасен созданный тобой мир… И какая мощная Истинная кровь! — восхищённо проговорила Ким, глядя на окружающих их эрейцев. Жаль, что со временем она настолько одичала и испоганилась.

Чувствуя за собой вину, Арес лишь вздохнул.

— А всё ты, болван! — богиня бросила на него укоризненный взгляд. — Все мои труды пустил насмарку.

Неподдельная скорбь и раскаяние, написанные на лице бога-убийцы, смягчили её сердце.

— Ладно, кто старое помянет, тому глаз вон.

Спасаясь от яростных лучей полуденного солнца, Ким натянула на голову накидку и на её лице появилось вопросительное выражение.

— Ну, и куда мы?

Арес посмотрел на величественный храм, на верхушке которого грозно скалился Священный ягуар, и грустно улыбнулся.

— Сначала, домой, а там будет видно, — ответил он, и они зашагали по широкому белокаменному проспекту, прямому как стрела.

Мир знал, кто эти двое. Под слаженный хор птичьих голосов поднявшийся ветер пронёсся по окрестностям и застелил их путь нарядным ковром из цветочных лепестков. Ну а когда знамением в небе вспыхнули четыре ярчайшие радуги, то прозрели и люди. Приветствуя богов, они с благоговейным видом опустились на колени — тогда человеческий род ещё находился в гармонии с природой и не сомневался в существовании сверхъестественного в их жизни.

_______________________________

[1] ТВП, или Теория временных потоков – вымышленное открытие в физике пространства-времени.

[2] Нейролингвистическое программирование, или, попросту говоря, наглая манипуляция чужими чувствами.

Глава 52-15

ГЛАВА 52. Запланированный визит высокого гостя

После приснопамятной беседы с Мари, Палевский без промедления отправил её в институт генетики, где девушку обследовали светила в области психиатрии. Заключение, подписанное профессором Бернштейном, гласило что пациентка в стабильном состоянии, поэтому суицидальных эксцессов можно не опасаться. В качестве лечения были назначены полгода сеансов психотерапии, призванных нивелировать напряжение, вызванное воспоминаниями о насилии в детстве.

Разговор с Бернштейном окончательно успокоил Палевского. Несмотря на политические разногласия, как специалисту он ему доверял. К тому же Бернштейн признался, что полученные результаты стали сюрпризом для него самого, мол, по Академии он помнил мадемуазель Палевскую как чрезвычайно нервную девицу, поэтому её неожиданная стрессоустойчивость вызвала у него подозрение[1]. Он перепроверил её несколько раз, но тесты, анализы и заключения коллег были единодушны — девушка психически здорова, хотя он признаёт, что нездоровое детство и суровое замужество оставили свой след на её психике, причём вред, нанесённый наказаниями Ника, куда меньше, чем от издевательств Рамоны и её окружения.

— В таком случае, как вы объясните её прыжок в ущелье? — спросил Палевский.

— Это был спонтанный протест, а не самоубийство. Поступок безусловно рискованный, но, думаю, она была уверена, что Старейший обязательно её спасёт, — спокойно ответил Бернштейн. — В общем, нет ничего такого, с чем бы мадемуазель Палевская не справилась самостоятельно. Тем не менее первое время ей понадобится поддержка, причём не столько специалистов, сколько близких людей, — таков был его окончательный вердикт.

Напоследок профессор попросил Палевского об услуге, его заинтересовал ритен и он хотел бы поговорить со Старейшим, чтобы понять, каким образом система воспитания, принятая в эрейских семьях, влияет на психику воспитуемых. Палевский сам был не прочь поговорить с Ником, но тот не подавал о себе вестей. Поэтому он сказал, что ничего обещать не может, чем явно огорчил маленького профессора.

Всю следующую неделю Палевский находился в постоянных разъездах, причём в разных концах земного шара, и ему было не до домашних дел. Ник связался с ним через два дня после возвращения в Петербург и сам пригласил его к себе.

Палевский подумал и ответил согласием. И поскольку он, по неясным ему самому причинам, каждый раз откладывал визит на Старую базу, то Ник, отрезая ему пути к отступлению, заявил, что немедленно высылает за ним авиетку. Когда Палевский попробовал отговориться тем, что прилетит на своей авиетке, ему было сказано, что её не пропустит оборонный комплекс. «Что ж, тогда присылай свою», — согласился он, скрепя сердце.

«Ну, наконец-то! — подумал Ник и торжествующе улыбнулся. — Пора возвращаться домой, рай Таятан, даже если твой клон не в восторге от этой идеи».

***

Присланная Ником авиетка прилетела в точно назначенное время. Сбросив режим невидимости, бархатисто-чёрная рукотворная птица медленно проплыла под самым потолком гаража, а затем, снизившись, зависла в полуметре от бетонного пола.

Авиетка со Старой базы, выглядела иначе, чем авиетки, находящиеся в распоряжении вампирского руководства и Палевский, выйдя из лифта, окинул её заинтересованным взглядом. Обводы корпуса придавали машине хищный вид, и она была значительно больше, чем стандартные модели. К тому же на её поверхности не было ни серийного номера, ни прочих маркировок, свойственных летательным аппаратам — их заменяли изображение ягуара, герб Дома Лето, надпись на эрейском языке[2] и несколько непонятных ему знаков.

«Похоже, этот воздушный лимузин из личной конюшни рая Таятана», — с некоторым раздражением подумал он.

Палевский не любил, когда ему напоминали о происхождении. Впрочем, это позволял себе только Ник, но злиться на него он долго не мог, тем более по пустякам. Ведь он был не просто кровником, де-факто он приходился ему родным сыном. Порой Палевский спрашивал себя, действительно ли он считает его сыном, и каждый раз отвечал утвердительно. Несмотря на запутанность в череде их появления на свет, по возрасту он ощущал себя старше, чем Ник. Да и тот, кто жил в его памяти, всё чаще напоминал о себе, а рай Таятан безусловно любил сына.

«И всё же Ник уже не мальчишка, чтобы делать ему скидку на возраст», — напомнил себе Палевский. Правда, успокоенный Бернштейном относительно Мари он был не в настроении ругаться со своенравным родоначальником вампиров. Тем не менее он не собирался спускать ему с рук жестокое обращение с ней. Отдав по мобильнику и ментально ещё несколько распоряжений штату личных помощников, он направился к авиетке, которая при его приближении распахнула люк и спустила трап, хотя в этом не было необходимости.

Оказавшись в салоне, Палевский огляделся по сторонам. Внутреннее обустройство авиетки производило не менее внушительное впечатление, чем её внешнее оформление, причём настолько, что у него мелькнула мысль, что просторная кабина выглядит так, будто её оборудовали для сьёмок в фантастическом блок-бластере.

Прежде чем сесть в кресло, Палевский зашёл за прозрачную перегородку, которая отделяла бо́льшую часть салона. «Судя по оснащению, здесь проводились совещания, когда рай Таятан летел не один», — подумал он с лёгкой завистью; его авиетка была не настолько просторна, чтобы возить с собой целый штат советников. И тут перед его внутренним взором возникли люди, сидящие за столом. Жёсткая уверенность на лицах и нарядные мундиры говорили сами за себя. Генералитет Дома Лето что-то обсуждал, и он напряжённо ожидал, к какому они придут решению…

Палевский с трудом стряхнул с себя наваждение. «Рай Таятан, давай без заплывов в прошлое, мне хватает сегодняшних забот», — сказал он внутреннему соглядатаю и уселся за пульт с одиночным креслом, которые располагались за креслами, предназначенными для лётного состава.

— Я готов, полетели к твоему хозяину, — сказал он, обращаясь к автопилоту.

— Слушаю и повинуюсь, рай-ин-рай, — ответил ему женский голос и со смущением добавил: — Мой господин, поскольку вы впервые на борту «Саути[3]» разрешите представиться, ваш пилот — искусственный разум Аталета. Мои приоритетные задачи — это забота о вашей защите и удобствах в полёте. Он продлится сорок минут двадцать пять секунд. Пожалуйста, имейте в виду, на борту есть всё, что может вам понадобиться: еда, напитки, душ, бельё, необходимая одежда. Да, вы можете курить! Ваши любимые сигары и сигареты, а также пепельница находятся справа от вас, вот здесь, за мигающим зелёным значком.

— Спасибо, Аталета, — сказал Палевский несколько удивлённый тем, что искин неотличим от человека, во всяком случае, по голосу. — Пожалуйста, зови меня сэр, мне так привычней. И давай обойдёмся без восточных цветистостей вроде «слушаю и повинуюсь».

— Так точно! — в военной манере отозвалась Аталета и деловито доложила: — Режим взлёта. Приготовьтесь, сэр, активирован первичный защитный комплекс.

Вслед за предупреждением искина из краёв кресла выдвинулись широкие тёмно-серые полосы, которые неплотно охватили тело Палевского от груди до колен, и сомкнулись в единое полотно.

— Простите за временные неудобства, сэр. Как только мы окажемся в безопасном лётном коридоре, я уберу защиту.

— Не стоит беспокоиться, Аталета. Делай, что положено, — ответил Палевский с привычной вежливостью.

— Спасибо, сэр. Экипаж «Саути» сделает всё возможное, чтобы оправдать ваше доверие.

— Уверен в этом.

— Сэр, если вы намерены работать, я активирую дисплей...

— Не нужно. Я хочу отдохнуть.

До смерти уставший от нескончаемой череды дел и совещаний Палевский коснулся затылком изголовья кресла и закрыл глаза. Задремав, он не сразу осознал, где находится —ветерок нёс запах разогретых на солнце трав и водяной свежести, вдобавок его слегка покачивало, будто он в лодке. Стоило ему открыть глаза и зазвучал его любимый ноктюрн Дебюсси́. «Понятно, у рая Таятана и сервис на высшем уровне», — сонно подумал он и, убаюканный музыкой, вновь провалился в забытьё. Проснулся он за десять минут до прибытия на место и Аталета переключила кресло в режим массажа, что вернуло ему бодрость тела.

После зарядки для ленивых Палевский попросил принести ему кофе и включить обзорный экран. Аталета выполнила обе его просьбы. Стены авиетки стали прозрачными, а кофе ему доставил самодвижущийся столик.

Старая база предстала ему в виде многокилометровой стены купола силового поля, видимого на экране, как громадный мыльный пузырь с радужными переливами, и Палевский припомнил свои безрезультатные попытки проникнуть в логово Ника, когда друзья Мари подняли тревогу. «Хорошо замаскировался», — подумал он, а ещё ему подумалось, что покинуть Старую базу, во всяком случае без согласия её хозяина, будет так же проблематично, как попасть внутрь.

Авиетка, кажущаяся мушкой на фоне силового купола, беспрепятственно преодолела его и приземлилась на каменном плато, ровном как стадион.

Палевский выбрался из авиетки и его взгляд обратился к белокаменному дворцу, угнездившемуся на склоне горы. Он прикинул расстояние до лестницы, ведущей к нему, и подумал, что идти придётся довольно долго.

Перед тем как пуститься в путь, он огляделся по сторонам и его охватило не столько дежавю, сколько ощущение, какое возникает, когда возвращаешься в те места, где всё тебе знакомо, причём до мельчайших деталей. «Как будто моя неприкаянная душа спустя много лет вернулась в отчий дом», — подумалось ему. Не удержавшись, он глянул на кольцо с лотосом и оно, как заправская машина времени, повлекло его в мир, в котором он не жил, и тем не менее тот оставил ему свои воспоминания.

«Что ж, рай Таятан, должен признать, тебе тоже пришлось несладко. Совсем как у меня, одна работа и почти никакой личной жизни… Вот чёрт! Опять накатило», — поморщился Палевский и усилием воли вернулся к реальности. При виде диковинной наземной машины, движущейся в его направлении, он понял, что пеший поход отменяется.

— Здравствуй, Михаэль, — поприветствовал его Ник и он, кивнув ему, сел рядом.

Видя, что гость молчит, Ник не выдержал и спросил, как ему здесь.

— Впечатляет, — сдержанно ответил Палевский, явно не намеренный поддерживать разговор.

— В чём дело? Тебе здесь не нравится? — начал сердиться Ник.

— Почему же? Очень даже нравится… — Палевский помедлил, — так нравится, что возникает ложное чувство, что я здесь дома.

— Разве это не так?

— Нет, не так. Это дом рая Таятана, а не мой… Останови!

Выйдя из машины, Палевский достал сигарету и щёлкнул зажигалкой. Не сразу, но Ник тоже вышел из машины и встал рядом с ним.

— Ты его правопреемник, значит, это и твой дом.

Безапелляционный тон задел Палевского и он, загасив сигарету, повернулся к Нику.

— Это ты так считаешь, — жёстко проговорил он и уже мягче добавил: — Давай расставим точки над «i». Понимаю, ты скучаешь по отцу, но не тешь себя ложной надеждой, я не он.

— Короче, я для тебя чужой.

Ник стиснул зубы, боясь наговорить лишнего, и Палевский снисходительно улыбнулся.

— Не глупи! Де-юре и де-факто ты мой сын и этого уже ничто не изменит, — он снова потянулся за сигаретами. — Думаешь, я не вижу, как тебя передёргивает каждый раз, когда я не отвечаю твоим представлениям об отце? Так вот, повторяю, я не он. Не ищи того, чего нет. Постарайся принять меня таким, какой я есть.

— Я понял.

— Надеюсь.

Палевский снова щёлкнул зажигалкой и выдохнул сигаретный дым. Глядя на могучие чёрные горы, увенчанные белоснежными пиками, и величественные громады водопадов, низвергающихся всей своей мощью с высоченных уступов, он подумал, что с его предыдущего визита на Старую базу уже прошло немало лет. Правда, он не видел её окрестностей, поскольку Ник привёз его в бессознательном состоянии, а затем отправлял обратно из подземного гаража. Тогда он ему не доверял.

«Как будто сейчас что-то изменилось. Ник по-прежнему скрытен и кто знает, что он задумал. Впрочем, уже хорошо, что из явной угрозы он превратился в неявную», — Палевский вспомнил, сколько усилий ему пришлось приложить, чтобы наладить отношения с грозным создателем вампирской расы и подивился собственному энтузиазму. «Видимо, старею», — вздохнул он и в его памяти промелькнула череда событий, сопутствующих началу их непростого знакомства.

«Даже удивительно, как я сумел преодолеть себя, ведь в то время я так ненавидел Ника, что будь моя воля… — Палевский прислушался к себе и покачал головой. — Убить его? Нет, даже тогда я не смог бы этого сделать. Каким-то образом я всегда знал, что нас со Старейшим связывает нечто большее. Видимо, древний интриган, живущий в моём бессознательном, уже тогда давал знать о себе».

Прежде чем затушить сигарету, он бросил прощальный взгляд на ломанную линию горных вершин, увенчанных шапками ледников. Странная тоска всё нарастала и тут его внимание привлекла группа гор, чьи чёрные пики походили на трезубец, и ему нестерпимо, до боли в сердце, вдруг захотелось подняться туда, на самый верх. Как встарь, он хотел посмотреть на родные дали — на бескрайние леса и нити рек, на громады городов и поселения крестьян в окружении разноцветных лоскутов полей, что приютились в зелёных ладонях долин…

«Дьявол! Стоило только дать слабину», — Палевский сжал переносицу, а затем максимально поднял ментальный щит. Это не слишком ему помогло. Несмотря на его нежелание, окружающий мир по-прежнему вызывал у него чувство узнавания, и властно манил к себе.

— Что случилось? — донёсся до него голос Ника.

— Ничего особенного… Рай Таятан признал родные места, а это не слишком приятно, тонуть в чужих эмоциях, — признался Палевский.

«Крейд!» — расстроился Ник, припомнив, что одной из причин, по которой его народ отказался от биологического копирования, был высокий процент сумасшествия среди клонов. В отличие от людей, у эрейцев была более тесная связь с бессознательным. У клонов рулаты были особенно активны. Когда призраки из прошлого начинали диктовать свою волю хозяину тела, со временем это приводило к конфликту интересов и, как следствие, к сумасшествию.

— Михаэль, старайся не поддаваться влиянию рулата, иначе это плохо кончится, — предупредил Ник.

— Знаю, — отозвался Палевский и стиснул зубы, борясь с пришельцем.

В отличие от войны Штейна с призраком рая Реотана, в их битве не было победителя. Рай Таятан просто отступил. «Прости, что потревожил. Не бойся, я не буду вмешиваться в твою жизнь. Даю слово», — эхом прошелестело в голове Палевского и у него пропало ощущение чужого присутствия.

Ник догадывался, что происходит, но не вмешивался, боясь сделать хуже. К тому же его раздирали противоречивые чувства. Он не хотел терять отца, даже если от него остался только призрак, живущий в сознании клона.

— Как ты? — спросил он, когда Палевский достал носовой платок и вытер пот, выступивший на лбу.

— Нормально, — последовал ответ, — мы оба целы. Рай Таятан был столь любезен, что дал слово больше не вмешиваться в мою жизнь.

— Если отец так сказал, значит, так оно и будет, — убеждённо проговорил Ник.

— Хотелось бы верить…

Заметив, что у него трясутся руки, Палевский загасил сигарету. Мокрая рубашка неприятно липла к спине, и он зябко передёрнул плечами. «Холодает. Да и ветер поднялся», — устало подумал он. Схватка с рулатом вымотала его больше, чем он был готов признать, да и ничейный результат его не устраивал. Интуиция говорила ему, что рай Таятан, несмотря на данное слово, не оставит его в покое.

— Ну что, поехали? — раздражённо вопросил он.

— Поехали, — согласился Ник, и они направились к машине. — Я хочу, чтобы ты знал, я на твоей стороне, — сказал он спустя некоторое время.

— Само собой разумеется, ведь пока ещё ни один одержимый хорошо не кончил, — Палевский повернулся к нему и по его губам скользнула тень улыбки. — Не бойся, меня ты не потеряешь.

В ответ на его заявление Ник скептически хмыкнул, но промолчал.

— Насколько это всё настоящее? — спросил Палевский, переводя разговор на безопасную тему.

— На дальних подступах голографическое изображение, вблизи всё настоящее.

— Это и есть ваш Восточный Ган?

— Восточный Ган — это центральный округ королевства. По размерам он сравним с территорией Франции. В Марено[4], столице нашего государства, располагалась основная королевская резиденция, предназначенная для официальных приёмов и прочих государственных дел, а этот Риоголиз был загородной резиденцией и, по сути, служил нам домом. Здесь родились я, мой отец, мой дед, мой прадед и так далее. Если есть желание, можешь через тиаран посмотреть нашу родословную, — Ник глянул на Палевского. — Отец любил это поместье и при любой возможности приезжал сюда. Ну а мы с мамой жили здесь практически постоянно.

— Я его понимаю. Мне тоже здесь нравится и дело не в родовой памяти. Ваш мир действительно прекрасен. В нём чувствуется сила и первобытная мощь, — отозвался Палевский и тут перед ним промелькнуло смеющееся женское лицо, а затем его память воспроизвела смуглую красавицу, темноволосую и темноглазую, при виде которой у него защемило сердце.

— Вспомнил маму? — догадался Ник по его изменившемуся лицу.

— Да… можно так сказать, — нехотя признался Палевский. — Не ожидал, что Рени и райта Нида столь похожи.

Ник хотел сказать, что это не удивительно, поскольку их с отцом привлекает один и тот же тип женщин, но промолчал, чтобы не раздражать долгожданного гостя.

Чуткий как все телепаты, Палевский, в свою очередь, догадался о чём он молчит.

— Спасибо, — сдержанно произнёс он и добавил: — Тяжело жить с ощущением собственной вторичности. Временами это обстоятельство настолько бесит, что я ненавижу и себя, и твоего отца.

— Обычный комплекс близнецов, — улыбнулся Ник. — Не знаю, чего ты злишься. Вы похожи только внешне, а по характеру совершенно разные, причём настолько, что даже удивительно. Вы с отцом как лёд и пламень.

— Понятно. Ледяной истукан в этой паре это я, — проворчал несколько уязвлённый Палевский и Ник снова улыбнулся.

— Ну, было бы глупо отрицать очевидное. Видишь вон тот трезубец? — спросил он. — Это трезубец горы Лафи. Отец любил летать туда один и по несколько дней пропадал в пещерах, которых там превеликое множество. Помню, когда мне было восемь лет, он привёз оттуда медвежонка, жутко тощего и злобного. В горах случился обвал, и его мать-медведица погибла, а трехмесячный малыш, замурованный в пещере, умирал от голода. Отец с трудом выходил сердитого звереныша, и тот впоследствии признавал только его одного. Он не хотел брать еду ни из чьих рук, пока тот находился в отъезде, и это стало большой проблемой. Медвежонок в отсутствие отца забивался в угол искусственной пещеры и доводил себя до полного истощения. Злобно рыча, он набрасывался на служителей, когда те пытались прибрать у него или вывести его на прогулку. Зато когда появлялся отец, этот гадёныш вёл себя как шёлковый. Он бросался к нему и, обняв, начинал что-то лопотать на своём медвежьем языке, видимо, жаловался, как ему было плохо. Отец так привязался к мохнатому бандиту, что долгое время не мог решиться с ним расстаться, пока не погибла одна из рабынь, посланная на уборку в его вольер. К тому времени вольные слуги, зная нрав зверя, отказывались ухаживать за ним. Скрепя сердце отец отдал подросшего медвежонка в зоопарк. Как назло, обстоятельства сложились так, что ему пришлось срочно лететь на конференцию глав государств, а когда он вернулся… В общем, медвежонок так тосковал по нему, что недолго прожил в неволе. Отец впоследствии очень жалел, что не пристрелил его сам, чтобы тот не мучился.

— Может, стоило выпустить зверя на волю?

— Выпускали и неоднократно, но всё было бесполезно. Как бы далеко медвежонка не отвозили в горы, он всегда возвращался домой, страшно оголодавший и отощавший, а затем, найдя отца, обнимал его за колени и плакал как ребёнок.

— Жаль бедолагу.

Не подавая виду, что его взволновал рассказ о медвежонке, Палевский потянулся было за сигаретами и тут перед его внутренним взором промелькнул размытый образ большого чёрного медведя, а затем случилось то, чего он опасался.

Он чётко увидел, что стоит у небольшого летательного аппарата, и к нему издалека, по горной круче, стремительно катится тёмный клубок. Когда медвежонок оказался вблизи, выяснилось, что он не уступает размерами взрослому гризли. Зверь встал на задние лапы и с радостью, написанной на свирепой морде, косолапо заторопился нему, а затем, приблизившись, бережно обнял передними лапами. Смеясь, он попытался увернуться от его шершавого языка, но бесполезно. С громким урчанием, медвежонок успевает его облизать и, засыхая, медвежья слюна стягивает кожу на лице...

— Бедный Бориш, — пробормотал расстроенный Палевский и отвернулся, пряча увлажнившееся глаза.

— Кажется, мой рассказ вновь затянул тебя в прошлое. Извини, — проговорил Ник без особого раскаяния в голосе.

______________________

[1] Кто подзабыл сюжет, напоминаю, своим психическим здоровьем Мари обязана принцу Хаоса. Ну а атеисты могут считать, что так благотворно на неё подействовала природа. ))

[2] «Ме талин эс-арр ду» – «Мой мир – мои правила», личный девиз рая Таятана.

[3] Саути – мифическая хищная птица, вымершая 250 миллионов лет назад, прославилась своей храбростью и верностью хозяевам.

[4] Марено – столица Священного королевства Лето.

Глава 53-16

ГЛАВА 53. Мужской разговор по душам

После двухчасовой экскурсии по дворцовому комплексу Палевский понял, что в прошлый раз, будучи пленником, он ничего особо не видел, а ещё ему подумалось, что будь Риоголиз известен широкой публике, его назвали бы восьмым чудом света.

Фантастические сады и постройки куда больше поразили бы его воображение, если бы не постоянное ощущение дежавю и соответственно напоминание о внутреннем соглядатае. Впрочем, рулат держал слово и не вмешивался — разве что оставил ему доступ к своим воспоминаниям, которые он воспринимал как своеобразный путеводитель. Необычная архитектура парковых сооружений и ни на что не похожие скульптуры любого поставили бы в тупик, а так ему поступали подсказки для чего всё это предназначено. Правда, временами его ставили в тупик и сами подсказки.

Больше всего Палевского впечатлил Священный круг — так Ник назвал обширный парковый ансамбль, где были представлены времена года, а именно: весна, лето, осень и зима. Около гектара земли было накрыто силовым куполом, где в одной его четверти властвовала зелёная весна с первоцветами, в другой — разноцветное жаркое лето, в третьей — золотая обильная осень, в четвёртой — белоснежная холодная зима.

Обилие впечатлений притупило остроту восприятия, к тому же дело близилось к вечеру и на потемневшем небе проступили ранние звёзды. «Уже поздно. Пора и честь знать», — подумал Палевский и ощутил сильнейший внутренний протест. Он знал, что рай Таятан здесь ни причём. Чем дольше он находился в этом затерянном во времени древнем мире, тем сильней его захватывало чувство родства с ним. «Вот и выяснилось, где твоя истинная родина, — усмехнулся Палевский. — И всё же, время идёт, а мы ещё не поговорили о Мари». Тем не менее он не спешил покидать Старую базу. Впрочем, теперь она была для него Риоголизом — даже в мыслях.

Прогулка привела к тому, что у обоих разыгрался нешуточный аппетит и Ник привёл его в знакомую по прошлому визиту столовую.

— Какую кухню ты предпочитаешь? — спросил он, когда они сели за стол.

Палевский подумал.

— Оставляю на твоё усмотрение, — сказал он.

Ник посмотрел на светловолосого молчаливого парня, который с некоторых пор тенью следовал за ними, и тот, поклонившись, направился к диковинному аппарату, расположенному в нише, заменяющей здесь кухню.

— Чем-то он мне знаком. Кто это? — спросил Палевский, когда они остались наедине.

— Мой аталин Мирон Матвеев. Думаю, он напоминает тебе Киндела ола Каумид.

— Помню такого. Мальчик из хорошей семьи, я сам его выбрал… — Палевский умолк, глядя на Ника. — Точней, его выбрал твой отец. Кстати, Матвеева я тоже помню, но как одного из сепаратистов, — хладнокровно закончил он.

— Мирон не сепаратист, а монархист по убеждениям, — сказал Ник и пояснил: — Он якшался с сепаратистами, боясь, что я прикончу его, как остальных вампиров из гнезда Владислава. Я бы так и сделал, но он крайне предан Мари и вдобавок слишком умён, чтобы пускать его в расход.

Развернувшись к нише, Палевский смерил взглядом бывшего сепаратиста.

— Он выглядит не так, как на тех изображениях, что ты мне прислал. Психоматрица его сильно изменила, — заметил он.

— Сам удивился. Думаю, здесь сыграло роль их родство.

— Вряд ли между ними есть реальное родство, слишком уж большой временной промежуток их разделяет. Скорей всего, мы имеем дело с природным казусом.

— Может, ты и прав, — не стал спорить Ник.

Палевский хотел было заговорить о Мари, но тут появился Мирон с подносом, заставленным эрейскими яствами. Он глянул на содержимое тарелок, чья ядовитая гамма недвусмысленно предупреждала о печальных последствиях, и ощутил бурный протест желудка. Тем не менее он преодолел себя и после ритуального церемониала вместе со всеми приступил к еде. К его удивлению, разноцветная отрава пришлась ему по вкусу и, когда Мирон предложил добавку, он не стал отказываться, понадеявшись на толерантность организма к непривычным кушаньям.

После ужина Ник предложил гостю прогуляться, мол, он должен увидеть Риоголиз ночью, поскольку это ни с чем не сравнимое зрелище.

Когда они вновь оказались под открытым небом, Палевский понял, что это не преувеличение. Он впервые в жизни видел такое разнообразие светящихся насекомых, одни из которых искрами прыгали в траве, а другие, плавно взмахивая крыльями, порхали в воздухе. Но главным аттракционом эрейской природы были светящиеся цветы и даже растения.

Волшебная фантасмагория привела к тому, что Палевскому вспомнилось детство, проведённое в усадьбе Павловичей, и тот мальчишеский восторг, с каким он воспринимал таинство ночи, когда ускользал из-под бдительного ока матери и, оставшись один в своей комнате, через окно забирался на крышу дома.

— Не ожидал, что доведётся увидеть цветок папоротника, причём не один, — сказал он Нику с рассеянной улыбкой на губах.

— В наших широтах солнце Ареи слишком жаркое, поэтому растения приспособились цвести ночью, соответственно у них появились свои виды опылителей, — Ник коснулся цветка, а затем вытянул руку, и большой светящийся мотылёк сел ему на ладонь. — Дегурия слебис, эндемик, питающийся только нектаром масеты вампилл. Это те зелёные розочки, что пришлись тебе по вкусу. Кстати, Мари тоже была от них в восторге, — и он внутренне ухмыльнулся, припомнив открытый рот и вытаращенные глаза девушки.

— Если уж зашла речь о Мари, давай поговорим о вашем браке, — сказал Палевский.

— Давай, — согласился Ник, — но с условием. Чтобы подсластить пилюлю, ты выпьешь со мной. Видишь ту беседку? Сейчас мы пойдём туда, и Мирон принесёт нам ликали.

— Ладно, ликали, так ликали. Что бы это ни было, надеюсь, оно не хуже, чем коньяк.

— Это вино, но я уверен, что оно тебе понравится. Во всяком случае, отец его любил.

Палевский пожал плечами, мол, тебе видней, но про себя подумал, что лично он любому вину предпочёл бы коньяк.

Как только они ступили на аллею, к природной феерии света присоединялась рукотворная. Один за другим начали вспыхивать неяркие огоньки светильников, часть которых пряталась в густой зелени деревьев, другие же подсвечивали скульптуры и небольшие фонтанчики — они били прямо из земли, окружённые лесными цветами и кучками камней, обросших сероватым мхом. А затем, дополняя царящее вокруг великолепие, зазвучала чудесная мелодия и тёмно-синяя южная ночь, прячущаяся под звёздным покрывалом, окончательно преобразилась в волшебную сказку.

— Прошло двести пятьдесят миллионов лет. Как тебе удалось сохранить древнюю флору и фауну?

Палевский тут же пожалел о своём вопросе. Его голос спугнул таинство ночи, и она улетела прочь, унеся с собой сказку.

— С превеликим трудом, — отозвался Ник. — Купол, закрывающий Риоголиз, конечно же, не выдержал. Но он простоял довольно долго, поэтому сохранились семена растений и довольно много биоматериала, пригодного для клонирования.

— Впечатляет. Титаническая работа. А дворец и прочие постройки?

— Камень и металлы долговечны, их реставрация была минимальной, а вот дерево — нет. Мебель, панели, полы и прочие мелочи пришлось восстанавливать. Самая сложность заключалась в том, чтобы получить нужную древесину. Для этого пришлось вырастить деревья.

— Что не сложно, когда у тебя есть хронокапсула, — подхватил Палевский и покачал головой. — Да, в размахе тебе не откажешь.

— Я наследник Дома Лето, это у меня в крови, — Ник остановился у низкой ажурной решётки, огораживающей вход в пышный цветник. — Нам сюда, — сказал он и они ступили на дорожку, ведущую к нарядной беседке.

— Красивый сад, — вежливо заметил Палевский.

— Это царство Мари, — сказал Ник и на его лицо легла тень нежности и печали. — Она любит поковыряться в земле, особенно в расстроенных чувствах. Когда цветник разросся, я поставил беседку, чтобы ей было где отдохнуть и спрятаться от солнца. С её белой кожей она быстро обгорает.

— Раньше я не замечал за ней подобного таланта.

— Способности к садоводству присущи всем воплощениям Лотиэль. Им достаточно воткнуть палку в землю, и она пустит корни.

Палевский присмотрелся к окружающим растениям. В подтверждение слов Ника декоративные кустарники цвели так, что не было видно листьев, а цветы были на редкость крупными и яркими. В кусте поблизости он с трудом опознал незабудки, впрочем, он был в этом не уверен, настолько скромные цветики не вязались с необычайно красивыми синими цветами, чьи головки находились на уровне его груди.

— Даниэль Смит жалуется, что раньше зелень под куполом Гефеста росла как на дрожжах, а теперь, что они ни делают, она чахнет день ото дня. Нужно будет отправить к ним Мари. Вдруг поможет.

— Зря иронизируешь. С появлением Мари сады Риоголиза просто благоденствуют. Кое-где такие зелёные чудовища вымахали, что хоть в фильме ужасов снимай, — сказал Ник и, помолчав, спросил: — Скажи, ты все ещё злишься на меня за смерть Ризы?

Смена темы разговора пришлась Палевскому не по вкусу, но он постарался не выдать своего недовольства.

— Нет, — сдержанно проговорил он и глянул на Ника, но ничего не прочёл на его лице. — Я не сержусь, и это правда. В конце концов, столько лет уже прошло… что было, то уже быльём поросло, — он отстранился от возникших было воспоминаний. — Если уж на то пошло, я должен быть тебе благодарен, ведь ты спас меня от смерти.

— Хотел спросить, тебя никогда не раздражало сходство Мари с матерью?.. — Ник помедлил. — Причём настолько, что тебе временами хотелось бы её убить?

— Глупости! — отрезал Палевский и его глаза встревоженно блеснули. — Ну и что в том такого, что они похожи? На то они мать и дочь. Мари-то здесь причём? Она за мать не ответчица.

— Что ж, тебе повезло… точней, Мари повезло с тобой.

Палевский остановился, чтобы видеть Ника.

— Что тебя мучит? Что ты молчишь? Ведь ты любишь Мари, тогда с чего вдруг дурацкие вопросы об убийстве?

— Не беспокойся, это уже в прошлом.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказал. Мари больше ничто не угрожает, хотя я дал обет, что уничтожу род Ризы.

— Матка боска! Ты это серьёзно?

— Подожди, дай мне договорить. Иначе ты не поймёшь, что я чувствую к Мари. Обет я дал, когда в качестве подарка на свой четырнадцатый день рождения получил голову любимой девушки. Думаю, нет нужды говорить, кто её мне преподнёс. Как думаешь, легко ли мне было отказаться от мести?

— Я понимаю и всё же…

— Надеюсь, что понимаешь, поэтому не суди меня строго. Я старался быть беспристрастным к Мари, но у меня не всегда получалось. Тем не менее я её люблю. Люблю, невзирая на её мать. Иначе не назвал бы своей алин.

«Проклятье! Похоже, у Эльжбеты просто нескончаемый список преступлений», — расстроенный Палевский смял в ладони недокуренную сигарету.

— Как давно это случилось? Не по историческим меркам, а лично для тебя? — спросил он.

— Дай подумать, — Ник с сосредоточенным видом взялся за подсчёт. — Если сложить все выходы из хронокапсулы, то мне уже немало лет, — он вздохнул и назвал точную цифру.

С гибели его первой любви прошло достаточно много времени и это обстоятельство несколько успокоило Палевского.

— Что ж, по собственному опыту знаю, что время лучший лекарь в таких делах, — сказал он и достал новую сигарету. — Выходит, ты ровесник Томаса. Почти. Ему в апреле будет столько же сколько тебе.

— Давай-ка, ты не будешь портить себе лёгкие, и мы пойдём, — поторопил его Ник. — Здесь близко, мы уже почти пришли.

Действительно, до беседки, скрытой купой разлапистых серебристых деревьев, похожих на ивы — а может, это они и были — оставалось около сотни шагов.

Дойдя, они поднялись по ступенькам. Внутри беседки ничего не было, кроме стола и нескольких стульев. Как только они расположились на выбранных местах, неслышно возникший Мирон поставил перед ними бокалы, а затем открыл бутылку из прозрачного стекла, имеющую спиралевидную форму.

— Это и есть обещанное ликали? — спросил Палевский.

— Да, это оно, единственное и непревзойдённое, — грустно улыбнулся Ник. — У ликали нет аналогов среди земных вин, поскольку нет тех ягод и специй, из которых его готовили. Видишь цветные спиральки? Это пали. Чем их больше, тем дороже вино. Впрочем, секрет ликали утерян уже давно и комбинацией химических веществ ещё никому не удалось его повторить. Вполне возможно, что это последняя бутылка из запасов королевских погребов правящего дома Лета, — кратко изложил он историю вина и добавил: — Отец настолько любил ликали, что решил сохранить его вместе с нами, своими детьми… Или это был его прощальный подарок? — он вопросительно глянул на Палевского, который принюхивался к содержимому своего бокала.

— Это знает только рай Таятан, — пожал тот плечами и вопросительно глянул на него. — Ты хозяин. За что пьём?

— За нашу семью, — ответил Ник. — Ты тоже выпей, — сказал он, видя, что Мирон не решается налить себе драгоценного вина.

— Что ж, тогда за нашу семью, — поднял бокал Палевский.

— Прозит! — сказал Мирон и бокалы хрустально звякнули, знаменуя начало их многолетнего союза.

Палевский не стал ходить вокруг да около.

— А ты в курсе, что Мари беременна? — спросил он.

Вопреки его ожиданиям, новость не застала Ника врасплох.

— Я даже знаю, в какой именно момент мы зачали нашего сына, — спокойно ответил он и с гордостью добавил: — Судя по генетическому портрету, Таятан — красивый мальчик и уровень интеллекта у него не хуже, чем у родителей. Вместе с его изображениями тиаран составил таблицы роста, в которых есть показатели физического и умственного развития, соответствующие тому или иному его возрасту. Можете посмотреть эти файлы через локальный доступ в вашем доме. Постарайтесь соблюдать указанный рацион и комплекс физических упражнений. Хотя в этом нет особой нужды, мальчик совершенно здоров. И всё же, пусть Мари поменьше налегает на спиртное.

После того как гость и хозяин выяснили, что беспокоиться не о чем, Мирон разлил ликали по бокалам и они снова выпили — на этот раз за будущее вампирской расы, растущее во чреве Мари, а затем Ник попросил:

— Сейчас идёт внутренняя утряска узлов звездолёта, у меня нет ни минуты свободного времени. Пожалуйста, присмотри за Мари, ей действительно пришлось со мной нелегко. Пусть немного отойдет от ритена.

Перед глазами Палевского до сих пор стояла картина того, какой он впервые увидел Мари — она была без сознания, до предела истощённая и вдобавок избитая так, что на ней не было живого места — и каждый раз, когда он вспоминал об этом, его охватывала жалость к дочери и раскаяние за своё первоначальное равнодушие к её судьбе. Впрочем, вины Ника в её тогдашнем плачевном состоянии не было, во всяком случае, прямой, и он постарался взять себя в руки.

— А без битья было никак не обойтись? — сухо сказал он. — Мари тебе не подопытная зверушка, тем более для дилетантов. Ты хоть представляешь, чем это чревато, если ты затронул глубинные слои её психики?

Ник заметил его реакцию и полыхнул в ответ.

— Крейд! Это традиционная система подготовки, принятая в среде эрейской знати, и она всегда давала хорошие результаты, причём веками. Может, со стороны это выглядит жестоко, но другого пути я не знаю, а искать что-то новое у меня не было ни времени, ни желания. К тому же всё это для блага Мари.

— Сам знаешь, куда приводят благие намерения.

— Если цель достигнута, значит, они привели туда, куда нужно.

— И какова была твоя цель?

— Я не мог оставить моего сына и его мать без защиты. Мари, независимо от её желания, должна иметь физическую и ментальную подготовку, соответствующую её статусу. Кто знает, с чем вам придётся столкнуться в космосе или на другой планете.

— Что ж будем надеяться, что ты не растоптал её эго окончательно.

— Вот только не нужно сгущать краски. Признаю, из-за недостатка времени обучение проходило довольно жёстко и Мари основательно досталось, но она такая же приспособленка, как её мать. Сломить её невозможно. Она как трава — гнётся, но не ломается.

— Ты так уверен в этом? Или тебе так удобней думать? К твоему сведению, всё не так просто, как ты мне преподносишь. Говоришь, её невозможно сломить? Тогда почему она спрыгнула с крыши? А случай с ущельем? Считаешь, что это притворство?

— Виной всему шоковое состояние, вызванное воспоминаниями о жизни в детстве. Разница в последующей реакции. Если в первый раз она не хотела жить и мне пришлось стирать всю ту грязь, что оставили в её памяти Владислав и Рамона, чтобы вернуть её к нормальной жизни, то во второй раз всё было уже иначе. Уже одно то, что сейчас воспоминания детства, от которых, заметь, она сама не хочет избавляться, не оказывают на неё прежнего влияния, говорит о том, что ритен был правильной методикой. Конечно, сейчас она ещё в подавленном состоянии, но она быстро выправится. Так что не беспокойся, с Мари всё в порядке. Да, ты и сам это знаешь, просто давишь мне на психику, чтобы вызвать чувство вины. Не старайся, не выйдет. Не такой уж я дилетант в психологии, как тебе кажется.

Глава 53-17

***

Минут пятнадцать они пикировались, выясняя, кто прав, а кто виноват, а затем уже более миролюбиво настроенный Палевский выслушал версию Ника о браке и последующем разводе и решил не вмешиваться в его отношения с Мари, во всяком случае, больше необходимого. Ник её любил — он это видел — и это было самое главное. Конечно, он не упустил случая попенять ему за нетерпение и рукоприкладство в обращении с ней, но уже без особого накала эмоций. Нику всё же удалось убедить его, что, следуя требованиям ритена, он действовал во благо девушки, а не просто так распускал руки. Правда, до конца он его не убедил, тем не менее Палевский заинтересовался возможностями эрейской системы воспитания и заодно вспомнил о просьбе Адама Бернштейна. Ник пообещал перевести руководство на английский язык и прислать ему на почту — чтобы он лично убедился, что это действительно наставления по воспитанию, а не пособие для начинающих садистов, как с иронией заметил он.

Когда разговор окончательно вошёл в мирное русло, они заговорили о политике, а затем у них зашла речь о власти как таковой.

— Насколько я понял, тебя с раннего детства воспитывали как будущего правителя, но ты уступил власть мне. Разве тебе самому не хотелось возглавить созданный тобой народ? — спросил Палевский.

— Почему не хотелось? Хотелось, особенно по молодости лет. Но я отдавал себе отчёт, что традиционная эрейская система управления не подходит вампирам. И я знаю себя. Так или иначе я бы начал прививать им эрейские нормы морали, что могло плохо кончиться и для них, и для человечества. Впрочем, последним повезло, что мы зависим от фениксов, только это в своё время остановило меня от массового геноцида. Конкурирующий вид нужно убирать сразу.

Палевский вспомнил, что призрак рая Реотана устами Штейна сказал ему то же самое. «Похоже, отпрысков правящих эрейских семей учили одни и те же учителя», — подумалось ему. «Имя которым ритен, а он ничто иное, как сборник общепринятых методик, позволяющих выковать будущую элиту государства», — сказал рай Таятан, его собственный призрак.

— И всё же я довольно долго колебался, что привело к хаосу, который впоследствии тебе пришлось разгребать, — донёсся до него голос Ника. — Кстати, вопрос о власти был одной из причин твоего появления на свет. Отдать свои творения кому попало я не мог, а к своей крови я не ревновал. Не пойми меня неправильно. Принять решение о клонировании было крайне непросто. Одного желания здесь было мало. Помнишь, при нашей первой встрече в Петербурге я говорил, что клонирование было не просто запрещено, нам от рождения ставили психоблок. Сам понимаешь, когда тебя бросает в пот от одной лишь мысли о кощунственном действии и трясутся руки, много не наработаешь. Но нужда — хороший стимул. Однажды я сумел преодолеть психоблок и дело пошло. Ты был клоном моего отца и растить тебя мне казалось чем-то противоестественным, поэтому в возрасте двух лет я отдал тебя Павловичам. Это были хорошие люди, образованные и интеллигентные; пан Юзеф[1] и пани Эльжбета любили тебя как родного сына. В общем, я снова улёгся в хронокапсулу, а когда вышел из неё, ты уже был взрослым. На первых порах я тебе помогал, а затем, видя, что ты справляешься с ситуацией и не слишком доволен моим вмешательством, я снова отправился в хронокапсулу. Вот так вышло, что ты не только догнал меня по возрасту, но со временем и перегнал.

— Всё равно ты слишком молодо выглядишь для своих лет, — заметил Палевский, оглядев своего генетического отпрыска.

— Думаю, это действие хронокапсулы, — ответил Ник. — Только этим я могу объяснить свою неприлично юную внешность. Между прочим, хроносон сказался не только на мне, ты тоже выглядишь моложе отца, хотя ему было меньше лет, чем тебе сейчас.

— Ты прав, генскопирование подтверждает, что я старею куда медленнее, чем должно. Не скажу, что меня расстраивает сей удивительный факт.

На лице Ника появилось заинтересованное выражение.

— А что с Мари? — спросил он.

— Судя по последнему проведённому исследованию, то же самое что с нами. Она моложе своих вампирских сверстников, если ты правильно сообщил её реальный возраст. Я ещё не смотрел, но, думаю, этот феномен свойственен всем, кто прибыл из Ареи.

— Что ж, если ничего не изменится, вам суждена долгая жизнь, — сказал Ник и Палевский бросил на него укоризненный взгляд.

— Всё ещё думаешь, что сбудется ваше дурацкое пророчество?

— Кто знает, — Ник подавил вздох. — Конечно, я надеюсь на лучшее, а там уж как боги решат.

— Не верю я в эти ваши сказки… Да-да, по предкам они и мои тоже, можешь не напоминать. И всё же верить в легенду о Лоти примерно то же самое, что верить в «Летучего голландца».

Впрочем, это были умственные заключения Палевского, на подсознательном уровне он знал, что с пророчеством всё не так просто, как представляется господам атеистам.

Чтобы уйти от неприятной для него темы, Ник спросил, что ещё он видел помимо Бориша. Палевский со вздохом ответил, что рай Таятан, как правило, балует его инспекционными поездками по городам и весям своего королевства. По его описаниям Ник узнал сановников из окружения отца и заодно некоторые из мест, где он тоже бывал, и это согрело ему сердце — он будто получил весточку дома.

По ходу разговора Палевский заметил, мол, у него сложилось впечатление, что у эрейской цивилизации при всех её несомненных достижениях было в ходу рабство. И он не ошибся. Полёты в космос у эрейцев действительно соседствовали с тем, что современное человечество называет средневековым варварством. По мнению Ника, этот архаизм был следствием приверженности традициям и эффективного действия сложившейся за тысячелетия судейской системы — она выросла из жреческой когорты судей-поединщиков, которых с малолетства воспитывали в школах при храмах. Ускользнуть от всевидящего ока воинов-храмовников было практически невозможно. При этом им не было дела, насколько богата и влиятельна семья; карающая десница закона дотягивалась даже до королей. Со временем служение судей-поединщиков утратило религиозный характер, но подход к их отбору и обучению почти не изменился. И поскольку во все времена это была не только привилегированная, но и очень уважаемая профессия, то судьи дорожили своим добрым именем и были абсолютно неподкупны. «Конечно, были паршивые овцы и в их стаде, но рано или поздно правда выходила наружу, и отступник расплачивался головой за нечестный суд», — сказал Ник.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что, помимо своеобразной судейской системы, у эреев была не менее своеобразная система наказаний. Она-то и поставляла рабов, среди которых было немало тех, кто принадлежал к знатным и богатым семьям. Такое наказание обычно выносили по делам, связанным с оскорблениями правящей семьи или крупными финансовыми аферами. Самое иезуитство заключалось в том, что в рабство продавали не самих преступников, а их прямых наследников, в первую очередь детей. Деньги, полученные за их продажу, вручались преступнику и для эрейца не было ничего позорнее, чем эта процедура, носящая публичный характер. А чтобы наказание не было профанацией, друзьям и родственникам не разрешалось участвовать в торгах; а вот у недругов и тех, кому преступник нанёс ущерб своими действиями, такое право было. Поскольку хозяева были вправе распоряжаться жизнью и смертью рабов, то такие покупки довольно часто использовались для мести или политического шантажа.

По словам Ника, со временем нравы смягчились, и такие наказания стали редкостью, соответственно, уменьшилось количество рабов и цены на них взлетели до небес — мол, в его время держали рабов только правящие королевские дворы и знатнейшие дома; они служили своеобразной визитной карточкой, показывающей богатство семьи.

«Нечто вроде элитных домашних животных», — заметил Палевский и Ник равнодушно пожал плечами. Он не стал говорить, что рабы и в самом деле были для него домашними животными, на которых он в детстве вымещал плохое настроение, а затем, в подростковом возрасте, начал использовать ещё и в качестве сексуальных игрушек.

