Лжепророк

Вместо предисловия

О Лжепророке детям

Внук:

— Дед Елисей, расскажи мне о своей молодости, когда дружил ты с Фрионвортом?

Дед (встрепенувшись):

— Кто тебе это имя сказал?

Внук:

— Бубушка Лушия.

Дед:

— А что она еще про него говорила?

Внук:

— Больше ничего, сказала, что тебе виднее, что и как рассказать про Фрионворта.

Елисей усмехнулся в седую густую бороду, почесал лысину, и начал сказ:

"Во все времена, внучок, люди искали смысл жизни, но не находили, тогда они начинали прислушиваться к словам странствующих сказителей, особливо к тем из них, которые не токма рыцарские романсы пересказывали или главы из "Священного писания", но и предлагали слушателям новое видение смысла бытия, или хорошо забытое старое.

Наиболее влиятельных сказителей, впоследствии, называли пророками. Но однажды, в Истрии появился человек, который под разными личинами рассказывал народу, подчас, противоположные друг другу по смыслу вещи, а потом и всячески усиливал слухи о том, что речи эти вещали совершенно разные люди. Делать ему это было легко, ибо Фрионворт являлся подлинным мастером Слова, к тому же, заражая толпу какой-нибудь идеей, он, перед тем как уйти и сменить имя, выбирал из нее наиболее способного ученика — последователя, дабы зароненная идея продолжила жить и развиваться.

Власти Истрии, довольно скоро прознали о проделках Фрионворта, и начали на него охоту, впрочем безуспешно, зато дали ему новое прозвище, под которым он стал наиболее известен миру — Лжепророк.

Разоблачить весь ворох учений Лжепророка не представлялось возможным, ибо нельзя было с уверенностью утверждать, за каким из известных философских и религиозных учений он стоит, а какие появились без его помощи.

Я дружил с Лжепророком последние годы его жизни, но до самой его гибели, так и не смог понять — для чего он смущает народ на разные лады, для чего собрал, однажды, целую армию?

Лишь по прошествии десятилетий с момента кончины Лжепророка, я сумел собрать в единую картинку обрывки его речей, и совсем недавно понял, чего он добивался:

Он желал столкновения собственных мыслей, и тех, кто пригрел их в своем разуме — пускай люди вступают в споры друг с другом, вплоть до смертоубийства, в итоге победит самая жизнеспособная идея."

Внук(после долгих размышлений):

— И какая идея победила?

Елисей расхохотался, а после заявил:

— Никакая из них, внучок, они друг друга изничтожили, оставив после себя пепелище чистого разума, и осознание того, что нечто первобытное, бывшее с человеком от начала времен, еще до появления пророков, и есть истинный смысл жизни, а все остальное - тлен, смущающий разум, каковой, быть может, знать надобно, но только для того, чтобы освободиться от него... Дело в том, что Лжепророк привнес в наш мир мысли, которые и так бы однажды появились и без его помощи, но каждая в свое время. Он же, своею волей, столкнул лбами эти мысли на одном кратком отрезке времени, вот и получилось полное взаимоуничтожение.

Внук:

— А что это такое, изначальное и первобытное?

Дед:

— Семья.

Внук:

— Но когда люди забудут "битву идей", разожженную Лжепророком, то они снова возжелают забить головы поисками смысла жизни?

Дед:

— Несомненно, ибо таков путь человека.

Внук:

— И что будет тогда?

Дед:

— Тогда Фрионворт-Лжепророк появится вновь.

Пятнадцатилетний внук Елисея, уже давно размышлявший, что ему тесно в кругу семьи, что пора планировать жизнь в одиночку, с приключениями, с поиском смысла этих приключений, ссутулился, и задумался, а после изрек:

— Подожду...

Пролог

СЛОВО

Выдержка из манускрипта монастыря Святого Батта:

Слово — основной способ донести мысль от одного человека к другому. Слово работает при условии, что его значение знают обе стороны — дающая и принимающая. А что если изрекающий Слово вкладывает в него больший смысл, нежели тот, кто его слышит? Например: слово "красный". Изрекающий его хочет, чтобы слушатель представил себе не только красный цвет, но вспомнил при этом, что это цвет крови, символ страсти, что чахоточный, только что сплюнувший алую пену, уже лезет целоваться к нему и оттого становиться страшно, и мурашки начинают бежать по коже... Изрекающий желает, чтобы все эти образы промелькнули в уме внимающего и вызвали в нем все сопутствующие им эмоции. Если возможно достичь подобного эффекта, то Словом можно убить человека, или даже излечить.

Усилить воздействие Слова можно многими способами: тембром голоса, интонацией, сопутствующим звуковым и визуальным сопровождением, гипнозом, правильно выбранным моментом для произнесения... Кто сумеет правильно использовать весь этот инструментарий единовременно, тот очень силен.

Ходят упорные слухи, что один человек научился работать с Словом куда более искусно. Он умел внимательно прислушиваться к окружающим звукам, к примеру: звон колокола, зовущий паству на воскресную службу. Человек тот заметил, что люди давно научились обретать определенное настроение, когда слышат эти звуки — отдохновение от трудов праведных в последний день недели, предвкушение услыхать давно знакомые нравоучительные проповеди, утешающие и вселяющие надежду. У колоколов звон сложный — многогранный, а если передать суть этого звона упрощенным звуком, который можно передать голосом? Коли получится, любое высказанное слово таким голосом, помимо собственного значения, будет нести в себе и вышеупомянутые отдохновение, надежду, утешение... Таков был секрет этого молодого оратора. Природного дарования слышать суть звуков оказалось недостаточно, поэтому ему пришлось искать дополнительные способы выявлять "квинтесенцию" звука, подобно тому, как парфюмер стремится извлечь из цветка его чистый, ни с чем не смешанный запах.

Начались эксперименты с различными материалами, по разному пропускающими звук; с мембранами, которые могут его исказить нужным образом; различные хитрые приспособления -- самодельные, позаимствованные и усовершенствованные...и конечно бесконечные тренировки голоса. Все это ни к чему не приведет, если не знать одного важного секрета мироздания — эманации Веры человеческой, также как и звук имеют волновую природу, и способны к синхронному взаимодействию с миром звуков. Для того, чтобы обнаружить созвучие Веры и изрекаемого Слова, необходимо испробовать многое: хочешь научиться убивать Словом — убей; заставить полюбить — влюби в себя; верить — нагороди немыслимую кучу бреда, и убедись, что твой голос убедителен, даже если ты несешь откровенную ересь.

Весь этот тяжелый путь познания прошел человек, который имеет много имен, но чаще всего, в нашем мире, его называют Лжепророком.

Глава 1

Отрок

В высокогорный монастырь Чиланзар, мать - Мира и дядя - Есий, принесли умирающего отрока, лет двенадцати от роду.

Великий целитель Ильяс склонился над мальчиком и осмотрел его: пощупал пульс болезного, приоткрыл глаза, заглянул в них, и кудрявые седые волосы на голове старца встали дыбом:

— Душа вашего сына из тех, кому суждено являться в мир смертных вновь и вновь по воле Создателя. Неважно, как ты назвала своего сына, Мира, знай, что когда-то его звали Юнус...или Иона. У тебя есть еще один сын? Немного моложе?

Лицо Миры раскраснелось:

— Да, отче, годом моложе Фрионворта...кхм ..Ионы.

— Второго понесла не от мужа, — задумчиво проговорил Ильяс, — тебя снасильничали, так?

Слезы потекли по щекам Миры, она кивнула:

— Как вы узнали?

— Когда Всевышний посылает в наш мир Его ( он указал на отрока), Падший стремится переродиться во плоти рядом, дабы принудить отрока свернуть на его путь. Ему это уже удавалось, сын твой — самый непокорный пророк из всех посланцев Божьих...

— Зачем же Создатель посылает его вновь и вновь? — Удивился дядя Есий.

— Все сложно, — покачал головою Ильяс, — Юнус рождается для выполнения двух миссий : первая — принести в мир какую-то весть; вторая миссия — сомневаться в первой, таким образом, Юнус — единственный пророк из Небесной Канцелярии, который обременен правом выбора...

— Зачем?

— Затем, что должен же быть хоть один человек в свите Всевышнего, для которого ничто человеческое не чуждо. Так, Создатель сохраняет связь с нами. Женщина, ты родила пророка, который волен стать антипророком, или даже Лжепророком...на все Его воля.

— А что второй ее сын — Теодор? — Вмешался дядя Есий. — может нам следует избавиться от него, коли он сам дьявол во плоти, передать его вам под присмотр?

— Это бессмысленно, — печально взохнув, сказал Ильяс, — Падший всегда находит его. Отдайте лучше мне Иону..я вылечу мальчика, в монастыре он получит необходимые знания, чтобы противосстоять своему брату, и, быть может, на сей раз он избежит искушения ступить на один путь с демоном.

— Но что же тогда делать с Теодором? — Спросила Мира.

— Просто люби младшего сына таким, каков он есть...любовь его смущает, путает и ослабляет.

— По силам ли мне это, после того, что я узнала? — Обреченно запричитала Мира.

— Матери все по силам, — грустно улыбнувшись, ответил пророк, — в матерях Всевышний поместил частичку созидания — свою наисильнейшую сторону...

Глава 2

Пророк Ильяс, предложил юному отроку Ионе, выбрать легенду из монастырской билблиотеки, герой которой бы пришелся по душе ученику. Так, пророк пытался выведать чаяния юноши...его душевнын устремления.

Вот, что отрок избрал:

"Очень давно , еще до того, как Небесный Волк Ату, отдал половину волчьего племени в услужение людям, в обмен на человеческую хитрость, когда за прялкой Жизни еще сидела старая Вайде Отулайде, и стягивала Соборный Дух в нити человеческих судеб, жил в маленькой северной деревушке человек, по имени Скай Лагрим. И не было во всей округе резчика по кости и кузнеца искусснее Лагрима, говорили также, что сам Отец Небесный, вдохнул в его нить жизни талант огромной силы.

Узоры мастера переплетались с человеческими страстями в единый рисунок, и наделяли украшения чудесными свойствами: они красили только того человека, для которого они были созданы, у других же только подчеркивали их недостатки.

Как-то раз, в дом Лагрима пришли охотники на моржей, и главный из них сказал такие слова: "Скай-мастер, твои украшения дарили красоту нам и нашим семьям, и мы хотим отблагодарить тебя, сегодня мы убили Ула --старейшего моржа, много лет он был неуловим, и многих охотников разорвал своим единственным бивнем. Мы, дарим бивень Ула тебе, вырежь из него то, что угодно твоей душе, но не продавай, ибо верим , что вручив тебе бивень, мы передаем тебе силу Ула".

Скай, с благодарностью принял дар охотников и взялся за работу. Три недели Лагрим работал не покладая рук, а после вышел к людям деревни и показал им вещи, которые сотворил из бивня Ула--старейшего моржа: дивной красоты браслет, ожерелье, и, сработанный из дерева и бивня посох Тай. Узор браслета, повторял своим рисунком очертания мыслей Лагрима, и тем самым удваивал их силу; вязь и шипы на ожерелье, обволакивали мнимые контуры образа прекрасной незнакомки; орнамент посоха Тай, сплел в себе воедино гнев Ула и боль погибших от его бивня охотников.

Люди залюбовались изделиями, и признали их лучшими из тех, что Лагрим когда-либо сотворял, а Скай отвечал: "Добрые соседи, я всегда был один, но сейчас чувствую, что пришло время отыскать мою суженную... Та девушка, которая сможет без боли одеть это ожерелье, и станет мне женой. Узоры на ожерелье остры как нож и только одна женщина на свете сможет набраться смелости примерить украшение, и не пораниться."

Среди слушавших Лагрима, были и девушки деревни, но всех их охватывал сильный страх при виде прекрасного и опасного украшения, тогда Лагрим сложил его в заплечный мешок, одел на левое запястье браслет, взял посох Тай, и отправился бродить по миру в поисках суженной.

Три года бродил Лагрим по свету, но нигде не смог найти своей женщины, исходил все известные человеческие поселения, и все безуспешно.

Однажды, завела его тропинка на безымянный хутор, что таился глубоко в дебрях дремучей дубравы. На хуторе том, жили странные люди, которые сторонились остальных поселений, презирали чужую веру и почитали за бога могучий пень, стоявший в центре хутора , напоминавший свирепый получеловечий лик и грозно завывающий воинственную песнь, когда в его правое дупло-ухо дул восточный ветер.

Жители хутора, встретили Лагрима неласково, но когда увидели его ожерелье , браслет и посох, то возжелали их для того, чтобы принести в дар своему идолу, поэтому, решили пригласить Ская на свой праздник, который назывался в честь их бога -- день Тролля.

Ночь опустилась на дубраву. Лесной люд, затеял праздничную трапезу. Во время пира, вероломные жители оглушили Лагрима обухом по голове и отобрали его сокровище. Очнувшись, Скай нашел себя привязанным к столбу, торчащему из пригорка, заваленного кучей хвороста.

Скай поднял голову, и встретил взглядом пустой взор глазниц-дупел царственного пня. Кровожадно ухмыляясь, Тролль--деревянный бог лесного народа, свирепо выл жестокую песнь Восточного ветра. Под вой Тролля, люди пускались в дикую пляску с факелами в руках, примеряли отнятый браслет, и, безумно хохоча, подбрасывали хворосту в ноги Лагриму. Ожерелье, вместо обода, облегало лоб воющего идола, а посох Тай, был закреплен поверх столба, к которому был привязан Скай. Когда люди подожгли ветки под ногами плененного гостя, Лагрим прошептал такие слова:*"Тай, Тай заклинай, силу Ула мне являй! Верни каждому свое по праву, воздай каждому свое по нраву!"

Повинуясь заклятью, кровь убиенных царственным моржом охотников выступила из узоров посоха Тай, и залила пламя жертвенного костра, острые шипы ожерелья впились в безжизненный лоб идола, засвистел Северный ветер, и пень-бог загудел отчаянно и пронзительно. Над дубравой разнеслась последняя песнь истукана -- песнь низвергнутого величия. Будучи не в силах терпеть этот полный боли стон, все жители хутора повалились наземь закрывая уши руками и перекатывались с боку на бок, корчась в муках до самой зари.

С первыми лучами солнца, Лагриму удалось избавиться от веревок, он снял со столба прекративший кровоточить посох, подобрал валявшийся на земле браслет, и подошел к идолу. Пень-бог уже не гудел , а только жалобно и тихо завывал, а от шипов ожерелья вонзенных в древесину идола по всему пню разошлись мелкие трещины.

Скай поднял вверх посох, и сказал:"Тай Тай заклинай,силу Ула мне являй!Да обратишься ты в прах негостеприимный идол и да сохранят подобие лика твоего, чтившие тебя, ибо имевшие суть-одну сердцевину, и ликом схожи быть должны!" С этими словами, Лагрим сорвал с пня ожерелье, и имтукан тут же рассыпался в мелкие щепки.

Когда Скай ушел, обезумевшие от страха люди стали подниматься с земли, и вскрикивали от ужаса, глядя друг на друга, и никого не узнавая -- лица их, преобразились в уродливые морды, очень напоминавшие их сгинувшего деревянного бога, руки вытянулись подобно корявым сухим ветвям, спины сгорбились, а в сердцах затаилась лютая злоба на весь род человеческий... Так появилось на свет племя Троллей.

Вскоре, Лагрим выбрался из дубравы, и вышел к подножию крутых и неприступных гор. Он шел вдоль скал, пока не обнаружил небольшую расщелину, и стал пробираться внутрь. И чем дальше шагал Лагрим вглубь скалы, тем шире и светлее делался проход. Наконец, он увидел круглую дыру в своде пещеры, сквозь которую воздух грота пронизывал золотой луч света. В луче мягко колебались три серебряные нити. Вдруг, неподалеку раздалось тяжелое дыхание. К Скаю выполз огромный змей, и промолвил человеческим голосом:

— Приветствую, мастер Лагрим, я ждал тебя.

— Откуда тебе известно обо мне? — Спросил Скай.

— Своим искусством, Лагрим, ты связал гнев Ула - царя моржей, и боль всех убиенных им, в узел-узор, который вплел в посох Тай, и своею волею подчинил себе эту немалую мощь, а такие изменения в течении великой реки Силы не остаются незамеченными. Ты доказал, что способен менять мир, и хозяйка прялки судьбы — Вайде-Отулайде, дозволяет тебе выбрать свой путь, а не следовать слепо неизвестной судьбе. Взгляни! В луче света натянуты три серебряные нити. Если дотронешься до первой: ты найдешь любовь, но потеряешь мастерство. Если коснешься второй нити: будешь дарить людям красоту и вязать узор из человеческих страстей, но никогда не повстречаешь свою суженную. Ухватишься за третью нить: твой земной путь прервется, ты покинешь землю, в крае ином обретешь молот небесного горна, и врата Кузницы Героев распахнутся пред тобой, приветствуя своего хозяина,и до скончания времен будешь ковать доблесть в сердцах мужественных и достойных.

Лагрим ответил так:

— Не пристало мне, змей, выбирать между тем, что не имеет смысла одно без другого. Сказав это, Скай вскинул посох и с силой вонзил его в дыру в полу пещеры, куда изливался золотой луч: серебряные нити тут же переплелись между собой заполняя впадины в узорах на посохе, и сверху по лучу, на навершие посоха, опустился молот небесного горна--отлитый давным-давно, и наконец, нашедший свое древко и хозяина.

— Что ты наделал! — гневно вскричал змей, и набросился на Ская, — Посильную ли ношу на себя взвалил?

Лагрим, поймал змея за шею, кинул наземь, и ударом молота выбил у него клык.

Змей зашапелявил :

— Што-ш Лагрим, иди швоей дорогой, но знай, штобы што-то обрести, всегда надо шем-то пошертвовать... Ты отказался принести шертву сейшас, позше с тебя взыщется многократно.

— Да будет так, — мрачно ответил Лагрим, и забросив клык прародителя змеев в заплечный мешок, ушел прочь. Говорят, что именно с той самой поры, все змеи стали шипеть.

Скай нашел выход из пещеры,который вел на противоположную сторону горной цепи, выбрался наружу, и стал спускаться с гор. Скоро, Лагрим увидал перед собой большой город и направился туда. Это был первый город на свете, и ныне уже никто не упомнит его названия, а просто вспоминают о нем, как о Запретном городе, потому как долина, в которой он располагался, окаймлялась кольцом неприступных гор, и раньше Лагрима, никто не сумел обнаружить пещеру-проход во внешний мир. В Запретном городе, еще недавно, правил один жестокий царь, он подчинил своей воле все свободные племена долины огнем и мечом. После смерти царя, править железной рукой стала его дочь — Афаэль. Царице доложили, что в город пришел человек с могучим молотом на плече и красивейшими украшениями с собой и предлагал девушкам примерить жуткого, но прекрасного вида ожерелье. Афаэль, повелела слугам привести Лагрима во дворец.

Когда Лагрим увидал молодую царицу, то сразу понял, что завершил свои поиски, и сердце его наполнилось теплом. И правда, Афаэль была очарована красотой ожерелья, и без тени страха одела его, и преобразилась, став краше, но красота ее стала еще более грозной. Царица села на трон — прекрасная и холодная, и промолвила:

— Мастер Лагрим, ты искал меня и преуспел в этом. Но я не люблю тебя, ибо несколько дней тому назад великий Змей позволил мне сделать Выбор, и я расплатилась любовью за Власть,каковой ныне обладаю. Мне нравится твое ожерелье, и сейчас, я желаю одеть твой браслет себе на левую щиколотку и сделать твой молот — царским жезлом. Мои слуги отнимут у тебя вещи, так мне необходимые.

— Не бывать этому, никто не сможет одеть браслет созданный для меня и владеть молотом небесного горна, — грянул непреклонно голос Лагрима и серебряные узоры на кости древка молота угрожающе окрасились в алый цвет. Слуги царицы, боязливо взроптали, завидя такую неслыханную дерзость и Афаэль поняла, что не сможет забрать у Лагрима молот силой.

— Я глубоко опечален твоей хладностью и негостеприимностью, — продолжил Лагрим, — ответь мне, что я могу сделать, чтобы вернуть тепло души твоей?

— Дабы растопить лед, сковывающий мое сердце, ты должен будешь спуститься к центру земли — к огненному морю, и выловить из его пучины Устрицу, извлечь из ее чрева алую жемчужину, и украсить ею мое ожерелье. Жемчужина — зерно пламенеющей души мира, она согреет мою душу, а ожерелье поможет обратить ее к тебе.

— Я сделаю это, — решительно произнес Лагрим, — но если ты лукавишь, царица,..., помни мое заклятье(молот взметнулся вверх и грянул о каменные плиты пола, сотрясая дворцовые своды): ""Тай, Тай, заклинай, силу Ула мне являй, верни каждому свое по праву, воздай каждому свое по нраву! Алый жемчуг, это тяжелая ноша, я уже обречен заплатить за былую дерзость высокую цену, не печаль меня, суженная, плененная оковами власти, не взращивай и себе неоплатную цену...

Сказал,..., и вышел вон.

Как только Лагрим ушел, Афаэль позвала слуг и велела им следить за Скаем и найти расщелину, сквозь которую он вошел в долину Запретного города.

Проходя через пещеру Скай вновь повстречался со змеем.

— Ты упорен Лагрим, — прошипел змей, — в последний раз заклинаю тебя, не делай то, что задумал, непосильный груз ты взваливаешь на свои плечи.

— Чему быть, того не миновать, змей, я жив надеждой, что все таки смогу растопить лед души моей Афаэль, и пускай весь мир пойдет на меня войной, я живу, пока пытаюсь сделать то, что разумение и душа мои чтят единственно верным и важным в моей жизни.

— Што-ш, иди, — вздохнул змей, — но знай, этот мир не потерпит столько изменений, на сколькие ты его обрекаешь, и я, как часть этого мира, как хранитель Запретного города, больше не позволю тебе вернуться в него.

— Это мы еще поглядим. — Сухо отрезал Лагрим, и вышел из пещеры на поиски входа, ведущего к центру земли.

Между тем, слуги Афаэль, следившие за Лагримом, обнаружили выход из долины, и сообщили о нем царице. Афаэль приказала поставить у входа в пещеру засаду, чтобы схватить Лагрима когда он вернется, отнять молот и браслет, и убить его. Также, она приказала своим генералам готовить армию для покорения мира, который лежал за сводами пещеры-прохода.

Немало бродил по земле Лагрим, пока не повстречал на своем пути человека, по имени Тойва. Это был смелый человек, долгие годы он охотился на Оковейду--мать всех лошадей, но безуспешно. Однажды, загнал Тойва Оковейду в безводную пустыню, и сел в засаду у единственного на всю округу колодца с водой. Пока он караулил, мимо проходил лев с мертвой гиеной в пасти и швырнул свою добычу в колодец. От мертвечины вода стала ядовитой. Вскоре, появилась измученная жаждой Оковейда, и когда она увидела, что вода отравлена, то в отчаянии легла на песок и закрыла глаза в ожидании смерти. Но тут к ней вышел Тойва, и напоил ее остатками своей воды. Тойва и Оковейда полюбили друг друга. С тех пор человек и лошадь были неразлучны и пошла молва по свету, что быстрее ветра только Первый всадник -- Тойва верхом на матери всех лошадей -- Оковейде.

Тойва и Лагрим подружились. Скай, поведал другу о своих поисках, и Тойва обещал показать Лагриму дорогу к центру земли.

Когда они спустились к берегам огненного моря, Лагрим вынул из мешка подобранный в пути кусок железной руды и трижды окунул его в пламенные воды подземного моря. После, Скай выковал подковы для Оковейды и выбил на них руны Восточного ветра, чтобы поделится с Оковейдой силой бога Тролля. Когда Мать всех лошадей была подкована молотом небесного горна, от ее топота берега огненного моря стали расступаться и Тойва с Лагримом верхом на Оковейде прошли по дну к самому центру подземных кипящих вод. Устрица--хранительница алой жемчужины--зерна пламенеющей души мира, лежала там пред ними. Лагрим разбил Устрицу молотом и завладел жемчужиной. В этот миг, море взволновалось, и стало надвигаться на дерзких похитителей. Насилу Тойва, Лагрим и Оковейда успели выбраться на берег, прежде чем воды снова сомкнулись, но тут взбунтовались земные недра и начался камнепад. Один осколок гранита смертельно ранил Оковейду. Сокрушаясь от горя Тойва упал на колени подле Оковейды, наказал Лагриму возвращаться на поверхность земли, а сам хотел умереть рядом с матерью лошадей. Тогда Лагрим спросил Тойву:

— Согласен ли ты слить воедино свою жизнь с угасающей жизнью Оковейды, ради того, чтобы она выжила?

— Да. — Ответил Тойва.

— Быть по сему! — Лагрим поднял молот над головой, — Тай Тай заклинай, силу Ула мне являй, верни каждому свое по праву, воздай каждому свое по нраву, пусть два любящих сердца соединятся в одно в единой плоти, и да поможет молот неба, жар земли, и мудрость первозмея. — вытащил клык змея и ударив по нему молотом пронзил насквозь Тойву и Оковейду, кровь их смешалась. Скай, столкнул их в бушующие воды огненного моря. На миг воды сомкнулись над человеком и лошадью, соединенными пронзившим их клыком, и зашипели, а вверх поднялось облако густого пара. Когда пар рассеялся, на берег вышел невиданный зверь с верхней частью туловища и головой человеческими, а нижней частью — лошадиной. Так, из огненной пучины родился первый Кентавр, и многое впоследствии говорили люди о кентаврах -- и хорошего и плохого, одно истинно — то были плоды большой любви и жертвенности.

Лагрим выбрался с Кентавром наружу и они распрощались. Между тем, слуги Афаэли сообщили ей, что Лагрим возвращается, и царица поспешила к проходу в скалах, чтобы лично присутствовать во время пленения Ская.

Лагрим вошел в пещеру.

— Нет, мастер Скай, ты не пройдешь здесь, — прогремел змей, — верни жемчуг на место, он не для тебя, и уж тем более не для царицы! — рявкнул, и острые камни полезли со всех сторон загораживая Лагриму проход.

— Как знать. — Спокойно возразил Лагрим, и размахнувшись, ударил молотом оземь. Грянул гром и камни на проходе рассыпались в пыль.

Слуги царицы, напуганные громом, донесшимся из пещеры, взмолились своей госпоже с просьбой не трогать Ская, ибо не про их слабые силы его мощь.

— Как знать. — Холодно возразила Афаэль, и наказала слугам стоять тверже, пригрозив казнью за трусость.

Лагрим прошел до середины.

— Отрекись от задуманного Скай-мастер, — взвыл змей, — когда-то ты создавал, после, создавал разрушая, ныне только рушишь. Отрекись, мастер Скай!

И снова выросли острые как мечи камни на проходе.

— Нет. — Ответил Лагрим, и вновь ударил молотом оземь. И раздался гром, и рассыпались камни на пути у Лагрима, он шел дальше.

И вновь слуги царицы взроптали, едва заслышав новый гром и снова взмолились своей госпоже с просьбой не нападать на Лагрима.

— Нет. — ответила Афаэль, и велела отрубить головы самым робким слугам, — мы будем ждать.

Что-то шевельнулось в душе Афаэль, она почувствовала давно забытое тепло в груди и ощущение, что стоит в шаге от совершения непоправимой ошибки, но брезгливо отторгнула от себя эти мысли и чувства.

Невдалеке показался выход из пещеры. Лагрим ускорил шаг.

— В последний раз взываю к тебе, мастер Скай, — прошипел змей, -- отрекись от задуманного, — если ты пройдешь эту пещеру, сама ЛЮБОВЬ станет силой не животворящей, но губительной.

— Нет. — Твердо стоял на своем Лагрим, и продолжал идти вперед.

— Нет! — Вновь ответила Афаэль на мольбы своих воинов, и обнажила меч в ожидании Лагрима. Свет алой жемчужины был близок и проникал в ее сердце, заставляя его оттаивать, но царица держалась неприклонно.

— Заклинаю, — шипел змей, — Жар Земли, Свет Небесный не оставьте слугу своего Змея, хозяйка прялки судьбы Вайде-Отулайде, поделись своей силой, не то треснет прялка судьбы и содрогнется Соборный дух под ударами того, чья нить судьбы ускользнула из рук твоих и молодой неоперившийся мир падет к ногам безжалостной царицы Запретного Града!

И в третий раз грянул гром и стены грота начали сужаться. Лагрим побежал сметая молотом все преграды на своем пути. Но стены пещеры сужались быстрее, чем Лагрим приближался к выходу. Скай вытащил на бегу из-за пазухи жемчужину и сжав ее в кулаке прыгнул к исчезающему проходу.

И скалы сошлись, Ская не стало.

Царица Афаэль подбежала к месту ,где мгновение тому назад находилась пещера и увидела как из скалы выставился кулак Лагрима, и сквозь него, кровавым светом сияла алая жемчужина. Афаэль ударила мечом по кулаку, но клинок разлетелся на мелкие куски, кулак остался сомкнутым и невредимым, хранимый силой браслета. Тогда царица приблизилась ближе, встала на колени и обхватила руками кулак Лагрима. Свет жемчужины проник в сердце Афаэль и растопил лед. На царицу нахлынула жгучая невыносимая боль, за содеянное и утрату любимого.

Сказывают, что Афаэль так и не сошла с того места, где когда-то был выход из долины Запретного города и продолжала лить горькие слезы и обнимать своими руками твердый как камень, но горячий как воды пламенного моря застывший навеки кулак Лагрима.

ПОСМЕРТИЕ

Высоко в небе, недалеко от чертогов Создателя, запылал горн и кузница приветствовала своего хозяина распахнувшимися вратами. И вот, уже поднимается к кузнице первая душа, ложится поперек наковальни и однорукий кузнец начинает мерно стучать громадным молотом с костяным древком в серебряных узорах высекая снопы алых искр--выковывалось сердце нового героя.

************

Где-то далеко, где не слышен стук небесного молота, старуха Вайде-Отулайде передала прялку судьбы новой хозяйке, в прошлом молодой и сильной царице. Старуха больше не могла прясть, она потратила все свои силы на то, чтобы остановить одного своевольного человека и не дать ему пустить трещины по миру, который она помогала создавать. Новая хозяйка прялки судьбы села за свою работу. Она перебирала пряжу Соборного духа, силясь найти нить жизни того, кого так сильно любит, но все тщетно, этой нити там нет, как нет и нитей тех, кто призван мужеством и дерзкими поступками изменять облик этого мира, кому лежит дорога совсем в другую сторону--в Кузницу Героев."

Глава 3

Примечание: вторую главу, расширяющую понимание внутреннего мира Лжепророка, но не влияющую на сюжет, я временно скрыл для придания повествованию большей динамики.

ТРИ ПОРОСЕНКА

В деревню пришел сказитель. Люди, и стар и млад, собрались вкруг него на площади близ часовенки.

— О чем нам поведаешь, странник? — Прозвучал вопрос из толпы.

— О чем пожелаете. — Улыбнулся сказитель.

— Давай что-нибудь новенькое, — выкрикнул один старик, — а то, твои собратья по гильдии одно и то же толдычат, все про благородных рыцарей, или нравоучения какие...надоело и то и другое...

Народ одобрительно загомонил.

— Так о чем же сказ вести?

— Новости от соседей, — попросила какая- то бабка, — из окрестных деревень да городов, как поживают, кого сожгли, кого поженили...

Сказитель, уже было открыл рот, как до его ушей долетел целый ворох уточнений:

— Только не байки и сплетни со вчерашней ярмарки, мы их уже все знаем, и что сын у герцога с тремя ушами родился...тоже ведаем.

— Аа, в таком случае, я вам поведаю нечто по большому секрету...только вам.

— Валяй, то что узнает вся наша деревня, не узнает больше никто, — откликнулся сельский балагур, и толпа весело расхохоталась.

— Новенького о жизни значит, — усмехнулся сказитель,-- так слушайте: на прошлой неделе, в соседнем хуторе, что за северным пролеском, три молодки зачали тройни...три молодки и одна свинья.

— Только одна свинья? Жидковато! —вставил сельский балагур.

— Как посмотреть, я ведь недоговорил: одна свинья зачала раньше, и позавчера разродилась тремя человеческими младенцами.

— Брешешь! — нестройным хором выпалило сразу несколько глоток.

— Слыхали на ярмарке, что свинье под бок трех подкидышей подложили, а ты перевираешь братец. — Заявил старик.

— Вам то мамаша страсти эти поведала?

— Вот жеж сказитель дурной! — воскликнул балагур, — если дети - подкидыши, то кто про мать знает то?

— А ежели правды не знаете, почто во лжи уличить пытаетесь? — Возразил сказитель, — говорю вам, не было мамаши человеческой у детей тех, свинья и родила их...

— Как докажешь? — Послышались многочисленные голоса.

— Ярморочным сплетням доказательств не искали, что ж с меня-то их требуете?

— Должно же быть хоть какое- то правдоподобие, — воскликнул старик.

— Будет, — кивнул сказитель, — лишь только три девки, зачавшие тройни на прошлой неделе поросятами разрешатся.

— Господи, что же это, али проклятье какое? — Спохватилась в толпе одна баба, и остальные тут же принялись обсуждать между собой ее слова.

— Не знаю, — пожал плечами сказитель, — вам - правдолюбам виднее. Загляну к вам в деревню через девять месяцев, когда все и случится, тогда больше словам моим верить станете?

— Коли случится так, как ты сказал, то и станем. — Выкрикнул балагур.

— Хорошо, — ответил сказитель, — ждите пополнения от рода человеческого роду свиному, а там и я незамедлю явиться, с речами свежими, как осенний снег, да правдивыми.

Покинул сказитель ту деревушку, а народ судачить стал про услышанное: поползли рассуждения, что свинье тройню младенцев родить легче, чем девке незамужней ее втайне выносить, в секрете разродиться, да в хлев приплод подбросить. Припомнили люди, что близ хутора того, ведьма живет старая, на сглаз да проклятья лютая, если ранее про нее судачили, что она новорожденному сыну герцога третье ухо напророчила, то чарами своими колдовскими ребят на поросят сменить для нее — плевое дело. А время бежит, страсти да сплетни в головах людских варятся, да затейливые формы обретают.

Доползли сплетни и до хутора соседнего, ведьму тамошнюю народ сжег, и сразу подметил: и солнышко вдруг ярче светить стало, и трава, вроде как, зеленее стала, и у плотника Зарёвы гемморой прошел. Поняли тогда люди, видно правду вещал им сказитель.

Несколько месяцев спустя, стало ясно, что пять молодок на хуторе соседском ждут разрешения от бремени. Стали гадать: а кто из них поросят родит. Одна из них незамужняя была, запилил ее народ недобрым словом, мол, свиньями вскорости разрешится. Девка та родила первой: сходила в хлев, там явила на свет трех поросят. Люди в лоханке свиной много крови увидели, да и рыло матки все кровищей испачкано, а девка оправдывается, мол в лохань и родила, а свинья пузырем ее и позавтракала.

Второй, разродилась баба многодетная, да бедного достатку, также в хлеву разрешилась, все как сказитель обещал - тремя поросятами.

Остальные бабы нормальных детей родили, да по одному, но и тут народ догадался — ушла одна баба, шестая, с молодым мужем с хутора пару месяцев назад, на сносях была, явно не спроста хутор родной покинула, наверняка она и родила тройню поросят. И снова засудачили люди: "Видать, великий пророк к ним захаживал в прошлом году, а они, дуралеи, его на смех подняли". Стали ждать сказителя с нетерпением огромным.

И он явился, вышел на площадь пред часовней, народ вокруг собрался, тихий, боязливый, каждому слову внимать готовый.

Глава 4

Сказитель

Во дворце "Машиах", в Ладаминфарисе, состоялось заседание гильдии сказителей. На три резных трона уселись лидеры гильдии: Гомер, Гесиод и Мильтон. По обе стороны от них, в огороженных нишах, разместились рядовые сказители - члены совета гильдии: по правую руку от лидеров, менестрели в алых мантиях - просветители народа по закону Божьему; по левую руку люди в синих мантиях - толкователи законов королевства.

Ниши, образовывали полукруг, зажимая полумесяцем пеструю мозаичную площадку. На ней, стоял широкоплечий совсем молодой человек в черной рясе послушника Чиланзарского монастыря.

Гомер встал со своего трона, и провозгласил:

— Заседание обьявляется открытым...на повестку дня выносится вопрос о присуждении юному воспитаннику монастыря Чиланзар Альмогласту, статуса сказителя третьего ранга. Юноше, придется держать экзамен перед высоким советом нашей гильдии. Итак, кто начнет задавать соискателю мантии вопросы?

Поднялся Гесиод, сидевший справа от Гомера, и задал вопрос:

— Искушен ли ты в премудростях ораторского искусства, сын мой?

— Весьма, — без лишней скромности ответил парень, — в подтверждение этому, ношу с собою соответствующий ярлык, отчеканенный по распоряжению настоятеля Чиланзарской обители достопочтенного Ильяса.

Зал одобрительно закивал, Ильяс - уважаемый всеми оратор.

— Владеешь ли ты достаточными знаниями Священного писания, дабы вразумлять толпу, и наставлять ее на путь истины? — Поинтересовался Мильтон.

— Владею, — ответил экзаменуемый, — и готов ответить на любой вопрос по части Писания...

Полчаса на парня сыпались каверзные вопросы со стороны ниши сказителей в красных мантиях, и на все он сумел ответить достойно.

Тогда, задал вопрос сам Гомер:

— Знаешь ли ты законы нашего королевства так же хорошо, как слово Божье?

— Знаю, — ответил юноша, — и готов отвечать.

Еще полчаса парня испытывали сказители в синих мантиях, и были удовлетворены его ответами.

— Замечательно, — заключил Гомер, — а какую мантию ты сам желаешь заполучить?

— Серую. — Просто ответил Альмогласт.

— Но таких в нашей гильдии нет! — возразил Мильтон.

— Значит будет. — Улыбнулся юноша.

— Но что ты хочешь донести людям? — поинтересовался Гесиод.

— Новое, — сказал Альмогласт, — все, что придет в голову: о любви и ненависти, о зависти и гостеприимстве, о том, как все эти чувства и качества связаны между собой. Я, понимаю ваше недоумение, но, поймите меня правильно: если человек пожелает, чтобы я его просвятил по части светского права, я это сделаю, если спросят про Писание, отвечу, но в первую очередь, своими речами, я хочу научить простых людей думать - искать причины явлений и их последствия...

— То есть, — заключил Гомер, — ты отказываешь своим речам в назидательности в пользу новизны. Но, согласно регламенту гильдии, каждую новую речь, должна проверять наша комиссия, на предмет душеполезности и соответствия светскому праву...

Альмогласт глубоко вздохнул, и заявил:

— Только представьте на мгновение: мне пришла в голову новая история в отдаленной деревне, и я хочу поделится с нею с паствой...а до заседателей уважаемой комиссии несколько недель пути...

— И ничего, — возразил Мильтон, — запишешь на пергаменте, дабы не забыть, потом донесешь до нас, а до тех пор обойдешься вещанием канонических речей.

— Так, вы заключите в оковы временных рамок мой свободный разум,--ответил Альмогласт, — у меня жизни не хватит сказать все, что желаю.

— Непроверенные речи могут быть опасны, и церкви, и всему королевству, даже если ты ничего дурного не задумал. — Произнес Гесиод.

— Это проблема, — согласился парень, — но она еще не возникла. Не лучше бы было решать проблемы по мере их возникновения?

— Не лучше, — повысил голос Гомер, — ведь решая эти задачи, придется выкорчевывать с большим трудом ересь из голов толпы...

— Значит, — задумчиво произнес Альмогласт, — вы отказываете мне в свободе слова?

— Свобода слова невозможна в человеческом обществе, которое должно слаженно взаимодействовать со всеми своими членами...вообрази себе подмастерье кузнеца, который будет бить по заготовке молотом невпопад со своими товарищами, тогда изделие получится скверным.

— Как то уже такое приключилось,--кивнул Альмогласт, — того подмастерья выгнали из кузни вместе с испорченной заготовкой. Он посмотрел на нее еще раз, и доделал ее уже не как прямой меч, что задумывал мастер, но как первую в мире саблю, центр тяжести которой в рукояти, а значит, оружие получилось для быстрого удара...изгиб его более подходил для того, чтобы резать, а не колоть и рубить. В итоге, в Истрии, на данный момент имеется многочисленная легкая кавалерия, вооруженная саблями, и наши всадники знают, как биться с мечниками, а иноземные мечники понятия не имеют, как сражаться против сабли. Все потому, что у нас появилась эта новинка, а у них нет, и мы обзавелись преимуществом в бою.

— Ты хочешь, чтобы мы позволили подмастерью портить сотни заготовок, чтобы тот получил призрачный шанс изобрести саблю?--возмутился Гомер,--не бывать этому. Выбирай юноша: либо алая мантия, либо синяя, и никаких дурацких фантазий.

— Я выбираю серую, — твердо ответил Альмогласт, — не вижу смысла, точно попугай, повторять заезженные истины...разум жив, пока он созидает новое, а если он всего лишь хранит мудрость предков, то уподобляется пыльному и скучному фолианту. Вы все(юноша обвел взглядом совет), всего лишь буквы, начертаные на надгробиях мудрецов прошлого, и к вашим могильным камням нечего будет дополнить, кроме написанного ранее. Хотел я быть с вами честным...сказал правду, но, видимо, правда также подобна смерти.

— Уходи отсюда, — закричал взбешенный Гомер,--отныне, тебе отказано в покровительстве гильдии сказителей навсегда, и речи, произнесенные тобою перед толпой, чтобы ты не говорил ей, будут приравняны к ереси и лжи, и будут преследоваться по закону...

Глава 5

Весмерхилл

— Чья корова мычала, сынок?

— Наша, мамА.

— Что хотела? Доить пора?

— Не маман, мычит, мол в правом боку колики мучают, сетует, что зря воду пила из "белесого" ручья.

— Ладно, пущай потерпит...когда подоиться попросит, скажи мне.

— Хорошо маман. — Ответил мальчуган, спрыгнул с крыши сарая, на котором шестом голубей гонял, и побежал к деду в мастерскую.

Дед стоял за верстаком, и строгал осиновую чушку, когда мальчик прибежал к нему.

— О чем птицы щебечут, Весмерхилл? — осведомился плотник у внука не оборачиваясь к нему.

— Дождь начнется к вечеру...и сильный.

— Добро, — ответил дед, — доделаю тут маленько, поможешь мне навоз под навес перетаскать, чтоб не размыло кучу вконец?

— Мне лениииво деда, — зевнув, протянул малец.

Плотник развернулся к внуку, серьезно посмотрел на его чумазое лицо, усмехнулся, и сказал:

— Я тебе подарок смастерил. — С этими словами, он подошел к шкафу, и вытянул из него деревянную флейту:

— Вот тебе инструмент, в твоих руках, он может быть могущественнее скипетра в руках короля, ежели лень обуздать свою смогешь.

Весмерхилл взял флейту, повертел ее немного в руках, и спросил:

— Чем же она сильнее королевского скипетра?

Дед хитро сощурился, и заявил:

— Я видывал и слыхивал музыкантов с безупречным слухом, и таких не так уж и мало. Но, за всю свою долгую жизнь, повстречал только одного человека, который способен понимать значение этих звуков. Этот человек - ты. Грешно не пестовать свои лучшие таланты, ибо не зря матушка - природа тебя ими наделила, а с умыслом. Помнишь, как птенцы ласточки в гнезде зовут свою мать? Попробуй выдуть это сочетание звуков.

Весмерхилл попытался. Через минуту, когда он успел прощупать все доступные ноты, он выдул трель, на которую почти мгновенно слетелись две взрослые ласточки, уселись на балку над головою плотника, и вопросительно уставились на мальчика.

— Видишь, — обрадовался дед, — ты, как я и думал, можешь не только понимать, но и повторять. Поупражняйся с коровой Манькой, да с псом Джарвом, а когда прочувствуешь кураж, попробуй с людьми. Каждому звуку, которое издает живое существо в этом мире, соответствует чувство или мысль, которую это существо пытается донести миру. Люди, малость разучились так делать, с тех пор, как стали разговаривать. Понимание тонких интонаций, зачастую, от них ускользает, но не от тебя. Люди научились находить простым звукам соответствие в словах, а сложные фразы - это уже целая мелодия...

Весмерхилл выбежал во двор, и за несколько мгновений подобрал трель, да такую, что стайка гусей выбежала из сарая, и гурьбой поковыляла на пруд. Забрехал цепной пес Джарв. Еще пара звуков, извлеченных мальчиком из флейты, и пес умиротворенно уснул в своей конуре.

Ближе к вечеру, когда хмурые тучи уже начали сгущаться над деревней, Весмерхилл пришел к навозной куче у сарая, воткнул несколько лопат в нее, достал из-за пазухи свой инструмент, и заиграл только что подобранную мелодию. Сбежались соседские мальчишки, и старший из них говорит:

— Слышь, Весмерхилл, руки чешутся и дрыгаться охота, аж жуть, с тобой такого нет?

Весмерхилл помотал головой, и на секунду отняв флейту от губ сказал:

— А почешите хоть об лопаты руки свои, да поясницы от зуда избавьте...навоз в сарай перелопатьте, дрыготня ваша и уймется.

— Ищи дураков! — Ответил со смехом старший, — твоя куча, ты и лопать.

Весмерхилл заиграл снова, и сбежавшимся мальчишкам явно почудилось, что за лопаты сейчас схватиться много приятнее, чем леденец из рук кондитера выхватить.

Не прошло и четверти часа, как вся навозная куча уже была внутри сарая. А Вессмерхил знай себе, флейтой на желаниях сорванцов поигрывай.

Наконец, работа была сделана полностью, Весмерхилл заткнул инструмент за пояс и обернулся. Позади стоял его дедушка, и ухмылялся в бороду:

— Хорошо, — говорит, — даже лучше, чем я ожидал. Но помни одно внучек: тебе в деревне этой еще жить, потому охолонь, не играй на чувствах людей наших, неприязнь да зависть их тебе ни к чему. Упражняйся на пришлых, да на ярмарках.

Прошло несколько лет, Весмерхилл стал юношей, и обратился он однажды к деду своему:

— Тесно мне здесь дед, душа на волю просится, надоело коровам хвосты крутить...

— Знаю, — ответил старый плотник, — давно этого разговора ждал. Пора тебе, внучек, идти "в люди", на что тебе благословение даю. Но помни, где бы ты ни оказался, зависть человеческая, непонимание, и стремление избавиться от власти твоей странной, будут всегда рядом. Видать, талант твой, предрешил тебе судьбу странника.

Покинул тогда Весмерхилл родной дом, ушел "в люди".

Еще, несколько лет спустя, поднаторел странствующий музыкант в искусстве своем настолько, что способен был одной короткой мелодией любую девчину на сеновал подманить, связался с лихими людишками, которые под его усыпляющие трели по постоялым дворам карманы торговцев обчищали. Бывал и в темницах не раз за шалости свои, но не мог найти иного применения таланту своему.

— Человек, — сказал ему однажды в темнице один бывалый разбойник, — тебе нужен человек, который бы направил твою силу в нужное русло. Всем такой человек надобен, а коли подворачивается он вовремя, то и судьбу твою в благое да великое русло направить сподобится. Тут главное — узнать своего человека, да не вспугнуть.

— Тебе такой, видать, не попадался. — Усмехнулся музыкант.

— Как же нет то? — спросил разбойник, — свой человек к каждому приходит, но я своего ограбил и убил, о чем и по сей день жалею.

После очередного пребывание в застенках, Весмерхилл отправился искать "своего человека"

Глава 6

По отвесной горной круче взбирался человек. Он был молод и крепок, но неловкость движений выдавали в нем отсутствие сноровки горца. Человек искал одиночества, чтобы поразмыслить.