«Всё же у эрейцев сложилась довольно жестокая культура. Не удивлюсь если у них, как у майя, были человеческие жертвоприношения», — подумалось Палевскому, и он завёл речь о древних эпохах. Он и здесь не ошибся в своих предположениях. На заре цивилизации эрейцы щедро потчевали богов кровью, но, в отличие от майя, они убивали не лучших из лучших, а увечных и больных, как это было принято в Спарте, так что жертвоприношения никак не сказались на умственном и физическом здоровье нации.

Когда Палевский спросил, как обстояли дела с жертвоприношениями в его время, Ник бросил на него укоризненный взгляд.

— Всё это осталось в прошлом, — сказал он. — Мы не настолько плодовиты, чтобы попусту расходовать ценный человеческий ресурс, даже если он калечный.

— Разве рабы не напрасный расход ресурсов?

— Нет, — отрезал Ник. — Рабство у нас всего лишь вид наказания за преступление, а не способ превратить человека в бесплатную рабочую силу, как это было у нынешней цивилизации. Наш народ всегда был свободен.

Палевский допил ликали и Мирон налил ему новую порцию.

— Ты сам сказал, что вместо преступника продавали его детей. Они-то чем виноваты?

— Тем, что их родители преступники.

— Не находишь, что это как-то несправедливо?

— Справедливость — абстрактное понятие, — парировал Ник, — и зависит от обычаев, действующих в обществе. Вообще-то, детей, проданных в рабство, особенно маленьких, покупали бездетные пары и делали их своими наследниками. Да и дети рабов были свободны от рождения и государство тратило большие деньги на их обустройство и образование. И ещё одно. Всегда находятся те, кто преступает закон, но у нас почти не было тюрем, что само по себе говорит в пользу нашей системы наказаний.

Отсутствие тюрем, которые не столько исправляют, сколько усугубляют человеческие пороки, было сильным аргументом и Палевский взял себе на заметку, что нужно найти время, чтобы ознакомиться с историей Ареи. В связи с предстоящим переселением она всё больше интересовала его. Он решил, что будет полезно сравнить две столь непохожих цивилизации и поискать в них рациональные зёрна для создания своей вампирской цивилизации. «И то верно, сколько можно жить с оглядкой на человечество? Скоро мы улетим с Земли, поэтому неплохо уже сейчас заложить правила общественного устройства, отвечающие нашему образу жизни».

— Да… у вас была оригинальная система наказания, — задумчиво проговорил Палевский. — Казнили, надеюсь, по другому принципу? — поинтересовался он.

— Естественно, — фыркнул Ник. — Казнили непосредственного виновника, а не тех, кто имел несчастье состоять с ним в родстве.

Затем у них зашла речь об особенностях организма вампиров, и Ник подтвердил его умозаключения о том, что из-за тесной связи с ноосферой эреи не вели крупных войн, поэтому захватнические инстинкты у них сублимировались политикой, которая, по сути, тоже была войной, только менее кровавой. И поскольку такая война прежде всего требовала не доблести на поле боя, а ума, то со временем это привело к тому, что верховная власть обрела черты ноократии. Подтвердилось и то, что эрейская цивилизации развивалась гораздо медленней, чем современная человеческая, не скованная отжившими предрассудками и устаревшими формами правления, что, впрочем, не помешало эреям совершить гигантский технологический рывок накануне гибели и выйти далеко за пределы Солнечной системы.

Поспорив, они сошлись во мнении, что быстрый прогресс — всё же опасная вещь и что обществу нужно время, чтобы переварить новые формации без ущерба для себя.

Палевскому было крайне интересно всё, что ему рассказывал Ник, но дело близилось к глубокой ночи и усталость гнала его домой. Достав сигареты, он с сожалеющей улыбкой поднялся из-за стола.

— Извини, привычка курильщика. И вообще, время позднее, думаю, мне пора.

— Может, переночуешь у меня? — предложил Ник, но он отрицательно качнул головой.

— Не могу. На своей территории рай Таятан особенно активен, а мне хочется отдохнуть без его ностальгических воспоминаний.

— В таком случае, не смею тебя удерживать. Идём, я провожу тебя.

Когда они спустились по ступенькам беседки, Палевский приостановился и глянул по сторонам. Догадавшись, что он ищет, Ник указал на ближайший фонтанчик.

— Нажми на камень в форме ступни и будут тебе удобства. Когда захочешь выйти, нажми на него ещё раз.

Заинтригованный Палевский подошёл к фонтанчику и наступил на плоский камень с отпечатком босой ноги. Это привело к тому, что вокруг него выросли непрозрачные стены силовой кабины, полностью оборудованной всем необходимым для туалета. За исключением воды все её предметы тоже были из силовой плёнки, но тем же унитазом можно было пользоваться без опаски оказаться на земле. Стоило ему выйти наружу, и кабина исчезла.

— Такое может проделывать любой фонтан? — поинтересовался он.

— Автоматическая утилизационная система охватывает всё поместье, поэтому найти туалет не сложно, где-нибудь у воды он всегда есть, — ответил Ник и, видя, что Палевский слегка поморщился, добавил: — Отходы сразу же утилизируются. Во избежание вредоносной флоры система перерабатывает их до молекулярного уровня. К тому же качество воды всегда под контролем, её можно пить из любого источника в Риоголизе, расстройства желудка точно не будет.

Палевский кивнул.

— Хорошо. Буду иметь в виду.

Перед его отлётом Ник сказал, что Риоголиз — это их общий дом и он может прилетать сюда в любое время и что он дарит ему «Саути». Из вежливости Палевский попытался было отказаться от подарка, но Ник заявил, что без «Саути» ему не попасть в Риоголиз и что ему будет гораздо спокойней, если он будет летать именно на этой авиетке, поскольку она практически неуязвима, а затем добавил, что он может во всём полагаться на Аталету — мол, она полностью настроена на него и в случае необходимости защитит его не хуже отряда вампирских спецназовцев и он вкратце поведал ему о возможностях авиетки и искина.

«Ну а если положение станет совсем уж критичным, тогда Аталета подаст сигнал бедствия и ей на помощь придёт оборонительная система Риоголиза, которая при необходимости может разнести целый континент», — сказал Ник в заключение.

Не столько впечатлённый оснащением авиетки, сколько тронутый его заботой, Палевский поблагодарил его за подарок и спросил, что передать Мари.

— Передай, что я её жду, — последовал краткий ответ.

— Лучше прилетай и сам ей это скажи, — посоветовал Палевский и после прощального рукопожатия поднялся на борт «Саути».

Когда авиетка взлетела, Аталета по его просьбе налила ему коньяку. После ликали любимый напиток показался ему слишком грубым, простым и даже пресным на вкус, и он пожалел, что Нику не удалось синтезировать эрейское винное чудо.

Несмотря на расслабленное состояние, Палевский по привычке проанализировал состоявшийся разговор, — ведь они с Ником были не просто родственниками; его вампирский сын был Старейшим и это создавало ему определённые сложности. Он не забыл, что Ник, при всём своём внимании и уважении к нему, тем не менее не счёл нужным передать ему королевский титул рая Таятана, а это значило, по крайней мере в его глазах, что он ещё не определился относительно своего места в вампирском обществе.

«Видимо, Ник ничего не предпринимает из-за пророчества. Когда выяснится, что это чепуха, вот тогда и наступит момент истины, — Палевский попытался представить, каким образом Ник его свергнет, и холодно улыбнулся. — Он умён и его хорошо учили. Принцип “Нет человека — нет проблемы” по-прежнему самый надёжный способ взятия власти. Осталось лишь выяснить, сколько у меня времени, а это зависит от того, верит ли он сам в сказку о пророчестве или это просто прикрытие».

Тем не менее ему не верилось, что Ник способен так с ним поступить, — ведь при его практически ничем не ограниченных возможностях он мог это сделать уже давно.

Будет ли он сам воевать с ним, чтобы отстоять своё лидерство, Палевский не знал. Будь на месте Ника кто-то другой, он бы не колебался — слишком много сил было вложено в создание стабильного вампирского государства; к тому же у него были далекоидущие планы, с которыми, как он считал, лучше него никто не справится. Что бы ни говорили сторонники демократии, у диктатуры есть свои преимущества, а именно реальная власть в руках.

И хотя Палевский без ложной скромности считал себя лучшим государственным деятелем современности, всё же относительно Ника он колебался не потому, что тот был его кровником. Он был уверен, что Ник не хуже него справится с управлением, другое дело — каким образом. Методы, которые он использовал в прошлом, отличались излишней жестокостью и ему не хотелось, чтобы он залил кровью вампирское общество, прежде чем приведёт его к повиновению. «И заодно порушит все те установки на будущее, что я создал, — размышлял Палевский. — Пожалуй, Томас в этом плане был и есть самая подходящая кандидатура на роль моего преемника. К тому же над ним не довлеет прошлое, от которого моему генетическому отпрыску будет крайне сложно избавиться, поскольку оно вбито в него на уровне генов и доколочено воспитанием».

Всё бы ничего, но призрак, живущий в его сознании, волновался за сына, и он ничего не мог с этим поделать. Да и его самого после посещения Риоголиза не оставляло чувство глухого беспокойства. По ходу встречи Ник спорил с ним, хмурился и даже злился — вроде бы ничего необычного, и всё же в нём ощущалась некоторая отстранённость от обсуждаемых проблем. А ещё он смеялся, рассказывая о забавных выходках Мари — смеялся искренне и беззаботно и при этом его глаза светились счастьем.

Ник вёл себя как человек, с плеч которого свалился тяжкий груз ответственности и он, чувствуя облегчение, радуется жизни.

«Проклятье! — расстроился Палевский. — Кажется, чёртов мальчишка вызвал меня к себе, чтобы попрощаться и вручить ключи от дома. Ну и что теперь делать? В конце концов, не сумасшедший же он. Вдруг вся эта ахинея с пророчеством имеет под собой реальные корни? Ник — создатель и главная движущая сила в постройке флотилии; без него нам придётся туго». Первым его порывом было повернуть назад, но его остановило благоразумие. Он отпустил опустевший бокал, и тот сначала завис в воздухе, а затем поплыл прочь и исчез в одном из скрытых за обшивкой отсеков. Тогда он отвёл глаза и вздохнул: «Zut![2] Ещё бы иметь сорок восемь часов в сутки, тогда я точно успевал бы везде и всюду. Одно радует, что у нас скоро появится первый в истории младенец, а это значит, прорыв неизбежен. У вампирской расы будут свои дети».

С мыслью о том, что нужно уговорить Мари полежать в институте генетики, Палевский смежил ресницы. Он попытался вызвать в памяти список предстоящих дел, чтобы выкроить время для приватного разговора с Ником, но агенты Морфея, алкоголь и ночь, не дали ему этого сделать и прямым рейсом отправили его в страну снов.

__________________________

[1] Палевский взял себе отчество по второму имени приёмного отца.

[2] Zut! (фр. яз.) – «Чёрт!» или «О боже!» – в зависимости от обстоятельств.

Глава 54-18

САПФИР

— Верный Ганс, ты опять сковал своё сердце обручами? Всё настолько плохо? Что молчишь?.. Ладно-ладно, я дурак. Чего спрашивать, когда и так всё ясно. Ничего не изменилось и моя жена, эта сучка в течке, по-прежнему позорит меня на все тридесятые королевства. Да, дела! Если бы не ты, Ганс, то хоть в омут головой. Один лишь ты верен мне и принимаешь мои несчастья близко к сердцу. Охохонюшки… Вот ведь блядища! Как думаешь, дружище, есть ли среди наследников мои дети?

— Конечно, ваше величество, даже не сомневайтесь! Старшенький принц — ну вылитый вы в лягушачьей шкуре.

— В этом-то вся проблема, Ганс. Ах, мой бедный мальчик! Держи коробочку и спрячь принца понадежнее. Не пускай его в кухню, а то сейчас пошла мода на всё французское, пропади она пропадом! Майн гот, как же я намучился с кринолинами фрейлин!

— Ваше величество, неужели принц так и останется лягушкой?

— Кто знает, мой друг, кто знает! Так жаль, что мальчика постигло то же несчастье, что и меня. К счастью, с шестнадцати лет его сможет расколдовать поцелуй любящей девушки, причём не обязательно принцессы. Хоть тут моему ребёнку повезло, ему не нужно будет жениться на принцессе, которые все до единой такие же капризные сучки, как его мать. Да, мой верный Ганс, на сегодня мы всех колдуний извели? А то настроение такое, что хоть волком вой.

— Увы, ваше величество.

— Жаль, я хотел немного отвлечься. Бывало, сожжёшь парочку ведьм и сразу легчает. А если у ведьм симпатичные мордашки, то и вовсе праздник для души и тела.

— Простите, ваше величество, я не знал, что сегодня они понадобятся. Но не расстраивайтесь, моё сердце, среди сожжённых ведьм хорошеньких фройляйн не было. Подлецы-мужья пишут доносы только на старых жён, а молодых и красивых прячут от глаз соглядателей. Может, мы королеву того… так сказать, за неимением лучшего?

— Эх! За мной бы не заржавело, да тестя жалко. Нормальный мужик, но без ума от своей доченьки.

Антология взрослых вампирских сказок

ГЛАВА 54. Будущее вампирской расы. Страсти человеческие

Наутро Палевский порадовал Мари тем, что она на третьем месяце беременности. Потрясённая вестью, что именно ей выпала честь (сомнительная, по её мнению) родить первого в вампирской истории ребёнка, она застыла с открытым ртом и он, во избежание эксцессов, вынул вилку из её руки. Тем не менее, стоило ему заикнуться о госпитализации, и она заявила, что только через её труп. Единственно на что ему удалось уговорить упрямицу — это на систематическое наблюдение в институте генетики. Видя, что Мари нервничает, Палевский не стал настаивать на госпитализации, а затем и вовсе решил, что дома ей будет комфортней. Поэтому под кожу ей вживили крохотного шпиона — он позволял специалистам института мониторить её состояние — и держали наготове авиетку, оснащённую медицинским оборудованием; она была готова вылететь к сверхважной пациентке при первом же признаке опасности.

Позаботился Палевский и о безопасности Мари. По его распоряжению Штейн усилил её охрану, и теперь её везде и всюду сопровождали агенты, которым было приказано не нервировать её своим присутствием и держаться скрытно.

Поскольку главе СБ было ещё неведомо, что их подопечная носит будущее вампирской расы, то начальник отдела «наружки», не получивший дополнительных указаний, наряду с опытными агентами приставил к Мари стажёров. Он решил, что молодняку вполне по силам присмотреть за звёздной девочкой, которая, в общем-то, не доставляла своему сопровождению особых хлопот — развратом она не занималась, по сомнительным клубам не шлялась, наркотики не потребляла. Разве что бывала на светских вечеринках, которые, по словам агентов, умирающих от скуки, были приличны до ломоты в скулах. К их великому разочарованию, никто не устраивал стриптиз и голым на столе не танцевал.

Балы в поместье Кравчинских вообще отличались средневековой аристократичной чопорностью и молодежь, все как на подбор, демонстрировала хорошие манеры и скромность — под неусыпными взглядами старших, которые стерегли каждый их шаг. Стоило только новичкам оступиться и о приглашениях к Кравчинским можно было забыть: Полина Разумовская промахов не прощала, невзирая ни на какие причины.

Единственно, кто оживлял тухлую атмосферу таких веселий, был сам хозяин дома — большой любитель устроить неожиданный спектакль или каверзу гостям. В последний раз это было побоище с любовницей, которая, заявившись к Кравчинским, вызвала его на дуэль. Анри вызов принял и, после ожесточённого фехтования на шпагах, они кончили тем, что тяжело раненую женщину увезли в больницу.

Досталось и самому Кравчинскому, правда, не от любовницы, а от жены.

Темпераментная мадам Кравчинская уложила мужа хуком справа, а затем как ни в чём не бывало приняла приглашение красивого платинового блондина и тот с видимым удовольствием закружил её в вальсе. Анри перевёл это дело в шутку, но агенты заметили гримасу неудовольствия, промелькнувшую на его лице, что и отметили в своём отчёте. А вот о том, что блондином, танцевавшим с мадам Кравчинской, был глава вампирской СБ, они почему-то забыли упомянуть.

После бала между супругами разгорелся грандиозный скандал, закончившийся спонтанным сексом, что имела удовольствие наблюдать уже служба мониторингового контроля. После того как муж уснул, мадам Кравчинская ускользнула из спальни и продолжила заниматься сексом, но уже с платиновым блондином, но дежурный оператор стёр эту часть записи.

Полина Разумовская, которая во время приснопамятного бала находилась в отъезде, по возвращении с подозрением посмотрела на утомлённое лицо невестки, а затем на строгое длинное платье, которое закрывало её от горла до пят, после чего перевела взгляд на Анри. Он был доволен, и она промолчала. Тем не менее она выбрала момент и предупредила невестку, что потрахушки на стороне до добра не доведут, а вот до гроба запросто, и что ей очень жаль, что из всех женщин Анри полюбил именно ту, которая не стоит и его мизинца.

***

Тамара и сама была не рада происшедшему. В одном она была согласна со свекровью, изменять Анри не стоило. Она знала, что если разбудит в нём зверя, то мало ей не покажется. По части изощрённых пыток Кравчинскому не было равных; как истинный маньяк он долго и со вкусом терзал свою жертву страхом, пока однажды она, доведённая до крайности, не выдерживала и в отчаянии сама накладывала на себя руки.

Дело осложнялось тем, что в ней вновь вспыхнули угасшие было чувства и сколько она ни старалась выбросить Томаса из сердца, всё было напрасно: она его любила и ничего не могла с этим поделать.

В отчаянии Тамара пришла к мужу и честно всё ему рассказала — мол, так и так, дорогой, ты мне не безразличен, но меня тянет к распроклятому вампиру, поэтому делай, что хочешь — хоть режь на кусочки, но по доброй воле я не могу отказаться от него.

Неприятно удивлённый Анри несколько дней раздумывал, что ему делать. Поначалу, в порыве гнева, он хотел без каких-либо ухищрений пристрелить любовников, но осознавал, что вампир ему не по зубам, а убивать одну Тамару ему казалось несправедливым. Затем он стоил грандиозные планы насчёт того, каким способом ему наказать изменщицу-жену — пока однажды не понял, что ничего ей не сделает. Он её любил и тоже ничего не мог с этим поделать.

Скрепя сердце Кравчинский предложил развестись, но Тамара снова его удивила. Несмотря на миллиардные алименты и разрешение видеться с сыном, она отказалась подписать документы на развод. Тогда он выгнал из комнаты юристов и, прижав её к стене, схватил за горло.

— Моя царица, ты хоть отдаёшь себе отчёт, с кем ты затеяла игру? — процедил он сквозь зубы.

— Анри, не оскорбляй меня, я не дура, — просипела Тамара, не делая попытки высвободиться из его рук. — Пожалуйста, пойми, я цепляюсь не за твоё влияние и богатство, мне нужен ты сам. Лишь ты можешь отвести меня от края пропасти, в которую меня загоняет любовь к чуждому существу.

Кравчинский вгляделся в глаза жены, молящие о пощаде, и его пальцы разжались.

— Не понимаю, какой мне в том резон, — резко проговорил он.

— Никакого! Разве что ты любишь меня, как утверждает твоя мать, — хрипло проговорила Тамара.

Она подняла руки к горлу, на котором остались явственные отпечатки любящего супруга, а затем, пошатываясь на высоких каблуках, устремилась к столу.

— Так вот на чём строится твой расчёт, — усмехнулся Кравчинский.

Подойдя, он взялся за спинку стула, на который Тамара не столько села, сколько упала и, склонившись к ней, вкрадчиво добавил:

— А вдруг она ошибается?

— Тогда мне конец, — ответила она и потёрлась щекой о его руку. — Но ты лжёшь. Я знаю, что ты меня любишь.

— Это ещё не повод тебя щадить, — сказал Кравчинский и поцеловал её в щёку.

— Ты уже пощадил, чему я страшно рада. Видел бы ты свои глаза, когда я тебе признавалась.

— Ещё бы! Нужно быть чокнутой на всю голову, чтобы в открытую признаваться мне в измене.

Чувствуя, что её отпустило нервное напряжение, Тамара с трудом подавила дрожь облегчения.

— Рано или поздно ты всё равно бы узнал, так пусть это буду я, чем кто-то другой, — сказала она.

— Да, в уме тебе не откажешь. Своя интерпретация всегда предпочтительней чужой, — вздохнул Кравчинский и потянул за язычок молнии на ядерно-алом платье Тамары. — Сам себе удивляюсь. Нужно было сразу удавить тебя и все дела. Видимо, старею, если на уме только твои прелести, причём сомнительного свойства. С другой стороны, я же должен вздрючить тебя, и этот способ ничем не хуже остальных, — сказал он по-русски.

Он вздёрнул Тамару на ноги и толкнул её к столу.

— И не смей молчать! — распорядился он, задрав ей юбку. — Ори так, чтобы парни за дверью обзавидовались.

Когда раздался истошный вопль, встревоженная охрана ломанулась в двери, но тут же попятилась назад, с трудом удерживая серьёзное выражение на лицах.

— Что там происходит? — спросил седовласый джентльмен, представитель крупнейшей юридической фирмы, защищающей интересы семейства Кравчинских.

— Обсуждают размеры алиментов, — невозмутимо ответил один из охранников.

— Тогда мы должны там присутствовать… — заволновался уже лысый полный господин, представляющий интересы мадам Кравчинской, и направился к дверям.

— Не думаю, — преградил ему путь охранник и вежливо добавил: — Не волнуйтесь, у хозяина всё схвачено. Обсуждение не затянется. От силы минут пятнадцать.

— Если только с водными процедурами, — бесстрастно добавил его напарник.

О чём идёт речь юристам подсказали страстные стоны, а затем протяжный сдвоенный выкрик, заслышав который, толстяк огорчённо переглянулся со своими помощниками.

— Кажется, сегодня наши услуги не понадобятся, — со вздохом заметил юркий молодой человек. Переминаясь с ноги на ногу, он в обнимку держал пухлый рыжий портфель из основательно потёртой свиной кожи. На сей предмет с презрением поглядывали его коллеги из конкурирующей фирмы, вооружённые стильными дипломатами брендовых марок, что служило наглядной демонстрацией того, что гусь свинье не товарищ.

— Кто знает. Вполне возможно, что месье Кравчинский снимет набежавшие проценты с долга мадам Кравчинской, а затем продолжит развод, — с полным самообладанием отозвался толстяк.

Увы, богатая добыча сорвалась с крючка и его надеждам было не суждено сбыться. Супруги Кравчинские, встрёпанные и раскрасневшиеся, заявили во всеуслышание что решили не разводиться.

Тем не менее толстяку повезло; его крохотная фирма, рискнувшая выступить против синдиката Кравчинских, и сумевшая отстоять интересы своей клиентки, получила настолько широкую известность, что спустя год вошла в топ двадцати, причём юркий молодой человек с рыжим портфелем был признан лучшим юристом по бракоразводным делам.

Глава 55-19

ГЛАВА 55. Любовь и ревность. Вампирские посиделки

Всё тайное со временем выходит наружу и радостно мчится к тому, от кого всё это тайное скрывали. Тем более невозможно что-либо скрыть высокопоставленным или публичным людям, — ведь вокруг них всегда вьётся масса дотошного народу. Как правило, это те, что кормятся с охоты за сенсациями, но иногда среди двуногих падальщиков встречаются отдельные экземпляры, что занимаются этим по велению души, а всё потому, что реальность абсолютно не склонна к каким-либо приключениям, отчего обыденная жизнь кажется порой пустой до безобразия.

Конечно, вампирская служба безопасности, как любая другая секретная служба мира, особо ревностно хранила свои секреты, но когда у тебя жена бывший оперативник и вдобавок к этому телепат, то скрыть свои грешки довольно проблематично.

Как ни старались сотрудники прикрывать своё любвеобильное начальство, Эльза без особого труда узнавала о новых романах Штейна. Ведь коллеги и лучшие подруги для того и существуют, чтобы держать злосчастных жен в курсе похождений их благоверных. Правда, за исключением Марты, это были случайные связи, поэтому Эльза не обращала на них внимания. Забеспокоилась она лишь тогда, когда знакомые заговорили о какой-то человеческой женщине, к которой Томас якобы неравнодушен. Как бывшему оперативнику ей требовались доказательства, и она их получила.

Раз за разом Эльза просматривала злополучную запись, где фигурировали её муж и мать Алисы, и всё больше впадала в расстройство. Сердце не обманешь, Томас любил эту женщину, она была в этом уверена.

Чувствуя себя преданной, она не знала, как ей поступить — устроить скандал мужу ей не позволяла гордость; она знала, что Томас лишь посмеётся и заявит, что такая уж у них работа и ради дела им порой приходится переступать через многое, в том числе через супружескую верность. И это было правдой.

Уходить она тем более не хотела, да и Томас не позволил бы ей уйти. К тому же она не хотела бросать Лизу и Алису, к которым успела прикипеть душой.

К собственному удивлению, Эльза не на шутку привязалась к вампирским дочерям. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, — ведь обе дались ей нелегко. Из-за Лизы она чуть было не погибла, а на Алису извела такую кучу нервов, что до сих пор не верила, что зловредная девчонка наконец-то обретается в Академии и в доме больше некому устраивать очередной переполох.

В общем, Эльза оставила всё как есть, а чтобы не остаться в накладе, решила заплатить Томасу его же монетой. Сама мысль о том, чтобы наставить ему рога, приятно щекотала ей нервы, хотя с её стороны это было рискованным занятием. В отличие от Томаса, у неё не было оправдания измене, но она, оставшись не у дел, скучала по адреналиновому драйву, который ей давала работа в спецназе, где балансирование на грани жизни и смерти было обычным делом.

Несмотря на все актёрские дарования, Эльзе было сложно притворяться, что в семейной жизни всё как прежде и она, чтобы успокоиться и прийти в себя, под благовидным предлогом улетела на Алтай.

Горный край встретил их морозом и шквалистым ветром, и лётчик из-за глубокого снега высадил пассажирку на горке, что было довольно далеко от дома.

Стоило Эльзе ступить на трап, и она сразу же пожалела, что отправилась в путь в городской одежде. С тонким посвистом ветер задувал ей в капюшон и нахально гулял под подолом дублёнки. Да и путь к дому оказался не из лёгких. Несколько раз она теряла тропинку и, оступившись, чуть не по пояс проваливалась в снег. К тому же холодно было настолько, что вскоре у неё заледенели руки и ноги и это невзирая на утеплённые замшевые перчатки и сапоги на меховой подкладке. В общем, она прокляла всё на свете, пока добралась до дома.

Дверь ей открыла Ольга.

— Господи! Что ж тебе в такую погоду дома не сидится? Да ещё на ночь глядя!

— Привет, подруга, — отозвалась Эльза и часто заморгала заледеневшими ресницами.

Ольга отступила в сторону и, закрыв за гостьей дверь, направилась вглубь дома.

— Ну, чего стоишь? — обернулась она у входа в кухню. — Идём, буду отпаивать тебя горячим чаем.

— Супер! Но лучше дай мне водки.

— Если найду. Тут накануне был твой благоверный и я ещё не проверяла запасы. Не исключено, что он вылакал всё подчистую. Бутылок после него осталось немеряно.

— Плевать на водку. Давай коньяк. Уверена он есть.

— Ну да, — согласилась Ольга. — Он держит его для Архангела.

— Вот и славно, — расстегнув дублёнку, Эльза швырнула её прямо на пол, а затем сняла сапоги и, плюхнувшись на лавку, расплылась в блаженной улыбке. — Оль, знаешь, что такое настоящее счастье? — вопросила она, глядя на хлопочущую экономку.

— Знаю. Это когда у тебя все дома.

— Нет, это когда у тебя есть берлога, где тепло, светло и сытно.

— Можно и так сказать, — откликнулась Ольга перед тем, как поставить в микроволновку пирог с капустой и, обернувшись, проворчала: — Чего расселась барыней? Пока я собираю закусь, поищи, что нам выпить. В баре пусто, придётся идти в погреб. Вот, держи ключи.

— Изверг ты, — вздохнула Эльза, — только я отогрелась, как ты снова гонишь меня на холод.

— Ничего-ничего! Судя по его секритутке, твой благоверный любит ледяных баб.

— Ладно, схожу.

Эльза подняла дублёнку и, надев сапоги, исчезла за дверью.

— Чего она прилетела? — поинтересовался Карл Иванович, выйдя из кладовой, примыкающей к кухне.

— А я знаю? — пожала плечами Ольга. — Может, к Рени. Скоро годовщина её смерти, — предположила она.

На лице старого оперативника промелькнуло сомнение.

— Ладно, не буду мешать вашим бабским посиделкам, — сказал он и снова скрылся в кладовой, откуда по тайному ходу спустился в подземный бункер. Пройдя проверку, он вошёл в зал, заставленный аппаратурой, и сел за стол.

— Ну, как она? — спросил Штейн, появившийся на экране монитора.

Карл Иванович детально припомнил выражение лица и жесты Эльзы с той поры, как она вышла из авиетки и до ухода в погреб.

— Сердится, но не особо, — сформулировал он свои впечатления.

— Плохо. Значит, что-то задумала, — Штейн нахмурился и обеспокоенно добавил: — Дружище, будь добр присмотри за Эль, не дай бог она что-нибудь выкинет, с неё станется.

— Не беспокойся, сделаю всё, что в моих силах, — пообещал Карл Иванович.

Вернулась Эльза минут через пятнадцать. В общей сложности она принесла шесть бутылок. Как положено солидным коньячным раритетам, все они были пыльные и пузатые.

— Гулять так гулять, — с порога заявила она.

Фыркнув, Ольга забрала у неё часть бутылок.

— Было бы что пить.

— Так это тебе не водка, а благородный коньяк. Палевский нам не простит, если мы вылакаем его без должного почтения.

— Без курева должного почтения не получится, — заметила Ольга, внося последние штрихи в предстоящее застолье. — Эх, такие маринованные грибочки, их бы да под водку…

— Ха! А это на что? — и Эльза выгребла из капюшона пригоршню сигар, судя по элегантному оформлению, страшно дорогих.

— Ой, боже мой! — запричитала Ольга. — Да это ж какое-то страшно дорогое курево, которое Томас хранит исключительно для Архангела.

— Плевать! Жена я, в конце концов, или нет? Пусть своим шалавам указывает, что можно, а что нельзя, — всё же сорвалась Эльза.

«Так! Кажется, у наших ястребков семейная ссора», — Ольга сняла с неё дублёнку и, взяв за плечи, подвела к столу.

— Присядь, подруга, — сказала она и налила Эльзе полстакана коньяку. — Пей! Сразу согреешься. А это тебе на закуску, — и она вручила ей вилку с маринованным белым грибом.

— Коньяк и грибы? — засомневалась Эльза.

— Вот именно, коньяк и грибы, — глаза Ольги насмешливо блеснули. — Или тебе как положено по этикету выдать кофе и сигару?

— К чёрту этикет! — Эльза выпила коньяк и отправила в рот маринованный гриб.

— Ну как? — спросила её Ольга.

— Отвратительно. Хуже только селёдка под кисель, но я согрелась.

— Вот и славно. А теперь ешь.

Ольга придвинула к гостье тарелку с пирогом, источающим столь соблазнительный аромат, что та не выдержала и, схватив его руками, откусила большущий кусок.

Штейн, обеспокоенный отъездом жены, вскоре снова связался с Карлом Ивановичем.

— Ну, как там дела?

— По-прежнему, пьют и балакают. Кстати, Эльза нашла твою заначку кубинских сигар. Похоже, они всех их приговорят.

— Чёрт с ними! — нетерпеливо воскликнул Штейн. — О Тамаре они не говорили?

Карл Иванович покачал головой.

— Нет. В основном, треплются о прошлом. Вспоминают свои подвиги и пьют за тех, кто погиб на заданиях. Хочешь, чтобы я вмешался и навёл их на нужную тему?

— Ну, не знаю… — раздумывая, Штейн слегка нахмурился. — А давай! Попытка не пытка.

Войдя в кухню, Карл Иванович подошёл к камину и сложил у него принесённую охапку дров. Подброшенные берёзовые поленца, сухие как порох, сразу же охватил огонь, и он обернулся к женщинам.

— Как дела, трещотки? Уже все косточки мужикам перемыли? — добродушно вопросил он и захлопал рукавицами, чтобы стряхнуть с них снег и цепкие стебельки засохшей травы.

— Что, аппаратура забарахлила или захотелось выпить? — с вызовом спросила раскрасневшаяся Ольга и обе женщины засмеялись.

— Наша вампирская аппаратура самая надёжная в мире; луна с неба свалится, когда она забарахлит, — заступился Карл Иванович за шпионские достижения учёных Академии.

Сполоснув руки под краном, он сел за стол и перекрестился. При виде такой набожности Ольга весело воззрилась на него.

— Карлуша, ведь ты из немецких вурдалаков, а они вроде как не православные.

— Так я ж обрусевший немец. И вообще, вера — это не национальность, а состояние души, — невозмутимо проговорил Карл Иванович и, взяв ближайшую бутылку коньяка, повертел её в руках. — Шикуете, бабоньки. Если мне не изменяет память, то этот клопомор стоит целое состояние.

— Так мы тоже не из дешёвых, — ухмыльнулась основательно захмелевшая Ольга. — Ты мне вот что скажи, друг ситный, сколько ты будешь делать вид, что не замечаешь моих авансов? Аль брезгуешь, что я увечная?

Бедный Карл Иванович смутился настолько, что, дёрнувшись, едва не опрокинул кувшин с брусничным морсом.

— Вам, молодайкам, вольно шутить над стариком, — он исподлобья глянул на насмешницу Ольгу, уже не первый год изводящую его намёками, — а сами сохнете всё по молодым мужикам. Авансы, может, ты и строишь, да только не мне, — сердито закончил он и с досады налил себе полный стакан коньяку.

— Гляди-ка, выпил и даже не поморщился, — всё также весело проговорила Ольга, делая вид, что не замечает изучающего взгляда Эльзы.

— Понятно, ты тоже влюблена в Ледяного тигра, — констатировала она и, пригорюнившись, подперла щёку рукой. — Оль, а знаешь, что бесит больше всего? Что этот мачо, которому поклоняются все наши женщины, любит какое-то человеческое ничтожество, которую даже красивой не назовёшь.

Ольга перестала улыбаться.

— Ты это о ком? — насторожилась она.

— О вашей местной училке, которая зарубила мужа топором, а затем подсунула мне свою дочь, которая оказалась паталогической воровкой, — сообщила Эльза и протянула свой стакан Карлу Ивановичу. — Налей мне, выпьем с горя, сердцу будет веселей.

— Шкловская Тамарка из Нижних Выселок? Да не может быть! — воскликнула изумлённая Ольга.

— Ещё как может! Такая пронырливая сучка оказалась, что просто диву даюсь. Мало того, что охмурила Томаса, так ещё замуж вышла за Анри Кравчинского, самого богатого и влиятельного человека в мире. Но и это ещё не всё. Недавно она баллотировалась в Палату представителей США и, похоже, её выберут, а там, глядишь, и в президенты проскочит.

— Охренеть! — покачала Ольга головой. — Везёт же бабе!

— На одном везении далеко не уедешь, — вклинился в разговор Карл Иванович. — Тамарка умная баба и с характером, потому и пробилась в люди.

— Да неужели? — недобро прищурилась Эльза. — Хотелось бы мне знать, насколько она успешна сама по себе. Что-то до знакомства с Томасом она не выказывала особых талантов. Эта сельская курица даже не могла постоять за себя. Всё на что её хватало, это служить мужу боксёрской грушей. Не знаю, чего уж перемкнуло у неё в голове, что она решилась на убийство, хотя догадываюсь, что и здесь без Томаса не обошлось.

На лице Ольги появилось сочувственное выражение.

— Думаешь, у них шуры-муры начались уже тогда?

— Сама знаешь, симпатия возникает сразу, просто не всегда имеет продолжение.

— Что будешь делать?

— Ничего, — спокойно ответила Эльза и, раскурив сигару, пыхнула дымом. — Она человек и, значит, мне не соперница. К тому же время играет на моей стороне. Что бы там у них ни было, состарившись, она уйдёт, а я останусь.

— И ты готова его простить? — осторожно поинтересовалась Ольга.

Прежде чем ответить Эльза отхлебнула из стакана.

— Почему нет? Ведь сердцу не прикажешь, — снисходительно проговорила она и её глаза слегка сузились. — К тому же любовь — это одно, а семья другое. И если допрос окончен, то я, пожалуй, пойду спать.

Она затушила сигару и поднялась.

— Народ, спасибо за ужин и ёлка в холле просто прелесть. Спасибо, что нарядили.

— Ну так, праздник скоро, — сказал Карл Иванович, озабоченно глядя на неё.

— Ты прав, мой друг, скоро время новогодних чудес. И кто знает? — Эльза мечтательно улыбнулась. — Вдруг у Санты в мешке завалялась толика бесхозной любви, и он подарит её мне? Это было бы здорово.

Она взяла дублёнку и, прежде чем уйти, повернулась к Карлу Ивановичу и насмешливо сказала:

— Передай Томасу, что мне плевать, с кем он спит. Я ему не сторож.

«Думаешь, она посмеет наставить ему рога?» — мысленно спросил Карл Иванович, когда они остались одни, и Ольга согласно кивнула. «Эль отчаянная. Она обязательно отомстит», — ответила она и тяжко вздохнула.

— То-то вам, бабам, будет радость, когда они разбегутся, — не удержался Карл Иванович от ехидного замечания.

— Они не разбегутся, — уверенно заявила Ольга. — Томас никогда не отпустит её от себя, хотя бы из самолюбия, ведь у них пожизненный контракт. И всё же он зря связался с человеческой бабёнкой. Эль, когда выходит из берегов, пощады не знает, в том числе к самой себе. И поскольку она — натура увлекающаяся, то весь этот адюльтер может выйти ему боком.

— Ладно, пойду принесу ещё дров для камина, — приподнявшись, сказал Карл Иванович.

Ольга фыркнула и надавила ему на плечи, усаживая обратно.

— Сначала поужинай и, вообще, хватит уже следить за ней.

— А вдруг она убежит или с отчаяния руки на себя наложит?

— С ума сошёл? — осведомилась Ольга, таким тоном, что Карл Иванович ощутил себя непроходимым дураком, но внешне ничем себя не выдал.

— Ну а что? Помнишь, что она вытворяла, когда погиб её первый муж? Да и после гибели Мориску вела себя не лучше, в бреду всё рвалась уйти вслед за ней, — сказал он в свою защиту.

Устраиваясь за столом, Карл Иванович придвинул табурет поближе и налил коньяку себе и Ольге. В ответ на это она взяла его тарелку и положила его любимые закуски, среди которых не последнее место занимали белые грибы; она сама их собирала и мариновала, и были эти грибочки один к одному, крепенькие, чистенькие и размером не больше мизинца.

— Никуда она не денется. В этот раз всё иначе, — сказала Ольга, когда они выпили и закусили. — Любовь, Карлуша, бывает разная. Хикару и Роза были для неё не столько реальными людьми, сколько мечтой о любви, а жизнь с мечтателями обходится довольно сурово. Эль ещё повезло. Смерть отобрала её любимых до того, как она успела в них разочароваться, вот поэтому ей до сих пор кажется, что это та самая великая любовь, о которой так много треплются в кино и книгах. Томас — другое дело. Выходя за него, она его не любила и это плохо. Эль, как я уже сказала, мечтательница, ей нужна любовь, причём как в сказке — эдакая феерическая вспышка чувств, а тут тягомотина брака. Конечно, лестно владеть таким призом, как Томас Штейн, красавец и харизма так и прёт, но женщинам этого мало. Наш умник не понимает, что нужен огонь, чтобы зажечь ответное чувство. Для этого недостаточно чиркнуть пару строк на форзаце томика стихов.

— Рылась в их вещах? — усмехнулся Карл Иванович.

— Как будто ты этого не делал, — фыркнула Ольга. — Изучение рабочей обстановки — это же первое правило спецназа.

Карл Иванович смерил её долгим взглядом.

— Хочешь сказать, что Эль не любит Томаса?

— Не совсем так… — Ольга замялась, не зная, как выразить свои ощущения. — Она готова его полюбить, но ей мешает сам Томас, превративший их брак в брак по расчёту, вот она и колеблется.

— Сложно у вас, женщин, — сказал Карл Иванович и уничижительно добавил: — Из всякой ерунды норовите раздуть чуть ли не вселенскую трагедию. Кажется, чего уж проще? Нравится мужик, вот и живи себе в радость, тогда и мужик не будет поглядывать на сторону. Так нет, любовь вам подавай, хотя спроси, что это такое, думаю, ни одна из вас толком не ответит.

— А у вас, как встал, так сразу любовь. И на сторону вы глядите постоянно, независимо ни от какой любви, — сердито парировала Ольга.

— Ну а что? Так уж природа-матушка устроила. И вообще, моногамия противна мужской природе, ведь она, природа-матушка, создала нас полигамными, а вы с помощью вашей пресловутой любви норовите загнать нас в ловушку брака, да ещё требуете, чтобы мы не смотрели на других женщин. Вот взять хотя бы быка, стоит ему один раз осеменить тёлку и второй раз он к ней уже не подойдёт, несмотря на все её ухищрения — всё, дорогая, ты своё получила, уступи место товаркам.

— Ах так? Ну и катись к другим тёлкам!

Видя, что Ольга не на шутку рассердилась, Карл Иванович примирительно улыбнулся.

— Вот чего ты бесишься? Я же беседую с тобой в философском ключе.

— К чёрту твою философию, — Ольга села рядом с ним и, взяв под руку, прижалась щекой к его плечу. — Старый ты дурак! Я же тебя люблю, а ты всё норовишь меня оттолкнуть. Да только ничего у тебя не выйдет.

«Mein Töchterchen,[1]я тоже тебя люблю, но будь я проклят, если скажу тебе об этом. В отличие от меня, тебе ещё жить и жить, так зачем тащить за собой груз ненужных сожалений?» — невесело подумал Карл Иванович, и он бережно отстранил прижавшуюся к нему Ольгу.

— Извини, мне пора. Дел невпроворот. Томас обещался приехать, причём не один, а с Палевским, нужно подготовиться к их приёму.

— Опять сбегаешь, — вздохнула она и, сложив ладони на коленях, грустно улыбнулась. — Ох, Карлуша! Когда только до тебя дойдёт, что тебе не вырваться из моей хватки? Что бы ты ни делал, что бы ты ни говорил, я от тебя не отстану. Как бы ты ни гнал меня от себя, я буду с тобой до конца. Хочешь ты того или нет, но последней, кого ты увидишь перед смертью, тоже буду я, понял ты, дурень стоеросовый?

И Карл Иванович сдался; он обнял Ольгу и она, уткнувшись ему в грудь, сдавленно всхлипнула.

— Чёртова ты девка! Вот чего ты прицепилась ко мне? Ведь у нас был уговор не лезть в дела друг друга, а ты взяла и всё испортила, — пробормотал он, с нежностью гладя её по шелковистым волосам, а затем снова отстранился. — Оль, мне действительно нужно идти. Думаю, Томас от нетерпения уже бьёт копытом.

— Что ж, иди докладывай, что развод ему не светит, а вот рога в полный рост. Если ему пофиг, то его ждёт дальнейшая счастливая семейная жизнь.

— Думаешь, ему наплевать на чувства Эль и её измены? — решил уточнить старый оперативник. Ольга была молода, но он доверял её чутью.

— Да, пока он путается с бывшей учительницей. Это ж такая экзотика — человеческая женщина. Не любовь, а сплошная романтика, причём с бардовским надрывом. Вопрос в том, как долго она его вынесет или он при его садистских замашках. У людей непрочная шкурка, в отличие от нашей вампирской, — сказала она и погладила его по щеке. — Иди, моя радость, а затем возвращайся. И побыстрей. Теперь твоё время — это моё время.

— Gut, — кивнул Карл Иванович.

Прежде чем уйти он прижал Ольгу к себе, а затем поцеловал ей руку — ту самую, что заканчивалась протезом. Впрочем, чудо биоинженерной техники, произведённое в мастерских генного института, ничем не отличалось от настоящей кисти руки.

Эльза, подслушивающая их разговор, отступила за перегородку, скрывающую подсобное помещение. Видя, что Карл Иванович задержался, она, осторожно ступая по деревянным полам, дошла до лестницы и также бесшумно поднялась на второй этаж.

Стоило Эльзе открыть двери в спальню, и на неё пахнуло сухим кедровым жаром и ей подумалось, что недавно она мечтала о тепле, а теперь с тем же настроем мечтает от него избавиться, во всяком случае от его избытка.

За распахнутым настежь окном её встретило морозное чёрное небо, усеянное колючками звёзд, и она свесилась через подоконник. «Красота!.. Говорите, ему плевать на меня? Что ж, поживём-увидим», — подумала она со спокойствием. Настрой у неё был такой же, какой возникал перед ответственным и опасным заданием.

[1] Mein Töchterchen (нем. яз.) – моя дорогая девочка.

Глава 56-20

ГЛАВА 56. Политика как способ сохранить овец и накормить волков

Первый день в поместье прошёл спокойно, второй — тоже. Шёл снег и от нечего делать Эльза помогала Ольге и Карлу Ивановичу по дому. Ночью третьего дня метель наконец-то улеглась. Наутро она вывела снегоуборочный комбайн и расчистила большую часть поместья, а затем встала на лыжи и отправилась в Нижние Выселки.

Зачем она туда идёт Эльза не знала, но вот чего она совсем не ожидала так это встречи с соперницей.

Тамара стояла во дворе своего бывшего дома и смотрела на растущее там дерево. Люди не знали об убийствах, но инстинктивно избегали его, поэтому он пустовал с тех самых пор, как случилась трагедия в семье Шкловских. Проходя мимо, поначалу Эльза её не узнала, за шесть с лишним лет она сильно изменилась, но соболья шуба и жутко дорогие итальянские сапоги на высоком каблуке подсказали ей, кто это.

— Богатство вам к лицу, — сказала она, глядя на броскую стройную женщину.

— А вы надеялись, что я по-прежнему забитая сельская учительница, толстая и с дурацким пучком на голове? — сухо улыбнулась Тамара, которая с неменьшим пристрастием рассматривала красавицу-вампирку.

— Ну, теперь-то вас пользует кто-то из учеников Шу Уэмуры, — заключила Эльза по её искусному макияжу и стильной причёске.

Тамара неслышно вздохнула. На порозовевшем от холода лице вампирки не было ни грамма косметики. «Искусный стилист — это хорошо, но я предпочла бы в этом качестве матушку-природу», — с завистью подумала она.

— Если хотите, могу дать его визитку.

— Спасибо, в макияже мне достаточно моих дилетантских навыков, — отклонила Эльза её предложение.

— О! К нам пожаловала сама королева вампиров! — раздался весёлый мужской голос.

Внешне Анри Кравчинский выглядел таким, каким его представляла либеральная пресса, а именно моложавым приятным мужчиной с замашками аристократа, но бесовские искорки в глазах говорили о том, что он та ещё бестия и с ним нужно держать ухо востро.

Подойдя к Эльзе, стоящей у хлипкой калитки, он состроил виноватую мину.

— Извините, мадам Штейн. Если вы не захотите знакомиться со мной, я буду крайне огорчён, но пойму вас, ведь никто не любит, когда с ними фамильярничают незнакомые люди.

— Верно, месье Кравчинский, но вы гости моего мужа, как я понимаю, так что у меня нет выбора, — отозвалась Эльза и добавила без положенной светской улыбки: — Будем считать, что я рада нашему знакомству.

— А вы не особенно любезны, мадам. Если наш визит вам не по душе, думаю, нам не стоит раздражать вас своим присутствием.

— Не глупите, месье. Вы не в том положении, чтобы диктовать мне условия. Хотите вы того или нет, но вам, да и нам тоже, придётся терпеть друг друга.

Сняв перчатку, Эльза первой протянула руку. Кравчинский попытался поднести её к губам, но она сжала его ладонь и энергично тряхнула его руку.

— Туше, мадам, — усмехнулся он. — И поскольку мы выяснили, что я и вы не вольны в своих желаниях, предлагаю на данном этапе ничью.

Эльза кивнула.

— О'кей. Не заходите за флажки, и мы поладим. Кстати, что вы здесь делаете?

— У жены ностальгия, и мы решили навестить её бывший дом, — ответил Кравчинский.

Он не спускал глаз со своенравной красавицы, облачённой в чёрно-белый горнолыжный костюм, подозрительно похожий на зимний камуфляж разведчика.

— Что ж, маньяков всегда тянет на места их преступлений, — Эльза натянула перчатку и взялась за лыжные палки. — Прошу меня извинить, увидимся несколько позже.

— Вижу, вы предпочитаете вести здоровый образ жизни. Если хотите, мы можем захватить вас с собой.

— Не нужно, я доберусь сама, а вы летите. В поместье есть кому вас встретить.

— Надо же, какая заносчивая кровососка, — задумчиво проговорил Кравчинский, когда Эльза отъехала на достаточное расстояние. Он повернулся к жене и заботливо обмотал шарфом её шею. — И почему у меня ощущение, что она точит на тебя зуб? Не удивлюсь, если она ревнует тебя к мужу.

— Даже не вздумай, — Тамара вынула концы шарфа из его рук, которые он постепенно тянул на себя, и хладнокровно добавила: — Душить нужно было по горячим следам, а сейчас уже поздно.

— А как же итальянская присказка, обретшая мировое признание, что месть холодное блюдо? — полюбопытствовал Кравчинский, и она усмехнулась.

— С жару с пылу она лучше, во всяком случае, с точки зрения жертвы: отмучился и все дела.

— Не бери в голову, я тебя простил.

— Даже если ты лжёшь, я не в претензии. Ты видел, из какого ада я вырвалась. И вообще, если бы не помощь Томаса, меня бы не было в живых. Речь шла о каком-то вампирском институте, в котором, я так понимаю, меня разобрали бы на части. Он спас меня, устроив побег, и вдобавок снабдил документами и деньгами. Так что я у него в неоплатном долгу.

— Почему ты раньше не сказала мне этого?

— Потому что раньше ты не понял бы меня, как понимаешь сейчас.

— Это правда, — согласился Кравчинский и взял Тамару за руку. — Идём, моя царица, посмотрим, что представляет собой жилище вампира.

— Думаю, ты будешь разочарован. По сравнению с твоими хоромами у них бедненько.

— С нашими хоромами, моя дорогая, с нашими, — поправил её Кравчинский и они направились к вертолёту.

Вздымая снежную пыль, чужеродная нарядная стрекоза села на дороге, только что расчищенной стареньким гусеничным трактором, который с усердным тарахтением распространял вокруг себя чёрный дым и густую вонь отработанного дизельного топлива.

Вертолёт взлетел, и Кравчинский поискал глазами Эльзу, но той нигде не было видно.

— Джон, вы следите за ней? — спросил он начальника своей личной службы безопасности.

— Упустили, — признался тот и Кравчинский, не слушая его оправданий, прервал связь.

— Растяпы, — проворчал он, не слишком довольный тем, что его лучшие агенты прокололись и упустили вампирку.

— Не переживай, — похлопала Тамара его по руке. — Вампиры есть вампиры. Сам знаешь, обычным людям не угнаться за ними.

— Так-то оно так, и всё же я надеялся, что, кроме ума, мне есть что им противопоставить.

— Дорогой, в плане ума я бы тоже не особо рассчитывала на успех, Палевский и Штейн неординарные личности, — заметила она.

— Предлагаешь сложить лапки и делать как они велят? — сердито сказал Кравчинский.

— Нет, использовать наше преимущество. Этот мир принадлежит нам, обычным людям, значит, расе сверхлюдей так или иначе придётся считаться с нами.

— Знать бы ещё как использовать это преимущество, чтобы не ввергнуть планету в тотальную войну, а это обязательно случится, как только люди узнают о вампирах. Стоит отдельным идиотам начать на них охоту и на наши головы обрушится такое, что библейский армагеддон покажется несерьёзным пустячком.

— С чего ты так решил? — насторожилась Тамара.

— Скажи, есть ли смысл убивать каждого таракана по отдельности? — сказал Кравчинский и невесело улыбнулся. — В том и дело. Знаешь, что они сделают, чтобы нивелировать наше численное преимущество? Тем или иным способом они потравят нас, как мы травим тараканов. И нам нечего будет им противопоставить. В научном отношении они ушли далеко вперёд. Чтобы догнать их нам нужно лет сто, а может, и двести.

Тамара призадумалась.

— То есть ты откроешь им зелёную дорогу?

— Да. К чёрту жадность, нам не поживиться за их счёт. Пусть летят куда собрались и чем скорей, тем лучше, — Кравчинский привлёк её к себе. — Так что забудь о вампирах, тебе не построить на них свою избирательную компанию в Сенат. У тебя в запасе два с лишним года[1], ищи какой-нибудь другой путь в Белый дом. К тому же стоит тебе заикнуться о них, и они сразу же вывалят в прессу всю твою подноготную, что раз и навсегда убьёт твою политическую карьеру. — Он покачал головой. — Нет, сторонний информационный вброс тебе не поможет. Сама же сказала, что твой вампир-любовник далеко не дурак. Он сразу вычислит, откуда дует ветер. В общем, дорогая, имей в виду, если ты оступишься, и мы лишимся нашего сына, то я лично сверну тебе шею.

— Хорошо, я это учту, — холодно сказала Тамара.

Спустя некоторое время она отодвинулась от мужа и невидящим взглядом уставилась на небесную синеву, отороченную на горизонте грядой белоснежных облаков. Увы, красота мира служила лишь фоном её мыслям — муж забрал у неё основной козырь для выборов в сенаторы и ей было о чём подумать.

***

Ближе к вечеру в поместье Штейнов прибыли ещё двое гостей. В годовщину исчезновения жены Палевский всегда прилетал один, но в этот раз с ним была Мари. Впоследствии она призналась, что уломать его было нелегко и ей пришлось пойти на уступки. Какие именно она не стала уточнять, лишь загадочно улыбнулась.

Приезд девушки обрадовал всех. Нейтрально настроенная она служила собравшимся своеобразным громоотводом в их непростых отношениях, особенно между Эльзой и Тамарой. Несмотря на титанические усилия мужчин, напряжённость между женщинами, причём в разговоре на любую тему, выливалась в ожесточённые словесные перепалки, которые то и дело грозили перейти в прямые оскорбления или того хуже.

К всеобщему облегчению, Мари взяла на себя роль миротворца и каким-то чудом сумела их примирить. Во всяком случае, больше не казалось, что Эльза и Тамара вот-вот вцепятся друг другу в волосы.

Палевский, который незаметно наблюдал за дочерью, видел, что ей приходится нелегко, тем не менее не давал Томасу прийти ей на помощь — ему хотелось посмотреть, как она держится в трудной ситуации.

Оказалось, что очень даже неплохо. Мари сумела найти нужную тему и нужный тон для разговора с обеими воинственно настроенными женщинами. Уведя их от современной политики, вызывающей чересчур уж горячие дебаты, она настроила их на обсуждение будущего развития цивилизации Земли и о том, насколько мирным оно будет. Правда, Эльза и Тамара начали было снова спорить, но Мари была начеку и своими замечаниями вовремя гасила огонь. Поскольку её суждения отличались неожиданным подходом к обсуждаемым проблемам, первым не выдержал Кравчинский и тоже подключился к их разговору. После нескольких провокационных реплик с его стороны, Палевский заспорил с ним об эффективных формах управления крупнейшими государствами мира, а затем они заговорили о ядерной энергетике и технике будущего, при этом тщательно избегая всего, что касалось военной тематики.

Штейн являл собой образец нордической сдержанности и в дискуссии не вступал, лишь мимоходом поддерживал общий разговор. Видя, что это злит Эльзу, он старался не глядеть на Тамару, но она будто магнитом притягивала его взгляд.

Кравчинский лучше прятал эмоции, но когда любимая женщина начала запинаться и терять нить разговора, то он не выдержал и под предлогом усталости, вызванной кислородным голоданием в горах, увёл её в отведённую им гостевую комнату. Тамара начала было оправдываться, но он сказал, что всё в порядке и это не её вина. Она ему не поверила, тем не менее пробиться через его фокусы и шутовские выходки ей оказалось не под силу.

Не лучше дела обстояли в хозяйской спальне. Только здесь царило не напускное веселье, а траурная атмосфера готики. Как ни старался Штейн, Эльза игнорировала все его попытки к примирению и упорно молчала, но он терпел, чувствуя себя виноватым. Затем, лёжа в кровати, он некоторое время размышлял о том действительно она решилась на измену, как доложил Карл Иванович, или же это банальный блеф, призванный вызвать его ревность.

Отчего-то ему не верилось, что Эльза способна наставить ему рога, но на всякий случай он перебрал в уме их общих знакомых; мужчин было много, причём вполне достойных, но он не видел никого из них в роли её любовника. «Нет, не думаю. Лисичка не дура, она знает, чем может обернуться измена; я же устрою ей такое, что мало не покажется. А раз так, то и беспокоиться не о чем», — придя к такому выводу, Штейн сладко зевнул и, смежив веки, скоро уснул.

Эльза, хорошо представлявшая ход его мыслей, неслышно фыркнула. «Ну-ну! Блажен кто верует», — злорадно подумала она и, свернувшись калачиком, последовала его примеру. Правда, вопреки обыкновению, она уснула не сразу — где-то минут десять её терзали мысли за что ей такая напасть, а ещё она не могла понять, что больше её бесит: то, что Томас предпочёл ей другую или то, что эта другая по всем параметрам ей уступает.

Единственно, где царили мир и покой — это в комнатах, отведённых семейству Палевских. Взяв дочь с собой, Михаил впервые не чувствовал себя одиноким и несчастным, как это случалось во время его предыдущих поездок к месту исчезновения Рени. Ну а Мари была счастлива уже самой поездкой — для неё это было как свидание с матерью. К тому же, вопреки всякой логике, она надеялась найти подтверждение тому, что Рени не умерла, а по каким-то своим причинам решила от них уйти. В душе она понимала, что это блажь, но ведь не зря говорится, что надежда умирает последней.

Как они договаривались, в шесть утра Палевский разбудил Мари. После скромного завтрака, состоящего из кофе, они встали на лыжи и отправились на свидание с той, о ком у них до сих пор болела душа. Быстрым ходом они миновали оба притора и спустя час оказались в долине, где повторили путь Рени до того места, где обрывались её следы.

Мари замерла, оглядывая окрестности. Печальная тишина сумрачного зимнего пейзажа и подступившая к сердцу тоска сказали ей без слов, что Рени уже никогда не вернётся. Горькое откровение привело к тому, что она бросилась в объятия Палевского и в голос разревелась.

— Тише, детка, тише! Успокойся, а то ты затопишь меня слезами, — пробормотал он, похлопывая её по спине.

Утешая дочь, он с грустным удивлением обнаружил, что её слезы освободили его от чувства вины перед Рени, которое занозой сидело в его сердце, — ведь в бытность, когда они были вместе, костёр его любви еле теплился, в то время как её пылал в полную силу. «Кошка, прости меня, если можешь. Клянусь, я любил тебя, но, видимо, недостаточно, за что был наказан богами», — покаялся он и его повлекло в их общее прошлое, которое по прошествии лет виделось ему абсолютно счастливым.

— Как думаешь, что здесь произошло? — прервал его воспоминания голос Мари.

— Не знаю, милая, но такое чувство, что наша Рени отрастила крылья и улетела, — невесело пошутил Палевский и добавил: — Ладно, Мари, хватит. Нас ждут, идём обратно…

— Подожди минутку, — Мари подняла к небу глаза и выкрикнула во весь голос: — Maman! Мы тебя любим! Будь счастлива, где бы ты ни была! Хорошо? Пожалуйста, подай нам весточку, если слышишь меня!

И будто в ответ на её отчаянную просьбу сквозь тучи прорвался солнечный луч, и снежная пелена заискрилась миллиардами драгоценных кристаллов, а затем поднявшийся ветер погнал тучи прочь и небо засияло первозданной синевой.

— Ура! — выкрикнула Мари и счастливо взвизгнула. — Papa, ты это видел? Она ответила! Значит, у неё всё хорошо!

— Конечно, видел, — снисходительно отозвался Палевский. — Идём! Хватит уже выдумывать всякую ерунду, — и он, взяв за руку, потянул её за собой.

Прежде чем уйти Мари обернулась и послала небесам воздушный поцелуй. И тут ей на мгновение показалось, что Рени стоит на том самом месте, где загадочно исчезла, и с улыбкой смотрит на неё, но стоило ей моргнуть и наваждение исчезло.

***

«Вот зачем ты обнадёживаешь девчонку?» — укоризненно произнёс Арес и юная богиня бросила на него недовольный взгляд. «А тебе жалко, что ли? Мари и так досталось по жизни. Пусть хоть немного порадуется», — ответила она и, сердясь, что он испортил ей удовольствие от доброго дела, пнула его по ноге. Мальчишеские повадки Ким, приобретённые ею в бытность искином, нет-нет да давали знать о себе, что несколько огорчало Ареса, желавшего видеть в ней только добрую и нежную девушку, какой она была по своей сути. Он потёр пострадавшую лодыжку и миролюбивым тоном предложил своей обидчице сходить прогуляться на Телецкое озеро. Ким смерила его взглядом и согласилась.

_________________________

[1] Чтобы стать сенатором, Тамаре нужен девятилетний стаж в качестве гражданки США.

Глава 57-21

ГЛАВА 57. Дичь на троих. В своём глазу бревна не увидать

Во время обеда поначалу все молчали, но Кравчинскому это вскоре надоело, и он отпустил шуточку, мол, по кладбищенской тишине сразу чувствуется, что это вампирское застолье. Мари фыркнула, а затем не выдержала и засмеялась, а за ней и все остальные, что сразу же разрядило обстановку за столом.

По окончании трапезы Палевский и Кравчинский перебрались в гостиную и снова заговорили о политике, а Штейн тем временем вызвался развлекать женщин. Он выдал им карабины и, приведя на стрельбище, сказал, что нынче он их персональная мишень и стрелять они будут по нему, а затем водрузил себе на голову шапку с оленьими рогами и встал на позицию. Мари было засмеялась, но посмотрела на лица Эльзы и Тамары и умолкла. «Merde! Как бы они не пристрелили этого дурака», — встревоженно подумала она.

— Эй, начальство! А что у нас в качестве приза? — спросила она.

— Как что? Моя тушка. Пристрелите и разделите на троих, — Штейн ухмыльнулся. — Или на двоих. Это уж как получится.

— Ну нет, я так не играю, — сказала Мари и пальнула в воздух.

— А я играю, — сказала Эльза и взяла мужа на мушку, но Тамара её опередила.

Отбросив карабин, она достала персональный Heckler&Koch[1] и точным выстрелом снесла ему рога.

— Надо же, а в ЦРУ неплохо учат агентуру, — насмешливо заметила Эльза.

— Во всяком случае, не хуже, чем у вас, — холодно парировала Тамара и язвительно добавила: — К тому же, в отличие от вас, я не ревнива.

Эльза улыбнулась.

— Не переживайте, ничто не способно повлиять на точность моей стрельбы. Если я вознамерюсь всадить вам пулю в лоб, я это сделаю даже с закрытыми глазами.

В подтверждение своих слов она, не глядя, выстрелила из карабина и в деревянной мишени появилась дырка — точно посередине.

Тамару это не проняло.

— Что ж, ваша точность радует, а то не хотелось бы мучиться, если вы промахнётесь, — сказала она и убрала пистолет в наплечную кобуру.

— Мужчины — это зло, — вздохнула Мари.

Следуя примеру старшей подруги, она также не глядя изрешетила все остальные мишени на стрельбище, причём с неменьшей чем у Эльзы точностью, а затем ухмыльнулась, поймав немигающий взгляд Штейна.

— Но-но! — погрозила она ему пальцем. — Вот только не стройте относительно меня далеко идущих планов. Вам не удастся сделать из меня ещё одну Мату Хари.

Штейн ничего ей не ответил и, подойдя к женщинам, со словами: «поигрались и хватит» забрал у них оружие и передал его Карлу Ивановичу, который с самого начала безмолвно наблюдал за происходящим на стрельбище. Судя по едва заметному напряжению в выражении лица и рукам, которые он держал в карманах и которые явно не были пустыми, он в любой момент был готов прийти ему на помощь.

Карл Иванович ушёл и Штейн, подхватив гостий под руки, повёл их к низкому одноэтажному зданию, глядя на которое Тамара подумала, что на селе в таких строениях обычно держат животных.

Она не ошиблась. Штейн распахнул ворота и оттуда вылетела тройка вороных, запряжённых в сани-розвальни. Не ожидавшая этого Мари вскрикнула, но не сдвинулась с места, и он едва успел выдернуть её из-под копыт.

— Палевская, сдурела? — рявкнул он, а затем глянул вслед несущимся лошадям.

«Mein Gott!» — Штейн отшвырнул от себя девушку и бросился догонять тройку, которая, оглашая окрестности весёлым звоном бубенцов, во всю прыть неслась прямо к обрыву.

— Карл, не стреляй, иначе они совсем взбесятся! Я догоню! — выкрикнул он на бегу.

— Gut! — кивнул старый оперативник и опустил пистолет.

— Как думаете он успеет или нет? — как ни в чём ни бывало спросила Мари и обе женщины с подозрением посмотрели на неё. — Вот те крест, я не нарочно! — воскликнула она, глядя на них невинными глазами.

На лице Тамары появилось осуждающее выражение, а Эльза усмехнулась и сделала вид, что собирается дать девушке подзатыльник и она поспешно отступала от неё.

— Вот чего сразу драться-то? — надула губы Мари. — Я же старалась как лучше, да и Томаса жалко. Пусть уж погибнет как герой, чем вы разделаете его как поросёнка.

— Сама ты поросёнок, — сказала Эльза и укоризненно добавила: — Вот чего ты лезешь не в своё дело?

— Как это не моё? Очень даже моё, — возразила Мари. — Сама знаете, шкурный интерес превыше всего. Во-первых, papa расстроится, если вы порвёте его правую руку на мелкие кусочки, во-вторых, мне не простят мои сослуживцы, которые все как один благоговеют перед этим солдафоном и готовы идти за ним хоть в огонь, хоть в воду. Да и мне будет не хватать его ора и казарменных шуточек. Так что руки прочь от Томаса. Нечего его терзать, он вам не игрушка.

Несмотря на шутливый тон, она говорила серьёзно, и соперницы почувствовали себя неуютно. К тому же обе не знали, как реагировать на её слова.

Как и прежде Мари продолжала дурачиться, но Эльза была опытным агентом и видела, что она изменилась и сильно. Девушка стала жёстче и расчётливей, а ещё она начала интересоваться политикой. «При её способностях это значит, что скоро она станет силой, с которой нужно будет считаться», — пришла она к выводу. А ещё ей показалось, что она способна читать мысли, хотя по возрасту ей было ещё рано. «Мари, ты меня слышишь?» — вопросила она для проверки. «Да, Эль, я тебя слышу», — раздался у неё в голове отчётливый мысленный голос. «Ну и хорошо, — улыбнулась Эльза. — Надо же, какое нынче способное поколение», — сказала она, прежде чем закрыться ментальным щитом. «Это всё Ник, при его дрессировке даже у немого голос прорежется», — ответила Мари.

Глядя на вампирок, Тамара постаралась скрыть досаду. Хотя их лица этого не отражали, внутреннее чутьё говорило ей, что они мысленно переговариваются. Это было столь же неприятно как разговор, ведущийся собеседниками на незнакомом языке. Поскольку с хозяйкой дома было всё ясно, она попыталась проанализировать своё отношение к Мари и пришла к выводу, что ни на йоту не верит в наивность и добрые намерения дочери короля вампиров.

Слова Мари, прозвучавшие предупреждением, вызвали у неё тревогу. «Если обе вампирки ополчатся на меня, думаю, мне придётся нелегко», — мелькнула у неё мысль, и она хмуро улыбнулась, заметив, что тёмные немигающие глаза девушки пытливо смотрят на неё.

— Ну что вы, Мари, я не дура и понимаю, что такая дичь, как Томас, мне не по зубам, — сказала она и перевела взгляд на Эльзу. — Другое дело, что он сам считает. Здесь уже я не вольна и вынуждена действовать по обстоятельствам.

— Хотите сказать, что вы жертва? — прищурила глаза Эльза.

— Не совсем. Помните, вы при нашей первой встрече сказали, что в таких мужчин, как ваш муж, невозможно не влюбиться, — спокойно ответила Тамара и грустно добавила: — В конце концов, не зазорно любить того, кто для тебя недостижим, не так ли, мадам Штейн? — вопросила она, не ведая при этом, что попала в болевую точку.

— Да, не зазорно и к тому же это очень больно.

Поколебавшись, Эльза вопросительно глянула на неё и предложила:

— Ну что, мир?

— Мир, — твёрдо ответила Тамара и протянула ей руку. — Извините, если доставила беспокойство. Честное слово я не хотела... — она криво усмехнулась. — Я очень старалась, но было крайне сложно устоять. Мой муж много значит для меня, и я не хочу его потерять. Нет, не потому что он богат и влиятелен, а потому что он для меня всё: моя гордость, моя опора, моя надежда на счастье...

Жалея, что разоткровенничалась, она умолкла и, развернувшись, направилась к дому. Спустя несколько шагов она обернулась.

— Эй, кровососка! Я люблю своего мужа, так что можешь быть спокойна, — с вызовом сказала она и зашагала дальше.

— Вот зараза! Взрослая тётенька, а обзывается как маленькая, — Мари глянула на Эльзу. — Эль, ты как?

— Нормально, переживу, — ответила она и неожиданно хихикнула. — Ой не могу!.. Я-то приготовилась к трагедии, а тут натуральный фарс, причём с обманутым мужем и таким же рогатым любовником, — наконец вымолвила она сквозь смех. — Ладно, ребёнок! Всё хорошо, что хорошо кончается, — и она обняла Мари за плечи. — Наш незадачливый герой-любовник всё же выжил и даже отловил лошадей, так что предлагаю прокатиться, как изначально планировалось. Клянусь, ощущения непередаваемые, даже лучше, чем вингсьют. Да, я так и не спросила, как у вас прошло свидание с Ри.

— Очень хорошо, — Мари замялась. — Только не подумай, что я «ку-ку», ладно? Я видела Рени. Честно-честно! Она стояла на том самом месте и улыбалась.

— Не бери в голову. Здесь такое случается часто, это из-за испарений залежей ртути.

Эльза сунула пальцы в рот и пронзительно свистнула. Вороные отозвались громким ржанием и Штейн натянул поводья, чтобы не дать птице-тройке снова сорваться в безумный полёт. Когда упряжка поравнялась с ними, Мари и Эльза со смехом повалились в сани-розвальни, застеленные медвежьей шкурой. По пути они догнали и прихватили с собой сначала Тамару, а затем и Ольгу, идущую куда-то по хозяйству.

Пока Штейн и женщины развлекались катанием, а затем игрой в снежки, могущественные властители мира тем временем решали глобальные задачи. Нашлось в их разговоре место и личному. Кравчинский попросил о встрече с детьми, которых, как он подозревал, у него забрали вампиры. На что Палевский с сарказмом заявил, что он не там их ищет и посоветовал ему обратиться с этим делом к Полине Разумовской, чем крайне расстроил своего собеседника. Отговорившись делами, Кравчинский нашёл жену, и они тут же улетели, причём не куда-нибудь, а в Италию к матери.

Палевский тоже не стал задерживаться; ему не понравились чреватые травмами развлечения Мари и он, сказав, что им тоже пора, отбыл вместе с дочерью домой.

***

Эльза хотела было улететь вместе с Палевскими, но Штейн под предлогом что им нужно поговорить уговорил её остаться. Правда, ничем хорошим это не кончилось — они переругались в пух и прах. Стоило Штейну заикнуться о разводе, и Эльза показала ему дулю — в прямом и переносном смысле, но при этом смертельно обиделась. Если раньше мысли об измене были всего лишь мыслями, то после этого они оформились в намерение, а после детальной проработки в чётко спланированный план, от которого она была не намерена отступать.

Лишь Ольга и Карл Иванович были безмятежно счастливы и всю ночь усердно навёрстывали упущенное. Отчего поутру их заспанные, но весёлые лица являли полную противоположность хмурым лицам хозяев и, что примечательно, даже придирки Штейна, недовольного всем и вся, не повлияли на их хорошее настроение.

______________________

[1] Пистолет, признанный самым точным в мире.

Глава 58-22

ГЛАВА 58. Родительские радости. Вампирский публичный дом

Пробуждение в семействе Кравчинских тоже было нерадостным, впрочем, грустным оно тоже не было, скорей его можно было назвать расстроенно-взъерошенным.

По прилёту в Венецию Анри с порога устроил Полине столь мощный прессинг, что она сдалась. Сознавшись в похищении его детей, она назвала их имена, и потрясённый Кравчинский обнаружил, что, в своём большинстве, это те самые молодые люди, чьё обучение он лично профинансировал, прельстившись их выдающими дарованиями. И это была бы замечательная новость, если бы не одно «но», а именно, все его четырнадцать детей были вампирами и инициировали их не кто-нибудь, а Полина Разумовская и глава его службы безопасности Джон Крамер.

Обнаружив себя в качестве родоначальника целого гнезда вампиров, Кравчинский всю ночь терзался мыслью, что же ему теперь делать — оставить детей при себе или попросить Палевского, чтобы он взял их с собой. Как ни крути, оба варианта были рискованными: и пребывание на обречённой планете, и межзвёздный перелёт, чреватый всеми опасностями космоса. Так что наутро он был никакой и хмуро поздоровался с женой и матерью, которые, судя по спокойным лицам, ничуть не разделяли его опасений.

***

Утро семьи Палевских прошло как обычно, а именно Мари была в своём репертуаре. Сама того не замечая, девушка по-прежнему старалась угодить Палевскому и тот, памятуя о её беременности, старался не раздражаться, но у него не слишком получалось.

Обнаружив в очередной раз, что прежде болтливая девчонка молчит, будто в рот воды набрала, он снова помянул недобрым словом Ника, которому удалось заткнуть фонтан её красноречия при помощи ритена, а точней, банального битья.

Хоть в случившемся не было его вины, Палевского грызла совесть. Он подумал, что женщины наблюдательней мужчин и что будь жива Рени, то Ник не посмел бы издеваться над Мари; она сразу заметила бы неладное и поставила его на место.

«Но Кошки больше нет и теперь с семейными делами нужно управляться самому», — вздохнул Палевский и, оторвавшись от чтения новостей, приветливо посмотрел на дочь.

— Как спалось, детка? — спросил он, зная, что она воспримет это как разрешение говорить.

Обрадованная Мари тут же выдала сводку впечатлений от поездки. Они оказались небезынтересными и Палевский внимательно её выслушал.

— Думаешь, Томас действительно влюблён в менталистку? — вопросил он и она утвердительно кивнула.

— Даже не сомневайся.

— Да, не хорошо. Болезнь уже в крайне запущенной форме, устранить не удастся, во всяком случае, безболезненно. Что ж, недосмотр с моей стороны, — задумчиво произнёс Палевский.

— Ты это о чём? — забеспокоилась Мари. — Papa, только не вздумай трогать Тамару.

— Рад бы, но…

Палевский прикинул потери в случае ликвидации неудобной менталистки. К его неудовольствию, они оказались чересчур велики. «Даже если Томас смирится и не будет держать на меня зла, то ещё остаётся Анри Кравчинский, с его обещанием всяческого содействия в постройке звёздной флотилии. И это сказано не ради красного словца. В мыслях это хитрый жук спит и видит, чтобы мы поскорей убрались с планеты. Впрочем, тут наши желания совпадают», — озабоченно размышлял он. И всё же, интуиция говорила ему, что, оставляя Тамару в живых, он допускает ошибку.

— Papa, не надо, — вмешалась Мари в ход его мыслей. — Видел бы ты какими глазами Штейн смотрит на неё. Он не простит тебе её смерть. Во всяком случае, это случится очень нескоро, если случится вообще.

— Хорошо, уговорила, — Палевский допил кофе и поставил чашку на стол, — хотя никто никого не собирался убивать.

Мари хмыкнула: «Так я тебе и поверила».

— Сиди, я в состоянии одеться самостоятельно, — сказал Палевский, видя, что она поднялась вслед за ним.

— Слушаю… Ой, прости! Всё никак не могу избавиться от ритена, — она села, но тут же снова вскочила. — Давай я покажу, какие нужны аксессуары, сам ты запутаешься.

— Не запутаюсь, — он положил ладонь на плечо Мари и мягко нажал на него, заставляя сесть её на место. — Детка, я ценю твоё желание помочь мне, но посмотри, ты же не доела мороженое, а это уже никуда не годится.

— Действительно, — девушка заметно поникла. — Прости, papa, что достаю тебя, — произнесла она упавшим голосом.

— Это ты прости, что уделяю тебе слишком мало внимания, — склонившись, Палевский поцеловал её в щёку. — Я знаю, тебе сейчас не легко, но ты не расстраивайся, всё будет хорошо. Главное, помни, что ты дома, поэтому веди себя как тебе удобно, не старайся сразу избавиться от новообретённых привычек. Это я к тому, что совсем не против, если ты поможешь мне с выбором галстука, но только после того, как доешь мороженое, хорошо?

— Papa, ты лучший, — повеселевшая Мари поцеловала его руку. — Спасибо, что терпишь мои выверты.

— А куда я денусь? В конце концов это участь всех родителей.

По привычке Палевский хотел было потрепать дочь по голове, но его остановила её причёска. «Похоже, привыкать к новым реалиям придётся не только Мари, но и мне», — усмехнулся он. И в самом деле, кое в чём она изменилась безвозвратно, во всяком случае, ему хотелось надеяться на это. Больше не было мешковатых нарядов и одежда девушки, дополненная изысканными украшениями, несмотря на кажущуюся простоту, производила впечатление дизайнерского наряда. К тому же от неё исходило общее ощущение ухоженности, создаваемое обязательными причёской и искусным макияжем. И всё же главным, что сформировало её новый внешний облик, был изменившийся внутренний настрой. Причудливый калейдоскоп составляющих её характера наконец сложился в цельный renommée[1] узор, который очень даже импонировал мироощущению Палевского.

Когда Мари спросила, куда он сегодня, он ответил, что летит в страну цветущих апельсинов и кровавой корриды, но вряд ли всё это увидит, поскольку ему предстоит принять участие в чрезвычайном заседании Совета Старейшин; тем не менее он не теряет надежды всё же немного отдохнуть и погулять по улицам Мадрида. Услышав это, Мари фыркнула, мол, что за чепуха? променад хорош для старичков, а ему нужны другие развлечения. После чего она выдала ему карточку привилегированного вампирского клуба, которую позаимствовала у Полины Разумовской. Старшая сестрица Рени не меньше испанского хамона и сухого красного вина обожала тамошних жгучих танцовщиков, неподражаемых в исполнении пламенного фламенко и не менее страстных любовников.

«Дети луны» было выгравировано на золотом прямоугольнике. Палевский слышал об этом высококлассном борделе с варьете и с укоризной посмотрел на дочь, но она и бровью не повела. Тем не менее карточку он взял.

Ведомый любопытством Палевский по окончании заседания взял с собой Штейна, и они отправились в клуб вдвоём. Это оказался громадный загородный особняк, расположенный довольно далеко от Мадрида, но, как выяснилось впоследствии, поездка туда стоила затраченного времени. «Дети луны» превзошли их самые смелые ожидания. Представление, на которое они попали, было столь феерическим, что артисты Cirque du Soleil показались бы жалкими фиглярами на фоне своих вампирских коллег. Да и клубные жрицы любви, по мнению многоопытного Штейна, уступали лишь гарему Старейшего. Так что после такого своеобразного отдыха оба, вывалившись из дверей особняка, нетвёрдо держались на ногах, но были довольны сверх всякой меры. Пока Палевский пытался застегнуть расхристанную рубашку, Штейн, прислонившись к колонне, с бессмысленной улыбкой пялился на него. Он был пьян, сыт и абсолютно счастлив.

— Слушай, Мика, классная у тебя дочура. Понимает, что нужно мужчине. Если Эль бросит меня, ты разрешишь мне ухаживать за ней? — спросил он, когда они забрались в присланную за ними машину.

— Нет, — ответил Палевский и, зевая, добавил: — Мой мальчик, ты своё время упустил. Мари душой и телом принадлежит Нику, вдобавок у них будет ребёнок.

— Что? Настоящий ребёнок? — встрепенулся Штейн.

— Да, настоящий. Благодаря ему мы перестанем зависеть от фениксов и у нас будут собственные дети… — не договорив, Палевский закрыл глаза и уснул.

— Teufel! Что ж ты сразу не сказал? — расстроился протрезвевший Штейн и, взяв мобильник, без промедления набрал начальника наружного наблюдения. Когда тот отозвался он, стараясь не разбудить Палевского, вполголоса проговорил:

— Рубен, немедленно приставь к Палевской ребят из «Альфы». Предупреди их, если с её головы хоть волос упадёт, я с них живьём шкуру спущу. Да, Сапковского оставь, раз уж он вошёл в разряд её подружек, пусть по-прежнему присматривает за ней.

_______________________

[1] Renommée (реноме) – в переводе с фр. яз. репутация.

Глава 59-23

ГЛАВА 59. Холостяцкий быт и заботы на Старой базе, именуемой Риоголизом

Сон телохранителя чуток, тем более комната Мирона находилась рядом с хозяйскими покоями. Правда, тревога оказалась ложной. В последнее время Ник плохо спал и довольно часто со стонами метался по кровати.

Часы показывали половину пятого и можно было поспать ещё целых полчаса, тем не менее он встал и, чтобы вырваться из-под власти Морфея, включил в душе ледяную воду, что вызвало параллельный поток мата. Горячий кофе вернул ему душевное равновесие и он, войдя в спальню Ника, осторожно тряхнул его за плечо.

— Мой райделин, просыпайтесь. Пора вставать.

Поначалу Ник никак не отреагировал на его слова, но затем резко сел.

— Что, я опять кричал во сне? — глухо спросил он.

Мирон не стал скрытничать.

— Да, мой райделин.

— Вот, крейд! — сгорбившись, Ник запустил пятерню в спутанные волосы. — Даже регенерационная капсула не помогает, — мрачно пробормотал он.

— Может того… клин клином вышибают, — рискнул предложить Мирон.

Ник поднял на него глаза.

— Ты это о чём?.. А, женщины! Может, ты и прав. Во всяком случае, стоит попробовать, вдруг поможет.

— Гарем или вольные жрицы? — уточнил Мирон.

На лице Ника отразилось раздумье.

— Вольные. Думаю, Адель подойдёт… Да, она. Пусть ждёт к половине девятого. Ну а ты каких женщин предпочитаешь?

— Любимых, — вырвалось у Мирона, прежде чем он успел подумать. — Простите за дерзость, мой райделин, — сказал он и в ожидании наказания упал на колени.

Вопреки его ожиданиям, вспышки гнева не последовало.

Тёмные глаза Ника с недобрым вниманием смерили склонённую голову доверенного слуги, но затем выражение его лица несколько смягчилось.

— Я, к твоему сведению, тоже предпочитаю любимых женщин, но за неимением таковых придётся довольствоваться тем, что есть. Передай Адель, пусть приведёт подругу.

— Но…

— Молчать! — припомнив, как выглядела Барижи, невеста Киндела, Ник добавил: —Средний рост, волнистые светло-каштановые волосы и ясные голубые глаза. Короче, у неё должен быть кельтский тип.

Мирон понурился. Он видел Барижи в воспоминаниях Киндела и понял, что он задумал.

— Слушаюсь и повинуюсь, — вздохнул он, не смея спорить.

— Да, чуть не забыл! Эти женщины не проститутки и денег не берут, но подарки любят. Что именно предпочитает Адель, спроси тиаран, он подскажет. Ты тоже что-нибудь купи для подружки.

Видя, что Ник пришёл в хорошее настроение, Мирон осмелел.

— Ну и чем такой подарок отличается от платы за сексуальные услуги? — поинтересовался он и, вооружившись щёткой, начал расчёсывать хозяйскую гриву, густую и блестящую.

— Ничем и в то же время очень многим. Получив не просто деньги, а дорогую им вещь, женщины понимают, что я выказываю им уважение. К тому же я беру взамен какую-нибудь безделушку, так сказать, на память о приятно проведённом времени, поэтому они не чувствуют себя обязанными.

— То есть всё то барахло, что скрывается за панелями, это их подарки? — осведомился Мирон, пряча улыбку.

— Не забывайся, — нахмурился Ник.

— Не сердитесь, мой райделин, я всего лишь хочу знать какую сумму я могу потратить на подарки… Понял, не дурак, посмотрю их стоимость в тиаране.

По идее нужно было наказать зарвавшегося аталина, но у Ника не поднималась рука. «Крейд! Я слишком многое ему спускаю; если дальше так пойдёт, он выйдет из повиновения», — и он с досады пнул Лапу, который невовремя сунулся ему под ноги. Правда, независимый зверь тут же отомстил ему; с пронзительным воем кот взвился в воздух и всеми зубами и когтями вцепился ему в руку.

Как всегда, война закончилась победой Лапы. Шипя и плюясь, кот до тех пор висел на хозяйской руке, пока Ник не пошёл на попятный, то есть сунул ему под нос кусок сырого мяса, принесённого Мироном. Лишь тогда Лапа разжал ятаганы когтей, после чего уволок кусок мяса в укромный уголок и с грозным ворчанием начал его грызть.

Ник и Мирон облегчённо выдохнули — кот далеко не всегда так легко сдавался; бывали случаи, когда он бился до последнего и основательно раздирал обидчика. Правда, зверствуя, Лапа никогда не наносил серьёзных увечий и, главное, не было случая, чтобы хоть раз он нацелился на глаза. Так что двуногие противники уважали его не только за воинственный характер, но и за порядочность, проявляемую в бою. К тому же Лапа был отходчив и зла на хозяев не держал.

Часы показывали без пяти пять и они, оставив поле боя за котом, отправились в тренажёрный зал. Благодаря Мирону, все окна были распахнуты настежь и в коридорах гулял мощный сквозняк. Облачённый в тонкий спортивный костюм к тому же не выспавшийся Ник зябко поёжился. Он понимал, что по уму нужно приказать закрыть окна, поскольку в залах Риоголиза выдерживался определённый климат, но было одно «но». Как-то он услышал, как Мирон, откровенничая с Мари, сказал ей, что даже рад своему плену, мол, когда ему приходилось прятаться в очередной подземной норе его выворачивало уже от одного намёка на запах канализации и, вообще, в последнее время ему настолько опостылела такая жизнь, что он подумывал о том, чтобы застрелиться, и что его до сих пор тошнит от застойного неподвижного воздуха. Вот поэтому Ник терпел его причуду с окнами.

После привычной утренней зарядки по-эрейски, закончившейся со счётом 4:3 в пользу Ника, они приняли душ и отправились в столовую, где Мирон с помощью автоповара приготовил лёгкий, но сытный завтрак.

— Чем сегодня займёмся? — спросил он, когда отправил тарелки в посудомойку.

— Сегодня ты мне не нужен, занимайся чем хочешь.

— Мой райделин, могу я сам съездить за подарками?

Ник смерил его взглядом.

— Да, — ответил он и добавил: — Только учти, опоздаешь к приезду Адель, мало тебе не покажется.

— О'кей! — кивнул Мирон, пряча радость. После пленения это был его первый самостоятельный выход со Старой базы.

Стоило Нику уйти, и он поспешил к гаражу с авиетками, всё ещё не веря, что скоро окажется на свободе. Тем не менее хозяйское поручение было превыше всего. Он запросил у тиарана досье на Адель Лурье и перед ним высветился экран, спроецированный в воздухе.

«Ого! — присвистнул Мирон при виде списка подарков и итоговой внушительной суммы, значащейся в активе вампирской куртизанки. — А у этой дамочки губа не дура, берёт только драгоценностями, причём с родословной. Похоже, на подарок ей придётся основательно раскошелиться». Он открыл каталог ювелирных изделий, выставленных на продажу через аукционные дома «Сотбис» и «Кристис». Поскольку из представленного ему ничего не понравилось, да и времени на торги не было, то он позвонил знакомому коллекционеру.

— Азарий, тебе деньги нужны? — спросил он после обмена приветствиями.

— Мой дорогой мальчик, деньги нужны даже мёртвым, — добродушно провозгласил хрипловатый старческий голос.

— Вот и славно. Ты их получишь, если договоримся.

— Что ты хочешь?

— Что-нибудь из женских украшений, желательно из коллекции какой-нибудь царствующей особы, например, бриллиантовое колье Марии-Антуанетты было бы в самый раз.

— А луну с неба тебе не достать? — осведомился Азарий.

Мирон усмехнулся. Старый еврей был ядовит в общении, но знал с кем имеет дело и потому не слишком переходил границы.

— Уверен, тебе и такое по силам, но я скромен в своих желаниях.

— Слава Иегове! Так на какую сумму я могу рассчитывать?

— На любую. Естественно, в разумных пределах.

— Миллион? Десять? Сто миллионов? — иронично перечислил еврей.

— Азарий, у тебя есть нужная безделушка? — нетерпеливо вопросил Мирон, которому не терпелось вырваться из-под хозяйского контроля и хоть на время забыть обо всём.

— Ну… Думаю, к концу недели я что-нибудь подберу.

— Нет, мне нужно сегодня. Я заеду к тебе ровно в шесть.

— Это невозможно…

— Сто миллионов.

После озвучания волшебной цифири на той стороне повисла пауза.

— Ладно, только ради тебя, — сказал ошарашенный Азарий и уже более твёрдо добавил: — Приезжай, мой мальчик.

— Шолом, Азарий.

— Шолом, дорогой. Да хранят тебя ваши вампирские боги. Во всяком случае, до окончания нашей сделки.

«Слава богу!» — обрадовался Мирон. Он знал, что слово старика так же надёжно как счёт в швейцарском банке.

«Чёрт! Я же забыл про вторую девчонку, — вспомнил он, но не стал перезванивать Азарии. — Ладно, куплю ей какую-нибудь безделушку, а если не понравится, компенсирую деньгами. Что бы Ник ни говорил, это всё равно проститутки».

Получив приказ на взлёт, авиетка рванулась к небу, синеющему в открывшемся проёме. Когда защитный купол Старой базы остался позади, Мирон не удержался и из его глотки вырвался радостный вопль.

Первоначально он задал курс на Париж, но затем передумал и полетел в Санкт-Петербург — в тайной надежде встретить там ту, по которой тосковало его сердце.

Основательно засыпанная снегом, северная Венеция встретила его довольно приветливо, а именно солнцем и бодрящим морозцем. Вот только Мирон, подзабывший, что такое холод в тёплом микроклимате Старой базы, захватил с собой только лёгкую куртку. Чтобы не тратить внутренние резервы организма на обогрев, он отправился в ближайший торговый центр. После покупки пуховика он решил зайти в приглянувшийся ему ресторанчик. Народу в зале оказалось неожиданно много и он, не найдя свободного столика, направился к ближайшему, за который только что села девушка в розовой шапочке.

— Мадемуазель, вы не будете возражать если я составлю вам компанию? — вежливо поинтересовался он, обойдя столик.

— Je l'envisagerais, — улыбнулась девушка, и он едва не отшатнулся, когда она подняла на него глаза. Это была копия Барижи.

Не верящий в такие совпадения, Мирон хотел было уйти, но девушка его остановила.

— Постойте! — воскликнула она и, сложив ладони лодочкой, смущённо улыбнулась. — Вы правы, я вас знаю. Простите, это всё Адель. Она сказала, что нашла мою мечту, вот я и не устояла. Решила глянуть преувеличивает она или нет.

— Ну и как? — насторожённо поинтересовался Мирон, исподволь разглядывая подозрительную незнакомку.

— Боюсь, вы будете не в восторге, — вздохнула девушка.

— Почему? — Мирон сел напротив.

— Кажется, вы в самом деле моя мечта, но, похоже, ею и останетесь, — грустно сказала она и, давая понять, что разговор окончен, снова воткнулась в экран телефона.

«Умный ход», — одобрил Мирон и, забрав у неё телефон, холодно сказал:

— В любом случае у вас есть ещё одна попытка осуществить свою мечту. Вечером мы так или иначе встречаемся, не так ли?

— Что? — неподдельно удивилась девушка. — Вы это о чём? — вопросила она, непонимающе хлопая голубыми глазами. И тут её щеки заполыхали предательским румянцем.

— Ну знаете, я вам не prostituée! — пробормотала она и, схватив сумочку, бросилась наутёк.

Немного помедлив, Мирон отправился следом за ней. Даже не будь у него сыскной подготовки, преследовать девушку было проще простого, что опять вызвало у него вспышку подозрения. Тем не менее он продолжал идти за ней, ведомый странным чувством, которому у него не было названия. Она ничего не будила в его душе и всё же он хотел знать о ней всё — кто она, где живёт, что любит и что ненавидит.

— Хватит уже идти за мной! — выкрикнула девушка, резко обернувшись.

«Действительно, зачем я за ней тащусь?» — пожал плечами Мирон.

— Простите, — он развернулся и пошёл обратно.

Спустя несколько шагов он столкнулся с Мари и тут же позабыл о незнакомке. Страшно обрадованный он хотел её обнять, но понял, что она его не узнала и, преградив ей путь, лукаво прищурился.

— Девушка, как вы смотрите на то, чтобы познакомиться?

— Я на улице не знакомлюсь, — фыркнула Мари, озадаченно глядя на него.

История повторялась. Парень чем-то был ей знаком, но она никак не могла его вспомнить.

— В таком случае, может, зайдём вон в то кафе? — предложил Мирон.

— Стой, стой! — Мари схватила его за руки и заглянула ему в лицо. — Карие глаза и знакомая мимика, — пробормотала она, нахмурив брови.

Мирон одобрительно кивнул.

— Горячо.

— Мирон? — нерешительно вопросила Мари.

— Всё же узнала, — улыбнулся он и, обняв её, почувствовал, как в сердце разливается счастливое тепло.

— Господи, что с тобой случилось? Почему ты так изменился?

— За это нужно сказать спасибо Нику; ему, видите ли, приспичило подсадить мне психоматрицу своего эрейского телохранителя, — отстранившись, Мирон крутанулся, демонстрирую новую версию себя. — А это, так сказать, побочный эффект, хотя Ник считает, что я просто завершил своё вампирское превращение.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Мари, всё ещё не слишком веря, что это не розыгрыш и что эффектный смуглый красавец с серебряной шевелюрой и есть её друг детства. Впрочем, голос и интонационные обороты в речи подтверждали, что это он и никто другой.

— Ник дал мне выходной, и я прилетел повидать тебя. А ты как здесь оказалась?

— Ты не поверишь, но у меня тоже выходной и я гуляю. Вот думала пойти посмотреть кино.

— Значит, это судьба, — уверился Мирон.

— Я тоже так думаю, — сказала Мари и взяла его под руку. — Ну что, идём? Кстати, не знаешь, что за девчонка следит за нами?

— Рыжеволосая кудряшка в розовой шапке и клетчатой куртке, которая изображает будто у неё развязался шнурок на ботинке? — уточнил он.

— Да, — кивнула Мари, и Мирон иронично глянул на девушку, с которой они поменялись ролями. «Впору уже мне предъявлять претензии к Розовой Шапке и выяснять, зачем она ходит за мной хвостом», — подумалось ему.

— Ну… эта дурочка решила, что я мечта всей её жизни, — признался он.

— Боже, как романтично! — Мари отпустила его руку. — Ну-ка, постой, я на минутку…

— Нет! — преградил он ей дорогу. — Девчонка — третий лишний. Сейчас я хочу побыть только с тобой.

Впечатлённая его быстротой Мари уважительно посмотрела на него.

— Когда только Ник успел тебя выдрессировать?

— Это не он, а психоматрица.

— Как скажешь. Психоматрица, так психоматрица. Он не слишком тебя обижает?

— Нет, — видя, что она ему не поверила, Мирон улыбнулся. — Не беспокойся. Ты же знаешь Ника, если играть по его правилам, то он почти вменяем. В общем, мы нашли с ним общий язык. Конечно, бывает, что мне перепадает, но в целом терпимо.

— Хочешь я поговорю с отцом, чтобы он тебя отпустил?

Предложение было заманчивым, но Мирон представил себе реакцию Ника и покачал головой.