Заснеженные вершины близ Бадахшанского перевала неприветливо слепили ему глаза, отражая косые лучи зимнего солнца.

Просторная пещера приютила его, в ней он и остался почти на год. Свое временное пристанище, человеку пришлось делить с медведем, но недолго — то ли медведь слабоват оказался, то ли человек силен, а то и брешут люди, историю эту пересказывая, что заломал молодец прежнего хозяина пещеры. Шкура зверя надежно защитила скитальца от ночных морозов, нашлась в пещере и жила каменной соли -- медвежатину удалось засолить и ее хватило на много дней.

Когда человек ел мозги медведя, ему в голову пришла мысль: " Тварь бессловесная остановилась перед атакой, опешив от его боевого клича. О чем она подумала, если я даже внятного слова не прокричал? Впрочем, не важно о чем, важно что что-то подумала. Значит, смысл в звуки можно вкладывать и без слов, но воздействие звука можно усилить словом, если конечно обращаешься к тому, кто его понимает..."

Подумав это, человек выбросил свиток, в котором раньше делал записи. Если слово изреченное сильнее написанного, то к чему писать?

Он стал беседовать со своею пещерой, внимательно вслушиваясь в собственное эхо, меняя интонацию и тон, силясь понять, которые из них воздействуют на него больше.

" Изреченное слово, порождает в голове слушателя череду образов, и тем сильнее они, тем ярче и сами образы. Может статься, что они будут столь яркими, что подобно тому, как сон, порою, невозможно отличить от яви, так и вызванный моим голосом и словом образ в уме человека заменит ему на время реальность. Заменит правду. А что, в таком случае есть правда? Это действие, которое верно передается подходящим словом -- купил мужик мешок зерна, и если сказать что купил, а не продал, зерно, а не просо, то утверждение будет правдивым. А если купившему зерно, сказать, что он купил просо, и сделать это так, чтобы он в это поверил? В таком случае, он будет в плену навеянного образа, что купил просо, значит для него это и будет правдой, а что до других, которые увидят купленное зерно? У них своя правда. Или же ее нет вовсе? Хм, скорее нет лжи."

Поняв это, человек почувствовал, будто владеет могущественным оружием, способным справиться с любым, но грубым и неотесанным.

" Что ж, буду шлифовать его на людях." -- сказав себе это, отшельник засобирался в обратный путь — к людям.

Глава 7

Литавры

В городе Ауф жил мастер, создающий литавры. Звали его Маскегон, и ходили слухи, что он смыслит в своем делее поболее остальных. Однажды, явился к нему в мастерскую юноша в мантии гильдии сказителей, и спросил:

— Умеешь ли ты "наполнять жизнью" звучание барабанов?

Маскегон почесал затылок, не каждый день ему задавали столь странный вопрос, задумался...и ответил:

— Не особенно, не такие инструменты я делаю. Сверчок, к примеру, создает музыку "ночного покоя и безмятежности", натирая лапки друг о друга, по такому принципу играют смычковые инструменты, и хороший скрипач, быть может, способен передать игрой "ночной покой", ежели озадачится такой идеей.

— А что сможешь передать игрой на литаврах ты?

— Сигнал в кавалеристкой атаке — прямое назначение литавр, — пожал плечами Маскегон, — а если понимать игру оркестра, как запечатленную на пергаменте историю, то звуки ударных в ней будут знаками препинания, но не только, они ускоряют или замедляют темп описываемой истории, то есть одаривают ее темпераментом.

— О-о, да ты грамотный, мастер?

— Есть немножко, — кивнул ремесленник, — а ты зачем интересуешься?

— Ты бьешь в барабаны...звук отражается от дна, потом от кожи изнутри, и так множество раз, он носится внутри твоего инструмента, пронизывая пустоту, начиняя ее звучанием, и вдыхая в нее жизнь. Я, немного философ, и недавно меня посетила такая мысль: мир подобен гигантской литавре, а в ее пустотах обитают живые существа, которые черпают знания о мире из отраженных и искаженных его внутренней поверхностью отзвуков, отраженного света — что есть цвет и вообще все, что мы видим вокруг...

— Ни черта не понял. — Помотал головой Маскегон.

— Не важно, — засмеялся сказитель, — мы оба, каждый своим способом, несем в мир знание, которое может быть правдиво изначально, как честный удар барабанной палочки, но искажается, и доносится до людей как откровенная ложь. Я хочу сделать у тебя особый заказ: мне нужны кожи для барабанов с рамами, чертеж у меня с собою, заплачу за работу столько, сколько попросишь...

Маскегон глянул на чертеж, вытаращил глаза, и сказал:

— Размеры заказа впечатляют, чтобы исполнить его, понадобится кожа ..хммм, кита!

— Она у тебя будет. — Ответил сказитель.

Уже через пару недель, когда Маскегон доделал восемь кедровых круглых рам, диаметром по тридцать локтей каждая; по реке Выдра, бурлаки притянули купеческую баржу, на которой, в числе прочего товара, находилось и восемь гигантских кусков китовой кожи.

Маскегон, выделал кожу надлежащим образом, и когда закончил работу, сказитель явился за заказом в тот же день с четырьмя подводами и дюжиной подручных в серых монашеских рясах.

Когда грузили заказ, мастер сказал молодому заказчику:

— Основа для таких литавр должна быть из камня, ибо не могу себе представить, какой материал еще может выдержать гром, который породят удары по таким барабанам...

— Так и будет. — Просто ответил сказитель, и попрощался с Маскегоном.

Спустя годы, шпионы инквизиции вызнали у ремесленника об уникальном заказе, но выследить, куда поехали четыре подводы, так и не сумели. "Если кожи для литавр используются по прямому назначению, то порождаемый ими грохот можно слышать за десятки верст, а слухи об их громоподобном звучании должны распространиться и на тысячи верст, почему же мы потеряли след?"-- недоумевали шпионы.

Далеко на севере от Истрии, в горах, в нехоженном людьми веками ущелье, находился обветшалый храм -- последнее строение, оставшееся на месте, где некогда стоял древний город. Пристройки к храму разрушились почти полностью, но основная часть, в форме каменного цилиндра, выстояла. Над ней возвышался гигантский, литой из бетона купол, в верхней части которого было круглое отверстие...в тридцать локтей в диаметре. По периметру стен цилиндра, близко к основанию купола, на равном расстоянии располагались такие же отверстия. Сказитель облюбовал этот Богом забытый храм, его люди расчистили внутренние стены от сильно пострадавших фресок, освежили наиболее сохранившиеся, и установили рамы с китовой кожей в круглые оконные проемы. Внутри получилось очень темно даже в солнечный день, несмотря на то, что свет немного проливался внутрь сквозь выделанные Маскегоном кожи. Сказитель, расставил там множество свечей. Тиковые бревна, обтянутые с одного конца войлоком, оттягивались с помощью нехитрого механизма от кож с внешней с стороны оконных проемов с помощью веревок, верхние концы которых крепились к механизму, а нижние были опущены внутрь храма -- в самый его центр, таким образом, чтобы один единственный человек мог за них всех дергать. Так, сказитель оборудовал себе собственный храм, где остался на долгие годы -- изучать звукоотражение, чтобы однажды поставить эти знания себе на службу. Была ли у него нужда в столь грандиозном сооружении? Чтобы обрести необходимые познания и опыт -- нет, хватило бы и менее затратных экспериментов; чтобы пресытить свое честолюбие -- да, ибо для того, чтобы ступить на путь многотрудных опытов, сказителю не хватало уверенности в себе, а амбиции у него были подстать величине храма.

Гром, порождаемый боем в огромные окна-барабаны, невыносимым гулом расходился по внутреннему пространству здания, отражался от стен, метался из стороны в сторону множество раз, сплетая ошметки эха в сложнейший запутанный звуковой клубок. Затычки в ушах исследователя немного помогли сохранить слух и рассудок. Пламя свечей колебалось в моменты игры на этом чудовищном инструменте в непредсказуемом порывистом танце.. сперва непредсказуемом -- постепенно барабанщик-отшельник обнаружил в этих колебаниях систему.

Сказитель, в годы добровольного отшельничества в храме, мастерил и особые маски, в которые помещал разнообразные по форме и материалу мембраны, расположенные под разным углом, они искажали голос человека, надевшего маску...искажали не случайным образом -- пользуясь полученными знаниями о звукотражении, сказитель создавал голоса, такие, какие ему заблагорассудится.

Когда порвалась последняя китовая кожа на барабане, исследователь спустился к людям, а в торбах, навьюченных на его лошака лежало несколько масок, и сотни мембран. Теперь, ему предстояло испытать голоса, которые он научился воспроизводить, на людях...

Глава 8

Учитель и ученик

Это был праздник "Разбитых носов" в Ладаминфарисе. Ежегодно, в день зимнего равноденствия, в столице Истрии начинался мордобой, позволявший всем сезонным работникам взбодриться немного в середине зимы. На площади "Беззубого По", которая находилась в центре ремесленного квартала, лежала огромная куча песка — люди входившие в город, обязаны были заплатить за проход пудом песка, который они сгружали в телегу, стоявшую аккурат за воротами. Когда телега наполнялась, работники из гильдии каменщиков впрягали в нее мулов, и отвозили песок на упомянутую площадь. Из образовавшиейся кучи, каждый желающий горожанин имел право взять песок на нужды ремонта своего дома, или же строительства нового. Зимой, когда судоходство на реке замирало, и многие жители оставались не у дел, куча песка превращалась в место кулачных боев — победитель тот, кто удержится на вершине кучи, отбиваясь без оружия от соперников, до звона колокола, зовущего на вечернюю молитву. Из наград, победителя ожидали только синяки и содранная кожа на кулаках, да еще и уважение соседей. Но в праздник "Разбитых носов", сам король выводил на площадь коня — приз лучшему бойцу.

Народ буянил неистово: мужики, в рваных ватниках (которые не жалко порвать еще больше), подпоясанные широкими поясами, перли на песочную гору, высотою с трехэтажный дом, вкладывая душу в боевые кличи, и все остальное в удары кулачищами. Бабы да дети, плотным кольцом обступили гору, задорно смеялись над неудачниками, летевшими кубарем к их ногам. Особенно забавно было наблюдать за тем, как очередной "свергнутый царь горы" сбивал собою сразу несколько охотников испытать силу и покрасоваться перед смазливыми девицами.

Один, весьма крепкий малый, в серой монашеской рясе ( одетый "не по форме", видимо залетный), битый час топтался у подножия горы, ловко уворачивался от тел летящих вниз, и время от времени косился на толпу зрителей. Но вот, на площадь явилась дюжина молодчиков -- подрастающая смена заправил купеческой гильдии. Парни поснимали шапки, и организованно ринулись в атаку на гору. По всему было заметно, что они сговорились действовать сообща -- оккупировать верхушку кучи, с минуту держать оборону, а за несколько мгновений до удара колокола, разобраться между собой.

Отряд купеческих отпрысков уже оккупировал вершину, раздавая тумаки чужакам направо и налево, и занял круговую оборону. Тогда мужчина, долгое время экономивший силы внизу, начал восхождение -- схватил за пояс впереди стоящего бойца, присел на колени, и перебросил его через себя так, чтобы летящее вниз тело "расчистило" ему тылы, дабы подобный трюк не проделали с ним самим; врезал кулаком за колено следующему (ноги того подкосились, и схваченный сзади за шиворот, и оттянутый назад через левое плечо, еще один отправился "оборонять тылы"). Добравшись до купчишек, монах нагнулся, уворачиваясь от удара наотмашь, и толкнул промахнувшегося руками в живот: вперед и влево. Купеческий сынок, ненароком сбил рядом стоящего подельника, и увлек его вместе с собою вниз. Следующий купчишка, бросился монаху в ноги, но тот ловко подпрыгнул, и приземлися супостату коленями на лопатки. Очередной молодчик из купеческой гильдии ростом не вышел, и хотел было повторить прием своего предшественника, но, встретившись глазами с жестким взглядом монаха, отступил на шаг. Восемь других купчишек сообразили -- кто из соперников самый опасный, оставили половину ватаги на вершине, и вчетвером ринулись на монаха.

— Коня продам, деньги поделю между всеми! — выкрикнул монах. Его голос прозвучал настолько убедительно, что купчишки сразу опешили, тем проще оказалось "залетному" по хозяйски, но не сильно, растолкать их в стороны. Четверых купчишек на вершине, тем временем, ожидал неприятный сюрприз с другой стороны горы-- пятеро крепышей из гильдии кузнецов, точно молотами, порасквашивали носы пудовыми кулаками троим из них, но четвертый бросился им в ноги, увлекая вместе с собою вниз троих кузнецов.

Монаху оставалось справиться с двоими кузнецами. Четверо купчишек решили охранять его тылы. Одного железных дел мастера, монах схватил за грудки, и ударил ему в нос лбом, второму рявкнул властно:

— Стоять!

Кузнец сам не понял отчего, но повиновался...на секунду, в следующий момент был отправлен сокрушительным ударом "залетного" по челюсти к подножию кучи. Монах ступил на вершину, и через мгновение ударил колокол...

На следующее утро, двенадцать изрядно помятых купеческих сынов сидели в зале для переговоров гильдии купцов Ладаминфариса в ожидании учителя -- пока судоходство на реке закрыто, их отцы решили подучить сыновей грамоте.

Каково было удивление юношей, когда они увидали входящего в переговорный зал вчерашнего монаха — "царя горы".

— Будешь морды учить бить? — Всхохотнул Торвин — негласный лидер купчишек.

Монах, сперва ничего не ответил, а лишь бросил на учительский стол туго набитый кошель, и добавил:

— Это деньги с продажи призового королевского коня, поделите по братски, ии да, морды бить научу также...

Торвин вскочил со стула, подошел к столу, заграбастал кошель, и победно поднял его над головой, объявляя:

— Братва, будет на что месяц в трактире гулять!

Несколько юношей сорвались со своих мест, и устремились отбирать у Торвина кошель, толкая друг друга локтями. Началась полушутливая сутолока. Монах, некоторое время наблюдал за ней, но потом подошел к юношам, и отвесил несколько ударов по незажившим носам...самая увесистая оплеуха досталась Торвину.

— Похоже, ты здесь лидер, но слабоватый, буду учить вас укреплять свой авторитет.

— Ты же, вроде как, учитель словесности? — Выпалил удивленно один из юнцов.

— Я стану учить вас тому, чего моя душа пожелает, а учителем словесности я назвался перед вашими отцами, чтобы приняли меня на работу, — спокойно ответил монах, — возражения ваши по этому поводу, я выкупил этим самым кошельком...будете внимать моим словам -- получите гораздо больше, нежели этот мешочек с серебром...

Парни расселись по своим стульям, и Торвин осторожно поинтересовался:

— Учительский авторитет ты заработал красиво, уважаемый монах, но в толк не возьму: зачем тебе это все?

— Я желаю испытывать на вас идеи, которые накопил за годы странствий и отшельничества. Все они связаны, кхм, с "работой с людьми". Иными словами, обучая вас, я сам буду учиться... Разумеется, скажи я это вашим отцам, они послали бы меня лесом, вам же, необходимо было представиться так, чтобы запомнили (вчерашний день весьма незабываем, не так ли?), и поняли что я действительно способен обеспечить вам веселую жизнь, и полезные навыки... Звать меня вы станете – Фрионворт, грамоте обучу, но не это главное...вы поймете, как правильно ею пользоваться.

Четыре месяца длилось это обучение, вплоть до возобновления судоходного сезона на реке. Фрионворт обучал парней многим премудростям: рассказывал, что жизнь суть--война, и любые события следует оценивать как военную ситуацию. "Ко всему можно применить тактику и стратегию -- к делам торговым и любовным, ремесленным, и конечно же военным. Жизнь -- борьба, и одержавший в ней верх не должен пренебрегать делами гражданскими, будто чем-то малозначительным -- не позаботитесь о хорошей охране, ваш торговый караван ограбят, не решите вопросы с торговыми конкурентами, и охрана может не понадобится; не уделите должного внимания жене -- она пригреет на своей белоснежной груди любовника из конкурентов. Провал на одном фронте, чреват поражениями на других." -- говорил Фрионворт ученикам, и им странно было слышать подобные речи из уст монаха, а не воина.

Монах был весьма убедителен в своих речах, поэтому доверие юношей к его словам и личности возрастало с каждым днем. Он верно выбрал аудиторию -- парней, которые находились как раз в том возрасте, когда им хотелось доказать всему миру свою состоятельность, явить ему личную мощь, и заручится перед всем светом непререкаемым авторитетом.

И вот, однажды, Фрионворт объявил студиозусам:

— Вижу, что вы уважаете меня, и преисполнены доверием к моим речам — это тоже Сила, самая недооцененная из всех. Я даю вам знания, сам же заберу эту силу.

С этими словами, Фрионворт снял чехол со стоявшего на столе странного прибора -- жестяная воронка, диаметром в четыре локтя, была направлена на студиозусов, а узкий конец ее, крепился к бронзовой основе, которая была облита каучуком, и два медных штыря , также обтянутые каучуковыми полосами, уходили свободными от основы концами под преподавательский стол в два глинянных сосуда. Сосуды скрепляла ручка-переноска, прикрепленная к глинянной поверхности и медным штырям одновременно.

Фрионворт, ухватился левой рукой за переноску, закрыл глаза, и произнес:

— Торвин, встань со стула, подойди поближе, и скажи в воронку, как ты понимаешь значение слова "молчание"?

Торвин, недоуменно пожал плечами, встал, подошел к воронке, и гаркнул в нее:

— Тишина, ебтать!

Фрионворт открыл глаза, разочарованно помотал головой, достал из под стола две медные нити, облитые каучуком, но с оголенными концами...примотал их к штырям, торчащим из сосуда, а свободные концы, подогнув, воткнул себе в уши:

— Скажи снова.

— Тишина!

— Подбери иное слово.

— Беззвучие!

— Подбери фразу, определяющую "молчание".

— Заткнулись все!

— Скажи это подробнее, как себе это представляешь?

— Королева выходит на балкон дворца для приветсвия гудящей толпы, но, вдруг поднимает руку, и снимает с головы великолепные волосы, которые оказались лишь париком, оголяя лысый череп... Все охренели, и заткнулись...— молчание!

Студиозусы дружно расхохотались, лишь Фрионворт оставался с каменным лицом. Он будто пытался впитать в себя, высказанный Торвином образ, или даже эмоции Торвина, возникшие при нем. Воронка из жести, настроенная принимать в себя эманации чувств, отправляла этот неощутимый без специальных приспособлений энергетический заряд, через медные стержни в глинянные сосуды, заблаговременно насыщенные монахом чистой -- лишенной каких бы то ни было образов силой. Усиленные чистой энергией, эманации чувств, через медные нити, буравили мозг учителю, насыщая его "заряженным" пониманием изучаемого слова. Однажды, если ему никто и ничто не помешает в исследованиях, он сможет изречь это слово так, что в голове у слушателя вспыхнут все впитанные им образы и ощущения.

Через несколько секунд веселья, учитель поднял руку в знак тишины. Купчишки умолкли, и тогда монах, наконец улыбнулся, и сказал:

— Великолепно! Теперь каждый по очереди подходите к воронке, и говорите, что видите внутренним взором, когда думаете о слове "молчание"....а завтра изучим слово "смех"...

Глава 9

Люба

Вирсан Герт — купец первой гильдии Ладаминфариса, искал учителя словесности для шестадцатилетней дочери – красавицы Любы.

В гильдии ему подсказали, что учит грамоте купеческих юношей один монах...справно учит — парни в восторге.

Попросил тогда Вирсан передать монаху, дабы явился к нему в особняк в ближайшее воскресенье, и чтобы был в белом.

Монах пришел в серой хламиде, сплошь в заплатах.

— Ты ослушался меня! — Сердито воскликнул купец, когда увидел его в таком виде, — не пристало нищеброду учить мою дочь уму-разуму.

— Ты просил меня прийти, и вот он я, велел явиться в белом облачении... Я в белом. — Возразил монах.

Вирсан аж икнул от такой невиданной дерзости:

— Твое белое одеяние, ближе к черному...

— Прекрасный белый цвет, на который легла густая тень, и не пожелала более сходить с него, — пожал плечами гость, — более белый, чем ты -- богатый.

— Наглец, как смеешь?

— Живу, как смею...учу, как умею...решил взвесить твое терпение супротив моей наглости. Ты позвал меня, стало быть, я нужен тебе больше, чем ты мне...

Вирсан совсем растерялся: от монаха разило той самой уверенностью в себе, каковой обладают наиболее успешные торговые переговорщики. Купцам, сие качество весьма по вкусу, но терпеть дерзости от незнакомца небогатого сословия Вирсан не желал:

— Велю моей охране выпороть тебя. — Наконец объявил он, — Наглость перевесила терпение.

— Вот как! — улыбнулся монах, — значит моя наглость выиграла...

— Да-да, честно заработала багровые полосы на спине.

— Как по мне, так ценный товар приобрел, — усмехнулся незнакомец, — эту боль я выменяю на твою дочь.

Вирсан, ошеломленно разинул рот:

— Странный разговор у нас приключился, однако, а ведь действительно — похитишь мою дочь, и так перевалишь боль со своих плеч мне на голову, но я обменяю эту боль на отмщение тебе, не боишься?

Монах расхохотался:

— Всю жизнь торги ведешь, а так и не понял, что надо постоянно расширять свою деловую деятельность... Что ж мы, годами станем менять боль на месть между собой? Да я поболее купец, нежели ты, коль смекаю, что на боль можно найти и иного покупателя, чтобы расширить свои интересы.

Вирсан совсем отторопел — он даже дал знак отойти в сторону подоспевшим охранникам. Всегда, старый купец полагал, что вся жизнь -- это торговля, но поговорив с этим странным монахом с минуту, вдруг понял, что бравировал этим принципом для красного словца, но сейчас перед ним тот, кто действительно пользуется этим правилом:

— Боль, можно измерить деньгами? — неожиданно для себя задал вопрос Вирсан.

— Ну разумеется, — кивнул монах, — к примеру, десяток ударов плетьми по моей спине, причинят боль, равную огорчению от потери десяти флоринов...на эти деньги я могу нанять ловкачей, которые похитят твою дочь, и за ее свободу, думаю, ты без колебаний выложишь уже сотню флоринов...

— Могу и тысячу.

— Не сомневаюсь, но сотня монет будет чистым доходом, а остальные девятьсот, пойдут на меры, предупреждающие твою неминуемую месть. Иными словами, за девятьсот флоринов, ты выкупишь у меня право мести за похищение... С сотней проще: ты лишь взодхнешь в облегчением, по случаю вызволения дочери, поворчишь о необходимости отомщения, да и забудешь вскоре об этом...

Вирсан Герт слушал монаха, и поражался сам себе: пока тот говорил, в его голове вспыхивали яркие образы -- вот, он уже знает истинную цену таким туманным понятиям как боль и месть; вот, Вирсан уже запускает их в оборот, ловко манипулируя всем и вся, превращая в предмет торга даже собственную наивность, каковую в себе обнаружил только что, ибо слушая несуразицу, исходящую из уст незнакомца, все больше и больше преисполняется доверием к его словам...

"Загадочный монах...такой и дьяволу его собственные рога продаст" -- подумал Вирсан, и от этой мысли ему сделалось хорошо на душе: "Вот оно -- воплощение торговой жилки в живом существе! Не тот ли знаменитый Лжепророк явился к нему в дом собственной персоной? Ходят упорные слухи, что он навестил столицу. А хоть бы и он, что с того? Мне по нраву его речи. Конечно, известно, что Лжепророк способен своими необъяснимыми способностями втюхать любой бред в голову слушателя, выдав его за истину. И что с того? Мне и самому не помешает обучиться у него этим премудростям."

— Будешь моим управляющим, и Любу похищать не потребуется, станешь обучать ее грамоте в свободное от основной работы время...-- предложил купец, — моя охрана позаботится о сохранности чести и достоинства дочери, денно и нощно надзирая за таким ушлым малым, как ты.

Монах согласился. Когда он вышел из особняка Вирсана, забрать пожитки с постоялого двора, он улыбался, и думал:"Немного наглых речей в развесистые уши папаши -- не слишком ли малая плата за то, чтобы получить возможность спокойно перебирать ключи к сердцу невинной девы, обретая при этом бесценный опыт?"

Глава 10

Любовь

К юной Любе -- дочке купца первой гильдии Вирсана Гердта, привели нового учителя словесности. Девушка оглядела его с ног до головы: монах в драной серой хламиде, лет двадцати пяти от роду, взгляд серых глаз будто у старика, умудреного опытом, широкоплеч и мускулист...совсем не по монашески.

-- Это тебя папка так вырядил, чтобы ненароком не влюбилась? -- кокетливо поинтересовалась Люба.

-- Это я так сам облачился, против воли твоего отца, чтобы ты в меня влюбилась. -- сухо и отстраненно ответил монах, небрежно бросая на стол какую- то книгу, -- итак, барышня, сегодня я научу тебя вязать морские узлы.

Девушка задумалась на мгновение -- какой ответ ее обескуражил более -- про одежду или узлы?

-- Одежда, это шматок замысловато сплетенных в хитрые узлы нитей, потому нечего тут долго размышлять -- спроси об одном, получишь ответ и на второе. -- догадавшись о причине замешательства ученицы добавил монах.

-- Причем здесь словесность?

-- Наука о сплетании нитей односложных предложений в смысловые узлы, главные и второстепенные, очевидные и с тонкими намеками -- все это -- одежда для твоего разума, скрывающая его наготу от посторонних глаз, и обнажающая сокровенные мысли собеседника при должном умении. Ты -- дочь первостатейного купца, обязана владеть Словом искуссно, используя всю его силу...

-- Не слишком серьезно для первого урока? -- зевнув, спросила Люба.

Монах сел на стул, напротив учебного стола, за которым сидела девушка, и изучающе заглянул ей в глаза, промолвил:

-- В общении с женщинами у меня мало опыта, это ты хорошо подметила. Попроси меня о чем-нибудь, недолго думая, я хочу понять тебя по твоим желаниям.

-- Встань на руки ногами вверх...прямо на столе.

Монах мгновенно повиновался -- поднялся, зашел сбоку стола ухватился обеими руками по краям стола, приподнял туловище на них и распрямил ноги, уперевшись пятками в потолочную балку. Жалкое одеяние его сползло вниз, полностью оголив ноги, пах, живот и часть груди.

Люба смущенно залилась краской при виде мужского достоинства учителя, между тем, тот сказал:

-- Ты готова заверить меня, что не ожидала такого вида, но это ложь...искусство владения Словом тогда действенно, когда врешь собеседнику, но не себе. Теперь, не отводя от меня взгляда, сгони краску с лица.

-- Как? Ты издеваешься?

-- Издеваюсь я, когда медленно сажаю на кол разбойника с большой дороги...сгоняй краску.

-- Да ты, кхм, возбудился! Теперь я до вечера с розовым лицом ходить буду!

Монах продолжал стоять на руках.

Люба помешкала, да и обмазав ручки мелом вытерла их о лицо:

-- Так сойдет?

Странный учитель вернулся в нормальное положение, оправил одежду, и заявил:

-- Тоже вариант.

-- И что же ты понял, когда исполнил мое желание?

-- Созревшая девица, до предела изнуренная необходимостью хранить девственность до замужества. -- последовал холодный и деловитый ответ, -- Плотские желания полностью затуманивают разум, делая любое обучение пустым.

Красные пятна на лице Любы проступили сквозь мел.

-- И что же тогда делать?

Монах улыбнулся:

-- Учиться, как папка наказал, а когда поймешь, что твоя тупость надоела тебе больше девственности, попроси меня тебя трахнуть...

Люба, хитро сощурившись, сказала:

-- Старшие подружки говаривали, что если мужчина обнаружил свое желание прежде, чем женщина дала согласие на соитие, то, стоит немного потомить его, и тогда из него можно будет веревки вить...

-- Ну вот мы и вернулись к тому, с чего начали, -- ответил монах, вынимая из-за пазухи несколько шнурков...теперь ты сама пришла к мысли, что надо учиться вязать морские узлы...

Учитель и ученица стали вязать узлы. Люба в тот день узнала как перекрещивать смыслы предложений, как разводить их в стороны от образовавшегося узелка, и вести к новым запутанным ситуациям. К концу урока, Люба поняла, что странный монах, открывает ей ключи к собственному сердцу, ведая все новые и новые смысловые трюки, наглядно являя их на шнурках. Руки учителя и ученицы, многократно переплетались, закладывая концы шнурков в нужные петли, спокойный голос мужчины ласкал слух девушке, и оттого, сердце ее начинало биться чаще.

Когда первый урок был окончен, Люба спросила учителя:

-- Что же ты станешь делать, если так и не сумеешь добраться до моего тела, монах?

-- Схожу в бордель -- выпущу пар. -- просто ответил тот, -- Соитие -- штука приятная, но гораздо интереснее ощущать, как ты используешь свои женские чары, держа меня на коротком поводке. Но, есть риск, что ты передержишь мое томление, и я унесу твое разбитое сердце с собой туда, откуда явился.

-- Ты коллекционируешь разбитые сердца?

-- Такой цели не имею, я коллекционирую сердца...и если какое-нибудь из них окажется разбитым, то я, наконец узнаю, умею ли я испытывать сожаление.

-- По потерянной возможности перепиха?

-- По утраченной любви.

Глава 11

Шел по городу палач

Шел по городу палач. Шел как есть -- в красном капироте с узкими прорезями для глаз, в белой, забрызганной кровью рубахе с обрезаными по плечи рукавами, в кожанных штанах( с которых кровь легко смывается, да в кованных сапогах. На плече его покоилась огромная кувалда с длинной деревянной рукояткой с многочисленными зарубками. Боек кувалды, все еще был покрыт запекшейся кровью и ошметками плоти.

Хозяйки, завидев его, спешно захлопывали оконные ставни; мамаши, сгребали детей в охапку, и убегали с глаз долой; мужики отходили в сторону, и опускали глаза.

Утром того же дня, все эти горожане присутствовали на Бап - рамбле -- площади для казней Ладаминфариса...все они ликовали , когда палач дробил колени осужденным разбойникам...визжали от восторга, когда он вспарывал бедалагам животы серпом...истошно вопили, когда вершитель правосудия наматывал кишки несчастных на рукоять кувалды(их обрывки, все еще свисали с нее)...удовлетворенно ахали, когда боек чудовищного молота вминал лица преступников в черепа, завершая их земные страдания навсегда.

Но вот, "подельник смерти" идет по улице, и купается в страхе и недоумении людей. Никогда еще жители столицы не видели праздно разгуливающего по городу палача в полной зловещей аммуниции.

Он спускался в самый бандитский квартал Ладаминфариса -- Оплону. Встречные мужики удивлялись этому :" Зачем он прется в пристанище воров и разбойников, неужели он думает выйти оттуда живым?"

Уже в Оплоне, его обступила дюжина ухмыляющихся прощелыг, вооруженными ножами и палками. Палач остановился, спустил с плеча кувалду, поставив боек на утоптанную землю, и оперся могучими руками на конец рукояти.

— Верно переулком ошибся, дядя, выход показать? — спросил главарь шайки -- Венегред, выступивший навстречу гостю на пол шага ближе остальных.

— Хмм, — хмыкнул палач, — больше человеческого страха не ощущаю, отчего так?

— Оттого, что в Оплоне таких как ты не жалуют, и оттого, что нас много, а ты один. — засмеялся Венегред, и приблизился к человеку в капироте еще на пол шага. Его банда, приняла устойчивве позы, и выставила оружие перед собой.

— Не жалуют, — задумчиво повторил палач, — значит я улавливаю запах ненависти? Хм, у меня сегодня в планах, этим вечером, было только изучение вкуса страха.

— И как, много наизучал? — Злобно спросил главарь, и сделал еще пол шага вперед.

— Пока добирался сюда, много, — тоном лектора ответил пришлый, — и знаете, я открыл для себя интересную вещь: эманации страха, излучаемые людьми, невозможно ни с чем спутать, и легче всего подстроить "Слово" под их волну, разложить на ментальные и эмоциональные составляющие, перестроить с точностью до наоборот, так, чтобы не излучать "Словом" страх, а вселять его в сердца...

— Чоо? — обескураженно переспросил главарь, явно не ожидавший столь странного и непонятного ответа, и вынужденный остановить напор, смущенный нестандартным развитием ситуации. Его подельники, также опешили, и уставились на главного.

— Страх — это сентенция импликативная, то есть излучается от источника, и улавливается объектом в одностороннем порядке. Но, если выпустить ментальную эманацию страха наборот — это как слово задом наперед прочесть, только вы так не умеете..., то получается эманация не излучающая страх, а внушающая его — охотно объяснил палач, как-будто даже обрадованный, что нашел тех, с кем можно поделиться открытием.

Венегред, долго молчал, силясь понять из услышанного хоть слово, а потом спросил:

— Ты чего нам зубы заговариваешь, дядя, время тянешь? Хорошая попытка, но, я уж давно зазнобе обещал бусы из зубов палача..

С этими словами, головорез продолжил наступление...

— Стоять! Бояться! — Прогремел палач неожиданно густым басом. Воздух вокруг него, будто заколыхался, и вся бандитская шайка мигом остановилась..у всех задрожали колени, у нескольких подкосились ноги.

— Д-д-дядя! Т-ты чо?

— Молчать! — Снова пробасил палач, — вижу, что выбрался на скудную почву, не способную прорастить зерна моего знания. Болтовня с вами мне наскучила...теперь буду говорить только я. Сегодня утром я, кхм, устранил городского палача, и явился вершить казнь в его одеянии, дабы понять -- как смерть может доставить убийце удовольствие. Честно говоря, ни хрена не понял, видно не мое это, но, меня раздражают незавершенные дела. Пускай, сегодня я примерил неподходящую для себя личину, но я должен понять радость убийц. Так что, утренний экперимент придется повторить...

С этими словами, "палач" поднял свою кувалду, и неспешно размозжил головы всем остолбеневшим членам шайки. После, стряхнул куски мозгов с рубахи и штанов, и спустился к реке -- искупаться.

Ночью, он лежал в объятьях любимой, и осмысливал новый опыт.

— Зачем тебе знать все о страхе? — недоуменно спросила Люба своего учителя и возлюбленного, прижимая его голову к своей груди, и наматывая его локон на палец, — неужели тебе мало нашего простого человеческого счастья?

— Счастье, это приятно, но оно никогда не было для меня целью....страх же, заставляет человека слушать и внимать. Я появился в этом мире, чтобы поведать ему нечто, и крайне заинтересован в том, чтобы мои старания не прошли даром...

— Но ведь ты талантливый учитель, вполне справляющийся с призванием и без такого кошмарного чувства как страх.

— Глупо не владеть столь могущественным оружием, даже если способен обойтись и без него..

Глава 12

Прорицатель

К священнику храма Святого Бата -- Калинге, пришел новый учитель словесности для юнцов из купеческой гильдии.

За святым отцом водилась слава провидца по всему Ладаминфарису.

— Здравствуй, мил человек, — поприветствовал гостя Калинга, — желаешь узнать свое будущее?

— Привет и тебе, преподобный, — слегка поклонился учитель, — желаю узнать, шарлатан ты, или, все же, чего-то умеешь? Так что, давай, вещай о моем будущем, за ценой не постою.

— Отчего столько сомнений испытываешь ты, али раскусил шута однажды, и теперь никому не веришь?

— Шутов раскусил много, но источник сомнений не в этом, — ответил учитель, — я просто знаю, что будущего нет.

-- Как это нет? -- удивился преподобный.

-- Нет, потомучто оно еще не наступило...

-- А как же судьба, предначертания свыше?

-- У человека может быть миссия -- это возможно назвать судьбой или предначертанием, а как он с ним справится -- большой вопрос.

-- Ладно, -- сказал Калинга, -- дай на руку твою гляну.

Учитель протянул старику широкую сильную ладонь, Калинга уставился в нее, и, немного погодя произнес:

-- Ты не пахарь и не ремесленник..и не воин...

-- Учитель. -- уточнил учитель.

-- Да какой ты нахрен учитель? Слыхал я о твоих методах -- обучаешь ради собственного познания...за властью и деньгами не гонишься..уф..недолгую жизнь проживешь.

-- Это еще почему?

-- Постигнешь то, к чему стремишься, заскучаешь, дров наломаешь -- силы не расчитаешь, да и сгинешь годков, эдак, через десять. -- пожал плечами Калинга.

-- Это ты по ладони прочел?

Преподобный рассмеялся, и отпустил руку учителя:

-- По ладони шарлатаны читают, по уверенности в твоем голосе скорее...

-- Ну, мало ли на свете уверенных в себе людей?

-- Ох, чего пристал? Говорю то, что первое в голову приходит, кстати, давольно часто сбывается, а будущего нет...согласен.

Повисла пауза.

-- Ну что, преподобный, моя очередь о твоем будущем рассказывать? -- прервал молчание учитель.

-- А давай! -- весело ответил старик, -- руку давать надо?

-- К черту руку.

-- Добро.

-- Я научу тебя прорицанию, и ты до конца жизни останешься рядом со мной.

-- Это еще почему?

-- Постигнешь то, к чему стремишься, заскучаешь, и отправишься ломать дрова с тем, у кого это славно получается.

-- А будущего нет?

-- Именно, оно еще не настало, но я специализируюсь на том, чего нет.

Калинге понравился этот необычный разговор, и он решил спросить:

-- Чему ты хочешь научить меня сегодня?

-- Всему, что ты всегда желал знать -- сегодня первый и последний урок, этого будет достаточно.

-- Ух-ты! -- оживился старик, потирая от нетерпения сморщенные ладони, -- я -- само внимание.

-- Умудренный опытом умный человек, действительно, способен предрекать будущее по одной простой причине -- его пытливый рассудок, сам анализирует прошлое человека, и вполне способён сообразить, какие ошибки человек станет допускать впредь, и куда его это приведет. Рассудок, подбрасывает свои умозаключения разуму в виде интуитивной догадки, которую часто связывают с мудростью. Рассудок, если его не натолкнуть, не способен самостоятельно понять одного -- что он анализирует не только прошлое изучаемого человека, его внешний вид и характер...он улавливает чаяния, подобно флюгеру на крыше дома, улавливающему направление ветра. Однажды осознав это, прорицатель более чутко прислушивается к голосу рассудка, и мощь его интуиции возрастает с этого момента много быстрее.

Калинга, внимательно выслушал учителя, надолго задумался, потом посмотрел в окно, и сказал.

-- Сейчас тебя попытается схватить городская стража, но ты ускользнешь из их рук, помчишься забирать свою Любушку -- дочку купца Вирсана Гердта, с которой ты шашни водишь..тебе это удасться, и купец больше никогда не увидит свою дочь, как впрочем тебя и меня.

-- Твое самое точное прорицание?

-- Да.

-- Внял моим речам?

-- Хрен знает, но я попытался сделать то, о чем ты говорил, от чего заскучал, глянул в окно, и увидел спешащую сюда стражу. Про Любу твою весь город знает, и про твои проделки в облачении палача все догадываются. Я впервые увидел явно ближайшее будущее, отчего решил быть с тем, кто красиво ломает дрова. Так что, нечего более рассиживаться, беги, а я отвлеку стражу...увезешь девушку, и мы повстречаемся в ближайшем будущем.

-- Которого нет?

--Которого нет.

Глава 13

Пришло время покидать столицу - спешно, ибо дров наломанно много, и погоня по пятам преследует.

Все это пустяк для бродяги, научившегося за жизнь менять обличия -- одежду, говор, бороду приклеить можно на худой конец и документы подделать.

Но, что делать, когда с тобой юная красивая девушка -- дочь известного на всю Истрию купца, который разослал ее приметы повсюду?Очевидно, что переодеть ее мальчиком, остричь волосы и так далее -- достаточно лишь для книжной истории, но в живом мире этого будет мало.

Любушка льнет к своему бродяге, мечтает о совместной жизни до конца дней, но нужно ли это человеку, который привык жить совсем иначе? Нет!

Недалеко от восточной границы Ладаминфариса, Люба и Учитель, как и было условленно ранее, встретились со священником Калингой.

Мужчины заперли девушку в комнате придорожного постоялого двора, сами же спустились в харчевню -- выпить эля, и поговорить.

— Все время ты не сможешь скрывать Любу...что будешь делать? — спросил преподобный.

— Она меня любит. — Пожав плечами, ответил Учитель.

— А ты ее?

— Не знаю. Любовь для меня - самая большая загадка на свете, сколько не пытаюсь, не могу ее разгадать. Видимо, если есть на свете вещи, суть которых оберегается от меня кем-то несоразмерно более сильным, то это Любовь.

— Так отпусти девушку, -- предложил Калинга, -- отправь к отцу, пускай даже и против ее воли. Зачем тебе эта обуза -- загадка, разрешение которой крадёт твое время?

-- Подозреваю, что в разгадке таится ключ к постижению всего, за что бы я не взялся. Я не привык бросать объект исследования, особенно, когда он столь сложен.

-- Многих ученых мужей, сгубила идея, от которой они вовремя не смогли отказаться, и переключиться на те предметы изучения, кои им более под силу. -- резонно заметил Калинга, приступая ко второй кружке эля.

-- Я могу одной фразой убедить всех окружающих, что они видят не юную девушку, а, скажем курицу, клюющую зерна подле меня. Мыслительный образ, возникший в головах слушателей, затмит зрительный, и они будут видеть только курицу...это мне вполне по силам.

-- Так и будешь обрабатывать "Словом" каждого встречного, дабы не сообщил чего лишнего нашим преследователям? -- хрюкнул в кружку святой отец, -- ужель это подходящий вариант?

Учитель задумчиво помотал головой.

-- Могу попробовать создать механизм, который станет интерпретировать эманации веры в необходимый образ в звуковое поле -- вовсе не обязательно пользоваться "Словом".

-- Угумс, -- с сомнением кивнул Калинга, -- и сколько времени у тебя займет создание этого механизма? От чего он будет работать?

-- От ветра? Ветер заставит гудеть в нем нужным образом настроенные мембраны...

-- А когда ветра нет?

-- Тогда, может быть, воспользуюсь силой ходьбы, заставив работать механизм от моей поступи?

-- Уже лучше, но, думай еще... Сейчас, к примеру, ты сидишь, а иногда и спишь. Ведь спишь ты временами?

Учитель улыбнулся:

-- Сплю, хотя, и без этого можно попробовать обойтись, коли ты напророчил мне недолгую жизнь -- все одно, поизноситься не успею.

Калинга расхохотался, и взялся за третью кружку:

-- Добро, но утро вечера мудренее -- выспимся, обдумаем все еще раз на свежую голову...

На том и порешили.

А утром, вокруг постоялого двора уже стояли две дюжины наемников Вирсана Гердта, и еще столько же стражников из Ладаминфариса.

Они просто ждали, уверенные в том, что Лжепророк внутри, и ему некуда бежать.

Начальник отряда городской стражи -- Александр Тофт, угрюмо ерзал в седле, размышляя:" ждать еще, или приступить к штурму? Лжеророк -- опасная добыча, в трактире способен перемолотить многих его подчиненных, то ли дело снаружи -- когда начнется свара, всадники, караулящие с тыльной части двора, и с флангов, успеют подоспеть на помощь".

Вдруг, непонятно откуда, раздался басистый возглас:

-- Мамонт! Бегите братцы!

Тофт встрепенулся, и уставился на входную дверь трактира. Она не приоткрылась, она грохнулась наземь со всей передней стеной. Поднялись клубы пыли, стражники и наёмники попятились назад на своих лошадях. Лишь пыль слегка осела , они увидали гигантского мохнатого зверя, величаво вышагивающего в их сторону, мерно покачивая длииинными загнутыми кверху бивнями. По преданиям, такие звери еще водились в небольшом количестве где-то в далеких северных прериях, но воочию, в Истрии их никто отродясь не видел. Всадники бросились врассыпную, и немногие из них заметили восседающих на холке мамонта Учителя и старого Калингу.

Тофт, мчался во весь опор, и страх затуманивал его мысли, не давая забыть тот странный голос, возвестивший о выходе с постоялого двора чудовища. "И как он туда поместился?" -- нет, эту мысль страх не пропускал.

Добравшись до лесной опушки, далеко от посторонних глаз и ушей, Калинга многозначительно глянул на Учителя и Любу, припавшую к широкой груди первого, и сказал:

-- Нам нужно найти укромное местечко, в котором ты спокойно сможешь смастерить свой механизм...долго делать из Любы разную страшную невидаль ты не сможешь...

Такое место было найдено -- заброшенная сторожка лесника, но перед тем, жители Истрии не раз видели чудеса: то огромную змею, способную перекусить коня, то целое малое войско в доспехах Эствига...

Пара недель в сторожке прошли тихо. Учитель мастерил свой механизм, напрямую черпающий энергию от вздымания его грудной клетки; Калинга, обнаружил заначку покойного лесника -- бочонок эля, и не расставался с ним до тех пор, пока тот не оказался совсем пуст; Люба, собирала днем луговые цветы на опушке, плела венки, а ночи проводила в объятьях любимого.

Когда это спокойное время подошло к концу, Учитель взял Любу за руку, подошел с ней к Калинге, начавшему оплакивать так скоро закончившийся эль, и попросил:

-- Обвенчай нас, святой отец.

Калинга уставился на Учителя, и заметил, что тот без рясы, в одной набедренной повязке, и с какой-то гибкой изрезанной во многих местах трубкой, обмотанной вокруг торса много раз. Сквозь отверстия в трубке было заметно, как вибрировали от вздымания груди Лжепророка многочисленные мембраны, встроенные в нее.

-- Я нашел способ обойтись без ветра и ходьбы, -- пояснил Учитель, -- не нужен и звук. Я научился испускать эманации Веры, не переводя их в звуковое поле...так они воздействуют дальше обычного, лишь только я открою главный клапан.

-- Ого, растешь малыш! -- Воскликнул удивленно Калинга, -- и образ какого чудища ты загонишь мне в мозги в этот раз?

-- Увидишь, кхм, узнаешь.

Сложно представить себе более скромный обряд венчания, который провел в тот день старый священник, но еще более сложно было вообразить ему то, что он увидел, когда счастливые молодожены поцеловались, и Лжепророк открыл главный клапан своего механизма.

Люба просто исчезла, будто не существовало ее вовсе.

Учитель, аккуратно задвинул отвисшую челюсть священника на место, и с улыбкой произнес:

-- Теперь ее буду видеть только я, и никто не сумеет шантажировать меня ее поимкой..или что-то в этом роде. Я присвоил Любовь себе...целиком..без остатка.

Глава 14

По покрытым коркой соли прибрежным пустошам северной Истрии, где никогда не смолкает завывание ветра, дующего с моря, шел за плугом могучий мужик. Бесплодная, отравленная навеки целина, нещадно вспарывалась стальным наконечником, выворачиваясь наизнанку. Проходящие мимо путники, завидев эту странную картину, бежали оттуда со всех ног -- в плуг не был никто запряжен.

Впрочем, находились и те, чье любопытство взяло верх над страхом и удивлением. Мимо, проезжал король Истрии Кит, с небольшим конным отрядом гвардейцев.

-- Поразительно! -- воскликнул Кит, увидев идущего за плугом. -- Чтобы вспахать эту соленую твердь без волов, не хватит и силы дюжины крепких мужей, как этот человек это делает, и зачем?

-- Местные говорят, что человек этот -- тот самый, известный по всему королевству Лжепророк, -- ответил Его Величеству начальник гвардии Александр Тофт, -- нельзя верить тому, что он говорит, и, похоже, не стоит доверять собственным глазам, когда смотрите на то, что происходит вокруг него...

-- Разве он не в розыске? -- поинтересовался Кит, не сводя глаз с Лжепророка.

-- Так точно, Ваше Величество, -- отчеканил Тофт, -- прикажите схватить его?

Король, немного подумав, сказал:

-- Нет, пускай этим занимается то ведомство, которому это поручено. Так ли много можно увидеть за жизнь чудес, быть может, он пребывает в хорошем настроении, и расскажет -- как и зачем он вспахивает эти мертвые земли?

С этими словами, Кит пришпорил коня, и стал спускаться с холма к пахарю. Стража, незамедлительно последовала за ним.

Даже, когда кавалькада подъехала очень близко, странный землепашец не отвлекся от дела. Король, решил не открывать свою личность, и приказал не делать этого охране. Приблизившись к Лжепророку на удобное для разговора расстояние, Кит обратился к нему:

-- Бог в помощь, пахарь. Позволь поинтересоваться, зачем ты вспахиваешь покрытую солью целину?

Лжепророк, не отрываясь от плуга, ответил:

-- Жду знака свыше, высокородный всадник.

-- Почему именно так?

-- Послан был я в эти края с миссией -- рассказать кое о чем людям, предостеречь, но, сомнения гложут меня -- внимут ли они моему слову? Ведь это, то же самое, что сажать семена в бесплодную землю, и ожидать всходов. Поэтому, я и вспахиваю мертвую твердь, и жду ответа.

-- Без волов? -- удивился король.

-- Да, как и сам я, не обличенный должными полномочиями -- не глашатай, и не король.

-- Но, если Бог послал тебя с миссией, ужель нужен тебе королевский статус для нее? -- возразил Кит.

-- Нет, Ваше Величество, -- ответил Лжепророк, и впервые посмотрел королю в глаза(Кит, аж поежился), -- но мне нужно Ваше обещание, не мешать моим делам, заручившись им, я решу, что не зря пахал сегодня.

-- Не знаю, как ты признал меня, -- произнес Кит, жестом останавливая Тофта, который уже хотел было приказать гвардейцам окружить пахаря, -- Но, как я могу обещать тебе не мешать миссии, о которой я ничего не ведаю?

-- Разумный аргумент, -- согласился Лжепророк, -- но я не могу тебе дать точный ответ. Понимаешь ли, приказ свыше, мол, пойди туда- то, расскажи людям, что ежели не остановят свое грехопадение, то их постигнет страшная участь -- очень расплывчатый, да и как я могу уговорить народ отринуть грешные мысли, если у них других не имеется?

-- Действительно, -- задумчиво проговорил Кит, -- так что же ты хочешь от меня, коли не ведаешь, что Всевышний ждет от тебя?

-- Просто не мешай моим деяниям. Тебе же обещаю, что от моих действий, помрет не больше народу, чем обычно, я буду перепахивать всю Истрию, и кто знает, может найду способ изъять смертоносную соль из душ ее обитателей, или добавлю нечто, что ее обезвредит...

-- Разве я могу доверять тебе? -- с сомнением спросил король.

-- Нет, но разве ты можешь доверять хоть кому-то(?), тем не менее, вокруг тебя много подчиненных, я же, врядли буду столь близко от тебя, как они.

Кит, очень не желал показывать, насколько он согласен с последними словами Лжепророка, но он почувствовал, что этот странный пахарь -- явно не из числа тех, кому нетерпится покуситься на его власть:

-- Что ж, пахарь, борозди умы моих подданных, но не забывай о нашем разговоре, как и о том, что я -- один из немногих людей в этом мире, который не желает тебе зла.

С этими словами, Кит пришпорил скакуна, и помчался прочь, его охрана последовала за ним.

-- Ваше Величество, дерзну спросить, -- обратился Тофт к королю, некоторое время спустя, -- почему Вы оставили в живых столь опасного человека?

-- Все просто, мой добрый верный Александр, -- ответил король, -- есть много сил, мечтающих о моем троне, настолько много, что они даже мешают друг другу. Лжепророк -- еще одна, непознанная сила, которая явно не внесет в стан моих противников единства. Чем больше таких, тем крепче будет стоять мой престол. Тем не менее, Лжепророк -- великолепный повод отвлечь от жажды верховной власти знать и святош. Распорядись ка, Тофт, послать к герцогу Сервилаю Юзу, ушлого человечка, из тайной канцелярии. Пускай заронит в его ум идею спора между ним и Великим инквизитором: "Что важнее, уничтожить такого выскочку, как Лжепророк, или, учитывая его немалые способности, переманить на свою сторону?" Пускай Юз и инквизиция отвлекуться на него на какое-то время. О том, как будут идти дела, я жду регулярных отчетов.

Когда король, и его люди, исчезли из виду, Лжепророк, вытащил из-за пазухи пробку, воткнул ее в правую рукоять плуга, и многое вокруг него преобразилось: исчез плуг, и борозда за ним, только устройство, похожее на литавру, громоздилось на соляной корке перед Лжепророком. Из центра "литавры", напичканной мудреными трубками, мембранами, преображающими завывание ветра и порождающими необходимые сигналы, заменяющие в головах окружающих зрительные образы, ветряными ловушками для них... Рядом, стоял так же старый священник -- Калинга.

-- Ну что? -- спросил преподобный Лжепророка, -- подурил короля мороком из своей чудо машины? И чего ты этим добился? Вряд ли можно верить его обещанию.

-- Это так, -- ответил Лжепророк, -- но я заметил, что Кит расслабился, после того, как понял, что у меня нет конкретных планов и целей -- это хорошо. Неопределенность страшит, лишь до определенного предела...сие мне на руку.

-- Охо-хо, -- засмеялся Калинга, -- похоже, ты и впредь, намерен шляться по миру "без царя в голове"?

-- Живут же люди, так и не найдя смысла жизни, -- возразил Лжепророк, -- чем я хуже? Похоже, это качество сближает... А не придумать ли проповедь для паствы: "О бессмысленности поиска цели в жизни"?

Глава 15

Утром меня повели на допрос. Стражники, в этот раз, обращались со мной подозрительно мягко: не пихали алебардами в спину, не оскорбляли, а только шли позади, и говорили куда свернуть, пока мы двигались наверх по бесконечным лестницам замка Юз.

И почему допрос не учинили в темнице? Наконец, меня привели в библиотеку герцога Юза.

Сервилай Юз--одиннадцатый герцог своего рода, сидел в резном кедровом кресле, и копался в каких-то свитках, небрежно разбросанных внушительной грудой по писменному столу перед ним. Вдоль стен, располагались бесконечные стилажи с фолиантами.

Охранники развязали мне руки и удалились за дверь, оставив меня наедине с герцогом. Странно! Неужели Его Сиятельство так уверен в своих силах? Я, вроде, считаюсь опасным субъектом.

Сервилай Юз был крепкого сложения, малость суховат, со светлосерыми глазами и рыжей остроконечной бородкой.

--Здравствуй сынок,--поприветствовал он меня, не отрывая взгляда от свитка, который держал в руках--не чаял повидать своего настоящего отца?

--Ввы?--потрясенно вытаращился на него я--Вы -- мой отец?

--А ты мой бастард,--кивнул герцог,--и пришла пора тебе вступить в свои права.

Удивился я, на самом деле не сильно, маманя всегда говорила, что понесла меня от какого-то знатного господина, который однажды заявит о себе. Но именно сейчас, когда меня повязали на весьма скользком деле, и, по идее, герцог обязан был вершить надо мною суд, как вдруг--привет папаня! Удача? Счастливое стечение обстоятельств? Врядли, послушаем папашу, наверняка поставит себе в заслугу мое возможное вызволение из застенков замка, и обяжет деликатными делами, не мальчишка уже, знаю, что ничего просто так не происходит...

Между тем, Сервилай Юз встал с кресла, подошел ко мне, и по отечески обнял. "Где ж ты был, сволочь, когда я гнил в тюрьме графа Блона, или когда висел на дыбе в застенках святой инквизиции?

--Отец,--проговорил я тихо,--я рад знакомству.

--А с этим погоди,--сказал герцог, резко отталкивая меня от себя,--сначала выслушай мое к тебе дело, а после решишь, в радость ли оно тебе...

--Я - само внимание, Ваше Сиятельство--церемонно поклонился я.

Герцог, вновь подошел к письменному столу, взял в руку какой-то свиток, и подняв его повыше, провозгласил:

--У меня 12 взрослых бастардов, и это только те, о которых я знаю, а законная женушка сыновей так и не подарила. Забавно, но все 12, примерно одного возраста. Спрашивается, кто из вас наследует мой титул и земли? Та еще задачка, долго я над ней голову ломал, и решил, наконец, поручить вам всем одно и то же дело, и кто бы из вас его не завершил, перегрызетесь по ходу пьесы-- порядеет ватага отпрысков, и мне придется выбирать из меньшего числа. Ты, Весмерхилл, пошалил за свои 25 лет немало, знаю, что и наемником в армии Блона служил, и менестрелем пороги знатных домов обивал, о звуках твоей флейты легенды ходят, и как лихие людишки кошельки с поясов зевак срезают по трактирам, пока эти неудачники раскрыв рот слушают твои трели--это тоже знаю. Иными словами, головорез из тебя годный, пожалуй, даже поставлю на тебя сотню флоринов.

Никогда не питал больших иллюзий по поводу морального облика моего настоящего отца(да и сам не ангел, чего уж там), но его холодная деловитость, все же сильно меня покоробила.

--А дело какое?--осторожно спросил я.

--Плевое--засмеявшись, ответил Сервилай, --найти и привезти ко мне живым Альмогласта.

Глаза мои медленно поползли на лоб:

--Лжепророка, убийцу, людоеда, принца всех лжецов?

--Ну, насчет каннибализма, эти данные не проверенны,--слегка смутившись сказал герцог-- давече вышел спор у меня с кардиналом Мионвортом: что полезнее, порешить злодея, или переманить на свою сторону?

--Полезнее для кого?

--Для королевства, для святого престола... Видишь ли сынок, Альмогласт идет по жизни смеясь, взбрело ему в голову рассказать в одной деревне, что племенной хряк, в хлеву у мельника--создатель всего сущего на земле, так он сделал это так, что ничем сию бредовую ересь из деревенских пустомель теперь и не выколотишь. Рассказал он как то в одном женском монастыре о зрении, как главном орудии Лукавого, так монашки себе глазоньки и повыкорчевали, был у них орден "созерцательниц блаженного лика", а стал "пристанищем слепых дур". Я считаю, в отличии от достопочтенного кардинала, что человек, способный силой своего слова любую блажь в голову загнать, должен находится у нас на службе, ибо мир не знавал оратора сильнее. Конечно, мертвый Лжепророк много лучше Лжепророка в стане врага, но Альмогласт на стороне Его Величества и Святого престола, способен положить к нашим ногам весь свет.

--Слыхал я рассказы об Альмогласте и пострашнее--ответил я.

--Не сомневаюсь,--кивнул герцог-- но сколько в них правды, то одному ему известно, ведь он куражится, распространяя о себе самые невероятные слухи, а народ их рад еще и приукрасить. Сколько в них правды, тебе и предстоит выяснить, а также привести Альмогласта ко мне по своей воле, как союзника, понимаешь?

--Да отец, а мои сводные братья уже отправились на поиски?

--Да, Весмерхилл, ты последний отправишься в путь, --подтвердил герцог, и, вложив мне в руки свиток, добавил, -- это документ о твоем помиловании, дорожными ярлыками тебя снабдит мой казначей, а также дополнительными инструкциями, необходимой аммуницией и деньгами. Отправляйся сегодня же, и когда повстречаешь остальных моих бастардов, то не церемонься с ними особо, мне наследник нужен только один.

Глава 16

Из библиотеки отца я спускался, испытывая смешанные чувства: знал по слухам, что он человек жесткий и холодный, и не ждал от него никаких проявлений отеческих чувств. К тому же, я был 12-ый ранее незнакомый ему отпрыск, с которым ему довелось пообщаться в последнее время, раздавая одинаковые инструкции, потому и предстал он передо мной, точно картонный персонаж из плохой пьесы.

Видел ли я в герцоге настоящего отца, испытывал ли к нему сыновние чувства? Увольте, я общался с этим высокомерным типом впервые, и все, что меня интересовало в тот момент, так это взять обещанные деньги на свершение дела, на которое я подрядился, и отчалить куда глаза глядят, чтобы более никогда не появляться близ замка Юз.

Кроме того, дурацкая миссия в обмен на помилование, не шантаж ли? Не люблю подобного обхождения.

С такими мыслями я пришел к казначею-архивариусу -- Беренгару. То был маленький, сухонький старик, в темно-коричневой монашеской рясе, с ясными голубыми глазками, и гнилыми зубами.

-- Для меня у тебя что-то есть?-- спросил я его.

-- Ааа, Весмерхилл-бастард нашего господина,-- ответил архивариус,-- должно быть ты счастлив, оказавшись на воле?

-- Пока не уверен.-- Холодно проговорил я.

-- Вот, -- Беренгар протянул мне туго набитый кошель, здесь два золотых флорина и десять ярлыков, каждый из которых, ты сможешь обменять в любой обители Святого Батта на пять золотых, но не чаще одного раза в неделю, и в обмен на отчет с ценной информацией о продвижении твоей миссии. Также, в обителях тебе следует появляться в полном рыцарском облачении с золоченым гербом Юза, которое тебе выдадут ниже -- в оружейной, и документами, свидетельствующими о том, что ты являешься бастардом герцога Юза.

Я приствистнул.

-- А чего ты ждал?-- усмехнулся Беренгар,-- я тебя прохвоста насквозь вижу, небось задумал взять деньги, и скрыться в неизвестном направлении, только тебя и видели? Не выйдет, я уже насмотрелся волю на выблядков нашего господина, и принял соответствующие меры от возможного жульничества.

Я взял кошелек, и бросил архивариусу на прощание:

-- Вернусь с успешно исполненной миссией, шею тебе сверну, можно?

-- Коли вернешься,-- засмеялся старикашка,-- выдам тебе награду в сотню флоринов, и у тебя рука не поднимется на своего расторопного казначея.

В оружейной мне дали отличные вороненые доспехи с золотой бабочкой дома Юзов на кирасе, полутроручный прямой меч, каплевидный кожанный щит, обитый жестью, наручи, поножи, округлый шлем с опускающимся забралом. Черт, а ведь в рыцари меня никто не посвящал(Беренгар обмолвился вскользь, что записал меня в рыцарский реестр по праву рождения, но настоящим обрядом посвящения батя пренебрег) , да и не носил я никогда такой тяжелой амуниции. В бытность наемником, ходил в кожанном нагруднике, с круглым деревянным щитом и копьем, с коротким мечом на поясе...

Из оружейной, прямиком направился в конюшню, получил великолепного вороного скакуна.

Только я выбрался из замка в чисто поле, сразу повернул к ближайшему трактиру, и стал размышлять в пути о своих следующих действиях:

Одиннадцать моих братьев, на днях, в подобных доспехах, и такими же знаками отличия направились на поиски Лжепророка, следовательно, оставаться в доспехах опасно — в любой момент братья могут узнать во мне конкурента по миссии, и прирезать, возможно даже изподтишка, ибо они были такими же фальшивыми рыцарями, как и я сам. Следовательно, первым делом необходимо переодеться.

Я снял доспехи, и натянул на себя старую одежду, в которой сидел в темнице -- холщовую крестьянскую робу. На спину повесил свой старый добрый посох...разборный, верхняя часть которого отвинчивалась, и из нее вынималось навершие копья, каковое, при необходимости, прилаживалось к посоху боевой частью наружу, из нижней части вынималась флейта -- мое основное оружие.

Пока менял облачение, заметил клеймо дома Юзов на крупе скакуна. Замееетное! Коня придется продать.

Добравшись до трактира, я попытался сбыть лошадь, но вскоре понял, что дело это безнадежное: боевые кони с клеймом дома Юзов, не подлежали продаже, и человек, не доказавший свою принадлежность к этому благородному роду, но владеющим таким конем, считался конокрадом. И где я шатался, если не знал раньше про такую простую вещь?

На мою удачу, в трактире я нашел старого знакомца -- Омра, из шальных людишек, который великолепно подделывал все и вся. Омр, за половину золотого флорина переделал клеймо Юзов в затейливый орнамент--символ хранителей северных границ королевства Истрия. Лошади с таким знаком подлежали свободной продаже. Тут же возник резонный вопрос: если с клеймом разобрался, то зачем коня продавать? Решено, оставлю пока его себе.

Все бы замечательно, но деньги утекали из кармана быстрее ожидаемого. Пока разменивал флорин на сотню серебрянных мараведи у трактирщика Лира, я спросил у него:

-- Не слыхал ли чего нового про Альмогласта?

-- На что он вам всем сдался?-- спросил Лир, -- уже с десяток молодцев до тебя спрашивали о нем на неделе.

-- Вот как? А с этого момента, пожалуйста, поподробней, любезный хозяин, -- заинтересованно попросил я, -- когда именно, сколько точнее, во что были одеты, в какую стррону отправились?

Лир охотно отвечал, но за это пришлось распрощаться со второй половиной флорина.

Оказалось, что вопросы о Лжепророке задавали десять мужчин. Пятеро из них были облачены в доспехи дома Юзов, а все десять, отправились на север от города Ауф, где в последний раз видели Альмогласта. Прекрасно, пятеро братьев-идиоты, не скрывающие принадлежность к миссии, стало быть, настоящих конкурентов по поискам только пять, плюс тот, который в трактире не объявился. Этот последний, похоже, умней меня и всех остальных, коль догадался не обьявляться в ближайшей от замка забегаловке. Или явился, но никоим образом не дал себя обнаружить, и сейчас сидит где-то поблизости, и держит нож наготове, чтобы порешить меня? Я огляделся, никого из посетителей не было рядом настолько близко, чтобы слышать мой разговор с Лиром. Что ж, и то хорошо, но чую, что проблемы с этим одиннадцатым у меня еще возникнут.

В харчевне оставаться надолго было опасно: Лир мог указать на меня таинственному "одиннадцатому брату", поэтому, лишь Омр завершил фальсификацию клейма, я выехал в сторону противоположную Ауфу. Прежде всего безопасность, хорошо бы обзавестись охраной, но для этого нужно больше денег. Я соскочил с коня на лесной опушке, и принялся писать поддельный отчет о начале поисков Альмогласта. С ним, я доеду до обители Св. Батта, облачусь перед визитом туда в доспехи, и получу за ярлык пять золотых флоринов, тогда смогу нанять парочку головорезов-телохранителей, а Лжепророк подождет.

Глава 17

Альмогласт— очень известный человек в королевстве Истрия, и даже за его пределами. Слухи, услышанные мною за десять лет его бурной деятельности, были очень противоречивы: Лжепророк появлялся всегда внезапно, в самых неожиданных местах королевства, будоражил народ странными проповедями, и исчезал в неизвестном направлении. Люди верили ему, чего бы он им не говорил, несмотря на то, что слыхали ранее, что Альмогласт, в иных местах проповедовал совсем другое, подчас противоположное по сути. Лжепророка, неизменно, окутывала аура таинственности: никто не знал, из какого он рода, да и выглядел всегда по разному. Одно точно: он-мужчина средних лет, среднего роста, крепкий, широкоплечий, обладатель завораживающего бархатного баритона.

Возникало ощущение, что народ, доверяя каждому его слову, придавал значения не столько их смыслу, сколько подпадал под чудовищную харизму этого оратора, и был рад обманываться, подсознательно считая, что слова не имеют значения, главное, этот человек рядом, а следовательно он поведет их к означенной цели, и обязательно ее достигнет. Такой мастер слова, просто не может проиграть, во что бы не ввязался.

И в то же время, анализируя слухи о нем, я пришел к выводу, что Альмогласт не имеет никакой конкретной цели. Возможно, он ее еще не нашел? Бродит по миру, смущает людей своим языком, будто оттачивает навыки, и еще не определившись, куда их направить?

Доклад в обитель Бата, можно написать двумя способами. Первый: придумать несколько историй, в духе тех, которые уже известны каждому жителю королевства: мол, заявился туда-то, сказал то-то, заморочил голову тем-то. У такого подхода есть недостаток: обитель может потребовать конкретики, которую постарается проверить, то есть, ссылки на безымянных бродячих торговцев могут показаться неубедительными.

Второй способ: придумать великую цель для Альмогласта, и описать его первые шаги к ней. Тогда, обитель оценит эти сведения, как очевидно свежие и выгодно отличающиеся от всего того, что они знали ранее. Если однажды Альмогласта схватят и узнают, что ничего из того, что я напишу, не является правдой, то я всегда смогу оправдаться, мол, Альмогласт -- давно уже имя нарицательное, которым не только детей пугают, но и за честь почитают присвоить его имя многие проповедники. Самозванцев пруд пруди, всегда смогу сказать, что, похоже, ошибочно написал доклад про лжеАльмогласта.

Второй вариант подходил больше. Надо придумать Альмогласту грандиозную цель. Что ему может быть по плечу? Пожалуй, все. Но что такому человеку интересно? Деньги? Не думаю -- за пять минут разговора с ним, люди выворачивают свои карманы, если конечно Лжепророк именно этого хочет. Власть? Возможно, но врядли всякая — быть королем такой человек не пожелает. Стать королем королей, скрыто дергающим за ниточки монархов-марионеток— это возможно, но такая цель не конкретна, для доклада не годится.

Нужна байка, в духе самого Лжепророка, намекающая на конкретную цель.

Я раскрутил свой посох, вынул флейту, и заиграл: птицы стали подстраиваться под мой лад, или я под их, уж никто и не разберет, в этом моя сила— озвучить дух настоящего момента, и породнившись музыкой с окружающим миром, вслушаться в него, понять лучше, а после медленно менять мотив, направляя все живое вокруг незаметно, но неуклонно на свой лад. Когда играю, думается лучше, начинаю чувствовать мысль, которую обдумываю. Такое возможно только в уединенном месте. Заиграю, скажем, на городской площади, бабы хватают меня, и норовят утащить в свою спальню.

Я подстроился под журчание ручья, и его прекликание с иволгой, и тут в моем разуме всплыла история, толи придуманная, то ли навеянная атмосферой места:

"В низшем мире, угрюмом и мрачном, живет великий пророк, к которому спускается ангел, и велит следовать за ним на Небеса. Пророк идет за ангелом, но перед тем, как он достигнет врат Рая, ему придется пройти сквозь семь миров, что громоздятся над его собственным. В каждом мире есть свой верховный пророк, но лишь нашему герою уготованно место на небе подле Бога, значит он, является шефом для тех прорицателей, которых повстречает. С каждым надо встретиться, заручиться авторитетом, и проследовать выше. В нашем мире пророк встретился с Альмогластом, и поручил ему прийти в город, названия которого я не мог расслышать, и сказать его жителям, мол грешники они, и если не образумятся, их постигнет кара божья."

Пророка из низшего мира, пускай зовут Махмуд. А не сопроводить ли Альмогласта с Махмудом сквозь семь миров до врат рая, чтобы Махмуд, таким образом, смог доказать свои права на раздачу распоряжений Альмогласту? Хорошая мысль, оставлю ее для следующих докладов, в первом только намекну на нее. Подчиненное положение Альмогласта по отношению к Махмуду, в характере ли это нашего лжепророка? А шут его знает. Пускай сперва подчинится, а потом, может и взбрыкнуть надумает.

Когда повествование полнится многими подробностями, каковые ни подтвердить, ни опровергнуть, оно должно вселять уважение к братьям из обители Св.Батта своею значимостью, и одновременно навеять недоверие, а значит желание все проверить. Проверить такое — невозможно, по крайней мере до тех пор, пока Альмогласта ее схватят, а значит, на первых парах, от такого доклада я буду иметь только плюсы.

Однажды, когда я заявлюсь в обитель с очередным докладом, меня уличат во лжи и схватят. Но не в мой первый визит, следовательно, о грядущих опасностях подумаю позже.

По пути в обитель, в одной из придорожных харчевен, я услышал рассказ странствующего сказителя, создание которого он приписывал Лжепророку:

Шахматы Юзольфа

Королева Каталина со свитой и шеснадцатилетним сыном Китом, совершала переход через Бадахшанские топи.

Вечером, они остановились на привал. Единственным, более или менее сухим местом, поблизости оказалась пещера. Люди разместились в ней на ночлег.

Принц Кит, был шустрым юношей, он зажег факел, и стал обследовать дальние закоулки грота, несмотря на предостережения матери. Королева отпустила принца одного, как только стража ее заверила, что ничего опасного в глубинах их убежища они не нашли.

Кит, пробирался по сужающемуся проходу, с любопытством ощупывал влажные, покрытые плесенью стены, и подолгу рассматривал наскальные рисунки древних людей. Особенно, его привлекло изображение шерстистого носорога. К немалому удивлению Кита, на рисунке люди не охотились на это могучее животное, на нем сидел какой-то человек, и рядом с носорогом шли многочисленные воины, в одном направлении с ним.

Принц, прикоснулся к носорогу рукой. Наощупь, оказалось, он покрыт мхом. Принц оступился на скользком булыжнике, и его ладонь, обретая опору на рисунке, сильнее надавила на него. Изображение прогнулось внутрь, корка известковой породы треснула...за ней не оказалось скалы. Кит пробил сапогом хрупкую перегородку, окончательно уничтожив рисунок, и обнаружил новый проход. Одолеваемый праздным любопытством и неуемной юношеской жаждой познания, принц направился в только что образованный пролом.

Внутри, он нашел человеческое жилище. Да какое! Всюду, в нишах с полочками, стояли разного размера и формы склянки с разноцветными жидкостями. В месте, где жилище расширялось, находился большой медный алхимический тигль.

"Здесь живет колдун-отшельник, не иначе"--подумал Кит, испугался, но упрямо продолжил обследование грота.

На одной из полок, принц увидел древнюю, почерневшую от времени и плесени флейту, которая не лежала, а почему-то стояла на полке, подпирая верхним концом другую полку.

Юноша всегда проявлял интерес к музыкальным инструментам, вот и сейчас, он бездумно ухватился за флейту, и потянул ее на себя. Небольшое усилие, и принц выдернул инструмент, верхняя полка резко покосилась, и с нее, на Кита упал большой стеклянный сосуд, со странной бирюзового цвета жидкостью.

Принц, заметил его в последнее мгновение, и уже не успел поднять руки, чтобы поймать предмет, или перенаправить отмашкой его падение в другую сторону.

Сосуд ударился об остроконечный шлем юнца, и разбился, окатывая Кита своим содержимым с ног до головы.

Кит, только и успел, что осмотреть свой мокрый наряд, поднять голову, взять флейту в обе руки....и застыть, точно каменное изваяние.

Через минуту, явился хозяин жилища-алхимик Юзольф. Он увидел обратившегося в мраморную статую Кита, охнул, сел на стол, прямо на набор острых инструментов, взвизгнув вскочил, и тут же стал размышлять о причинах случившегося.

Вскоре Юзольф понял, откуда явился принц, и спешно, пока королева Каталина и ее свита не прознали о случившемся, закрыл кусками мха пролом, ведущий в его логово, и уже со своей стороны, заложил пролом камнями, как можно более бесшумно, пока юнца никто не хватился.

Королева пребывала в отчаянии, когда узнала, что ее сын пропал, и долговременные поиски его не увенчались успехом.

Прошло пять лет. В Ладаминфарисе--столице королевства Истрия, случился праздник, посвященный двадцатилетию Вормса-младшего сына королевы Каталины, который стал наследным принцем с тех пор, как бесследно исчез его старший брат Кит.

Со всех окрестных земель, в столицу съезжались высокопоставленные гости- герцоги и маркизы, и везли с собою ценные подарки.

Приехал и алхимик-Юзольф, к тому времени, ставший очень известным ученым в Истрии. Он прибыл с двумя телегами, в которых, как полагали зеваки, также находился подарок для принца.

Вормсу стало очень интересно, что же на этот раз привез ученый и, как ходят слухи, чародей. Поэтому, еще до того, как дары Юзольфа были представлены официально, Вормс, тайно спустился в дворцовые подвалы. Он спешно, пока никто не видит, стал расчехлять массивные предметы, высотою с человеческий рост. Как оказалось, то были гигантские шахматные фигуры, выточенные из мрамора в человеческом облике. Вормсу понравилось подношение чародея, и он продолжал снимать покровы с каждой фигуры, не переставая дивиться их схожести с живыми людьми. Но вот, он откинул рогожку с последней статую...и обмер. Перед ним стояла скульптура его пропавшего старшего брата - Кита.

Вормс оцепенел, фигура была точно живая, разве что не могла двигаться.

Вдруг, принц услышал шаги. Приближались двое. Вормс, спешно укрылся под рогожкой, и замер.

Пришельцами оказались Юзольф, и первый советник королевы Палтус. Они начали разговор:

--Кто-то расчехлил статую--посетовал Юзольф.

--Должно быть не в меру любопытные слуги,--ответил ему Палтус --так что ты хотел показать мне, старый друг?

--Вот,--сказал ему Юзольф, видимо показывая на последнюю открытую Вормсом фигуру.

--Господи!--воскликнул изумленно Палтус,--Вылитый принц Кит!

--Увы, мой друг,--печально проговорил чародей,--не вылитый, а он и есть. Прежде чем ты набросишься на меня с кулаками, дозволь договорить: юноша проник случайно в мою лабораторию, пять лет тому назад, и, видимо не нарочно, опрокинул на себя раствор, который я создавал долгие годы из ингридиентов, каковые каждый по отдельности приводили все живое в ужас и заставляли замирать. Это не моя вина, уж поверь мне дружище, я пять лет ломал голову над тем, как вернуть Кита к жизни.

--Что-нибудь сумел придумать?--с надеждой в голосе спросил Палтус.

--Да,--ответил Юзольф,--я привез эти шахматы в подарок принцу Вормсу на день рождения, с единственной целью: чтобы королева Каталина, увидев Кита, признала его, прослезилась... Мне нужна ее слеза, в качестве последнего компонента для оживляющего снадобья. Но слеза, должна быть пущена именно в память о Ките, и именно его матерью.

--Нужно помочь тебе затеять шахматный турнир,--немного подумав, произнес Палтус,--тогда все и случится, какую роль Кит играет в партии?

--Конечно роль короля белых.--ответил Юзольф.

Вскоре после этого разговора, Палтус и Юзольф ушли, а Вормс выбрался из своего тайного укрытия.

Его сьедала ненависть к брату, чье оживление лишало Вормса статуса наследного принца. И он замыслил дурное.

На следующее утро, принц Вормс, в присутствии матушки и всего королевского двора, торжественно принимал подарки к дню рождения.

Было много драгоценностей и чудесных диковинок, и вот, дошла очередь до дара Юзольфа. Слуги расстелили посреди дворцовой залы черные и белые тонкие мраморные плиты, и внесли фигуры.

--Оо, так это дивной красоты шахматы,--воскликнул первый советник Палтус, и, обращаясь к Каталине, продолжил,--предлагаю сейчас же разыграть партию между принцем, если он изъявит на то желание, и ..мм..скажем с дарителем сего чуда- Юзольфом.

Королева перевела взгляд на сына, а тот мрачно кивнул.

Расставили фигуры. Игра началась. По канонам дворцового этикета, Юзольф обязан был проиграть принцу, и также, предложить ему сыграть белыми, что он сразу же и сделал.

--Я желаю играть черными,--неожиданно заявил Вормс.

Юзольф, вынужден был согласится с желанием наследного принца.

На четвертом ходу, Юзольф отдал пешку. Довольный Вормс, взял у стража палицу, и со всей силы обрушил ее на фигуру, которую слуги собирались унести с игрового поля, но не успели.

Все придворные, с удивлением воззрились на принца.

--Это мой день,--ответил Вормс,--сегодня я хочу, чтобы шахматная баталия смотрелась точно настоящая битва.

Игра продолжилась. Были сокрушены палицей еще пять белых фигур. Королева Каталина, наконец, пригляделась к белому королю:

--Господи, как же напоминает моего Кита!--воскликнула она.

--Да, ваше величество,--ответил Палтус,--одно лицо. Ох, не хотелось бы, чтобы удар дубиной пришелся и по сему прекрасному изваянию.

Тем временем, принц Вормс, предвкушал расправу над братом. Юзольф, из-за всех сил, старался избежать мата, уже и не думал поддаваться, но соперник у него оказался неожиданно сильным игроком, и постепенно, мат превратился в неизбежность.

Королева, тоже не желала сокрушения белого короля, но была не в силах перечить своему сыну.

-- Шах и мат!-- радостно закричал Вормс, и вприпрышку побежал к белому королю с палицей наперевес.

Он целился прямо в голову своему старшему брату, но, за мгновение до того, как опустилась палица, белую статую короля, заслонил своим телом Юзольф.

Удар сокрушил чародею ключицу, королева охнула, а Палтус, внезапно, прижал ее голову к своей груди одной рукой, а другой, горлышком колбочки собрал струящиеся по щекам королевы слезы.

Вормс, рассвирипел...он оттолкнул в сторону смертельно раненого Юзольфа, и уже готов был обрушить на белого короля новый удар.

Юзольф, из последних сил, бросился вперед, заслоняя своим телом статую. Второй удар добил его насмерть.

Третий удар принял на себя Палтус, но он оказался скользящим, и не причинил советнику большого вреда. Падая, Палтус оттолкнул обеими ногами Вормса, дотянулся до руки мертвого Юзольфа, все еще сжимающей склянку с красной жидкостью...зубами, советник вытащил пробку из нее, и влил в нее слезы королевы из колбы.

Стража, уже подхватывала советника за локти, а беснующийся Вормс, уже снова приближался к белому королю.

Палтус, отчаянным движением вывернулся из рук стражников, и плеснул красную жидкость на статую.

И она ожила, и новый удар палицы Вормса пришелся бы по мягкой плоти Кита, если бы младшему его брату не преградила путь сама королева. Палица, не посмела опуститься на нее.

В довершение дня, слез счастья, было много больше, чем грусти. Королевский двор, буйно празновал возвращение наследного принца Кита.

Вормс, впоследствии, был отлучен от двора, и мать ему присвоила титул маркиза Барбарохи, и взяла с него клятву никогда более не появляться в столице.

Где-то в тихом уголке, подальше от веселящихся придворных, горевал по старому другу советник Палтус. Вскоре, он принял духовный сан, и стал именоваться Бедой Достопочтенным. Он написал множество ученых трактатов. Спустя годы, его будут помнить как главного реформатора королевской власти своей эпохи.

Сказка, мне показалась занятной, с элементами древней истории Истрии, но меня насторожило присутствие в повествовании флейты. Я перевел взгляд на собственный инструмент, и на мгновение ощутил непонятную причастность к услышанному, а главное, к текущей миссии. Какое отношение имела старая легенда, ожившая волей Лжепророка, ко мне и к моим насущным делам, мне разбираться было недосуг, но вечер в харчевне я скоротал на славу.

Четыре дня спустя, я приехал в обитель, близ столицы--Ладамифариса, в полном рыцарском облачении, и с фальшивым докладом.

Братья ордена Св. Батта встретили меня со сдержанной деловитостью. Заметно было, что я первый бастард Юза, явившийся к ним с докладом. Стало быть, вероятность слежки конкурентов за мной крайне мала. Хорошо.

Брат Мендель, принимавший меня, показался мне шустрым малым, не без аферистических наклонностей.

-- Могу ли я узнать содержание докладов моих братьев-бастардов, если конечно посыльные из других обителей их вам доставляют, и вы подшиваете все сведения в единый реестр?-- осведомился я, нарочито озвучив вопрос утвердительным тоном.

-- Откуда вы знаете?-- вытаращился на меня Мендель.

-- А я и не знаю,-- пожал плечами я,-- лишь предположил. На вашем месте, я бы именно так и поступил.

-- Выдавать такую информацию, строжайше запрещено.-- Заявил Мендель.

-- Жаль, -- я изобразил на лице искреннее огорчение, --такие сведения сильно помогли бы мне в поисках...и я умею быть благодарным...

После последних моих слов, Мендель приосанился, почесал кончиком гусиного пера за ухом...и заявил:

-- За два флорина, я могу забыть на этом столе общий реестр до вечера.

Я выложил перед монахом два золотых, из числа пяти, только что полученных у него же за доклад.

Мендель удалился, как и было обговорено, забыв реестр на столе.

Дорого! Пять флоринов-- большие деньги, на них полгода можно шляться безбедно по постоялым дворам, ни в чем себе не отказывая. Еще несколько докладов, позволявших выменять оставшиеся ярлыки, и можно было бы уехать в другое королевство, открыть торговую лавку, и жить спокойно и безбедно, забыв о поручении и о герцоге Юзе. Но во мне просыпался азарт охотника за головами.

Несколько дней спустя, в обитель Батта в городе Ауф, пришел брат Фрионворт, исполнявший обязанности посыльного между монастырями . Это был человек крепкого сложения, средних лет и роста, ничем не привлекавший к себе внимания. Когда настоятель обители Святого Батта в Ауфе удалился в свою келью почевать, Фрионворт отворил отмычкой его кабинет, по хозяйски уселся в кресло настоятеля, и принялся читать общий реестр докладов об Альмогласте, поминутно шепча себе под нос: "Бред, полный бред, идиоты,... Наконец, он открыл страницу с докладом Весмерхилла.

-- А вот это уже любопытно,-- произнес он приятным бархатным баритоном,-- пожалуй, возьму на заметку...

Глава 18

Прочитав полный реестр отчетов моих братьев по Альмогласту, я запомнил наиболее важные моменты, и сделал некоторые заметки в своем дневнике. Теперь, когда я выбрался из обители Св. Батта, и вновь оказался в лесу, наедине с самим собой, пришло время проанализировать полученные сведения, и составить планы на будущее.

Я уже знал имена десяти братьев-бастардов из одиннадцати. Первый, некий Ликка, первым отдал отчет в обители в Ауфе. Пишет много всякого несущественного бреда, который известен каждому сплетнику королевства, также сообщает, что Лжепророка, в последний раз видели на постоялом дворе близ монастыря Чиланзар(два дня пути от Ауфа на восток).

Второй, называющий себя Бланквест, отчитался, что подкараулил в той самой харчевне третьего, четвертого и пятого. Здоровый, видимо, парень: пишет, что затеял в трактире драку, и зарезал в ней всех встреченных братьев, но в поножовщине ему подрезали жилы на правой руке, и теперь она сохнет и небоеспособна. Вот тебе и рыцари нового поколения -- кромсают друг друга в постоялых дворах кухонными ножами, точно матросы в припортовой пивнушке! Что ж, я рад, троих больше нет, а еще один -- калека.

Отчетов от погибших нет, видимо не успели написать.

Шестой, Фарфенсолт, как истый рыцарь, вызвал на поединок седьмого, недалеко от той же харчевни, и сразил его насмерть. Седьмой, однако, успел настрочить отчет, в котором упомянул, что Альмогласт, обретается порой под вымышленным именем при монастыре, названия которого выяснить не смог.

Восьмой -- Рий, честно отписался, что встретил Альмогласта, подпал под его убийственную харизму, и стал его сторонником, и ежели Лжепророк согласится, он приведет его к герцогу Сервилаю Юзу как союзника, но пока Лжепророку это неинтересно, а следовательно, об успехе миссии Рия говорить пока рано. Кроме того, ежели Альмогласт не надумает ехать к Юзу, то и Рий останется при нем навсегда, послав к чертям и миссию, и самого Юза...

Любопытный поворот! Из него следует, что ни в коем случае нельзя являтся к Альмогласту в рыцарском облачении, и под своим настоящим именем.

Девятый -- Босх, вернул обмундирование и деньги казначею Беренгару, отрекся от притязаний на статус наследника Юза, и удалился в родную деревню, таким образом, выбыв из игры.

Десятый — Орладей, также объявился в трактире близ Чиланзара, но несколько позже затеянной там поножовщины, похоронил с почестями третьего, четвертого и пятого. Достойно! С ним можно и поговорить при случае, не вступая сразу в поединок...

Несмотря на то, что в реестре числятся даже те бастарды, которые погибли, не успев написать даже первый отчет, одиннадцатого в списке нет. Странно! Как я и преполагал, с ним еще возникнут проблемы, и, вполне возможно, что он также читает где-то реестр, в том числе и мой отчет, а я о нем все еще ничего не знаю.

Итого: четверо братьев-конкурентов мертвы, один калека, один выбыл из игры, и один-темная лошадка. От Рия и Орландея, скорее всего, не следует ожидать удара в спину, если конечно, они не приписали себе несуществующего благородства.

Меня гложат большие сомнения, что в следующей обители Св. Батта, куда я обязательно однажды нагряну с новым фальшивым или не очень отчетом, я также смогу найти плута, вроде брата Менделя, и сумею купить новые сведения о продвижении миссии оставшихся в живых бастардов.

Без новых сведений -- как без рук, а не заявиться ли в следующую обитель под фальшивой личиной на соискание места монаха? Звучит здраво. Нужно узнать: какими качествами должен обладать будущий монах, и чем мне впоследствии может обернуться постриг?

Я закопал доспехи в чаще, недалеко от Ладаминфариса, проскакал неделю на восток, после продал коня с поддельным клеймом, и направился в Ауф уже пешком, под видом скромного пилигрима. В этом городе располагалась одна из крупнейших обителей Святого Батта.

Пока добирался, успел услыхать новые сплетни об Альмогласте: якобы он обьявил кучке зевак, что некий Махмуд -- верховный пророк из низшего мира явился к нему, и возложил на него какую-то ответственную миссию...

Шел монах по улице, и размышлял о премудростях ораторского искусства: ляпнуть что-то красиво, приятным голосом, с правильной интонацией, расставляя надлежащие акценты и выдерживая драмматическую паузу? Хорошо, но, будто чего-то не хватает. Нужно ведь, сначала привлечь внимание слушателя! Выйти на лобное место, метнуть посох в петуха, чтобы огласил своим рваным фальцетом всю округу, а потом состроить умное лицо и поднять перст к небу? Отлично, но у людей разное настроение, и каждый понимает на свой лад одни и те же слова. Но ведь слова для всех едины! Желание каждого оратора, чтобы его понимали однозначно.

Монах стал учиться вещать особым голосом, который был созвучен бою набатного колокола, при звуке которого, у паствы вскипает тревога, чувство очищающее от прочих других, и заставляющее слушать и внимать.

Много лет монах пестовал свой особый голос, и довел его до совершенства. Теперь, он был способен своим словом заполнить все сознание слушателя, и ему внимали, ибо не оставалось ничего у паствы в тот момент, кроме гремящего, точно набатный колокол слова.

Его фразы впечатывались в сознание людей не буквами, а смыслом, который он прикрепил к ним, связав нитями души своей, распустив ее, точно бабушкин шерстяной носок, и окутав ими все содержимое словаря. Монах сам стал тем словом, которое глаголит.

Вскоре, оратор стал замечать, что проповеди его, порабощают паству, и понятия не имеет он, что люди хотят на самом деле. Пока монах шлифовал свои навыки, стал бесконечно далек от простых человеческий чаяний. А ведь хотелось доносить истину до свободных, а не рабов.

И понял он однажды, что нужно уметь не только говорить, но и слушать. Осознал также, что совсем не способен делать это.

Пришел монах как-то в город Ауф, и сказал тамошним жителям все, что думал, не используя своих сокровенных навыков. Его распяли на кресте.

Висел он, и думал: " однако ж боль сильная в ладонях гвоздями пронзенных..а ведь боль-это сила, и кого-то должна привлечь?"

Подошел к нему мальчуган и сказал:

--Мне папка обещал, что когда ты сдохнешь, он из твоих коленей маслы вырежет, и я буду с друзьями ими в ашычки играть...

Монах, понизил голос, и прогудел в ответ:

--Беги домой, дитя неразумное, когда придет ночь, возьми нож, и вырежи маслы из коленей отца своего.

Мальчишка убежал калечить папу.

"Нет"--подумал монах:"моя боль - не повод так обходиться с людьми, добрее надо быть..."

Подошла к висящему на кресте монаху старуха, и сказала:

--Ты, милок, перед тем как душу Богу приставишь, прокляни мою соседку, которая каждый день с моего огорода морковь крадет...я слышала, проклятье умирающего силой немалой обладает..

--Здрисни дура!,--крикнул на нее мученик,--я тут добрым собрался хоть последние часы жизни побыть...

Бабка убежала сторожить морковь.

Приблизилась девушка, и сказала:

--Ты, видно, человек бывалый, скажи ты моему суженному, чтоб в ополчение на заставу не шел, порубят ведь, жаалко, он смотрящего смерти в лицо послушает...

--Веди сюда, парня своего,--ответил монах.

Подошел парнишка, а мученик ему и говорит:

--Не ходи на заставу, юнец, побереги сердце невесты своей...

--Не твое собачье дело, полудохлик,--ответил парень,-- я таких как ты на крестах вешать хочу, и ты мне точно не указ.

Забасил тогда разьяренный монах:

--Разбегись, и ударься головой о стену воон той мельницы.

Юнец разбежался, и через несколько мгновений от его головы осталось лишь кровавое месиво.

--Не умеешь ты людей слушать,--услышал монах голос сзади, и через секунду, перед ним появился рыцарь в черненых доспехах, с золотой бабочкой на груди.

--Твоя правда,--согласился монах,--может научишь?

--А не поздно, навыки новые получать?--спросил незнакомец,--недолго тебе осталось, как я погляжу.

--Я не могу уловить твои чувства,--ответил монах,--что это?

--Это называется - состарадание,--грустно улыбнулся рыцарь,--похоже, оно тебе неведомо.

--Твоя правда, я многого еще не ведаю--согласился осужденный,--слову "сострадание" я так и не придал мыслеформы, но мне нечем его подвязать, остатки души своей я распустил на другие слова, но придет время, и на кресте будет висеть тот, кто вложит в это единственное слово всю свою душу без остатка...

--А до тех пор, может быть, я на что сгожусь?--спросил рыцарь.

--Я тебе нужен?

--Да,--просто сказал рыцарь,--мне за тебя живого награду обещали, если тебя по доброй воле к герцогу Юзу приведу.

--Не пойду.

Рыцарь задумался, а потом произнес:

--А знаешь, хоть бы и так..ты мне нужен...нужен просто так.

--Так бывает?--удивился монах.

--Сам в шоке,--пожал плечами незнакомец,--похоже, бывает. Я-человек ищущий, смотрящий на жизнь, и недоумевающий, на кой хрен все это нужно? Ответить на этот вопрос мне, уж точно не смогут ни пахарь ни прачка, а ты странный, авось, нагляжусь на тебя, и что-то про жизнь пойму, так сказать, со стороны чуждой, неведомой...а со стороны, бывает, виднее.

Воспрял духом монах при словах этих, ибо впервые почувствовал себя кому-то нужным, рявкнул басом на охрану:

--Солдатня! Стоять-боятся!

Рыцарь, когда увидел, что стража встала как вкопанная, снял монаха с креста, и подставил ему свое плечо.

--Как звать-то тебя, воин?

--Рий.--ответил тот.

--Что ж Рий, подем отсюда.

--Куда?

--Искать тебе смысл жизни...

Глава 19

Доподлинно неизвестно, из какого мира попал в Истрию нижеследующий манускрипт, но, попав в Чиланзарскую святую обитель, он заинтересовал некоторых ее монахов. Один из них, впоследствии основал ответвление от Чиланзарской обители -- орден Святого Бата.

"Геракл стоял на берегу Гибралтарского пролива, и размышлял: он совершил уже одиннадцать подвигов, и, казалось бы, ему ли не знать все о путях силы,.., но сейчас перед ним из морской пучины к небесам возвышался титан Атлант, и своими могучими плечами подпирал свинцовый небосвод. Понял герой, что еще многого не знает, и обратился он тогда к титану:

-- В чем сила, дед?