— Не выйдет. Ведь я его аталин, то есть доверенный слуга и телохранитель. Мой уход он расценит как предательство, а ты знаешь, что за этим последует. К тому же есть ещё один нюанс — я сам не хочу от него уходить. Ник — инженер от Бога, ему нет равных в целом мире. Для такого, как я, оказаться под его началом — это уже невиданная удача.

— Знаю, знаю! — фыркнула Мари. — Вы оба помешаны на технике. Короче, рыбак рыбака видит издалека.

— Верно, — Мирон посмотрел на афиши, висящие в холле торгового центра. — Хочешь посмотреть продолжение «Дюны»? — предложил он.

Мари пожала плечами.

— Даже не знаю, я не смотрела начало.

— No problem! Идём, я организую тебе фильм с начала.

Когда они поднялись в фойе кинотеатра, находящемся на четвёртом этаже, Мирон усадил её за столик и, после того как снабдил мороженым, попкорном и напитками, ненадолго исчез.

Как он и обещал, фильм показали с самого начала.

Девчонка в розовой шапочке сидела в том же ряду, что и они, но на некотором отдалении. Мари временами поглядывала на неё, но та делала вид, что не замечает этого.

Мирон не обращал на преследовательницу внимания, хотя ощущал, что это её расстраивает и сильно. Он попробовал прочитать её мысли, но она плотно закрылась ментальным щитом. «Значит, рыжуля не настолько молода как мне показалось», — подумалось ему.

«Прости, но насильно мил не будешь», — сказал он мысленно, но девушка ему не ответила.

Счастливый тем, что находятся рядом с той, что любит, Мирон не заметил, как преследовательница ушла. По всяком случае, когда в зале загорелся свет, девушки в розовой шапочке уже не было. Это обстоятельство вызвало у него досаду — для аталина, обязанного подмечать вся и всех, это был непростительный промах.

— Не переживай, девчонка вернётся. Она втрескалась в тебя по уши, — заметила Мари, по-своему расценившая выражение его лица.

— И ты туда же, — вздохнул Мирон. — Вот если она вернётся, тогда я начну переживать, а так ушла и, слава богу! Я нисколько не огорчусь, если это будет наша первая и последняя встреча.

Мари начала уверять его, что девушка очень красивая и ему не стоит вот так сразу отвергать её авансы. Чтобы сменить тему, Мирон заговорил о последних событиях на Старой базе и, в частности, рассказал ей о таинственном коте, который, как они с Ником подозревают, возник из отрубленной ею лапы виртуального чудовища. Заинтригованная Мари сразу же вспомнила о чудной девице в белом платье, которую она встретила в парижской квартире, и рассказала о ней Мирону. Затем он рассказал ей о Кинделе, а Мари рассказала ему о Руане, и они долго спорили об их природе. Трезвый ум Мирона не принимал домыслы Мари о том, что реальный мир, воспринимаемый их органами чувств, это всего лишь жалкая часть того, что окружает их в действительности.

Казалось, они только встретились[1], и вот уже пора прощаться. Донельзя огорчённый Мирон обнял Мари и бросился к заказанному такси.

Ровно в шесть вечера он позвонил в дверь Азарии и тот вручил ему коробку с ожерельем. Когда-то оно принадлежало Сунанде Кумариратане — несчастной королеве Сиама, которая в неполные двадцать лет утонула прямо на глазах своих подданных, а всё потому, что никто не осмелился её спасти, боясь, что его казнят за прикосновение к ней. История драгоценности была грустной, но само ожерелье из сапфиров и натурального голубого жемчуга выглядело так, будто оно прямиком из сокровищницы самого Нептуна, и Мирон без колебаний отдал Азарии обещанные сто миллионов.

Когда он вернулся на Старую базу, Адель уже была там и, к его огорчению, не одна. Она привезла с собой Камрин — так звали девушку в розовой шапочке.

Девушки только что прилетели и Мирон, порадовавшись, что успел вовремя вернуться, оставил Камрин под присмотром искина авиетки, и не мешкая повёл Адель к Нику. Изображения не лгали, девушка действительно была необычайно красива и вдобавок чрезвычайно общительна. Ни на минуту не закрывая рот, Адель болтала о всякой ерунде, легко перескакивая с темы на тему, чем напоминала ему синичку, которая задорно тинькает, прыгая с ветки на ветку. Легкость общения с ней вызывала симпатию и всё же выбор Ника его удивил. Светловолосая красавица показалась ему не слишком умной, тем не менее он решил, что это простительный для женщины недостаток и что его полностью искупает её весёлый характер.

При виде Ника Адель радостно вскрикнула и с возгласом: «О mon cher!» повисла у него на шее, а затем спустила с плеч платье, и оно упало к её ногам. Найдя что у неё фигура высший класс Мирон положил на столик футляр с ожерельем и бесшумно ретировался.

По возвращении к авиетке он помог Камрин спуститься вниз и, оставшись с ней наедине, неожиданно оробел. В своём воздушном наряде девушка показалась ему нереально красивой, к тому же держалась она отстранённо, будто не было встречи в Питере и по-детски непосредственного признания, что он её мечта.

— Идём, — он схватил девушку за руку.

Дойдя до ближайших гостевых комнат, Мирон втащил её внутрь и толкнул к столу. Она вскрикнула, ударившись о край столешницы, но он, не церемонясь, развернул её спиной и задрал подол платья. Нижнего белья на ней не было и это вернуло ему самообладание. «Всё же проститутка», — подумал он с некоторым разочарованием.

Задетый тем, что чуть было не поверил её словам, Мирон был груб с девушкой, но она молча вытерпела всё, что он с ней проделывал, а затем так же молча одёрнула подол платья и ушла в ванную комнату. Правда, ему почудился плач сквозь шум воды, но, когда она вышла, голубые глаза были сухи, а лицо спокойно, и его вновь охватила досада.

Из-за Рамоны Мирон ненавидел продажных девок и уже одно это отвращало его от Камрин. Тем не менее в девушке было нечто, что тянуло его к ней. «Возможно, это из-за того, что она похожа на Барижи и я из-за чувств Киндела неравнодушен к ней», — подумалось ему.

— Как давно ты занимаешься проституцией? — спросил он.

Камрин возвела очи горе.

— Я не проститутка.

— Докажи.

— Доказать? Ладно, — сказала девушка и бросилась к выходу.

— Пусти! — и она возмущённо посмотрела на Мирон, когда он, не давая ей уйти, прижал её к стене. — Если ты любишь другую, это ещё не повод издеваться надо мной! — выкрикнула она.

— А если я тебя не пущу? — спросил он, не в силах отвести взгляд от личика девушки, кривящегося от переполняющих её эмоций. Здесь было всё: злость, стыд, желание уйти и в то же время остаться, а ещё надежда на чудо.

— Тогда я её убью!

«Чёрт!» — Мирон зажал ей рот ладонью.

— Молчи, дура! Хочешь жить, даже в мыслях не смей об этом думать, поняла?

Камрин сверкнула глазами.

— Ну так убей меня!

— Я же сказал, заткнись, — тряхнул её Мирон. — К твоему сведению, Мари жена Ника. Вот за такие мысли он точно свернёт тебе голову.

— Что мне за дело до какого-то Ника? Главное, та девица чужая жена и она тебя не любит. Не спорь! ты сам это знаешь, так ответь почему она, а не я? Почему?

— Почему, почему! — Мирон вздохнул. — Маленькая, что ли? Я уже говорил тебе, сердцу не прикажешь.

— Верно, не прикажешь.

Взведённое как пружина тело девушки обмякло в его руках, и она отстранилась от него.

— Что ж, значит, не судьба. Прощай, — сказала она и выскользнула за дверь.

— Камрин, постой! Я тебя провожу, — спохватился Мирон.

С гостевым доступом гулять по Риоголизу было небезопасно и он, догнав девушку, пошёл рядом с ней. «Злишься, да?» — мысленно вопросил он, и она смерила его прохладным взглядом. «Какая тебе разница? Если чувствуешь себя виноватым, то не нужно. Я ждала чего-то подобного, но рискнула. Рискнула и проиграла. Бывает», — спокойно отозвалась она.

— И часто ты рискуешь? — уже вслух спросил Мирон. Отчего-то его задела та лёгкость, с которой Камрин отступилась от него.

Девушка пожала плечами.

— Такова моя профессия, — при виде вопросительного выражения на его лице, она слегка усмехнулась. — Ты не ошибся, я проститутка.

— Где ты работаешь? — спросил Мирон и, заметив, что она колеблется, добавил: — Не лги. Если захочу, я всё равно тебя найду.

— В клубе «Дети луны».

— Выходит, ты из диких вампиров[2]?

— Да, — Камрин покосилась на него. — Прошу тебя, не приезжай… — её голос дрогнул. — Дай мне забыть тебя, хорошо?

— Хорошо, — Мирон протянул ей банковскую карточку. — Прости, но это всё, что я могу тебе дать.

Остановившись, Камрин взяла карточку и повертела её в пальцах.

— Сколько здесь? — спросила она.

— Немного. Всего пятьсот тысяч. Если этого мало…

— Нет, более чем достаточно, — Камрин грустно улыбнулась и убрала карточку в сумочку. — Я бы предпочла твоё сердце, но деньги тоже сойдут.

— Тебе хватит этой суммы, чтобы оставить свою профессию? — спросил Мирон, чувствуя сопричастность к судьбе девушки, так похожей на Барижи, любимую Киндела.

— Да, но я останусь в клубе.

— Почему?

— Потому что мне нравится такая жизнь, — с вызовом ответила Камрин и пытливо глянула на него. — И не нужно презирать меня. Моя работа ничем не хуже других.

— Тебе видней, — Мирон кивнул на открывшиеся двери в гараж. — Заходи. Я отвезу тебя домой.

— Захвати с собой Адель, — остановил его голос Ника.

— Слушаю и повинуюсь, мой райделин, — Мирон отступил в сторону, давая дорогу пассии своего хозяина. — Прошу вас, мадемуазель, — сказал он с легким полупоклоном.

Но красавица-вампирка не спешила уходить. Повернувшись к Нику, она с улыбкой дотронулась до подаренного им ожерелья.

— Merci de ce présent et de votre amitié. [3]

— Content que ça vous ait plu. C'est magnifique sur toi,[4] — вежливо, но с налётом равнодушия отозвался Ник.

Адель вознамерилась его обнять, но он состроил недовольную гримасу и она, передразнив его, задорно рассмеялась, а затем, улучив момент, всё же коснулась губами его щеки.

— Au revoir, chéri, — томно пропела девушка и, вызывающе покачивая бёдрами, направилась ко входу в гараж.

В салоне авиетки веселье Адель испарилось как дым. С усталым видом она откинулась на спинку сиденья и сделала вид что спит. Камрин тоже за всю дорогу не сказала ни слова. Вдобавок она сидела с таким видом, будто её везут на казнь. Мирон, периодически посматривал на неё, не понимая, что с ней творится, но помалкивал, сказав себе, что это не его дело, поскольку они больше не увидятся.

Адель было ближе к дому, чем Камрин, и он вызвался её проводить.

Когда девушка скрылась за дверью особняка, он задержался, чтобы покурить. Стоя под деревом, он видел, как она вышла на балкон и, роняя слёзы, рванула на груди подаренное ожерелье.

«Понятно. И здесь любовь без взаимности», — констатировал Мирон. Тускло поблескивая в свете фонаря, одна из жемчужин подкатилась совсем близко и он, докурив, сам не зная зачем, поднял её и сунул в карман.

Камрин он тоже проводил до дверей «Детей луны». К его облегчению, к концу пути она немного отжила и перестала напоминать висельника, ведомого на эшафот, зато он, заслышав весёлые голоса, бравурную музыку и взрывы смеха, внутренне напрягся. Это напомнило ему о детстве и разнузданном веселье, царящем в отсутствие Владислава. Пользуясь случаем, скучающая Рамона устраивала праздники, которые она называла праздниками плоти, и воспоминания о мерзостях, творимых на них, до сих пор отравляли его душу. Вот и «Дети луны» виделись ему таким же гнездом разврата.

Прежде чем уйти, Мирон развернул девушку к себе и пытливо посмотрел на неё. Несмотря на предвзятость, ему не верилось, что перед ним многоопытная проститутка, умело разыгрывающая роль святой невинности, которая впервые ступила на стезю порока. Слишком уж натурально она краснела и возмущалась, слыша в свой адрес обидные слова. Он привлёк её к себе и, удивившись её одеревенелости, поцеловал.

— Камрин, скажи, что ты на самом деле здесь делаешь? Только давай без этих ваших женских увёрток, хорошо? У меня мало времени.

— Вообще-то, я гимнастка и хотела участвовать в представлениях, но не прошла по конкурсу, а потом менеджер предложил мне другую вакансию, и я согласилась, — сказала девушка и покраснела. — Нет, ты не подумай! Я никогда бы не пошла на это, но вы здорово прижали нас. Облава за облавой и кто знает, что с теми, кого загребли ваши патрули… — она замялась. — Есть лишь несколько мест, где вы не трогаете диких и «Дети луны» одно из них.

— Так ты поэтому здесь? — поинтересовался Мирон, чувствуя, что она что-то скрывает.

— Да, — Камрин заглянула ему в глаза, но они были непроницаемы. — Скажи, я хоть немного тебе не безразлична? — жалобно вопросила она.

— Давно ты подрабатываешь жрицей любви? — уклонился Мирон от опасной темы.

— Знаю, ты мне не поверишь, и тем не менее ты мой первый клиент, — ответила девушка и, смешавшись под его неотступным взглядом, нервно сглотнула. — Честное слово!

«Что ж, это легко проверить», — подумал Мирон и взял её за руку.

— Если ты не лжёшь, тебе здесь нечего делать. Идём. Сначала поживёшь в отеле, а затем подыщем тебе какое-нибудь жильё.

— Нет! — Камрин попятилась от него. — Стоит клубу отключить мой жетон и ваши откроют на меня охоту, а я видела, что они делают с нашими.

Насторожившись, Мирон сжал руку девушку, не давая ей уйти. Насколько он знал, сотрудники службы безопасности не зверствовали со своими дикими сородичами. Единственно к кому они не знали пощады, это были сепаратисты.

— Где ты это видела? — спросил он.

— В казино, — чуть слышно сказала Камрин, глядя на него потемневшими глазами. — Пожалуйста, отпусти меня! Я исчезну и больше ты меня не увидишь, — взмолилась она.

Следуя своему опыту и выучке Киндела, Мирон проанализировал её поведение. «Так! Всё началось с того момента, как Камрин увидела Ника и… похоже, не в первый раз. Вот только причём здесь казино?.. Ну конечно! Как я сам не догадался? Это же отличное прикрытие для сепаратистов. Ник это вычислил и разгромил их гнездо. И поскольку зверская расправа — это как раз в его духе, то не удивительно, что Камрин в панике».

— Ты сепаратистка? — требовательно спросил он.

— Нет! — испуганно дёрнулась девушка.

— Тогда, что ты делала в казино?

— Я танцевала в варьете, а затем появился этот дьявол и всех убил… Девочки так кричали, моля не убивать их, но он никого не пощадил. Разрубленные на куски они падали одна за другой… Даже не знаю, почему он оставил меня в живых, только глянул и пошёл дальше.

Камрин трясло как в лихорадке, и Мирон закутал её в свою куртку, а затем не выдержал и снова привлёк к себе.

— Ну, хватит! Чего ты боишься? Если Ник не убил тебя тогда, то сейчас и подавно не тронет, — произнёс он успокоительным тоном.

— Кто знает, что у этого психа на уме? — всхлипнула девушка. — Я как только его увидела, так чуть не описалась со страху, — она вскинула голову и тревожно посмотрела на него. — Пожалуйста, беги от него, умоляю! Этот тип ненормальный, если останешься, он и тебя убьёт, — на побледневшем личике промелькнуло воодушевление. — А знаешь что? Давай, убежим вместе!

— Как Ромео и Джульетта? — улыбнулся Мирон.

— Да! — обрадовалась Камрин и потянула его к авиетке, но он покачал головой, не сдвинувшись с места.

— Извини. Мне не шестнадцать лет, чтобы очертя голову бросаться в авантюру.

— Тогда ты просто дурак! — рассердилась девушка и, вырвавшись от него, побежала к двери клуба. — Ну и оставайся с этим маньяком! Только знай, добром это не кончится, особенно когда он узнает, что ты положил глаз на его жену, — выкрикнула она, стоя на пороге.

Раздумывая, что ему делать с ней, Мирон смотрел на освещённые окна особняка, но тут возникли трое парней, которые, судя по форме, представляли собой клубную охрану. Ввязываться в драку ему не хотелось, да и причины не было. Поэтому он миролюбиво улыбнулся и вопросил, не будут ли сеньоры столь любезны подсказать ему, что здесь находится и может ли он присоединиться к веселью.

Когда охранники сказали, что это вечеринка в частном доме, Мирон извинился и ушёл. При этом он взял себе на заметку, что охрана клуба состоит из вампиров и, судя по движениям, у них неплохая выучка, хотя до него им далеко.

_________________________

[1] Счастливые часов не наблюдают.

[2] «Дикие» вампиры – это те, что были сами по себе и не входили в вампирское сообщество, подчиняющееся Совету старейшин.

[3] Спасибо за этот подарок и вашу дружбу.

[4] Рад, что вам понравилось. Оно прекрасно смотрится на вас.

Глава 60-24

ГЛАВА 60. Хозяйские происки. Старая любовь не забывается

Оставшись один, Ник некоторое время бесцельно бродил по окрестностям Риоголиза, а затем обосновался на своём любимом месте. Хотя Адель была на высоте, сексуальная разрядка не принесла ему желанного спокойствия. Наоборот, он сильней прежнего тосковал по Мари и ничего не мог с этим поделать. Невидяще глядя в небо, он, как скупец сокровища, перебирал в памяти те моменты, когда они оба были счастливы, и жалел о том, что их оказалось так мало. Незаметно для себя он задремал. Ему снова приснилась Мари и, в отличие от прежних, это был лёгкий и приятный сон. Бурно жестикулируя, девушка чему-то смеялась, а он смотрел на неё и у него сладко замирало сердце. Разбудил его чуть слышный шорох.

— Что, окончательно муравьи заели?

— Прошу прощения, мой райделин, что нарушил ваш покой, — Мирон выбрался из кустов и поспешно отряхнул одежду. — Эти не муравьи, а божье наказание. Кусаются как звери.

Ник открыл глаза и повернул голову, чтобы видеть его лицо.

— Как тебе девушка? — поинтересовался он.

— Красивая.

— И это всё?

— Да, — ответил Мирон и он, демонстрируя удивление, приподнял бровь.

— Что, настолько неопытна?

— Ну… Как говорит молодняк, детский сад, штаны на лямках.

— Что ж, если она тебе не по нраву, скажи Штейну, чтобы её ликвидировали.

— Нет! — вырвалось у Мирона и Ник сузил глаза, глядя на него.

— Девчонка из сепаратистов. Не будь она похожа на Барижи, гнить бы ей уже в могиле.

— Не может быть! Камрин сказала, что просто танцевала в варьете.

Вознамерившись воспитать доверенного слугу как положено, Ник встал и потянулся было к крите, но передумал. Несмотря на непозволительный тон, эмоциональная сфера говорила, что Мирон искренен в своём заблуждении.

— К твоему сведению, она вампирская дочь Георгия Беридзе… главы сепаратистов, — пояснил он. — Вот уж не думал, что ты настолько доверчив.

«Лгунья!» — сердито подумал Мирон и, опустившись на колени, склонил голову.

— Мой райделин, разрешите мне заняться Камрин. Если она враг, я её убью, — он глянул на Ника. — Скажите, ведь её похожесть на Барижи не единственная причина, почему вы оставили её в живых?

На лице Ника промелькнуло одобрение.

— Верно мыслишь. Девчонка сбежала из гнезда и долгое время не общалась с Беридзе. Он выследил её совсем недавно и заставил вернуться. А ещё она та, на кого положил глаз небезызвестный тебе Лукас. По донесениям агентуры Штейна, он не давал ей прохода, именно поэтому она сбежала из дома.

«Значит, райделин её пожалел, памятуя о том, как эта мразь Лукас издевался над Мари», — пронеслась в голове у Мирона и его немного отпустило. Сейчас, когда решался вопрос жизни и смерти Камрин, он ощутил, что она ему отнюдь не безразлична.

— В случае, если Камрин не опасна, могу я сказать, чтобы она не боялась?

Хоть это был рискованный вопрос, на счастье девушки, Ник был в хорошем настроении.

— Можешь, но при одном условии: она будет прощена, если ты женишься на ней.

«Значит, затея с девочками по вызову изначально была ловушкой для меня», — приуныл Мирон, но не показал виду.

— Да, мой райделин, если таково ваше желание, — бодро проговорил он.

— Это не только моё пожелание. Во избежание вендетт, сепаратистов ликвидируют вместе с семьями. Единственно, что может спасти девчонку это уход в благонадёжный клан. И поторопись, пока служба безопасности не вышла на неё.

— Слушаюсь и повинуюсь, — произнёс Мирон с должным энтузиазмом, которого совсем не испытывал. — Не знаю интересно это вам или нет, но вот. — И он протянул Нику голубую бусину, подобранную у дома Адель, а затем показал мысленную картинку как это было. — Адель вас любит, — добавил он.

— Они все рано или поздно влюбляются, — последовал равнодушный ответ, и Мирон мысленно пожал плечами.

— Если нет проблем…

— К сожалению, есть, — перебил его Ник. — В последнее время Адель чересчур навязчива. Вычеркни её из списка и подбери ей замену.

— О'кей! — кивнул Мирон и достал планшет. — Как она должна выглядеть?

Ник подумал.

— Как двойник Мари.

— Ничего если хирург подгонит кандидатку под оригинал? — деловито вопросил Мирон.

— Мне без разницы, — последовал ответ.

Затея, как и равнодушный хозяйский тон, пришлись ему не по вкусу, но он промолчал, не желая вызывать огонь на себя — в конце концов ему не было дела до незнакомой человеческой девчонки, чтобы рисковать ради неё собственной шкурой. И вообще, в последнее время Мирон старался не раздражать Ника, причём не столько из-за желания избежать наказания, сколько ради его же спокойствия. Возможно, это была жалость — он видел, что тот работает на пределе сил — а может, это было влияние Киндела, чья преданность хозяину не уступала собачьей.

Пластический хирург поработал на совесть — девушка была не отличима от Мари и тем не менее при виде неё у Мирона ничто не дрогнуло в груди. «Сердце не обманешь», — подумалось ему. «Идём», — сказал он и взял девушку за локоть.

Вопреки его опасениям, ничего плохого не произошло.

Некоторое время Ник смотрел на девушку, а затем велел отправить её домой. Когда они остались наедине, она попыталась привлечь к себе внимание Мирона и его передёрнуло от отвращения, когда она попыталась его поцеловать. По прибытии на место он вручил ей пачку евро и, внедрив ложные воспоминания о происшедшем, усадил в такси.

Добравшись до авиетки, Мирон не выдержал и полетел в Петербург. Мари была не одна, а с друзьями, и он замедлил шаг, а затем, развернувшись, отправился домой.

***

Ник был всё там же, а именно на скалистом выступе, который когда-то был частью берега Пангеи, омываемой могучим Тетисом. Он сидел на скамье, точной копии той, что установила райта Нида для своего единственного и любимого сына, и за неимением океана смотрел на звёзды.

Когда неслышно возникший аталин опустился у его ног, он глянул на него и ощутил укол застарелой боли. Сейчас, в свете луны, его лицо, обрамлённое гривой серебряных волос, казалось очень юным, отчего он как никогда походил на Лотилану.

— Почему ты не захотел встретиться с Мари? — спросил Ник, чтобы отвлечься от нахлынувших воспоминаний.

Мирон пожал плечами.

— Не знаю… Думаю, было страшно, что вдруг ничего не почувствую, как с её двойником, — признался он.

Уклоняясь от разговора, чреватого неприятностями, он поднял руку и ткнул в направлении невзрачной звёздочки, к которой им предстояло лететь.

— Мой райделин, а вдруг там возникла своя жизнь, и они догнали или вообще обогнали нас в развитии?

— В таком случае нам придётся бороться за место под солнцем.

— Оружия у нас предостаточно, но не хотелось бы жить на развалинах, — заметил Мирон.

— И не придётся. Как только роботы добудут образец, биолаборатория разработает подходящий вирус, который будет безвреден для нас, но смертельно опасен для аборигенов.

— А если они будут похожи на нас?

— Тем более их нужно будет уничтожить.

На языке у Мирона вертелся вопрос о пророчестве Лоти, которое с достопамятного визита Палевского не давало ему покоя, но снова верх взяло благоразумие, и он промолчал.

Ник, для которого его мысли не были секретом, неслышно вздохнул и поднялся со скамейки.

— Идём. Завтра дел невпроворот, значит, нужно встать пораньше.

— Слушаю и повинуюсь, мой райделин, — привычно проговорил Мирон и первым ступил на тропинку, ведущую ко дворцу.

Ник со смешанным чувством наблюдал за отточенными движениями аталина, который подобно призраку скользил впереди него и зорко посматривал по сторонам. Впрочем, единственной неожиданностью на их пути оказался Лапа. Увлёкшийся охотой за мышью кот бросился им наперерез, и Мирон едва его не пристрелил. Отборный мат, вырвавшийся у него, рассеял наваждение и Ник фыркнул, удивляясь тому, что мог принять его за Лотилану. «Да ладно тебе злиться. Ведь Лапа не нарочно», — сказал он, когда взъерошенный кот вспрыгнул ему на плечо.

Пряча оружие в кобуру, Мирон выразительно глянул на кота, а затем развернулся и снова пошёл впереди. Когда они оказались под защитой системы безопасности, он расслабился и даже что-то запел — была у него такая привычка, что-нибудь мурлыкать себе под нос, когда он думал о своём.

Ник прислушался к песне.

Дни пролетают, как птицы, надо бы остановиться.

Прочесть, как в первый раз,

Давно забытый стих о нас,

И под июльской луною берегом стать и волною.

Произнести опять слова, которых не понять.

Кто-то простит, кто-то поймет,

Но от меня любовь не уйдет.

И на песке, размытом волной,

Я напишу образ твой…[1]

Судя по словам и печали в голосе, аталин был не в духе. «Похоже, вытеснение сыграло свою роль. Теперь вместе с образом Мари в памяти Мирона будет всплывать образ подделки и чувство отвращения к вульгарной девице. Конечно, это не искоренит его чувство к Мари, во всяком случае, в одночасье, тем не менее это даст Камрин шанс. Если она постарается, то он её полюбит», — подумал он с удовлетворением.

_______________________

[1] Насыров Мурат песня «Кто-то простит».

Глава 61-25

ГЛАВА 61. Мари. Будни в родных пенатах

По окончании рабочего дня, точней, как только часы показали шесть вечера, я встала и вежливо попрощалась с коллегами. По пути к двери моя спина обрела несвойственную ей чувствительность и ощущала устремлённые на меня неодобрительные взгляды. Правда, на этот раз одними взглядами дело не ограничилось. Две мелкие нахалки, второкурсницы на стажировке, которые недавно появились у нас, сначала прыснули, а затем одна из них нарочито громким шёпотом проговорила:

— Надо же, какое похвальное трудолюбие! Впрочем, будь я дочкой главы Совета, я бы тоже не заботилась о том, что обо мне думают.

Раньше в такой ситуации я либо злилась, либо чувствовала себя виноватой, но времена изменились. Вернувшись, я подошла к столу девчонки, которую отличала наголо бритая голова, и устремила на неё взгляд. Не выдержав, она покраснела, а затем вздёрнула подбородок. Чувствуется, спецназ.

— А что, я не права? — вызывающе сказала она.

— Да, ты не права, — усевшись на край стола, я постучала ногтем по циферблату часов. — Тик-так, дорогуша. Рабочее время вышло, и я имею полное право уйти домой. Ты против? Тогда я хочу знать почему.

— Это нечестно, когда другие работают, — поспешила ей на помощь подружка. Судя по косичкам, она из цивильных, а не спецназ.

— Видишь? — я ткнула в направлении своего стола, где аккуратными стопками высились папки с документами. — Работа выполнена. Так в чём нечестность?

Мой взгляд устремился к бритоголовой.

— Молчите? Правильно делаете. А теперь послушайте, что я вам скажу. Вы, дорогуши, обычные завистницы и трусихи. Молчать! Сейчас я говорю! — рыкнула я, видя, что девчонка собралась мне возразить. — Будь вы посмелей, вы тоже ушли бы домой, а не сидели здесь, стараясь заслужить одобрение начальства и коллег. Ведь вы тоже выполнили свой объём работы. Так какого чёрта вы здесь торчите? — я сделала паузу, давая им ответить. — В общем, мне плевать. Но я, как видите, не в претензии, в отличие от вас.

Проигнорировав многозначительное покашливание, донёсшееся из закутка начальника отдела, я оглядела коллег, которые из-за несобранности или лени не успели справиться с порученной работой, но ни один из них не рискнул встретиться со мной взглядом. Видя такое дело, я пожала плечами и, провожаемая озадаченным молчанием, направилась к выходу.

На душе было легко как никогда. Ник прав, народ нужно сразу ставить на место, иначе тебе же сядут на шею и тебя же заставят чувствовать себя виноватой.

Помимо стычки на работе меня ждал ещё один сюрприз, в вестибюле штаба меня отловил Давид Левантовский. Судя по решимости, написанной на его лице, мой студенческий надсмотрщик горел желанием со мной пообщаться. Естественно, у меня сразу же мелькнула мысль, что это неспроста, но всё же выбор отца меня удивил: я думала, что он подберёт мне более сведущего спеца по психологии. Хотя вполне возможно, что отец не в курсе, что мы с ним не ладили, а у себя на кафедре, насколько я знаю, Левантовский на хорошем счету. Видимо, он хороший теоретик, а вот практик из него крайне посредственный.

— Мари, я догадываюсь, что вы думаете обо мне, — улыбнулся Давид, когда мы поднялись на второй этаж и уселись за столик в кафе.

— Что немудрено, ведь вы знаток человеческих душ, — не удержалась я от сарказма. И всё же мне понравилась его улыбка, открытая и чуточку виноватая, без того былого напряжения во взгляде, которое я всегда ощущала и которое мне активно не нравилось.

— Простите. Это я виноват, что мы с вами не подружились, — сказал он и потянулся за чашечкой кофе, принесённой официантом.

Ложечка, которой он размешивал сахар, нервно звякнула и тут меня осенила догадка.

— Это вы извините. Мне нужно было не мучить вас, а сразу уйти к другому куратору, но тогда мне ничего подобного даже не приходило в голову.

Давид поставил чашку и смущённо потёр кончик носа указательным пальцем.

— Вы правы, влюблённость в студентку, как правило, ни к чему хорошему не приводит. К тому же вы, как никто другой, нуждались в моей помощи, а я ослеплённый чувствами, не мог подобрать к вам ключик, хотя очень старался.

Я с любопытством взглянула на него.

— Хотите сказать, что сейчас ваши чувства изменились?

— Нет, — снова улыбнулся Давид, — но я сменил точку зрения.

— Не понимаю.

— Вы по-прежнему нравитесь мне, но я уверен, больше это не скажется на моей работе.

— Почему вы в этом уверены? — поинтересовалась я и поднесла к губам чашку с кофе.

— A cat may look at a king, — ответил Давид и я закашлялась, поперхнувшись.

— Ну, знаете! Вы не кот, а я не королева, так что вам ни к чему себя принижать.

Давид посмотрел на меня и засмеялся. Некоторое время я пялилась на него, а затем тоже хихикнула. Ну не могу я удержаться, когда другому весело.

Отсмеявшись, я первой протянула руку.

— Мир?

— О да! — воскликнул Давид и с энтузиазмом тряхнул мою ладонь.

Мы ещё немного поговорили, вспоминая прошлое, а затем он сказал, что ему пора и вручил мне визитку, на которой написал дату и время нашего первого сеанса психотерапии.

Как выяснилось впоследствии, молва была права, а я — нет. Давид действительно оказался очень хорошим специалистом. Благодаря ему ко мне вернулось самоуважение, а вместе с ним спокойствие и вера в себя. Но самое главное его достижение заключалось в том, что он сумел изгнать дьявола из моей души, который поселился там вместе с воспоминаниями о детстве и понемногу брал власть надо мной, грозя превратить в копию Ризы, а моя родная мать, если верить Нику, была просто ужасна.

Когда я наконец выбралась из штаба, мой эскорт отлепился от стены и с унылым видом потащился следом. Раньше я не обращала внимания на охрану, приставленную по распоряжению отца, но на этот раз меня заело. Нет, я понимаю, когда тебя сопровождает агент, которого не видно и не слышно, но когда за тобой таскается какая-то мелочь, едва не наступая на пятки, то это уже ни в какие ворота.

Я сделала вид, что вытряхиваю камешек из туфли, а когда мальчишка неосторожно приблизился, ухватила его за ворот куртки.

— Ну, горе-шпик, быстро сознавайся, какая у тебе отметка по слежке! — потребовала я.

— Пятёрка, — ухмыльнулся он.

Мальчишка попытался вывернуться из моей руки, да только фиг ему! Мои навыки теперь ничем не хуже спецназовских. Наша молниеносная потасовка закончилась тем, что я связала его ловчей нитью, припрятанной в рукаве, и уложила носом на асфальт. Пусть полежит, в назидание Штейну. Постыдился бы приставлять ко мне такие кадры!

Спустя пару минут позади снова раздались шаркающие шаги. Я фыркнула, но Штейн несколько реабилитировался в моих глазах. Мальчишка всё же оказался способным и освободился гораздо раньше, чем я ожидала.

— Будешь действовать мне на нервы, пожалуюсь твоим кураторам, — предупредила я, не оборачиваясь, и шварканье позади сразу же стихло. То-то же, у меня не забалуешь. Освоил походку призрака, будь добр ею пользоваться.

Но я рано обрадовалась, мальчишка не угомонился. Сначала он зашмыгал носом, а затем засопел так будто у него вот-вот начнётся приступ астмы. Вот ведь фокусник! Ну и ладно, пусть развлекается, мне-то что за дело?

Тем не менее моего терпения хватило ненадолго. Засранец не переставал действовать мне на нервы, используя немалый арсенал провокационных штучек — тут тебе и неожиданно громкая музыка, и шипение, подозрительно похожее на змеиное, и топот конских копыт, и жалостливое завывание какой-то песенной цыганщины. В общем, такое шумовое сопровождение кого угодно выведет из себя.

Я обернулась и внимательно глянула на смуглую физиономию мальчишки. По виду настоящий цыганёнок вот только меня не покидало ощущение фальши в его облике.

— Спорим, что у тебя голубые, а не карие глаза, — сказала я и его губы расползлись в улыбке.

— Да, лапуся, с тобой нужно держать ухо востро. Слишком уж ты наблюдательная.

Мальчишка снял линзы и на меня глянули знакомые голубые глаза.

— Хамелеон! — воскликнула я, а затем отступила и придирчиво его оглядела. — Кажется, тебе суждена вечная молодость, ты совсем не изменился. А как твоя взрослая ипостась? Надеюсь, она не исполняет роль портрета Дориана Грея?

— Сонька Беккер разболтала? — усмехнулся Хамелеон.

— Не-а, сама догадалась. Скажи, прекрасное дитя, а имя у тебя есть?

— В миру меня зовут Анжей Сапковский, — сказал мальчишка и нацепил на нос тёмные очки. Важничает поганец.

— Неужели это ты написал «Ведьмака»? — поддразнила я его.

— Я подарил тёзке его сюжет, — заявил он, причём с совершенно серьёзной физиономией.

Ну-ну! Повыделывайся ещё у меня.

— Врёшь и не краснеешь, — не поверила я и в памяти всплыл вечер, когда наш отдел праздновал обретение Маркушей вампирской благодати. — Кстати, я смутно припоминаю, что ты кадрился ко мне на дне рождения моего начальства.

— Было дело, — кивнул Анжей. — Даже удивительно, что ты помнишь. Когда я к тебе подсел, ты была уже упившись в хлам.

— И всё же не настолько, чтобы не узнать старого знакомого; хоть тогда ты, на зависть Мальвине, был с роскошной голубой шевелюрой, — сказала я и глянула в направлении стоянки, где стояла моя машина. — Поедешь со мной или предпочитаешь свою тачку?

Озадачившись, Анжей потянулся к затылку.

— Вот даже не знаю… Ладно, пофиг на инструкцию! Поехали на твоей. Только, чур! я за рулём.

— Да ради бога! Я не претендую на лавры Шумахера. Да, мне нужно прошвырнуться по магазинам, хочу купить подарок одной крайне привередливой особе. Поможешь?

— Без проблем. Я знаю несколько магазинчиков, торгующим всяким древним хламом. Уверен, там ты обязательно найдёшь какую-нибудь антикварную рухлядь, которая придётся твоей тётке по вкусу.

Я с подозрением глянула на Анжея.

— Ты это о ком?

— Естественно, о Полине Разумовской, — усмехнулся он. — Кстати, я не прочь слетать в Италию, так что постараюсь, чтобы моё дежурство пришлось на время, когда ты отправишься к ней.

— Я сама ещё не знаю, когда полечу. Запиши свой номер, я позвоню, когда определюсь. Или ты предпочитаешь прослушку?

— Скажешь тоже! За прослушку в доме главы СС можно запросто пулю в лоб схлопотать.

Судя по эмоциональному фону, Анжей говорил правду.

— Строго у вас.

— А то! — он протянул руку. — Хватит балакать, давай ключи.

— Эй-эй! — спохватилась я. — Ты же малолетка, в таком виде тебе за руль нельзя.

— У меня есть взрослый дяденька, так что вам, тётенька, не о чем беспокоиться. Просто дай мне минутку на переодевание.

Анжей швырнул спортивную сумку на задние сиденья моей машины и следом нырнул сам. Не успела я глазом моргнуть, как оттуда уже выбрался взрослый парень.

— Понимаю, урод о двух телах более чем занятный аттракцион, но не могла бы ты перестать пялиться на меня и наконец сесть в машину? — проворчал он, усевшись на водительское сиденье.

— Извини, — я села рядом с ним и пристегнулась. — Слушай, наверняка тебя обследовали. И как трактуют твоё превращение с мгновенным изменением формы и массы тела?

— Никак, — Анжей плавно тронулся с места. — В моём случае наука спасовала. Высоколобые выдвинули кучу гипотез, но точно сказать не могут.

Насколько позволял ремень, я повернулась к нему и смерила внимательным взглядом. Благодаря дрессуре Ника я досконально изучила Арею, по видеозаписям тиарана. Готова поклясться, что Анжей — чистокровный эреец, причём у него тот тип черт лица, что свойственен тем, кто проживал на территории королевства Весны. Если я не ошибаюсь, а я уверена, что не ошибаюсь, это означает, что наша семейка не единственные засланцы из прошлого. Похоже, хронокапсула Анжея была не столь совершенна как наша и таким вот странным образом повлияла на него.

— О чём задумалась? — прервал он мои изыскания на предмет связи его парадокса и ТПВ.

Мой ответ на эрейском языке ситуацию не прояснил. Судя по выражению лица, Анжей меня не понял, а может, сделал вид, что не понял. Эмоциональный фон мне не удалось прочесть, он полностью закрылся. Правда, он всё же поинтересовался, что означает сказанная мною абракадабра и на каком она языке.

— Она о том, сентано, что вы искусно играете свою роль, а сказано это на диалекте земель Лотойро[1], — ответила я, не спуская с него глаз.

Что примечательно, других вопросов не последовало. Впрочем, как выяснилось впоследствии, Анжей решил, что у меня затмение в мозгах и продолжать разговор не имеет смысла. Судя по той предупредительности, с которой он вёл себя в дальнейшем, это похоже на правду. Но он спецназовец, а штейновские выкормыши, как я уже не раз имела возможность убедиться, лгут как дышат, так что он по-прежнему у меня на подозрении. Чует моя душа, что он далеко не так прост, каким себя показывает.

Поздно вечером, лёжа в кровати, я перебрала в уме своих знакомых. Если я не сошла с ума, то, помимо Сапковского и нашей семейки, к чистокровным эрейцам также относятся семейство Беккеров, семейство Моррисонов и Штейн.

Наутро я поделилась своими подозрениями с отцом и, о чудо! оказалось, он уже знает об этом. Мика похвалил меня за наблюдательность, а затем посетовал на то, что в сутках только двадцать четыре часа и, не допив кофе, поспешил в гараж.

Кстати, фарфоровая безделушка, купленная по наводке Анжея, действительно понравилась Полине. Да и вечер вполне удался. Не знаю каким образом, но мой личный охранник сумел затесаться в число гостей, и мы от души повеселились. Естественно, светские курицы строили нам козьи рожи, но тётя была к нам снисходительна, и мы эпатировали публику до тех пор, пока не появился Анри Кравчинский. Он устроил такое грандиозное шоу в честь именин матери, что все позабыли о наших детских шалостях, включая нас самих.

Это был настоящий бал вампиров, фантасмагоричный и помпезный, и мы с Анжеем, офигев от происходящего, вместе со всеми глазели на торжественный выход короля вампиров; раскинув крылья, тот с верхотуры зала медленно спускался вниз. Всё бы ничего, но артист был загримирован под Мику, причём карикатурным образом.

Видя, что Анжей напрягся, я взяла его под руку.

— Спокойно! — сказала я вполголоса. — Кравчинский не дурак, он не посмеет унизить моего отца.

— Очень на то надеюсь, — не сразу ответил он.

Я оказалась права. Король вампиров был чрезмерно восторжен и патетичен в стихах, обращённых к Полине, но его шаржированный образ искупала подлинная страсть и нежность, звучащая в голосе. Так что по мере представления мускулы Анжея несколько расслабились и перестали напоминать камень.

Когда король вампиров и его свита улеглись по гробам и с подобающими спецэффектами провалились в преисподнюю, веселье закипело с новой силой — особенно когда появились официантки, разносящие лёгкие закуски и напитки. Грациозные интриганки, облачённые в одни лишь маски и чёрные шёлковые плащи, пританцовывая, шли по залу и каждого, кто принимал их угощение, одаривали поцелуем — либо целомудренным, либо страстным. Так что к концу вечера лица и шеи гостей, а так декольте некоторых гостий покрывали многочисленные отпечатки губной помады, причём разнообразных оттенков и цветов. Самое примечательное заключалось в том, что помады были из тех, что проявлялись не сразу и их было крайне сложно оттереть, не имея специальных средств. На наше с Анжеем счастье, Полина вручила нам один такой флакончик, так что наши лица, избавленные от поцелуйного компромата, основательно раздражали окружающую публику.

На какое-то время Анжей исчез, мол, природа зовёт, а когда он вернулся, я заметила, что у него надорван рукав смокинга и лёгкие следы крови на рубашке. Не слушая его возражений, я воспользовалась помощью Полины, которая с некоторых пор уже не танцевала и с видом полновластной королевы восседала на возвышении. Она глянула в сторону ближайшей официантки и та, повинуясь её безмолвному приказу, отвела нас в гардеробную, где стройными рядами висела мужская одежда всех фасонов, расцветок и размеров. Девушка вручила Анжею новый смокинг и рубашку, а затем, прежде чем исчезнуть, приподнялась на цыпочки и страстно его поцеловала. И да, насчёт «исчезнуть»; она действительно прислонилась к стене и будто растворилась в ней. «Занятный фокус!» — воодушевился Анжей. Он тщательно обследовал стену, но она, к его разочарованию, не выдала своего секрета.

Пока мой спутник потакал своим шпионским страстям, я прикладывалась к бокалу с шампанским. Впрочем, Анжей вскоре прекратил маяться дурью и присоединился ко мне — благо, исчезнувшая официантка оставила нам свой поднос и шампанского было хоть залейся. Упившись, мы как ненормальные хохотали над какой-то дичью, а затем долго и страстно целовались. Что было потом?.. Да много что было. Могу одно сказать, судя по отличному настроению и тому разгрому в гардеробной, который мы оставили, секс был замечательный.

После приснопамятной вечеринки у Кравчинских Анжей куда-то запропал. Я уж было решила, что его выгнали из моего сопровождения, но нет. Спустя две недели он снова появился, но держал себя так, будто ничего не было, что несколько задевало моё эго, ведь я испробовала на нём хвалёное искусство любви Дома Лета.

Всё бы ничего, но, в отличие от остальной агентуры, Сапковский не скрывался и сопровождал меня в открытую. Конечно, ходить с явной охраной так себе удовольствие, но я не стала лезть в бочку и молча терпела, когда этот паразит, облачённый в чёрный костюм и чёрные очки, то есть со зримо читаемой надписью на лбу «секретный агент», повсюду таскался за мной — под дружное ржание офисного народа, довольного новым развлечением. Нужно заметить, Анжей одевается очень хорошо, и вещи у него не просто стильные, они ещё и брендовые, но тут он явно подражал героям фильма «Люди в чёрном».

Мне было любопытно, что будет, когда этот цирк увидит отец или Штейн, но Анжею повезло, во время своих дурачеств он ни разу не нарвался на тяжёлую артиллерию. Спустя неделю ему надоело паясничать и после выходных меня поджидал не образцовый мистер секретный агент, а всё тот же расхлябанный подросток в драных голубых джинсах и попугайской толстовке. Насвистывая, он некоторое время тащился позади, а затем поравнялся со мной.

— Будешь? — вопросил он и протянул мне эскимо в кричащей фольгированной обёртке.

Изображение кактуса внушало сомнения, но я понадеялась, что внутри обошлось без иголок.

— Спасибо.

Избалованная фирменным мороженым я откусила кусочек эскимо. Вроде ничего, есть можно, хотя могли бы не экономить, выдавая за шоколад какую-то гадость неопознанного состава.

— Ну как, уже отошёл от сексуального опыта в гардеробной или всё ещё под впечатлением? — поинтересовалась я.

— Ага, уже отпустило, — Анжей покосился на меня. — Слушай, может повторим?

Я подумала над его предложением.

— Нет, не стоит. Я замужем. Точней, сейчас в разводе, но всё равно замужем.

— Тяжёлый случай, — отозвался Анжей. — То есть, у тебя любовь-морковь? — вопросил он со спокойным интересом.

— Ну да, — кивнула я, — она самая, любовь-морковь.

— Жаль, — он швырнул недоеденное мороженое в урну и вытер испачканные пальцы о штаны. Судя по тону, его не слишком огорчил мой отказ. Ну и ладно. Хотя что-то такое было между нами… такое юное и трепетное, как первоцветы по весне. А ещё душевное родство, какого я не чувствовала ни с Тьеном, ни с Ником.

На всякий случай я пособирала информацию о Сапковском — видимо, заразилась фобией Ника, который, думаю, с пелёнок никому не доверяет.

Оказалось, что в штабе знали только взрослую ипостась Анжея и, судя по отзывам, не с лучшей стороны. Общественное мнение считало, что он редкостный засранец, мол, если перейти ему дорожку, то мало не покажется. Драк за ним числилось немерено, тем не менее у начальства он был на хорошем счету и вдобавок ходил в любимчиках Штейна. Да и народ его уважал. По словам сослуживцев, знающих его не понаслышке, он был из тех, с кем ходят в разведку — мол, в деле на него можно положиться, что тоже говорило в его пользу.

В общем, чем больше я узнавала Анжея, тем больше он мне нравился. Я даже начала подумывать, что если Ник действительно меня бросил, то почему бы нет? Он не худшая кандидатура на замену.

Увы! Как-то в вестибюле штаба я застала его с хрупкой белобрысой кудряшкой. Судя по тому, как они смотрели друг на друга, стало ясно, что мне здесь ловить нечего.

Пассия Анжея показалась мне знакомой и я, поднапрягшись, опознала в ней хирурга из нашего академического госпиталя. Кажется, её зовут Алиса и, кажется, она из старого поколения. Думаю, это её Соня называла Гимназисткой и осуждала за нелепые наряды. Она и на этой встрече была в каком-то старомодном пальто и крошечной шляпке с вуалеткой. В общем, жуть, особенно на фоне Сапковского в его подростковом возрасте.

Так что вид у парочки был ещё тот и я, чтобы не смущать его, обошла их как можно дальше. Конечно, Анжей всё понял и, разозлившись, устроил мне весёлую жизнь. В конце концов, я не выдержала и послала его куда подальше, то есть взяла и нажаловалась Штейну, когда была у Эльзы в гостях, о чём впоследствии сама пожалела. Говорят, что босс так на него орал, что тряслись стены.