-- В преодолении непреодолимого. — ответил Атлант.

-- Как же это? — удивился Геракл.

-- Доплыви до меня, тогда узнаешь. — прогремел ответ...

Геракл вступил в воды пролива, и поплыл. Свирепый ветер Сироко, увидев героя в воде, единственным вдохом вобрал в себя песчаный смерч, кружившийся над пустыней, и изрыгнул из себя колючий песок Сахары на пловца.

Геракл плыл...

Бог Посейдон, завертел своим трезубцем, и разверзлись по всему проливу гневно бурлящие и клокочущие воронки.

Геракл плыл...

Великий змей Пифон, небрежно махнул своим хвостом, и волна понесла пловца в водоворот.

Геракл плыл............он плыл на месте, ибо поровнялся по силе с мощью водоворота...

-- Морские просторы -- не твоя стихия,—подобно раскатам грома в грозовой туче прозвучали слова Атланта в ушах героя, — покори ее, обуздай, подомни под себя, подчини...преодолей.

Геракл сжал зубы, и с яростным рыком выдохнул в воду, оттолкнулся ногами от воды, подобно дельфину, избивающему хвостом толщу воды, и, раскинув сперва руки в стороны, затем забросил их одновременно вперед себя, и стал совершать двойные гребки, подминая воду под себя...отталкиваясь от нее, и вылетая из нее, потом вновь погружался в воду...снова двойной гребок, и снова в полет, как лебедь над водой...

Ганнибал сидел на берегу Эбро, и размышлял, как заставить боевых слонов переплыть через реку (упрямые животные наотрез отказывались идти в воду).

К нему подошел командир фракийских наемников Слут:

-- Ты звал меня, генерал?

--Да, Слут, — ответил Ганнибал, — ты ведь жрец Геракла, не так ли? Ответь же мне, в чем сила брат?

Слут сел на валун напротив пунийца, и подумав, сказал:

-- Сила, в преодолении непреодолимого...

-- Это как сурку перегрызть глотку льву? — усмехнулся Ганнибал...

-- Это, — Слут посмотрел на генерала невидящим взором, будто мысленно вошел в предложенный Ганнибалом образ, — это как сурку притвориться мертвым, застать льва врасплох, внезапно вцепившись ему в глаз, и вырвать сквозь глазницу из мозга драной кошки саму мысль, что перед ним был всего лишь сурок, и сожрать ее(мысль) на глазах у своих сородичей и всего львиного прайда. Это-- быть дерзким в своей отваге настолько, что свои преклонятся, чужие обратятся в бегство, а Олимп содрогнется от удивления и восхищения, и благоволит удачей в схватке...

Пока Слут говорил, его глаза налились кровью, мышцы вздулись и побагровели, и весь он, казалось, в два раза увеличился в размерах. В этот момент, рядом проходил нумидиец со сворой боевых мастифов на привязи, внезапно псы, жалобно заскулив, шарахнулись от фракийца в сторону лагеря так стремительно, что поволокли споткнувшегося нумидийца за собой по песку и кочкам...

Ганнибал усмехаться перестал:

-- У нас 50 слонов, — сказал он, — я хочу перейти с ними, и со всем моим войском через Альпы. Что думаешь об этом?

-- Идиотский план, мой генерал...

-- В той же мере идиотский, как и способ плавания Геракла через пролив, не находишь?— парировал Ганнибал...

-- Но Геракл--бог.

-- Да-да, но как бы ты его называл, не соверши он того, что совершил? Сила покоряется отважным, не справься Геракл со своими подвигами, слыл бы идиотом, а справился--встал в один ряд с богами...

-- Но в Альпы со слонами, это просто идиотизм!— стоял на своем Слут.

-- Вот! — воскликнул Ганнибал, — и даже ты, жрец, рассуждающий о том, как боевой сурок превращает львиный прайд в груду бездыханного мяса, даже ты, непоколебим в своем мнении. Значит так и сделаю...

-- Но в чем же смысл? — удивился Слут..

-- В том, — ответил генерал, — что никто не ждет от меня столь «идиотского» поступка, и никто не поверит, что я пойду со слонами через Альпы, и лишь самые проницательные осознают, впоследствии, что слонов я веду не покорять заснеженные кручи, а подмять под себя всю силу галльских племен по пути к горам. Люди в Галлии никогда не видели ничего подобного, они пойдут с тем, у кого под рукою настолько немыслимая мощь, и, если хотя бы несколько слонов пройдут через альпийский перевал, пройдут и люди, идущие за силой, повлекшей их за собой. Осуществляя немыслимое, мы подминаем под себя всю мощь эффекта внезапности.

-- Иной раз задаюсь вопросом,— задумчиво проговорил Слут, — кто из нас жрец Геракла? Ты, или я?

-- Ты, конечно же только ты Слут, — засмеялся Ганнибал, — и у тебя есть возможность доказать, что ты достоин своего кумира...

-- О чем ты, мой генерал?

-- Ты умеешь плавать так же, как научил Геракла Атлант?

-- Обижаешь генерал, — притворно насупился Слут, —плавать так—это необходимый навык для инициации в жрецы Геракла...

-- Отлично, — обрадовался пуниец, — мои слоны покорят галльские племена, а ты покоришь моих слонов. Эта задачка, как раз по плечу жрецу сильнейшего из рожденных смертной женщиной....

-- Что прикажет мой генерал? — Слут поднялся с валуна, выпрямился, и его взгляд выразил непоколебимую решимость...

-- Порань самку-матриарха моих слонов, —заговорил Ганнибал обыденным тоном, будто советовал кухарке, как суп варить, --...и после этого, переплыви реку Эбро...

Вечер.

Авангард карфагенской армии рассыпался на дозорные группы вдоль всей переправы для обеспечения ее безопасности. Отряд погонщиков боевых слонов расположился на северном берегу Эбро , и принялся суетливо огораживатт кусок берега столбиками с пылающими факелами. На южном берегу, плотным строем, щитом к щиту, встало сорокатысячное войско, заставляя ютиться пятьдесят слонов на тесном клочке песочного пляжа между рекой и армией.

Командир фракийских наемников -- Слут, в одной набедренной повязке и с мечом в руке подошел к самке-матриарху, и разрубил ей половину уха. Слониха разъяренно заревела

, и бросилась на обидчика....

Слут, отшвырнул меч в сторону, и побежал в реку, слониха за ним. Они плывут...

Ганнибал дает знак, и вся армия начинает мерно бить мечами о щиты, стращая слонов, и задавая ритм пловцу....

Фракиец плывет как бог, выныривая из воды, и забрасывая обе руки одновременно вперед для нового гребка, как дельфин, то и дело показывающий свою спину закатному солнцу, и вспенивающий хвостом водную гладь, порхает над водою, точно бабочка. Слониха плывет за ним...все ближе....ближе....под мерный грохочущий стук мечей о щиты....один удар-один гребок....один удар-один гребок...

Смущенные грохотом тысяч мечей о щиты, и воодушевленные примером матриарха, боевые слоны устремляются в реку, и плывут к северному берегу..."

Я подошел к Ауфу, пребывая в добром расположении духа, и с неплохо составленным планом действий.

Распросив попутчиков о критериях вступления в орден Св. Батта, я собрал следующие сведения:

Святой Батт--это вовсе не благочестивый муж, сеющий повсюду семена добра и совершающий чудеса, как я раньше думал. Это стиль плавания, созданный каким-то полумифическим силачом в глубокой древности, освоить который способны только самые сильные(и как это такой дохляк, как Мендель, сумел найти место в монастыре?). Такой стиль в Истрии называют бабочкой, и ныне никто не упомнит, на каком неведомом языке бабочка -- это батт.

В ордене господствует культ силы, и одним из критериев вступления в него является навык в плавании баттом, или бабочкой. Там имеется военизированное крыло, где обучаются боевым искусствам, что делает каждую обитель Св. Батта крепким орешком для любого возможного захватчика. Имеется в этом и необходимость: орден располагает ростовщическими стуктурами и способен обменивать ярлыки великих домов, купеческих гильдий, инквизиции и самого короля на деньги, если конечно у всех вышеупомянутых есть договора, скрепляющие право такого обмена. А они имеются.

Конечно, сам стиль плавания бабочкой не имеет никакого отношения к военным навыкам, но мощь и выносливость, которая для него требуется, является неким зачином для последующих тренировок бойцов-монахов.

Звучит, как пережиток прошлого, так и есть, но орден блюдет традиции седой старины.

Возможно, существует какая-то связь между орденом Святого Батта и бабочкой на гербе герцогов Юзов, но это выясню позже.

Также, охотник до вступления в орден, должен великолепно знать священное писание и быть холостым мужчиной.

С последними пунктами проблем у меня не возникнет, но что делать с плаванием "бабочкой"?

Я сел на берегу реки Выдры, с трех сторон омывающей скалы, на которых расположился город Ауф, достал флейту и заиграл.

Своею игрой, я взывал к памяти мускулов, каковые были много внушительнее во времена моей бытности наемником, нежели сейчас. Играя, я ощущал, как наливаюсь прежней силой.

Недавно, я подсмотрел, как плавают монахи баттом, что ж, теперь нужно переложить эти воспоминания на музыку, а она наделит мое сознание всеми необходимыми приемами этого мудреного стиля.

Я старался никогда не показывать людям это свойство моей игры на флейте. Только матушка заметила однажды, когда я, будучи отроком, подсмотрел работу кузнеца, удалился поиграть на любимом инструменте, и тем же вечером сумел выковать в кузне фрагмент узорной чугунной оградки не хуже маститого кузнеца. Матушка, тогда приняла мой редкий талант за разновидность колдовства, и строго настрого запретила мне являть его людям, опасаясь интереса Инквизиции к моей скромной персоне.

Правда, навыки, получаемые таким образом, быстро исчезают, но в голове остается та самая музыка, которая в любой момент способна вернуть мне их.

Приведя в порядок все необходимые умения для вступления в орден, я вошел в Ауф. Город на скале, почти неприступный, в котором обитает сорок тысяч свободных жителей, и одному богу известно сколько еще рабов. Ауф -- двухглавый, с сильно выдающимися ввысь скалистыми пиками в центре. К обоим вершинам, затейливым серпантином поднимается дорога, выдолбленная в горной породе. На самых вершинах скал -- этих гигантских каменных клыков, порой скрывающихся в облаках, расположены здания наиболее влиятельных структур города: на северном пике дворец наместника, а на южном обитель Св. Батта. Через расщелину между двумя клыками, существует опускающийся мост, который можно спустить только со стороны дворца.

Что ж, мне нужно на южную вершину...

Глава 20

Тук-тук -- постучался я во врата обители. Зарешеченное окошко створки врат распахнулось, и угрюмый монах в капюшоне, надвинутом на лицо до кончика носа спросил:

-- Кто ты? Зачем пожаловал?

-- Хочу стать адептом вашего ордена. -- Заявил я.

-- Мест нет. -- прозвучал оскорбительно краткий ответ, и тут же окошко захлопнулось.

Я сел на завалинку, раскрутил посох, достал из него флейту и задумался, какие чувства пробудить музыкой у этих грубиянов, чтобы меня запустили внутрь? В голову ничего подходящего не приходило.

Вдруг, я заметил, как к вратам подъехал монах на лошаке, спешился, и стал неторопливо копаться в торбе, притороченной к седлу. Я заиграл тревожную мелодию, вселяющую в сердца слышаших ощущение погони. Монах, копавшийся в торбе(видимо, пропуск искал), невольно оглянулся на дорогу, по которой только что приехал. Лошак же, испуганно выпучив глаза, резко дернулся с места, и пробежав несколько шагов встал на дыбы и ударил передними копытами по вратам. Днем, похоже, обитель запирали лишь на хлипкую щеколду. Врата распахнулись от удара, и лошак помчался внутрь мимо изумленного привратника.

-- Что с твоим мулом, Фрионворт, взбесился что ли? -- вскрикнул он.

-- Давно самочки не знал, -- улыбнувшись ответил новоприбывший монах, -- есть ли в стойле та, с которой он сможет душу отвести?

-- Такому и дыра в перегородке конюшни сойдет, -- всхохотнул привратник, -- ладно, заходи.

-- Этот со мной, -- неожиданно произнес Фрионворт фразу на тон ниже, указывая пальцем на меня.

Неучтивый привратник покорно кивнул, и я проследовал за Фрионвортом мимо него во внутренний двор обители...

-- А теперь, сыграй что-нибудь успокаивающее, -- обратился новый знакомый ко мне, -- чтобы животное угомонилось...

Сам не пойму, почему, но я беспрекословно подчинился. Пока я играл, мы с Фрионвортом вошли в конюшню, нашли пустое стойло. Лошак сам пришел, умиротворенный, и позволил себя запереть.

-- Фрионворт. -- Представился монах, протягивая мне широкую сильную руку.

-- Вехер. -- соврал я, пожимая ее.

-- Судя по имени, ты с с северо-западных владений Юза, -- улыбнулся он, -- там такие имена распространены: Вехер, Вирдайл, Весмерхилл...

Я напрягся, и тут же вспомнил, что похоже, Фрионворту не требовался никакой пропуск, и, копаясь в торбе у врат, он, скорее всего, меня изучал. Неужели признал? Плохо.

-- Хотел бы принять постриг, -- заявил я, -- не знаешь, к кому здесь обратиться по этому поводу?

-- Уже обратился по адресу, -- усмехнулся Фрионворт, -- я отрекомендую тебя настоятелю.

-- С чего бы это ты решил так подсуетиться?

-- С лошадьми управляешься ловко, нам конюх новый не помешает, -- ответил монах, показал на лавку у первого стойла от входа, -- обожди здесь, вскоре за тобою придут...

С этими словами, Фрионворт вышел из конюшни.

Я остался ждать, сидя на лавочке под любопытными взорами лошадей и мулов.

Если Фрионворт признал во мне Весмерхилла, то большой беды в том еще нет, просто тяжелее будет добывать новую информацию по миссии, и соперникам легче будет меня отыскать...

Только я подумал о соперниках, как дверь в конюшню распахнулась, и внутрь въехал могучий рыцарь, в вороненых доспехах с гербом Юза на щите. Он спешился перед свободным стойлом, завел гнедого жеребца в него, снял с седла походную суму, забросил ее на плечо, и закрыл стойло. Все это рыцарь проделал одной рукой, к другой щит был будто привязан. Проходя мимо, рыцарь не удостоил меня ни единым взглядом, лишь бросил небрежно через плечо, выходя из конюшни:

-- Напои и накорми моего в первую очередь! Ослушаешься -- бошку снесу...

-- Да-да, будет исполнено, господин. -- услужливо залебезил я, тем временем дергая, как можно более незаметно за ремешок походной сумки рыцаря. Сума соскользнула у того с плеча. Рыцарь громогласно выругался, нагнулся, поднял сумку все той же одной правой, и вернув ее лямку на правое же плечо(что крайне сложно в таких доспехах), вышел вон.

"Это был Ликка."--подумал я, вспоминая, что когда этот громила нагибался, я сумел разглядеть узлы веревки, которой был привязан щит к левой руке:"Одного братца уже знаю в лицо, того самого, который в одиночку справился с тремя другими бастардами, но повредил руку".

Глава 21

Фрионворт явился за мною ближе к вечеру, и попросил следовать за ним.

-- Куда? -- поинтересовался я, -- к настоятелю?

-- Зачем же, -- усмехнулся мой провожатый, -- есть способы принять постриг побыстрее, нежели обычная инициация и экзамен на знание священного писания.

-- А на черта я баттом учился плавать?

-- На тот случай, если бы меня не встретил. -- ответил монах.

Следуя за Фрионвортом по нескончаемым коридорам обители, я невольно рассматривал его широкую спину и округлые плечи: "Сам то, небось, зараза, ежедневно практикуешься?".

Наконец, мы пришли в келью врачевателей. На широком тисовом столе, обитом серебрянными пластинами, лежал голый Ликка, привязанный за руки и ноги к чугунным кольцам, торчащим по углам стола. Он был мертвецки пьян и пытался распевать какую-то пошлую матросскую песенку с куском пробковой коры в зубах...

-- Будем лечить этого рыцаря -- сращивать сухожилия на его руке, -- заявил Фрионворт, -- флейту прихватил?

Я обалдел, но кивнул:

-- Послушай, я к медицине имею такое же отношение, как шелудивый кот к высиживанию яиц...

-- Ничего-ничего, -- засмеялся мой протеже, -- будешь играть то, что я тебе велю, остальное мое дело, и брата Калинги -- он мотнул головой в сторону старика, стоявшего у изголовья раненого, и с маниакальным воодушевлением точащего скальпель о кожанный ремень.

-- Итак, брат Калинга, приступай, а господин рыцарь -- заткнись, -- скомандовал Фрионворт, -- режь брат по ране над локтем, да посматривай, чтобы больной не отключился. А ты, ммм, Вехер, представь себе васильковое поле, и что цветы на нем должны вырасти до размера подлеска, и играй...

Я прижал флейту к губам, и заиграл. Калинга полосанул скальпелем по едва затянувшейся ране, и кровь обильно захлестала из нее.

-- Останови кровотечение! -- рявкнул Фрионворт.

Калинга, схватился свободной рукой за сыромятный ремень, собираясь затянуть его подмышкой Ликки.

-- Да не ты! -- Фрионворт резко перевел глаза на меня -- ты.

В мгновение ока я представил себе мелодию сворачивания крови (сам поразился, как незнакомый мотив так скоро пришел в голову), и ускорил ее в несколько раз. Кровотечение остановилось через несколько секунд.

-- А теперь, снова давай тему про васильки.

Я осекся.

-- Почему про васильки-то? Жилы же сращивать будем...

-- А ты их видишь, в этом окровавленном куске мяса? -- язвительно заметил Фрионворт, -- васильки давай, остальное -- наша забота.

Я снова заиграл "лютики-цветочки, превращайтесь в тополечки". Этот странный монах, понимает мою силу и ее пределы лучше меня самого!

И тут Фрионворт запел. Его голос завибрировал, и после непродолжительного мычания, настраивающегося на манер моей мелодии, последовали такие слова:

-- Застряла жила меж зубов, зуд деснам причинив немалый, пускай зуд свяжет жилы вновь, и оживет шмат мяса алый...

Если то были стихи, то они ужасны, но за каждым словом я слышал и ощущал какую-то громоздкую мыслеформу и, невольно, впускал эти ощущения в мелодию. На моих глазах, концы жил стали медленно вытягиваться из рассеченной плоти, и сращиваться друг с другом. Это происходило с минуту.

-- Зашивай, -- приказал Калинге Фрионворт, закончив свою странную мантру, -- а ты -- Вехер, надуди ка мотивчик "спи моя радость усни"...

Глава 22

На кой черт я помог вылечить братца-бугая, увечью которого так радовался неделю назад? Хм, пожалуй, я тут непричем, Фрионворт командовал, и во время операции, почему-то, у меня ни разу не возникло мысли поступить по своему. За его словами я почуял необоримую мощь, уж не тот ли он самый человек, которого я ищу? Шут его знает, по миру бродит много людей с интересными способностями. Хорошо бы узнать Фрионворта получше. Со времени операции прошло не более пятнадцати минут, сразу после нее я отправился в конюшню(так наказал мне сделать Фрионворт), теперь сижу на лавке возле стойла, и в толк не возьму, на кой я сюда приперся?

Выскочив во двор, я остановил первого попавшегося монаха, и справился о Фрионворте.

-- Так он час тому назад покинул обитель, и отправился в столицу. -- ответил тот.

Я был ошарашен его ответом, ведь всего лишь четверть часа тому назад мы с ним закончили штопать руку Ликки!

Спросил и еще несколько монахов, получил тот же ответ, и все они утверждали, что сами видели, как Фрионворт выезжает из обители.

Ответы были одинаковыми -- слово в слово. Зараза, он еще и на течение времени в их головах способен повлиять?! У меня оставалось все меньше сомнений по поводу того, с кем я на самом деле имею дело, и они окончательно развеялись, когда братья привели меня в мою келью, и позволили малость передохнуть перед встречей с настоятелем. В келье, на кушетке, я обнаружил письмо от Фрионворта. В нем писалось следующее:

"Есть вопросы, Весмерхилл? С удовольствием на них отвечу при нашей встрече. Пока же, располагайся поудобнее, обживайся, поплавай баттом, тебе будет это крайне полезно. Меня ждут неотложные дела, и я искренне сожалею, что не успел с тобой попрощаться.

Есть одна просьба: напиши пожалуйста второй отчет о поисках Лжепророка, для меня это важно, за деньгами не постою, если ты еще не понял, что у тебя нет в них никакой нужды..."

Мдяяя, теперь я знаю тебя лично. Пока я сжигал письмо над лучиной, раздался стук в дверь, меня попросили на прием к настоятелю.

Каково же было мое удивление, когда я предстал перед врачом -- братом-Калингой. Ведь, именно с ним Фрионворт обращался на операции почти как со слугой.

-- Рад приветствовать в нашей обители нового адепта ордена Святого Батта, -- воскликнул Калинга, лишь я успел войти в его кабинет, -- хорошо играешь на флейте, умиротворительно, здоровый сон -- вот что нужно больным после операции...

-- Что вы, -- скромно пожал плечами я, -- я лишь немного помог вам и Фрионворту.

-- О чем ты говоришь? -- удивился Калинга, --операцию проводил только я, ты усыпил Ликку после этого, а Фрионворт, лишь довел тебя до врачебной кельи...

-- Фрионворта не было, а я лишь усыпил пациента, -- машинально повторил я, силясь не уронить челюсть на грудь.

-- Точно так, и незачем повторять мои слова, -- засмеялся Калинга, -- брат Фрионворт предупредил меня, что ты не слишком умен, но прекрасно справляешься с лошадьми и усыпляешь игрой на флейте больных. Что ж, я увидел тебя в действии, и остался весьма доволен. Оставляю нашу конюшню на твоем попечении, устав ордена тебе вручит мой секретарь, но пока ты лишь кандидат в монахи нашей славной обители, пожелаешь повышения, дай знать, и братья устроят тебе экзамен на знание священного писания и плавание бабочкой...

От настоятеля Калинги я вышел в растрепанных чувствах, силясь собрать мозги в кучу. Начинаю понимать, каким образом Альмогласту удается быть неуловимым в течении многих лет.

Вечером, после ужина, я спустился к реке Выдре, сбросил на берег монашескую рясу и желтую веревку кандидата в монахи, которой был подпоясан, и нырнул в воду.

Навыки "бабочки", все еще сохранялись в моей голове. Решил попрактиковаться -- впервые в жизни.

Ветер поднял на реке волну, и она захлестывала открытый для вдоха рот, руки, выбрасываемые вперед для очередного гребка, приостанавливались пенистыми гребнями водной массы и укладывались в первую позицию неточно. Тут я понял, что имел ввиду Фрионворт, когда предложил в письме потренироваться -- скопировав технику хороших пловцов, я совсем не учел капризы водянрй стихии. Под нее ведь тоже необходимо подстраиваться, чувствовать ее, повторять движениями тела изгиб волны, породниться с ней и не перечить воде. Осознав это, я понял, что практиковаться придется еще много. Но, главное в другом -- это был важный урок, обучающий точнее создавать мою музыку, позволяющий лучше понять мои собственные способности. Ведь, до сих пор, моя музыка нередко давала осечки, и именно поэтому я не раз оказывался в застенках не самых приятных заведений. Интересно, приходилось ли сидеть в тюрьме Альмогласту, по крайней мере до той поры, пока он полностью не понял и не обуздал свои способности?

Выскочив на берег, я оделся, и поспешил вернуться в обитель с твердой решимостью -- прошерстить как следует библиотеку монастыря, и узнать все что можно об Альмогласте. Ночью, однако, поленился, и просто храпел в келье.

Утром следующего дня, за завтраком, я сидел за столом (как и вчера за ужином) для кандидатов в монахи и гостей обители. Напротив меня грохнулся на лавку могучий Ликка.

-- Сладко звуки сплетаешь, свистун, -- заявил он, разглядывая меня высокомерно-испытующим взором.

Уффф, пора дурака на место ставить!

-- Уши заткни. -- сказал я ему.

-- Это еще зачем? -- вытаращился на меня Ликка.

-- Чтобы не уснул от моего свиста, пока я тебя бить буду...

-- Недомонах-конюх будет бить рыцаря? -- захохотал бугай, демонстративно сплюнув в мою тарелку с нутом, заткнул уши мезинцами, и уставился на меня в полной уверенности в своей непобедимости.

Я врезал кованным сапогом наемника ему по яйцам не поднимаясь из-за стола, и ухватив пятерней Ликку за шевелюру, мокнул его харю в тарелку с нутом.

Хорошо быть кандидатом в монахи, никакой устав пока не запрещает менять любимые сапоги на сандалии святош.

Глава 23

Не могу не упомянуть, как мне понравилось в монастыре: дворы чистые, кельи светлые, еда сытная, тюрьмы удобные. За то что вырубил рыцаря, меня, конечно же бросили в темницу. Братья-монахи, были свидетелями нашей драки с Ликкой...или избиения(?), и сочувственно объясняли, что моя отсидка, для моего же блага, с чем я, пожалуй, соглашусь.

Даже настоятель Калинга, прелюдно осудив меня за недавний поступок, был явно доволен, что его люди способны постоять за себя. Наказание формальное, до тех пор, пока Ликка не уберется из монастыря, темница просторная, с мягкой кушеткой, кучей свечей, и правом запрашивать почти любые книги из библиотеки.

Я заказал целый ворох чтива: священное писание, несколько достоверных хадисов к нему, пару апокрифов, карты известного мира, сборник по куллинарии, пособие по завивке волос на париках, инструкции по выращиванию моркови, ...и, наиболее полный свод сведений о лжепророке Альмогласте. Последнюю книгу из вышеупомянутого перечня я читал двое суток напролет.

Особенно меня заинтересовали такие отрывки:

"По слухам, Альмогласт, в возрасте 12-и лет, был принесен матерью и дядей в монастырь Чиланзар, где обретался в то время известный пророк Ильяс.

Пророк вылечил Альмогласта от какого-то смертельного недуга, и объявил его матери, что парня ждет большое будущее...однажды до него донесут указания свыше о совершении важной миссии."

Этот отрывок, мне напомнил собственную историю. Дело в том, что в то же самое время, мне было два года, и я умирал. Мать рассказывала, что к нам в дом явился все тот же Ильяс, спас меня, и провозгласил своим наследником. Что это значило, он не пояснил, сказал только, что однажды меня станут звать не Весмерхилл, а Яса. Чрезмерной набожностью я не страдал, как, похоже, и Альмогласт, и вырос не придавая особого значения байкам матери о моем раннем детстве.

Про самого же Ильяса известно, что вскоре после описанных событий, он учавствовал в диспуте против 450-ти святош, именующих себя так же пророками. Ильяс одержал победу, и по условиям словесного поединка, лично отрубил головы всем проигравшим оппонентам на центральной площади Ладаминфариса. После этого, на следующее утро, как пишут многочисленные свидетели, Ильяс вознесся на небеса на огненной колеснице живым. Но обещал вернуться, аж дважды. Первый раз, когда придет время возвестить о пришествии спасителя всех земных грешников, и второй раз, когда вместе с тем же спасителем станет вершить Последний суд.

Отрывок об Альмогласте 2, якобы написанный им самим:

"...я спустился со свои псом Шарипом из Бадахшанского ущелья, и заглянул в таверну маленькой деревушки на берегу Истрийского моря. Публика захудалой харчевни была подстать ей самой--сплошные оборванцы, бросающие косые недобрые взгляды на чужаков. В то время, я носил мантию гильдии сказителей, и местные завсегдатаи заведения попросили меня рассказать какую-нибудь пошлую байку. Настроение мое не соответствовало их требованиям, и я сложил для них героический эпос про славного рыцаря, даму его сердца и ненавязчиво вплел в нее мораль о верности долгу, любви к ближнему, и гостеприимстве.

Публике история не пришлась по вкусу, и как они ржали, когда мне на стол хозяин таверны, глумливо скалясь, подал на блюде моего любимого пса Шарипа, запеченого в яблоках. И на кой ляд я поддался на просьбу трактирщика привязать пса к столбу в прихожке?

Я спокойно съел половину собаки, на глазах у злорадствующей толпы, и вышел из таверны подышать свежим воздухом. Уже стемнело. Заметив невдалеке маяк на берегу, я поднялся на него, скрутил смотрителя, заткнул ему рот, потушил маяк. Через час, на прибрежные рифы наткнулось какое-то иноземное судно и расколось пополам. Выжившие, после кораблекрушения карабкались по скалам на берег, пытаясь спасти собратьев по несчастью и остатки товара с судна.

Тем временем, я вновь зашел в ту злополучную таверну, и заявил во всеуслышание о трагедии. Народ, с радостным гиканьем, высыпал наружу, поднял на уши всю деревню, и стар и млад. Обитатели поселения помчались добивать выживших с торговой посудины, и отбирать уже у трупов остатки добра. Я видел, как пятилетняя девочка проламывает череп дубиной изможденному после борьбы со стихией купцу.

В грабеже участвовала вся нищая скарбом и духом деревня, даже женщины с младенцами за спиной носились с батогами да вилами в руках от одного несчастного к другому, и добивали их. Мородеры так увлеклись грабежом и убийством, что даже не заметили, как со стороны пограничной заставы, длинной цепью спустились отряды копейщиков и арбалетчиков, вызванные мною еще до того, как я спровоцировал деревенских на бойню. Никто никого арестовывать не стал, военными было уничтожено все население деревни, прямо на месте преступления.

После того, как в округе вновь воцарилась тишина, я вернулся в опустевший трактир, и доел своего Шарипа, размышляя о связи между свершениями и воздаянием, и моей роли в этом. Хорошо бы, на досуге, скрепить эти понятия одним словом, и продумать способ впечатывать его намертво в сознание слушателя. Намертво, в буквальном смысле."

Твую ж мать! И этого человека желает иметь в союзниках герцог Юз! Если Сервилай Юз понимает, с кем хочет сдружиться, то, должно быть, у него напрочь отсутствует чувство страха., единичные эпизоды людоедства, приписываемые Альмогласту, кажутся детской шалостью в сравнении с прочитанным отрывком...

Отрывок 3:

" Альмогласта спросили однажды: " во что ты веришь?". Он ответил:"..когда я вижу перед собой монаха-праведника, то верю в чувство юмора Всесоздателя...когда смотрю на вора-убийцу, которому то и дело сходят с рук его злодеяния, то вижу, что спутал юмор со злой иронией......когда наблюдаю смерть невинного младенца, понимаю, что Бог не всемогущ.....а когда общаюсь с добрым пахарем, которого ждет дома любящая жена и дюжина веселых детишек, то верю, что не все еще потеряно."

Довольно читать! Противоречиво, любопытно, и вдруг захотелось поскорее составить для "Фрионворта" отчет по Альмогласту, но необходимо вдохновение, которое у меня всегда появляется, когда согрешу как следует. Из всех смертных грехов, мне более по душе прелюбодеяние.

Я позвал монаха-охранника темницы, выгрузил ему тридцать серебрянников, за то, чтобы он случайно уронил подле меня ключ от камеры, и нашел его "нетронутым" образцовым заключенным лишь поутру. То была третья ночь "под стражей", тихая, теплая, зовущая на романтические похождения. Я беспрепятственно выбрался из монастыря(сам бы отвалил целый флорин создателю глубоких капюшонов), и отправился в центр города...

Глава 24

Как искать женщину посреди ночи на улочках Ауфа? С проститутками, на этот раз, желания общаться не было. Я вспомнил фразу священника, высказанную мне в детстве:"Если действительно чего-то хочешь, то только попроси, и Всемогущий одарит тебя своей милостью". Отчего бы не попытаться?

Я встал посреди едва освещенного масляными фонарями городского перекрестка, и рявкнул в пустоту:

— Женщина, выходи!

— Мужчина, заткнись! — Незамедлительно последовал ответ из-за закрытых ставен одного из домов.

Я решил более не дурачиться, и поплелся искать местный бордель. Вдруг, из-за колодца, что стоял посреди перекрестка, в сторону одного из проулков метнулась чья-то тень. Я пустился за ней. После секундного преследования настиг старушку:

—Ты чего убегаешь от смиренного монаха, бабуля?

—Дык, кто ж тебя знает шынок, монах ли ты на шамом деле, шмиренный ли?— Ответила беззубая карга.

Я воздел очи к звездам, и проговорил в полголоса:

— Шутку оценил, Господи, — и переведя взгляд на старуху, спросил, — а что, бабусь, нет ли у тебя какой симпатичной внучки, я б ей лапши на уши навешал, Священное писание процитировал душеполезно, приголубил, правнучат бы тебе подарил(черт меня дернул грубить бедняжке, и где только моя совесть, и есть ли она вообще?).

А старуха ответила:

— Ешть внучок, как не быть та. Невинна еще, потому попрошу за нее 10 серебрянников за ночь, а хошь в шобштвенношть приобрешти, уштуплю за флорин.

— Веди к ней старая, ночь куплю коли дева приглянется.

Глава 25

Девочка оказалась на загляденье: бледная, хрупкая, голодная, стройная, с огромными голубыми глазами и русой косой.

Уединившись с ней в одной из комнатушек старушечьей лачуги, я тут же получил миниатюрным кулачком в нос( и что это меня в последнее время все норовят побить?).

— Это за что? — поинтересовался я, проверяя ладонью, не пошла ли кровь из ноздрей.

— За то, что не накормил, а уже в койку мою метишь.— Ответила бойкая девица.

— Старая! — крикнул я в коридор, приоткрыв дверь, — принеси что-нибудь поесть, да не жадничай, уплачу сполна.

— Меня Лушия зовут, — представилась девушка, немного успокоившись в предвкушении позднего ужина.

— Может Лусия? — Осторожно поправил я, и тут же предположил, — бабка твоя — беззубая, просто выговорить имя не может...

— Лушия,— упрямо повторила деваха, — а тебя как?

— Шешилий Алешандрийшкий, монах Швятого Батта. — Гордо ответствовал я.

— Не дурачься, — строго приказала Лушия, —каков монах, бегающий по бабам в рясе и кованных сапогах!

— Кандидат, так будет точнее, — поправился я, —на таких как я, целебат еще не распространяется.

Девушка присела на койку, и зло прошипела:

— Невинность мою купить пришел, демон?

— Скажи мне, каким способом ее еще можно получить, так, чтобы тебе приятнее было?

Лушия удивилась моему вопросу, надолго задумалась, а потом ответила:

— Выкупи меня насовсем, отпусти на свободу, тогда я подумаю, симпатичен ли ты мне как мужчина...

— Это чересчур, — засмеялся я, — девиц подневольных по миру много, на всех денег не хватит, да еще и без гарантий, что получу желаемое.

— Ну тогда бери меня, адское отродье, насильничай сиротинушку, — с этими словами, девушка откинулась на кровать раздвинув ноги, и с брезгливым выражением отвернулась к стене.

Невелико удовольствие — переспать с бревном, люто ненавидящим тебя!

Наконец, дверь отворилась, старуха принесла на подносе печеных яблок, хлеба и вареных яиц.

— Вот, как говорится, чем богаты. — сказала карга, и поспешно скрылась за дверью.

— Есть то будешь? — Спросил я с набитым хлебом ртом. — Спрашиваю лишь однажды, спросил бы и дважды, да боюсь к тому времени сам все умну.

Лушия, услышав это, резко вскочила, и, аки голодный коршун налетела на снедь.

— Что, голод не тетка, когда живот к хребту прилипает и гордость усыхает? — Осведомился я вкрадчиво.

Девушка набила себе рот до отказа, и ничего не могла мне ответить, но в ее глазах явно читалась щемящая боль уязвленного самолюбия.

Я рассмотрел Лушию внимательней: хрупкая, что хочется оберегать, глаза, точно чистые студеные озера, в которые хочется опуститься на самое дно, и найти там непостижимую тайну, над которой придется ломать голову вечно.

Но, так она выглядела, а мне важнее слышать, как она "звучит".

— Давай меняться, — предложил я, — я верну тебе львиную долю твоей гордости, но взамен возьму твою совесть.

— Это как так? — Еле слышно произнесла Лушия, не переставая жевать с бешенной скоростью.

— Вот, — я вынул из-за пазухи серебрянник, и показал ей, — я подброшу эту монету. Если выпадет орел, то я выкуплю тебя у старухи, и отпущу на все четыре стороны; если решка, то порублю бабку на куски топором, что в прихожке видел. Таким образом, твоя совесть, если хочешь — душа, будет висеть на волоске над бездной ада, ибо ежели ты дашь согласие, в возможном убийстве я буду лишь орудием, а настоящей убийцей станешь ты, но, попранная за годы унижений гордость останется при тебе, а также свобода.

— Уж не Сатана ли ты, коль предлагаешь мне такой зловещий выбор? — перестав жевать, с ужасом проговорила девушка.

— Хоть горшком назови, только в печку не ставь, — ухмыльнулся я, — сомневаюсь только, что когда-нибудь еще тебе предложат такой выбор, а невинность твою, бабка не мне, так другому все равно продаст, а я тебя не трону, коль согласишься на сделку.

— Неет, ты не демон, — прошептала Лушия, заглядывая мне через глаза прямо в сердце, – значит и своей душой ты рискуешь также...

— А тебе какое до меня дело? — огрызнулся я, — думай о себе, решай, считаю до трех: раз, два...

— Я согласна! — со слезами на глазах вскрикнула она.

Я подбросил монету. Выпала решка. Резко поднявшись со стула, и развернувшись на каблуках, я решительно направился к двери с твердым намерением прикончить старуху.

— Стой! — закричала девушка и кинулась мне на спину.

— Ты заключила сделку. — Холодно ответил я, отдирая ее руки от своих плечей и стараясь дотянуться до ручки двери.

— Так мы заключим новую! — простонала она, снова кидаясь мне на спину, — возьми меня, слышишь, возьми, только не надо убийства.

— Бесчувственными бревнами не интересуюсь. — Съязвил я.

— Идиот, дурак, — зарыдала Лушия, — не за бабку боюсь, ей в геене огненной самое место, за тебя, дурачина, болею...возми меня..возьми всю...и тело и сердце, только себя не губи...

Нотки искренности я слышать умею, вплетаю их в мелодию, которой затрагиваю сердца, но настолько чистой ноты не слышал никогда, сомневаюсь даже, что хватит таланта взять ее на своей флейте.

Я обернулся, и горячо обнял девушку.

Мы любили друг друга остаток ночи: страстно и бережно, горячо и трепетно. После, я выкупил Лушию у бабки и отвел на приличный постоялый двор, где снял ей чистенькую комнату.

Уже на рассвете, я вернулся к монастырю, просвистел трижды соловьем, меня впустил мой охранник, и отвел в темницу. Оказавшись наедине с самим собою, я сразу схватился за флейту и постарался взять ту самую нотку искренности, которая покорила меня в этой девушке.

Мысли роятся в сознании, и порою не разобрать — где пустая фантазия, а где ниспосланная свыше истина. С новообретенной сегодняшней ночью мелодией, я сумею отличить одно от другого, и мой отчет по Альмогласту не будет пустой фальшивкой.

Глава 26

На следующий день, к вечеру, новый отчет по Альмогласту был готов:

" Верховный пророк из низшего мира, по имени Махмуд, прибыл на нашу землю в обществе божьего посланника – Джибраила. Они встретились с Весмерхиллом — скромным менестрелем с севера герцогства Юз, поговорили, выпили кипяченой сладкой мяты, и разбежались..."

Долбанные шишки с обгрызанного кипариса(!), и это все, что мне пришло в голову? Я удивлялся самому себе и оскудевшей фантазии, раз за разом садился переписывать отчет, но любые истории, приходившие на ум, отбрысывало в сторону мое внутреннее чутье.

Спустя еще пару дней, меня выпустили из темницы. Я вышел за врата монастыря, и собирался было навестить Лушию, как заметил двоих верхом на ишаках, поднимающихся по извилистой дорожке к обители.

Первый всадник, высокий, коротко стриженный с неестественно белесыми зрачками обратился ко мне:

— Здравствуй, о Весмерхилл, именуемый в нашем мире Яса, мы искали тебя.

— Кто это мы? — напрягся я, — и откуда вы знаете оба моих имени?

— Я, божий вестник — Джибраил. — ответствовал высокий, — и со мною последний пророк низшего мира — Махмуд.

Второй всадник, низенький и смуглый, лет пятидесяти от роду, со странной перекрученной тряпкой на голове заместо головного убора, поклонился мне, приложив правую руку к сердцу.

— Хотите сладкой кипяченой мяты? — спросил я, пораженный таким развитием событий.

В монастырь заходить не стали, вместо этого, заглянули на постоялый двор, куда я определил Лушию. Я пока не стал говорить девушке, что нахожусь поблизости.

Сели, хлебнули мяты.

— Куда путь держите, почтенные пилигримы? —спросил я своих новых знакомых.

— Шли с тобою встретиться. — Ответил Джибраил.

— Это я уже слышал, — улыбнулся я, — но, как понимаю, это так — между делом, верно?

— Мы идем сквозь семь миров к небесным вратам, и дальше, — сказал Джибраил, — а потом вернемся домой, в свой мир.

— Хех, а жизни хватит для такого путешествия? — удивился я.

— В пути, мы проведем долгие годы, но когда вернемся, молоко не успеет разлиться из кувшина, опрокинутого в момент нашего отбытия...

— Домашние хватиться не успеют, — подытожил я, — а от меня что нужно?

— Даа, собственно, ничего, — пожал плечами Джибраил, — ты и так делаешь все как надо.

— Надо кому?

— Ему. — ответил Джибраил, указуя перстом в небеса.

— Странно, я ведь еще не уверен, верующий ли я вообще...

— Это не важно, — заверил меня разговорчивый собеседник, — как ты однажды заметил: "хоть горшком назови, только в печку не ставь". Всевышнему все равно, как ты его называешь, богом ли, каким-то именем, или Истиной. У Всевышнего много имен, и на твою свободу воли он не посягает, ты и так — доброе орудие в его руках, чего бы не сотворил...

— А с Альмогластом, полагаю, вы бы побеседовали пообстоятельнее, — предположил я, — а чего Махмуд все время молчит?

— Ему нельзя с тобой разговаривать, — ответил Джибраил, — в его мире ты жил за поторы тысячи лет до него, если он с тобой поговорит, мои коллеги-чиновники в раю с толку собьются.

— Ух, елки-ковырялки, каков оборот! — Воскликнул я.

— А вот Альмогласт нам очень нужен. —Продолжил Джибраил.

— Он, похоже, всем нужен, — согласился я, — вам то на кой?

— Заблудшая овца, на поверку оказавшаяся матерым волком, — сказал божий вестник, — ему Всевышний мощь вручил необоримую, на благие миссии намекает, а тот все наоборот делает...

— А почему, не знаете?

— Юнус, так мы называем его в нашем мире –трус.

— Чего??? — поперхнулся я заваренной мятой, — мне показалось, что страх ему вообще неведом.

— В том-то все и дело, — кивнул Джибраил, — он бежит от своего предназначения, каждый раз доказывая своими поступками самому себе, что не боится совсем ничего, и его бегство, на самом деле — его личный жизненный путь.

— Даааа, делааа, — ответил я, озадаченно почесав макушку, — а как насчет его грехов, за которые и тысячу человек в Ад отправить можно?

— Все живые — созданья божьи, Всевышний милостив и милосерден, он любит и грешников, ибо с грехами прирастает опыт и сила, необходимые для великих свершений, и мы не теряем надежды вернуть в стадо заблудшую овцу, пускай даже обратившуюся в свирепого льва-людоеда.

— Что? Про людоедство все таки правда?

— Да брешут, — махнул рукой Джибраил, — или пророчат, в общем, пока он этого не делал...

Мы посидели немного молча.

— А что вообще в мире делается? — Решил нарушить тишину я.

— Стабильности нет, — пожав плечами, ответил Джибраил, — к тебе у нас только одна просьба: не оставляй Альмогласта, будь рядом, присматривай за ним, а на обратном пути из чертогов Всевышнего мы к вам заглянем...

Я распрощался со странной парочкой, и направился к Лушии, думая:" вот и отчет созрел окончательно".

Глава 27

Я поднялся в комнату Лушии, и лишь только затворил за собой дверь, оказался в нежных объятиях девушки.

— Тебя не было целых два дня, — прошептала она мне на ухо, — где ты пропадал?

— Я всегда буду пропадать чаще, чем присутствовать, — честно признался я, — о том ли ты мечтала?

— Нет, — шмыгнув носом ответила Лушия, — но я всегда буду ждать тебя, сколько бы не пришлось.

— Даже годы?

— Даже годы.

Я решил сменить тему:

— Чем ты привыкла заниматься на досуге?

— Не так часто случался досуг, — с грустью хихикнула девушка, — бабка почти всегда находила мне работу, но иногда, я вышивала крестиком.

— Любопытно, — соврал я, — есть у тебя с собою какая-нибудь вышивка?

— Одна.

Лушия нагнулась, вытянула из под кровати небольшой холщевый вещь-мешок, достала оттуда выбеленный кусок льняного полотна, и разгладила его на кровати:

— Воот.

На клочке материи, черными нитками, был очень ладно вышит шерстистый носорог.

Глядя на это изображение, мне, вдруг, стало очень люьопытно узнать о нем побольше.

— Я его сделала еще до знакомства с тобой, но это — ты. — Заявила девушка.

— Всмысле? — Удивился я.

— Тень твоего образа, отбрасываемая в мир зверей, выглядит именно так.— Уверенно сказала Лушия.

— Так носорог же тупой, как пробка! — возмущенно запротестовал я.

— А ты разве шибко умный? — хихикнула девушка, — раз повесил себе на шею меня, неприкаянный странник, без дома, без привязанностей, и вдруг...вот.

Вместо ответа, я взял в руки флейту, и начал играть мелодию, наеянную изображением на льняном полотне.

— Похоже? — Спросил я Лушию, оторвашись от интструмента.

— Ого, — воскликнула девушка, — он и есть, точнее, хи-хи, ты. Ты все способен отобразить в мире звуков?

— Не уверен, но стараюсь.

Я отложил флейту в сторону, достал из камина кусок угля, и заявил:

— Сейчас я снова заиграю, а ты попробуй нарисовать на стене этим угольком то, что услышишь.

Мелодия получилась длинная, нежная, с теми самыми нотками искренности, которые покорили мое сердце в этой девушке.

Наконец, Лушия закончила рисунок. Это было ее собственное, мастерски изображенное лицо.

— Никогда бы не подумала, что смогу нарисовать себя без зеркала. — Удивилась Лушия.

— Наша связь прочнее, чем я думал, — проговорил я, потрясенный тем, что получилось, — позже, я подберу мотив, который усилит твой талант рисовальщицы, а сейчас, мне нужно уходить. Я выйду, притаюсь за поворотом, и посмотрю, не следит ли кто за нами. Ты же, должна собраться, и переселиться на другой постоялый двор, что стоит в трех кварталах отсюда на мясной площади.

— За тобой следят? — испуганно спросила Лушия.

— Не знаю, — задумчиво ответил я, — если нет, то обязательно попытаются это сделать...однажды.

Я крепко обнял на прощание девушку, и вышел вон. Подождал, как и обещал, за углом, дабы проверить, нет ли какого хвоста за нами. Лушия вышла из постоялого двора, и направилась в сторону мясной площади. Я шел некоторое время за ней на почтительном расстоянии. Хвоста не было. Убедившись в этом, я со спокойным сердцем вернулся в монастырь.

Лишь только слегка прибрался в доверенной мне конюшне, как услышал переполох во внутреннем дворе обители. Я выглянул наружу через маленькое окошко. Во двор, сквозь настежь распахнутые врата, дюжина мужиков пытались протолкнуть гигантского шерстистого носорога.

Огромное животное застряло в проеме, несколько человек принесли алебарды из монастырского арсенала, и подпирая ими створки врат, пытались снять их с петель, чтобы завести носорога.

Работой командовал рыцарь в вороненых доспехах с золотой бабочкой дома Юзов на груди. Как узнал я чуть позже, это был Рий--бастард Юза, перешедший на сторону Альмогласта.

— В конюшню не влезет, — говорил он своим людям, — расчистим воот этот складской навес под него.

Вдруг, Рий резко обернулся, и посмотрел мне прямо в глаза( и как он так быстро увидел мою физиономию, высунувшуюся из оконца?)

— Эй, конюх, — крикнул он мне, — принимай нового питомца.

Ночь

Дерябнул поздним вечерком с женой по рюмочке рижской настойки, подаренной на прошлой неделе клиентом, и решил прогулятся по ночному городу.

Вытащил сигарету, прикурил, из-за спины доносится вопрос:

— Еще одной не найдется?

Я повернулся на голос. Смотрю, стоит Он, ГГ моей книги.

— Елки-моталки, Весмерхилл, какими судьбами? — Удивился я.

— Так, — ответил он, — ночька свободная выдалась, на последней электричке доехал.

— Неужели рельсы аж до Ауфа проложили?

— Не тупи, с пересадками добрался, — сказал Вес, — ты в моем мире табак не посадил, так что вот, пришлось собственной персоной к тебе заявиться.

— Да-да, угощайся, — протянул я ему пачку сигарет.

Весмерхилл раскурил сигарету, оглянулся на стайку девчонок, спешащих на дискотеку, и спросил:

— Ну и зачем ты меня батерфляем заставляешь плавать?

— Сам пол жизни мучился, теперь ты страдай, — улыбнулся я, — приехал бы верхом на носороге, дал бы покататься, чего ж так банально, электричка?

— Сделай ты меня простым труженником, приличным семьянином, приехал бы и на носороге, — сказал ГГ, — а так, как ты распорядился, так у меня в жизни адреналина хватает...а почему город Ауфом назвал?

— Хотел сначала окрестить Глушь-Саратов, — признался я, — причем, это два разных города...Глушь на правом берегу Выдры, а Саратов на левом. После подумал: заклюют ведь за стилистическое несоответствие.

— Саратов? — странное слово.

— Производное от какого-то татарского термина, — уточнил я, — Чехов любил туда своих ГГ отсылать. А хочешь, я на тебя татаро-монгольскую орду натравлю, нууу так, косточки поразмять?

— А они игру на флейте любят? — Спросил Весмерхилл.

— Смотря что играть, — говорю, — ежели что из Металики, да варганками сдобрить, тогда оценят.

— Моожно, коль не шутишь, — Согласился ГГ

— Шучу.

— А жаль. А на что тебе носорог мой сдался?

— Ну, так, в моем мире вымерли шерстистые, десять тысяч лет тому назад, —пожаловался я, —так что вот, ностальгирую.

— Ясно, — кивнул ГГ, — слушай, а как я выгляжу вообще, ты ведь так и не удосужился описать мою внешность?

— Ты похож на Винсента Каселя в молодости.

— Аа, а он красивый?

— Неа, но бабам нравится.

— И на том спасибо, — ответил ГГ, гася бычок о фонарный столб, и собираясь уходить, — ну ты.. это, заходи если что, чайку налью, с мятой...

— И с казинаками? — С надеждой спросил я.

— И с казинаками...

Глава 28

Теодор Вормс-судья святой инквизиции третьего ранга, сидел в холле магистратуры города Кордамуммы за столом, и небрежно листал перед собой отчет по поискам Альмогласта. В холл вошли четверо рыцарей с гербом Юза на груди.

--Присаживайтесь за стол господа, --сказал Теодор,--Ликка, Бланквест, Фарфенсолт, Орландей...рад вас видеть.

--А ты что за хрен с горы?--спросил Ликка.

--Я--ваш брат, Теодор Вормс--просто ответил Теодор, приоткрывая плащ, и демонстрируя золотую бабочку на груди,--большого труда стоило собрать вас вместе, да так, чтобы вы не перебили друг друга.

--Что нам мешает порешить тебя сейчас, а потом разобраться между собой?--поинтересовался Бланквест.

--Незнаю,--пожал плечами Теодор,-- может ценные сведения по Альмогласту, которыми располагаю только я, а может сотня всадников во дворе магистратуры, которые являются моими людьми. В любом случае, заверяю вас, у меня нет в планах расправляться с вами.

--Что же тебе нужно от нас?--спросил Орландей.

--Ваше содействие по поискам лжепророка,--ответил Теодор,--не то чтобы от вас много толку, просто я люблю держать под контролем всех заинтересованных в нашем общем деле. Сразу обмолвлюсь: мне не нужен титул наследника герцога Юза, и как только мы поймаем Альмогласта, вы преспокойно сможете резать друг другу глотки, пока не останется только один, который и станет будущим герцогом.

--Зачем тебе все это, в таком случае?--поинтересовался Фарфенсолт.

--Альмогласт--мой брат по матери, так что это личные счеты, кроме того, его поимка, обеспечит мне должную репутацию в определенных кругах.

--Ты так же горазд людям зубы заговаривать, как и твой братик?--усмехнулся Ликка.

--Кое что могу--проговорил Теодор--кое чему брат подучит при случае.

--Совместные поиски не входили в мои планы,--заявил Орландей,--что помешает нам совершать вероломные убийства друг друга в период нашего сотрудничества?

--Ваши матери, братья и сестры при них, находящиеся у меня в заложниках,--криво усмехнулся Теодор,--если со мною что-то случится, и это произойдет от руки одного из вас, то все ваши семьи будут уничтожены моими людьми.

--Черт!--неприятный ты тип братишка--выпалил раздраженно Бланквест,-- а шпионов инквизиции, норовящих убить лжепророка, ты тоже способен держать на крючке, как и рыцарей-одиночек?

--Они нам не помешают,--ответил Теодор, загадочно улыбнувшись,--вот увидите.

Через минуту, все пятеро братьев вышли во двор магистратуры, и вскочили на лошадей. Сотня вооруженных до зубов всадников Теодора, была уже в полной готовности.

--И куда путь держим?--поинтересовался у Теодора Орландей.

--В монастырь Св. Батта в Ауфе, три дня пути отсюда--ответил тот.

--Ну вашу ж мать за ногу!--недовольно проворчал Ликка,--снова в этот свинарник.

Глава 29

Рий, приказал мне окуривать носорога какой-то неизвестной мне травой, дабы не вышел из полусонного состояния, и не стал крушить все вокруг.

Немногие знали, что шерстистые носороги еще не полностью вымерли, и пасутся в далеких северных землях. Сведующие люди утверждали, что животные эти глупы, точно ящерицы, и совершенно не поддаются дрессировке.

Как мне удалось выяснить, и как я и думал, Рий пригнал с севера это чудовище по приказу Альмогласта. Но зачем?

Я рискнул приблизиться к вверенной мне твари, безмятежно храпящей под навесом, закованной в бесчетные цепи.

Носорог, похоже, досматривал сладкий сон, где на глазах у пышнотелой смазливой самочки героически отвоевывал у мамонтов поляну, поросшую душистыми травами. Язык животного вывалился на землю, а ноги то и дело подергивались, распространяя по двору звонкий цепной лязг.

Я положил ладонь на лоб твари, и закрыл глаза, прислушиваясь к ее дыханию, и силясь перевести эти звуки в зрительные образы. Так и есть, мамонтов гоняет по северным прериям.

Вытащив флейту, я помедлил немного, обдумывая как вплести в сон носорога собственную персону на правах лидера. Явиться чтоли к нему этаким силачом, швырнуть корягу высотою с церковь, расщепить ее об его хребет, чтобы знал, кто тут главный? И тут я вспомнил слова Лушии, что вот это чудо-юдо, с языком с мою ногу и мозгами в полтора грецких ореха и есть я сам...точнее он мой тотем.

Я заиграл, и сразу ощутил как спускаюсь в горную заснеженную долину, прохожу мимо самки носорога, ласково потрепав ее за ухом, продолжаю спокойно идти к гигантскому черному самцу, фырчу ему что-то вроде:"трава здесь твоя, когда я тебе позволю ее жрать, но дядя добрый, ешь сколько влезет, а я пока покатаюсь на тебе".

Из главного здания обители, видимо, после разговора с настоятелем Калингой, выходил во двор Рий. Он лениво зевнул, потянулся, сощурившись, глянул на заходящее за оборонительную стену обители солнце, и неспеша повернулся в мою сторону.

Я уже сидел верхом на проснувшемся носороге, и деловито отмыкал ключом стальной обруч, обнимавший грудную клетку и закрытый на спине лохматого исполина.

Рий, было собирался снова зевнуть, когда поворачивался ко мне. И зевнул, только рта сомкнуть потом не смог. Монахи поспешно отвели его во врачебную келью вправлять вывихнутую челюсть.

Глава 30

На следующее утро приехал Фрионворт.

— Ну что, вопросы еще остались? —поинтересовался он у меня.

— Нет, — просто ответил я, — только у тебя ко мне.

— Даже так, — удивился Фрионворт, — хорошо, ты написал отчет по Альмогласту?

— Да, — сказал я, и передал ему маленький клочок пергамента.

Фрионворт взглянул на него. Там было написано одно единственное слово:"трус".

— И что сие означает? — спросил он невозмутимо.

Я рассказал ему о встрече с Джибраилом и Махмудом.

— Начальство всегда гораздо покритиковать, — усмехнулся Фрионворт, внимательно выслушав меня, — я планирую совершить то, на что они намекали всю мою жизнь, и все мои деяния медленно подводят меня к финальному штриху. Зубочистка не годится для ремонта водяной мельницы, и я собираю весь необходимый инструментарий.

— Что сделать-то должен?

— А это только мое дело, — засмеялся Фрионворт, — твое же, насколько я понял, присматривать за мной, вот и занимайся этим.

— И чтобы я не путался под ногами, ты оседлаешь мой тотем, — спросил я, — для этого ты приказал Рию пригнать носорога?

— Не без того, — усмехнулся Фрионворт, — а еще настало время выходить из тени, действовать более менее открыто, для этого необходимо внушительное обличие, по моему, я буду эффектно смотреться на твоем носороге, не находишь?

— Если оседлать сумеешь. — Насупился я.

— Оооо, ты во мне сомневаешься? — Рассмеялся он, — у тебя свои методы обуздания монстра, а у меня свои.

— Будет любопытно это увидеть, — ответил я, — а теперь давай обещанные деньги за отчет.

Фрионворт хитро сощурился, посмотрел на меня долгим изучающим взглядом:

— Женщина?

— Как узнал?

— Не узнал, а догадался, на кой еще человеку с твоими способностями деньги, кроме как отослать за них на безопасное расстояние от себя свою зазнобу, и позаботиться о том, чтобы она не бедствовала?

С этими словами Фрионворт высыпал на стол передо мной из кошелька пару десятков золотых флоринов, и добавил:

— К матери не отсылай, лучше в монастырь какой, подальше отсюда.

— Разве ты не обошелся бы без моих отчетов? — в лоб спросил я.

— Нет, — ответил он, — твоя сила в умении слушать и слышать то единственное важное, что есть мире перекликающихся и путающихся между собой шумов, я же могу говорить, озвучивать мои собственные умозаключения, и вдалбливать их в чужие головы. Но я плохо слышу этот мир, для этого ты мне и нужен. Хорошо бы взять в команду еще и мастера зрительных образов.

— Есть уже соображения на этот счет? — спросил я, решив умолчать о обнаруженных способностях у Лушии.

— Пойдем со мной, я кое-что тебе покажу. — Ответил Фрионворт, и встал из-за стола.

Мы спустились в подвал главного здания обители. Там был впечатляющих размеров винный погреб.

Фрионворт сдернул рогожку со стены в глубине погреба, и при свете факелов, которые мы прихватили с собою по пути, мы смогли рассмотреть древнюю фреску.

На ней были изображены ад, чистилище и рай. Столь подробно, и как я ощущал, правдоподобно, что у меня невольно мурашки по телу побежали.

— Так автор, должно быть, давно умер, судя по состоянию фрески. — Осторожно преположил я.

— Да, — согласился Фрионворт, — и много веков тому назад. Такие как он, нужнее в мире живых, поэтому, я не без оснований полагаю, что он и сейчас бродит по миру живым, ни черта не помнящий о своих прошлых жизнях.

— Имеются предположения, кто это?

— Да, — уверенно заявил Фрионворт, — это твой брат, отрекшийся от миссии, его зовут Босх.

— Следовательно, наша первая задача — отправиться в герцогство Юз, и найти Босха?

— Именно.

Мы выбрались на свежий воздух, и я спросил Фрионворта:

— Ну, теперь покажешь мне, как оседлать моего носорога?

— Моего носорога? — смеясь переспросил Фрионворт, — с удовольствием.

К моему немалому удивлению, Фрионворт показал мне в монастырской кузне почти готовые доспехи для носорога:

— Делались заранее, — пояснил он, — сейчас, осталось только подправить, прогнуть под точный размер и изгибы тела.

На складе при кузне, также валялись два глиняных сосуда, уплощенных с одной стороны.

— Чтобы удобнее было навешивать на Альмогласта.

— Ты так носорога назвал? — улыбнулся я, — мне будет приятно управлять тварью с таким именем.

Фрионворт заложил в сосуды железные цилиндры, без дна и верха, просунул в них медные стержни. Потом, он залил в сосуды винного уксуса, законопатив жерла гипсом, но при этом, вставив в них медные прутья. Этим, он занимался до середины следующего дня.

— Навесим оба сосуда по бокам носорога, и присоединим свободные концы медных прутьев к защитной стальной пластине на голове носорога--пояснил Фрионворт, когда работа была сделана.

— И что будет? — поинтересовался я.

— Чистая энергия пронзит его тщедушныые мозги, пробудит их малость, а я вплету в этот поток энергии необходимую мыслеформу.

Вдруг, к нам подбежал запыхавшийся монах-привратник, и обеспокоенно сообщил:

— Сюда едет конная сотня, таран волокут, и еще какие-то осадные приспособления...

— Что ж, — спокойно ответил Фрионворт поднимаясь с колена, и придерживая ногою последний заправленный глиняный сосуд, — пришло время нам размять косточки...

Глава 31

В обители Святого Батта в Ауфе проживало двадцать пять монахов — немного, но оборонительная стена со стороны дороги была крепка, высотою с двухэтажный дом, длиною в пятьдесят шагов. На остальном периметре, стены стояли поскромнее, но за ними находились отвесные скалы. Территория обители, с высоты птичьего полета напоминала форму колбы(вид сбоку), в узком месте распологались врата и участок стены, смотрящий на дорогу. Пятачок под стеной, на котором могли бы расположиться силы осаждающих, представлял собою изломанный квадрат 50 на 50 шагов. Дальше пятачка, на полтораста шагов вниз по дороге, не было никаких площадок, а по ширине обочины вдоль дороги мог бы разместиться лишь один пеший воин.

Неплохо, ведь все, кто будут находиться на привратной площадке, попадают в зону арбалетного обстрела, а из этого следует, что мы — засевшие в обители, весьма сложная цель, и нахрапом нас взять не удастся.

Видимо, сейчас к вратам подъедет парламентарий с белым флагом, начнется болтовня, и у нас будет время на подготовку к обороне..ровно как и у противника на приготовления к штурму.

— Переговоры беру на себя, — сказал мне Фрионворт, — подготовку к обороне тоже, ты же, Весмерхилл, возьми двоих братьев - монахов под начало, и придумай что-нибудь полезное.

Занятно, но никто и не подумал поинтересоваться, а на какой, собственно, я стороне? Я и сам у себя не поинтересовался, но спешно стал соображать оборонительные шаги, странно, но мне было безразлично, кто вообще выступил против нас, в конце концов сейчас супостаты сами все объяснят.

Я приказал вверенным мне монахам одеть в броню носорога, между тем стоял рядом — держал морду чудовища в руках, дабы оно позволило себя облачить. Братья подчинились беспрекословно, по всему видно, что Фрионворт сделал эту обитель полностью ручной.

Имелось время посоображать: Ауф — город, принадлежащий королю, следовательно, осаждающие силы имеют непосредственное отношение к короне, в противном случае, их так просто в город бы не запустили. Ежели так, то следует ждать атаки со стороны северного пика двухглавого Ауфа, на котором стоит дворец наместника, и вся городская когорта может присоединиться к атаке, но с тыла.

Только я об этом подумал, как услыхал скрежет опускаемого моста со стороны северного пика. "Полторы сотни бойцов из городской когорты собрались у дворца"— прокричал монах, сидящий на дозорной башне, надстроенной над кабинетом настоятеля: "Выкатывают балисту!".

Северные врата, смотрящие на подъемный мост — сложная цель, ведь над ними нависает балкон с отверстиями внизу, для выливания кипящей смолы. Вот только смола еще не разогрета. Ничего, если будут переговоры, успеем вскипятить.

Монахи, деловито сновали из стороны в сторону, облачались в доспехи, укрепляли южные и северные врата изнутри — готовились.

Наконец, на южный пятачок выехал рыцарь в доспехах Юза, с белой тряпкой на копье:

— Желаю переговорить с Альмогластом. — заявил он громко.

Фрионворт, он же Альмогласт, поднялся на южную стену, и рявкнул:

— А ты еще, что за хрен с бугра?

— Я — Бланквест, — ответил тот, — ты Лжепророк?

— Порой, меня и так называют, — сказал Альмогласт, — чайку не желаешь, с мятой?

— С удовольствием, — засмеялся Бланквест, — но после удачного штурма.

— На кой штурм, и кто тебя надоумил?

— Начальник королевской гвардии, Теодор Вормс, привел сюда своих воинов, он тоже чаю хочет, в келье настоятеля.

— Уже разогреваю, — ответил Альмогласт, — с казинаками?

— С твоей покорностью, и жаждой служить интересам короны.

— Ответ неверный, разве не должен ты попытаться сперва поговорить со мною по хорошему, бастард Юза? По плохому, всегда успеем.

— Слыхал, — ответил Бланквест, — что ты по хорошему плохо понимаешь. Так что, сперва потреплем тебя, а после поговорим, так будет больше толку, но формальности мы соблюдаем, поэтому, без особой надежды на верный ответ, спрошу тебя: не намерен ли ты сдаться? Нас намного больше чем вас...

— Дай подумать. — Выкрикнул Альмогласт.

— Даю минуту на размышление.

Альмогласт спустился во двор, проверил, хорошо ли укреплены южные врата.

— Рия пошлите к северным вратам, — приказал он монахам, пускай там командует обороной.

После, Лжепророк снова поднялся на стену, и крикнул Бланквесту.

— Все готово к приему высоких гостей, подходите по одному, чтобы легче вас было перестрелять...

Бланквест, потоптался на пятачке пару мгновений, и поехал к своим. Сотня гвардейцев короля плотно толпилась на извилистой дороге, поднимающейся к обители, но перед ней, заблаговременно на передок был выкачен довольно миниатюрный таран(только такой, размером со среднюю телегу, и можно было поднять по этой дороге). Он был защищен сверху двухскатной дощатой крышей, обитой жестью. Под крышей умещались восемь бойцов, толкавших таран.

Братья подняли на стену кипящую смолу, и уже там разожгли дополнительный костерок, чтобы смола в котлах не остыла.

После снаряжения носорога, я спешно разобрал свой посох, заткнул флейту за пояс, и ввернул навершие копья в посох боевой частью наружу. Мимо пробегал Альмогласт, раздающий направо и налево монахам различные распоряжения. Я крикнул ему:

— Пускай братья имеют наготове восковые затычки для ушей, по моему приказу:"Товсь!", они должны заткнуть уши, и арбалетчики принять полную готовность к стрельбе.

Альмогласт кивнул, и раздал соответствующие распоряжения.

Арсенал обители был напичкан до отказа различным оружием, и пока противник не ворвался на территорию монастыря, у каждого наготове уже имелся арбалет.

Наконец, таран оказался на расстоянии сорока шагов от ворот. Позади него, толпилась кучка воинов с арбалетами, прикрывающих осадное орудие.

Вдруг, крышка, которую мы сочли боевой частью таранного бревна отвалилась, и на ее месте я разглядел гарпунное навершие балисты. Сухо бренькнула мощная тетива, и гарпун вонзился в левую створку ворот, близко к замочной скважине. "Таран", движимый восемью воинами под его крышей, покатился назад, натягивая толстую веревку, привязанную к задней стороне гарпуна. Врата, основательно забаррикадированные изнутри, скрипнули, и в следующее мгновение стали приоткрываться наружу. Засовы затрещали.

Тем временем, мост к северным вратам был опущен со стороны дворца наместника. Там тоже выкатывали на боевую позицию баллисту. Она так же дала залп.

Альмогласт закричал во всю мощь своих легких:

— Калинга! Пора!

С дозорной башни над кабинетом настоятеля, солидно возвышающейся над всеми имеющимися строениями, из бойницы, вылетело каменное ядро, выпущенное из катапульты(катапульта в дозорной башне? Такого я еще не видал), и угодило аккурат в центр крыши фальшивого тарана на южном пятачке. Ядро разбило вдребезги орудие, воины, находившиеся под его крышей, отпрянули вправо и влево, кто успел, трое из восьми так и остались под обломками. Монахи-арбалетчики знали свое дело: они дали залп, и из бойцов, обслуживавших баллисту, до своих — на безопасное расстояние, добежал лишь один. Остальные же, остались лежать на пятачке, пораженные арбалетными болтами.

Одновременно, с балкона над северными вратами вниз, ухнула глыба, с треском разбив подъемный мост, и улетев в расщелину вместе с его обломками. О защите с северной стороны, более не приходилось переживать.

С дозорной башни, послышался демонический хохот старого Калинги.

Еще дюжина всадников на южной части противосстояния спешились, похватали большие щиты для пешего боя, и под их защитой направились к веревке лежащей на земле посреди обломков баллисты. Монахи ранили выстрелами еще двоих из них, прежде чем они ухватились за веревку и потянули ее на себя.

К тому времени, несколько монахов, действуя древками копий и каким-то железным прутом, отжали навершие гарпуна на себя от внутренней стороны створки врат, подвязали его канатом, и потянули канат на себя, как раз в тот момент, когда противник готов был сделать рывок в свою сторону. Войны снаружи не ожидали противодействия по перетягиванию каната, и повалились своими железными задами на земь, роняя щиты и открывая себя.

Арбалетчики на стене и в этот раз не дремали: еще несколько врагов упали замертво, сраженные болтами, остальные же, бросив канат, поволокли раненых к своим.

Все было сработано идеально, будто долго готовились. Наверное, действительно готовились, даже настроили выстрел катапульты строго на то единственное место, где можно катить таран, или баллисту.

Похоже, враг взял передышку, соображая, как поступить дальше.

— И что теперь? — спросил я Альмогласта, приблизившись к нему, — бойцы у них вряд ли закончатся, как бы успешно мы не оборонялись.

— А голова тебе на что? — раздраженно спросил лжепророк, — думай.

Пока я размышлял, и с севера, и с юга, нас стали обстреливать из луков стрелами, обмотанными горящей паклей. Поджечь решили.

Я скомандовал своим двум подопечным:

— Разбаррикадировать врата!

Монахи повиновались. Другие братья, под началом Альмогласта, недоуменно вытаращились на моих бойцов, и готовы были уже преградить им дорогу, но тут же были остановленны своим лидером. Альмогласт лишь сказал мне:

— Делай, чего бы ты не задумал, я тебе доверяю.

Доверие, мне? С чего бы это? Но эта фраза вселила в меня такую твердую уверенность в моих действиях, что я, наконец, понял истинную силу Альмогласта: она не в красноречии, даже не в гипнозе, каковым он, похоже, тоже владеет...он умеет сказать в ответственный момент то единственное важное слово, которое и является этим самым моментом.

Я вскочил на носорога, намотал поводья на луку седла, закрепил на боку животного копье-посох, и вытащил из-за пояса флейту. Тем временем, укрепления внутренней части ворот уже были убраны.

Между тем, в обители, местами, начинался пожар.

— Товсь!! — приказал я монахам на стене. Те заткнули уши.

Я заиграл на флейте мелодию стремительной погони. Враги у южного пятачка заволновались, и стали оглядываться назад, несмотря на окрики командиров.

Монахи отомкнули расшатанные врата, но не отворили. Мощным рогом мой носорог разнес их в щепки, и стремительно понесся через южный пятачок к дороге, на которой толпились длинной колонной враги. Шерстистое черное чудище сносило все на своем пути.

Всадники, вместе с лошадьми, или подминались моей живой боевой машиной под себя, или сметались в сторону, где либо сплющивались в кровавое нечто между бронированным боком монстра и скалой, либо перелетали через невысокий каменный борт внешней стороны дороги, и падали в бездну, туда, где под туманной дымкой едва виднелись крыши нижнего Ауфа.

Я продолжал играть, своею музыкой создавая носорогу в конце дороги мираж северной прерии.

Там, ниже, где дорога потихоньку расширялась, когда почти все враги были сметены или раздавлены, путь мне преградил рыцарь Теодор Вормс(как я узнал позже). За ним стояло еще двое моих братьев-бастардов.

Теодор вскинул правую руку с мечом в руке, и крикнул:

— Стоять!

Мой носорог, почему-то повиновался, и, проскользив десяток шагов по дороге, встал как вкопанный. Я не успел ухватиться за поводья(да и как бы они мне помогли?), и, вылетев из седла, перелетел через Вормса и остальных, грохнувшись о мощеную поверхность, сильно разбив себе лицо, и, возможно, сломав несколько ребер.

Остальное помню плохо: ко мне подошел Ликка, и злорадно ухмыляясь полил мою густую, залитую кровью шевелюру какой-то крепкой дрянью из походного бурдюка,....и поднес к моим волосам факел.

Глава 32

Очнулся я от привкуса прокисшей сметаны во рту. Чертовски болела голова, и эта обжигающая боль растекалась по жилам и обдавала жаром все мои внутренности. Нестерпимо ныли ребра. Глаза были будто чем-то заклеены, ну и ладно, я попытался прислушаться к происходящему вокруг.

А в округе пели птицы, приветливо шелестела листва, журчал ручеек, и громоподобно пердел настоятель Калинга, меняя мне повязку на ребрах, и бурча под нос врачебную мантру, действовавшую получше винного спирта для приведения в чувство больных : "отрежь шмат жира у толстухи, пожарим с луком, скормим суке, та ощенится в ноябре, щенят утопим мы в ведре, ведро зароем за углом, а срать пойдем к толстухе в дом."

Я, брезгливо поморщился от дурацкой прибаутки, и тут же услыхал смех Калинги:

— Смотри-ка, Альмогласт, наш конюх очнулся, что я тебе говорил, не ты один можешь силой слова к жизни возращать!

— Молодец, брат Калинга, — похвалил его Альмогласт, — еще бы воздух поменьше портил, цены бы тебе не было.

— Это часть терапии, — обиженно проворчал в ответ Калинга, — призванная пробудить обоняние одновременно со слухом, а зрение пока обождет.

— Почему обождет? — обеспокоенно встрял в разговор я, — что у меня там с глазами, признавайтесь коновалы...видеть буду?

— Да видеть то будешь, — ответил Калинга, — но морда лица отныне, у тебя будет як моя сморщенная жопа.

— Довольно пугать-то, — сказал ему Альмогласт, и добавил умиротворенным тоном, обращаясь ко мне, — все будет хорошо Весмерхилл, мы тебя малость подлатали...и еще подлатаем. Лицо твое, как и вся голова, теперь будет как один сплошной шрам, но ровный, без рытвин и изъянов..будешь у нас этаким ужасающим красавцем...волосы только больше не вырастут на голове, но, подбородок не обожжен, при желании, сможешь отрастить бороду-лопатой.

— Добро, — ответил я, — лопатой так лопатой. Как вырвались из монастыря то, и где мы вообще?

— В лесу, у ручья, в двух днях пути от Ауфа на восток, раны зализываем, — сказал Альмогласт, — ты растоптал и сбросил в пропасть на своем носороге почти всю гвардейскую сотню, так что, пока во дворце наместника не поняли что к чему, мы сели по коням, и сразу пустились за тобой вниз по дороге, добивая раненых гвардейцев. Когда тебя увидали, ты валялся на дороге, и голова твоя пылала точно факел. Интересно то, что над тобою стояли трое бастардов Юза, один, по виду самый умный, смотрел в нашу сторону, второй -Ликка, порывался растоптать твою пылающую голову, а третий, думаю, это был Орландей, отгонял Ликку от тебя одной рукой, а другой из фляги обливал тебя водой, вроде как спасти пытался.

— Интересно, — попытался улыбнуться я, — а что с носорогом?

— Шут его знает, чудище твое лохматое, — встрял Калинга, — может, до сих пор по Ауфу бегает, громит там все. Думаю, если бы не переполох, который поднял в городе обезумевший носорог, то мы бы не смогли оторваться от погони, ведь от него хлопот поболее, чем от нас.

— Животину жалко, — вздохнул я, — убьют ведь.

— Не обязательно, — возразил Альмогласт, — такая диковинка многим любопытна...стреножат, себе оставят, если совладать с ним смогут, а после решат, что с ним делать...на стейк, или на службу какую.

— Поправлюсь, вернусь за носорогом, — решительно заявил я, думая об оставленной в Ауфе Лушии.

— За девушкой твоей мои люди присмотрят, — догадавшись о моих истинных мыслях сазал лжепророк, — если пожелаешь.

— Пока не хочу, — ответил я, — думаю, она в безопасности, но спасибо за предложение.

— Пожалуйста.

— Что теперь делать будем?

— Отойдем в какое-нибудь захолустье, — пожав плечами, проговорил Альмогласт,--отсидимся там, подсчитаем активы, сведем дебит с кредитом..., и отправимся делать тебя законным наследником герцога Сервилая Юза.

Глава 33

Мы двигались на восток, в горы. Монахи соорудили для меня ложе из ивовых прутьев, закрепили его на двух шестах, два конца которых связали между собой, и привязали к оглоблям, пристегнутым к кобыле. Два свободных конца ложа опирались на дорогу.

Растрясло меня неимоверно, так ребра долго не заживут. Я вспомнил, как мы с Альмогластом и Калингой сращивали жилы на руке Ликки, и задумался, а почему Альмогласть не может меня поставить на ноги также быстро?

Тем временем, нам навстречу двигалась длинная колонна оборванцев, несколько сотен человек. Во главе этой толпы шагал бодрым шагом древний старик, с седой курчавой бородой до пояса, бывалым посохом, и рогами на макушке.

Альмогласт, правивший лошадью, к которой было приторочено мое ложе, поднял вверх правую руку, приветствуя лидера нищих:

--Здравствуй, олень.

--И тебе не хворать,--ответил старейшина оборванцев,--но я не олень.

--Откуда рога тогда?--серьезным тоном поинтересовался лжепророк.

--Аа,--раздосадованно махнул посохом старик, чуть было не угодив его верхним концом в глаз идущему следом соплеменнику,--трудности перевода, так сказать: Джибраил--божий вестник, поленился поручение мне лично передать, и прислали мне его в письменном виде, за подписью переводчика, некоего Еремы. Тот, переводя послание на мой язык, слово "лучи", перевел как "рога". Послали меня на гору одну, за березовым шестком, на коем Господь вырубил закон свой. По первоначальному плану, когда я сходил с горы с березовым носом на поясе, дабы преисполниться авторитетом в глазах племени моего, из головы моей должны были сиять два луча. Но, переводчик Ерема--парень непростой, немалой силой обличен, как написал, так и свершилось. Вот, хожу теперь рогатый, аки олень северный.

--Сточить не пробовал?--поинтересовался я у старика, когда тот поровнялся со мной.

--Коли сточу,--ответил мне он, заглядывая через глаза прямо в душу,--не будет ни рогов, ни лучей. Как звать то тебя, болезный?

--Вехер,--соврал я.

--Оо, ты не Вехер, ты Яса--ответил седой бородач, вскинул руку, и гаркнул своим людям,--привал! Идите воон к тому пригорку, и передохните.

--Да твои людишки уже почти передохли--засмеялся подошедший к нам Калинга,--смотри какие тощие, не кормишь совсем.

--Я и не думал их кормить,--огрызнулся старик, и поднял перст к небу,--Он накормит.

Альмогласт поднял глаза к небу, и пробурчал себе под нос:

--Видно фигуру блюдет народишка своего.

--Остановитесь и вы, добрые монахи, и позвольте мне поставить на ноги вашего болезного.

Альмогласт кивнул в знак согласия поворотившимся к нему ликам монахов, и братья прекратили движение.

Старик встал надо мной, и принялся водить круги навершием своего посоха над моими сломанными ребрами, шепча что-то себе под нос.

--Как звать то тебя, старче?--поинтересовался я.

--М,--ответил М.

--А что за люди с тобой, какого роду-племени?

--Жыды.

--А как же жи-ши, пиши через И?

--Тебе ли спрашивать о правилах и путях их нарушения?--усмехнулся М,--если по правилам, то выйдет "жиды", но ты глянь на них, какие же это, прости Господи, жиды?

--Твоя правда,--сказал я, сделав вид, будто что-то понял,--на жидов не тянут. Посох, вижу, у тебя больно знатный.

--Ага,--довольно согласился М,--и бьет знатно, и пучину моря раздвигает, и в змею обращается...

--Правда что ли?

--Да нет,--замотал головою М,--уже нет, те чудеса разовые были, больше не сработают. А хочешь, подарю? Свой-то ты, как я понимаю, потерял.

--Давай,--оживился я,--а он еще что-то может, кроме того, что ты израсходовал?

--Что-то может,--задумчиво ответил М,--но что именно, запамятовал. Но ты возьми его, потом разберешься.

--Спасибо мудрец, век буду тебе благодарен--сказал я, чувствуя как срастаются мои ребра под воздействием тепла, исходящего от посоха.

--Пользуйся во благо,--улыбнулся рогатый старик, и покосившись на Альмогласта добавил,-- и за этим не забывай приглядывать как следует.

Глава 34

Теодор Вормс--судья святой инквизиции третьего ранга за провальную компанию против лжепророка Альмогласта в Ауфе, был понижен в должности до старшего шпиона инквизиции. Теперь в его активе, помимо этого, оставались лишь звание капитана королевской гвардии, должность коменданта гвардейского бастиона "бахт", титул маркиза Барбароха, привилегии держателя королевской трости и жезла архиепископа Лустрии, степень магистра гильдии сказителей, особняк в Ладаминфарисе, и прирученый лесной кот Васька.

За несанкционированное прямым начальством использование по непрямому назначению доверенной ему гвардейской сотни на горизонте ближайшего будущего маячили большие проблемы: рапорты, расследования, допросы и взыскания и, возможно, разжалование.

Чтобы архиепископ лустрийский вступился за своего шпиона перед полковником королевской гвардии, и объяснил ему, за каким чертом его люди учавствуют в делах инквизиции, Теодору необходимо обелить свое имя в его глазах, совершив, к примеру, какое-нибудь важное деяние во благо церкви.

Теодор, планировал подарить архиепископу пойманого в Ауфе носорога, и передать ему Орландея--бастарда герцога Юза, но помимо этого, приемного сына опального адмирала Казакиса Труля, который окопался на отвоеванном им у варваров архипелаге Южном со всем довереным им короной флотом, и перестал отвечать на послания короля, фактически превратившись в мятежника.

Известно, что Орландей проявил себя в захвате архипелага с приемным отцом, как истинный герой и талантливый военачальник. "Приручить" Орландея, Теодору удалось с помощью шантажа, но, окопавшийся на островах адмирал Казакис, уже послал своих людей, и они освободили семью Орландея из под опеки Теодора, и увели на архипелаг. Рычагов воздействия на Орландея больше не оставалось. Вопрос в том, когда узнает об этом Орландей?

Он узнал мгновенно, ибо слухи о дерзком рейде военных моряков Казакиса на его родной хутор, на границе в герцогством Юз, и освобождении заложников, распространились по всем тавернам королевства Истрии со скоростью ветра.

Теодор сидел в слабо освященном кабинете магистратуры Ауфа в полном одиночестве, и озадаченно тер лоб.

Вошел Орландей:

— Итак, любитель сидеть на всех стульях сразу, — сказал он сухо, с трудом сдерживая ярость, — да да, я узнал, что ты и шпион инквизиции, и королевский гвардеец, и много чего еще...но ответь мне прямо, кто сидел верхом на носороге во время последнего боя?

— Твой брат — бастард, — просто ответил Теодор, — его зовут Весмерхилл, известный в определенных кругах менестрель и мастер игры на флейте...скользкий тип, водящий знакомство со многими ворами королевства.

— Подведем итоги, — сказал Орландей, — первое: у тебя больше нет влияния на меня, второе: ты мой брат-бастард, но ты мне не нравишься,...третье: из братьев остался в живых Ликка--он идиот, и тоже мне не нравится....четвертое: есть еще брат Весмерхилл, он проявил немалую смелость и смекалку в бою, и я это оценил, пятое: я подрядился на миссию не ради титула герцога Юза, ибо считаю своим настоящим отцом адмирала Казакиса, и всего лишь хотел найти свою семью--братьев. С тобой и Ликкой все ясно, идите ко всем чертям, а Весмерхила я найду без твоей помощи.

— Значит уходишь? — спросил Теодор.

— Пока нет, все думаю, заколоть тебя как свинью, просто двинуть в морду, или сначала в морду, а потом заколоть?

— Ликка — позвал громко Теодор.

За спиной Орландея появился силач Ликка с обнаженным мечом в руках.

Теодор криво усмехнулся:

— Думал врасплох меня застать? Не вышло, на Ликку у меня еще есть рычаги давления, и с нами двоими тебе не справиться. Предлагаю тебе добровольно вложить руки в кандалы, и мы отведем тебя к архиепископу лустрийскому. Не переживай, ты останешься у него в заложниках, с тобою будут хорошо обращаться в надежде на сговорчивость мятежного адмирала Казакиса.

Орландей нагнулся к столу, за которым сидел Теодор, и опершись на него обеими руками открыл рот, будто желал что-то ответить, но вместо этого резко задрал крышку стола, и опрокинул ее на Теодора, присев сразу после этого. Над его головой просвистел меч Ликки, и пока он возвращал его на исходную позицию для нового удара, Орландей успел выхватить свою саблю, и ударил Ликке по ногам. Гигант, точно подкошенный дубок, грохнулся на пол.

Орландей встал на стол, подмяв под ним бессильно барахтающегося Теодора, и заявил:

— Я за честный поединок, но его не получилось, я за честную игру, ее не вышло. Я —порядочный человек, но доброта не входит в список моих добродетелей.

С этими словами, Орландей ударил несколько раз саблей, и отрубил обоим братьям-бастардам ступни ног.

— Так вам сложнее будет путаться у меня под ногами,--проговорил он хмуро,--счастливо парни, не истеките кровью.

Глава 35

Лушия видела, как по городу носился огромный черный шерстистый носорог, крушил все на своем пути, как городская когорта пыталась блокировать его в слепом переулке, и выстраивала для этого баррикады.

Она наблюдала также, как из сгоревшей обители Святого Батта, поздним вечером спускался пошатывающейся походкой рыцарь в черных доспехах и черный ликом, будто восстал из пепла. Он нес с собою два глиняных сосуда, плоских с одного бока. Челюсть рыцаря была перевязана закопчеными бинтами, и он тоже наблюдал, как повязали носорога десятками веревок, и две дюжины человек и несколько мулов тянули его в конюшни городской когорты. У конюшен ошивался и другой рыцарь, с саблей на боку.

Зеваки рассказывали друг другу, как видели атаку носорога на гвардейскую сотню, им правил человек с флейтой в руках.

Лушия подошла к закопченому рыцарю с повязкой на челюсти, и заговорила:

— Бедное животное, а где же тот всадник, который им управлял?

Рыцарь ничего ей не ответил.

— А я бы, думаю, смогла управлять носорогом,--продолжила девушка, — но незнаю, как попасть в конюшню, минуя стражу.

Рыцарь было усмехнулся, но тут же скорчился от боли в челюсти, но потом заглянул в глаза Лушии, силясь понять, врет ли она.

Лушия вытащила вышивку с изображением носорога, и заявила:

— Я уже смогла укротить хозяина этого зверя, смогу и самого зверя, а ты, похоже, тоже из монастыря, и тоже хочешь освободить носорога.

Рыцарь снова удивленно вытаращился на нее, ненадолго задумался, и не произнося ни слова, вышел из-за угла, за которым стоял, на площадь при входе в конюшню. Остановившись в десятке шагов от стражников, он поставил на землю сосуды, и изобразил перед охранниками издевательский реверанс.

— Я его знаю! — вдруг сказал один из стражников трем другим, — это Рий, человек лжепророка, из сгоревшей обители, хватайте его парни!

Стражники бросились на Рия с алебардами наперевес, тот, ловким движением ухватился за алебарду ближайшего противника, умудрился вырвать ее у него из рук, пихнул врага ногою в живот, перебросил алебарду через головы приближающихся стражников, и помчался наутек.

Первый стражник, лишившийся оружия, быстро оправившись от удара, вынул из ножен меч, и с остальными бросился за ним.

Лушия быстро сообразила, что делать. Она подбежала к опустевшим вратам конюшни, подняла алебарду, и воткнув древко в душку замка сломала его. Вбежав в конюшню, девушка подбежала к носорогу, и с размаху стала рубить веревки, связывавшие животное. Зверь уставился на Лушию, и опустил морду, видимо желая проткнуть ее рогом.

— Тише пупсик, — ласково сказала ему Лушия, —мамка пришла, в обиду не даст, не тронь мамку, еще пригодится...

Зверюга присмирела. Лушия, наконец, перерубила последнюю веревку, и взобралась на спину северного монстра.

Тем временем, стражники возвращались к вратам конюшни со связанным Рием.

Лишь они приблизились к своему посту, врата конюшни широко и резко распахнулись от мощного удара изнутри. На площадь выбежал носорог с Лушией на спине.

— Отдавайте пленника, иначе растопчем вас! —Скомандовала девушка.

Опешившие стражники повиновались, и развязав веревку на запястьях у Рия сделали шаг назад. Рий вскочил на носорога позади Лушии, не забыв прихватить с собою валявшиеся на земле сосуды,и они помчались к вратам Ауфа, опустившаяся на город ночь была им в помощь.

Они добрались до северных врат города, и там им преградили путь еще пара десятков стражников, у четверых из них в руках были арбалеты.

Лушия, уже была готова направить носорога на стражников, но промедлила, ее похлопал по руке сидевший сзади Рий, и дал знак не делать этого, указуя пальцем на стрелков.

Вдруг, из темноты соседнего переулка выскочил Орландей верхом на гнедом жеребце, с оголенной саблей в руке. Копыта его коня были обмотаны тряпками, и поэтому двигался он почти беззвучно.

Он сбил первого охранника, пока тот не успел поворотить алебарду к нему, промчался позади солдатских рядов рассекая головы арбалетчикам, и, не останавливаясь ни на миг, ускакал в черноту другого переулка, оказавшегося у него на пути.

Лушия рванула поводья, и носорог помчался на стражников, с легкостью расшвыривая их в стороны, или нанизывая на рог. Оказавшись у ворот, носорог встал к ним боком, и Рий принялся оттягивать засовы не спешиваясь. На это ушло больше времени, нежели хотелось беглецам, рассеянные прежним натиском стражники успели перегруппироваться, направили алебарды на носорога, и пошли в атаку. Вид огромного ревущего зверя, все еще закованного в доспехи, вытеснил из умов охранников малейшее воспоминание о другой угрозе, а она, эта угроза, все шаги расчитывала наперед:

Из переулка снова выскочил Орландей, и опять, как и в первый раз, проскакал вдоль тылов нападающих, сея сабельными ударами смерть и увечья.

Последний засов поддался, и беглецы вырвались на простор, за городские пределы. Странный рыцарь, на неслышимо передвигающемся коне, еще продолжал утолять жажду крови своей сабли где-то за их спинами.

Была глубокая ночь, Лушия повернула носорога на запад. Они ехали вдоль какого-то сада, когда их нагнал Орландей, с криком:

— Куда? Лжепророк со своими людьми ушел на восток!

— Откуда тебе знать? — удивленно спросила девушка.

— Ниоткуда, — ответил тот, — я сам бы так поступил на его месте. На западе слишком многолюдно, а с севера и юга отвесные скалы, Альмогласт, наверняка ушел вглубь ущелья...на восток.

Они развернулись на восток. Орландей поехал рядом. Лушия не решалась возразить ему, а Рий не мог, из-за вывихнутой челюсти. Наконец, девушка спросила:

— Зачем ты нам помогаешь, рыцарь?

— Брата ищу, — просто ответил тот, — одного сегодня уже нашел(Орландей кивнул в сторону Рия), правда я уж думал что Рий погиб в пожаре....другой с лжепророком.

— Который с флейтой?

— Который с флейтой.

— А зачем он тебе? — спросила Лушия.

— Необъяснимая склонность вставать на сторону загнанного зверя. — пожав плечами ответил Орландей, и строго добавил,--так, отбросим лирику, до восхода солнца нужно найти укрытие, замаскировать носорога, а двигаться будем только по ночам. Как только укроем животину, я поскачу назад, замету и запутаю следы. В пути, командовать буду я, так у вас появится шанс уйти от погони, и добраться до своих живыми. Возражения есть?

Лушия и Рий, синхронно помотали головами, у них даже мысли не возникло перечить этому незнакомцу, который вел себя настолько властно и уверенно, что верхушки елок, темнеющие за спиной Орландея, на мгновение показались Лушии и Рию рядами дисциплинированных воинов, идучих в ногу со своим лидером...прирожденным военокомандующим.

От Орландея веяло особой силой, ему, похоже, достаточно только глянуть строго на кучу бурелома и укрывающуюся в ней семью кабанов, как все они, включая бурелом, вскочат и выстроятся в струнку по неозвученной команде "смирно". Этот рыцарь, всем своим видом, и голосом, и поведением источал военную выправку, если не сказать больше: он казался олицетворением самого боевого духа.

Глава 36

Следующий день, носорог и компания провели в медвежьей берлоге в густом лесу недалеко от монастыря Чиланзар. Медведь не стал возражать приходу непрошенных гостей, и даже уступил носорогу свое лучшее лежбище. Носатый хрюкнул мише что-то вроде "спасибо", а тот сокрушенно рыкнул в ответ нечто наподобие "незачто, приходите еще", и заторопился по неотложным делам на другой конец леса, лишь пятки сверкали.

Поздним вечером, странники возобновили движение на восток. Орландей полагал, что ночью ни один уважающий себя путник не осмелится шагать по этой дороге. Он ошибался: навстречу двигалась колонна людей с факелами, да такая длинная, что дорога была освящена на пару тысяч шагов вперед.

Лушия повернула носорога в сторону от дороги, и притаилась с ним на песчанном гребне над ней, чтобы переждать, пока колонна людей пройдет мимо. Она оказалась над обрывом, под которым проходил торговый тракт достаточно высоко, чтобы свет факелов не обнаружил девушку, и ее питомца.

Орландей и Рий остались на дороге, решив полюбопытствовать, кто идет им навстречу. В их сторону шагали жыды во главе старейшиной М. В руках у М, было внушительных размеров березовое бревно, сплошь усеянное непонятными письменами.

--Так вот ты какой, северный олень!--воскликнул Орландей, с интересом разглядывая курчавобородого рогатого деда.