Я уж думала, что больше не увижу Сапковского, но нет. Оказалось, он, как все остальное моё сопровождение, перешёл в режим шпика — я засекла его через витрину магазина. Ладно, пусть дуется, мне-то что. Хотя, признаться, с Анжеем было куда веселей. С ним можно было и в кино смотаться, и в ресторан, и на званый вечер, да и просто погулять и поболтать о всякой всячине.

Вот так всегда, знакомых много, а поговорить по душам не с кем. Соня либо торчит в своём институте, либо пишет диссертацию, либо нянчится с сынулей, даже забросила все светские мероприятия. Ладожский и вовсе редкий гость, что немудрено, поскольку он правая рука Штейна. Мирон тоже забыл ко мне дорогу, не говоря уж про моего бывшего мужа. Вот гад! Уверена он знает, что я беременна, но даже не кажет ко мне носа. В последнее время я его даже в штабе не вижу, хотя систематически болтаюсь в кабинете отца. Поначалу я изобретала всякие предлоги, чтобы прорваться к нему, но в последнее время уже не утруждаю себя и хожу к нему как к себе домой. Вот только Мика, если на месте, то постоянно занят, но чаще всего его кабинет пуст, и он болтается где-то по миру. Полина Разумовская всегда любезна и даже вроде рада моим визитам, но мне с ней не комфортно, мы слишком мало знакомы, да и разница в возрасте играет свою роль.

Одна отдушина — встречи с Давидом Левантовским, но он врач и наши разговоры не более чем лечение. Правда, есть ощущение, что всё же мы подружимся, но пока я осторожничаю, памятуя о его влюблённости. Может, и зря. Давид — очень приятный и эрудированный собеседник, с ним есть о чём поговорить и помимо моих душевных переживаний.

Как бы то ни было, в последнее время не жизнь, а сплошная скукотища. Да и живот начал увеличиваться, что до смерти пугает меня. Конечно, пока это видно только мне, но всё равно ужас. Господи! Ну, почему именно я? Нет, чтобы потренироваться на ком-нибудь другом! И вообще, я и в роли мамочки? Это же кошмар! Сразу вспоминается Максимка, малолетний феникс Ладожских. Нет, мальчишка он хороший и Соню с Иваном просто обожает; при них он ведёт себя, как ангелочек, но стоит мне остаться с ним наедине, и милейший ребенок мгновенно превращается в исчадие ада. В общем, я его понимаю, Максимка ревнует меня к родителям, но от этого не легче. Так что это тоже одна из причин, почему я избегаю бывать у Ладожских.

Тем не менее меня уже настолько достало сидение дома, что я страшно обрадовалась приглашению Сони в гости. Максимка был на прогулке, и мы славно посидели вдвоём. Закусывая чем бог послал, мы попутно перемывали косточки знакомым, а затем Беккер вручила мне приглашение на вечеринку, которую их институт устраивал по случаю рождения какой-то их сотрудницы. Ради любопытства я решила пойти и, как выяснилось, не зря — вечеринка оказалась с сюрпризом.

___________________________

[1] Лотойро – столица Священного королевства Весны.

Глава 62-26

ГЛАВА 62. Дела семейные. Доверяй, но проверяй

— Ларченко, мать твою! Что значит, людей не хватает? Я же на днях выслал тебе дополнительный отряд!.. Я уже всё сказал! Не справишься в срок, пеняй на себя… А мне плевать, что у тебя повстанческое движение! У мартышек в джунглях каждый день революции бушуют… Да хоть сожги их напалмом, мне дела нет! Но учти, чтоб через неделю плацдарм был готов… Что значит, ты не знаешь?! Кто должен знать за тебя, мать твою, этот ваш Пушкин?.. Сам иди… Откуда я знаю? Так умники из Академии решили, а не я… Жопой садиться на ежа — это для нас, а не для них… Меньше думай, больше делай…

— Ну-ка дай! — Эльза выхватила у Штейна мобильник. — Тарас, иди к чёрту! Дайте хоть с утра ему нормально поесть… Сам иди по матушке, я тебе больше не подчиняюсь, поэтому хочу и буду вмешиваться… А ты самолично партизанов отстреливай, чем не выход? Заодно развлечёшься и пар выпустишь… Понимаю твои трудности, но ведь ты их, как всегда, с блеском преодолеешь… Ну причём тут лесть? Мне ли не знать? Сколько раз сама по твоей милости ходила с продырявленной шкурой, но с порученным делом ты справлялся любыми силами, и не было случая, чтобы ты его завалил… Ладно, хватит о грустном. Тар, у нас тут намечается небольшое семейное торжество. Я отослала вам с женой приглашение, и на всякий случай хочу его продублировать… Ну, ты уж постарайся, мы будем тебя ждать. Да и скажи Ларе, если она не хочет огорчений, то пусть посмотрит наряды присутствующих дам на нашем сайте и выставит сама, в чём она будет… Ладно-ладно! Не кипятись, я сама позвоню Ларе и переговорю с ней по поводу тряпок, как ты выражаешься… Не-а, даже не мечтай. Звони ему в офис, минут эдак через сорок. Адью!

Эльза выключила мобильник и сунула его в карман халатика.

— Сколько раз тебе говорить, отключай дома телефон.

— Дай сюда, — Штейн протянул к ней руку, но она показала ему фигу.

— Эль! Что ты себе позволяешь? — вопросил он, меряя её тем взглядом, от которого его подчинённых бросало в дрожь.

— Ой-ой, как страшно! — усмехнулась Эльза и спокойно добавила: — Язык жестов не понимаешь? Тогда повторяю: фиг тебе, а не телефон. Так что уймись и жуй помедленнее. Подавишься, откачивать не буду.

— Даже не мечтай, так легко ты от меня не избавишься, — проворчал Штейн и воткнул вилку в недоеденную сосиску.

Эльза вздохнула.

— Кто бы сомневался, — сказала она и что-то такое прозвучало в её голосе, что он снова поднял на неё глаза.

— Не переживай! Не исключено, что меня убьют как твоего первого мужа. Как там его? Кажется, Хикару Тэзуки, — заявил обидевшийся Штейн.

— А хочешь половником по башке? С гарантированным летальным исходом? — осведомилась Эльза и укоризненно добавила: — Томас, вот зачем? Хотел сделать мне больно? Так радуйся, тебе удалось.

Судя по тому, как дрогнули её губы, ему удалось задеть её за живое.

— Прости, — буркнул Штейн.

Он уже раскаивался в том, что вызвал к жизни призраков, которые до сих пор имели над ней власть, чем основательно портили ему семейную жизнь. Эльза была ему дорога́, несмотря на все его чувства к Тамаре. Так что Ольга, его домоправительница, была права, у него не возникало даже мыслей о том, что они реально расстанутся, а все его разговоры о разводе были не более чем желанием досадить Эльзе.

Другое дело, что его любовь к Тамаре была как бушующий вулкан, а к жене — как спокойное море. И такое положение дел вполне его устраивало, чего не скажешь о его женщинах.

Эльза не оставила мыслей о мести, но действовала осторожно и всеми силами старалась усыпить бдительность мужа. Сценарий разработанной кампании был прост, но действенен. Начала она с грандиозных скандалов, которые устраивала якобы в приступе ревности — впрочем, они были не столько наигранными, сколько соответствовали её истинным чувствам. После чего последовал период холодной войны, перемежаемый горячими перемириями в постели. И наконец подоспел период оттепели, когда их семейная лодка вошла в тихую солнечную гавань — к радости Штейна, основательно подуставшего от семейных бурь и начавшего уже подумывать, что не слишком ли велики тяготы женитьбы и не пора ли что-то с этим делать.

Впрочем, стоило Эльзе взять на вооружение реноме идеальной жены и мысли о расставании начисто испарились из его головы.

Хитрая лиса ради достижения поставленной цели даже изменила своим рискованным зелёным нарядам и теперь носила жемчуг и наряды, сшитые по моде 50-х годов двадцатого века. Это были либо лёгкие светлые платья с юбкой-колоколом и тугими лифами, либо костюмы в обтяжку, но с обязательной длиной юбки до середины икры. Приличные и необычайно женственные такие наряды действовали на мужчин, как красная тряпка на быка.

И всё же, потакая капризам мужа, Эльза не перегибала палку и старалась держаться естественно, что вполне ей удавалось.

Периодически Штейна посещало смутное подозрение, что всё это неспроста, но поскольку у него самого было рыльце в пушку, он решил, что это подождёт и не углублялся в анализ. Тем более что у него начались сложности с Тамарой, сделавшей выбор в пользу мужа. При каждом свидании она давала ему понять, что им пора прекратить встречаться, но он упорствовал, хотя видел, что ей тяжело. Она буквально с кровью выдирала его из сердца и ему было грустно и в то же время любопытно, что победит — любовь или расчёт. Тем не менее он уважал её за силу воли и твёрдость характера и, любя, не спешил рвать отношения.

Исправляя положение, Штейн усадил жену на колени.

— Не сердись, mein Herz, я люблю тебя, а кто любит, тот всегда ревнует, — примирительно проговорил он и, тщательно промокнув салфеткой губы, с удовольствием поцеловал рыжеволосую красавицу.

«Ну конечно! К мёртвым легко ревновать, а ты попробуй к живым», — сердито подумала Эльза, но пылко ответила на его поцелуй, а затем шлёпнула по рукам.

— Давай без глупостей! Лиза дома.

— Точно! Я и забыл! — спохватился Штейн. — Кстати, почему она не завтракает с нами?

Эльза прошлась по эмо-полю девушки и уголки её губ слегка дёрнулись в потаённой улыбке.

— Ещё спит. Думаешь, стоит разбудить?

— Пусть спит, чай, дома, а не в гостях, — сказал Штейн и с сожалением глянул на опустевшую тарелку.

— Подожди! — спохватилась Эльза. — Вот, держи добавку, прямо с жару с пылу. А это кофе и пирог в придачу, с яблоками, как ты любишь.

— Не могу, я уже опаздываю, — вздохнул Штейн, не сводя плотоядного взгляда со скворчащей сочной сосиски, покоящейся на горке аппетитной жареной капусты.

— Начальство задерживается, а не опаздывает, — Эльза надавила ему на плечи, усаживая обратно на место. — Пока всё не съешь, я тебя не выпущу из-за стола. Томас, я серьёзно. Позавтракай по-человечески, успеешь ещё насобачиться на работе.

— Ладно, была не была! — не устоял Штейн. — Кстати, забыл сказать, кажется, мы успеваем с постройкой звездолётов. Ник клянётся, что к сроку будет готово, — проговорил он с набитым ртом.

— Замечательно. Не представляю, что бы мы делали, если бы пришлось выбирать кому лететь, а кому остаться, — отозвалась Эльза и, налив сок из графина, подвинула к нему стакан. — Не жуй всухомятку, пей! И помедленней, mein Herz, помедленней, не то желудок испортишь.

— Дорогая, я же вампир, нам всё нипочём.

— Кто знает, дорогой, кто знает. У всего есть свой предел и у нашего организма тоже.

Штейн фыркнул.

— Вот потому я не хотел жениться. Нет, ты не подумай! Я ничего не имею против тебя. Просто знал, что стоит мне жениться, и какая-нибудь грымза обязательно будет пилить меня.

Эльза вздёрнула бровь.

— Грымза? Я?

— Эль, не передёргивай. Я же шучу.

— Я понимаю. И всё же мне неприятно это слышать.

— Извини.

— Считай, уже забыла. Чёрт побери! Чуть не забыла! Хочу поговорить с тобой по поводу Лизиной практики. Не знаю как тебе, а лично мне очень не нравится, что её направили в генетический институт. Она же будущий историк, что ей там делать?

— Генетический институт? — неподдельно удивился Штейн. — Я же самолично отправил её в архив СБ, причём в самый отдалённый и непосещаемый отдел, какой только можно сыскать в нашей службе.

— Да? — Эльза смерила его подозрительным взглядом и, найдя, что он не лжёт, вздохнула. — К твоему сведению, Лиза уже две недели работает в Генетическом институте.

— Teufel! И где?

— Поначалу её держали в экономическом отделе, что тоже крайне интересно при том, что она будущий историк, а сегодня переводят в офис Палевского, — Эльза помедлила. — Томас, это точно не твои проделки?

— С ума сошла? Я дочери не враг.

— Тогда это Палевский.

— Выходит, что так.

— Ну, и что теперь делать?

— Не имею понятия. Кстати, почему ты только сейчас мне об этом говоришь?

— Ты знаешь, какая Лиза скрытная, из неё буквально клещами приходится вытягивать информацию. Если бы не случайная встреча с Линой Кеннеди, мы до сих пор находились бы в неведении. Она аж светится от счастья, мол, впервые за десять лет они с мужем вместе едут в отпуск, — сообщила Эльза и Штейн бросил на неё недоверчивый взгляд.

— Хочешь сказать, что нашу недотёпу берут на её место?

— Нет, конечно! Лину заменит опытный офис-менеджер, а Лизу берут на стажировку.

— Понятно, — отозвался Штейн и покачал головой. — Да, дела! Лиза не Рени, она не сможет удержать Палевского, для этого ей не хватит ни ума, ни характера. Как только он поймёт, какая она размазня, он её бросит.

— Этого я и боюсь, — вздохнула Эльза. — Ведь Лиза его не забыла и до сих пор любит. Не удивлюсь, если она сама искала с ним встречи.

— С этой дурочки станется. Ладно, будем разбираться , — Штейн поднялся из-за стола. — Всё, я побежал.

— Томас, постой! А мобильник? — спохватилась Эльза.

— Не беспокойся, он у меня. До вечера, mein Herz! — отозвался Штейн и поднял руку с зажатым в ладони телефоном. Несмотря на спецназовские навыки, она не почувствовала, когда он его вытащил и это несколько подпортило ей настроение.

Поднявшись на второй этаж, она постучалась к Лизе.

— Дорогая, хватит дрыхнуть! Вставай! А то опоздаешь.

— Заходи, я встала, — откликнулась девушка и распахнула двери.

Судя по бодрому виду и слегка влажным волосам, связанным лентой, она успела не только встать, но и привести себя в порядок.

— Если встала, тогда чего не идёшь завтракать?

Лиза смущённо улыбнулась, и Эльза укоризненно глянула на неё.

— Вот дурочка! — она покачала головой. — Пошли, плацдарм свободен, так что никто не помешает тебе есть.

— Прости, я не хотела портить вам аппетит, — пробормотала девушка и, состроив просящую мину, сбивчиво проговорила: — Честное слово, я стараюсь, но стоит Томасу на меня посмотреть и мне кусок в горло не лезет. Нет, я знаю, что он хорошо ко мне относится, примерно, как к одноногой собачке… Ой, что я несу! Эль, не слушай меня! Томас замечательный отец, но… почему-то мне кажется, что он мной недоволен. Думаю, он считает, что я недостойна таких родителей, как вы, и это правда.

— Глупости! Ради тебя он даже женился на мне.

— А ещё он не может простить мне, что из-за меня ты чуть было не погибла, — гнула Лиза свою линию.

— Так! — посерьёзнела Эльза. — Котёнок, тебе настолько некомфортно с нами?

— Нет-нет! — всполошилась Лиза. — Вы мои родители и я вас люблю! Очень люблю! Но моя проклятая память! — выпалила она и тоскливо подумала: «Господи, везёт же остальным! Как было бы хорошо, если бы я ничего не помнила о прежней жизни».

— Да, память о прошлом осложняет адаптацию к новой семье, даже по прошествии двух лет, — холодно заметила Эльза, раздражённая её постоянными экскурсами в прошлое, и глаза девушки моментально наполнились слезами.

— Ты сердишься на меня? Ты сердишься! Прости-и-и… Пожалуйста, не выгоняй меня! Без вас я пропаду!

«Боже мой!» — мысленно простонала Эльза, но взяла себя в руки; Лиза не была исключением, поначалу многие дети в вампирских семьях остро реагировали на настроение родителей, что, естественно, было тем ещё удовольствием.

— Детка, прекрати! — она обняла девушку и успокаивающе похлопала её по спине. — Никто не собирается тебя выгонять. Скорей я выгоню Томаса, чем тебя.

— Ты это просто так говоришь, чтобы я не действовала тебе на нервы, — прорыдала Лиза, при этом чувствуя себя последней дурой. Вот только стоило ей подумать, что Эльза и Томас откажутся от неё и от ужаса она впадала в полуобморочное состояние. И как она ни уговаривала себя, что уже взрослый человек и смешно цепляться за родителей, тем более приёмных, всё было бесполезно.

— Так, рёва-корова! Давай прекращай поливать меня слезами, — Эльза вытерла заплаканное лицо девушки и строго посмотрела на неё. — Сейчас завтракать, а потом я хочу знать, почему ты ни словечком не обмолвилась, что работаешь в генетическом институте.

— Ой! — Лиза виновато посмотрела на свою вампирскую матушку. — А ты откуда узнала?

— Да вот, нашлись добрые люди, — Эльза подтолкнула её к лестнице и проворчала: — Выпороть бы тебя, да как-то неудобно, уже большая девочка.

— Не надо меня пороть, я исправлюсь, — улыбнулась Лиза, к которой вернулось самообладание. — Прости, Эль, за детские капризы, но ты же знаешь, это сильней меня.

— Знаю, поэтому нечего расстраиваться. Мы — вампиры, для нас это норма. Вот если бы ты относилась к нам как к чужим, вот тогда действительно была бы проблема.

Эльза на лету подхватила упавшую ленту и протянула её девушке.

— Что за ребячество? — проворчала она. — Ладно, Палевский с его привычками динозавра, но тебе-то зачем с ними мучиться? Возьми заколки в моей гардеробной, они прекрасно держат волосы.

— Спасибо. Я возьму… — Лиза потуже перевязала волосы лентой, — но в другой раз.

Пока девушка ела, Эльза с чашкой кофе сидела напротив. Выудив всё, что хотела знать, она щёлкнула зажигалкой и с удовольствием затянулась терпким сигаретным дымом.

Прикидывая шансы дочери на счастливый роман с Палевским, она прошлась по ней оценивающим взглядом и вновь подивилась капризу природы. Лиза и фениксом была очень похожа на её подругу, но после инициации они были как однояйцовые близнецы. Разве что девушка с её робостью и незащищённостью во взгляде выглядела моложе Рени, которую отличали упорство и решительный характер.

«М-да, шансов ноль. Внешне одинаковые, вот только одна Багира, а другая трепетная лань», — вздохнула Эльза и, заметив, что Лиза насторожённо смотрит на неё, тепло улыбнулась.

— Помочь тебе с выбором костюма? — поинтересовалась она.

— Нет, спасибо! Я надену синий в полоску.

«Уныло и чересчур официально, но точно отражает характер Лизы», — снова вздохнула Эльза.

— Хороший выбор. Простенько и со вкусом, — сказала она, чтобы подбодрить девушку, которая чем меньше оставалось времени до выхода, тем больше волновалась.

— Я пойду? — вскочила Лиза, как только запихала в себя яичницу и чай.

— Конечно, иди, — сказала Эльза и, когда девушка, переодевшись, спустилась вниз и бросилась к гаражу, выкрикнула вслед: — Детка, будь осторожна на дороге, не гони как сумасшедшая.

***

Вопреки предупреждению, Лиза неслась на предельно допустимой скорости и при этом практически не смотрела на дорогу. Каким-то чудом ей удалось избежать аварии, хотя вслед ей то и дело неслись матюги более осторожных водителей.

Все мысли девушки были заняты предстоящей встречей с Палевским, во всяком случае, она надеялась, что та состоится. А ещё она думала о том, как её встретят на новом месте.

Будучи интровертом, Лиза не любила перемен, да и в экономическом отделе ей пришлось нелегко, поскольку сразу же стало известно, что она дочь Штейнов. Третировать её не третировали, но и в компанию не брали, и ей было обидно до слёз, когда девчонки, собравшись вместе, хихикали над чем-то, а она как неприкаянная сидела на своём месте. Так продолжалось, пока Равиля, темноглазая бойкая татарочка, проходя мимо не спросила курит ли она. Лиза поспешно кивнула, хотя ни разу даже не баловалась сигаретами. Естественно, она закашлялась с первой же затяжки, и девчонки засмеялись, но не зло, а по-дружески, а затем слово за слово она разговорилась. Спрашивали её, в основном, про Академию — про преподавателей и знакомых. Очень удивились, когда узнали, что вечный холостяк лорд Смит пал жертвой чар своей секретарши. «Пруденс правильно сделала, что захомутала этого сухаря, а то уж мы опасались, что за ненужностью у него скоро отвалится его нефритовый жезл», — сказала Равиля и Лиза засмеялась вместе с остальными.

С того случая она уже не была чужой для своего отдела. Правда, мужчины не очень баловали её вниманием: их сдерживало явное сходство с женой Палевского. Все понимали, что это только вопрос времени, когда он её заметит, а связываться с всесильным главой СС никому не хотелось.

Найдя нужную дверь, Лиза вытащила из сумки направление и вошла внутрь. Большое светлое помещение, разделённое прозрачными перегородками, ей сразу же понравилось, а вот новые коллеги произвели на неё двойственное впечатление. Офис-менеджеров было всего десять человек, но атмосфера здесь царила такая, что ей нестерпимо захотелось обратно в экономический отдел. Мужчины и женщины выглядели так, будто они только что со званого аристократического вечера, да и выражения лиц были соответствующие, то есть высокомерие и снобизм в каждом взгляде и движении.

В общем, демократизмом здесь и не пахло.

«Мамочки! Куда это я попала?» — Лиза попятилась, но бежать было уже поздно — её заметили. С грацией модели к ней приблизилась молодая темноволосая женщина, облачённая в стильный тёмно-зелёный костюм, который очень подходил к её глазам. Она требовательно глянула на посетительницу.

— Что вы хотите?

— Вот! — перепуганная Лиза протянула ей своё направление. — Меня направили к вам, но…

— Понятно, новенькая, — перебила её женщина и захлопала в ладоши. — Господа, минуточку внимания! Давайте поприветствуем Лизу Штейн. Она — стажёр.

И тут в помещении один за другим начали вспыхивать воздушные экраны, с которых на Лизу уставилось множество любопытных лиц. Где-то с минуту её разглядывали, а затем густой мужской голос вынес ей вердикт:

— Сгодится. Глупенькая, но очень хорошенькая.

— Так что, берём или нет? — спросил другой мужской голос.

— Конечно, берём. Грех отказываться от такого подарка, — отозвался первый.

— Этот подарок не про твою честь, — заметил ехидный женский голос.

— Хватит! — выкрикнула Лиза.

Она закрыла лицо руками, а затем бросилась к двери, но женщина в зелёном костюме перехватила её и усадила на стул.

— Вот именно, хватит уже! Как вам не стыдно обижать ребёнка? — прикрикнула она на остальных и экраны с разочарованным гулом начали гаснуть один за другим.

Лина Кеннеди присела рядом с девушкой и с участием заглянула в её залитое слезами лицо.

— Ну что, испугалась? А зря. Здесь никто не желает тебе зла и уж тем более не обидит. У нас это не принято. Просто держись посмелей и всё будет хорошо. Хорошо?

— Хорошо, — пролепетала Лиза, готовая провалиться сквозь землю.

— Вот и хорошо, что хорошо, — улыбнулась Лина и протянула ей руку. — Будем знакомы, я — Лина Кеннеди, секретарь Палевского.

— Очень приятно, — всхлипнула Лиза. — Можно я вернусь в экономический отдел? — жалобно вопросила она.

— Нет, нельзя. Если ты сбежишь, то у меня накроется отпуск, а вот этого я тебе уже не прощу, — с нажимом произнесла Лина и девушка с опаской глянула на неё.

— Х-хорошо, тогда я останусь.

— Замечательно! А теперь идём, я покажу, где твоё рабочее место, и кто-нибудь из сотрудников расскажет, в чём заключаются твои обязанности.

Стол, за которым ей предстояло сидеть, стоял у окна и Лиза, посмотрев на плывущие по небу облака, полезла его открывать. Правда, её тут же попросили его закрыть, что она и сделала. Никто к ней не подошёл, и она от нечего делать включила компьютер. Когда она попыталась выйти в интернет, её предупредили, что этого делать нельзя. Тогда она нашла игры на компьютере, но в них ей тоже запретили играть. «Что же тогда делать, если ничего нельзя?» — приуныла она.

— Свою работу, а сначала вот это, — сказала подошедшая девушка и вручила ей инструкцию по безопасности. — Изучай, потом проверю. Вообще-то, не мешало бы спросить старших, что делать, а не сидеть сиднем, ожидая, когда на тебя обратят внимание, — она усмехнулась. — Если тебе интересно, то я Илона Кудрявцева.

— Очень приятно, а я…

— Знаю, наслышана, ты старшая дочь Штейнов. Я думала, ты побойчей.

Прежде чем уйти, Илона ей подмигнула и Лизу слегка отпустило. «Может, и не съедят», — подумала она с робкой надеждой.

***

Вопреки Лизиным опасениям, обязанности оказались несложными; по большей части её использовали в качестве девочки на побегушках, но она не обижалась.

Огорчало её другое, прошла неделя, а она по-прежнему чувствовала себя чужой, хотя новые коллеги в первый же день пригласили её с собой на обед в ресторан. Правда, во время него ей устроили самый настоящий допрос, отчего у неё начисто пропал аппетит; Лиза не столько ела, сколько с натянутой улыбкой отвечала на вопросы сотрапезников. Особенно её нервировали разговоры на незнакомом языке и понимающие переглядывания, тем не менее не было никаких смешков, что несколько её утешило.

В отличие от экономического отдела, где поначалу её открыто игнорировали, а затем приняли как равную, здесь никто её не игнорировал. Она обедала вместе с коллегами и пила с ними чай во время кратких перерывов и тем не менее чувствовала себя некомфортно. С того самого первого совместного обеда больше никто не донимал её вопросами, но и не искал с ней более тесного общения. И не то, чтобы это делалось намеренно, просто у её коллег не было ни секунды свободного времени.

В общем, у офис-менеджеров царила такая напряжённая рабочая атмосфера, что Лиза смирилась с одиночеством. На следующей неделе в понедельник она отказалась пойти с коллегами на обед и, купив торт, пошла в экономический отдел. Тёплая встреча с объятиями растрогала её чуть ли не до слёз. Когда Лиза осторожно пожаловалась на коллег, Равиля безапелляционно заявила, что офис-менеджеры те ещё задаваки и что она их на дух не переносит.

Отогревшись душой, повеселевшая девушка вернулась в свой отдел. Сидящая поблизости Илона Кудрявцева подняла голову и задумчиво глянула на неё, а потом, во время перерыва на кофе, спросила хочет ли она посмотреть, как выглядит звездолёт, на котором им предстоит лететь. Удивлённая неожиданным вниманием соседки, Лиза кивнула и, подойдя, села рядом. Когда над их головами зависло голографическое изображение громады звездолёта, она вскрикнула от неожиданности, а затем вскочила и, не в силах сдержать чувств, захлопала в ладоши. После этого атмосфера несколько разрядилась и по мере возможностей офис-менеджеры старались включать стажёрку в общий разговор — вот только ей сказать было нечего; материи, которые их волновали, были выше Лизиного понимания.

Когда девушка осознала, насколько велик багаж знаний её временных коллег и сколь нетривиален их ум, она почувствовала себя первоклашкой в профессорской среде. А ещё она с грустью осознала, что ей никогда не стать одной из них, поскольку ей не по плечу их работа и что она никогда не сможет с такой же лёгкостью решать наисложнейшие задачи, как это делали они.

Время шло, а Палевский, вопреки ожиданиям Лизы, так ни разу не зашёл к офис-менеджерам, хотя она видела его по видеосвязи, когда он отдавал устные распоряжения или спрашивал, как обстоят дела с тем или иным проектом. Периодически её отправляли к нему с документами, требующими его подписи, но каждый раз она оставляла их в приёмной секретаря, где в отсутствие Лины Кеннеди, заправляла делами Аделаида Моник.

Они встретились, когда до окончания учебной практики оставался месяц с небольшим.

Аделаиды в приёмной почему-то не было, Лиза немного подождала, а затем положила папку на стол и развернулась было уйти, но тут включился экран селектора и Палевский велел ей зайти.

Собравшись с духом, девушка прижала к груди принесённую папку и толкнула тяжёлую дверь.

— Сэр! Разрешите?

Палевский, который что-то писал, поднял голову и смерил её непроницаемым взглядом.

—Да, заходите, — ответил он и снова продолжил писать.

Не помня себя от волнения, Лиза подошла к столу и положила папку.

— Вот.

— Что вот? — спросил Палевский, не поднимая головы.

— Пожалуйста, подпишите, — чуть слышно ответила Лиза.

— Не могу, у меня нет времени.

— Извините, я не знала… — схватив папку, девушка вновь закрылась ею как щитом и попятилась к двери. — Если вы заняты, не буду вам мешать…

— Так я не понял, вам нужна моя подпись или нет? — настиг её голос Палевского, и Лиза замерла, растерянно хлопая глазами.

— Да, нужна, — наконец сообразила она.

— Тогда почему бы вам не подождать, пока я освобожусь?

— Подождать?.. Х-хорошо, я подожду.

— Вы куда?

Забавляясь, Палевский посмотрел на девушку, которую по-прежнему тянуло к двери.

— Туда… — Лиза беспомощно взмахнула рукой. — Посижу за дверью… чтобы вас не отвлекать.

— Ну зачем же? Я вас не гоню, — и Палевский указал на стул рядом с собой. — Присаживайтесь.

«Господи! — перепугалась девушка. — Так близко! Он услышит, как у меня колотится сердце, и я умру со стыда!» Но делать было нечего, и Лиза с обречённым видом уселась на краешек стула — как можно дальше от Палевского.

В кабинете царила тишина и она, стараясь унять сердцебиение, затаила дыхание.

— Я настолько вам неприятен? — поинтересовался Палевский и девушка, прерывисто выдохнув, залилась краской.

— Нет!.. — она прямо глянула на него. — И вы это знаете.

Он протянул руку.

— Давайте ваши документы, которым столь необходима моя подпись.

— Спасибо! — получив обратно вожделенную папку, Лиза снова прижала её к груди и вопросительно посмотрела на Палевского. — Сэр, я пойду?

— Да, идите. Кстати, рекомендую заглянуть внутрь. В папке есть кое-что лично для вас.

— Х-хорошо, я посмотрю.

Озадаченная девушка выскочила за дверь и открыла папку. Первым листом шёл рисунок, изображающий её и Палевского в образе Психеи и Купидона, целящегося ей в сердце. Как и остальные документы, он был завизирован подписью.

Несмотря на смущение, греческие боги были в обнажённом виде, Лиза бережно вынула рисунок из папки и спрятала его на груди.

«Что? Уже подписал? — удивилась Илона и быстро пролистала документы. — Действительно, всё подписано!» Она подняла папку вверх. «Эй, народ! Ну вы поняли, к кому нужно обращаться, если срочно понадобится виза босса».

Народ понял. Назавтра Лизе снова вручили папку с документами и велели не возвращаться, пока Палевский их не подпишет. Она так и сделала. Несмотря на недовольство секретаря она сидела в приёмной до тех пор, пока Палевский не вышел из кабинета.

— В чём дело? — вопросил он, когда Лиза вскочила при виде него.

— Здравствуйте! Я снова к вам за подписью, — несмело проговорила она и залилась краской. — Извините.

— Ладно, давайте.

Прямо на столе секретаря Палевский завизировал документы и, прежде чем отдать, смерил Лизу задумчивым взглядом.

— В следующий раз, если я один в кабинете, беспрепятственно пропускайте мадемуазель Штейн, иначе все своё рабочее время она проведёт у вас в приёмной, — сказал он Аделаиде и та, пряча улыбку, сказала, что будет иметь в виду.

— С-спасибо, — пролепетала Лиза и бросилась прочь. В душе она ликовала. Конечно, это была ещё не победа, но начало обнадёживало и даже очень.

С той поры так и повелось. Стоило девушке появиться на работе и ей тут же вручали очередную кипу документов на подпись. Секретарь уже кивала ей как старой знакомой и либо сразу разрешала пройти в кабинет Палевского, либо просила немного подождать, когда у него были посетители.

По той скорости, с которой Палевский визировал документы, Лизе казалось, что он подписывает их не глядя, но потом она поняла, что ошиблась. Однажды он хмыкнул и выкинул два листа из общей стопки. Гадая, что это такое, она заглянула ему через плечо. Это оказались шуточные прошения. В одном из них ему предлагали руку и сердце, а в другом просили выпороть Штейна, по причине его сквернословия и редкого хамства. «Можно я их возьму?» — спросила Лиза и Палевский, не отрываясь от дела, согласно кивнул.

Перед тем как отнести бумаги в отдел она пристроилась на подоконнике и достала фломастер. На одном прошении она нарисовала сердце, пронзённое стрелой, и рядом с ним жирную фигушку, а на другом написала: «Безумству храбрых поём мы славу». Кто именно получил её художества, она не знала, но репрессий не последовало, даже наоборот, к ней стали относиться даже теплей. «Примерно, как к убогому, но своему ребёнку», — весело подумала девушка, окончательно примирившись с надменностью коллег.

Захваченная новыми впечатлениями Лиза забыла о собственном дне рождения. Впрочем, это был её вампирский день рождения, к которому она ещё не привыкла. На выходных Эльза спросила, где и с кем она собирается его праздновать, но тут вмешался Штейн и заявил, что всё уже решено. Оказалось, что намечается грандиозная вечеринка, для которой Палевский разрешил использовать загородный особняк; обычно в нём останавливались высокопоставленные гости, прибывающие издалека, но на настоящий момент он пустовал. Когда Лиза, устрашённая количеством гостей, бурно запротестовала (откуда только храбрость взялась!), Штейн сказал, что ей не о чем беспокоиться, мол, офис-менеджеры взяли на себя организацию празднества, да и приглашения уже разосланы, так что отменить уже ничего нельзя. Единственно чего ей удалось добиться это включения в список приглашённых гостей её друзей из экономического отдела.

Глава 63-27

ГЛАВА 63. Развлечения вампирского бомонда. Жизнь не сказка, синяк под глазом может схлопотать даже принцесса

Близилось зимнее равноденствие, темнело рано, к тому же накануне выпал снег, поэтому подруги договорились выехать пораньше, но увы, благие намерения проиграли женскому тщеславию. Сборы затянулись и они, уповая на то, что «опель» Мари (имеющий лишь видимость известной марки) ничем не уступает вездеходам, основательно запоздали с выездом. Впрочем, особых трудностей им не встретилось, по дороге прошёл грейдер и асфальт, слегка припорошенный снегом, отливал первозданной чернотой.

По причине окончания дачного сезона машин было мало, и Мари прибавила скорость. В свете фар затянутое тучами низкое небо и высоченные ели, сливающиеся в единую стену, создавали у неё ощущение туннеля и она, убаюканная монотонной ездой, едва не пропустила нужный поворот, хотя навигатор её предупредил. Следуя указателю, она свернула на просёлочную дорогу, ведущую к нужному им месту.

Снежный покров был слишком скользок и когда «опель» пошёл юзом, едва не слетев в кювет, задремавшая было Соня завизжала с перепугу. Мари резко сбросила скорость и, чтобы привести её в чувство, приоткрыла окно. В салон ворвался чудесный морозный воздух, необыкновенно чистый и вкусный, но Соня тут же притворно закашлялась, и она с сожалением подняла стекло.

«Вот ведь неженка!» — сердито подумала Мари и удивилась неутихающему раздражению, хотя знала подругу как облупленную и ничего другого от неё не ожидала. «Возможно, это следствие беременности», — мелькнула у неё мысль, и она положила ладонь на живот. «Привет, малыш! Как твои дела?» — вопросила она и ей показалось, что ребёнок слегка шевельнулся. И Мари вдруг осознала, что прежняя жизнь кончилась и началась новая, неизвестная жизнь — жизнь, которая принадлежит не только ей, но и малышу, что внутри неё. «Теперь я как мама-кенгуру. В моей сумке поселился кенгурёнок», — улыбнулась она. Нахлынувшее умиротворение унесло остатки раздражения и она, не обращая внимания на ворчание Сони, снова прибавила скорость.

Правдоподобно изображая урчание мотора, кроссовер рванулся вперёд и вскоре из вселенской тьмы выплыла скупо освещённая громада особняка. При их приближении ворота распахнулись, и они сначала въехали на подъездную аллею, а затем свернули к подземному гаражу. Кругом не было ни единой живой души, но ни Мари, ни Соня не обманывались безлюдностью пейзажа — особняк имел статус правительственного и соответствующий охранный приоритет.

Найдя свободное место в гараже, они остановились и к ним заглянул улыбающийся Иван.

— Опаздываете, красавицы! Нужно было выбрать тыкву пошустрей. Понаехавшие золушки уже всех принцев расхватали.

— Таки уж и всех? — фыркнула Соня, подавая мужу руку.

— На ваше счастье, остались мы с Ладожским, — Сапковский помог выбраться Мари и одобрительно её оглядел. — Привет! Выглядишь, как натуральная вампирка, бледная как смерть и платье соответствующее. Похоже, твоя фея-крёстная накануне перепила и сегодня маялась похмельем, поэтому позаимствовала его из ближайшей театральной гардеробной.

— А мне нравится, — Мари взяла его под руку. — Что, бедолага, опять тебя приставили ко мне? Эдак у тебя никакой личной жизни не будет.

— И не говори! — вздохнул Анжей. — Как там твоя любовь-морковь? Подаёт вести о себе? — спросил он, когда Ладожские ушли вперёд.

— Увы, — Мари смерила его взглядом и нашла, что в своей взрослой ипостаси он неотразим. — А что, предлагаешь пошалить? — игриво вопросила она и Анжей раздумчиво глянул на неё.

— Смотря какое у тебя настроение. Я-то всегда «за».

— Ладно, я подумаю.

— Не врешь? — оживился он.

— Я же сказала, подумаю, — улыбнулась Мари и ущипнула его за зад. — Такой сладкий мальчик! как тут отказаться?

Анжей скрипнул зубами.

— Лапуся, если ты не хочешь, чтобы я изнасиловал тебя прямо сейчас, лучше не провоцируй.

— Веди себя прилично, — Мари тесней прижалась к его плечу. — Не злись, Сапковский, а то передумаю, и ты никогда не узнаешь, чего лишился. А сейчас скройся с моих глаз, а то у тебя всё на лице написано, — выдохнула она ему на ухо.

Она догнала Ладожских и, подмигнув Соне, взяла Ивана под руку.

— Беккер, не ревнуй! Сапковский меня кинул, так что потерпи, пока я не найду ему замену.

— О'кей! — кивнула Соня и смерила подругу задумчивым взглядом.

— Эй! А меня кто-нибудь спросит? — возмутился Иван.

— Нет! — хором ответили девушки.

— Ну вот, без меня меня женили, — сделал он вид, что расстроился.

Веселье действительно было в самом разгаре, и Соня с Иваном, войдя в танцевальный зал, сходу закружились в вальсе. Оставшись одна, Мари сгрузила подарки, свой и Ладожских, на предназначенный для этого стол и взяла у официанта бокал с вином. «Гляди-ка, самый цвет вампирского общества. Интересно, кто виновница торжества?» — заинтересовалась она и обвела взглядом нарядную толпу.

— Не меня ли ищешь? — вкрадчиво спросил вновь объявившийся Анжей.

— Нет, не тебя, именинницу.

— Её здесь нет. Может, потанцуем?

— А давай! — согласилась Мари и, поставив бокал, положила ему руку на плечо.

Видя, что опоздал, Ник остановился на полпути и, охваченный раздражением, хотел было уйти, но тут его взгляд упал на девушку, стоящую неподалёку, и у него ёкнуло сердце. Если бы не робость на лице незнакомки, он бы поклялся, что это Рени.

— Здравствуй, Ник, рад тебя видеть, — сказал подошедший Штейн и, подозвав, представил ему девушку. — Это моя старшая дочь Лиза.

— Рад знакомству, мадемуазель, — мягко проговорил Ник и поднёс к губам руку девушки.

Потрясённая его мрачной красотой, Лиза покраснела.

— Я тоже очень рада, — пролепетала она, мечтая провалиться сквозь землю. «Господи, когда же это кончится?» — простонала она про себя. До этого её день рождения отмечали в домашней обстановке, поэтому столь грандиозное празднество стало нелёгким испытанием для её нервов.

— Мика тоже здесь? — спросил Ник.

— Нет и вряд ли будет, — Штейн глянул на расстроенное личико дочери. — Ник, у меня к тебе просьба, побудь кавалером Лизы, а то мужчины делают ноги, как только видят, что она копия Рени.

— Если мадемуазель не против, то я с удовольствием, — сказал Ник, пряча улыбку.

Лиза была против, но не посмела ослушаться Штейна и послушно шагнула в объятия демонического красавца, когда тот пригласил её на танец. Напряжённая как струна она с трудом понимала о чём он говорит, но старательно кивала, надеясь, что делает это впопад. Круговерть разноцветных нарядов, приглушённый говор и множество любопытных глаз, обращённых к ним, настолько вывели её из себя, что её даже подташнивало.

Видя такое дело, Ник пустил в ход ментал и постарался её успокоить. Спустя некоторое время Лиза обнаружила, что напряжение ослабло и, догадавшись почему, благодарно посмотрела на него.

— Спасибо, сэр! Простите, что доставляю вам хлопоты, но что поделать, такой уж трусихой я уродилась и, как ни стараюсь, ничего не могу с собой поделать, — сказала она себе в оправдание.

— Ничего страшного, — утешил её Ник. — Так устроено, что одни рождаются тиграми, а другие кроликами. Это природа, наша внутренняя суть.

— Знаете, всё же обидно быть кроликом, да и опасно, когда тебя окружают тигры, — вздохнула Лиза.

— Храбрость кролика ничем не уступает храбрости тигра, так что не всё так однозначно, — Ник припомнил Лапу и их первоначальную войну. — Конечно, клыкам и когтям сложно противостоять, тем более вооружённому человеку, но вы посмотрите на домашних кошек. Они никогда не бегут от противника и бьются до последнего. Вот и вы, Лиза, не давайте страху завладеть вашим сердцем и бейтесь до последнего. Возможно, тогда вы обнаружите, что родились не кроликом, а тигрицей.

— В том и беда, что храбрости мне не дано.

— Думаю, просто вы ещё не попадали в ситуацию, когда она требуется. Да и порода у вас явно не кроличья, так что дайте себе шанс, будьте тигрицей и рычите, когда придёт время.

— Боже мой! Я и рычать? Даже не могу представить себе такое, — воскликнула Лиза, тем не менее её глаза возбуждённо заблестели. Чувствуя, что всё больше попадает под обаяние собеседника, она заглянула ему в лицо и ахнула, наконец поняв, кого он ей напоминает.

— Всё верно, — кивнул Ник, — мы с Палевским кровники, причём очень близкие. В общем-то, я его сын. И да, я знаю о вашей любви к нему. О, не смущайтесь! Иначе и быть не могло, ведь вы созданы друг для друга.

При виде надежды, осветившей лицо девушки, по его губам скользнула ироничная улыбка. «Забавно, что это уже третья попытка судьбы соединить отца и маму; хотя должен признать, что это довольно странная копия райты Ниды», — подумалось ему.

Сказав, что должен кое с кем встретиться, Ник оставил Лизу на попечение родителей и отправился на поиски Мари.

Среди танцующих её не было, и он зашёл в соседний зал, где стояли накрытые столы. Мари сидела за столиком на двоих, и, держа в руке бокал, весело смеялась. Она была не одна, а всё с тем же светловолосым парнем, который опередил его во время танцев. Заметив Ника, она умолкла и выжидательно посмотрела на него.

Он постоял в дверях, глядя на неё, а затем развернулся и ушёл.

— Merde! — Мари со стуком поставила бокал. — Нет, ну что за дурак! Он думает, что я упаду на колени и, как встарь, взмолюсь о прощении?

В ответ на её возмущённую тираду Анжей взял бутылку шампанского и наполнил её бокал.

— Это кто? Неужели твоя любовь-морковь? — спросил он небрежным тоном, но выражение лица выдавало его интерес.

— Oui, — вздохнула Мари.

— Это Ник Реази, да?

— Он самый, — Мари залпом выпила шампанское и протянула бокал. — Лей, Сапковский, не жалей! Хочу упиться в стельку.

— Эй-эй! А как же твоё обещание? — забеспокоился Анжей и Мари приподняла бровь.

— Обещание? Я сказала, что подумаю, а это отнюдь не одно и то же.

— Да? — огорчился он. — И всё же ты подумай. Ведь секс был классный.

— Верно, — согласилась Мари. — Причём настолько классный, что ты две недели прятался от меня. Молчи, Сапковский! Я всё понимаю, но как же твоя мисс Алис? Не боишься, что она расстроится, узнав, что ты ей изменяешь?

«Заложит или нет?» — Анжей смерил её взглядом.

— Она не узнает, — сказал он.

Мари фыркнула.

— Наивный! Женщины такое просекают на раз. Она по одному твоему виду поймёт.

— Ерунда! — снисходительно улыбнулся Анжей. — Как будто до тебя у меня не было других.

— Анжичек, — Мари подалась к нему, — заруби себе на носу, я тебе не одна из многих. Признай уж, что ты влюбился в меня. А признавшись, держись от меня подальше, иначе это плохо кончится.

— Лапуся, ты чересчур высокого мнения о себе. Если мы разок потрахались, это не значит, что я в тебя влюбился.

Презрение в голосе Сапковского, пусть и напускное, заставило Мари зябко передёрнуть плечами. Его тон напомнил ей о годах, проведённых в гнезде Владислава, отчего её настроение, которое и так было не очень после ухода Ника, окончательно испортилось, и она поднялась из-за стола.

— Не ходи за мной! — резко сказала она, и что-то такое было в выражении её лица, что Сапковский едва не послушался, но затем вспомнил выволочку Штейна и поднялся вслед за ней.

— Я же сказала! — обернулась к нему Мари.

— Я бы рад, да не могу, — сказал раздосадованный Анжей и ворчливо добавил: — К твоему сведению, я здесь не развлекаюсь, а на службе. Ты моя подопечная и я обязан присматривать за тобой. Так что давай без истерик.

Мари фыркнула и направилась в танцевальный зал, там она оглядела близстоящих молодых людей, с намерением сменить партнёра, но не тут-то было. Стоило зазвучать музыке, и Анжей, вопреки её желанию, привлёк её к себе.

Он чуял, что допустил промашку, причём крупную, но не понимал, в чём именно.

— Вот чего ты злишься? — миролюбиво вопросил он, когда танец вынес их в менее многолюдное место. — Может, это ты влюбилась в меня? Но я буду честен с тобой, я люблю Алису.

— Ну и люби себе на здоровье. Я-то здесь причём? — холодно сказала Мари.

— Слушай, ты первая начала! — возмутился Анжей.

— Я, говоришь, начала? — она прищурила глаза. — Что ж, значит, я и закончу.

— Так не было ничего!

— Не ори, на нас обращают внимание, — прошипела Мари. — Сапковский, я взрослый человек, а у тебя в крови играет вечное детство. Вот поэтому я тебя предупреждаю, не строй планов относительно меня, нам не быть вместе.

Анжей невнятно выругался.

— Да с чего ты решила, что ты мне нужна?

— Интуиция, — Мари усмехнулась. — Сапковский, сделай личико попроще, ты слишком легко покупаешься на подначки. Я пошутила, а ты уж и поверил.

— Дура ты, Палевская, — заявил Анжей, сердясь на её розыгрыш. На какое-то мгновение он действительно поверил, что она к нему неравнодушна и подивился собственному волнению, а ещё неожиданному равнодушию к Алисе — увлечений в его жизни было не счесть, а вот любовь была редкой птицей, но он отогнал тревожные мысли.

— Что случилось? — спросила Мари, уловившая его смутный настрой.

— Кажется, ты права, я в тебя влюбился, — сообщил Анжей и злорадно добавил: — Так что имей в виду, если ты вознамерилась перепихнуться с кем-то другим, то забудь. У тебя только один вариант, это я. Да, на правах бойфренда, ответственно заявляю, бельё у тебя дурацкое, такое уже никто не носит. В общем, фу! В следующий раз надевай стринги и давай без красного цвета, я его терпеть не могу. Кстати, чулки одобряю.