--Да чтоб вас!--сокрушенно возопил М,--мне теперь каждому встречному пояснять, почему я такой? Ох рыцарь, лучше бы мы не сбивались с пути, а шли по безлюдной пустыне, как и предыдущие сорок лет.

--Да плевать мне, откуда у тебя рога, дедушка,--ответил Орландей--скажи мне лучше, не видал ли ты в пути кучку монахов на лошадях и мулах?

--Видал, как не видать,--сказал М, и приглядевшись к Орландею продолжил встревоженным тоном,--а я ведь и тебя знаю. Ох и компания тут собирается! Обычно вы бродите по мирам порознь, и Господь объединяет вас лишь один раз в тысячу лет, и когда это случается, то в мире грядут большие перемены.

--Брешешь, али пророчествуешь?--в лоб спросил Орландей.

--Аах,--растроенно махнул рукой М,--с вами уж и не разберешь, это смотря сколько дров наломаете.

--Кстати о дровах, что за дрын у тебя в руках, и на каком языке письмена весечены?--деловито осведомился Орландей.

--Это "березовый нос" священного завета,--важно ответил М,--на нем господь вырубил десять заповедей для моего народа. Только растет зараза последние дни...был шесток с локоток, а ныне в бревно распух уже, видно место для новых заповедей появляется. На нем написано ээээ(М тяжко вздохнул), эх ..память подводит в последнее время..в общем вырублено на бревне слово божье, толи в рунах старшего футарка, то ли на иврите, уже и не припомню, но, истина где-то посередине.

В этот момент к М подскочил маленький кривой и хромой жыд, и рявкнул старику в ухо:

--Жрать хотим старче, отощали от небесной крупы за сорок то лет, помолись чтоль Богу, пущай он услышит пророка своего, коль сам не догадливым уродился.

М сокрушенно развел руками:

--Ну как таких хамов в землю обетованную вести а? Ладно, (М молитвенно сложил руки обняв березовое бревно и воздел очи к небу), Господи, пошли пожевать чтоль чего народу твому избранному, дабы не прилипли кишки рабов твоих неблагодарных к хребтам их многострадальным, ради мира и добра, и во избежание голодного бунта, твого верного пророка потрепать норовящего.

Лишь М завершил молитву, придорожный обрывистый склон посыпался, верхняя его кромка обвалилась, и с нее на сухостой на обочине рухнул носорог, проткнув мертвыми стволами себе брюхо в трех местах. Лушия осталась где-то наверху.

Жыды увидели умирающее, истекающее кровью огромное животное, и с радостными воплями побежали к нему, спешно отстегивая от животины пластины брони и кромсая ножами ее плоть на куски. Одна небольшая группа принялась расставлять походные котлы.

--На кой, спрашивается, я столько няньчился с ним?--вдруг мрачно заговорил Рий,--это был последний шерстистый носорог-самец в мире.

--Что?--спросил М, прочищая пальцем морщинистое волосатое ухо--единорог говоришь? В моем мире последнего единорога жыды съели еще до великого потопа...ай яй яй, прямо конфуз неудобный приключился.

--Теперь и в этом мире станут говорить, что последнего единорога сожрали жыды--заключил Орландей,--а знаешь старик, я даже тебе благодарен, заметный он больно, без него сподручней путь держать.

Дальше, Лушия, Рий и Орландей ехали на восток и днем. В качестве символической компенсации за погибшего носорога, М подарил им двух мулов.

Спустя два дня, шпионы инквизиции обнаружат кости носорога подле торгового тракта, ведущего к восточной пограничной заставе на перевале. Они также найдут и два глиняных сосуда, уплощеных с одной стороны, передадут их своим алхимикам на изучение. Оттуда, сосуды попадут в руки безногого Теодора Вормса, который найдет им применение, и однажды сумеет с их помощью обуздать зверя намного более могучего, чем последний шерстистый носорог.

Глава 37

На следующий день после встречи с М я уже стоял на ногах, ожоги на лице зажили гладко, как и обещали Калинга и Альмогласт. Теперь, моя физиономия--один сплошной ровный шрам, белый, скользко-гладкий, к которому не пристает загар. С такой рожей, я буду легко узнаваем везде, что не есть хорошо, и узнает ли меня теперь Лушия?

Мы поднимались на перевал. На нем, в уютной ложбине между двух горных пиков расположилась восточная пограничная застава королевства Истрия. Эта крепость расчитана на гарнизон в сотню человек, внушительная со стороны границы, и скромная с тыла, откуда мы к ней и взбирались по узкой грунтовой дороге, одну подводу в ширину.

--И как ты намерен брать этот бастион с двадцатью человеками под началом?--поинтересовался я у Альмогласта.

--Зубы им заговорю.--ответил улыбаясь лжепророк.

--Почему не сделал то же самое в Ауфе?

--Ты разве не видишь разницы в ситуациях?--удивленно спросил Альмогласт,--в Ауфе нам противосстояли вояки, имевшие четко сформулированный приказ на наш счет, имевшие конкретную цель...здесь же, на предмет нашего присутствия у бойцов гарнизона нет никаких распоряжений, то есть заместо цели у них пустота. Я умею хорошо заполнять пустоты, а замещать чужие цели своими, ооо, для этого требуется некоторая подготовительная работа, для которой у нас не было времени.

Перед заставой, мы набрали в торбы под седлами коры пробкового дуба по приказу лжепророка, и подъехали к вратам крепости, точно кучка монахов, везущих свой товар на продажу. Под видом странствующих торговцев мы и въехали внутрь.

Как только мы соскочили с лошадей во внутреннем дворе, к нам подошел офицер:

-- Капитан Александр Тофт, комендант заставы,--представился он,--а вы кто будете?

--Монахи ордена Святого Батта, направленные к вам по приказу короля,--ответил Альмогласт,--о нашем деле нам лучше нам лучше переговорить с глазу на глаз.

Александр кивнул, и пригласил Альмогласта жестом пройти в сторону, подальше от чужих ушей.

--Есть информация, уважаемый комендант,--начал Альмогласт,-- что в вверенной вам заставе совершена диверсия шпионом племенного союза кочевников Фата.

--Какая это?--удивленно спросил Александр,--у нас все спокойно.

--Шпион, это один из ваших бойцов,--заявил лжепророк,--он уже должен был отравить бочки вина в вашем погребе медленнодействующим ядом.

--К чему это делать именно медленнодействуюшим?

--Быстрый яд отравит нескольких, прежде чем раскроется правда об отравленном вине, а медленный отравит вас постепенно, и всех --просто объяснил Альмогласт.

--Звучит разумно,--кивнул Александр,--но зачем передавать это послание через двадцать человек?

--Боевые монахи ордена Святого Батта, это подкрепление для вашего гарнизона, которое удалось собрать быстро и поблизости. Ведь, кочевники Фата запланировали вас отравить, а следовательно они готовят и нападение на заставу, было бы весьма странно, уничтожить гарнизон крепости, и не занять ее после этого, не находите?

Александр снова кивнул:

--А послание от короля в письменном виде у вас имеется, и ярлык королевского посланника?

--Ну разумеется,--расцвел в улыбке Альмогласт, покопался запазухой и достал клочок пергамента, вырванного из священного писания и подкову,--вот, изучите.

Комендант взял в руку подкову.

--Золотой двухглавый орел на медной бляхе,--прокомментировал Альмогласт понижая голос до густого баса--знак королевского посланника..

--Но.

--Но--сомнение, есть неуважение к символу верховной власти, которое не пристало проявлять офицеру.

--Эээ.

--Эээ--какое облегчение, что эти монахи пришли ко мне на подмогу..

--Но!

--Неуважение к сиволу власти.

--Эээ.

--Облегчение...чувствуешь?

Александр кивнул и взял в руки кусок пергамента.

--Но!

--Неуважение.

--Эээ.

--Облегчение. Ощущаешь?

Александр опять кивнул. В его голове все внезапно перемешалось от голоса своего собеседника, привычные слова, вдруг, стали обретать иной смысл, который быстро вытеснял старый, будто за новым пониманием известных слов стояла неведомая сила, обретающая в его голове мыслеформу, вытесняющую зрительные образы и замещающую их другими.

Новый смысл старых слов звенел в голове коменданта точно колокол с барельефом изображения высокочтимого святого, намоленный тысячами верующих, и преображающих его звучание самим фактом, что за ним, за колоколом, стоит вера многих, имеющая как силу, так и направленность, к нему устремлены многочисленные чаяния целого народа...или одного единственного человека, способного их сымитировать.

--Хорошо,--согласился комендант,--с документами все отлично, но гарнизон и я уже отравлены, что делать?

--Чтобы слечь, вам нужно приложиться к отравленному вину еще много раз,-ответил Альмогласт,--к счастью мои люди уже здесь, и привезли дубовой коры, пропитанной противоядием. Заложим ее в бочки с вином, и оно вновь станет безвредным.

--Но...

--Неуважение...

--А как шпиона будем разоблачать?

--Доверься мне капитан, сегодня же вычислим.

Глава 38

Комендант заставы выделил нашему отряду вполне просторный барак. Мы расселились в нем, и я с Альмогластом стали думать, как вычислить несуществующего шпиона кочевников Фата.

--Нет одного шпиона, найдем другого и ликвидируем,--сказал лжепророк,--на каждой заставе есть один тайный агент инквизиции, и он нам здесь не надобен.

--Как будем искать?--спросил я.

--Шпиону необходимо время от времени отправлять отчеты начальству,--задумчиво произнес Альмогласт,--для этого, ему нужно иметь доступ к общению с чужаками, причем законнный, дабы не навлечь на себя подозрений: это может быть солдат, который возит воду на заставу, или ответственный за проведение закупок провианта. Сложные схемы взаимодействия вряд ли имеют место быть, велика честь для простой заставы.

--Иными словами, пока не знаешь как искать.--подытожил я.

Лжепророк кивнул:

--Надо прочесть проповедь новообретенной пастве, когда вешаю лапшу на уши, в голову приходят новые идеи, а ты понаблюдай за слушателями, может что полезное разглядишь.

На том и порешили. Вечером, после трапезы, Альмогласт , с помощью коменданта, созвал весь гарнизон во внутренний двор. Он вышел на центр, долгим взглядом обвел всех собравшихся солдат, и заговорил:

--Вы все--лишь буквы на пергаментах писарей от королевского казначейства и войскового управления. Те, кто вершит ваши судьбы, решает сколько вам есть, сколько платить, когда умереть, никогда вас в глаза не видели. Ваши родные далеко отсюда, для них вы лишь добрые воспоминания, а для врагов, вы досадное препятствие на их пути. Для господа бога вы шахматные фигуры на доске, иначе и не объяснить, почему порою ублюдки живут долго, а а хорошие парни складывают головы в битвах. Единственные существа в этом мире, для кого вы являетесь живыми людьми, с чувствами, желаниями, пороками и страстями, это вы сами. А посему, истинной верой для вас, дающей ответы на вопросы, помогающей выжить...является вера в ближнего, стоящего воина рядом с вами, прикрывающего вас в бою, травящего байки на досуге, перевязывающего вам раны....вера в товарищество--боевое братство.

Солдаты загомонили и согласно закивали.

--Но есть среди вас тот,--продолжил Альмогласт, как только вояки приумолкли,--для кого вы лишь буквы для шпионского отчета. Такой человек способен подорвать священную веру в боевое братство...он строчит доносы по ночам, он передает их агентам врага...кто из вас обучен грамоте, поднимите руки!?

Трое подняли руки.

--Выходите в центр круга ко мне, живо!

Умеющие писать и читать солдаты вышли в круг: один по виду лопух, другой восторженный романтик, третий--заядлый игрок в кости с непроницаемым лицом.

--Кому из них вменяется в обязанности выходить за пределы заставы по нуждам гарнизона?--спросил лжепророк Александра Тофта.

--Никто.--ответил комендант.

"Твою ж мать!"--прочел я фразу в глазах Альмогласта.

--Все на колени!--прогудел неожиданно низким голосом Альмогласт,--вынуть кинжалы из ножен, приставить к горлу справа стоящего!

Весь гарнизон упал на колени, и вытащив оружие выполнил повеление лжепророка.

--На счет три, режьте глотки товарищам! Раз, два....три!

Ошарашенные воины глядели на Альмогласта вытаращенными полными ужаса глазами. Повисла пауза. Вдруг, один из воинов вскрикнул, и захлебываясь кровью, держась руками за шею упал навзничь.

--Стоп!--рявкнул Альмогласт,--никому не двигаться...трое в круге, хватайте того, кто зарезал товарища, и ведите ко мне.

Грамотеи выдернули из круга солдата с окровавленным кинжалом в руке, и подвели к Альмогласту.

--На колени,--скомандовал лжепророк.

Солдат повиновался.

Альмогласт взял его голову в руки, и обведя взглядом гарнизон провозгласил:

--Вы все слышали проповедь о боевом товариществе, вы все вняли ей, и потому медлили с выполнением моего последнего приказа, но не этот,--лжепророк заглянул обреченному солдату в глаза, и сказал,--ты единственный, для которого военное братсво лишь пустой звук, лишь буквы на отчетном пергаменте.

С этими словами, Альмогласт резким движением обеих рук свернул ему шею.

Во дворе воцарилось гробовое молчание.

--Зарезанный этим воином товарищ--необходимая жертва для обнаружения шпиона. Помните его бойцы, ибо его смерть не напрасна, она спасла многим из вас, а может быть и всем, жизни.

Солдаты угрюмо расходились по баракам, а я еще долго оставался во дворе, силясь понять, одобряю иль порицаю последнее деяние лжепророка, и как бы я сам поступил на его месте.

Глава 39

Мне нужна была новая флейта, взамен потеряной в Ауфе. Я распросил солдат, нет ли поблизости дерева, про которое сложена какая-нибудь местная легенда. Оказалось, есть такое--старая акация, в часе ходьбы от заставы, а легенда такова:

" Давным давно, бывал в этих краях частенько один сказитель историй. Как и любой уважающий себя странствующий член гильдии сказителей, он имел посох испещреный резьбой тонкой работы. Узоры напоминали ему о его легендах, ибо каждый из них вырезался в честь создания очередной истории. Однажды, посох у сказителя украли. Недолго думая, он решил сделать новый, но захотелось создать много более сильный посох, который не просто напоминал бы человеку о его творениях, но и способен был вдохновлять на новые.

Для этого, сказитель посадил в землю семя акации, и обложил это место черной и белой галькой ввиде тех самых узоров, каковые имелись на утерянном посохе. Для того, чтобы проклюнувшийся из под земли росток впитал в себя силу галечных узоров, необходимо было совершить ритуал, замешанный на сильном чувстве.

Может пролить кровь младенца, и обагрить ею землю и гальку вокруг ростка? Тогда легенды станут звучать зловеще. Затеять вакханалию, пригласив на это место всех шлюх Ауфа и солдат с ближайшей заставы? Хорошо, но дорого. Можно еще жениться, и провести обряд бракосочетания на этом месте--подумал сказитель.

Через некоторое время, человек этот нашел свою любовь, справил свадьбу у уже молодого деревца, в человеческий рост высотой...там же провел брачную ночь. Сказитель ощутил, что ритуал удался на славу, дерево стало расти быстрее, а извилистые бороздки на его коре напоминали узоры на гальке. Мастер легенд предвкушал, как однажды он срежет ветку с акации, обработает ее, и превратит в лучший посох из тех, что он имел удовольствие держать в руках.

Но жена, в скором времени разрешилась от бремени, превратилась в сварливую бабу, заставившую сказителя перейти от бродячего образа жизни к оседлому, и заставившую его стирать пеленки. Человек этот погряз в быту, и, казалось, вся романтика отношений с женой, без остатка, была впитана молодой акацией.

Сказитель не терял надежды однажды вернуться к прежнему ремеслу, но подросли дети, и тут же пошли внуки, затем правнуки, а потом пришла смерть."

Слушая от солдат эту легенду, я все думал:"Может ли Лушия также превратиться в сварливую бабу?"

Уф, незнаю, но флейту вырезать нужно срочно, пока правнуки не появились.

Я нашел ту самую акацию. Действительно, кора на дереве напоминала хитрые и изящные узоры, которые также были выложены черно-белой галькой на земле. Сквозь гальку пробивалась трава-мурава. Прикоснувшись к стволу, я ощутил, что здесь на самом деле замешано многое: отголоски забытых мифов, романтическая влюбленность, и неизбывная тоска по утраченному ремеслу.

Нужна ли мне тоска? Пока не понял, но решил попробовать поработать. Я достал нож, и срезал ветвь акации, половину дня только высверливал продольное отверстие. Вторую половину дня доводил флейту до ума. И вот, поздний вечер, я, наконец, решился извлечь из нового инструмента первую ноту.

Флейта запела, ее звук сплелся с завыванием ветра, сроднился с журчанием ручья, поблескивающего неподалеку, и лег эхом на дорогу, ведущую из глубины ущелья к заставе.

На дороге я увидел троих всадников: Лушию, Рия, и какого-то рыцаря дома Юзов с саблей на бедре...

Глава 40

Я вернулся на заставу немногим позже Лушии и ее спутников.

Когда вошел во внутренний двор, увидел свою девушку в компании Калинги, который самозабвенно потчивал Лушию пошлыми шутками. Подойдя к ней, получил оплеуху и жаркие объятия. Оплеуху, за то, что исчез, объятья, за то что нашелся.

Лушия внимательно осмотрела мое обожженое лицо, провела пальчиками по моему подбородку, и заявила:

--Отращивай бороду лопатой, тебе пойдет.

--Не страшно смотреть на меня такого?--спросил я.

--Нет,--ответила она, и тут же добавила,--я вижу тебя и снаружи, и внутри...то, как ты изменился внешне, не имеет значения, изменишься внутри, в тот же день я выкорчую себе глаза своими собственными ногтями.

Я понял, что она имела ввиду, также осознал, что она не шутит:

--Моя задача--присматривать за человеком, который обличен немалой силой и непредсказуем, может случится, я стану подельником в его не самых благих деяниях.

--Присматривать?--улыбнулась Лушия--это действие противоречит ведению совместных дел, разве нет?

--Если его действия будут мне по душе, то нет,--заверил я,--но может статься, я не сразу пойму во что ввязался, и каким делам потакал. Так что, не торопись делать выводы и выкорчевывать себе глаза..

--Если увижу, что твоя душа почернеет, мне больше не на что будет смотреть в этом мире,--ответила она и спешно перешла на другую тему,--я не смогла уберечь твоего носорога.

--Надеюсь,--вздохнул я,--он сгинул не напрасно?

--Накормил своей плотью жыдов.

--Добро, уж больно они были худосочные.

После разговора с Лушией, я поднялся в кабинет коменданта Тофта. За столом сидели сам капитан Александр, Альмогласт, Рий и рыцарь с саблей.

--Знакомься Весмерхилл, --сказал лжепророк и указал на незнакомца в доспехах Юза,--это Орландей--твой брат бастард, приемный сын адмирала Казакиса, вынужденный и временный(хотя это уже в прошлом) сторонник Теодора Вормса, того типа, который затеял атаку на нас в Ауфе, также полковник-командующий второго десантного полка адмирала Казакиса...спасший носорога, потерявший его, и помогший Рию и твоей женщине сбежать из Ауфа.

Орландей вышел из-за стола, приблизился ко мне, и крепко пожал мне руку, пытливо заглядывая в глаза:

--Для меня большая честь познакомиться с моим братом.

--Для меня тоже,--ответил я,--но что сподвигло тебя совершить то, что сделал, и быть здесь?

--Мне оказались не по нраву цели и методы Теодора Вормса,--просто ответил Орландей,--и поэтому я в стане его врагов. Если мне понравятся ваши цели, то я останусь с вами, если нет, порубаю вас в капусту здесь и сейчас. Так что, господа, ответьте мне пожалуйста, к чему весь сыр-бор, и куда он должен привести?

Все присутствующие уставились на Альмогласта.

--Хм, похоже, пришло время огласить цели?--усмехнулся лжепророк,--что ж, извольте парни:

" Мне нужно, чтобы люди слушали и внимали. Давным давно, когда я был еще отроком, пророк Ильяс спас мне жизнь, излечив от лихорадки, и взял с меня обещание, что когда буду готов, я должен прийти в столицу, в Ладаминфарис, и объявить всему народу, мол погрязли они в грехах прелюбодеяния и содомии, и ежели не образумятся, их постигнет страшная участь--тела грешников будут уничтожены, а души ввергнуты в геенну огненную."

--И что? Ты готов идти?--спросил я.

--Почти,--ответил лжепророк,--но есть проблема: кто меня послушает по доброй воле?

--С твоими то способностями влияния на людей,--хмыкнул Александр.

--Повторюсь-по доброй воле.

--Вот почему тебя Джибраил трусом назвал.--сказал я.

--Узко мыслишь друг Весмерхилл,--ответил засмеявшись лжепророк,--пару тысяч лет тому назад, как поведал мне Ильяс, в ином мире, жил пророк Иона, которому, якобы, была поручена такая же миссия. Иона испугался, и захотел сбежать. Кит проглотил горе-пророка, и в его чреве Иона вымолил у Господа второй шанс, и в следующий раз он его не подвел: сходил в город, сказал людям то, что должен был сказать, и все закончилось хорошо. Ильяс заверил меня, что я и есть тот самый Иона в одной из своих предыдущих жизней. Но что поменялось с тех пор? Люди? На них можно влиять, но это бессмысленная затея до тех пор, пока я не устраню влияние с другой стороны.

--Влияние кого?--осведомился Орландей.

--Не кого, а чего,--ответил Альмогласт,--влияние системы, могущественной церкви и крепкого государства.

--Ты намерен свергнуть церковь и королевскую власть?--ошарашенно спросил я.

--Это крайние меры,--сказал лжепророк,--я хочу их изменить настолько, чтобы верующие внимали, а скептики потеряли силу, ибо нет ничего страшнее на свете, чем власть прагматиков, возомнивших себя игроками в шахматы, где фигуры--живые люди.

--Страшнее только власть фанатиков.--задумчиво проговорил Орландей.

--Согласен,--кивнул Альмогласт,--церковь никогда не должна стоять у власти, каковой бы ее доктрина ни была.

--Ну и что конкретно ты предлагаешь?

--Приблизиться к верховной власти--пожав плечами ответил лжепророк,--прижать к ногтю церковь, а дальше, предлагаю вместе решить как быть.

--А я, вообще то, присягал королю,--сказал вдруг Александ Тофт,--ничего, что я здесь сижу между вами-заговорщиками?

--Я и не говорил, что дело дойдет до свержения короля,--усмехнулся лжепророк,--но если придется об этом задуматься, у тебя будет лишь один выбор: тупо служить несговорчивому клерикалу, или человеку, который горой стоит за своих подчиненных.

--Кому это,--удивился Александр,--уж не тебе ли?

--Нет уж, увольте,--захохотал Альмогласт,--не для того я в этот мир явился, не захочешь ли ты сам примерить корону, любезный комендант заставы?

Капитан обомлел и замолк.

--Мы делим шкуру неубитого медведя,--произнес Орландей,--пока я передумал рубить вас в капусту, но извольте озвучить конкретный план.

--Пожалуйста, господин рубака,-- ответил лжепророк,--ты с Александром останешься здесь в заставе укреплять ее. Нам необходима твердыня, из которой мы будем осуществлять все наши последующие действия. Я с Рием и Весмерхилом отправимся искать Босха--еще одного бастарда герцога Юза. Он---художник, управляется с зрительными образами не хуже чем я со словами, или Весмерхил с музыкой. Мы должны уметь влиять на все человеческие чувства. Потом, заглянем к герцогу Юзу, пообещаем свою дружбу, и сделаем наследником Сервилая Юза Рия.

Рий, до этого момента помалкивавший, вдруг встрепенулся.

--Почему я?

--А кто? Орландею это не нужно, Босху вообще ничего не нужно, а Весмерхил, к тому времени жениться надумает.

--И как это мне помешает стать герцогом?--возмутился я.

--Жена твоя помешает вести войска герцога на столицу, она у тебя ух!--Альсогласт сжал руку в кулак,--мощная женщина, но мирная, будет из тебя веревки вить.

Глава 41

Утром следующего дня я, Альмогласт и Рий собирались в дорогу. Лушия была мрачнее тучи.

--О чем грустишь моя краса?--спросил я, беря ее за руки,--разлука наша будет недолгой.

--Может и недолгой,--насупившись произнесла девушка,--но частой. Думаешь, я не вижу, какая команда у вас тут собралась? Аж озноб пробирает...все с немалыми талантами, крепки как на подбор, чтоб никакая хворь иль кинжал лиходея не помешали вам довести дела до конца. Но нельзя таким как вы собираться вместе..не к добру это.

--А не все ль равно?--улыбнулся я--времена бывают разные, а головы кладет всегда столько людей, сколько судьбе угодно, не будет войны, так чума подсуетится, не будет болезней, так потоп какой приключится...а жизнь дана, и путь наш частично предначертан подаренными свыше способностями. Из всех грехов, почитаю самым главным-обладать умением, и не использовать его, это как уметь рисовать, но всю жизнь лишь пахать землю. Так что, сперва наломаем дров, а после разберемся, к лучшему ли это, или что-то пошло не так.

--Но ведь умения можно использовать во благо иль во зло--возразила Лушия.

--А кому судить, что благо, а что нет? Ты уже не ребенок, и должна знать, что мир не делится на черное и белое...все гораздо сложнее, и мало на свете людей, которые жаждут творить зло...у каждого своя правда, и он почитает ее благом. Знаешь, почему я доверяю Альмогласту, Рию и Орландею?

--И почему же?

--Мы понимаем друг друга. За все время знакомства не так уж и много слов мы произнесли, но объяснять дополнительно ничего не требовалось. Если есть понимание, то и о целях всегда договориться можно.

--Какова твоя конечная цель?--спросила девушка.

--Взглянуть однажды на мир, ощутить его дыхание, переложить его на мелодию, сыграть ее, и решить для себя, что получилось красиво.

В полдень, я и двое моих спутников выбрались из заставы. Никакой погони ни за нами, ни за Лушией, когда мы совершали бегство из Ауфа, так обнаружено и не было. Видимо, начальник городской когорты Ауфа потерял энтузиазм в этом деле, пока тратил время в попытках поймать носорога в городе. А потом, похоже счел, что это не его забота. Главному же заинтересованному в погоне лицу--Теодору Вормсу, было явно не до нас, с тех пор как он столь бездарно потерял свою гвардейскую сотню и Орландей отрубил ему обе ноги. К тому же, по слухам, назревала война с королевством на западе под названием Эствиг.

Мы спустились с перевала, вышли к истоку реки Выдры, пробрались немного ниже, туда, где река набирает силу и становится проходимой для мелких лодченок. Купили на хуторе утлое каноэ за два серебрянника, и далее сплавлялись по реке, планируя достичь таким образом озера Иссык, которое разделяло окрестности Ауфа и герцогства Юз.

За очередным поворотом реки, на берегу, показалось огромное раскидистое дерево, под которым в странной позе сидел смуглый, почти черный человек. Он сидел прямо, широко раздвинув колени и подмяв под себя обе ступни, запястья рук его, покоились на коленях, а указательные и большие пальцы обеих кистей были соединены в необычном жесте. Человек сидел с закрытыми глазами и мычал:"Оомм".

На дне каноэ, я обнаружил замотанный тряпками полусгнивший музыкальный инструмент о трех струнах, и с минуту пытался настроить его. Перетянул одну струну, и она порвалась, и резанула слух предсмертным дзыньком так, что чудак под деревом проснулся, и с любопытством уставился на нас ; ослабил я чрезмерно другую струну, и она безвольно повисла на ладах не издав ни звука, к тому же сучок, подкручивающий ее, сломался. Третью струну удалось натянуть как надо. Я тренькнул по ней пальцами несколько раз, извлекая звонкие звуки, отогнавшие назойливых мух от темного мужчины под деревом. Он слегка кивнул мне в знак благодарности.

--Ты явно нездешний,--обратился лжепророк к темному,--как и дерево твое не из этих мест. Кто ты, и куда путь держишь?

--Меня зовут принц Гаутама,--ответил темный,--держу путь из родных мест в мир Нагов, полулюдей, полузмей.

--Таких здесь нет.

--Я лишь в середине своего пути, спасибо вам, трое в лодке.

--За что же это?--поинтересовался я.

--За мудрость, которую вы мне только что явили,--сказал Гаутама.

--Мы что-то ему явили?--озадаченно оглянулся на нас сидевший на носу каноэ Рий.

--Правило золотой середины,--уточнил темный принц,--натянешь струну сильно-она порвется, слабо-она не зазвучит, струны натягивать нужно правильно.

--И что сие означает?,--спросил Рий.

--Важно не перегнуть палку, чем бы не занимались,--заключил Альмогласт.

--Какую палку, точнее можно?--не унимался Рий.

--У нас есть знания и сила,--начал пояснять лжепророк,--они-точно дрожжи...закинем их в тесто, и благородная питательная масса распухнет, вылезет из горшка, упадет на земляной пол и превратится в говно; закинем дрожжи в говно, оно распухнет, и прольется за пределы выгребной ямы...

--Ну и что?--не унимался Рий.

Альмогласт вздохнул, и промолвил:

--Дрожжи нужно добавлять в меру...и в говно, и в тесто.

Глава 42

Три недели спустя.

Теодор Вормс--маркиз Барбароха и старший шпион инквизиции, колесил по пыточным казематам своего особняка в Ладаминфарисе на кресле-каталке и осматривал свое хозяйство:

Машины были исправны, обильно смазанные гноем и кровью. От них разило болью, точно от старой иконы намоленностью.

Наконец, Теодор въехал в алхимическую лабораторию. У главного тигля копошился алхимик Викентий.

--Как успехи, мой добрый мучитель, --спросил Теодор алхимика,--как идут дела в эксперименте по переплавке ереси в истиную веру?

--Прекрасно!--ответил Викентий, ковыряясь пальцами в своей куцей седой бородке,--с тех пор, как ваши люди привезли эти глиняные сосуды, созданные лжепророком, мы смогли существенно продвинуться.

--А конкретнее,--с нетерпением попросил Теодор.

Викентий выловил блоху в зарослях на подбородке, раздавил ее ногтями, и продолжил:

--Похоже, Альмогласт сумел найти способ хранить чистую энергию, и я пока не нашел применения этому, но, изобретение лжепророка меня вдохновило на такую идею: изменив содержимое сосудов, мы сможем собирать в них веру, которая, как известно, также является своего рода чистой энергией. Мы повесили на дыбе шестерых колдунов из последней завезенной партии. Если иметь ввиду тот факт, что колдовства не существует, то и колдуны, на поверку, оказываются простыми шарлатанами с еретическими наклонностями. Но, большинство из них слепо верят в свои способности, причем настолько, что сила их веры сопоставима с таковой у доброго обывателя, увидевшего чудо, которое сотворил какой-нибудь святой.

--Мда,--проворчал Теодор,--чудеса у нас в дефиците, потому и вера шаткая...

--Именно,--согласился Викентий,--но у колдунов с этим проблем нет, потому и ритуалы у них иногда получаются, ибо направленный сгусток веры способствует. Но если мы заточим их веру в сосуды лжепророка, то направлять ее будем уже по собственному разумению, и неважно, во что именно веровали эти еретики, коих мы, кхм, станем "доить".

--Подробнее излагай, интересно,--приказал Теодор.

--С удовольствием господин,--сказал Викентий,-- вера зарождается между двумя полюсами, точкой входа, то есть человек воспринимает событие, и преисполняется верой...и точкой выхода, где человек порождает действия, характер которых продиктован обретенной верой. Иными словами, пока наш колдун висит на дыбе, к нему можно применить следующий эксперимент: замесим ароматное тесто с ванилью ..покамест масса будет пухнуть на дрожжах на глазах у подопытного в стеклянном сосуде(прозрачный для наглядности), в его сердце вспыхнет вера в то, что он в скором времени отобедает. Полученные эманации, породят переживания, которые вызовут у испытуемого расстройство желудка, каковое прольется жидким поносом во второй стеклянный сосуд, заряжаемый чаяниями по грядущей трапезе...и говном. Для большего эффекта, в говно тоже добавим дрожжи. В итоге, чистая вера соберется не в одном из вышеозначеннвх сосудов, а в поле взаимодействия их обоих. Условно назовем сосуд с тестом "плюсом", а с говном "минусом". Полученую эманацию веры можно будет излить в сердце другого испытуемого, присоединив к его грудной клетке медные прутья, выходящие из "плюса" и "минуса".

--А без говна обойтись нельзя?--брезгливо поморщившись спросил Теодор.

--Никак не можно шеф,--бодро ответствовал алхимик,--вера без "минусов" не аккомулируется.

--А если испытуемый не станет срать минусами?

--Пропишем слабительное.

--Но ты упомянул, что то будет вера чистая, не направленная на конкретный объект,--заметил Теодор,--как будем поворачивать ее вектор в нужную сторону?

--Вера, которой мы станем заряжать пациента, обретет направленность с первой озвученной и вложенной ему в уши мыслью,--проговорил Викентий, и немного замешкавшись добавил,--в теории, конечно, не все сразу пойдет гладко, впереди большая работа...

--Попахивает мракобесием,--задумчиво произнес Теодор,--и говном с ванилью. Что ж, за работу, если получится...озолочу, не переборщи с дрожжами в "минусе", нето сосуд взорвется, и придется мне в следующий раз разговаривать с тобой на расстоянии крика.

Глава 43

Орландей стоял на крепостной стене заставы, обращенной к долинам кочевников Фата, смотрел на медленно приближающегося одинокого всадника, и размышлял.

К нему подошел Калинга:

--Здаров, генерал.

--Я полковник,--отозвался Орландей.

--Из тебя полковник,--всхохотнул старик,--как из Альмогласта простой площадной глашатай...смотри как за несколько недель порядок в заставе навел: заднюю стену сделал выше, погреба расширяешь, баллисты ремонтируешь, подземные ходы роешь, солдат в струнку строишь...они у тебя уже во сне команду "смирно" исполняют, судя по позам в которых храпят.

--Удивляюсь,--ответил Орландей,--что Альмогласт не раздал эти элементарные распоряжения еще до моего прибытия...

--Так то ж не его дело, а твое, он мне однажды так и сказал.

--Еще до знакомства со мной, как такое может быть?

--Просто,--по отечески улыбнулся Калинга,--Альмогласт-дитя хаоса, порождение спонтанности и безшабашности, в каковых и обитает творческая мысль. Хаос, это то,что окружает порядок, но обволакивая его, он чувствует форму...вот и твое приближение ощутил Альмогласт, ибо ты -Орландей, есть олицетворение порядка во плоти, со всеми вытекающими отсюда казусами, навроде воинской дисциплины, субординации, способности выстраивать идеальные системы и тактические ходы. Сам Альмогласт, способен наводить порядок на заставе наощупь, точно слепой котенок, осязая форму рационального поступка, но не имея такового в своей душе.

--Тактические ходы?...а стратегические?

--Эээ нет,--сказал Калинга,--для большой стратегии в твоей бочке рационализма, должна была быть капля хаоса.

--Если укоротить твою тираду, выходит, что Альмогласт-распиздяй?

--Распиздяйство деятельного человека, помноженное на опыт прожитых лет и возведенное в масштаб поставленных целей, называется просветлением.

--Как все запущено,--вздохнул Орландей,--но именно в таких случаях и больше всего нужен такой как я.....рад быть полезным.

--Небось и осознал теперь, за каким чертом вообще с нами остался?

--Еще бы,--кивнул Орландей,--за вами век хвосты подчищать надобно...ошибка на ошибке...вот и шею не тому свернули накануне моего появления.

--Как не тому?--выпучил глаза Калинга,--так тот бедолага не шпион был?

--Нет,--мотнул головой Орландей,--настоящего я нашел.

--И что намерен с ним делать?

--С ним, ничего, пускай живет и пребывает в уверенности, что не разоблачен. Он оставляет отчеты для подельников в известном мне месте, буду подменять их...

Тем временем к заставе подъехал иноземец верхом на верблюде, и закричал Орландею и Калинге:

--Слишь, брата, позови каменданту, очен важный разговора ест!

--Говори со мной,--отозвался Орландей,--что хотел?

--Тогровать с тобой хотела,--ответил чужестранец,--мед, кисло-молоко ест, шкур мамонта ест..очень редкий,..девушк из королевства Эствиг ест, красииивый, вах, пальчики оближешь.

--Кто кто девушку ест, шкура мамонта?

--Если девушк шкуру мамонта ест, то еще больше красивый будет.

--Годится, берем обоих, сколько просишь за них?

--Два золотых флориня.

--Договорились, веди сюда девушку, которая ест шкуру мамонта., и запивает медом с кислым молоком.

--Кислый молоко и медом еще по серебрянник за бочонк!

--Тащи давай.

Чужестранец ускакал за товаром, а Калинга спросил своего собеседника:

--Умеешь же ты говорить забавные вещи с серьезной миной. И на кой нам шкур мамонта, завернутый в девушк? Мед и простокваша--провиант, это понимаю, но баба в заставе..еще одна, не избежать потасовок среди солдат...

--Я никогда не шучу,--все также серьезно заявил Орландей,--товара взял много, чтобы наладить отношения с соседями в тылу..мдаа, кочевники Фата-теперь наш тыл. Кроме того, Лушии нужна подружка, нето скиснет совсем среди мужичья. Кроме того, эта девушка из Эствига, с которым у Истрии грядет война, может узнаем чего полезного. Кроме того, чего она в этих краях забыла, уж слишком далече от родины, может при караване каком была?

--Кроме того, кроме того,--передразнил его Калинга,--кроме того деньги кончаются.

--Это дааа,--тяжело вздохнув ответил Орландей,--ограбить что ль кого?

Глава 44

Мы выбрались к хутору "Тяпун красноречивый", и пораспрашивали местных, не живет ли среди них Босх? Люди отвечали, мол не знают такого, но мне показалось, что лгут.

--Еще бы им не врать,--прокомментировал наши распросы лжепророк,--вы заметили какими фресками расписана местная церковь? Совсем свежими. Он здесь, но мужики не желают, чтобы его увели от них.

Наконец, один деревенский дурачок, в драном заячьем тулупе на голое тощее тело, указал нам на скромный домик из кирпича сырца на окраине хутора. Мы направились туда.

К дому, с противоположной стороны, шла молодка с коромыслом на плечах о двух ведрах с водой. Завидев нас, она подождала, пока мы приблизимся, и спросила:

--Опять на работу просить далече отседова, не пущу.

--А торг уместен?--поинтересовался Альмогласт.

--Нет,--ответила женщина,--не работает он больше.

--Почему?--спросил Рий.

--Болен он...душевно болен, а все такие как вы все приходют, ум шаткий смущают...ай яй, а какой раньше мужик то был, как дрова колол, как маньку доил, прямо загляденье.

--Писать то ему дозволяешь?--спросил я.

--Чой то?,--возмутилась баба,--отродясь не писал, и охоты такой не имел, я даж не знаю, обучен ли муженек грамоте.

--Мы хотели спросить, рисует ли он еще?--поправил меня Альмогласт.

--С тех пор, как с ума сбрендил, только это и делает, хозяйство забросил, все на мои плечи переложил, а у нас четверо малолетних ртов по лавкам орут, жрать требуют.

Пока разговаривали, я заметил, как к боковой стене дома подбежал деревенский дурачок с лоханкой в руках, подставил ее под стену, и только в этот момент смог я увидеть, что на стене была нарисована корова, да так отменно, будто живая. Дурачок принялся доить изображение на стене.

--Впусти в дом усталых путников хозяюшка, век тебе благодарны будем.--попросил я.

Молодка сняла с плечей коромысло с полными ведрами, и легко, точно пушинку передала его мне:

--Пойдемте, ведра в сенях оставите, напою странников, так уж и быть.

Мы вошли. Я поставил ведра в сенях, и осмотрелся: все стены были расписаны блюдами с едой, да так аппетитно, что сразу забыл о голоде, будто сожрал дюжину жареных перепелов со стены глазами.

--Вот так и мы все мучаемся,--заметив насыщение в моих очах посетовала баба,--жрать охота, войдем в сени, и навроде как отлегло, а брюхо то пустое. Правда муж и у соседей такое намалевал, теперь они несут к нам в дом яйки, сыр да творог, говорят, мол, лишнее это им, покамест свет дневной снедь на стенах освещает. Ну, проходите внутрь гости нежданные.

Я приблизился к дверному проему, взглянул наверх, и тут же пригнулся, прикрывая голову обеими руками. То же самое сделали мои спутники. Над дверной балкой висело огромное сучковатое бревно, которое, казалось, собиралось грохнуться на наши головы. Присмотрелись. Елки-ковырялки! Нарисованное!

--Не пужайтесь,--смеясь сказала хозяйка,--в этой хате только стены да кровля остались настоящие.

В хате, у широкого массивного стола, сидели по лавкам четверо белобрысых погодок-карапузов, и любопытствующе хлопали глазами в нашу сторону.

--А хозяин то где?--снова спросил Альмогласт.

--Говорюж, болен он, на всю голову болен,--ответила баба,--толку нынче с него, как с козла молока.

Мы сели, и хозяйка разлила нам по чаркам ключевой воды.

--Чем богаты, как говорится.

Лжепророк отпил пару глотков, задумчиво протарабанил пальцами по столу, и, подмигнув старшему карапузу крикнул:

--Дух, томленый рутиной тягучею, отзовись на глас вопиющего в пустыне серой будни!

Дальняя стена хаты вдруг всколыхнулась, похоже, также была нарисована на куске холста, и из-за него прозвучала тирада:

--Wer sich tief weist, be mucht sich um Klarheit; wer der Menge tief scheinen mochte, bemucht sich um Dunkelheit.

--Это еще что за тарабарщина?--спросил Рий.

--Будь с нами и телом..и языком.--вновь воззвал Альмогласт,--полно смущать мысли наши языком неведомым.

--Jedem das Seine,--раздался ответ из-за шторки.--Gott mit uns.

--А в этом сомневаюсь,--проговорил лжепророк.

--В чем сомневаешься то?,--почему-то шепотом спросил его Рий.

--Понятия не имею,--ответил ему Альмогласт,--но разговор же надо как-то начать...

Шторка с нарисованной на ней стеной резко отодвинулась. С печи слезал косматый худой человек с огромными карими бешенно блуждающими из стороны в сторону глазами.

Он сел за стол напротив нас, влепил подзатыльник старшему сыну, и вопросительно подняв густую правую бровь(левой не было вовсе), спросил Альмогласта:

--Что, уже пора?

--Пора,--кивнул лжепророк.

Косматый демон резко перевел взгляд на меня с Рием, и представился:

--Я--Фридрих Вильгельм Заратустра.

--А разве не Босх?--удивился Рий.

--Был Босх,--ответил косматый,--да сплыл, но приплыл Заратустра.--чайку горяченького?

Мы синхронно пожали плечами.

Косматый сгреб руками наши чарки с ключевой водой, и подвинул их на середину стола, на то место, где было нарисовано пламя. Через мгновение, он придвинул чарки нам:

--Чай готов.

Мы сделали по глотку. Ключевая вода больно обожгла рот.

--Но это всего лишь кипяток,--возразил обалдевший Рий.

--Это чай,--внезапно басом проговорил лжепророк.

Мы отхлебнули снова. Это был горячий чай.

Посидели, поговорили о погоде и хозяйстве.

--А откуда приплыл Заратустра?--вдруг поинтересовался лжепророк.

--Из места под названием девятнадцатыйвек, из эпохи, именуемой "Дюссельдорф", из города "Алемания", дворца курфюрста, прозванного "психиатрическаялечебницахерраиоганашульца".

Глава 45

Уже показался вдали замок Юз, когда мы явились в большую деревню. В ней проходила ярмарка. Мы заняли пустырь, подле прилавка с леденцами, и Альмогласт попросил меня:

--Труби сбор любезный Весмерхилл, пришло время для проповеди.

Я рачехлил флейту и заиграл призывающую мелодию. Заратустра-Босх, встал возле меня и застыл в приглашающей позе. Она была настолько точна и притягательна, что узревший ее, просто не мог пройти мимо.

Наконец, внушительная толпа собралась вокруг нас.

Альмогласт, вышел на середину свободного пятачка в круге, и заговорил:

"Пришли в мир спаситель и сатана. Один в деревню Виллариба, другой в Виллабаджио. Оба стали проповедовать одинаковые вещи:

1) "Возлюбите ближнего своего."-- В ответ на это спаситель и сатана получили удар по лицу, и оба подставили левую щеку.

2) "относитесь к ближнему, как хотели бы, чтобы относились к вам самим."-- Оба получили удары и по левой щеке.

3) "Не противьтесь злу."--Удар под дых и насмешки.

4) "Не судите, и не судимы будете."--Люди в обеих деревнях стали раскладывать костер, для сожжения надоедливых проповедников.

5)"Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное"--воскликнули схваченные спаситель и сатана, когда кто-то достал огниво.

6) "Блаженны плачущие, ибо они утешатся",--говорили пророки утирая слезы.

7)"Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю",--твердили они, когда их привязывали к столбу.

8) "блаженны алчущие, и жаждущие правды, ибо они насытятся",--не уставали они повторять, когда люди передразнивали их слова.

9) "Блаженны милостивые, ибо помилованны будут",--произнесли они, когда кто-то в шутку отгонял тех, кто начал розжигать огонь.

10) "Блаженны чистые сердцем, ибо они бога узрят",--говорили они, глядя в отражение разгорающегося пламени в глазах, честно жаждущих простого яркого зрелища.

11) "Блаженны изгнанные за правду, ибо их будет Царство Небесное."--пели они, вдыхая носом аромат собственных подгорающих пяток.

12) "блаженны вы, когда будут поносить вас, и всячески злословить на нас, ибо велика награда на небесах, так гнали пророков, бывших до вас",--кричали они, когда одежда их вспыхнула."

Лжепророк замолчал, и в воздухе повисла долгая пауза

--И что дальше?--отважившись нарушить тишину недоуменно спросил местный священник.

--Дальше?,--лжепророк развел руками,--дальше спаситель сгорел, но после воскрес и вознесся на небеса, но он заранее простил все грехи, которые собрал на себя своей проповедью, в том и состояла его миссия.

--А Сатана?

--А что Сатана? Дунул, плюнул, потушил пламя костра, высвободился, и оправился в ад, забрав с собою все души тех, кто ослушался его, и спасителя, ибо провоцировать на грех--его миссия.

--И в чем же мораль?

--В том, что Бог любит вас, пока вы гниете по всем кругам преисподней, и не теряет надежды на ваше очищение, пока вы смердите в геене огненной, и продолжает убеждать Лукавого, что он не прав, когда тот вытягивает из вас клещами жилы, и сплетает их в затейливые косички.

--И что же нам делать?

--Оставить огниво дома, и угостить пророка пивом, кто бы под его личиной к вам не явился...Спаситель ли...Сатана ли.

--Что-то я не понял,--недоуменно произнес Рий, потягивая прохладное пивко,--мы так на пиво зарабатываем?

--А разве плохо сидим?,--возразил Альмогласт,, утирая пену с губ,--кроме того, люди поняли, какие бы обещания и от кого бы они не слушали, за ними(за обещаниями), стоит воздаяние, а оно бывает как наградой, так и наказанием, но выбор всегда за человеком.

Глава 46

--Пивка, для рывка?--предложил великий инквизитор Лукреций Шестой вновь вошедшим в его кабинет дворца Святой церкви в Ладаминфарисе. Точнее въехавшим на креслах-каталках, точнее лишь одному из них--Теодору Вормсу.

--А тебе не положено, облезешь,--добавил, усмехнувшись Лукреций оглядывая могучего безногого Ликку,--нынче модно проповедникам пиво наливать, вместо вина...стараниями лжепророка переходим на пойло для быдла.

Слуга принес Теодору кружку пива.

--Ну, чем порадуешь, любезный старший инквизитор, маркиз Барбароха?--спросил Лукреций,--какие новости принес?

--Обнаружено место вторжения жыдов в наш мир, ваше преосвящество,--заявил Теодор,--это перевал над Бадахшаном...скала там, время от времени подергивается дымкой, а потом и вовсе исчезает, из того места, где она была, выходят пришельцы из других миров.

--Двое на ишаках, Джибраил и молчаливый Махмуд, тоже к нам попали таким образом?--спросил Лукреций.

--Похоже на то,--неуверенно сказал Теодор,--больше вроде неоткуда, о других перекрестках миров нам ничего неизвестно.

--Как узнал про Бадахшанский перевал?

--Проанализировал путь жыдов,--пожав плечами ответил Теодор,--прикинул направление, откуда они пришли, поставил "смотрящих".

--Они своими глазами видели, как врата между мирами открывались?

--Да, ваше преосвященство.

--И на их глазах кто-нибудь из них выходил?

--Кучка отроков в алых платках на шеях, маршировавших строем, и кричавших:"Кто шагает дружно в ряд...пионерский наш отряд..смелый...умелый...на солнце загорелый."

--Хм, и куда пошли?

--Да никуда, вышли на перевал, водрузили кровавый стяг с желтыми серпом и молотом в углу, а посередине стяга горела звезда с профилем какого-то лысого пророка. Потом отдали стягу честь, и вернулись, откуда пришли и скала вновь затвердела.

--Занятно занятно,--процедил сквозь зубы Лукреций,--а не похож ли тот пророк на человека Альмогласта, который на флейте играть мостак?

--Разве что на аллегорию на его образ,--ответил Теодор,--лысина у него горит, точно как, когда Ликка поджег Весмерхилу голову.

--Так,--заявил Лукреций после непродолжительных раздумий,--на перевал в засаду поставить пол сотни соглядатаев на постоянной основе. Оборудуйте им там скрытый лагерь, чтобы уши парням не продуло, да укрепите получше его, а то мало ли кто еще в следующий раз повадится к нам наведаться из других миров.

--Будет сделано.

--Что жыды?

--Исчезли, будто и не было их никогда, остался здесь только отрок по имени Давид, с пращой ловко обращается.

--И где он сейчас?

--Счетоводом при купеческой гильдии Ладаминфариса обретается, говорят, смышленый малый.

--И за ним присмотр организуй.

--Есть!,--Теодор повернул голову в сторону великана Ликки, и бросил ему,--слыхал?, теперь это твоя забота.

--Еще чем порадуешь?--спросил Лукреций.

Теодор кивнул и крикнул:

--Викентий!Заноси!

В кабинет въехала массивная повозка с креслом посередине и четырьмя стеклянными сосудами по бокам, начиненными разного цвета жидкостями..а лишь потом показался сам алхимик, толкавший вперед повозку.

--Что это такое?--спросил Великий инквизитор, с интересом разглядывая повозку.

--Новое изобретение, прямиком из моей алхимической лаборатории,--ответствовал Теодор,--заряжает чистой верой подопытного, сидящего в кресле, если на нем закрепить медные штыри, торчащие из сосудов.

--Верой в кого? И чем это так завоняло?

--Говном с ванилью, ваше преосвященство, так сказать, издержки производства.--отчеканил Теодор,--подопытный поверит с момента подключения к этой машине во что, или в кого пожелаете.

--А ну ка, продемонстрируй...

Теодор дал знак Викентию, тот вышел из кабинета, и через секунду вернулся с связанным по рукам военнопленным из Эствига.

Алхимик посадил его в кресло на повозке, закрепил на его голом торсе медные штыри с мокрыми тряпочными навершиями, и надавил на другие стороны штырей так, чтобы их концы, опущенные в сосуды, соприкоснулись с их содержимым.

Подопытного забил озноб.

--И что теперь?--подняв брови поинтересовался Лукреций.

--Подойдите к нему ближе, ваше преосвященство, загляните в глаза и громко прикажите, во что ему верить.

Великий инквизитор приподнялся со своего трона, подошел к повозке, и, заглянув в очи пленнику, гаркнул:

--Отныне и навек, ты станешь почитать за бога домашнего кота Ваську, и да прибудет с ним извечный атрибут его верховной власти--лампа!

После этого, Лукреций вновь рухнул на свой трон, и скомандовал прислуге:

--Принесите сюда моего Василия с моей ночной масляной лампой.

Принесли кота и лампу. Освободили пленника, и он тут же пал ниц перед Васькой, после чего тот перестал урчать, но не убежал.

--Слушаюсь и повинуюсь мой господин, отныне и на все времена я раб твой.--пролепетал подопытный.

--Похоже работает машина,--обрадовался Лукреций.

--Да, ваше преосвященство,--согласился Теодор,-- теперь этот узник, бывший свирепым воином, будет проливать реки крови, а любовь и нежность станет проявлять лишь к этому коту с лампой, к остальному же, его сердце останется черствым.

Великий инквизитор и Васька удовлетворенно заурчали.

--Добро,--наконец произнес Лукреций,--я обязательно найду применение этой машине, а тебе, Теодор, я возвращаю свое расположение, и дарую должность судьи Святой инквизиции второго ранга.

Глава 47

--Люблю рыжих, --облизнув губы, промолвил Калинга, разглядывая пленницу из Эствига, купленную Орландеем у кочевников Фата.

--Не про тебя дева,--огрызнулся Орландей, сглатывая слюну, не в силах оторвать глаз от пышной груди девушки.

--Как тебя звать красавица?

--Юдифь,--потупив взор ответила она,--дочь купца первой гильдии Эствига.

--Твой отец торгует с кочевниками Фата?--спросил Орландей.

--Торговал, пока его не ограбили и не убили.

--То есть как убили?,-- удивился Калинга,--какой идиот убивает первостатейных купцов, лишая себя возможности получения выкупа?

--Он примерял ожерелье наложнице вождя,--пояснила Юдифь, утирая слезы,--в этот момент мимо бежал котенок...наложница с криком"какой котичек!" резко нагнулась к нему, а острый золотой клык нерасправленного ожерелья был задран вверх. Отец, пока застегивал его, зацепился случайно кольцом к крючку ожерелья, и когда девушка рванулась, золотой клык впился ей в шею, и она истекла кровью и умерла. Отца зарубили на том же месте.

--Какая глупая и печальная смерть,--промолвил Орландей.

Девушка ничего не ответила.

--До нас дошли слухи о начале войны между Истрией и твоим королевством,--продолжил Орландей,--на время боевых действий между нашими державами, я объявляю тебя заложницей, но это чистая формальность. Война закончится, и ты вольна вернуться домой, если пожелаешь.

Юдифь снова промолчала.

--А ходят ли в долины Фата другие караваны из Эствига?

Девушка резко вскинула голову, в ее глазах, сквозь слезы, промелькнуло едва уловимое злорадство:

--Ходит некий Фашига-старый враг и конкурент моего отца, я была бы очень тебе признательна, если бы ты его ограбил...

--Добро!,--воскликнул Калинга, и толкнул локтем в железный бок Орландея--не того ли ты хотел, мой дорогой генерал?

--Иди к Александру Тофту, прикажи готовить пару дюжин воинов для рейда в долины Фата,--ответил ему Орландей, и сразу обратился к Юдифь,-- а в чем будет выражаться твоя признательность дева?

Глаза Юдифь сверкнули игривым огоньком:

--В чем пожелаешь, мой господин.

Орландей вновь сглотнул слюни, и повел девушку знакомить с Лушией.

Из дальнейших пояснений Юдифь следовало, что караван Фашиги, должен был проходить поблизости ближайшей ночью. Все складывалось как нельзя лучше, ведь нельзя было раздражать кочевников Фата дневным рейдом, а ночью можно было остаться незамеченными.

Поставки провианта из Истрии на заставу были регулярными, ибо так никто и не узнал из интендантов и прочих людишек короля, что застава уже пару месяцев жила по собственному разумению, во многом благодаря поддельным шпионским отчетам. Но, провиант привозился на сотню ртов, а в крепости обосновались 123 человека.

Кроме того, Орландей послал гонца на южный архипелаг к отцу-мятежному адмиралу Казакису, с просьбой прислать ему второй десантный полк в подкрепление. Необходимо было подготовиться к приему новой тысячи ртов. Войска должны были прибыть через долины Фата, что небезопасно, потому и требовалось умаслить вождей Фата, поэтому грабительская вылазка была крайне важна, и совершить ее нужно было незаметно, не оставляя свидетелей.

Ночью, 25 воинов, возглавляемых Орландеем, на конях, чьи копыта обмотаны тряпками для бесшумного передвижения, спустились из заставы в долину Фата.

Фашига устроил привал для своего каравана из двадцати верблюдов, груженых разнообразным товаром, в двух часах пути от крепости.

Все было сделано ювелирно: бесшумно зарезаны часовые, потушены костры, и перебиты охранники. Сам Фашига был взят в заложники. Еще до рассвета, грабители вернулись с богатой добычей на заставу.

Из награбленного товара, в основном было много украшений, горячо любимых женщинами кочевников Фата. Ценность конечно, но ее следовало как то сбыть, и обратить в деньги. Для этого, Орландей отправил несколько монахов Святого Батта с товаром в небольшой город Кордамумму, недалеко от Ауфа.

После завершения всех дел, Орландей заглянул к Лушии и Юдифь, и с удовлетворением заметил, что девушки подружились.

--Караван Фашиги захвачен,--сообщил Орландей эствижанке,--сам купец схвачен, и находится у нас.

Юдифь едва заметно улыбнулась, плохо скрывая свою радость, и сказала:

--Спасибо, мой господин, могу ли я увидеть его?

Орландей кивнул.

Когда они спустились в тюремную камеру, девушка подошла вплотную к связанному и закованному в цепи Фашиге, и произнесла:

--Привет тебе, о враг моего отца и дома, здоровы ли твои верблюды, полны ли товаром торбы, навьющенные на них?

Фашига поднял голову, посмотрел вперед, узнал девушку, и презрительно сплюнул ей в лицо.

Юдифь звонко рассмеялась, утерла ладошкой лицо, и в продолжение этого движения провела ей по по своим прекрасным вьющимся рыжим локонам.

Орландей не успел остановить ее. Юдифь, резко выдернула из волос серебрянный гребень-заколку, и чиркнула острым ее краем Фашиге по шее. Кровь, фонтаном захлестала из раны прямо на лицо девушке.

Орландей подскочил сзади, и развернул ее за плечи к себе. Юдифь, бросила гребень на пол, обхватила окровавленными руками лицо рыцаря, и пока тот не успел вымолвить ни слова, страстно прильнула к его губам в долгом...долгом поцелуе.

Глава 48

Перед визитом в замок Юз, Альмогласт решил прочесть еще несколько проповедей в окрестных деревнях.

Слух о том, что в герцогстве появился сильный проповедник, вещающий в числе прочего и притчу "о спасителе и сатане", распространился со скоростью эха, и во многих поселениях с нетерпением жаждали послушать редкие речи, о том, что не все в руках Господа, и у человека есть право собственного выбора, и никакая любовь Бога, не воспрепятствует падению человека в бездну ада, ежели тот ступил на порочный путь.

Бог, конечно, любит грешников, и охотно прощает раскаявшихся, но, по меньшей мере жаровни чистилища, покаянием не избежать.

Таким образом,лжепророк убивал в зародыше в умах паствы саму мысль, что можно наломать дров по жизни, позже покаятся, и избежать наказания.

Он готовил людей к осознанию факта, что избитая тактика: "насрал соседу на голову, потом извинился, и был таков", уже не сработает.

Он подготавливал их к новому пониманию бытия: "человек несет ответственность за все свои действия сразу".

Альмогласт был готов стать карающей десницей как Бога, так и Сатаны. Проповедь "о Спасителе и Сатане", получила в народе название "балаганная".

Я поинтересовался у лжепророка:

--Неужели ты считаешь, что люди и в самом деле настолько озлобленные, как ты это представил в притче про деревни Виллариба и Виллабаджио?

--Нет,--ответил он,--люди, в основной своей массе хорошие, богобоязненные, и традиционная церковь, причем любого толка, справляется с ними хорошо. Но в каждом поселении найдется кучка отморозков, и несмотря на то, что они в меньшинстве, их деяния впечатываются в человеческую память много лучше, нежели благие действия доброй паствы. С отморозками церковь не способна совладать, но есть мы, которые могут подать пример, как выжигать эту падаль каленым железом.

Последнюю фразу, лжепророк произнес нарочито низким тоном.

--Ты используешь свой талант вправления мозгов на мне?--спросил я с досадой.

--Прости, случайно вырвалось.

Мы приблизились к деревне "Той тепа". Она находилась на небольшом полуострове, в форме кулака выдающегося в просторы озера Иссык. Как только мы миновали узкий перешеек, соединявший деревню с большой землей, на него(на перешеек), вышли пехотинцы из армии Юза, и цепью перегородили его.

--Не из-за нас ли это?--спросил меня Рий.

--Не думаю,--ответил я,--у них был шанс схватить нас, но они им не воспользовались, тут дело в другом.

--Смотрите!--вдруг позвал Заратустра, и указал пальцем поверх невысокой оградки огорода. Мы повернулись в ту сторону:

Посреди огорода,крестьяне, на наших глазах, вывалили кучу тряпья, и подожгли ее. Потом, из дома выволокли на грязном саване голую старуху, тело которой было покрыто красными пятнами, и затащили ее прямо в пылающий костер.

--Чума в деревне,--хмуро констатировал Рий.

--Только начинается,--сказал Альмогласт,--еще не все узнали, еще нет паники, но власти оповещены, потому и отгородили деревню от остальной суши. Паника и рыдания начнутся в ближайшее время.

--Мы можем вылечить больных,--вдруг утвердительно заявил Заратустра.

Альмогласт наморщил лоб, и призадумался:

--Пожалуй, можно попытаться. От нас потребуются все наши способности.

--И от меня?--спросил Рий робко,--у меня нет никаких талантов...

--У тебя лучший талант,--ответил лжепророк,--это смелость.

--Правда что ли?--удивился Рий,--не замечал за собой особой храбрости.

--Ты, Заратустра, нарисуешь по своему разумению нечто, хм, очищающее..ты, Весмерхил, сыграешь нечто...заживляющее, ..я скажу людям что-нибудь ободряющее и придающее сил, а ты, Рий, будешь вскрывать болезным чумные нарывы.

Рий на секунду оторопел, и даже сделал шаг назад, но потом сжал кулаки, и кивнул.

--Вот видишь,--сказал лжепророк,--в тебе поболее отваги, чем в нас всех вместе взятых. Легко быть смелым, когда обладаешь большими способностями, но на подлинную отвагу, способны лишь обычные люди...

Задумано-сделано: мы смастерили деревянную раму, и поставили ее на берегу озера. Взяли у деревенских белую простыню, Заратустра закрепил ее на раме, порезал простыню на тонкие ленты и размалевал пальцами, без всяких кисточек свекольным соком и еще чем-то, что сумел найти в деревне. Получилась стена очищающего пламени в раме, как пояснил Заратустра.

Я заиграл на флейте призывающую мелодию. Деревенский люд стал неторопливо сходится к нашему берегу.

Лжепророк велел раздеваться им догола, после чего отправлял Рию на осмотр. Если он находил чумной нарыв, то тут же вскрывал его ножом. После этого, люди длинной вереницей шли сквозь раму очищающего пламени в озеро. К тому времени я уже играл мелодию "обновления и восстановления".

Народ выходил из озера на берег, облачался в чистые одежды, и завороженно слушал "обнадеживающую" речь лжепророка.

К вечеру дело было сделано.

--Еще не все,--вдруг заявил Альмогласт,--мы не вывели источник чумы--крыс. Весмерхилл, слышал ли ты детскую сказку о том, как некий крысолов, игрой на флейте, увлек всех крыс города в реку?

Я кивнул.

--Сможешь сделать также?

--Не уверен, но попробую.

Мы нашлии лодку, сели в нее, я вновь расчехлил флейту, приготовился играть, а Рий приготовился отчаливать от берега.

В это время, из переулка выскочила ватага детей, штук сорок, разгоряченных какой-то игрой, возможно в пиратов, налетели на меня, и стали высмеивать мое странное обожженное лицо и отсутсвие ресниц и бровей на нем.

--Дети, что с них взять,--философски произнес Рий,--не отвлекайся брат.

Я поднес флейту к губам. В этот момент кочерышка тухлой капусты больно угодила мне в лоб. Дети злорадно засмеялись.

--Не обращай внимания,--вновь произнес Рий.

Я снова попытался сосредоточиться на игре. В следующее мгновение на меня посыпался целый шквал из ошметков разнообразного мусора.

--Продолжай брат,--едва расслышал я голос Рия сквозь нарастающий, гудящий в ушах гнев.

Я попытался отбросить лишние мысли, и сконцентрироваться на мелодии, но в сознании то и дело вспыхивали фрагменты "балаганной проповеди", и стойко укоренялись в нем под непрекращающимся дождем из нечистот на мою голову.

Спаситель и Сатана из деревень Виллариба и Виллабаджио стояли перед моим мысленным взором, испытующе всматривались в мои глаза, и ждали моих действий.

Я заиграл. Через минуту, из деревни повалили из всех щелей крысы, мыши и тараканы. Рий оттолкнул лодку от берега, и ловко запрыгнул в нее, Альмогласт заработал веслами. Домашняя погань устремилась в воду вслед за лодкой и источником музыки.

Ребятишки продолжали зло смеяться и швырять в меня мусором, а я продолжал играть.

Когда в воду вбежала последняя крыса, вслед за ней в озеро пошли и дети.

--Остановись, довольно!--крикнул мне Рий.

Но я продолжал играть до тех пор, пока головка последнего ребенка не скрылась под водой.

Где-то далеко, на восточной заставе, содрогнулось сердце милой голубоглазой девушки, с русой косой.

Глава 49

Королевский гроссмейстер Нихела спешил в большой зал заседаний совета Истрии. Он спотыкался о ступеньки, сшибал своей лысиной масляные лампы, висевшие вдоль стен королевского дворца, он размышлял о предстоящей игре. Близился тот самый момент, когда власть гроссмейстера могла оказаться превыше власти короля.

Со времен Беды Достопочтенного--мудреца, создавшего систему принятия законов в Истрии более двухсот лет тому назад, власть короля не была абсолютной, законодательство в королевстве работало так:

Беда разделил население Истрии на четыре класса: король, священнослужители, аристократы и простолюдины. Так же, на четыре части был поделен зал заседаний совета Истрии. Когда выносился на голосование законопроект, каждому классу принадлежали по 24 голоса. При этом, король единолично располагал 24мя голосами. Аристократы голосовали только те, кто владел землей, а это один граф, два герцога и три маркиза, на шестерых 24 голоса...по 4 на каждого. Многочисленные безземельные рыцари не имели право голоса в королевском совете, так как были вассалами либо короля, либо земельных аристократов...и свое мнение они могли озвучивать на внутренних советах со своим непосредственным сюзереном.По мнению Беды, основное противосстояние, обычно происходит между церковниками и светской властью. Каждый из этих полюсов власти, пытался убедить простолюдинов и аристократов в своей правоте, и переманить к себе их голоса.

К простолюдинам относились: купцы, ремесленники, и вольные крестьянские хутора, которые обязались охранять границы королевства своими силами в обмен на отмену уплаты налогов.

В каждом из классов, давно и стихийным образом сформировалось правило не голосовать против своих. Так что, если, например, король, видел, что в дебатах перед голосованием теряет ввиде сторонников класс простолюдинов, то ему не приходится расчитывать на то, что хоть кто-то из них все таки проголосует в его пользу. Но, он может расчитывать, что кто-нибудь воздержится в голосовании против него.

Выдвигался тезис, обсуждался на дебатах, и вопрос на голосовании всегда ставился ребром: Одобряете? Либо "да", либо "нет", либо "воздержался".

Когда голосование проходило с незначительным перевесом в сторону "Да" или "Нет", допустим в четыре голоса, то такой перевес считался несущественным. В таком случае организовывалась шахматная партия. Например, сторонники "Нет" проиграли четыре голоса. Из их рядов выбирается гроссмейстер, чтобы использовать последний шанс. Он вступает в шахматную баталию с гроссмейстером от сторонников "Да", но фигур на доске у первого игрока меньше на четыре очка, исходя из понимания, что пешка--1очко, слон, конь-три, тура-пять, ферзь--девять, король-четыре. Можно на выбор убрать с доски фигуры, совокупная мощь которых была эквивалентна четырем очкам.

Наконец, Нихела добрался до зала совета. Он увидел короля и все высокое собрание совета. Все его члены уже были на своих местах.

Король Истрии Кит Четырнадцатый, сидел на своем дубовом троне, и размышлял:

" Проблем накопилось выше крыши. На западе, через границу перешла армия Эствига, уже захватила пару бастионов, сожгла пол дюжины хуторов, и одержала над его армией две победы. Странно, ведь истрийцы всегда считали свою армию лучше эствигской, и даже многочисленее.

Тут, наверное, все дело в верховном главнокомандующем. Войсками Истрии руководил маршал Николай Блатт--хороший офицер, многоопытный и грамотный. Но, армию Эствига вел генерал Мороз, который считался гением стратегии и мастером военных уловок.

Можно было заменить Маршала Блатта на адмирала Казакиса, за которым закрепилась репутация талантливого полководца, но Казакис стал мятежником.

И чего ему не хватало для счастья? Это, конечно, был риторический вопрос. Король Кит отлично знал, что адмирал Казакис презирал само государственное устройство Истрии, считал его ущербным и безнадежно погрязшим в коруппции. Когда, по приказу короля, адмирал захватил Южный архипелаг, он справедливо рассудил, уж коли одних варваров на островах он уничтожил, а с другими сумел подружиться, то может создать Вторую Истрию, с гос.устройством совершеннее первой, по крайней мере по мнению самого адмирала.

Король Кит и сам был частично согласен с Казакисом: система прогнила, и необходимо что-то менять. К примеру: Киту претил сам факт равенства голосов церкви и короля, каковое объяснялось Бедой Достопочтенным тем, что король сам изначально принадлежал к классу аристократов, а вместе у них уже 48 голосов. Но на практике, гнуть одну линию королю с герцогами и маркизами удавалось редко, ибо все эти высокомерные владыки своих клочков земель противопоставляли себя королевской власти как таковой, и норовили ее ограничить. В то же время простолюдины более тяготели к решениям церкви, уж коли ей удавалось влиять на их умы поболее, нежели на высокородных зазнаек. Потому, Кит себя и королем не особо ощущал, а с точки зрения бравого вояки Казакиса, это означало отсутствие твердой воли всей державы как таковой.

Основным спасением короля, в делах утверждения своей воли, являлась право выносить на голосование неограниченное количество законопроектов и лучшая в Истрии школа гроссмейстеров. Отстоявший волю Кита мастер шахматной игры, как правило, назначался министром, ответственным за претворение в жизнь утвержденного его стараниями проекта. Нихела, считался сильнейшим королевским гроссмейстером.

-- Ты мне сегодня понадобишься, как никогда,-- сказал Кит, когда тот приблизился с поклоном к нему.

-- Готов служить верой и правдой Вашему величеству,--горячо ответствовал Нихела.

-- Хотел сказать мозгами и уловками?

-- И ими тоже,-- улыбнулся гроссмейстер.

Глава 50

Заседание королевского совета началось.

Король Кит встал со своего трона, и объявил:

--Первый вопрос на сегодняшней повестке дня такой: до меня дошли сведения, что маркиз Барбароха Теодор Вормс, присутствующий на высоком собрании, также является судьей инквизиции. Считаю крайне возмутительным тот факт, что меня не уведомили об этом, и информация дошла до моих ушей через моих агентов. Но вопрос заключается даже не в этом. Теодор Вормс, ныне принадлежит к двум классам одновременно, так почему же он сидит в этом зале в ложе аристократов, не должен ли он водрузить свой широкий зад на церковную и высокородную ложи единовременно?

В зале раздался смех. Король поднял руку, шум стих, и он продолжил:

--Я желаю пресечь на корню ту неразбериху, которую способен посеять в нашем обществе этот опасный прецедент. Итак, краткая формулировка тезиса для голосования такова: власть церкви и аристократии не должна пересекаться в одном человеке, ибо непонятно будет вообще, как считать голоса. Предлагаю лишить Теодора Вормса одного из двух титулов--судьи инквизиции или маркиза, и впредь такие пересечения считать незаконными.

Зал заволновался и забубнил. По регламенту, у совета имелось десять минут на обсуждение законопроекта.

Десять минут истекли, и началось голосование: в каждой ложе, пажи собирали в амфоры стеклянные шары...аристократы синего цвета, простолюдины черного, церковники красного цвета, и 24 шара короля были белого цвета.

Наконец, шары снесли на середину зала, и поместили в пронумерованные ячейки на двухцветном круглом столе. На белой половине стола были вырезаны ячейки для голосования "За", на зеленой половине ячейки "против".

"За", было отдано 40 голосов: 24 королевских, и 16 от простого люда.

"Против"....48 голосов: 24 церковных и 24 от аристократов.

Король Кит, поджав губы, немо чертыхнулся, но собрал в кулак все свое самообладание, и объявил:

--Подсчет голосов завершен, законопроект разыграется в шахматной партии между моим гроссмейстером Нихелой и гроссмейстером, которого выберет оппозиционная сторона. У Нихелы будет совокупная сила фигур на доске на восемь очков меньше.

Король обернулся, и взглянул на своего гроссмейстера. Тот ободряюще кивнул, мол не волнуйтесь Ваше величество..сдюжу.

--Следующий мой тезис таков,--провозгласил Кит,--необходимо что-то делать с лжепророком Альмогластом, который бродит по королевству, и сеет тлетворные семена ереси в умы добропорядочных граждан, одна его "балаганная" проповедь чего стоит. Степень злокозненности его речей еще предстоит проанализировать нашим многоуважаемым церковникам, но одно ясно уже сейчас: Лжепророк действует без какого-либо церковного мандата, что уже вносит сумятицу в наше духовное бытие. Я знаю, о споре главы церкви Лукреция Шестого и герцога Сервилая Юза на предмет устранения Альмогласта, или переманивания его на свою сторону, и думаю, этот вопрос должен рассматриваться не между герцогом и архиепископом, а между королем и Его Высокопреосвященством. То есть, если церкви не нужен Альмогласт живым, то королю он не помешает, если согласится не вмешиваться в дела церкви, и направит весь свой талант оратора в светское русло на службе у меня.

Герцог Сервилай Юз встрепенулся в своем кресле, крупную рыбину пытались увести у него из под носа.

Проголосовали и за этот проект: 39 "За", и 48 "против". Король снова с тревогой посмотрел на Нихелу. Тот оставался спокоен, и всем своим видом выражал уверенность в своих силах.

--Вторая партия будет разыгрываться между королевским гроссмейстером Нихелой, и выборным гроссмейстером от оппозиции. У Нихелы, фигуры будут слабее на девять очков.

--И последний вопрос,--сказал король,-- мы проигрываем начало войны с Эствигом, предлагаю вызвать на помощь мятежного адмирала Казакиса со всем его войском.

Зал встревоженно заквохтал.

--Я поясню,--добавил король, унимая гомон жестом,--С одной стороны, адмирал Казакис вне закона, и достоин плахи...с другой же стороны, является ли он открытым врагом Истрии, собирается ли нападать на нас, откусил ли у нас кусок королевства, ранее считавшимся Истрией? Нет, а посему, грехи адмирала считаю довольно спорными. Но, бесспорно одно: адмирал--талантливый военный, за ним сила из 30ти кораблей и 4000 копий..и у него есть резон помогать нам. Ведь, семьи бойцов адмирала живут в Истрии, а не в захваченных им островах Южного архипелага, следовательно, семьи находятся у Истрии как бы в заложниках. Мы можем предложить Казакису обмен: его военную помощь Истрии против Эствига, на вывод семей воинов адмирала на Южный архипелаг, разумеется, после успешного завершения войны.

--Приняв этот проект,--возразил архиепископ Лукреций Шестой,-- мы создадим опасный прецедент на предмет самого отношения к всякого рода мятежникам в будущем. Ведь, если мы пойдем на сделку с адмиралом, это будет означать фактическое признание легитимности Казакиса как владыки Южного архипелага.

--Это необходимая мера,--ответил король,--это сложно понять главе церкви, которая не платит налоги в государственную казну, а наши военные силы основательно потрепаны. Ежели вы, Ваше высокопреосвященство, обязуетесь выслать в ближайшее время 4000 копий и 30 военных кораблей к западному фронту, то я сниму вопрос с повестки дня. Причем, денежный эквивалент этой военной силе не обсуждается, просто уже нет времени превращать Ваше золото в армию.

Архиепископ грохнулся в кресло, и заткнулся.

Аргументы короля подействовали на многих, что незамедлительно сказалось на голосовании: 41"За", и 32 "Против". Причем, к церковным 24ем "против", присоединились 4 голоса маркиза Барбарохи Теодора Вормса.

Аристократы, возмущенно повскакивали со своих мест, бросая злобные взгляды на Теодора...он пошел против своей аристократической ложи, что считалось ранее немыслимым.

--Шахматная партия по третьему вопросу, состоится между королевским гроссмейстером Нихелой, и выборным гроссмейстером от оппозиции,--провозгласил заметно повеселевший король Кит.

Был объявлен получасовой перерыв, во время которого велись приготовления к партиям. Оппозиция выбирала своего гроссмейстера.

Наконец, прозвучал гонг, возвещавший начало первой партии.

К черным фигурам вышел Нихела, и убрал свои восемь черных пешек. К белым, по решению оппозиции, выкатился на кресле-каталке Теодор Вормс, за которым никогда не водилась слава шахматного мастера.

"Разве он гроссмейстер?--недоумевали в стане оппозиции:" за каким чертом архиепископ настоял на его кандидатуре, он вообще в шахматы играть умеет?"

Первую партию, Нихела, без восьми пешек, выиграл у Теодора легко. Опозиция рвала и метала, кидая разъяренные взгляды на Вормса.

По итогам первой партии, у Теодора отбирался один из титулов на его выбор: маркиз или судья инквизиции.

--Я желаю остаться в статусе судьи инквизиции--объявил Теодор во всеуслышание.

Король удовлетворенно почесал подбородок. Теперь владыкой над землями маркиза, можно попытаться поставить своего человека.

--А посему,--вдруг продолжил Теодор,--я объявляю мои земли, собственностью церкви.

Король икнул, и ошарашенно вытаращился на Вормса.

--Я, как сюзерен моих земель--пояснил Теодор,--имею право распоряжаться ими так, как мне заблагорассудится, в рамках юрисдикции и владений Истрии. Принимая во внимание тот факт, что по закону, мой отказ от титула маркиза вступает в силу лишь с завтрашнего дня, я, все еще маркиз Барбароха на нынешний момент, дарую свои земли Святой церкви.

Победа короля в шахматной партии, вдруг, обернулась для него неожиданным и разгромным поражением. Но что при этом выиграл Теодор? Загадка.

Вторую партию, Нихела играл без шести пешек и одного слона. Опять против Вормса. Королевский гроссмейстер выиграл легко.

Сервилай Юз заскрежетал зубами от негодования: теперь, если Альмогласт и согласится сотрудничать с властями, то начальником над ним станет не он, а король.

Началась третья партия. И снова, в шахматной баталии сошлись Нихела и Теодор. На этот раз, убирать лишние фигуры с доски пришлось Вормсу. Никто из присутствующих не сомневался в его проигрыше.

Теодор, вдруг, сгреб с доски все фигуры, и вместо них поставил Короля, три ферзя и одного коня.

Гроссмейстер Нихела, удивленно обернулся к королю:

--Разве так можно Сир?

Король повернулся к своему главному юристу, и вопросительно уставился на него.

--Сторона, проигравшая голосование, обязана изменить соотношение в силе фигур ровно на столько очков, сколько проиграла в голосовании,--процитировал ошарашенно юрист,--формально, действия Теодора не противоречат уложению закона, просто раньше не возникало такого прецедента...

--Теперь возник,--улыбнулся Вормс.

--Ты, ттты!--закричал король на Теодора,--ты в пух и прах разносишь всю двухвековую государственную систему!

--Я лишь действую в рамках закона непривычными для вас способами, Ваше величество.--пожал плечами Теодор.

Третья партия началась. Выбитый из привычной умственной калеи и сильно разнервничавшийся, не столько за себя, сколько за короля Нихела, впрочем, не сомневался в победе и в третий раз, пускай и против трех ферзей с конем.

Теодор Вормс, бездарно игравший первые две партии, вдруг, стал действовать как маститый гроссмейстер.

Короля Кита, в этот день, ожидало третье потрясение к ряду--поражение его могучего Нихелы, при превосходящих силах на шахматной доске. Итог: Адмирала Казакиса, как мятежника и дезертира, не призовут на помощь Истрии.

Две победы и одно поражение, почему-то ощущались Китом как три разгромных, и совершенно непоправимых проигрыша, которые многократно аукнутся грандиозными переменами всей Истрии.

Глава 51

Мы пришли в замок Юз. Стражники отворили нам врата, и препроводили в кабинет казначея-архивариуса Беренгара.

--Что-то вы не торопились,--сказал Беренгар после приветствия,--чего желаете господа...пива, чаю с мятой?

--Желаем увидеть герцога Юза,--ответил Альмогласт,--где он?

--В столице,--сообщил Беренгар,--только теперь я не уверен в том, что он вам нужен, и вы ему.

--То есть?--удивился я.

--Почтовый голубок принес весть, что если лжепророк пожелает принять участие в делах Истрии, то его непосредственным начальником будет сам король, его величество Кит Четырнадцатый.

--Мое мнение разве не имеет значения?--спросил Альмогласт.

--Имеет,--ответил архивариус,-- только после присяги королю. А до тех пор, охота инквизиции на вас продолжится.

--Мы можем остаться здесь на какое-то время?-- поинтересовался лжепророк.

--Можете, но имейте ввиду, что если отряд инквизиторов постучится, то мы обязаны отворить, и передать тебя им.

--Ясно, а что с наследником, приведшим меня сюда?--Альмогласт показал на Рия.

--А почему именно он?,--поднял брови Беренгар,--в любом случае это решать самому герцогу Сервилаю Юзу, а он отсутствует здесь.

Беренгар постучал по столу трижды, в кабинет вбежали стражники и схватили нас.

--Господа,--заявил архивариус,--я понятия не имею о том, какие мысли вертятся у вас в головах, а посему, считаю должным обезопасить обитателей замка от вашего влияния.

Нас отвели в камеру, у меня отобрали флейту, у нас всех оружие, у Заратустры кисти, а на Альмогласта надели железную маску.

--Так-то лучше,--прокомментировал Беренгар,--в маске стоит мембрана, которая делает голос лжепророка тоньше, и лишает его воздействия на нас.

--scheize--прошипел сквозь зубы Заратустра.

В тюрьме мы выспались от души. Утром, я проснулся от пения тончайшим голоском, исходившего из маски лжепророка:

--В лесу родилась елочка, в лесу она росла, зимой и летом стройная, зеленая была...

Глава 52

--Что за чушь ты несешь?,--спросил я лжепророка.

--Это не чушь, а первое, что пришло мне в голову, как только я проснулся,--пропищал он.

--Разве это не может быть чушью?--поинтересовался поднявшийся с кушетки Рий.

--Может конечно, но вполне вероятно, это подсказка интуиции.

--А что такое интуиция?,--задал вопрос я.

--Продукт деятельности ума, который независимо от воли, перебирает события и складывает из них логические цепочки по правилам укоренившимся согласно приобретенному в процессе жизни жизненному опыту.--тоном петушиного лектора произнес Альмогласт.

--А иногда просто чушь,--буркнул через плечо лежащий лицом к стене Заратустра.

--А иногда, это голос, провоцирующий собеседника на нужные ответы,--сказал лжепророк,--Чушь!Чушь--то самое слово, которое мне было необходимо, спасибо тебе Весмерхил за подсказку. У меня появилась идея, как нам отсюда выбраться.

С этими словами, лжепророк вскочил с кушетки, резво запрыгнул на стол, придвинутый к стене, в которой было маленькое зарешеченное окошко. Он посмотрел в него, и сообщил:

--На плацу несколько десятков воинов, возможно этого хватит. Ты, Заратустра, нарисуй на стене самою суть "чуши", если ты ее себе хоть как-то представляешь. Ты, Весмерхил, отбей кулаками на столе ритм "чуши", чтобы натолкнуть Заратустру на правильное решение, а я погляжу на то, что у вас получится, и подберу нужные слова.

--Они разве подействуют с твоим измененным маской голосом?--возразил Рий.

--Свой голос я пестовал, дабы вкладывать в слова смысл так, чтобы ронять их прямо в душу слушателя. Сейчас же, в души нужно заронить саму "чушь". Наши пленители сами вложили понятие "чуши" в мой измененный голос, надев на меня эту маску.

--Мне нужно лучше понимать то, к чему мы стремимся, чтобы правильно отбить ритм,--заявил я.

--Мы заразим бессмыслицей умы всех, кто нас услышит, мы обнулим в их головах само понимание законов бытия, и перенаправим заряд чуши на законы мироздания.

--Эк загнул,--засмеялся Заратустра,--отменим силу притяжения к земле, а воздух упадет на потолок?

--На это не хватит силы завороженных нами умов,--серьезно проговорил Альмогласт,--достаточно будет отменить законы природы на маленьком участке стены, чтобы сделать в ней дыру.

--Ни хрена не понял--проворчал Заратустра.

--Вот и малюй на стене свое непонимание,--пискнул на него Лжепророк,--а я подстроюсь под то, что получится.

--Чем малевать то?

--Да хоть говном!

--Бред какой-то!

--Малюй бред, если говно для тебя бред, им и малюй его...

Заратустра полез в отхожее ведро, и достав оттуда кусок говна приготовился мазать его на стену.

Я стал отбивать на столе ритм "В лесу родилась елочка"...надо же было с чего-то начинать. Потом, я стал последовательно ломать структуру песенки.

Лжепророк пищал ее, слушая меня, и глядя на рисунок говном, меняя мелодию и каверкая слова в тон увиденному на стене и услышанному от меня.

Рий вскочил на стол, и стал наблюдать через окошко за переменами в поведении солдат на плацу. Как он сообщал, воины, начали путаться в ногах, спотыкаться, потом и вовсе принялись разбредаться и расползаться беспорядочно в разные стороны. У Рия на столе подкосились ноги, и он чуть не грохнулся...

Альмогласт приблизился к Рию, и прошипел ему, правда шипение сквозь мембрану маски более походило на свист:

--Я долго работал с тобой, и превратил тебя в сосуд, способный вмещать в себя все людские чаяния и переживания...смотри же на этих солдат, впитывай в себя весь этот хаос, воцарившийся в их головах...

После этих слов, лжепророк вновь принялся каверкать до неузнаваемости "елочку".

И Рий смотрел, ноги его ходили ходуном по столу, выплясывая танец безумца, руки едва держались за решетку, готовые повторять те же нелепые движения, что и ноги, но все таки еще цеплявшиеся за железные прутья, повинующиеся лишь первобытным инстинктам.

Так продолжалось еще некоторое время. Когда я сам уже начал терять контроль над происходящим, Альмогласт обнял Рия за бедра, снял его со стола, и приставил к стене, раскрашенной нечистотами совершенно невменяемыми рисунками, и просвистел:

--Дави на стену Рий, дави на нее.

От прикосновения Рия, который едва понимал, что вообще делает, песок в растворе, скрепляющем камни стены, поплыл..отдельнае писчинки зависли в воздухе, какие-то полопались, точно рыбьи икринки сдавливаемые между пальцев.

Через несколько мгновений, Альмогласт уперся сапогом в стену, и надавил на нее. Каменные плиты оплывая и меняя оттенки, посыпались в пустое пространство за стеной...

Глава 53

Пройдя сквозь пролом в стене, мы оказались в темном корридоре, петляющем вдоль различных тюремных камер. Свернули за угол, и наткнулись на двух стражников. Те, все еще пытались собрать в кучу мозги, после того наваждения, которое мы устроили, поэтому не составило никакого труда связать их, и отобрать ключи от маски лжепророка.

Наконец, маску сняли, и Альмогласт вздохнул свободно:

--Игры закончились дети мои --произнес он с кривой ухмылкой, взирая в потолок,--братья, пойдемте наверх, и покажем местным где раки зимуют.

Мной овладел боевой кураж, я ухватился за копье одного из связанных охранников, и второе передал Рию. Альмогласт вооружился мечом и табуреткой, а Заратустра сковородкой и ведром с фикалиями.

Мы поднимались. Первый же охранник на нашем пути, встреченный на лестнице, получил табуреткой в лоб. Второй был утоплен в ведре с говном. Третий был использован в качестве тарана, и проломил головой дверь в кабинет архивариуса Беренгара.

Старик архивариус сидел за своим столом с какими-то свитками в обнимку, и лишь спросил, когда мы вбежали к нему:

--Как вы высвободились?

--Тупость, это такое говно, но если ее собрать в кулак, то она стены прошибает,--ответил Лжепророк,--а теперь вываливай на стол посох и флейту Весмерхила, кисти Заратустры и доспехи Рия.

Беренгар, сокрушенно указал на шкаф возле стола. Мы открыли его, и вооружились как следует. Столом архивариуса забаррикадировали дверь и подперли шкафом.

Я заиграл на флейте развязанную мелодию, приводящую в смятение и навязывающую чувство нерешительности.

--Сейчас мы будем превращать твоих бойцов в наших рабов,--сказал лжепророк Беренгару,--и тебя тоже, будут какие-то пожелания, согласно остаткам свободной воли?

--Да делай уже, что считаешь нужным,--сокрушенно пролепетал Беренгар,--скажи только, Весмерхил, на кой ляд ты 42 ребенка в озере утопил?

--Я уводил в воду грызунов, и не моя вина, что у этих детей оказалось крысиное нутро,--ответил я,-- впредь будет наказание следовать за проступком без заминок.

--Ответ демона, но не пророка, каковым, было, тебя уже стали величать,--с грустью произнес Беренгар,--а как насчет наказания для тебя?

--Рий, заткни ему рот кляпом,--попросил я, и ответил архивариусу,--наказание для меня, приму как должное, каковым бы оно ни было.

За дверью собралось много бойцов.

--Отныне и навек, вы, стоящие за дверью и слышащие меня, подчиняетесь мне,--произнес лжепророк низким голосом,--приказываю вам поворотиться, и атаковать всех вооруженных людей, которые еще есть в замке, по возможности обезоружить и пленить.

Воины развернулись, и побежали во двор. Через пару мгновений, снаружи донеслисъ звуки резни.

Лжепророк отбросил в сторону шкаф и стол, вышел вон, и пошел следом за "обращенными" воинами.

Резня закончилась быстро. Потеряв дюжину солдат, остальные сдались, и также были обращены лжепророком.

К вечеру того же дня, все выпущенные кишки были собраны, а трупы похоронены.

Когда с уборкой было покончено, мы с Альмогластом поднялись на крепостную стену замка.

--Мне не нравится, что я превращаюсь в тебя,--произнес я после длинной паузы.

--Так и ты превращай меня в себя,--ответил он,--я вовсе не уверен в том, что все делаю правильно. Знаю лишь одно наверняка: хочу, чтобы мир услышал меня, и внял моим словам, а для этого за мной должна стоять сила, такие как ты, Орландей и Заратустра, и солидная армия не помешает...

--Чтобы каленым железом выжигать инакомыслие?

--Если придется,--подумав, сказал лжепророк,--но в первую очередь, присутствие вас и войска, придаст мне непререкаемый авторитет, с высоты которого и мыслеформы, заложенные в мои слова зазвучат внушительнее.

Пока мы говорили, из-за пригорка показалась армия--конная тысяча, следовавшая в нашу сторону под стягом черного носорога.

Мы ждали, когда всадники подъедут ближе. Вот, уже можно разглядеть Орландея впереди всей кавалькады...рядом с ним на ишаке трусил старый Калинга, немного поодаль, почему-то на верблюдах, ехали две девушки: одна ослепительно рыжая, другая с русой косой, и белой повязкой на глазах, сквозь которую проступали два кровавых пятна.

Глава 54

По просторам Бадахшанского склона шел Кащей Бессмертный, по прозвищу Бата. Он брел к могучему кедру, на вершине которого, в сундуке, было запечатано его честное сердце. Кащея опередили слуги его вероломной жены, срубили кедр, отворили сундук, и растоптали сердце Кащея. Как только это случилось, Кащей упал, но его растоптанное сердце, злоумышленники уронили в холодный ручей, и Кащей вновь ожил, но ввиде рыжего пса с заостренными стоячими ушами.

Когда все это произошло, брат Кащея--Анупу, узрел, что пиво в его кружке, внезапно вспенилось, и пролилось за края, а то что осталось в кружке, помутнело. Это был знак, предсказанный Кащеем, означающий его смерть.

Тогда Анупу также отправился на Бадахшанский склон, подобрал в ручье сердце Кащея, и попытался вдохнуть в него больше жизни. Получилось так себе, и Кащей, из пса, обратился в огромного человека с песьей мордой.

--Лучше, чем ничего,--сказал сам себе Анупу, и постарался уговорить себя, что остался доволен результатом.

Но совесть продолжала мучить Анупу, и, чтобы быть на равных с братом, он тоже обратился в великана с песьей мордой, но не рыжего, как Кащей, а черного. С тех пор Анупу стали звать Анубисом, потому как тот сноровился отправлять в загробный мир всех врагов Кащея, включая его неверную жену.

Годы шли, а Кащей все скитался по миру в поисках работы. В тех краях не очень то жаловали батраков с песьей мордой. Но однажды, когда Кащей шел по берегу пролива, разделяющего Истрию и острова Южного архипелага, ему на пути повстречался маленький мальчик, и попросил переправить его на архипелаг. Кащей посадил мальчонку на левое плечо, и пошел через пролив. Ближе к середине он осознал, что никогда в своей жизни не носил ничего тяжелее.

--Да кто ж ты такой?--спросил Кащей мальчика.

А тот ему и отвечал:

--Меня зовут Иисус Христос, и я ношу в себе всю тяжесть грехов человеческих, так что отныне, нарекаю тебя Христанесущим....или Христофором.

Когда Христофор переправил Спасителя на другой берег, то впервые за долгие годы повстречал своего брата--Анубиса.

Так и стояли два гиганта с песьми мордами, один черный, другой рыжий, и размышляли о смысле Декартовского дуализма.

Вдруг, братья заметили дымок, поднимающийся из-за можевелового куста. Они заглянули по ту сторону зарослей, и увидели адмирала Казакиса, который сидел на валуне подле небольшого костерка, и за обе щеки уминал кукси из маринованных молочных щенков.

--Привет мужики,--весело обратился к братьям Адмирал --ну и высокие вы парни, мне б такие в войске не помешали, собачатинки не желаете, на винном уксусе?

--Что ты здесь делаешь, архангел?--спросил его Анубис.

--Щенков жру, не видишь что ли?--ответил адмирал,--а еще вас поджидаю...испросить хочу, о моих грядущих путях-дорогах.

--Пойдешь со мной, переберешься через мир мертвых, и выберешься в другой мир, и будешь вершить дела там, если ты конечно закончил их здесь.--сказал Анубис.

--Пойдешь со мной,--проговорил Христофор,--попадешь туда, откуда Спаситель только что вынес тяжеленную кучу грехов человеческих, но он еще мальчик, не умеет прибираться качественно, так что в тех краях, быть может, для тебя есть еще много дел.