Стены, щедро украшенные зеркалами, и прохлада пониже спины подсказали Мари, откуда у него эта информация, и она поспешно одёрнула юбку. «Вот скотина! — внутренне простонала она. — Теперь позору не оберёшься!»

Поймав её недобрый взгляд, Анжей поднял руки.

— Я здесь ни причём, ткань сама уползла.

— Ври больше!

— Честное слово. И вообще, зачем ты напялила этот хлам? Вроде ж маскарад не объявляли.

— Не твоё дело.

Хотя веры Сапковскому не было, Мари засомневалась. Когда она подыскивала подходящий наряд для вечера, на глаза ей попалось чёрное шёлковое платье, приобретённое после окончания Академии, и проходящее у неё под кличкой «королева Мэг». Соня была против, но она всё же его купила. Любопытства ради Мари его примерила и нашла, что оно вполне подходит к её настроению, хотя платье было своенравным и надевать его было рискованно.

«Крейд! Захотелось, видите ли, пошалить и вспомнить старые добрые времена. Спасибо, что платье совсем не свалилось, иначе была бы та ещё картина маслом», — с досадой подумала Мари и отправилась в туалет.

— Эй, ты куда? — спросил Анжей.

— Куда короли ходят пешком.

— Тогда я с тобой.

— Может, не надо? А то девицы не все такие эмансипированные, как твоя Алиса, — поддела его Мари.

— Ничего, перебьются.

— И твоя врачиха тоже? Вдруг она тоже там?

Взяв за локоть, Анжей втолкнул её в ближайшую комнату и прижал к стене.

— Давай так, Палевская, я не лезу в твою личную жизнь, а ты не лезешь в мою. О'кей?

— Договорились, — кивнула Мари. — А теперь отпусти меня и впредь не смей даже притрагиваться ко мне, без моего на то разрешения. Понял или повторить?

— О'кей, — помедлив, согласился Анжей. — Извини, — счёл нужным он добавить.

С ловкостью спецназовца девушка бесшумно выскользнула за дверь, и он снова задался вопросом, что она делала те два года, когда пропала из поля зрения всех, кто её знал.

Он проводил Мари до женского туалета и повернул в сторону мужского, а когда вернулся за ней, его насторожили взволнованные голоса, доносящиеся из-за дверей.

Не раздумывая, Анжей вошёл внутрь и, невзирая на возмущённый женский галдёж, поискал взглядом Мари. «Вот, чёрт!» — расстроился он. Судя по кровавым отметинам, ей основательно досталось, правда, вид у неё был чрезвычайно пикантный и он не сразу отвёл глаза — во время драки с Мари стащили платье, и она осталась в одном белье, причём топлес.

Второй пострадавшей была совсем юная черноволосая девушка; скрючившись над умывальником, она взахлеб рыдала. «Твою ж мать!» — ругнулся Анжей, опознав в ней именинницу. Поскольку Мари пыталась её утешить, то дрались они не между собой.

— Кто это сделал? — требовательно спросил он.

— Девицы из спецназа, — ответила Мари и кивнула в сторону ближайшей мраморной колонны. — Там валяется одна из них, две другие смылись. Думаю, сейчас они уже за пределами дома.

— Понял, — Анжей включил было связь, чтобы связаться с охраной, но верх взяла цеховая верность. — Мари, очень прошу, пожалуйста, оставайтесь обе здесь. Я вернусь, и мы решим, что делать.

— Хорошо, — отозвалась она и требовательно добавила: — Только поспеши, долго ждать я не буду.

Анжей кивнул и, заметив, что на полу белеют клочки бумаги, нагнулся и поднял их. Внимание к мелочам было основой его профессии. Прежде чем уйти, он снял пиджак и набросил Мари на плечи, а затем взвалил на плечо бесчувственную коллегу.

Глава 63-28

Остальных нарушительниц спокойствия он нашёл на задней террасе дома. Как ни в чём ни бывало двое девчонок курили и, посмеиваясь, переговаривались между собой. И хотя в их позах ничего не изменилось, он понял, что они настороже и готовы дать ему отпор. Он сгрузил им под ноги подружку, которая по-прежнему была без сознания.

— Девчата, вы зачем избили именинницу? — вопросил он миролюбивым тоном и, усевшись на перила, достал сигареты.

— Не твоё дело …, — нахамила ему крепко сбитая девица с бутылкой виски в руке. — Что за козёл, почему не знаю? — вопросила она товарку.

— Это небезызвестный в наших кругах Анжей Сапковский, он же Хамелеон Двухтелый, — с сарказмом отозвалась изящная невысокая брюнетка и, будто невзначай, отступила назад.

— Не тот ли это салажонок, что ходит в любимчиках у Ледяного Тигра? — поинтересовалась крепышка, цепко глядя на голубоглазого красавца с повадками ленивого кота.

— Он самый, — последовал ответ.

Крепышка хохотнула.

— Правда, что ли? Тот мудак, что неровно дышит к старушке из академ-госпиталя? Вот, умора! Ну, любитель геронтологии... — сказала она и, не договорив, навзничь рухнула на заледеневшие доски террасы.

Несмотря на падение хозяйки, бутылка виски уцелела и даже не пролилась, Анжей успел поймать её на лету.

— Не подходи! — прошипела брюнетка. — Я не Вэл, со мной ты так легко не справишься.

— Я не собираюсь с тобой драться. Давай поговорим, — сказал он и вновь уселся на перила. — Как тебя зовут? Молчать бесполезно, я всё равно узнаю, кто ты.

— Божена Боровска, — ответила брюнетка.

— Божена так Божена, — не стал спорить Анжей, хотя видел, что она лжёт. — Так вот, Божена, что я хочу тебе сказать, — он чиркнул спичкой и кончик его сигареты затлел как тревожная красная кнопка. — Ты, Божена, хоть знаешь, на кого вы подняли руку?

Брюнетка скривилась.

— Да плевать! Девчонка первой полезла в драку и всё из-за какого-то дурацкого рисунка. Вэл хотела посмотреть, чем она там любуется, а она давай кричать, что это подлость, вот она и дала ей оплеуху, но девчонка не унялась, всё лезла к ней и лезла, мол, отдай да отдай, это моё. Потом явилась эта сучка в чёрном и устроила нам такое, что пришлось бросить Кимси и срочно ретироваться, мы же здесь без приглашения, — созналась она.

— Понятно, — Анжей затянулся сигаретой. — Да, Божена, натворили вы дел, — сказал он и девушка нахмурилась.

— Что, у кого-то из сучек высокопоставленные родственники? — решила она прояснить ситуацию.

— Настолько, что можно лишиться головы, причём вместе с семейством, — зловеще произнёс Сапковский и её глаза тревожно блеснули.

— Что, это была дочка Штейна?.. Нет? Дочь Палевского?

— Обе. Одну обидели вы, а другая обидела вас.

— Чёрт! — мнимая Божена беспомощно посмотрела на него, а затем на подруг, лежащих на террасе. — Хамелеон, будь другом, помоги! Мы же не со зла. Я только что с задания. Сам знаешь, как это бывает, жизнь в чёрном цвете и, вообще, хочется повеситься. Только друзья и выручают… — она вздохнула. — Не знаю, чего уж Вэл приспичило посмотреть, как бонзы отдыхают. Дурь, конечно, да ещё в охраняемую зону попёрлись, но что уж теперь. Если поможешь, мы в долгу не останемся.

— Вряд ли это в моих силах… — Анжей заколебался. О депрессии после заданий он знал не понаслышке и видел, что девчонка не лжёт насчёт жизни в чёрном цвете. — Ладно, я попробую, но ничего не гарантирую. Показывай дорогу, я за тобой.

Он швырнул сигарету и нагнулся, чтобы поднять Вэл, как более массивную, и тут коллега профессионально приложила его кулаком по затылку. Когда туман в глазах рассеялся, все трое девушек уже исчезли.

— Вот зараза! Могла бы так сильно не бить, — он сел, ощупывая зреющую шишку, и в довершение к неприятностям рядом с ним возникли едва различимые силуэты.

— Лейтенант, — козырнул охранник, когда Анжей предъявил для идентификации служебный жетон.

— Нашли место, где они проникли в особняк? — спросил он для очистки совести.

— Нашли. Красотки отключили сигнализацию и перепрыгнули ограду на джамперах. Ушли они точно также, — сообщил старший патруля и протянул ему планшет. — Распишитесь, лейтенант, и впредь не занимайтесь самодеятельностью.

На это Анжею ответить было нечего, а врать ему не хотелось. Он поставил свою закорючку в протоколе с фиксацией происшествия, после чего охрана продолжила патрулировать периметр.

Прежде чем вернуться к своей миссии, он бегло просмотрел файлы по троице. Божена Боровска на самом деле оказалась Анной Павловой. «Зуб даю, что у неё кличка Балерина, — усмехнулся Анжей и поморщился от боли в голове. — Чёрт! По виду божий одуванчик, а рука как у молотобойца».

Мари слово не сдержала: ни её, ни именинницы в туалете не было и поблизости тоже. Во время поисков ему встретился Штейн, и он доложил о происшествии, а затем достал из кармана брюк клочки бумаги, которые послужили причиной конфликта.

Штейн бросил взгляд на остатки рисунка и понимающе хмыкнул. Видя, что он не злится, Анжей попросил его не слишком строго наказывать девчонок и тот обещал подумать.

Палевский, узнавший о побоище в женском туалете, был не столь благодушен, но Штейн сумел его убедить, что Лиза сама виновата и что синяк под глазом — это заслуженное наказание за безрассудность, мол, нечего лезть в драку со спецназом, зная, что тебе может прилететь, а если полезла, то нечего кукситься и ныть. Про участие Мари в драке Штейн благоразумно промолчал, но это не помогло, Палевский всё равно узнал и первым делом отправил её на обследование, и успокоился лишь тогда, когда авторитетный консилиум дружно заявил, что она и плод абсолютно здоровы.

Анна Павлова и её подруги отделались выговором в личное дело и двухнедельной отсидкой на гауптвахте. А вот Анжею не повезло. За недосмотр ему влепили строгача и пообещали разжаловать из лейтенантов в сержанты, отчего он был зол на весь белый свет и особенно на Мари.

***

В Круге Времён Года вспыхнуло золотое сияние и Арес, демонстрируя равнодушие, вновь положил голову на лапы и закрыл глаза. Он сердился. С той памятной прогулки по Сахаре, которая привела их в древнюю Арею, Ким внезапно исчезла и появилась лишь сейчас.

Подойдя, богиня обняла его за шею.

— Эй!.. Я здесь, дурачок, хватит уже дуться, — ласково проговорила она и дунула ему в ухо, отчего по лоснящейся чёрной шкуре кошака прошла волнообразная дрожь.

— Гляди какое счастье — она уже здесь! — не выдержал Арес и, приняв человеческую форму, оттолкнул её руки. — Я тебе не развлекательный аттракцион, захотела пришла, захотела ушла. И вообще, нечего тут шляться! Наводишь тень на плетень, а сама…

Ладонь Ким прервала его возмущённую тираду.

— Арес, лучше помолчи! Иначе мы разругаемся в пух и прах. Не знаю, как ты, а я этого не хочу.

Злость бога-убийцы сразу же пошла на убыль. Впрочем, это уже вошло в привычку, как бы он ни злился на Ким.

— Как будто я этого хочу, — сказал он и привлёк её к себе. — Неужели было так трудно предупредить, что уходишь? Я уже было подумал, что тебя сцапал Николс.

— И что бы ты сделал, если бы он действительно меня сцапал? — не преминула спросить Ким.

Бог-убийца вздохнул.

— Забыл бы о тебе, — честно признался он.

— Пусти, наглая морда! Знать тебя не хочу! — возмутилась Ким.

— Спокойно, моя любовь! Я пошутил! — спохватился Арес, стараясь её удержать.

— Врёшь, гад!

— Честное слово, не вру!

— Докажи!

— Ладно, если ты так хочешь, — бог-убийца принял боевую форму и решительным шагом направился к эдему Николса.

— Стой, болван! — выкрикнула Ким, поняв, что он действительно настроился на битву с братом. — Это же принц Хаоса! Разозлишь его и тебе конец.

— Пусть! — заупрямился Арес.

«Ну, нет!» — Ким переместилась и, встав на его пути, раскинула руки.

— Стой, я сказала! — выкрикнула она и залепила ему такую пощёчину, что её отголосок пронёсся по всем измерениям. — Может, тебе плевать на себя, а мне вот нет.

Арес сосчитал звёзды перед глазами; их было семьсот семьдесят семь, и он счёл это добрым знаком.

— Это твоё признание в любви? — осведомился он.

— Вот ещё!

Бог-убийца выпятил челюсть.

— Тогда уйди, ты задела мою честь…

— Да! — не выдержала Ким. — Я люблю тебя, болван ты эдакий!

— Так бы сразу и сказала.

Радуясь, что обошлось без побоища с братом, Арес с облегчением сменил боевую форму на человеческую. «Если уж появился предлог для отступления, то почему бы им не воспользоваться?» — подумал он с некоторым смущением. Лезть с вызовом в логово Николса ему совсем не хотелось, впрочем, выглядеть трусом в глазах Ким ему тоже претило. В общем, ему было неспокойно.

— Так почему ты ушла? — спросил он, чтобы отвлечься от неудобных вопросов альтер эго.

— Похоже, Лит больше не довольствуется докладами лорда Ваатора и прислал на разведку парочку своих военачальников, причём довольно высокого ранга, — ответила Ким и, помедлив, добавила: — И это ещё не всё. Я чувствую интерес мироздания. Первичный хаос пришёл в движение; идут упорядоченные всплески энергии в нашем направлении, а это верный признак.

Встревоженный Арес выспросил у Ким подробности и переместился в эдем.

— Слушай, я тут узнал…

— Знаю! — перебил его принц Хаоса и мрачно добавил: — Девчонка права, грядут неприятности, к тому же нешуточные. Чуяла моя душа, что не стоит вмешиваться. С другой стороны, попробуй я не соблюсти Договор Хаоса, и кто знает, к чему это приведёт.

Николс надкусил райское яблоко и протянул его брату.

— На, доешь!

— Не хочу, — попробовал отказаться Арес, но принц Хаоса был непреклонен.

— Ешь, тебе говорят! Или я запихаю его тебе в глотку.

Видя в каком он пребывает настроении, Арес не посмел отказаться и Николс, развалившись под Древом, с удовольствием наблюдал, как он давится нескончаемым яблоком, наполненным вонючей дрянью, от запаха которой даже у него подступала рвота к горлу.

Не выдержав такого изощрённого издевательства над тем, кто был ей не безразличен, Ким ворвалась в эдем.

— Хватит его мучить! — она выхватила у Ареса яблоко и швырнула его в принца Хаоса. — Скотина! Мало ты поиздевался надо мной?! Сам ешь эту дрянь, а его оставь в покое!

Не удовольствовавшись этим, Ким подлетела к Николсу и взялась его пинать.

— Вот тебе, вот тебе! — приговаривала она, не обращая внимания на его жалобные стоны.

— Моя любовь! За что? — наконец возопил он.

— Противный старикашка! Ты ещё спрашиваешь? — окончательно взъярилась Ким и, вскочив ему на живот, сплясала качучу. Выдохшись, она рухнула рядом, а затем повернула к нему голову и предупредила: — Ещё раз засунешь меня в шкуру смертной, и я не знаю, что я с тобой сделаю!

— Хорошо, не буду, — смиренно произнёс Николс и кивнул в сторону брата, насторожённо наблюдающего за их цирком. «Лотиэль, только не говори, что ты втюрилась в глупого мальчишку», — сказал он по закрытому мысленному каналу. «Не зови меня Лотиэль, теперь я Ким. И да, я люблю его. Так что даже не мечтай, к прошлому возврата нет. Что касается моих обязательств, как демиурга, я их выполнила и нас больше ничто не связывает. А будешь вставлять мне палки в колёса, я и на тебя найду управу. Не забывай, что по происхождению я выше тебя», — предупредила богиня, причём столь решительно, что Николс понял, что проиграл. «Вот чего сразу злиться и угрожать? В конце концов, мы же не чужие друг другу, — сказал он и просительно улыбнулся. — Мир?» Ким смерила его подозрительным взглядом. «Мир», — помедлив, согласилась она.

Переместившись, она взяла бога-убийцу за руку и её пальцы сжали его ладонь.

— Идём, Арес, а то в этом ретро-раю нечем дышать, замшелое старичьё напрочь отравило здешнюю атмосферу, — сказала она и засмеялась, глядя на вытянувшееся лицо принца Хаоса, который слыл первым красавцем при Сияющем Дворе.

«Нахальная девчонка, — вздохнул Николс, когда юные боги исчезли. — Ничего, дорогая! Пусть в твоих глазах я замшелое старичьё, но однажды ты пожалеешь о своих словах. Я даже не буду с тобой чересчур суров, — воодушевился он, — при условии, что ты будешь хорошей девочкой и до конца исполнишь предназначенную тебе роль».

Принц Хаоса сел и сладко потянулся. «Ну а теперь нужно приготовиться к приёму дорогих гостей — чтобы впредь им было неповадно соваться ко мне».

Он подобрал недоеденное Аресом яблоко и, откусив от него, с аппетитом захрустел сочной медовой мякотью.

Тем не менее насмешка Ким вывела его из себя. Он швырнул огрызок — из остатков яблока тут же полезли зелёные ростки — и принял истинную форму. «Ну и с чего эта паршивка решила, что я замшелый старикан? — с обидой подумал он, разглядывая себя в зеркало. — Просто безмозглая девчонка ничего не смыслит в мужской красоте». Действительно, отражение в зеркале было таково, что будь принц Хаоса хоть немного склонен к нарциссизму, то он вполне бы мог влюбиться в самого себя.

***

Божественный мир жил по своим законам, а реальный мир по своим.

Разведывательный челнок был готов и Ник вознамерился испытать его в космосе. Мирон был на седьмом небе от счастья, когда узнал, что летит вместе с ним. Накануне дня вылета он с трудом уснул, а утром ему показалось, что он только что закрыл глаза и уже нужно вставать.

В отличие от космических кораблей человечества, челнок, построенный Ником, уходил на внеземную орбиту без грохота и огня.

Скрытый защитным полем небольшой корабль с лёгкостью воздушного шара набирал высоту и, когда на обзорных экранах проглянули первые звёзды, Мирон с радостным воплем «Ура! Мы это сделали!» подскочил в кресле и потряс в воздухе кулаками. Ник с высокомерным удивлением посмотрел на него, и тем не менее Мирону показалось, что он улыбается — и он не ошибся. Ник радовался не меньше своего помощника и, если бы не ритен, не дающий ему выйти за рамки привычного поведения, он бы тоже прыгал от счастья, — ведь сбылась мечта его детства, у него был свой космический корабль и он был его капитаном. «Вот только кто же знал, что за мечту придётся заплатить такую непомерную цену», — с печалью подумал он.

Гоня от себя мрачные мысли, Ник перешёл на ручное управление и включил разгонные двигатели. Два g и на лоб ему будто легла ладонь невидимого великана. При подходе к четырём g ладонь уже нажимала с такой силой, будто задалась целью вдавить его голову в плечи. К уровню восьми g подключился дополнительный экзоскелет спецкостюма, предохраняющий кости от чрезмерной перегрузки, и искин впрыснул в кровь дополнительный лекарственный букет, позволяющий сберечь внутренние органы. До двадцати g передовая фармакология ещё позволяла находиться ему в сознании, хотя зрение уже почти отказало и ноги были как гири. Для защитного снаряжения первого уровня этого было достаточно, и он начал постепенно снижать нагрузку.

Вернувшись к нормальному ускорению, Ник через экран посмотрел на Мирона. Судя по побледневшему осунувшемуся лицу, ему пришлось несладко, но бодрости духа он не утерял. Подняв большой палец, он даже попытался улыбнуться, правда, улыбка вышла кривоватой и неискренней, да и рука тряслась, а затем он обмяк и уронил голову.

— Тиаран, срочно реанимацию! — распорядился Ник.

— Не надо, я уже в порядке. Это банальный обморок, — просипел Мирон и завозился в кресле, стремясь выпрямиться.

Считав показатели его организма, Ник развернулся вместе с креслом. С ним действительно было всё в порядке, под действием стимуляторов он оживал буквально на глазах.

— Ты прав, повреждения незначительны. Нет ничего такого, с чем бы не справился твой организм. Но это мелочи, с такими ускорениями справляются даже люди. Я хочу испытать защитное капсульное оборудование, причём на максимальных нагрузках. Если ты не готов, я отложу испытания. Думаю, это правильно, нет смысла рисковать нам обоим.

Мирон затряс головой.

— Мой райделин, клянусь, я выдержу! — горячо проговорил и добавил: — К тому же вы исключение. Нельзя судить только по вашему организму, поскольку вы выросли в более жёстких условиях.

В его словах был резон и Ник включил массаж с ускоренной прокачкой крови. Через двадцать минут, отведённых на восстановление прежнего тонуса организма, тиаран перевёл их кресла в горизонтальное положение, то есть в режим защитной капсулы.

Крохотная рукотворная звёздочка рванулась во тьму космоса и затерялась среди его бескрайних просторов.

Испытание оказалось более чем суровым, Мирон пришёл в сознание лишь в медицинском корпусе Риоголиза. Ник очнулся несколько раньше, но был немногим лучше него. Спас их искин, который снизил скорость корабля до приемлемой и, оказав посильную помощь экипажу, доставил их домой.

Помимо повреждений от перегрузки, испытатели получили солидную дозу радиации. Так вышло, что они словили неизвестное излучение, для которого защитное поле звездолёта не было преградой, поэтому лечиться им пришлось серьёзно.

Во время беспамятства Ника, Палевский практически не отходил от него. Дело было в том, что живущий в нём рай Таятан вышел из-под контроля и сходил с ума от одной только мысли, что его единственный сын может умереть. С большим трудом, но ему удалось взять верх над древним королём. Когда Ник пришёл в себя, он, предельно вымотанный внутренней борьбой, не преминул его обругать, правда, перед этим возблагодарив бога за то, что он жив. Тирада Палевского сводилась к тому, что Ник — глупый мальчишка, которому пора расстаться с юношеским максимализмом и, повзрослев, начать руководствоваться здравым смыслом, а не эмоциями. Особого смысла в его выговоре не было, но он хотя бы отвёл душу.

Ник выслушал его и молча закрыл глаза. Поняв, что хватил через край, Палевский смягчился и с мимолётной лаской коснулся его волос. В общем-то, ему было трудно отделить свои эмоции от эмоций рая Таятана, потому у него не было уверенности, что он боролся с ним, а не с собственным отчаянием.

Ощутив, что Палевский ушёл, Ник открыл глаза и не сразу понял, отчего туманится взгляд. «Крейд! Совсем как в детстве. Сначала наорёт, а затем вроде как извинится», — проворчал он, сердясь на себя за слёзы.

Как бы то ни было, опасная авантюра Ника дала бесценные сведения, которые позволили команде генетического института разработать куда более совершенные средства защиты людей в космосе, а ему самому доработать защиту звездолётов.

Глава 64-29

ГЛАВА 64. Виток старой любви, которая, по слухам, не ржавеет

После приснопамятного дня рождения Лиза некоторое время ещё вздрагивала при встречах с девушками, которых отличали уверенные повадки и короткие стрижки,[1]но в штабе ОК никто её не задевал, и она успокоилась.

Знакомство с дочерью Палевского произвело на неё неизгладимое впечатление, особенно её битва с тремя девицами из спецназа. Поначалу окружающие ставили на спецназ, но прекрасная амазонка с голой грудью, невзирая на смешки окружающих, сумела в два счёта вывести их из строя, причём одну из них отправила в нокаут.

Некоторое время Лиза подумывала о том, что нужно сходить в отдел своей спасительницы и пригласить её в ресторан, но робела. Девушка показалась ей чересчур красивой и уверенной в себе, к тому же говорили, что она такая же умная, как Палевский, и совершила какое-то грандиозное открытие. В общем, Лиза боялась, что разочарует новую знакомую, которая отнеслась к ней с таким неподдельным участием. Пока она колебалась прошло три дня; время было упущено, и она смирилась с уколами совести. Для успокоения она говорила себе, что Мари пришла ей на выручку не просто так, а потому что она похожа на её вампирскую мать.

На работе жизнь Лизы вошла в прежнее русло. Пользуясь попустительством Палевского и её безотказностью, офис-менеджеры по-прежнему гоняли её к нему за подписью.

Естественно, долго это не могло продолжаться, особенно когда о такой возможности обойти официальные каналы пронюхали другие отделы.

Количество папок росло день ото дня и Лиза занервничала, понимая, к чему это может привести.

Терпение Палевского лопнуло, когда она вошла в его кабинет и, не видя, что у неё под ногами, споткнулась о край ковра. Гора папок зашаталась, а затем, невзирая на отчаянную эквилибристику девушки, всё же рухнула на пол. Он помог ей собрать рассыпавшиеся документы и, вызвав секретаря, велел их забрать и заодно принести им кофе.

Не зная, что делать Лиза растерянно посмотрела на Палевского, и он указал ей на уголок для отдыха, оборудованный в его кабинете.

— Давайте поговорим, — сказал он и, сев на диван, похлопал по месту рядом с собой. — Идите сюда. Смелей, ma chère!

Видя, что девушка не решается подойти, Палевский улыбнулся.

— Лиза, я не кусаюсь.

Она недоверчиво посмотрела на него.

— Честное слово?

— Честное слово, — кивнул он.

— А мне, вот, помнится другое, — вырвалось у Лизы и она, смутившись, покраснела. — Извините, я случайно.

«В том и проблема, что ты всё помнишь. Будь ты как все фениксы, я бы предпочёл тебя удочерить, а не лезть к тебе под юбку», — вздохнул Палевский, глядя на юную копию Рени.

— Лиза, сядьте, наконец! — сказал он несколько резче и девушка, подчинившись, подошла к нему. Опустившись на диван, она, как примерная школьница, сложила руки на коленях и опустила глаза.

«Матка боска! — внутренне простонал Палевский. — Скромные девицы — это какой-то кошмар! Они даже чёрта заставят чувствовать себя извращенцем. С другой стороны, чего ходить вокруг да около? И так ясно к чему всё идёт, тем более девица влюблена как кошка… Прости, Кошка, что всуе поминаю твоё имя». Подступившая к сердцу печаль чуть было не испортила ему настрой, но он отогнал нахлынувшие воспоминания.

Палевский расчётливо глянул на девушку, не смеющую поднять на него глаза, и в его крови вновь проснулось волнение. «Надо же, какой милый кролик, такой наивный и юный. Ну как здесь удержаться?» — игриво подумал он.

— Лиза! — он взял девушку за руку и, когда она посмотрела на него, потребовал: — Поцелуйте меня.

— Что? — испуганно дернулась она.

Тогда Палевский привлёк её к себе и поцеловал, сначала нежно, а затем настолько увлёкся процессом, что сам не заметил, как уложил её на диван и задрал ей юбку. Заставил его опомниться стук в дверь. Он посмотрел в несчастные глаза Лизы, полные слёз, и резко отстранился от неё.

Приведя себя в порядок, он направился к столу.

— Убирайтесь! И чтоб я вас больше не видел.

Резкий голос Палевского заставил Лизу вздрогнуть и она, спохватившись, одёрнула юбку и бросилась к двери.

Секретарь, оберегая поднос с кофейником, отступила в сторону. «Ну и ну! Не иначе Архангел вознамерился опробовать свежачок, а девчонка его обломала». — подумала она и толкнула плечом дверь.

— Сэр, разрешите?

— Входите, — отозвался Палевский и в ожидании ланча откинулся на спинку кресла.

— Спасибо, — поблагодарил он, когда секретарь поставила перед ним чашку с кофе и обязательные добавки, а именно блюдо с горячими круассанами и маслёнку со свежим сливочным маслом. Прежде чем приступить к еде, он предупредил: — Ада, впредь имейте в виду, меня нет для мадемуазель Штейн. Никогда.

— Хорошо, сэр, я приму это к сведению, — ответила секретарь без намёка на улыбку.

В приёмной с Аделаиды Моник слетел чопорный вид и она, схватив мобильник, устремилась в туалет.

— Анжела, привет! Да-да, он у себя в кабинете. Да подожди ты, о том и речь! Она только что от него ушла и в каком виде! У девчонки ошалелый вид, юбка перевёрнута, блузка расстёгнута чуть не до пупа, волосы растрёпанные… Ну, естественно!.. Нет, не похоже, что они переспали, она ревела… Не говори ерунды! Зачем Архангелу её насиловать? Не тот он человек… Ой, нет! Думаю, дело в девчонке. Она же не от мира сего, а тут вместо романтики проза жизни, причём из разряда: «Дорогая, раздвинь ноги и лежи смирно», вот она… Я-то здесь причём?.. Перестань! Противно тебя слушать, совсем уже одурела от ревности... Знаешь, моя дорогая, что я тебе скажу, и даже не мечтай об Архангеле… Ох, Анжелка, набить бы тебе твою наглую моську, да рука не поднимается, всё же сестра… Ладно-ладно! Не ной, помогу. Короче, Архангел дал этой дурочке отставку, а это значит, что для тебя ещё не всё потеряно… Брось! Он не из тех, кто даёт второй шанс, значит, второй Рени не бывать. Чёрт, селектор! Ну всё, я побежала. Адью, малыш! Кстати, верни мои брюлики, а то я тебе голову оторву, и приставлю задом наперёд, поняла?.. Вот и молодец!

Поздно вечером зарёванная Лиза не выдержала и за неимением близких подруг всё рассказала своей вампирской матушке, мол, всё пропало, он меня выгнал, а я жить без него не могу, поэтому пойду повешусь или утоплюсь, а может, даже зарежусь. Эльза терпеливо выслушала её истерику, а затем постаралась утешить. Когда Лиза наревелась от души, она как следует застращала её последствиями неудачных самоубийств и, влив в неё лошадиную дозу алкоголя, уложила спать. Штейн, узнав о происшедшем, хмыкнул, а затем сказал, что это к лучшему, мол, овечка волку не пара и нашей дурочке пора спуститься на землю и перестать мечтать о принцах на белом коне, особенно таких, как Палевский. Тут появилась Лиза и закатила ему форменный скандал. Поскольку пьяному море по колено, то она высказала отцу семейства всё что она думает о нём, после чего драматичным жестом грохнула об пол ценную китайскую вазу и ушла с гордо поднятой головой. Эльза и Штейн дождались, когда хлопнет дверь в её комнату — они опасались, что перебравшая с алкоголем девушка свалится с лестницы, а затем переглянулись и дружно расхохотались. «Получил? Так тебе и надо! — проговорила Эльза сквозь смех. — Нет, дорогой, наша девочка кто угодно, но только не овца».

Наутро, когда Лиза начала извиняться за своё поведение, Штейн хрюкнул в тарелку и попросил её не портить сложившееся у него благоприятное впечатление о ней. «Не надо, так не надо», — вздохнула Лиза и, вспомнив, что она вчера несла, не выдержала и засмеялась. Как ни странно, она больше не переживала о случившемся. Выплеснув на родителей всё, что накипело на душе, она с лёгким сердцем отправилась на работу.

***

Будь Лиза в курсе, насколько очередное фиаско с ней вывело Палевского из себя, она бы так не переживала.

Если в период их знакомства свою первоначальную неудачу в постели с девушкой он оправдывал тем, что ему противны человеческие самки, то во второй раз этой отмазки у него уже не было. В вампирском образе Лиза ему нравилась, причём настолько, что воспоминания о её запахе, упругой небольшой груди и гладкой коже каждый раз кружили ему голову и вызывали прилив крови в паху.

Палевский самонадеянно решил, что долго это не продлится, да и воздержание ему не грозило, но он ошибся. Девушка постоянно всплывала в его памяти и зачастую в самое неподходящее время — например, как это случилось во время совещания в Совете старейшин — а это уже никуда не годилось. Вот и сейчас он поймал себя на том, что рисует всё ту же Психею и Купидона, которые послужили причиной раздора Лизы со спецназом. «Ну всё, пора принимать меры», — сказал он себе и вызвал секретаря.

Полученное указание крайне огорчило Аделаиду Моник, но она была добросовестным работником и скрупулёзно его выполнила. Результатом стала средней тяжести травма ноги и её положили в больницу.

Приказ о новом назначении вместе с бейджиком мадемуазель Штейн принёс атлетически сложённый азиат. Судя по модному синему костюму и надменному выражению узкоглазого мальчишеского лица, он был не меньшим щёголем и задавакой, чем офис-менеджеры.

Увидев, на какое место её назначили, Лиза испуганно икнула.

— Что? Я секретарём Палевского? — вскрикнула она и замерла, когда на неё уставились все, кто её услышал, то есть все коллеги и случайные посетители.

Потрясённые не меньше её этим более чем странным назначением, офис-менеджеры озадаченно переглянулись. Протекция протекцией, но есть места, где без знаний делать нечего.

— Нет, нет! Это какая-то ошибка! — запротестовала девушка и попыталась вернуть приказ менеджеру по персоналу.

— Я так не думаю, — холодно произнёс кадровик и добавил: — Мадемуазель Штейн, я бы на вашем месте поспешил к новому месту работы. Не ровен час, вы что-нибудь упустите, тогда вам не сносить головы.

— Сейчас, сейчас! — засуетилась Лиза и, сменив бейджик, понеслась к кабинету Палевского.

Секретаря в приёмной действительно не было, и у неё ёкнуло сердце. «Ну всё, я пропала! Он специально назначил меня сюда, чтобы показать всем, какая я дура!.. Ну и ладно, я всё равно не справлюсь, и он выгонит меня. Несколько часов позора, и я свободна».

Прижав руки к груди, она с опаской посмотрела на секретарский пульт — множеством разноцветных мигающих огоньков он показался ей гнездом рассерженных шершней, готовых наброситься на неё.

Решившись, она ткнула в первую попавшуюся кнопку.

— Мадемуазель, сколько можно гулять? Потрудитесь соединить меня с главой СС, — раздался сухой раздражённый голос.

Видеосвязи почему-то не было, но она его узнала. Это был голос ректора Академии Даниэля Смита. Он явно был не в духе, так что насчёт сердитых шершней она не ошиблась.

Лиза откашлялась и склонилась к пульту.

— Сэр, я не могу, Михаил Янович в своей лаборатории...

— Ну так, извольте передать ему, что я жду его звонка.

—Когда он там, он не разрешает себя беспокоить…

— Срочно, мадемуазель! Или вы хотите взять ответственность на себя?

— Ну что вы, конечно, нет! — воскликнула Лиза и, подавленная многозначительным молчанием собеседника, добавила: — Х-хорошо, я попробую, но ничего не обещаю.

— Срочно! — сурово сказал ректор, удивлённый податливостью секретаря Палевского; обычно это были железные леди, непробиваемые ничем и не поддающиеся ни на какие комплименты, увещевания и провокации.

— Уже бегу, — вздохнула Лиза.

Не зная, как отключить линию, она ткнула в синюю кнопку и пульт умер — все огоньки разом погасли. «Мама ро́дная! — схватилась она за голову. — Ну всё, мне конец!.. Ладно, семь бед один ответ!»

Девушка вылетела из приёмной и, спустившись вниз, понеслась по подземному переходу, ведущему к лабораторному комплексу генетического института. После турникетов её остановила охрана, но бейджик секретаря и здесь послужил ей пропуском. Последним препятствием был автоматический контроль в шлюзовой — со сканированием фигуры, распознаванием голоса и забором биоматериала. После санобработки и переодевания в стерильный комбинезон светло-серая бронированная дверь бесшумно ушла в сторону, давая ей проход в святая святых.

Лиза ещё ни разу не была в этой обители жрецов от науки и потому фантастическое зрелище, открывшееся её глазам, поразило её настолько, что она позабыла о поручении ректора и своём страхе перед Палевским. Раскрыв рот, она смотрела на ряд цилиндров, заполненных прозрачной жидкостью, где держали более чем странных существ. Некоторые жертвы генетических экспериментов были настолько чужды человеческому глазу, что их вид вызывал у неё тошноту и она поспешно перевела взгляд на того, кого хоть с натяжкой можно было отнести к человеческому роду. У твари была светло-зелёная лягушачья кожа, разрисованная симметричными чёрными пятнами, разделёнными вертикальными светлыми полосами, а между пальцами с удлинёнными фалангами красовались перепонки. Гибрид был абсолютно лыс и страшен на лицо — носа почти не было, круглые глаза залиты сплошной чернотой, прорезь тонкогубого рта доходила до ушей. Мужчина это или женщина было не понять, но Лиза всё же решила, что это мужчина. Она встретилась взглядом с человеком-лягушкой и, содрогнувшись, отвела глаза. Это был свирепый хищник, такая же кровожадный и безжалостный, как крокодил. Тем ужасней было видеть, как он распахнул огромную пасть, полную острых зубов, и оттуда вырвались квакающие звуки, похожие на смех. За покатым лбом скрывался разум, и она подумала, что это самое страшное в этом существе: вырвись он и ему подобные на волю и сухопутной цивилизации придёт конец.

— Что, испугалась нашего Аквамена? — раздался у неё над ухом голос Палевского.

— Он ужасен, — призналась Лиза. — Сэр, вас просил позвонить лорд Смит. Ай! — вскрикнула она, обнаружив, что на неё смотрит отрезанная голова, причём вполне себе живая, судя по моргающим глазам и заинтересованному выражению лица.

— Надеюсь, это не голова профессора Доуэля? — вопросила она слабым голосом.

— Увы, это жертва войны, а не жертва преступления. Из-за разорвавшегося снаряда бедняге сплющило нижнюю часть туловища упавшим бетонным блоком. Удалось спасти только голову.

— Он будет жить?

— Если пересадка будет удачной, то да. И это она, а не он, — ответил Палевский и взял девушку за локоть. — Идёмте, мадмуазель Штейн. Из-за несчастного случая предыдущий секретарь не имела возможности ввести вас в курс дела, значит, это придётся сделать мне.

Холодок в его голосе подсказал Лизе, что он сердится и она, расстроившись, последовала за ним. В ожидании выговора она уже без всякого интереса смотрела на то, что творилось в громадном помещении, хотя кинематографисты продали бы душу за то, чтобы всё это заснять. А ещё она старалась не обращать внимания на любопытные взгляды, сопровождающие их путь. Вот только на них не только смотрели, их ещё и обсуждали. Когда она стояла около громадного никелированного бака, ожидая, когда Палевский закончит разговаривать с группкой сотрудников, она услышала женские голоса. Поначалу говорили так тихо, что было ничего не разобрать, а затем кто-то громко проговорил: «Бросьте! Ничего у этого желторотика не получится, да и спецназовки так просто не сдаются. Ставлю пятьсот на Анжелу Моник. Вот уж кто подходит Архангелу по всем статьям. Огонь-женщина и редкая красавица! К тому же у Моник преимущество. Если она не лжёт, то она уже побывала у него в постели …»

Разговор за баком внезапно оборвался, и неслышно подошедший Палевский склонился к уху Лизы.

— Она лжёт. И вообще, тот, кто слушает сплетни, тот рискует обзавестись ослиными ушами, — шепнул он и добавил уже во всеуслышание: — А тот, кто сплетничает на рабочем месте, тот рискует остаться без премии.

Судя по лёгкому шелесту, болтушки разбежались, и красная как рак девушка вновь последовала за своим провожатым.

Палевский привёл её в помещение, которое, судя по мебели, служило ему одновременно кабинетом и комнатой отдыха.

— Кофе, мадемуазель, — распорядился он.

Лиза помедлила, она хотела спросить, где кофе-машина, но видя, что Палевский начал снимать комбинезон, поспешно бросилась к буфету. За выступом рядом с ним обнаружилась невидимая до того дверь, за которой оказалась кухня, похожая на стерильную операционную.

С горем пополам она включила кофе-машину и приготовила кофе. Круассанов она не нашла и, схватив с полки пачку печенья, высыпала его в тарелку. Хрупкое печенье поломалось и она, содрогнувшись, припомнила как угощала всесильного короля вампиров во время их первой встречи. «Вот дура! Даже такое простое дело не могу сделать как следует», — укорила она себя.

Спеша и нервничая, девушка переложила уцелевшее печенье на другую тарелку и, подражая Аделаиде, перелила кофе в кофейник.

— Ну знаете, мадемуазель! Вас только за смертью посылать, — встретил её появление Палевский, лежащий на диване.

Вопреки опасениям Лизы, он был одет, хотя перед входом в дезинфекционную камеру нужно было снять всё, кроме бейджика. «Он же здесь как у себя дома, значит, ему есть во что переодеться», — мелькнула у неё мысль и её взгляд скользнул по белой шёлковой рубашке Палевского, а затем по классическим чёрным брюкам, и она поспешно отвела взгляд. Характерная выпуклость говорила о том, что он хочет не только кофе.

— Лиза, кофе! — напомнил он.

— Да, да! Я сейчас! — она подкатила к дивану сервировочный столик.

Палевский бросил на неё выразительный взгляд и она, спохватившись, налила кофе в чашку и протянула ему.

— Вот!

— Спасибо.

«История повторяется», — подумал Палевский, тоже припомнивший их первую встречу. Он взял Лизу за запястье и, забрав у неё чашку, притянул к себе. Поцелуй был долгим и сладким, а затем он без лишних слов стянул с неё комбинезон и уложил на диван, который нажатием сенсорной кнопки трансформировался в удобную кровать.

Это было чистое наслаждение, в сексе девушка была послушной и страстной, что ещё больше подогревало его страсть. «Лежи!» — велел Палевский после первого раунда. Вернулся он с пакетом ледяных шариков и контейнером с клубникой. Сексуальная игра была ему чужда, но сейчас ему хотелось побаловать девушку — почему, он не спрашивал себя, просто было желание и всё. Доведённая до оргазма Лиза вцепилась в его плечи и протяжно закричала, тогда он снова вошёл в неё, чтобы получить свою долю удовольствия.

Когда сексуальный марафон закончился, и они вернулись из душа, Палевский достал коньяк и пару бокалов. Наполнив один из них, он протянул его девушке.

— Выпей для храбрости, она тебе понадобится.

— Мы снова на «ты»? — осведомилась она и, не дожидаясь ответа, одним махом опустошила стакан.

— Ты ничему не учишься, — покачал головой Палевский. — Я же говорил, что коньяк не водка, его залпом не пьют.

— Когда это было! — отмахнулась Лиза. — Кстати, ты не ответил на мой вопрос.

Палевский потянулся за сигаретами.

— Неужели не ясно? Вдвоём на «ты», на людях на «вы».

— Лицемер, — усмехнулась девушка. — Значит, ты не хочешь, чтобы другие знали о нас.

— Да, не хочу, — подтвердил Палевский и вопросительно посмотрел на неё. — Можно, я закурю?

— Кури, я привыкла. Штейн дымит как паровоз, да и Эльза не отстаёт, когда он не видит, — она протянула ему стакан. — Лей, не жалей! Мне для храбрости одной порции мало.

Второй стакан с коньяком Лиза выпила также, как первый.

— Я знаю, почему ты не хочешь, чтобы другие знали о нас. Сказать почему?

Палевскому не нравился какой оборот принял разговор, но у захмелевшей девушки развязался язык и ему было любопытно, что кроется в её голове.

— Жду с нетерпением, — сказал он, выдохнув сигаретный дым.

— Потому что нет никаких нас, а есть лишь твоя прихоть. Сегодня ты переспал со мной, а завтра ты переспишь с этой Анжелой Моник или с другой женщиной, не суть. Главное, обо мне ты даже не вспомнишь. И вообще, я для тебя всего лишь воспоминание о жене. Думаю, если бы не она, ты не обратил бы на меня внимания.

— Хочешь сказать, что сама по себе ты для меня ничего не значишь?

— В точку, — кивнула Лиза. — Ровным счётом ничего. Можно? — она подалась к Палевскому и, отобрав сигарету, поцеловала его. — Прости, это больше не повторится.

— О чём ты? — насторожился он.

— О том, что нам не быть вместе, — с грустью ответила девушка. — Прости, что доставала тебя своей любовью. Конечно, поздновато, но до меня наконец дошло, что я тебе не пара. Я же не слишком умна, а в глазах Штейна и вовсе редкая дура, но ему простительно, он мой отец, но ты — другое дело. К тому же я бесхребетная, поэтому на мне все ездят, а это уже опасно, как я понимаю, да и родители об этом постоянно твердят. Ну а то, что у меня хорошенькая мордашка, так это ерунда. Среди вампирок полно красавиц.

«Да и сколько можно рвать себе сердце?» — расстроенно подумала Лиза.

— Так что ты хочешь? Чтобы я женился на тебе? — вопросил Палевский с холодным интересом. Как и Кравчинскому, ему было не привыкать к талантливо разыгранным спектаклям, целью которых было желание женщин окольцевать его.

— Пожалуйста, не сердись. Я сказала, что думаю, — Лиза повертела в руках пустой стакан и поставила его на стол. — Выйти за тебя замуж? Заманчиво, но нет. Это было бы нечестно по отношению к тебе… — она улыбнулась. — Под действием алкоголя во мне просыпается моя рациональная часть и, как правило, она не ошибается. Знаешь, я предложила бы остаться друзьями, но мы никогда ими не были, так что отпусти меня, и я постараюсь тебя забыть. Я хочу быть свободной и счастливой. Хочу просыпаться и больше не думать о тебе, а просто наслаждаться жизнью.

— Что ж, похвальное стремление. Да, мадемуазель Штейн, я вас не держу. Возвращайтесь в штаб и потрудитесь хорошо исполнять свою работу. Впредь не беспокойте меня, без крайней на то нужды.

Слова Лизы всё же задели Палевского и его голос сочился ядом.

— Да, сэр, не смею больше вас задерживать.

Девушка встала и направилась к двери, и он отметил её уверенную походку.

«Да! Кажется, моему кролику алкоголь противопоказан, он будит в ней несвойственную кроликам храбрость», — подумал Палевский и прокрутил в голове состоявшийся разговор. Результаты его несколько обескуражили. Лиза была искренна в своих словах; будь в них малейшая фальшь, он бы с его знанием извивов человеческой психики непременно это заметил. «Что ж, с девчонкой всё ясно. Рано или поздно любые чувства угасают, сколь бы сильными они ни были. Осталось выяснить, что я к ней испытываю», — он призадумался, ища истоки своей симпатии к девушке, но так и не пришёл к однозначному выводу. Одно было ясно, Лиза не просто нравилась ему, она нравилась ему настолько, что он не хотел с ней расставаться, во всяком случае, в ближайшее время — и не важно, что служило тому причиной: её схожесть с Рени или её нежность и беззащитность, будившие в нём чувство защитника.

«А может, это синдром царя Давида и остывающей крови требуется юная грелка?» — с насмешкой подумал Палевский и, уловив запах пота Лизы, вновь ощутил недвусмысленную реакцию организма. «В таком случае, мой милый кролик, о свободе тебе придётся забыть. Я тебя не отпущу, а это значит, что так или иначе придётся строить с тобой отношения, — он снова взвесил все «за» и «против» и озабоченно нахмурился. — Но ты права, глупость слишком большой недостаток, чтобы мириться с ним. В общем-то, это не входило в мои планы, но тебе придётся задержаться на должности секретаря. Нет ничего лучше, как поручить человеку работу, о которой он ничего не знает, чтобы выяснить, что он представляет из себя».

Палевский взял непрерывно звонящий мобильник.

— Даниель, что ты хочешь от меня?

— Извини, что тревожу, но ОКБ срочно требует Ника. Симон[2] грозится, что без его указаний вот-вот встанут заводы в Канаде и на Камчатке.

— Понятно. Постараюсь его найти.

— Спасибо. Кстати, кто у тебя за секретаря? Я очарован. Вижу, ты идёшь по моим стопам. Пожалуйста, сразу её не выгоняй. Такая славная девчушка.

— Не иронизируй, это ненадолго.

— Гони её взашей, — уже серьёзно посоветовал ректор. — Эти по уши влюблённые милые существа самые опасные хищницы для нашего брата. Сам не заметишь, как они тебя захомутают.

— Ну знаешь! Если ты попался на крючок Пруденс, это не значит, что то же самое случится со мной.

— Не зарекайся, дружище! Придёт время, и ты ещё пожалеешь, что не внял моим пророческим словам, — зловеще прокаркал лорд Смит, прежде чем Палевский его отключил.

***

Ректор оказался прав. Палевский пожалел в тот же день, когда выяснилось, что Лиза самовольно ушла домой. К тому же она оставила бейджик на вахте, что говорило о том, что она не собирается возвращаться, а это уже не лезло ни в какие ворота. Самолюбие не позволяло ему признать поражение, и он из чистого упрямства послал за ней авиетку, распорядившись доставить девушку живой или мёртвой.

Приказ был воспринят буквально, Лизу доставили прямо в домашнем костюме и тапочках.

«Бедняжка!» — пожалели девушку офис-менеджеры, знающие не понаслышке, чем чреват гнев Палевского.

И верно, в гневе он был ничем не лучше Ника, разве что бил словами, а не плетью.

Лиза, как провинившаяся школьница, стояла около его стола и, опустив глаза, мелко вздрагивала от едких хлёстких фраз. Палевский припомнил ей всё, даже самые мелкие прегрешения, особенно ей досталось за услужливость и неумение постоять за себя.

Девушка глотала слёзы, но держалась, понимая, что если сейчас разревётся, то окончательно упадёт в его глазах. Когда Палевский, желая побольней уязвить, предположил, что она носит коллегам-мужчинам не только еду и кофе, но и ублажает их в постели, она не выдержала.

— Ну и что? Это моё дело, с кем хочу, с тем и сплю, — с вызовом заявила Лиза и тут же ужаснулась своим словам, у Палевского был такой вид, будто он собирается её придушить, но хмель, всё ещё играющий в её крови, придавал ей храбрости и глаз она не опустила.

— Это всё? — спросила она, видя, что он молчит.

— Да. Идите и займитесь своим делом, — последовал сухой ответ.

— Я не знаю работы секретаря! — запротестовала Лиза. — У меня не работает пульт, и я не знаю, как его включить, — созналась она, но Палевский, погрузившийся в свои дела, даже ухом не повёл.

Выйдя за дверь, Лиза прижала ладони к горящим щекам. «Ладно! Была не была, нужно попробовать, прежде чем сдаваться», — и она, наплевав на внешний вид, вышла к офис-менеджерам.

— Илона, поможешь включить секретарский пульт? А то я нечаянно его выключила, а обратно включить не могу, — обратилась она к соседке по столу.

— Конечно, помогу, — отозвалась Илона Кудрявцева и поднялась с места. — Идём, посмотрим, что ты там натворила.

Проблема оказалась в допуске. Стоило Лизе приложить к сенсорной панели свой бейджик и пульт сразу ожил.

— Ну вот, а ты боялась, — улыбнулась Илона и вкратце объяснила как и что работает и чьи вызовы нужно принимать в первую очередь, а затем переслала на Лизин телефон инструкцию по пульту. — В общем, обращайся, если снова будет затык, — сказала она на прощание и ушла к себе.

Преисполненная благодарности, Лиза облегчённо выдохнула и прослушала ещё раз полученные сведения, которые с разрешения Илоны записала на диктофон.

Пульт делу особо не помог, но хотя бы она была в курсе кто звонил и что ему было нужно. Ну а затем, когда паника немного улеглась, Лиза вдруг поняла, что работа с офис-менеджерами и беготня с документами даром не прошла и у неё в голове сложилась картина, кто из них за что отвечает и тогда она начала перенаправлять часть запросов по нужному адресу. Конечно, где-то она ошибалась, но стойко сносила упрёки и, пользуясь тем, что она новенькая, просила объяснить, чего хотят от неё. Хуже всего было с неизвестными ей проектами, обозначенными целым шлейфом цифр и букв, но и здесь она приноровилась и стала записывать их на бумаге, с пометкой с какого они объекта.

За весь день Лиза ни разу не зашла в кабинет Палевского и связывалась с ним исключительно по селектору. Он тоже её не вызывал, хотя она помнила, что Аделаида периодически носила ему кофе и даже готовила еду в микроволновке. На всякий случай она разведала, где находятся кофемашина и холодильник. На изумление посетителей она не обращала внимания, мол, эка невидаль, секретарь первого лица в вампирском мире да в спортивном костюме и домашних тапочках. Может, теперь мода такая.

В общем, девушка сумела удивить Палевского, который пребывал в святой уверенности, что в первый день она уж точно запорет работу секретаря. Впрочем, как он выяснил из досье, IQ Лизы, вычисленный по разным методикам, достигал 130, что было не так уж много для вампиров, имеющих средний IQ 120, но глупой она точно не была. Вот только для успеха одного интеллекта мало, Палевский это знал, потому и хотел её испытать в незнакомой обстановке. Ближе к вечеру он вспомнил, что у девушки нет тёплых вещей и собрался было связаться с Мари, чтобы она прислала пальто и сапоги для неё, но Эльза его опередила.

В то время, когда Лизу увозили, её не было дома и сказать, что она была в шоке от присланного сослуживцами видео, значит ничего не сказать. Особенно её взбесило то, что девушку вытащили на улицу так, будто она была опасной сепаратисткой. Эльза уже собралась идти войной на Палевского (несмотря на маску, она узнала одного из парней, относящихся к его личной охране), но тут позвонил Штейн и сказал, чтобы она не порола горячку, мол, это всего лишь доставка Лизы на рабочее место. Впрочем, это не слишком успокоило Эльзу особенно когда она припомнила, каково ей пришлось, когда Штейн выставил её голышом в свою приёмную и как над ней издевалась Марта.

«Неужели нельзя было дать девочке переодеться? Её же засмеют на работе. И вообще, что такого важного она делает, что эти зазнайки не могут без неё обойтись? Она же на практике», — недоумевала Эльза по дороге в штаб.

Загадка разрешилась, когда ей указали, где именно нужно искать Лизу.

Увидев дочь, невозмутимо восседающую за секретарским пультом, Эльза, несмотря на беспокойство, улыбнулась. «Молодец. Хорошо справляется с ситуацией», — одобрительно подумала она, а затем увидела характерные отметины на её шее, и всё встало на свои места. «Вот гад, всё же не удержался!» — расстроилась она.

Лиза была влюблена в Палевского, а Эльза знала, что он безжалостно бросает женщин, как только они ему надоедают, и никакие мольбы не могут его вернуть.

По дороге домой она попыталась вызвать Лизу на откровенный разговор, но та замкнулась в себе, и она отступилась. При этом она подумала, что теперь, когда Палевский наложил на неё лапу, ей нужно поговорить с Томасом, чтобы он организовал круглосуточную слежку за Лизой — на случай если она вздумает покончить с собой, как это иногда случалось с другими женщинами Палевского.

Девушка делала вид, что спит и Эльза, посмотрев на неё, тяжело вздохнула. «Связался чёрт с младенцем, теперь жди беды», — расстроенно подумала она и прибавила скорость. Огненно-рыжий форд завихлял по убитому асфальту, и она дала себе слово, что вытряхнет душу из местного начальства, но заставит их отремонтировать дорогу.

Палевский тоже не лучился счастьем. Он сердился на себя и на Лизу, которая неожиданно проявила характер. По возвращении домой он, в довершение ко всему, поругался с Мари, которая до поздней ночи засиделась в гостях и, судя по запаху, основательно приложилась к шампанскому. Надерзив ему, дочь хлопнула дверью и, он грустно подумал, что вот и настал момент, когда ему даже не с кем поделиться своими переживаниями. «Никто меня не любит, никто не жалеет, и даже проклятая девчонка норовит уйти от меня, хотя всё время твердила, что любит. А стоило разок с ней переспать, и она сразу же навострила лыжи. Да ещё так нагло заявила, что с кем хочет, с тем и спит. Это, вообще, что такое? Вот заведу гарем, как у Ника, и к чёрту её, — сердился Палевский, а затем он вспомнил, как ему было хорошо с Лизой и вздохнул. — Ладно, чего уж злиться на глупую девчонку, когда мой дружок всем естеством голосует за неё. Всё, спать! Утро вечера мудреней», — сказал он себе и, повернувшись на бок, закрыл глаза.

Сбежав после ужина в свою комнату, Лиза всю ночь ворочалась с боку на бок. Но сколько она ни ругала себя за любовь к королю вампиров, легче ей от этого не становилось.

Невыспавшаяся и бледная до синевы она весь следующий день тупила на работе, отчего Палевский не удержался и вновь нарычал на неё и она, будучи на нервах, разрыдалась. Дело кончилось тем, что он запер дверь, и она вновь оказалась на диване, который тоже умел трансформироваться в кровать, и они пару часов занимались сексом, причём столь бурно, что Лиза допоздна просидела на рабочем месте, боясь показаться на глаза офис-менеджерам. Улыбнись кто-нибудь из них, и она, наверное, умерла бы со стыда.

Палевский, уходя с работы, как ни в чём ни бывало пожелал мадемуазель Штейн приятных выходных, и Лиза сжала в ладони телефон, борясь с желанием запустить им в него. Что-то ей подсказывало, что в среде телепатов ничего не скроешь и их недавний перетрах уже достояние общественности.

Пока Лиза на добровольных началах трепала себе нервы, Палевский, зная, что скоро у неё кончается практика, раздумывал над тем, что бы ей подарить на память. Поскольку под его началом находился клан Волка, то он решил, что это будет красная шапочка. «Ну а что? Волк и Красная Шапочка. Эдакий подарок со смыслом, в чём-то даже символичный. Думаю, нужно заказать её у Славы Зайцева, у его банды отменное чутьё на вещи в революционном цвете. Ну а чтобы подарок не выглядел дешёвкой, пусть в качестве отделки будут бриллианты. Хотя нет, рубины лучше, они придадут вещице сдержанную элегантность… Вот дьявол, о чём я только думаю, как будто у меня других дел нет!» Тем не менее Лиза не шла у него из головы и радость, которую он испытывал от её близости, вызвала у него чувство вины. «Дорогая Кошка, ведь ты простишь мне эту девочку? — с раскаянием подумал Палевский. — Ведь она так похожа на тебя. Хотя, если честно, я не понимаю, чего меня так сильно развезло. Разве что действительно старею и, как настоящего вампира, меня тянет к молодой невинной крови. Потерпи ещё неделю, а потом она уедет и моё сердце вновь будет принадлежать только тебе».

В преддверии разлуки Палевский был ненасытен. Придя на работу, он первым делом вызывал Лизу к себе в кабинет и запирал двери, и так по несколько раз на дню. Так что их связь уже ни для кого не была секретом.

По причине молодости с регенерацией у Лизы было не слишком хорошо, а Палевский в сексе был далеко не ангелом, поэтому ей приходилось прятать синяки и следы его когтей. Вот только у сплетниц зоркие глаза и по штабу ходили дичайшие слухи о том, что творится за дверями его кабинета, чему в немалой степени способствовал понурый вид девушки и слёзы на глазах. Измученная бурной сексуальной жизнью и отчаянием, что ничего не успевает, — хотя при том недостатке времени и знаний, что у неё, это было бы никому не под силу, — Лиза постепенно скатывалась в депрессию. Работа для неё превратилась в настоящую пытку, поэтому она с нетерпением ждала, когда практика наконец-то закончится и она сможет вернуться в Академию. День, когда ей не нужно было ехать в штаб, показался ей самым счастливым днём в её жизни.

Палевский тоже был скорей рад, чем огорчён её отъездом. Бардак в секретарской грозил уже нешуточными катаклизмами и он, чтобы окончательно не погрязнуть в хаосе копящихся дел, иногда просматривал гору документов, отыскивая те, что требовали немедленного исполнения.

Когда Лина вернулась на своё законное рабочее место, а вместе с ней вернулись порядок и спокойствие, вкупе с маленькими радостями для желудка, он испытал нечто близкое к эйфории и впредь зарёкся связываться с влюблёнными девицами, тем более поручать им работу, в которой они ни черта не смыслят. В общем, ректор Смит, как никто другой, понял бы его. Тем не менее к Анжеле Моник он не вернулся, да и других женщин тоже не завёл, и полностью сосредоточился на делах.

Порой Палевскому вспоминались восторг и безудержная юношеская страсть, которую он испытывал к Лизе, но жизнь научила его, что любовь не приносит ничего, кроме бед и страданий, и он твёрдо решил, что девушка останется для него не более чем приятным воспоминанием. Тем более что у него осталось впечатление, что она не слишком умна. «А если так, то она скоро мне наскучит. Тогда какой смысл поддерживать с ней отношения и этим напрягать Эльзу с Томасом? Всё равно нам не быть вместе», — сказал он себе в оправдание.

____________________

[1] Причёски, присущие вампирскому спецназу, независимо от пола.

[2] Имеется в виду Симон Моррисон, отец Тьена и глава вампирской машиностроительной отрасли.

Глава 65-30

ГЛАВА 65. В преддверии локальной войнушки с домашними злыднями. Соблазн

После неудачной встречи с Мари, когда она прямо на его глазах флиртовала с другим, Ник пребывал в состоянии перманентного бешенства.

Видя такое дело, Мирон старался держаться как можно дальше от хозяйских глаз. Вот и сегодня, отговорившись тем, что ему нужно разобраться с беспорядками в гареме он ускользнул из дома. Лапа тоже старался не отсвечивать и где-то прятался, получив пинка за свою навязчивость.

Ник попытался отвлечь себя работой, но, как он ни старался изгнать Мари из памяти, она не желала покидать его мысли — особенно видение того, как она кокетничает со своим охранником. Это привело к тому, что он запустил в экран тиарана экспериментальным образцом устройства связи, который разрабатывал уже неделю и тот, беспрепятственно пройдя сквозь него, с силой ударился в одну из капсул сопряжения.

«Крейд!» — он с досадой глянул на обломки прибора и вызвал киберуборщика.

Теперь, когда выяснилось, что он не единственный беглец из своего времени, ему не составило труда определить в Сапковском жителя королевства Весны. «И наверняка он из правящей ветви семейства, иначе он не был бы здесь. Да и характерное пятно на шее, свойственное их династии, говорит в пользу этого. В таком случае, я не могу просто взять и убить его. Это будет против правил Кодекса чести», — подумал Ник, снедаемый ревностью. «Вот и что теперь делать? А вдруг Мари выберет этого парня?» — расстраивался он.

Обнаружив, что домашние смылись и он остался один, Ник огляделся в поисках мобильника. Ноосфера вела себя нестабильно, и на больших расстояниях телепатическая связь была неустойчивой.

— Где тебя носит? — рявкнул он, набрав телохранителя.

— Скоро буду, мой райделин, — отозвался Мирон и повернул обратно. «М-да! Кажется, предстоит весёлый денёк. Сначала будет пойди туда — не знаю куда, затем сделай то — не знаю что, а после начнёт яриться и размахивать критой», — с унынием подумал он.

К его удивлению, Ник был в довольно сносном настроении — судя по тому, что Лапа сидел у него на плече и довольно урчал.

— Кто разрешил тебе уйти? — рыкнул Ник, когда телохранитель объявился.

Не дожидаясь плети, Мирон опустился на колени.

— Больше этого не повторится, мой райделин, — смиренно проговорил он, хотя испросил разрешения, прежде чем покинуть Риоголиз, но, во избежание эксцессов, он даже не стал об этом упоминать. Ник был из тех хозяев, что правы по определению и не терпели возражений даже если сами знали, что неправы по всем статьям.

На экране тиарана прокручивалось беззвучное кино, с Мари в главной роли, и Мирон сдержал очередной вздох: «Чёрт! А я уж было подумал, что обойдётся».

— Я, по-твоему, из тех негодяев, что вымещают настроение на слугах? — зловеще осведомился Ник.

— Ну что вы, мой райделин! Кто бы посмел подумать о вас такое? — заявил Мирон, преданно глядя на него.

— Мерзавец! Ведь лжёшь и не боишься, что Священный предок призовёт тебя к ответу. Ладно, давай посмотрю твою работу, а после в виртуальный зал.

«Слава богу, что достанется не мне, а какой-нибудь виртуальной скотине», — порадовался Мирон.

— Да, мой райделин, — с готовностью отозвался он и поймал брошенного ему Лапу. — Не шипи, паразит, а то останешься без обеда, — сказал он коту; тот внял угрозе, но на руках у него сидеть не захотел.

Ник переключил тиаран в рабочий режим и веселье вампирской вечеринки сменилось множеством графиков и расчетов в таблицах, с головокружительной частотой сменяющих друг друга.

— Ну? Где результат? — нетерпеливо сказал он.

— Здесь, — Мирон ткнул в экран, — а вот расчёты. Мне кажется, вышло удачно. Функция Аделя-Типпа в сочетании с выкладками Саади-Палевской просто находка. Они идеально вписались в систему уравнений и дали искомое решение.

— Функция Аделя-Типпа? Каким она здесь боком? — резко сказал Ник и пробежал глазами жуткие для непосвященного выкладки. — Ну… довольно неожиданно, но, похоже, ты прав. Так, так… Безусловно, это находка. Мне такое даже в голову не приходило. Молодец.

Физиономия Мирона расцвела улыбкой.

— Ерунда! — поскромничал он. — Решение пришло во сне, я лишь записал то, что выдало моё подсознание.

— Решение идеальное, осталось только опробовать твою находку на практике, — Ник поднялся с кресла. — На сегодня хватит. Идём разомнёмся перед обедом.

Довольный похвалой Мирон устремился к виртуальному залу и Ник, глядя ему вслед, вновь призадумался, с кем же он имеет дело. После психоматрицы Мирон изменился не только внешне. Он стал веселей, любопытней и беззаботней, что больше соответствовало двадцатилетнему Кинделу, чем умудрённому опытом осторожному и подозрительному вампиру. В отличие от Мари, которая долгое время находилась в хронокапсуле и которой не было ещё девятнадцати на момент повторной инициации, Мирон прожил почти столько же что и Ник, то есть по реальному возрасту обоим основательно перевалило за полтинник.

Психоматрица вызвала не только изменения в организме вампира, она повлекла за собой изменения в его личности и теперь Ник спрашивал себя, насколько он ему верен.

Вопрос был непростой. В отличие от Киндела, который был ему другом и слугой, Мирон другом ему не был, а сентано Боледо учил его, что на верность слуг нельзя полагаться, как бы они ни были преданы хозяину. И всё же Ник хотел верить новому аталину и не просто верить, а доверять ему во всём — даже если это шло в разрез с поучениями наставника. Ему нужен был друг — он слишком долго был один, без семьи и друзей.

«Да и что я теряю, в конце концов? К тому же за оставшиеся восемь месяцев вряд ли аталин успеет предать меня. Священный предок, почему именно я должен платить по счетам? Я же толком ещё не жил!» — с горечью подумал Ник и тут его кольнула тревога. Вдобавок стрелой примчался Лапа и с диким рёвом преградил ему путь.

— Стой! — приказал он и аталин замер перед проёмом, ведущим в виртуальный зал.

Держа наготове оружие, Мирон запросил сведения у тиарана и тот доложил, что неполадок нет и аппаратура полностью исправна. Тем не менее он прошёлся цепким взглядом по видимой части помещения, а затем просканировал его при помощи ментала.

— Всё в порядке, — сообщил он и, поколебавшись, добавил: — И всё же, нутром чувствую, что-то здесь не так. Может, отключить виртуал и заново его протестировать?

Не успел Ник ответить, как Лапа бросился внутрь виртуального зала и… прямо с порога будто растворился в воздухе. Мирон отшатнулся.

— Проклятье! Никак снова пожаловала преисподняя! — он обернулся к Нику. — Мой райделин, что будем делать? Как по мне, лучше туда не соваться… понял. Защита высшего уровня и бластер?

— Да, — ответил Ник и направился к шкафам с экипировкой.

Хотя аппаратура позволяла создавать любые доспехи и любое самое фантастическое вооружение, он предпочитал настоящую броню и настоящее оружие. На это раз он дополнил наряд алым шёлковым плащом — отличительным признаком, говорящим о его принадлежности к правящей ветви Дома Лето.

— Держись позади, — велел он и первым шагнул в виртуальный зал.

Привычным жестом Мирон откинул полу длинного чёрного плаща с алой отделкой и шагнул следом за ним.

На этот раз их встретил не огненный ад в пещере, а ночная тишина и вонь средневекового города. Оба ожидали подвоха, но, к их успокоению, броня и оружие остались прежними, бластер по-прежнему был бластером, и туаши тоже не поменял ни форму, ни качество. Если это была виртуальная симуляция, то она ничем не отличалась от реального мира. Во всяком случае Мирон с ходу ступил во что-то скользкое и непереносимо вонючее и едва удержал равновесие на неровной брусчатке. Матюгнувшись, он попытался отчистить сапог, а затем бросился догонять Ника, который тем временем успел уйти далеко вперёд. В тусклом свете уличного фонаря мелькнул алый всплеск его шёлкового плаща, и он исчез за поворотом узкой улочки старинного города.

***

После злополучного дня рождения дочери Штейна Сапковского всё же не сняли с сопровождения Мари. Поскольку был выходной и ранее утро, то он отправился к её дому. Скучающий агент при виде смены от души зевнул, а затем сел в машину и отправился по своим делам. Анжей отметил на жетоне время, когда заступил на дежурство, и нажал на клавишу вызова на видеофоне.

— Ну что смотришь? Открывай, — сказал он возникшему на экране изображению Мари.

— Зачем? — фыркнула она.

— Есть хочу.

— Здесь тебе не ресторан.

— А мне плевать! За тобой должок, если ты забыла. Кстати, теперь пожизненный, поскольку я по твоей милости того и гляди лишусь звания лейтенанта, — заявил Анжей.

— Ладно, заходи, — сдалась Мари.

В вестибюле Анжей кивнул дежурному охраннику и вошёл в лифт, ведущий в квартиру Палевских. Оказавшись внутри, он любопытства ради походил по комнатам, но не найдя в них ничего особо примечательного, вернулся в кухню и сел за стол.

— Что-то вы не особо шикуете, от берлоги главы СС я ожидал большего, — сказал он, наблюдая как Мари готовит ему завтрак.

— Мама предпочитала лаконичный стиль в обстановке, — ответила она и, подойдя, поставила перед ним большое блюдо.

— Такое чувство, что я в казарме, — скривился Анжей, глядя на менажницу, где мясные блюда соседствовали с салатами и прочими закусками.

— Не хочешь — не ешь, — Мари вознамерилась забрать у него принесённый завтрак, но он ей не позволил.

— Не твоё — не трожь! — сказал он и шлёпнул её по руке.

— Вот гад! Больно же! — сердито глядя на него, она подула на покрасневшую кожу. — Ну всё! В следующий раз ты у меня шиш с маслом получишь, а не еду.

— Кто тебе сказал, что будет следующий раз? — Анжей вооружился вилкой и начал с есть. Подметя с тарелки всё подчистую, он поднял голову и посмотрел на Мари. — Слушай, а чего ты молчишь? Говорят, ты была на Старой базе. Хоть бы рассказала, как выглядит Старейший.

— Заткнись и ешь, — посоветовала Мари, но он не успокоился.

— Кстати, а этот твой Ник Реази, случаем, не он?

— Кто — он?

— Это я тебя спрашиваю. Что-то мне подсказывает, что он и есть Старейший. Я прав?.. Понятно. Значит, он, — заключил Анжей, когда Мари промолчала. — Выходит, ты ему надоела, и он выпер тебя со Старой базы, — заметил он и потянулся к кофейнику. — Поздравляю, ты захомутала самого завидного жениха. Впрочем, ты же у нас тоже не простая цаца, а дочь короля вампиров. Как говорится, тебе и карты в руки.

— История так себе, — скривилась Мари, — но для бульварного романа сойдёт. Продай кому-нибудь из бумагомарак. Или ты сам балуешься на досуге?

Анжей хмыкнул.

— Не отпирайся! Уверен, на все сто, что я угадал.

— Ну всё, моё терпение иссякло. Убирайся! — Мари схватила его за руку и попыталась вытащить из-за стола. — Мало того, что припёрся ни свет ни заря, так ещё корми его здесь и развлекай. Сапковский, будешь упираться, я вылью тебе кофе на голову, — пригрозила она.

Внезапно Анжей перестал сопротивляться и Мари потеряла равновесие. Правда, его стараниями она упала не на пол, а на него.

— Лапуся, вот что ты за человек? Я же сказал, что тебе ничего не светит, а ты по-прежнему пристаёшь ко мне, — укоризненно проговорил он, не давая ей подняться.

Мари упёрлась локтями ему в грудь.

— Немедленно отпусти меня или я не знаю, что я с тобой сделаю.

— Ну давай, Палевская, сделай… покажи класс, я знаю, ты умеешь, — пробормотал Анжей, хмелея от её близости.

Поменявшись с ней местами, он жадно прильнул к её губам.

— Продолжим с удобствами или обойдёшься? — вопросил он, дрожа от возбуждения.

Гормоны ударили в голову не только Сапковскому. Мари страстно ответила на его поцелуй, а затем, расстегнув ремень на его джинсах, дёрнула язычок молнии.

— Нет, не здесь! Вдруг papa вернётся, — спохватилась она и, поднявшись, потянула его за собой. — Шевелись! Что ты медлишь?

— Извини, — лицо Анжея исказила болезненная судорога. — Думаю, нам лучше остановиться.

Затуманенный взгляд Мари скользнул по его лицу.

— Сапковский, не дури! Я уже на таком взводе, что готова тебя изнасиловать, — пробормотала она и приникла поцелуем к его шее.

— Нет! — Анжей отстранил её от себя. — Лапуся, ты не обижайся, но это нечестно по отношению к мисс Алис.

— Какая, к чёрту, мисс Алис?.. Ну, ты и гадёныш!

Мари влепила ему пощёчину, а затем вскочила и с руганью заметалась по кухне.

Анжей вздохнул, стараясь не смотреть на её босые ноги. Неимоверным усилием воли он всё же подавил сексуальный позыв и, поднявшись с пола, снова сел за стол и налил себе кофе, а затем добавил столько же коньяка, забытого Палевским на столе.

— Вот что ты брызжешь ядом? Нефиг было провоцировать меня, — примирительно проговорил он.

По-домашнему одетая растрёпанная девушка неудержимо влекла его к себе, и он с трудом удерживался от того, чтобы не продолжить начатое.

— Так ты имеешь наглость винить меня? — донельзя возмущённая Мари отобрала у него кружку. — Вон! Видеть тебя не хочу! И учти, ещё раз выкинешь такое, пожалеешь, что родился на свет!

— Лапуся, встань на моё место, — Анжей ловко выхватил у неё свою кружку и описал в воздухе волнообразную кривую. — Ты вся такая аппетитная, к тому же крутишься передо мной в неглиже, да ещё без нижнего белья. Неудивительно, что у меня встало.

После этого заявления Мари смерила его таким взглядом, что он поперхнулся кофе.

— Эй, эй! Не нужно смотреть на меня как на гниду. Я не имел в виду ничего плохого.

— Месье Сапковский, с этого дня вы дежурите как все, то есть чтобы я вас не видела и не слышала. Это понятно? А теперь живо допивай свой кофе и выметайся.

— Да, мэм, — вздохнул Анжей и, козырнув, вышел из кухни.

Голос девушки, когда она приказала ему уйти, сочился таким холодом, что ему было не по себе. «Да твою ж дивизию! Вот чего сразу лезь в бочку? Я же пошутил», — оправдывался он перед собой, хотя понимал, что перешёл границу и его слова прозвучали хамски.

Обнаружив мокрое пятно на джинсах, Сапковский чертыхнулся и обругал Мари неприличным словом. Это вернуло ему душевное равновесие, и он поспешил к ближайшему бутику, а затем в химчистку. После этого он вернулся к дому Палевских и с терпением, присущим людям его профессии, приступил к нудному дежурству. Чтобы скоротать время, он достал планшет и начал просматривать закрытый спецназовский чат, на который был подписан.

Когда Мари села в свой «опель» вампирской сборки, Анжей последовал за ней. Поскольку он по-прежнему не заморачивался скрытностью слежки, то она начала злиться, что привело к опасному маневрированию на дороге. Рискованные гонки кончились тем, что он прижал её машину к обочине и заставил девушку выйти.

Минут пятнадцать они увлечённо ругались, пугая автомобилистов неожиданным выскакиванием на дорогу, а затем Анжею это надоело, и он заткнул ей рот поцелуем. Именно эту милую картинку имел удовольствие наблюдать проезжающий мимо Штейн.

Глава 66-31

ГЛАВА 66. Лживая сказка о вечной любви. Продолжение локальной войнушки с домашними злыднями

Пока Мари подыскивала ему замену, Ник тем временем испытывал судьбу, желая знать, насколько далеко она, судьба, готова зайти, чтобы убить его согласно пророчеству, а не случайным образом.

Занятый своими мыслями он не обратил внимания, что остался один, но вскоре почувствовал присутствие аталина, который, держась чуть сбоку, шагал позади него.

— Что случилось? — поинтересовался он.

— Ерунда. Наступил в дерьмо, — с досадой проговорил Мирон. — Мой райделин, думаете, это настоящий мир? — спросил он, насторожённо глядя по сторонам.

Ник прислушался к себе. Ощущение было двояким. Окружающий мир безусловно был настоящим и в то же время в нём присутствовало нечто, чего там быть не должно.

— Не знаю, но здесь опасно, так что не расслабляйся.

— Слушая и повинуюсь, — отозвался Мирон и призвал себе на помощь все доступные средства сбора информации. — Судя по освещению и архитектуре домов, мы в центральной Европе середины семнадцатого, начала восемнадцатого веков. Город довольно крупный, здания имеют приметные детали, вроде вот этой вереницы горбунов на цоколе, но тиаран не опознаёт его, — заметил он спустя несколько шагов.

— Есть связь с центральным процессором? — спросил Ник.

— Нет, только локальная база данных. Думаете, в этом причина?

— Мне так не кажется. Хоть это похоже на Землю, и всё же это не она, — Ник присел на корточки, рассматривая барельеф на цоколе, а затем провёл по нему пальцами. — Не знаю почему, но мне кажется, что это даже не наша вселенная.

— Параллельный мир? — предположил Мирон.

— Нет! Скорей, их квинтэссенция… Это наша вселенная и наша Земля, но сейчас они в составе других вселенных и планет.

Ник наморщил лоб, ища определение.

— Я бы сказал, реальность высшего порядка, то есть такая, в которой нет места неопределённости, и в тоже время здесь возможно всё, — он прикрыл глаза и на его лицо легла тень отрешённости. — Первородный хаос… то что есть и в то же время нет… Неразрывное единство противоположностей… созидание и разрушение… Змея, пожирающая сама себя… умирает, чтобы жить… Овеществлённая мысль… нравственность в безнравственности… Ирреальность и реальность… Крейд! Всё не то! Мне не подобрать слов! — воскликнул он с раздражением.

Встревоженный Мирон коснулся его плеча.

— Мой райделин!

— Да, идём дальше, — встрепенулся Ник и, выпрямившись, вновь устремился вперёд.

Извилистая улица сменилась переулком и на смену загаженной брусчатке пришла непролазная грязь, от которой приходилось спасаться на узком деревянном тротуаре. Его доски основательно прогнили и, проломившись под ногой, в любой момент грозили превратиться в ловушку, чреватую травмой. Тем не менее они счастливо миновали опасный проход и снова оказались на улице, мощёной камнем.

Судя по количеству лавочек и злачных мест, это была центральная часть города. Да и присутствие редких прохожих, которые горбились под холодным нудным дождём, говорило о том же. Спеша по своим домам или делам, бедолаги с обречённым видом брели по гигантским лужам, которые в тусклом свете масляных фонарей отблескивали жирным чёрным глянцем, отчего двум бродягам из индустриального мира казалось, что здесь разлита нефть.

Хотя в броне ему было тепло и сухо, тем не менее Мирон зябко передёрнул плечами. «Чем бы ни был этот мир, погодка здесь так себе, да и поздняя осень с её холодом и сыростью не лучшее время года», — подумалось ему. Впрочем, очей очарование ещё не совсем утратила былую красу, кое-где ещё проглядывали золото и багрянец, и у него мелькнула мысль, что осень похожа на молодящуюся старуху, которая бросает на ветер остатки своего некогда богатого состояния. Вот только некогда преданные поклонники уже нисколько не ценят её благосклонности и тот же повеса-ветер, пользуясь моментом, с щедростью альфонса разбрасывает разноцветные ворохи опавших листьев.

Несмотря на поэтический настрой, он не забывал о своих обязанностях и постоянно исследовал окружающее пространство.

Когда Ник устремился за угол дома, где стоял крылатый памятник, он было шагнул следом, но тот с досадой отмахнулся от него. «Так бы сразу и сказал, что нужно отлить», — усмехнулся Мирон и, пользуясь моментом, заглянул в окно. Насколько он мог рассмотреть в тусклом свете лампы, это была небольшая комнатушка, но здесь ютились двое взрослых и шестеро детей.

Было время ужина, и вся семья расположилась за столом. Дети были совсем маленькими, но сидели тихо, наблюдая за матерью, которая хлопотала у плиты. У женщины было донельзя измученное лицо, да и двигалась она как сомнамбула, тем не менее в комнате было чисто, а дети аккуратно одеты и причёсаны. Наконец она взяла ухват и, сняв с плиты чугунок, поставила его посередине стола, а затем раздала домочадцам по куску хлеба.

Бросая на еду жадные взгляды, взрослые и дети вознесли благодарственную молитву и дружно схватились за ложки.

На взгляд Мирона, еды в котелке было разве что на двоих, но никак не на восьмерых, но это было всё, что семья могла себе позволить. Он заметил, что женщина не стала есть свой хлеб. По окончании ужина она отнесла его старухе, которая, как оказалось, лежала на полу за печкой.

Нищета обстановки и безнадёжность на лицах мужа и жены подействовали на него столь угнетающе, что он не выдержал и пошарил по карманам. Сначала он достал одну золотую пластину и бросил её в окно, а затем решил, что этого мало и бросил следом вторую, третью, четвёртую и пятую. Кто-то из детей изумлённо вскрикнул и вслед за тем поднялась радостная суета.

Когда скрипнула дверь, Мирон бесшумно отступил за угол дома. Мужчина вышел на крыльцо и, прикуривая, чиркнул спичкой. Крохотное пламя осветило его лицо. Оно было таким же как у его жены — измождённым и смертельно усталым, но уже без той безнадёжности, что прежде. «Спасибо тебе, кто бы ты ни был», — негромко сказал он, перед тем как уйти. Мирон кивнул. «Держись, брат! — мысленно отозвался он. — Всё будет хорошо. Наверное».

— Вижу, ты меценатствуешь, — сказал Ник, возникший рядом с ним.

Любопытствуя, он тоже заглянул в окно.

— Библия и фамильное оружие. Семья знала лучшие времена. Думаю, разорившийся дворянин, поэтому работа простолюдинов даётся ему нелегко. Что ж, у него есть крыша над головой и пусть мизерный, но доход, что само по себе уже неплохо. Но долго он не протянет. Судя по кашлю, у него туберкулёз.

— Сколько ему осталось? — спросил Мирон.

— От силы полгода.

— Жаль. Парню лет тридцать. В общем, почти и не жил.

— Обычное дело по этим временам… На крыльцо! — воскликнул Ник и поспешно отступил.

Они успели вовремя. Козырёк над крыльцом дома спас их от нечистот, единственно пострадали их сапоги. Когда раздался смех и сверху свесилась та, что пыталась сыграть с ними скверную шутку, Мирон без промедления ударил из ментала, причём ударил не женщину, а мужчину, что привело к немедленному семейному раздору. Сверху донеслась басистая ругань, перемежаемая глухими ударами, и болезненные женские вскрики, но это не вызвало у них ни малейшего сочувствия.

***

Когда тихая улочка вывела их к реке, Мирон расслабился.

— Слава богу, теперь можно не опасаться заполучить на голову содержимое помойного ведра или ночного горшка. Вот как здесь жить, если невозможно подойти к домам?

Ник сел на скамейку, врытую у самой воды.

— Вообще-то, такое случается редко, обычно хозяйки смотрят куда выливают помои.

— Как думаете, он там её не убьёт? — всё же поинтересовался Мирон судьбой женщины, которая пострадала по причине скверного характера.

— Усталость, вызванная тяжёлой работой, и ранний подъём не располагают к фейерверку чувств и долгому выяснению отношений, как это сплошь и рядом происходит сейчас. К тому же женщины в средневековье с детства привычны к битью, — пространно ответил Ник, обычно не склонный к многословью, когда речь касалась общих тем.

Видя такое дело, Мирон решил продолжить разговор; ему было интересно поговорить с тем, кто мог судить о средневековых нравах по собственным наблюдениям.

Опасности поблизости не было, во всяком случае, она ничем себя не обнаруживала, и он сел рядом с Ником.

— На наше счастье, сейчас холодно, к тому же дождь, иначе здесь было бы нечем дышать.

— Да уж, открытая канализация — то ещё изобретение, — последовал индифферентный ответ, но Мирон не сдавался.

— Я читал, что в Лондоне в середине девятнадцатого века целые семьи умирали, надышавшись мерзких миазмов.

Ник усмехнулся отвращению, написанному на его лице.

— Это ерунда по сравнению с помойками. Города окружали настоящие горы нечистот, над которыми непрестанно вились тучи мух и кружило вороньё. Поскольку туда же выбрасывали павших животных и останки с живодёрен, то воняло так, что слёзы из глаз.

— Интересно, какого чёрта писатели так любят распускать сопли по эпохе средневековья? Это же натуральный пир во время чумы… — замолчав, Мирон посмотрел в сторону деревьев, растущих поблизости. — Мой райделин, там кто-то есть. Мне посмотреть?

— Странно. Я ничего там не нахожу, — Ник нахмурился. — Иди, но будь осторожен. Помни, здесь может случиться всякое.

Мирон кивнул и зашагал в направлении ближайшего дерева: именно там скрывался тот, кто следил за ними. В нескольких шагах от цели перед его глазами будто взорвалась беззвучная световая граната, и он испытал несколько неприятных мгновений, когда подумал, что ослеп. К счастью, зрение оказалось в порядке. Когда глаза вновь привыкли к темноте, он насторожённо огляделся.

Почему-то тихие всхлипывания подействовали на него как удар тока, а затем он увидел детскую фигурку, скорчившуюся у древнего платана, и замер, чувствуя, как бешено колотится сердце. Мирон сразу понял кто это, но его рациональная часть отказывалась верить увиденному.

И всё же это была Мари, причём не взрослая, какой она была сейчас, а Мари того же возраста, какой он помнил её по их первой встрече, когда ему самому было двенадцать лет.

Когда он, решившись, подошёл к ней, девочка подняла голову и её заплаканное мокрое личико осветилось радостью.

— Миро! — вскрикнула она и, вскочив, протянула к нему руки.

Всё ещё не веря происходящему Мирон снял плащ и завернул в него Мари, а затем подхватил её на руки. Девочка была настолько худенькой и лёгкой, что у него перехватило горло: ему казалось, что он держит хрупкого птенца, а не десятилетнего ребёнка.

— Что ты здесь делаешь? — глухо спросил он, чувствуя, как у него туманятся глаза.

— Жду тебя, — просто ответила Мари.

— Прости, что заставил тебя ждать.

— Ничего! Я знала, что ты придёшь и ты пришёл, — сказала она и обняла его за шею.

— Совсем замёрзла? — спросил он, чувствуя, что она дрожит.

— Как цуцик, — призналась девочка и жалобно добавила: — И есть хочется так, что аж живот подводит.

— Потерпи, малышка! Сейчас что-нибудь организуем, — пообещал Мирон.

Сморгнув слёзы, он направился было к домам, как вдруг лицо девочки исказилось гневом, и она забилась в его руках.

— Пусти, подлый предатель!

Не понимая, что происходит, Мирон растерянно посмотрел на неё.

— Мари, ты чего?

— Лживая гадина! Тогда я тоже поверила тебе, а ты меня обманул! — выкрикнула девочка, со страхом и яростью глядя на него. — Ненавижу тебя! Лучше я сдохну от голода, но в гнездо я больше не вернусь! Отпусти!

У Мирона упало сердце. Прошлое вернулось и ударило его в самое больное место. Он бережно поставил девочку на землю и, опустившись перед ней на колени, с отчаянием заглянул в её глаза, горящие презрением и ненавистью.

— Мой ангел, умоляю! Не нужно меня ненавидеть, я этого не вынесу! Пойми, это была не подлость, а глупость дурака, обманутого лживой тварью. Клянусь, всем что мне до́рого, а для меня нет ничего дороже, чем ты… Бедная моя девочка! Да будь у меня возможность вернуться к тем временам, я сам себе перерезал бы глотку! — воскликнул он, охваченный острым чувством вины. — Каким же нужно быть идиотом, чтобы поверить, что Рамона волнуется о тебе… Господи! Как вспомню, так до сих пор в ушах звенят твои крики. Я думал, что у меня сердце разорвётся или я сойду с ума от собственного бессилия. И эта подлая тварь ещё смела требовать, чтобы мы называли её матерью!

Не выдержав накала чувств, Мирон заплакал. Он плакал навзрыд, нисколько не стесняясь своих слёз. Вина за содеянное так много лет отравляла ему жизнь, что ему было плевать на условности.

Искреннее раскаяние друга детства тронуло девочку. Она с жалостью посмотрела на Мирона и нерешительно протянула руку. Проведя ладонью по мокрым серебряным прядям, она доверчиво прижалась к нему.

— Не плачь, Миро. Я прощаю тебя.

— Прощаешь? — встрепенулся Мирон. — Мари, это правда? — спросил он с проснувшейся надеждой.

— Да, Миро. Ты же правда не знал, что они обманули тебя, — серьёзно сказала девочка и сочувственно улыбнулась. — Глупый! Вот зачем ты страдал? Нужно было не молчать, а сразу признаться.

— Я боялся, что ты не поверишь.

— Действительно глупый! Кому же мне верить, если не тебе? — девочка с удивлением посмотрела на него. — Миро, ты же совсем взрослый! Когда ты успел вырасти?

— Я всегда мечтал вырасти и, вернувшись, спасти тебя.

— Правда? — её личико осветилось радостью. — Думаешь, на этот раз мы убежим отсюда?

— Да, малышка! Но сначала я найду и убью их всех, тогда тебе будет некого бояться.

— Нет, давай просто убежим! — встревожилась девочка. — Лукас злой и сильный, тебе его не победить.

— Нет, Мари, теперь я сильней, чем он и вся его банда. Так что ничего не бойся. А сейчас давай к кому-нибудь попросимся на постой, а то ты уже синяя от холода.

Мирон снова взял девочку на руки и, ища куда пойти, огляделся по сторонам. Сила была на его стороне, но ему хотелось, чтобы к ним отнеслись по-доброму, особенно к Мари, которая и так настрадалась из-за человеческой злобы. Его внимание привлёк дом, стоящий особняком от других. Щедро украшенный затейливым деревянным кружевом уж очень он по своей архитектуре походил на то, как строили его русские предки. Он решил попытать счастья и, взбежав на крыльцо, постучал в дверь.

— Эй, хозяева, открывайте! Гости на пороге!

Увы! Сколько он ни тарабанил, им не открыли. «Ладно!» — стиснул зубы Мирон и, подключив доспехи, саданул дверь так, что она слетела с петель.

— Уйди, тать, не то пристрелю! — хозяин поднял было ружьё, но не успел он глазом моргнуть, как оно оказалось у чужака.

— Я те дам стрелять, старый дурак, — Мирон поставил Мари на пол и, разрядив ружьё, прислонил его к стене. — Не тронь! Не дай бог попадешь мне в ребёнка, я тебе голыми руками голову оторву, — предупредил он, видя, что хозяин дёрнулся к ружью.

Он вгляделся в тёмное лицо старика, полускрытое бородой, и укоризненно покачал головой.

— Эх, дед! От земляка я ожидал бо́льшего гостеприимства. Видимо, ты тут совсем обасурманился, живя среди чужих. Давай так, ты дашь нам поесть и какую-нибудь сухую одежду для девочки, и мы уйдём подобру-поздорову…

— Перекрестись! — произнёс требовательный женский голос.

Мирон не стал спорить и перекрестился, а затем достал крест, спрятанный на груди. Для убедительности он приложил его ко лбу и, поцеловав, снова отправил в вырез рубашки.

— Ну теперь веришь, что я добрый христианин, а не басурманин? — вопросил он с сарказмом.

— Кто ж вас знает! Шляются тут всякие, да ещё двери честным людям ломают, — язвительно ответил всё тот же женский голос.

Из темноты сеней выступила женщина средних лет и с размаху окатила его водой из миски.

— Ну, мать, ты даёшь! — Мирон утёрся рукавом и с любопытством посмотрел на хозяйку дома. Тёмный плат с повойником и тонкие черты лица с сурово поджатыми губами делали её похожей на святую с русских икон.

— Никак святая водичка? Что, настолько упыри заели? — поинтересовался он и спешно опустил ресницы, пряча засиявшие золотом глаза. К счастью, женщина отвлеклась и не заметила их предательского блеска. Она смотрела на Мари, стоящую за его спиной. При виде девочки она заметно смягчилась.

— Ладно. Вижу, что люди и на том спасибо. Что ж, заходите. Не настолько мы обасурманились, чтобы отказать землякам в гостеприимстве, — ворчливо произнесла она и взяла свечку с поставца. — Не стой столбом, антихрист! Сними плащ с чада и повесь его на крюк, после высушу у печи. Куда ты прёшься в чистую горницу в своих железяках, окаянный? Снимай их! Меч тоже оставь. С оружием в гости не ходят.

— Извини, мать, у меня только исподняя рубаха под кольчугой, — сказал Мирон и подумал, что правильно сделал, что не придал броне вид обычной одежды, тогда возникли бы ненужные вопросы и ему пришлось бы пускать в ход гипноз, а он действовал не на всех людей.

Несмотря на то, что уже не молодуха, по прикидкам Мирона ей было лет сорок, женщина покраснела.

— Сатана ты искушающий, что б тебе пусто было! — чуть слышно пробормотала она и перекрестилась, причём двумя перстами, как подметил он.

— Не сердись, мать. Так снять мне кольчугу или нет?

— Я тебе сниму, охальник! Ступай ужо как есть, только вытирай ноги как следует, а то наследишь мне по всему дому.

Глава 66-32

Женщина привела их в чистую горницу, застеленную пёстрыми домоткаными половиками, и Мирон, войдя следом за ней, первым делом повернулся к божнице и перекрестился. Мари глянула на него и сделала то же самое. Видя такое благочестие, хозяйка удовлетворённо кивнула и пригласила их за стол, который, судя по количеству лавок, был предназначен для довольно большого количества гостей. Сев на предложенное место, Мирон оглядел убранство комнаты и заключил, что они попали в купеческий дом. Кричащей роскоши не было, но вещи были добротными и сделаны из дорогих материалов. К тому же безделушки на полках были родом из разных концов света.

Угощение не заставило себя ждать. Себе и старику хозяйка дома поставила отдельные деревянные миски, а гостям выдала по ложке и одну миску на двоих, но не деревянную, а керамическую и вдобавок с красивым узором по бокам. Затем она принесла такой же чугунный котелок, что и жена обнищавшего дворянина, но сама похлёбка оказалась очень вкусной и сытной, а ржаной каравай хлеба был ещё тёплым. Когда ложки гостей застучали по дну миски, она положила им по куску тушёной баранины, несколько жестковатой, но тоже чрезвычайно вкусной. По окончании ужина она забрала у них посуду, причём поставила её отдельно от той, которой они пользовались сами, и Мирон подумал, что обычаи живут куда дольше, чем люди.[1]

— Ведь вы старообрядцы, значит, вас здесь целая община? — ради вежливости спросил он, когда женщина вернулась. Сам хозяин продолжал молчать, игнорируя гостей, но он то и дело ловил на себе его изучающий цепкий взгляд.

— Мы — истинно верующие, а вот ты еретик, коль кукишом крестишься, — ответила женщина и посмотрела на Мари.

— Твоё дитя? — последовал ожидаемый вопрос, и Мирон выдал заготовленную легенду.

В ней он представил себя солдатом удачи, а Мари — сестрой, мол, все остальные их родичи умерли от неизвестной болезни и он, вернувшись домой, обнаружил, что в живых осталась только она. И поскольку лишний рот никому не нужен, то ему пришлось взять её с собой. Разомлевшая от тепла и сытости, девочка сонно таращила глаза на взрослых, и благоразумно помалкивала, не мешая ему сочинять.

Женщина с участием посмотрела на неё и покачала головой.

— Бедняжка! Сиротская доля — горькая доля, — сказала она со вздохом и поднялась с лавки. — Ладно, время позднее, пора уже спать. Ты, служивый, иди со стариком, я постелила тебе в чулане, а ты, дитя, иди со мной, — сказала она и протянула руку к девочке, но она прижалась к Мирону.

— Без Миро я никуда не пойду.

Женщине это не понравилось, и она поджала губы.

— Дитя, у нас здесь не странноприимный дом. Как я сказала, так и будет.

— Нет! — Мари умоляюще посмотрела на Мирона. — Миро, не оставляй меня!

Он посмотрел на девочку, затем на стариков и взял её за руку.

— Извиняйте, хозяева. Если нам нельзя быть вместе, значит, нельзя. Тогда мы пойдём. Спасибо вам за хлеб, за соль, — сказал он и протянул старику одну из трёхграммовых золотых пластин, что он успел взять с собой. — Вот, возьмите и не поминайте лихом. Это вам за сломанную дверь.

— Ну нет! — женщина преградила им дорогу. — На ночь глядя никуда вы не пойдёте, — решительно заявила она. — Себя не бережёшь, подумай о сестре. Ты-то здоровый лоб, а она в чём только душа держится. Не приведи Господь, застудится, сгорит в одно мгновенье. Намедни, двое детишек умерли от грудной жабы, а они были куда крепче, чем она.

Женщина с лаской провела по подсохшим волосам Мари.

— Не переживай, дитятко, я постелю твоему брату рядом с кроватью. Вижу ты, натерпелась в чужих людях, оттого и боишься с ним расстаться, — прозорливо заметила она.

Мирон вопросительно глянул на Мари, мол, что будем делать: уйдём или останемся?

Девочка подняла голову и посмотрела на хозяйку дома.

— Она хорошая, — вынесла она свой вердикт. — Давай останемся.

— Ладно, — кивнул Мирон. — Если мы вам не в тягость, то мы заночуем, — сказал он и женщина повела их к месту ночлега.

Дверной проём, завешенный портьерами с высоким ламбрекеном, был ему не по росту, и Мирон, входя в то, что хозяйка назвала жилой клетью, едва не стукнулся лбом о низкую притолоку. Ругнувшись про себя, он пригнулся и оказался в небольшой комнате, где стояла нарядная кровать с горкой пышных подушек и два расписных сундука, стоящие по обе стороны от входа. Откинув нарядное вышитое покрывало с кружевным подзором, женщина кивнула:

— Покладай чадо, а тебе сейчас постелю. Раз не захотел спать в чулане, поспишь на полу, чай, не барин, — она подняла свечу и пытливо глянула на гостя. — Хотя кто тебя знает, что-то ты не похож на простого человека.

— Судьба изменчива, — уклонился Мирон от ответа.

— Не хочешь говорить, твоё дело. На Руси нынче много беглого люда. По своей дурости царь никого не жалеет: ни бедных, ни богатых, — вздохнула она и, присев на кровать, положила ладонь на лоб Мари. — Вроде жара нет. Спи, ладушка, а то у тебя совсем глазки слипаются.

Девочка послушалась и спустя минуту уже спала. Женщина вздохнула ещё тяжелей и, выйдя из комнаты, укоризненно посмотрела на Мирона.

— Видать, совсем умаялось бедное дитятко. И то сказать, не дело с малым ребёнком по улицам шастать, да ещё в такой холод. Одежонка-то у неё совсем худая. Если деньги есть, почто держишь сестру в чёрном теле?

— Не успел, мать, мы только что встретились. Наутро зайду в лавку, там что-нибудь куплю.

Женщина помолчала.

—Не нужно, не покупай, я дам ей одежду. Для дочери шила, так что не сомневайся, всё самое лучшее, — она печально улыбнулась. — Да только ей не пригодилось, ангелу моему Любавушке…

Неожиданно она повалилась Мирону в ноги.

— Сыночка, Богом прошу, отдай нам девочку! Ведь мало ли что случится с тобой, она же пропадёт в чужих людях, а у нас ей будет хорошо. Хоть мы со стариком немолоды, силёнок ещё хватит, чтобы поднять её на ноги. Сам видишь, люди мы не бедные, а своих деток нет. Одна была кровинушка, да и та померла, а больше Бог детей не дал. Вот и будет она нам заместо родной...

Из женщины горла вырвалось рыдание, прервавшее её лихорадочную речь. Мирон поднял её на ноги, а затем, придерживая за локти, с участием заглянул в её заплаканное лицо.

— Не надо, мать, не плачь! Слезами горю не поможешь. Что касается сестры, то даже не знаю… — он с сомнением посмотрел на спящую девочку.

Конечно же, ему очень хотелось взять её с собой, но интуиция говорила, что вряд ли это возможно. Единственное, что он мог сделать для неё — это оставить в добрых руках.

— Давай поутру решим. Хорошо? — сказал он и женщина, согласно кивнув, скрылась за портьерами.

Вернулись старики вместе. Он принёс соломенный тюфяк, а она одеяло и стопку чистого постельного белья.

Пока женщина суетилась, стеля ему постель, Мирон глянул на угрюмо молчащего старика и состроил покаянную мину.

— Прости за грубость, отец. Я не хотел, да так уж вышло.

— Бог простит, — буркнул он и, когда жена вышла, спросил: — Правду, жена бает, что ты решил оставить нам девчонку?

— Я сказал, что подумаю, — сдержанно ответил Мирон.

— Парень, Богом прошу, оставь нам малышку! — старик упал на колени. — Проси, что хочешь, ничего не пожалею! Дам столько отступного, сколько пожелаешь. Нет-нет! Ты только не обижайся! Я же не продать её прошу, а всего лишь хочу, чтобы жена понапрасну не обнадёживалась, — торопливо проговорил он и, к чему-то прислушавшись, безнадёжно добавил: — Вот опять… Всю ночь простоит на коленях, а что толку? Сколько ни молись, мёртвых уже не вернёшь.

Старик не солгал. Обострённым вампирским слухом Мирон слышал, что женщина где-то там, в глубине дома, со слезами в голосе тихо молится и истово кладёт поклоны перед иконами.

— Я сказал, подумаю, — сказал он, не желая подавать надежду, тогда старик поднялся и, понурившись, вышел.

Оставшись один, Мирон лёг и закрыл глаза. Ум учёного требовал от него анализа, но то, что сейчас происходило, выходило за рамки его знаний и опыта. Повертевшись с боку на бок, он навострил уши. Судя по тяжким вздохам, хозяева тоже не спали.

— Ефим! — спустя некоторое время позвала женщина.

— Ну? — сердито буркнул старик.

— Как думаешь, оставит он нам девочку?

— А я откуда знаю? — старик помолчал. — Я вот что тебе скажу, Анисья, не обнадеживайся понапрасну. Слишком уж парень смазлив и руки у него господские. Да и держит он себя гордо, по всему видать, что из благородных. Может у него где родня есть, которая будет поближе нас, вот он и отвезёт им сестру. Сама подумай, на кой ляд мы ему сдались, сермяжные-то?

— Но ведь он не отказал сразу, — горячечно прошептала женщина. — Обещал же подумать.

— Спи уже, хватит себя изводить! — с досадой произнёс старик и, судя по скрипу кровати, отвернулся. — Что толку из пустого в порожнее переливать.

Женщина заплакала и кровать снова заскрипела.

— Анисья!.. Ну, не плачь, родная. Может, парень и надумает оставить нам дитя. Я со своей стороны ничего не пожалею, будь уверена. Если много запросит, я кровь из носу, но достану недостающее. Нужно будет, поклонюсь в ножки Карле Губастому, этому проклятому душегубу-ростовщику, чтоб его черти утащили в Преисподнюю и там жарили денно и нощно!

***

Незаметно для себя Мирон уснул и ему приснился яркий сон, который несколько иначе повернул недавние события. Там, во сне, он встретил не Мари, а совсем другую девочку, светловолосую и сероглазую. Да и сам он лишь отчасти был собой. Иначе откуда ему было знать, что она приходится ему родной дочерью и то, что за время его отсутствия жена умерла и в их доме хозяйничает Дмитрий, его сводный брат.

Поскольку он с раннего детства был с ним на ножах, то не удивительно, что Машеньку, так звали его дочь, начали обижать. Сначала её поселили в комнату для прислуги и заставили работать как служанку, а затем начали поколачивать. Когда по пьяни Дмитрий к ней полез, девочка не выдержала и сбежала из дома. Несколько дней Машенька ночевала где придётся и лишь по счастливой случайности не угодила в лапы торговцев живым товаром. Во время очередных скитаний по улице девочка вдруг увидела отца и с плачем бросилась к нему.

Вне себя от гнева Мирон был готов убить брата, но, видя, что дочь вот-вот потеряет сознание от голода и холода, он подхватил её на руки и бросился к ближайшему дому.

Дальнейшие события протекали тоже несколько иначе, но главное отличие заключалось в его разговоре с хозяином дома, в который он вломился. После того как хозяйка уложила Машеньку, старик привёл его в комнату, которая, судя по хозяйственным книгам и письменным принадлежностям, служила ему кабинетом.

— Что будешь, служивый, вино аль чего покрепче? — миролюбиво вопросил он.

— Что-нибудь покрепче, — сказал Мирон и он, взяв графин, налил себе и ему рябиновой настойки.

Когда они выпили, старик приступил к переговорам.

— Парень, я тебя не тороплю, просто хочу сказать, жена правду говорит, твоей дочери будет у нас хорошо. Конечно, ты нас не знаешь и волен сомневаться. В таком случае, поспрашивай соседей, они скажут, что мы, купцы Мартыновы, слов на ветер не бросаем.

— Мартыновы? Ну, надо же! — усмехнулся Мирон.

На лицо старика набежала тень.

— Неужто что-то непотребное слышал о нас? — спросил он. — Так это наговор, ты сплетням-то не верь. Люд разный бывает, всем не угодишь.

— Да нет, дело не в этом. Оказывается, мы с тобой однофамильцы.

— Вряд ли мы сродственники, — старик внимательно глянул на него и покачал головой. — Нет, не может быть, уж слишком видна в тебе господская порода.

— Твоя правда, отец, хотя кто знает. Я же приёмыш, а не родной сын, — Мирон ощутил, как в груди его средневекового «я» всколыхнулась застарелая обида. — Чтобы я знал своё место, мне даже отцовскую фамилию не дали, оставили приютскую.

И в самом деле, сколько он себя помнил, приёмная семья никогда не признавала его за равного.

— Зачем же тогда тебя взяли? — последовал закономерный вопрос, и он скривился.

— Это чтобы было кого отправить на военную службу, свою-то кровиночку жалко.

— Не горюй, парень! Уж лучше быть приёмышем в богатой семье, чем гнуть спину на чужого дядю, — рассудительно заметил старик и вопросительно глянул на него: — Что-нибудь знаешь о своей настоящей семье? Может, ты на самом деле нам сродственником приходишься.

— Нет, не знаю. Всё, что у меня есть это фамилия, имя и отчество. Так что прошу любить и жаловать: Матвеев Мирон Ефимович.

Старик как-то странно дёрнулся, когда он назвал себя, но Мирон не обратил на это внимания.

— Ты тоже, отец, не расстраивайся. Это я к тому, что хозяйка у тебя ещё не старая. Может статься, что она родит тебе наследника, — добавил он.

— Наследника, говоришь? — старик поднял голову и в свете свечей его карие глаза блеснули чистым золотом. — А скажи-ка мне, Мирон свет-Ефимович, в какой год и месяц ты родился?

Мирон пожал плечами.

— Кто ж знает. В приюте сказали, что чернила смазались и кроме имени, отчества и фамилии в записке ничего было не разобрать, слишком уж она размокла под дождём. Единственно, что привели меня в приют в тысяча семьсот первом году, но мне уже было года три.

— Вот оно что…

Старик налил себе рябиновки и одним махом выпил.

— Ну а мать свою ты помнишь? Всё ж ты был уже не младенец.

После его слов перед внутренним взором Мирона возникла совсем юная светловолосая девушка, необычайно красивая, несмотря на безобразный синяк на левой стороне лица.

— Помню только как она держит меня на руках, я хочу сдёрнуть платок с её головы, а она смеётся, — сказал он.

— Точно Авдотья! — с уверенностью воскликнул старик.

Встав, он взволнованно заходил по комнате, а затем остановился напротив Мирона и придирчиво его оглядел.

— Хорош, — пришёл он к выводу и вздохнул. — Даже слишком хорош, чтобы это было правдой. И всё же, лишь она могла тебя так назвать. Подожди, не перебивай, я знаю, что говорю. Видишь ли, парень, в нашем роду есть такая традиция, называть первенцев Мирон и Ефим, по именам братьев — основателей нашего рода. И Авдотья, моя полюбовница, об этой традиции знала.

Пряча скепсис, Мирон глянул на старика и постарался представить его молодым. Реконструкции сильно мешала борода и тем не менее он вынужден был признать, что внешне они похожи.

— Хочешь сказать, что ты мой родной отец? — спросил он с прохладцей.

— По всему выходит, что да, — старик опустился на табурет и исподлобья глянул на него. — Подожди меня осуждать, сначала выслушай. Авдотья, твоя мать, была весёлой девкой, а ещё редкая красавица. Парни за ней табуном ходили. Будь она построже с ними, было бы другое дело. Ну а так, ежели девка позволяет, то они и рады стараться, то в щёчку её чмокнут, то приобнять норовят. Ну а те, кто понаглей, и вовсе распускали руки, то за грудь её ущипнут, то за зад, а она, знай себе, смеётся, как будто в этом нет ничего плохого. Сам понимаешь, какая о ней слава пошла, и всё же…

Старик нахмурился.

— Авдотья оказалась непорочной, когда я её взял, хотя вокруг говорили, что она уже давно не девка. Вот поэтому я ещё уверен, что ты мой сын.

— Тогда почему ты на ней не женился?

— Родители не разрешили. Отец упёрся и ни в какую, мол, нам только чужих выблядков не хватало. Да и мать сказала, что ушлая девка просто обманула меня, мол, такие, как она, знают, как окрутить парня и прикинуться непорочной. Вот я и засомневался.

Мирон с любопытством посмотрел на старика.

— А сам что думаешь? Она тебя обманула?

— Сынок, кто любит, тот не лжёт, а твоя мать меня любила, — сказал старик и грустно улыбнулся. — Каюсь, это я её подвёл. С другой стороны, уж больно чудная девка была Авдотья. — Он тяжело вздохнул. — Да и каждому не объяснишь, что она не гулящая, а это характер у неё такой. Ежели по совести, не думаю, чтобы она была счастлива со мной. Хочешь не хочешь, а пришлось бы выбивать из неё дурь. Вот только Авдотья не из тех баб, что терпят колотушки…

_______________________

[1] У старообрядцев по сей день посуда, из которой ели чужаки, считается поганой.

Глава 66-33

***

Только Мирон хотел спросить, как они расстались, но тут его укусила приблудная блоха и он проснулся. «Надо же, какой странный сон! Как будто всё случилось наяву», — удивился он и пожалел, что не знает своей биологической семьи. «Может, я действительно из семьи старообрядцев, которые бежали в Центральную Европу? Это объяснило бы моё происхождение и то, как я оказался в гнезде Владислава», — подумалось ему.

Сквозь плотные шторы уже пробивались серые сумерки, говорящие о наступлении нового дня. Мирон закрыл было глаза, намереваясь ещё поспать, но настоятельный позыв организма выгнал его во двор. Воспользовавшись средневековыми удобствами, он вернулся в дом и с опаской вошёл в клеть: уж слишком реалистичным был его сон и это подспудно его беспокоило. «Слава богу!» — облегчённо выдохнул он. Это по-прежнему была Мари. Склонившись, он коснулся губами её лба. «Будь счастлива, малышка! Прости, что ухожу, не попрощавшись. Не считай меня предателем. Просто я не хочу, чтобы ты плакала».

Бесшумно ступая, он направился было к выходу из дома, но затем передумал и повернул в сторону хозяйской спальни. Стоило ему коснуться плеча старика и тот сразу же сел в кровати.

— Всё же идёшь? — ворчливо спросил он.

— Да, — отозвался Мирон, несколько удивлённый такой постановкой вопроса.

— Вот ведь упрямый дурак!

Кряхтя, старик встал и зашлёпал по полу босыми ногами.

— Ну, чего стоишь? — произнёс он грозным шёпотом и Мирон, недоумевая, отправился следом за ним.

Старик привёл его в тот самый кабинет, который был знаком ему по сну. Но этим дело не ограничилось. Сев за стол, он затеплил свечи — в их свете его глаза знакомо блеснули золотом, точно так как это приснилось ему во сне — и стукнул кулаком.

— Вот зачем ты туда прёшься, дурья твоя башка? Ну изобьёшь ты эту гниду, а дальше что? Думаешь они спустят тебе это с рук? Как пить дать упекут в тюрьму.

Творилось нечто совсем уж странное. Мирон попробовал проникнуть в мысли старика, но натолкнулся на глухую стену.

— Отец…

— Нет, наказать подлюку надо. Ишь, что удумал, насильничать племянницу, пусть даже она ему не родная…

«Племянница? То есть моя дочь, а не сестра? Да что здесь происходит?» — не слыша, что ещё ему говорит старик, Мирон плюхнулся на табурет и что есть силы ущипнул себя за руку. Рефлексы были в порядке и реагировали как надо.

— Скажи, как меня зовут! — потребовал он.

— Матвеев Мирон Ефимович, ты мой сын от Авдотьи Корневой…

— А как выглядит моя дочь?

— Машенька-то? — старик растерянно посмотрел на него. — Девочка как девочка. Беленькая такая, глазки синие, только очень худенькая. Видать эти ироды совсем её голодом заморили. Сынок, что случилось? На тебе лица нет, — встревожился он.

В смятении Мирон прикрыл глаза. «Кошмар! Так это сон или явь?.. Ладно, сейчас иначе проверим».

— Идём!

Он схватил старика за руку и потащил его к комнате, где спала Мари.

— Вот, смотри! — воскликнул он. — Разве ж она такая, как ты описал…

Это была не Мари. В кровати лежала светловолосая худенькая девочка из его сна.

— Сынок, тебя часто били по голове? — участливо спросил старик.

— Похоже, да, — вздохнул Мирон и, взяв эмоции под контроль, добавил: — Не переживай, отец. Такие приступы случаются редко. Видимо, переволновался я на радостях, вот малость и того, ум за разум зашёл. Конечно же, я помню наш вчерашний разговор… Кстати, на чём мы порешили?

Старик с тревогой посмотрел на того, кого принимал за сына.

— Что мы присмотрим за Машенькой, пока у тебя не выйдет срок службы. Иль ты передумал нам её оставлять?

— Нет, не передумал.

Мирон вытащил все имеющиеся у него золотые пластины и, невзирая на возражения старика, высыпал их ему на ладонь.

— В случае чего, ну ты понимаешь, это приданое Машеньке. Хорошо?

— Сынок, не ходи! — взмолился старик.

— Не бойся, отец, всё будет хорошо, — пообещал Мирон и аккуратно высвободился из его цепких пальцев. — Я не такой дурак, чтобы из-за брата-насильника садиться в тюрьму. Скорей уж я его туда упеку.

— Дай-то Бог, — пробормотал старик.

Мирон глянул на его босые ступни и тут в его сердце дрогнула потаённая струна. Не знавший ласки в детстве он впервые почувствовал, что такое родительская забота.

— Благослови, отец! — попросил он и опустился на колени.

Старик перекрестил его и он, поднявшись, шагнул в его объятия.

— Возвращайся, сынок! Мы будем тебя ждать.

— Я вернусь, — пообещал Мирон и озабоченно добавил: — Отец, ступай в дом, а то неровен час простудишься.

Выйдя на крыльцо, он вернул на место сорванную с петель дверь и, спустившись по ступенькам, шагнул в предрассветную сырую мглу.

Час был ранний, на улице было пусто; спали все, даже птицы, и только вездесущие умницы-крысы бежали по каким-то своим крайне важным крысиным делам.

Несмотря на уличный мрак и холод, на душе у Мирона было покойно и светло. Он больше не чувствовал себя одиноким. После стольких лет метаний и поисков судьба наконец-то расщедрилась и привела его к родному дому. И не важно, что люди, живущие в нём, остались в далёком прошлом. Они любили и ждали его, и это было как живительный элексир для его сердца, изголодавшегося по простому человеческому счастью — по счастью иметь близких людей, что любят тебя просто так, лишь потому что ты есть.

И всё же человек никогда не бывает абсолютно счастлив, да и длится это состояние недолго.

Конечно, окружающий мир был слишком странен и вряд ли реален, тем не менее Мирону хотелось верить, что хотя бы здесь он спас Мари. Увы! Появление подменыша говорило о том, что она всего лишь иллюзия, да и разум твердил то же самое.

«Действительно, откуда ей здесь взяться, да ещё во времена Петра Великого? Разве что её породила моя нечистая совесть, да и то ненадолго», — с грустью подумал он и тем не менее продолжал зорко посматривать по сторонам, ища малейший намёк на присутствие Мари. Но чудо не повторилось — тени оставались тенями или оказывались одичавшим домашним зверьём, прячущимся от людей.

«Видимо, мироздание намекает, что со своими проблемами нужно справляться самому. Что ж, его правда. Нужно уметь прощать себя за ошибки, совершённые в прошлом. Даже если считаешь, что сделал меньше, чем мог…» — ощутив укол беспокойства, прервавший его философский настрой, Мирон потянулся к ноосфере, а затем включил рацию и озабоченно нахмурился. «Чёрт! В ментале глухо, как в танке, связь тоже не работает. Ну и как теперь найти Ника? Бегать с воплями по окрестностям? А вдруг мы находимся в разных временных потоках?» — мелькнула у него обескураживающая мысль.

***

Догадка Мирона была недалека от истины; правда, они с Ником оказались не в разных временных потоках, а в разных симуляциях реальности, порождённых первичным хаосом.

Стоило Мирону и старику выйти из комнаты, как на месте спящей девочки появилась девушка лет пятнадцати, не похожая ни на Мари, ни на внучку старика. Разве что её можно было принять за сказочную Снегурочку, настолько белыми были её волосы и кожа. Да и воздушный наряд юной красавицы казался изысканным ледяным кружевом.

Девушка открыла глаза — они оказались серебристо-серыми — а затем села и обхватила руками коленки. Вопреки снежному колориту, её лицо, живое и подвижное, отобразило гамму разноречивых чувств, в которых преобладали досада и веселье. Затем она погрустнела и невидящим взглядом уставилась в окно, где, встречая близкий рассвет, уже радостно тинькали синицы.

Из задумчивого состояния её вывели голоса хозяев. Заслышав приближающиеся шаги, она встала и, открыв окно, выскользнула во внутренний двор. Тем не менее пропажу не заметили. Стоило ей уйти и на кровати вновь появилась девочка, приходящаяся внучкой старику.

Не обращая внимания на холод и грязь, пачкающую её босые ноги, девушка прошла по двору с хозяйственными постройками и открыла калитку, ведущую в яблоневый сад. Здесь ещё было не убрано и он предстал перед гостьей во всей своей печальной осенней красоте. Тем не менее ей здесь нравилось; она сделала несколько шагов и, замерев, с видимым удовольствием вдохнула холодный утренний воздух, в котором смешались запахи недавнего дождя, печного дыма и прелых листьев, они бурым ковром устилали землю под деревьями.

Это действительно был странный мир.

Девушка, так похожая на Снегурочку, подошла к старой яблоне и, вопреки законам гравитации, с лёгкостью воздушного шара взмыла к самой её верхушке. Она прошлась по тонкой корявой ветке, которая не выдержала бы даже вес домашней кошки, и с явным ожиданием посмотрела на синеющую ленту реки. Тот, кто был ей нужен, похоже, задерживался и она, коротая время, перебросила распущенные волосы на грудь и заплела их в косу, а затем отломила веточку яблони и снова с нетерпением посмотрела вдаль. «Ники!» — радостно вскрикнула девушка и тотчас исчезла, оставив после себя лишь вихрь — он поднял в воздух целую тучу листьев, лежащих под яблоней, а затем они с медлительностью снежинок вновь осели на землю.

***

Когда Мирон отправился на разведку, Ник поначалу не заподозрил ничего дурного, но в тот момент, когда он переместился в другую реальность, сразу же оборвалась ментальная связь между ними. Вызов по рации тоже остался без ответа. «Крейд!» —встревоженный Ник бросился к дереву, к которому отправился аталин, но его там не было — ни живого ни мёртвого.На всякий случай он тщательно обыскал окрестности, хотя интуиция говорила ему, что это напрасный труд. Тогда Ник вернулся к реке, рассудив, что, если Мирон жив, то он будет искать его именно там.

Не успел он сесть на скамью, как перед его глазами потемнело, а затем ему в лицо ударил морской бриз.

Не веря своим глазам, Ник смотрел на расстилающуюся безбрежную океанскую гладь, но буквально всё: запахи, звуки, да и сам пейзаж — говорили ему о том, что он наконец-то там, куда так долго рвалось его сердце.

Со страхом и надеждой он повернулся к родному дому и упал на колени. «Благодарю тебя, Священный предок, что позволил увидеть его ещё раз», — прошептал он, глядя на прекрасный белый дворец. Невзирая на ранний час, в окнах нижних этажей уже горел свет и мелькали силуэты слуг, а затем вспыхнул свет на верхнем этаже, там находился кабинет рая Таятана. И хотя Ника так и подмывало спуститься вниз и броситься к дому, он медлил. Внутреннее чувство говорило ему, что он неспроста оказался именно здесь, на утёсе.

Он сел на скамью и его взгляд устремился к горизонту — туда, где розовеющие облака предвещали скорый рассвет. Созерцание безбрежной глади океана успокоило его мятущуюся душу и, как встарь, на него снизошло умиротворение. Прародитель всего живого на земле был равнодушен к человеческим страстям, и он тоже отрешился от мелочных обид и злости.

О появлении Лотиланы Ник узнал сразу, хотя не слышал её шагов. Он обернулся и от нахлынувших чувств у него перехватило горло. Стоило ему увидеть девушку, и он понял, что ничего не изменилось — он по-прежнему её любил, любил всем сердцем и душой.

— Лотилана!

Ник не помнил, как оказался рядом с девушкой. Он ослабил хватку лишь тогда, когда она задушено хихикнула и затрепыхалась в его объятиях.

— Ники, ты сумасшедший, пожалей мои рёбра!

Лотилана подняла к нему сияющие личико, и он потянулся к её полуоткрытым губам. От них знакомо пахло эклоу[1] и молоком, и он задохнулся от прихлынувшей к сердцу нежности. Затем он подхватил девушку на руки и, как в пору их сумасшедшей полудетской любви, закружил её по утёсу, а она, запрокинув голову, смотрела в небо и счастливо смеялась.

Солнце встало и, ощутив на коже его жаркие лучи, Лотилана обняла Ника за шею.

— Всё, всё! Ники, хватит! Иначе я сгорю. И не смотри на меня! Я такая растрепа, боюсь, ты разлюбишь меня.

— Ты прекрасна. Клянусь душой матери! — воскликнул он и девушка весело прищурилась.

— Когда по твоей милости меня остригли налысо, ты говорил другое.

— Да? Не помню такого, — попытался отпереться Ник, и она шутливо дёрнула его за ухо.

— Всё ты помнишь. Слушай, а хочешь я покажу где именно зарыла твою коробку?

— Какую коробку?

— Ники, не зли меня! Это же твоя драгоценная коробка с сокровищами, из-за которой ты грозился закопать меня живьём.

Поднапрягшись, Ник вспомнил о чём идёт речь и укоризненно покачал головой.

— Как не стыдно, моя любовь? А ведь так убедительно лгала, что это не ты её стащила, — он улыбнулся. — Выходит, правильно я задал тебе трёпку.

Лотилана фыркнула.

— А ты ничего не путаешь? Вообще-то это я разбила тебе нос, а ты ревел и грозился пожаловаться райте Ниде. У, маменькин сынок!

— Неправда! Мы дрались на равных, — запротестовал Ник, не желающий признавать позорное пятно на своём прошлом.

— Правда, правда! — засмеялась Лотилана. — Тогда райта Нида пожаловалась моим родителям и меня на месяц оставили без сладкого. Мало того, воспитатели постоянно читали мне нотации, мол, плохие девочки плохо кончают, особенно те, которые дерутся с мальчиками. Отчего-то они были уверены, что таких хулиганок, как я, замуж не берут. Возможно, они были правы. Вместо того, чтобы лупить тебя, нужно было оттачивать на тебе свои женские чары.

— Это была бы уже не ты, — Ник усадил девушку на скамейку под навесом и, сев рядом, привлёк её к себе. — Впрочем, я уверен, что полюбил бы тебя, будь ты даже насквозь фальшивой кокеткой.

— Да? — Лотилана с сомнением посмотрела на него. — Впрочем, ты же любишь эту противную девчонку, которая врёт как дышит.

— Ты имеешь в виду Мари? — помедлив, спросил Ник.

— Кого же ещё? — Лотилана стукнула его кулачком по груди. — Не понимаю, как ты мог связаться с дочерью своего главного врага!

— Я тоже этого не понимаю, — признался Ник. — Скажи, это ты дралась с Мари в симуляторе?

— А что, она уже успела нажаловаться? — девушка ехидно улыбнулась. — Пусть скажет спасибо своему рулату, я бы задала ей такого жару, что мало бы не показалось.

— За что ты так невзлюбила Мари? — осторожно поинтересовался Ник.

— Ты ещё спрашиваешь? — возмутилась Лотилана. — Её мать отняла у меня жизнь, а она отняла у меня тебя. Думаешь, это не повод её ненавидеть?

— Прости, моя любовь!

Полный раскаяния Ник снова её поцеловал, причём страстно и нежно, как целовал только её одну.

— Вот скажи, почему ты в детстве постоянно задирала меня? — спросил он, переводя разговор на безопасные рельсы.

— Глупенький, — Лотилана с сожалением посмотрела на него. — Как иначе я могла дать понять, что ты мне нравишься? К тому же ты был таким задавакой, что дразнить тебя было одно удовольствие. Правда, ты тоже был не подарок и одно время я даже ненавидела тебя.

— Дай, угадаю. Это то время, когда я вылил тебе на голову смолу гормелы, — Ник ухмыльнулся. — Видела бы ты своё лицо. Я даже испугался.

— Чего ты испугался? — недобро вопросила девушка и он, предвидя её реакцию, предусмотрительно отодвинулся, а затем сказал:

— В этот момент ты была страшней Рубиды из саги о Бонатарах.

— Что? Ну всё, убью гада!

Негодующая девушка бросилась догонять его и он, кружа под навесом скамьи, со смехом уворачивался от её когтей. Видя, что ей никак его не поймать, она плюхнулась на сиденье и ткнула в него пальцем.

— Сейчас же признавайся, зачем ты это сделал! — потребовала она.

— Я думал, что ты нарочно сорвала мне свидание с понравившейся девочкой, поэтому был очень зол на тебя.

— Священный предок! — фыркнула Лотилана. — Так вот в чём дело. Ладно, хоть страдала не зря.

Взявшись за руки, они как встарь бродили по утёсу и как встарь смеялись и перебивали друг друга, болтая обо всём на свете. Вот только паузы в разговоре становились всё длинней, а поцелуи всё жарче.

Иллюзия рассеялась, когда одних поцелуев Нику стало мало. С печальной улыбкой Лотилана высвободилась из его объятий и покачала головой. «Нет, Ники, между нами не было плотской любви, поэтому я не в состоянии дать её тебе. Идём, любимый», — сказала она и взяла его за руку.

Девушка привела его на то самое место, где они дали клятву никогда не расставаться, и Ник ощутил болезненный укол в сердце. Специально или нет, но именно здесь Риза убила Лотилану, причём выманила её на утёс под предлогом свидания с ним. Борясь с кошмарными воспоминаниями, он встревоженно посмотрел на девушку, но она, избегая его взгляда, смотрела на океан и её тонкие пальцы нервно крутили почерневшую мокрую ветку с побуревшим яблоневым листом на верхушке. «Странно, вроде бы только что у неё ничего не было в руках», — мелькнула мысль у Ника. Наконец Лотилана повернулась к нему и подняла глаза.

— Скажи, ты действительно её любишь?

— Не понимаю, к чему этот вопрос.

— Не увиливай, отвечай честно, как в храме перед Священным предком.

— Лотилана…

— Да или нет?

— Прости! Сам не знаю, как так вышло… — Ник потеряно улыбнулся. — Вместо того чтобы выполнить обет и отрубить Мари голову, я с какого-то крейда назвал её своей алин. Конечно, эту нелепицу можно объяснить Пророчеством Лоти, но я знаю, что оно здесь ни при чём.

— Выходит, ты действительно её любишь, — грустно заключила Лотилана.

— Да, — признался Ник. — Хотя знаю, что ещё пожалею об этом.

— Это не важно. Главное, ты её любишь.

— Не уходи! — взмолился Ник и порывисто обнял девушку. — Лотилана, я люблю тебя, и никакая другая тебя не заменит!

— Именно поэтому я должна уйти…

— Нет! — в душе Ника забушевали боль и гнев на судьбу, которая лишила его всего самого дорогого в жизни. — Прости моё предательство. Сейчас, когда мы вместе, я понимаю, что лишь ты мне дорога́, а до Мари мне нет никакого дела!

Девушка глянула на его лицо, искажённое страданием, и покачала головой.

— Ники, не будь ребёнком. Я всего лишь твоё воспоминание, грёза о счастливом детстве и юности… — она помедлила, — а ещё я прошлое, которое иссушает твоё сердце и этим не даёт вырасти новой привязанности. Как это ни горько признавать, проклятая девчонка достойна твоей любви. Так что не казни себя, иначе ты её потеряешь.

— Лотилана! — в панике выкрикнул Ник, обнаружив, что обнимает воздух.

Но девушка уже стояла на краю утёса и туман небытия, клубящийся вокруг неё, становился всё гуще. Он рванулся было к ней, и тут его отбросило в прошлое. Воспоминания были такие яркие и живые, что он, захваченный ими, при всём желании не мог сдвинуться с места.

Заворожённый взгляд и серебряный пух одуванчиков в медленном полёте.

Озорные глаза и венок из полевых цветов на растрепанной серебристой головке.

Бег наперегонки и звонкий девичий смех: «Не догонишь, не догонишь!»

Лунная дорожка на синей океанской глади и всадница на коне, несущаяся во весь опор по пляжу, белому как снег.

Радостный возглас и Лотилана, раскинув руки, летит в его объятия.

И последнее утешение — прохладные ладони на его щеках и полные сочувствия глаза: «Не грусти, Ники! Я верю, ты ещё будешь счастлив».

В песочных часах ангела смерти просыпалась последняя крупинка прошлого и вот, раскинув руки, девушка будто в замедленной сьёмке падает с утёса, чтобы затем белой птицей взмыть в небо. Она поднимается всё выше и выше, пока полностью не растворяется в невыносимо яркой небесной синеве.

***

После безуспешных поисков по всему городу, на которые он потратил целый день, Мирон решил больше не бить ноги и зашагал к тому месту, где расстался с Ником. При виде знакомого силуэта на скамейке у реки его отпустила тревога и он, радуясь, что не один в этом странном мире, прибавил шаг.

Подойдя, он посмотрел на Ника и что-то такое было в его облике, что он решил подождать с расспросами, поэтому лишь нейтрально заметил, что уже темнеет и хорошо бы вернуться домой. Или поискать ночлег, если это невозможно.

Не сразу, но всё же Ник повернул голову, и Мирон чуть было не отшатнулся, напоровшись на его горящий взгляд. Это был взгляд тигра, взбешённого невыносимой болью. И в самом деле, насколько ему было больно, мог понять лишь тот, кого поманили раем, а затем сбросили в ад.

— Домой? — отстранённо вопросил Ник и недобро оскалился. — Нет, домой ещё рано. Сначала я выясню, кто этот закулисный кукловод-весельчак, который вздумал шутить со мной.

Он сорвался со скамьи, и Мирон бросился его догонять. Что он задумал, стало ясно, когда они оказались на центральной улице.

— Сейчас они у меня забегают, а там, глядишь, и хозяин этого паноптикума объявится, — процедил Ник сквозь зубы и потянулся к бластеру.

— Мой райделин, не надо, — попробовал его урезонить Мирон.

— Заткнись! — Ник окатил его яростным взглядом. — Эти криа смеют дрыхнуть, когда я расстроен! И ты считаешь, что они не заслуживают наказания?

Не слушая увещеваний Мирона, он продолжал палить по встречным домам. В чёрных доспехах и с алым плащом за плечами Ник казался демоном из преисподней.

Вскоре от зарева пожарищ на улице стало светло, как днём, и не менее оживлённо. Полуодетые люди с воплями выскакивали наружу, женщины рвали на себе волосы и голосили, перепуганные дети плакали, угрюмые мужчины, готовясь бороться с огнём, вооружались баграми и вёдрами. Кое-кто не выдерживал и бросался в огонь, чтобы спасти родных или имущество, нажитое нелёгким трудом, но это было чистой воды безумие, огонь пылал столь яростно, что выбраться из горящего дома было невозможно. Мирону было тошно от вида людского горя, но он помалкивал и лишь молил Бога, чтобы беда не коснулась дома Матвеевых.

Ник всё же добился своего. Устроенная им вакханалия не осталась без ответа. На мгновение в небе вспыхнул огненный силуэт беззвучно смеющегося жуткого существа. «Правильно, дружище! Тебе плохо? Тогда жги и убивай! Плевать на этих букашек! Пусть сдохнут все! Мир станет только чище».

Похожий на набат ментальный голос протрезвил Ника. С такой мощностью он ещё не сталкивался[2].

— Что ты сказал? — спросил он, замерев.

Мирон отрицательно качнул головой.

— Это не я, мой райделин, я бы не посмел.

— Ладно, повеселились и хватит, — Ник убрал бластер в кобуру. — А теперь в бордель.

— Зачем? — рискнул спросить Мирон.

— В средневековье рано ложатся спать. Всё уже закрыто, кроме борделя, и там неплохо кормят.

— Ладно, бордель, так бордель.

Мирон схватил за шкирку пробегающего мимо парнишку. Судя по крысиным повадкам, он был из воровской братии.

— Любезный, где здесь снимают девочек? Желательно, почище.

— Это вам к мадам Руже. Вот туда! Прямо, а потом налево, — сообщил мальчишка и, покосившись на Ника, смачно плюнул, прямо ему под ноги. От немедленной смерти его спас Мирон.

— Мой райделин, погодите! Крысёныш врёт, дайте мне побеседовать с ним.

— К крейду! — отмахнулся Ник. — Я нашёл всё нужное в его тухлых мозгах. Идём!

— Пошёл вон! И поставь свечку святому угоднику, тебе сегодня необычайно повезло, — сказал Мирон мальчишке и дал ему пинка для скорости. Отбежав, тот злобно оскалился, но всё же у него хватило ума промолчать.

Когда до борделя оставалось всего ничего, дорогу им преградили стражники, вооружённые алебардами. Весть о том, что поджог устроили двое пришлых, с молниеносной быстротой разлетелась по городу, поэтому неудивительно, что лица блюстителей порядка не сулили ничего хорошего. Правда, поняв, что имеют дело не с простым людом, стражники насторожились и сразу нападать не стали, лишь окружили предполагаемых поджигателей.

Вперёд выступил старший караула и довольно учтиво произнёс:

— Господа, извольте пройти в городской магистрат. Наш бургомистр желает с вами побеседовать.

Ник положил руку на бластер и Мирон, спеша предотвратить кровавую бойню, вышел вперёд.

— Похвальное трудолюбие! Ночь на дворе, а бургомистр ещё бодрствует, — сказал он, благожелательно глядя старшего патруля. — А в чём дело, капитан? — спросил он, умышленно опустив в обращении к нему слово «господин».

— Прошу прощения, — замялся старший караула, — но кое-кто утверждает, что именно вы поджигали дома горожан.

— Мы? — неподдельно удивился Мирон. — Капитан, мне нет дела до того, что болтает чернь, но вы-то должны понимать, что это полнейшая чушь. Сами посудите, как двое человек могут поджечь такое количество домов, да ещё в столь сырую погоду? Тут у вас целая банда действует, вот их и ищите.

— Ну, — капитан глянул на подчинённых. — Я понимаю, это какая-то чертовщина, — он потянулся к затылку. — И всё же, господа, не могли бы вы пройти с нами? А там уж пусть господин бургомистр решает, что да как. Если вы невиновны в поджоге, то вас никто удерживать не будет.

— Ну, не знаю… — Мирон вопросительно посмотрел на Ника, хранящего бесстрастное выражение на лице. — Ваше величество, как вы смотрите на то, чтобы воспользоваться гостеприимством бургомистра? — обратился он к нему.

«Вот прохиндей!» — губы Ника дрогнули в улыбке. Гнев отступил, и ситуация начала его забавлять.

— Думаешь, у бургомистра кухня будет получше, чем в борделе?

— Даже уверен в этом, — с тонкой улыбкой ответил Мирон и, отступив, склонился в приглашающем полупоклоне. — Прошу вас, сир, не отказывайте добрым горожанам. Будьте великодушны, их опрометчивые обвинения не более чем заблуждение, вызванное их невежеством.

— Что ж, давай воспользуемся гостеприимством бургомистра. Надеюсь, оно меня не разочарует, — поддержал Ник его игру.

— Это не в его интересах, сир. Уверен, бургомистр знает что те, кто впадает в немилость у сильных мира сего, как правило, долго не живут, — произнёс Мирон, вошедший в роль царедворца.

Стражники переглянулись, а затем гурьбой бросились за ушедшей вперёд подозрительной парочкой.

— Думаешь, это в самом деле король? — спросил один из приотставших стражников, и его бывалый товарищ пожал плечами.

— Кто ж его знает. Нынче много разорившихся князьков бродит по дорогам, ищут себе лучшей доли и все как один именуют себя королями. Может, этот один из них, а может, просто жулик. Короли-то, даже разорившиеся, пешком не ходят, — стражник оценивающе глянул на Ника. — Нет, этот точно знал лучшие времена. Видишь, как держится? Сразу видно, что привык к тому, что чернь перед ним гнёт спины. Правда, слишком молод. Видать, отец спустил наследство, вот он и остался ни с чем.

«Это верно, из наследства мне досталась только гордость королей Лета», — вздохнул Ник, слышавший разговор стражников.

— Вот зачем мы тащимся к бургомистру? Не знаю как у тебя, а у меня уже живот подвело от голода. Если бы не твоё дурацкое человеколюбие, мы уже были бы в борделе, — сказал он, перейдя на эрейский язык.

— Мой райделин, бордель есть бордель, — возразил Мирон и в оправдание добавил: — Вам так хочется есть за одним столом с сифилитиками?

Ник фыркнул.

— Мы не болеем венерическими заболеваниями.

— Всё равно противно.

— Скажи уж прямо, что ты на дух не переносишь проституток.

— Есть такое дело, — не стал спорить Мирон. — А вот и ратуша. Мы почти пришли. Ого! Надо же, какой горячий приём нам приготовил господин бургомистр. Мой райделин, боюсь, ужин откладывается на неопределённое время.

— Ничего! Думаю, мы быстро справимся, — сказал Ник и положил ладонь на рукоять бластера.

«Оптимист», — вздохнул Мирон. Он тоже потянулся к бластеру, но Ник заявил, что хочет проверить его навыки владения туаши в реальном бою. Мирон с неохотой взял в руку меч — всё же убивать из огнестрельного оружия это не то же самое, что резать людей живьём, но он понадеялся, что его не стошнит от мясницкой работы. Решив, что им не помешает заслон, он подключил ментальное принуждение и одеревенелые стражники сначала переместились из арьергарда в авангард, а затем послушно направились к массивным воротам.

При приближении их компании ворота со скрипом распахнулись, и они оказались во внутреннем дворе ратуши.

Радушие бургомистра было столь велико, что встречать их вышла целая делегация, состоящая из решительно настроенных вооружённых людей. Правда, сам он не соизволил почтить собрание своим присутствием. Не ведая ни о чём, господин бургомистр сладко спал, прижавшись к упитанному боку законной супружницы. Виной тому был его строгий домоправитель, который не пустил посыльного в дом и сам не стал тревожить хозяйский сон из-за каких-то двух бродяг-поджигателей. Так что городскую власть единолично представлял комендант гарнизонной стражи.

— Ух ты! — присвистнул Мирон. — Знатно нас встречает народу!

— Вот и верь после этого людям, — усмехнулся Ник.

Готовясь к нападению, он перехватил у Мирона управление стражниками и выстроил их в защитный круг. «Осторожней! — мысленно предупредил он. — Кто-то блокирует доступ к ноосфере, я с трудом пробился и не факт, что удержу канал. Если что, не геройствуй, бери бластер и стреляй».

«Да, мой райделин!» — отозвался Мирон и оценивающе глянул на местное воинство. «Чёрт! — поморщился он. — Без нашего главного оружия нам придётся туго. Если не хватит заряда в бластере, они задавят нас количеством. Значит, без вариантов, придётся поработать туаши. Впрочем, сначала стоит поработать языком».

— Сир, вдруг господа не замышляют ничего плохого, и это у них такая форма гостеприимства. Может, начнём с переговоров, а не с вооружённого конфликта? — громко произнёс Мирон, всем своим видом демонстрируя дружелюбие.

Ник презрительно скривился.

— Аталин, не трать понапрасну моё время. Этот сброд понимает только язык силы.

В ответ на его выпад из кольца воинов выступил высокий худой человек с нервно подергивающейся щекой на желчном лице. Это был комендант городского гарнизона.

— Господа, извольте сдать оружие, — властно произнёс он и ядовито добавил: — Смешно слушать ваш бред. У вас нет никаких шансов. Вы не отобьётесь от целого отряда. Впрочем, слишком много чести выставлять против вас отряд. Чтобы прикончить вас, хватит пары моих людей.

По знаку коменданта двое воинов вышли из общего круга, но тут позади них появился рыжеволосый рыцарь в сияющих золотом доспехах. Вроде бы он всего лишь положил руки на их плечи, но бывалые воины пошатнулись так, будто это был неподъёмный груз.

— Не спешите, парни! Отдаю должное вашему энтузиазму, но должен предупредить, что вы недооцениваете противника, — произнёс он и его трескучий голос легко перекрыл поднявшийся шум во дворе.

Он повернул голову к коменданту.

— Любезнейший, уступите мне этих двоих, и ваша сковородка будет на пару градусов холодней стандартной температуры, принятой в моих владениях.

— Если таково желание господина рыцаря, то я не смею препятствовать, — с церемонным поклоном ответил комендант, чувствуя, как ему подводит живот и трясутся ноги от внезапно навалившегося страха.

— Вот и славно.

Рыцарь повернулся к Нику и тому на мгновение показалось, что его глаза и волосы полыхнули чистым пламенем.

— Сударь, вы же не откажете мне в такой пустяковине как поединок на мечах? И давайте обойдёмся без этих ваших огнестрельных игрушек. Иначе шансы будут слишком не равны. Да, если желаете сразиться со мной на пару с оруженосцем, то я не против.

Держа туаши Мирон с готовностью встал рядом с хозяином.

— Нет! — остановил его Ник. — В поединке нет места третьему. Мы сразимся как положено, один на один, — сказал он.

— Да будет так! — усмехнулся рыцарь в золотых доспехах и в его руке возник меч.

«Что ж, моя дорогая, сейчас проверим, чего стоит твой брат, который так страстно тебя ненавидит, — подумал лорд Ваатор и, уловив характерное возмущение в эфире, довольно осклабился. — Наконец-то! Всё же не выдержала и явилась. Видимо, правду говорят, что кровь — не водица».

***

В ожидании поединка никто не обратил внимания, что свет факелов нервно заплясал, а тени тех людей, которым вскоре предстояло умереть, сгустились и посинели. Отделившись, они сформировали на земле силуэт, который, как только перенос состоялся, обрёл объём и жизнь.

Риза встала и с ненавистью посмотрела на лорда Ваатора. Несмотря на все предпринятые ею меры, он нашёл способ выманить её из укрытия. Сатана Эквилибриума всё правильно рассчитал, она не могла оставить брата в беде.

[1] Эклоу (эрейск. яз.) – пряность, похожая по запаху на ваниль с клубникой.

[2] О посещении принца Хаоса он не помнил.