--Оба предложения прозвучали заманчиво--ответил адмирал,--но я еще не определился. Давайте ка братцы подождем еще чуток, может намек свыше какой случится...

Братья присели, и все трое набросились на кукси.

Когда со снедью было покончено, из-за куста показались два наездника на ишаках: один Джибраил, другой молчаливый Махмуд.

--Здравствуй брат,--поприветствовал Джибраил адмирала,--привет и вам, братья. Собачатинку уминали? Махмуд говорит, что это нечистое животное.

--Уже неважно,--заявил после ответного приветствия адмирал,-- что скажешь братец, есть ли у меня дела там, откуда ты явился?

--Есть,--ответил Джибраил,--сын твой приемный взывает о помощи.

--Орландей?--так он уже большой, сам с чем угодно справится.

--Он связался с Ионой, которого здесь величают лжепророком.

--Хм,--задумался адмирал,--это аргумент, что ж, Христофор-дружище, я, пожалуй, пойду с тобой.

Великан с рыжей песьей мордой кивнул вместо ответа.

Адмирал Казакис встал, выпрямился, поправил меч с волнистым клинком на бедре, и обратил свой взгляд через пролив, в земли Истрии.

Глава 55

На пригорке, возле замка Юз, Лжепророк расхаживал с кривой веткой в руке взад-вперед мимо сидящего на камне Беренгара. Подле них, стояло несколько десятков человек, жителей окрестных деревень и офицеров из замка.

Беренгар скользил блуждающим взглядом по окрестностям, и по идиотски подхихикивал.

— Перед вами архивариус-казначей герцога Юза Беренгар, — начал лжепророк, обращаясь к пастве, — он знает много об истории вашего края, о вас и ваших семьях. Он знает правду, ибо он казначей, и его задача переводить все яркие и блеклые, счастливые и мрачные события в холодные и бездушные цифры: сколько собрали налогов, на сколько повысилась производительность труда сельского кузнеца, после его счастливой женитьбы, во сколько раз упало качество целебных зелий местного знахаря, после смерти его сына, и как это сказалось на работоспособности селян. Он-Беренгар, с помощью скупой правды, переводит ваши жизни из мира чаяний и разочарований, любви и ненависти, веселья и грусти, в духовное ничто - набор безжалостных цифр. В том и состоит суть самой правды. Другое дело ложь: она порождает сомнения, которые влекут за собой переживания, заставляющие разрешать сомнения с разной степенью успеха. Ложь, создает разнообразие вашей жизни, обогощает ваш духовный мир. Ложь--облагораживает душу как пороками, так и благочестием, заставляет ее метаться и выбирать..заставляет ее двигаться, а значит жить. Во лжи таится бессмертие души.

У лжи есть темные стороны, которые можно легко устранить одним лишь золотым правилом:"поступайте с людьми так, как хотите чтобы поступали с вами". Все что выходит за пределы этого правила, будет благою ложью.

Я говорю о разнице между легендой и правдивой историей. История неинтересна настолько, что даже писарь засыпает, пока записывает ее на пергаментный свиток. Легенда же, заставляет человека сопереживать. Вы, читая скудные исторические хроники, зеваете, и остаетесь безучастными к скупым буквам. История-прошлое, она мертва, и у большинства из вас не возникнет желания ее оживить. Но, вы охотно оживляете ложь-легенду своими чувствами. Таким образом, то что жило(история), уже мертво, то чего никогда не было(легенда), обретает пульс. Не держитесь за мертвецов, думайте о живых, пересказывайте им легенды, радуйте себя и других сердечными переживаниями, которыми они вас награждают, а в обмен на это сами крепнут, и обращаются в новую действительность.

Однажды, зашел человек в приют для калек и болезных. Когда он оказался в первой комнате, где жили одни слепцы, он рассказал им о себе, и слепцы узнали часть истины о человеке. Во второй комнате, гость нашел глухих, но они увидели человека, и узнали о нем другую часть истины. В третьей комнате, проживали слепоглухие...они познали еще одну часть истины: запах человека.

Когда калеки собрались вместе, то попытались соединить воедино все куски правды о человеке. Стоит ли говорить о том, что у них ничего не вышло? Нам не дано познать правды целиком, ибо в каждом из нас чего-то недостает: кому внимательного взгляда, кому бдительности слуха, а кому и вовсе нос отрезали за разбой на соседней ферме.

Целостность картины, дополняет лишь наше воображение, которое плодит мифы. Так стоит ли противится этому естесственному свойству живого разума? Не тратьте на противление свое драгоценное время, рассказывайте небылицы и внимайте им, и тогда ваша жизнь избавится от скуки, перестанет выглядеть как набор мертвых цифр и букв на куске пергамента, и наполнится смыслом.

Вы - не те кто вы есть в сухих хрониках и отчетах, вы те, кем вы хотите быть, согласно желаниям разума и его силе. Говорите повсюду, что настало время героев, и они грядут, наступают на серые земли из замка Юз. Пускай эти рассказы обрастают слухами и немыслимыми подробностями, ведь если в них поверят другие, их сила веры укрепит тех на кого она направлена, так же, как крепнет целительное свойство старой, намоленой многими поколениями мироточивой иконы."

Глава 56

Я менял повязку на глазницах Лушии, и думал:"Хорошо, что она сейчас не может видеть моего лица".

— Зачем ты это сделала?

— Сначала почувствовала, что ты натворил, потом узнала, долго не могла поверить, но когда мы совершали переход в замок Юз, все чаще слышала подтверждения, мм, твоему падению...

—Ты про сорока двух мальчиков?

— Про сорок две души, которые ты увел в ад, как исполнительный демон на службе у дьявола.

Я поежился.

— И что будет теперь?

— Теперь, — произнесла она, — теперь мой возлюбленный - слуга Сатаны, у которого слепая женщина. Свет моей души померк с твоим падением, но ты остался, и я все еще согласна пойти за тобой хоть в рай, хоть в ад, но теперь уже, похоже, в ад.

— Избавление деревни от чумы не перевесит чашу весов в другую сторону?

— Не думаю, — Лушия подумала, и добавила, — прости меня...

— За что?

— За то, что повесила на тебя еще один грех — мои вокорчеванные глаза.

— Это больше чем грех, это чувство вины, — ответил я, — теперь оно будет сквозить из всей моей музыки.

— Не хочешь попросить прощения?

— Нет, это ничего уже не изменит. Прощение - первый шаг на пути к исправлению, а оно уже невозможно.

Я поцеловал Лушии руки, и вышел за врата замка Юз, где уже собрались все музыканты, которых удалось найти в окрестностях.

— Будем учиться играть вместе, оркестром. — Объявил я им.

Три сотни музыкантов переглянулись между собой, такого большого оркестра этот мир еще не видел.

Пришлось поработать с каждым персонально: я приказывал музыканту сыграть любую мелодию на его вкус, и подстраивался к ней, уводя своего подчиненного на нужный мне такт и тональность. Глаза многих из них округлялись во время игры--впервые они познавали, что музыка способна точно отобразить в звуках душевные порывы и мысли, а затем изменить их, вылить наружу, и заразить ими всех имеющих уши, увлечь за собой, подстроить под себя и насадить свою волю.

Работы было много, но спустя несколько дней, мы рискнули сыграть всем оркестром. Я вооружился посохом М, точно дирижерской палочкой...в другую руку взял меч, и махнул им, давая знак начинать.

Начали свирели, их звуки цеплялись за легкий ветерок, обдувавший музыкантов, и замыкали его в спираль вихря вокруг нас. Подключились флейты, вкладывающие в ветер силу стремительного горного ручья. Присоединились струнные инструменты, закрепляющие установившийся порядок своим ритмом. Загудели габои и фанфары, превращающие шум ручья, струящегося в воздушном вихре в могучий водопад, грохотание которого на излете обеспечила барабанная дробь.

Я вступил в центр все увиличивающего свою скорость вихря, и стал медленно подниматься над землей. Музыканты ошалело взирали на меня снизу вверх, но продолжали играть. Им было все еще невдомек, что они не оседлали ветер, и поднялся он лишь в их воображении, но они настолько поверили в эту иллюзию, что я сумел взойти по потокам их веры, точно по каменным ступеням.

Я поднялся в воздух уже на три человеческих роста..кто-то из подопечных поперхнулся хлопая глазами в мою сторону, и сфальшивил. Мелодия стала терять свою стойность, вихрь развеялся, и я грохнулся на землю.

Поднялся, отряхнулся, потер ушибленное колено, и приказал:

— Все сначала!

Глава 57

Заратустра работал в связке с Орландеем. Они готовили армию: десантную конную тысячу , присланную адмиралом Казакисом, и ополчение герцогства Юз(около пятисот пехотинцев и сотня всадников). Кроме того, у него в подчинении была дюжина боевых монахов Св. Батта и полсотни пограничников с Восточной заставы.

На щитах воинов, Заратустра рисовал оскалившиеся морды невообразимых доселе никем демонов. Они были точно живые, и будто норовили в следующее мгновение сомкнуть пасть с головой супостата. Заратустра нашел нескольких рисовальщиков, и приказал им копировать его собственные рисунки.

У Орландея было теперь двадцать верблюдов. Он обучал лучших наездников езде и маневрированию на них. Верблюжья кавалерия предназначалась для того, чтобы пугать вражескую конницу, ибо лошади панически боятся верблюдов.

Пока Орландей муштровал пехоту на плацу, Заратустра пропадал у стеклодува, и, однажды, вынес из мастерской два стеклянных алых шара, и принес их мне.

— Зачем они? — Спросил его я.

— Это новые глаза для твоей Лушии, — ответил он, — силами Альмогласта, Калинги, и твоими, припаяем нервные окончания к шарам...я не могу сделать настоящие глаза, но я старался, мне кажется, Лушия сможет ими что-то узреть...

— Но почему алые? — Спросил я.

Заратустра нахохлился, и с гордым видом заявил:

— Я художник...я так вижу.

По просьбе Орландея, Лжепророк обучил солдат боевому кличу, в который вложил силу, вызывающую у врага дрожь в коленях.

— Может тогда лучше бы чесотку или тошноту? Так эффективнее. — Предположил я.

— Не опошляй военное дело, — ответил Орландей, — солдат, это не тот кто только воюет...он еще возводит форты, грабит, чинит крепости, насилует, строит госпитали на пути военного обоза, и все это должно вселять обывателю уважение к нему, хотя бы на основе страха, и если где-то дело дойдет до ненависти к солдату, то она(ненависть), должна иметь шанс перерасти в обожание...

— Так бывает?

— Так бывает, и только потому войны иногда прекращаются.

Клич звучал странно, будто позаимствованный из иного мира: "Уррраааа".

Мы сделали операцию Лушии. Когда сняли повязку с ее лица, на нас сверкнули алым пламенем ее новые глаза, мерцающие, аки тлеющие угли.

— Ты что-нибудь видишь? — Спросил я Лушию.

— Вижу, — ответила девушка, — но незнаю что. Похоже, это то, что мудрецы называют аурой человека: светящиеся силуэты с размытыми границами, мерцающие различными цветами. Неодушевленные предметы не вижу.

— У меня какая аура? — Поинтересовался я.

— Неопределенная, сияющая всеми цветами радуги...

— А у Заратустры?

— Он вообще выглядит как обычный человек...рыжий, без одного уха.

Заратустра поднял руки, и убедился, все ли уши на месте? Все.

— А Орландей, как смотрится?

— Движущийся черный квадрат.

— Дитя порядка. — хихикнул под нос Заоатустра.

— Ну а Альмогласт?

— А он здесь? — Удивленно спросила Лушия.

— Стоит рядом с тобой, по правую руку.

Девушка повернула голову вправо и моргнула, сверкнув алым пламенем.

— Я никого не вижу.

Глава 58

Теодор Вормс сидел в кресле напротив Великого инквизитора Лукреция Шестого в своем особняке в Ладаминфарисе, и пил пиво.

Протезы на ногах, сделанные Викентием, еще были непривычны, но служили отменно.

--Так чего желает душа лжепророка?--спросил Лукреций после затянувшейся паузы.

-- Вопрос некорректный, Ваше Высокопреосвященство,--ответил Теодор,--у него нет души.

--Как так?

--Душа-это колебания энергетического поля живого существа, в котором зашифрованны все поведенческие шаблоны, которые не прописаны волей Божьей как инстинкты самосохранения, утоления голода и продолжения рода. Все существа, сложнее таракана, обладают душой, и Альмогласт не являлся исключением...до поры.

--А сейчас?

--Лжепророк нашел способ вскрыть божественный шифр души, и считать его. Он, отождествил каждый кусочек своей души с мыслеформой, и разнес их(кусочки эти), по всему словарю. Говоря строго, душа у него есть, но она не с ним, а распластана по словам и фразам нашего языка, но силу они имеют, только когда исходят от первоисточника, то есть, когда вещает сам лжепророк.

--Обмен души на мудрость? Не одно ли это и то же, что продажа души дьяволу?

Теодор ненадолго задумался, и проговорил:

--Мне он душу еще не продавал...

Лукреций подпрыгнул в своем кресле, как ошпарённый, и вытаращился на Вормса, не в силах больше вымолвить ни слова.

--К-к-кто ты такой вообще?--наконец выдавил из себя Великий инквизитор.

--"Я -часть той силы, что вечно хочет зла, но совершает благо"-как я уже однажды сказал одному почтенному доктору,--с лукавой усмешкой произнес Теодор,--но, вернемся к нашим баранам старик, что ты намерен сделать с машиной, которую я тебе отдал..о четырех сосудах?

--Йя-я, хотел подчинить себе короля Кита,--пролепетал посеревший Лукреций.

--Идея хорошая, но мне не подходит,--сказал Вормс,-- а как насчет того, чтобы я поработил тебя?

--М-меня?--только и смог выдавить Лукреций.

--Викентий!,--скомандовал Теодор, повернув голову в сторону двери,--выкатывай сюда нашу новую машину, будем делать из архиепископа ласкового домашнего котика.

Теодор встал, и, дохромав до Великого инквизитора, положил ему свои руки на плечи, и заглянув через глаза в душу, прошипел:

--Ты давно уже мой, твоя гордыня, точно перина для моих старых костей...

За дверью послышалось дребезжание стеклянных сосудов и стук колес по швам между плитами каменного пола.

Глава 59

Король Истрии Кит Четырнадцатый, заглянул в покои своей жены.

Королева Дискордия, вальяжно разлеглась на подушках широкого золоченого алькова. Она была молодой женщиной 28и лет от роду, с соблазнительными формами тела и ослепительно красивым лицом. Ее белоснежная кожа выгодно контрастировала с черными волнистами локонами, а большие миндалевидные зеленые глаза были слегка раскосыми, что придавало ее личику лукаво-кокетливое выражение.

--Привет-привет моему неудачливому муженьку,--едко прохихикала Дискордия,--сколько еще сражений продула наша армия на этот раз?

--Так и будешь насмехаться, или все же начнешь вести себя как добрая жена, и утешишь, обнадежишь, а то и посоветуешь что-то?

Король Кит не считал себя ни глупцом, ни подкаблучником, но он, великолепно отдавал себе отчет в том, что Дискордия, бывает чрезвычайно полезна в государственных делах, если подыграть ее честолюбию, например, явившись с видом побитой собаки, от которого самомнение королевы начинает раздуваться до немыслимых размеров, и с высоты этого пузыря тщеславия, в Дискордии просыпалась жажда кипучей деятельности. Ее женское очарование, трамбовочным катком проходилось по воздыханиям вельмож, министров и королей, оставляя после себя шлейф из разбитых сердец, и улаженных государственных дел.

--Власть архиепископа крепнет, мой король,--серьезно заявила она, и от былого насмешливого кокетства не осталось и следа,--он уже отправил полк Священного легиона в герцогство Юз, с целью уничтожения лжепророка и его людей.

--Как?--воскликнул Кит,--без согласования с советом?

--А зачем оно ему?--возразила Дискордия,--охота за лжепророком была согласована и объявлена давным давно, герцог Юз кусает локти, и больше не властен над своей вотчиной, армия архиепископа не подчиняется тебе напрямую, к тому же, столкновение между святошами и лжепророкам не должно произойти на королевской земле...

--Сервилай Юз, потерял в войне большую часть своего полка, но я не могу отпустить его домой, возвращать себе герцогство,--сказал Кит,--мои же войска, также задействованы почти все на западе, в войне с Эствигом, и я не смогу помочь ему. Но, заинтересован ли я в том, чтобы святоши одолели лжепророка-вот в чем вопрос. Церковь и так окрепла в последнее время до свинского состояния, благодаря стараниям Теодора Вормса...не пора ли резать хряка?

--Правильно мыслишь дорогой,--промурлыкала Дискордия,--но, как ты только что справедливо заметил, Сервилай Юз немощен, ты тоже, нож для закалывания хряка есть только у лжепророка.

--Ему нужно помочь,--сделал вывод король,--мне его победа не нужна, но мне необходимо щелкнуть по носу церковь, пускай она проиграет в данной авантюре, а силы лжепророка существенно поредеют, и он станет сговорчивее со мною.

--Нужно послать к лжепророку человека,--заключила Дискордия,--сведущего в последних событиях, делах и планах церкви. Пускай этот человек опередит Священный легион на пути в замок Юз, и поспособствует лжепророку ценными сведениями.

--Кого пошлем, моя королева?

--Положись на меня, Кит,--улыбнулась Дискордия,--я пошлю такого человека, который все сделает правильно.

Король распрощался с женой, и покинул ее в приподнятом расположении духа: цель достигнута-королева включилась в игру со всем своим искрометным энтузиазмом, а значит, можно ждать положительного результата.

Дискордия, лишь Кит ушел, хлопнула в ладоши, созвала своих служанок, и приказала им сыскать для нее одежды простолюдинки.

Король Кит не ошибался, что его жена скучает, и с удовольствием включится в интриги, но он и подумать не мог, что скука его жены гораздо более обширна, что активных действий жаждал не только разум королевы, но и ее чресла, и инстинкты охотницы за мужскими сердцами, и она готова сыграть роль шпионки сама.

Глава 60

В замок Юз пришла женщина о трех жлобах с пудовыми дубинами наперевес--телохранителями. Назвалась Пандорой — купеческой дочкой. Все непрошенные гости были одеты как простолюдины, но по осанке и манерам женщины, было заметно, что она благородных кровей. Вскоре все вокруг поняли, что перед ними королева Истрии, но она, похоже, к этому была готова.

Дискордия понимала, что если имеет дело с властителем умов, то хитрые приемы дворцовых интриг и тонкие увещевания с семиэтажным подсмыслом не пройдут. Нужно было действовать как-то иначе.

Заратустра, лишь увидел ее, кинулся наутек со всех ног, выкрикивая свое сокровенное: "Scheize!"

Орландей, глядя на нее, сам того не заметил, как машинально вынул из ножен саблю, и ушел, якобы в поисках точильного камня.

Я, посмотрев на реакцию братьев, нихрена не понял, и задался цель услышать, как она поет, чтобы сделать какие-то выводы. Один вывод, правда, напрашивался сразу — баба не простая.

Альмогласт, после приветствия, поймал ее хитрый взгляд, точно рыба заглотившая наживку, и тут же увел ее в свою комнату. Пандора дала знак телохранителям, и они не стали возражать.

Через час, он вышел потный и растрепанный.

-- Ну?-- спросил его я.

-- Горяча девчина,-- ответил Лжепророк, утирая слюни на подбородке,-- даром что королева Истрии.

-- Какими судьбами здесь? Захомутала, в оборот взяла?--спросил Заратустра.

-- В оборот взяла. Сообщила, что Священный легион идет сюда под командой Вормса.

-- Вот почему-то совсем не удивлен. Черт с ним, с легионом, а баба то, тьфу ты, Ее Величество, веревки вить из тебя будет?-- буркнул не то вопросительно, не то утвердительно Орландей.

-- Постарается.

-- А ты из нее?-- с надеждой спросил я.

-- Постараюсь.

-- Делаем ставки господа,-- провозгласил Орландей,-- ставлю золотой на Дискордию.

-- Я тоже, пожалуй, поставлю на нее,-- буркнул угрюмо Альмогласт.

-- Ты можешь ее "обратить"?-- поинтересовался я.

-- На кой? Она и без того такая же как я, только в юбке. Смотрю на нее, точно в зеркало гляжусь, и думаю, второй я здесь мне не нужен...но уж больно горяча стерва...

-- Какие проблемы связанные с ней можешь прогнозировать,-- деловито спросил Орландей.

-- Любые, и все сразу.

-- Она вообще на нашей стороне?-- спросил Заратустра.

-- Воот,-- поднял палец Альмогласт,-- чтобы ответить на этот вопрос, хорошо бы разобраться на чьей мы стороне?

-- На своей,-- сказал Орландей.

-- Дискордия попыталась выведать у меня наши цели, а когда ей этого не удалось, решила, что нам просто нужна власть, и чем больше— тем лучше. Я не стал ее разубеждать, пускай думает что хочет до тех пор, пока ей кажется, что нам по пути. В противосстоянии Вормсу мы сошлись. Она, безусловно, продолжит выяснять, какая она— наша сторона, и ей это не удасться, пока мы сами этого не поняли. А где она вообще, эта Наша сторона?

Тем временем, Дискордия сдружилась с Лушией, и через пару минут разговора с королевой, Лушия прибежала ко мне, схватила за руку, и увлекла в спальню.

Следующий короткий разговор у королевы был с Юдифь. Мгновения спустя, после него, Орландей был затащен своей рыжеволосой бестией в свою комнату.

После бурного уединения со своими женщинами, все трое— я, Лжепророк и Орландей, сидели на завалинке замка, потные и всклокоченные...и молчали.

К нам подошел Заратустра:

-- Что? Женский пол напомнил о себе?

Все трое синхронно кивнули.

-- Вы имеете мир, а бабы имеют вас?

Вновь последовал одновременный кивок.

-- За вашими деяниями стоят ваши духовные дети—идеи в людских головах...а за бабами дети из плоти и крови—грядущие за нами поколения, это ли не намек на то, что вы чего-то упускаете в вашей картине мира?

– Семья—ячейка общества,–проговорил Лжепророк,-- если мы хотим вернуть духовное состояние паствы на былую высоту, начинать нужно с этого...

– Ох!Чует мое сердце, не к этой мысли подталкивала тебя королева своими действиями,-- засмеялся Заратустра.

– Плевать...подтолкнула же.

Глава 61

Через два дня, у берегов герцогства Юз, на озере Иссык, показалась флотилия из торговых кораблей, имевшая на борту четыре тысячи воинов Священного легиона с Теодором Вормсом во главе. Над озером стоял густой туман.

Замок Юз, находился в версте от берега, и ров вокруг него, соединялся каналом с озером.

Орландей вывел почти все войска на берег, дабы воспрепятсвовать высадке на него легиона.

Со стороны Вормса, было бы безумием форсировать берега, несмотря на почти трехкратное численное превосходство. Даже если бы ему удалось высадиться, то легион понес бы большие потери, а ведь еще предстояло брать крепкий замок.

С флагманской галеры была спущена шлюпка, и она стала приближаться к берегу под белым флагом.

Наконец, на песок сошел Теодор Вормс. К нему на переговоры вышел Лжепророк.

— Это такая демонстрация силы?— спросил Альмогласт, — не думаешь же ты и в самом деле атаковать с такой неудобной позиции?

— С чего ты взял, что я хочу напасть? —удивился Вормс,--я лишь хочу предложить тебе выбор...

— Какой?

— Любой.

— А точнее?

— Хочешь боя, он будет: высажусь на безопасном расстоянии отсюда и побадаемся. Захочешь присоединиться ко мне, так тому и быть. Я шел на тебя войной, до тех пор, пока делал карьеру в церковных кругах, теперь же, церковь принадлежит мне, и в этом твоя главная заслуга.

— Это как так?

— Глинянные сосуды, созданные и потеряные тобой, я усовершенствовал, и подчинил себе волю Великого инквизитора, теперь он моя марионетка, так что, спасибо тебе.

— Пожалуйста, — закусив губу ответил Лжепророк.

— Твоя основная цель, — продолжил Вормс, — донести до людей слово Божье, и знаешь, я на это вполне согласен, если в итоге твоя душа будет моей.

— А как же извечное противление воле Бога?— Возразил Альмогласт.

— Компромисс, знаешь ли, — пожал плечами Теодор, — будут и другие страны в иные времена, которые погрязнут в пороках и канут в Геену огненную, я могу себе позволить дождаться их появления. Но если ты будешь мой, ты уже не явишься в те новые города очередным Ионой, спасая их своими предостережениями.

— А если я пойду против тебя?

— Истреплешь свои войска, не доберешься до паствы, не завершишь миссию, и города будут отданы на растерзание мне. А мы с тобой уже потягаемся снова в следующей эпохе. На самом деле, любое твое решение меня устроит.

— Хочешь сказать, что ты в любом случае выиграл?

— Ну разумеется, — усмехнулся Теодор, — давным давно, в ином мире, ты явился под именем Иона, и тебе была поручена Богом та же самая миссия что и сейчас. Ох и нагнал я на тебя страху..и ты испугался, но после пришел таки в Ниневию и предостерег ее жителей. Раунд остался за тобой. Но нынче этот номер не пройдет, люди уже не такие наивные и доверчивые, я уж постарался. Ты и сам это знаешь, поэтому собрал большие силы, и воинов, и пророков, и ведешь их в сердце Истрии. Но что ты можешь сделать? Изменить церковь? Какой смысл? Та, что есть , как и всегда вещает о добре и вселенской любви, только люди охладели к Вере. Можешь ли ты разжечь в них огонь любви к ближнему? Ты сам людей недолюбливаешь, так что это не твой вариант. Изменить государственный строй? А он ведь не плох, при всех своих недостатках, я лучше пока не видел, и ты точно не сумеешь изменить его к лучшему, да и человек при хорошем строе лучше не становится. Обратить силой твоего слова всех в рабов, так это шаг навстречу мне..я даже апплодировать тебе буду. Ты нарастил немалые силы, но все, что насаждается с позиции силы, всегда выходит боком, уж поверь мне, это мой конек. У тебя просто нет больше вариантов: проповеди, которые ты вещал в последнее время, они ни о чем, освобождают разум простолюдина, и провоцируют его на анархию, а это тот же путь в геену. Кроме того, я так понял, что у тебя осутствует четкий план. Я облегчил тебе участь, и расписал все существующие варианты, и они все проигрышны для тебя.

— Воот, — Лжепророк поднял палец вверх,--существующие..ты их знаешь все, но нет в тебе созидательного начала, потому для тебя нечто новое, пострашнее любви Господа к своим созданиям. Когда я все таки пришел в Ниневию, ты помыслить не мог, что я на это отважусь, потому проиграл, ибо нет у тебя ключа ко всему новому. Я не могу снова поступить как встарь, ибо сам же и создал тогда прецедент, но я все еще способен на новые, не имеющие примеров шаги.

— Да нуу! — Рассмеялся Теодор, — а ну ка, удиви меня.

Лжепророк скривился, посмотрел за спину Вормсу, щелкнул пальцами, и сказал:

— Легко!

В следующий миг, из тумана, позади флотилии Вормса, полетели горящие ядра катапульт в корабли Священного легиона. На них началась паника, ибо враг внезапен, и прка еще неведом.

— Твоя работа? — с удивлением спросил Теодор.

— Неа,— усмехнулся лжепророк, — но, видимо, кто-то в меня еще верит.

— Еще поболтаем, — прокричал Теодор запрыгивая в шлюпку.

— Не сомневаюсь, — угрюмо ответил ему Лжепророк.

Между тем, из тумана показалась флотилия адмирала Казакиса. Его военные корабли в щепки разбивали своими таранами суда Вормса, спешно собранные из разных торговых флотилий лишь для перевозки легиона через озеро. Никто и подумать не мог, что мятежный адмирал надумает вернуться, и зачем-то напасть на армию церкви.

Войска Орландея наблюдали за морским побоищем с берега не шелохнувшись.

То была не равная битва, а избиение. Через полчаса, большая часть судов Вормса горела, некоторые пошли на дно, иные, под покровом тумана сумели улизнуть, в том числе и галера Теодора.

Лжеппорок наблюдал за побоищем с берега, скрестив руки на груди, и размышлял о привратностях судьбы, или о Божьем промысле:

— Кто-то в меня еще очень верит. — буркнул он себе под нос, и стал спокойно дожидаться высадки нежданного союзника.

Когда морской бой был завершен, адмирал Казакис ступил на берег озера.

Глава 62

Отец и сын уединились для разговора.

— Что ты теперь намерен делать? — Спросил Орландей.

— Совершу рейд по Истрии, собирая семьи моих солдат, чтобы отвезти на Южный архипелаг, мою новую родину. — ответил Казакис.

— Новая родина, — хмыкнул Орландей, — звучит ужасно, разве можно менять родину так просто? Не об этом ли говорил Альмогласт, когда рассказывал о падении нравов?

— Полагаю, в том числе и об этом, — согласился адмирал, — но я работаю с тем что есть, а вы поставили себе задачу изменить реальность. Кроме того, Истрия перенаселена, и ощущается острая нехватка земель, и опять же: есть у меня несколько сотен бойцов, которые хотят остаться в родных краях и защищать их...они присоединятся к тебе, если, конечно, вы намерены оборонять Истрию в войне против Эствига. Намерены?

— Да отец, цель обнаружилась сама собой. Война очищает умы от праздности и рождает героев. Они-герои, по большому счету, не нужны в спокойные времена, и к ним никто не прислушивается...

— Все так, — кивнул адмирал, — но за прожитое время, я понял главное: к героям прошлого, прислушиваются в мирное время только тогда, когда имеет место ритуал жертвоприношения.

— То есть?

—Трагическая потеря воспринимается людьми ближе к серду, чем разумные увещевания. К твоему Лжепророку прислушиваются до тех пор, пока он рядом, но его слова запечатлятся в веках, только если народ будет знать, что был принесен на алтарь будущего процветания всеми уважаемый человек-легенда. Альмогласт и сам это понимает. Я знаю его не первое тысячелетие, и не верю, что он принесет в жертву себя, и поэтому, я переживаю за тебя, мой сын. Спрашиваю тебя в последний раз, ты уверен, что тебе по пути с Лжепророком?

— Делай что должен, и будь что будет, —процитировал Орландей с грустью, — так ведь ты меня учил?

Адмирал Казакис надолго замолк, а потом произнес:

— Значит, такова судьба сынок. Мы, скорее всего больше не увидимся, завтра я отплываю в окрестности Ладаминфариса, собирать семьи моих бойцов...прощай сын.

— Прощай отец.

На холме, возле замка Юз, Лжепророк проповедовал перед солдатами:

"Я много лет провел у Бадахшанского перевала — перекрестка миров. Встречал много разных людей из иных мест. Один мне поведал легенду о титане Прометее, который вопреки воле богов украл огонь, и подарил его людям. За это, он был навечно прикован к скале, и орел каждый день выклевывал ему печень, причиняя титану ужасные муки, а к следующему утру печень отрастала снова, и страдания героя продолжались.

Другой человек говорил так: великий бог Один, пригвоздил себя копьем к священному древу жизни Игдрасиль, и висел на нем, познавая суть мира через страдания.

Третий вещал: сын божий, Иисус Христос, был распят на кресте за грехи человеческие.

Четвертый говорил, что его бог, некий В.И. Ленин, который был убит злобным демоном по имени Сифилис. Но человек, и его соплеменники, свято берегут память о своем павшем боге, и как заклинание не устают повторять фразу:"я на вишенке сижу, не могу накушаться, дядя Ленин говорит, маму надо слушаться". Так в их умах укоренилось почтение к матерям.

Все эти жертвы лишь для того, чтобы потомки помнили, с уважением продолжали следовать заветам мучеников, и внимали им.

Народ нынче подзабыл о богах и титанах, и настало время героев, а значит, небеса вкладывают нашу судьбу в наши же руки.

Мы, идем на войну с Эствигом, вас поведет генерал Орландей. С этого момента, я замолкаю, теперь проповедовать станет генерал. Он расскажет вам об истинных ценностях жизни: о семье, о боевом, ремесленном, крестьянских и прочих братствах, которые поддерживают ваши семьи. Слушайте его, и внимайте, и пускай ваша вера в его слова крепнет с каждой новой победой нашего генерала."

Немного в стороне от солдат, Альмогласта слушала эствижанка Юдифь, и темное пламя разгоралось в ее зеленых глазах.

Глава 63

Через неделю после бегства Вормса с озера Иссык, наши войска, усиленные шестьюстами воинами Адмирала Казакиса и еще тремя сотнями ополченцами герцогства Юз, выдвинулись к театру боевых действий с Эствигом.

Везде, где мы проходили, к нам присоединялись все новые силы — сказывалось влияние проповедей Лжепророка о ценности легенд. В каждом населенном пункте мы слышали про себя все новые небылицы: якобы Альмогласт, одним словом способен остановить сердце слушающего и уже умеет воскрешать мертвых воинов на поле боя; что моя музыка взращивает волосы на лысине за минуту; что Лушия может метать своим взглядом огненные шары и т.д..

Недалеко от Ладаминфариса, к нам, в полном составе присоединились монахи Св. Батта с казной столичной обители.

Орландей, на привалах, стал проповедовать идеи семьи и важности сплоченности боевых братств, ремесленных цехов и сельских общин. Взращивались мысли о нерушимости кодекса чести у вояк и аристократов, о их служении родине, пестовались идеи, что гильдии и цеха созданы не столько ради противосстояния власти, сколько ради поддержки своих членов, каковые должны взаимодействовать друг с другом как члены одной дружной семьи. Все проповеди писал для Орландея Альмогласт. В них не было ничего нового, ведь гильдии и кодексы и так уже существовали давно, но людям вселялось понимание их важности и первоочередности, что независимо от мнения церкви и политического строя, люди будут сильны семьей личной и семьей большой, каковой является община, гильдия или цех.

Когда добрались до фронта, Дискордия поставила наше появление в заслугу себе перед королем Китом. Да ради бога, пускай потешит свое самолюбие.

Король, ко времени нашего прибытия, потерпел еще одно тяжелое поражение от эствигского генерала Мороза. Сил у короля и маршала Блатта оказалось всего пять тысяч копий. На военном совете, удалось настоять, что уж коли мы привели войск больше, чем было в наличии у короля, то и командовать объединенной армией станет генерал Орландей, подвинув на этом посту маршала Блатта. Опала, разумеется, с Орландея была снята.

Главного советника командующего — Сервилая Юза сместил на этом посту я.

— Сынок, — сказал герцог мне, — ты подвинул отца, это ли не свинство?

— Свинство, — согласился я, — но с острыми клыками, литыми мускулами, и бронированной шкурой... Кстати, спасибо папаня, без тебя бы вряд ли что-то вышло.

— Пожалуйста, — поджав губы процедил сквозь зубы герцог.

На следующий день, кочевники Фата, пригнали в наш лагерь последнюю самку шерстистого носорога. Это было неожиданно и приятно, а еще напоминало знак свыше, мол, в ответственный момент кто-то наверху не забыл о нас, и преподнес сей неожиданный подарок.

Подошел день битвы с Морозом. Лжепророк, возглавил сотню боевых монахов Св. Батта и встал на правом фланге при поддержке сотни лучников.

— Не видел Юдифь? — спросил его Орландей, перед отбытием того на фланг, — хотелось бы сказать пару слов перед сражением ей.

— Она заявила мне, — ответил Альмогласт, — что не хочет видеть, как ты бьешься с ее соотечественниками, и убежала в рощу...воон там..в тылу.

Орландей промолчал в ответ. Тем временем, Юдифь валялась связанной в обозной телеге под присмотром старого Калинги.

Наспех сообразили доспехи для моего носорога, я встал с ним позади верблюжьей кавалерии в засаде — небольшой рощице на всхолмье, верстой севернее правого фланга. Там же разместились мои триста музыкантов. Под мое начало, Орландей также отрядил мне две сотни пикейщиков, чтобы нейтрализовать атаку вражеской конницы на лесок, который вот вот заявит о себе оглушительной боевой симфонией.

Орландей, поставил главные силы пехоты в центр в двенадцать квадратов по двадцать шеренг каждый. Полторы тысячи всадников под его руководством оставались в тылу. Главные силы оказались в низине, а, честно говоря, откровенно слабые фланги заняли холмы справа и слева от нее.

Пехотные батальоны центра, состояли из пикейщиков и арбалетчиков. Всех имеющихся лучников, отправили по флангам на холмы. Резервами — двумя тысячами пехотинцев, управлял в тылу позади кавалерии маршал Блатт.

Генерал Мороз, уже было расставивший свою пехоту линией в двадцать шеренг в глубину — существенно пошире всего нашего фронта, почувствовал перемену в стратегии вражеского командования, и не торопился пускать свою фалангу в бой, а остановил ее в двух полетах стрелы от наших рядов. Численный перевес его армии был в три раза против нашей.

Ударили барабаны врага. Началось замысловатое маневрирование: линия фалангистов Мороза разделилась на две равные половины, и они медленно поперли на наши фланги, оголив на непродолжительное время центр. Но, очень скоро, мы увидели резервы Мороза-по тысяче копейщиков, прикрывавших маневры фаланги так, чтобы их не обошли через рваный центр с внутреннего фланга. Авангард центра, составила легкая пехота — застрельщики.

Орландей оставался спокоен. Медленные фаланги Мороза, угрюмо и неотвратимо перли на наши фланговые холмы. Мы ответили градом стрел с высоток, однако, не причинив большого вреда тяжело вооруженным пехотинцам Мороза.

Когда, после пятого залпа, фаланги добрались до холмов, наши фланги задали деру: северный(он же правый с Альмогластом), побежал в рощу, где засел я, а южный откатился к резерву. Отступать от тяжелой фаланги — сплошное удовольствие.

Наши действия ничуть не удивили Мороза: как только он занял холмы, его застрельщики из центра, вереницей потянулись на них, занимая стратегическую высоту. По три сотни фалангистов, также остались на них, предупреждая атаку нашей кавалерии.

Главные силы фаланги, стали спускаться с холмов дугами, обнимая наши двенадцать квадратов с трех сторон.

Орландей дал команду, и квадраты перестроились в каре(то, чего этот мир еще не видел), расширившись таким образом, и образовав в центрах каждого квадрата пустое место. При этом, каре остались на изначальных позициях.

Перед столкновением главных сил, я дал отмашку музыкантам играть. Загудели габои и фанфары, застучали барабаны, нагнетая в уши врагов стремительность кавалерийского натиска. Фалангисты Мороза стали часто оглядываться, ожидая удара вражеских всадников с тыла. Мгновенным ответом Мороза, была атака на мою рощу легкой конницы, с целью рассеять музыкантов. Всадники врубились в мою чащу, и тут же были отброшены назад шеренгой пикейщиков. Мороз, ожидал подобного хода, и его осторожные всадники поспешно откатились на фланговые холмы к своим. Потерь враг понес немного, но музыка продолжила звучать.

Наконец, сошлись фалангисты с пехотой в центре: мгновенно, две длинные линии фаланг вынуждены были разорваться на 12 кусков, чтобы взять в окружение каждое каре. На щитах наших копейщиков красовались звериные морды, нарисованные Заратустрой..они охлаждали пыл атакующих. Возникло странное противосстояние: враг не мог сдавить кольца вокруг каре, и воины тыкали друг в друга копьями без особого успеха, рискуя затянуть битву до наступления ночи.

У Мороза было достаточно сил, чтобы позаботиться о защите тылов и флангов своих фаланг, и атака нашей конницы не смогла бы оказаться внезапной и опустошительной.

Орландей скомандовал основной кавалерии обогнуть южный фланг, и на безопасном расстоянии от вражеских застрельщиков и лучников на холме, зайти в тыл. Это должен был быть дооолгий маневр. Но время терпело, центр почти застыл в бестолковых пикейных тычках. Численный перевес фаланг Мороза сошел на нет; занятые им фланги на доминирующих высотах, тоже, никак не могли помочь основным силам; наша музыка действовала врагу на нервы, и Мороз послал в мою чащу тысячу пехотинцев из резерва под опекой легкой кавалерии с холма, мол, когда пешие сломают строй моих пикейщиков, кавалерия довершит разгон музыкантов и остальных.

Между тем, конница Орландея приближалась к резервам Мороза, но и они были построены грамотно, и ощетинились со всех сторон пиками. Пока конница Орландея бестолково дефилировала мимо вражеских резервов на безопасном расстоянии, не собираясь нарываться на пики, Мороз, наконец, заметил, что его фалангисты в центре несут бОльшие потери, нежели наши солдаты: между голов истрийских пикейщиков, то и дело появлялись заряженные арбалеты, и выстреливали свои болты во врага, нанося небольшой, но методичный урон(потом они отходили в пустующий центр каре для перезарядки). Чем медленнее шел бой, тем больше было толку от арбалетных выстрелов. Своих павших воинов, истрийцы отволакивали в центр каждого каре, а эствигские фалангисты, часто топтались на мертвых, и подскальзывались на их крови.

Шум битвы и пыль стояли страшные. Уже было не разглядеть пугающие образы на щитах истрийских пикейщиков, но эствигцы все равно уже не способны были сдавить кольца окружений, спотыкаясь о тела своих мертвых товарищей. Центр не слышал музыки моего оркестра, ни Мороз, ни Орландей, уже не в силах были в суматохе и пылу сражения доносить до основных сил свои приказания, эти силы увязли в бесконечном позиционном противосстоянии.

Единственные боевые части, способные мгновенно реагировать на распоряжения военоначальников — были главные силы конницы с обеих сторон, которыми руководили Орландей и Мороз.

Мороз, повел свою тяжелую кавалерию в мою сторону, Орландей, видя маневр врага, двинулся за ним, оставив бездельничать тяжелый и медленный резерв Эствига.

Эствигцы на фланговых высотках недоумевали: вроде взяли важные позиции без особых проблем, и совершенно не могут их использовать, ибо покидать их нельзя, а отбивать высотки враг не торопится.

Надвигалась пехотная тысяча на мою чащу. Я понимал, что в первую же минуту схватки пехоты налетит легкая кавалерия, и выдавит нас из рощи на открытое пространство. Нужно было: либо прекратить музыку, и скомандовать музыкантам отступление, либо сыграть так, чтобы удержать рощу. Я поднял вверх посох М, и задал тон мелодии, которую Орландей бы не одобрил: зазвучали флейты и свирели, затрещала медленно усиливающаяся барабанная дробь, загудели габои по низам, постепенно повышая тональность...

Подобравшиеся к нам совсем близко мечники Эствига замедлили шаг, и в нерешительности стали переглядываться между собой.

— Да они обмочились от нашего музона, братцы, — закричал кто-то из наших бойцов.

И действительно, эствигцы то и дело стали посматривать себе в пах, смущенно и испуганно бросая взгляды на товарищей.

— В атаку! — закричал лжепророк, — крошить и кромсать! За Истрию!

Под громогласное "Уррааа" четыре сотни наших пехотинцев, вперемешку с монахами Св. Бата, высыпали из рощи. Бойцы сшиблись. Я скомандовал продолжать играть ту же мелодию, сел на носорога, и в окружении верблюжьей кавалерии, помчался из чащи, огибая беспорядочный бой пехоты, и врезаясь в легкую кавалерию врага. Верблюды пугали лошадей, заставляя конницу расступаться в стороны: кто не успевал уклониться, безжалостно давились моим носорогом. Альмогласт бился в рядах моей пехоты и своих монахов поблизости. Мы превосходили врага боевым духом, но не числом.

Наконец, северный фланг эствигских застрельщиков и фалангистов устал удерживать свою высотку, и начал спускать к нам(оставив лишь сотню пикейщиков на холме), приближалась также тяжелая конница Мороза.

Половина резерва маршала Блатта, маршировала из тыла на покинутую врагом высотку.

Я, со своими наездниками на верблюдах, рассеяли легкую кавалерию врага, но впереди меня набирала скорость тяжелая конница Мороза, с копьями наперевес, она двигалась прямо на моих людей.

Я равернул свой маленький летучий отряд, и направил его прямо в гущу сражающихся пехотинцев эствигского резерва и отряда Альмогласта. Мои всадники сшибали всех на своем пути: и своих, и чужих. Я чуть не затоптал Лжепророка, который увернулся в последний момент, и проводил меня странным взглядом, в котором я усмотрел смесь одобрения с семиэтажным матом.

Протоптав себе широкую просеку по телам пеших воинов, мой отряд помчался дальше в рощу, откуда все еще гудели мои музыканты.

Генерал Мороз не решился проделать тот же маневр, преследуя меня по своим и чужим пехотинцам, и замедлил ход своей кавалерии. С его тыла приближались всадники Орландея.

Мороз приказал своим всадникам развернуться, и встретить Орландея лицом к лицу. Орландей же, не дожидаясь окончания вражеского маневра, на полной скорости стал заворачивать вправо, неожиданно атакуя подходящих с холма эствигских застрельщиков, которые сильно опередили своих же фалангистов.

Конница Орландея, почти не снижая скорости, прорубилась сквозь редкие ряды застрельщиков, не задерживаясь и не увязнув в них, и помчалась дальше, на открытое пространство для разворота, уклоняясь по дуге от подоспевших эствигских фалангистов.

Мороз следовал за Орландеем. Увидев это, Орландей не стал останавливаться для разворота, а помчался дальше, расширяя дугу своего движения, и правя на место сечи людей Альмогласта с пехотой. Заметив это, пехотинцы Эствига, помнившие, как я прорубился сквозь них не щадя своих собственных людей, побежали.

Жалкие остатки людей Альмогласта, уже было решившие, что проиграли, возликовали, и Лжепророк скомандовал им срочно отходить в чащу к музыкантам. Музыка стихла.

Взбешенный бесконечными уклончивыми маневрами противника Мороз направил свою тяжелую конницу на нашу рощу. И ничего в ней не нашел...наша музыкальная рота и люди Альмогласта взобрались на деревья(сучки внизу, заблаговременно были подрублены так, чтобы на деревья было легко взбираться). Прочесав всю чащу насквозь, Мороз выбрался с обратной ее стороны. Конница Орландея была уже далеко.

Тем временем, в центре сражения, происходило нечто неладное: из центров каре восставали мертвецы, и по свистку сержантов сменяли передовые шеренги пикейщиков. То было самое трудоемкое творение Заратустры: много недель, он отваривал в котлах кости и кроличьи шкурки, из полученной гибкой массы(после застывания), ваял маски, являющие врагу ужасные лики смерти, и заставляя его думать, что они имеют дело с войсками могущественного некроманта. В пыли и суматохе боя, и от усталости, врагу не могло прийти в голову ничего более, кроме как задать деру. Фалангисты Мороза побежали. Каре перестроились и начали преследование. Те наши шеренги, которые были расположены поближе к флангам, начали восхождение на холмы, которые с тыла уже атаковали резервы Маршала Блатта.

Узнав об этом, генерал Мороз оставил преследование Орландея, и поспешил на помощь главным силам, чтобы приостановить преследование и избиение противником его фаланг. Частично ему это удалось: Мороз прикрыл отступление, но многие фалангисты этого не успели дождаться.

Итоги сражения: поле битвы осталось за нами, семьдесят процентов фалангистов Мороза остались лежать на нем. Фланги эствижан, засевшие на холмах, вынуждены были их оставить, неся при этом ощутимые потери; конница с обеих сторон уцелела; численное преимущество эствижан сошло на нет. Враг не был разгромлен полностью, впереди была еще не одна битва. Уловки, которые мы использовали в бою, врядли сработали бы в следующий раз, уж коли Мороз — совсем не дурак. Предстояло придумать новые ухищрения.

Орландей не нашел свою Юдифь после боя, Альмогласт приказал Калинге надежно спрятать ее. Рий, пал в сече, командуя одним из центральных каре.

Орландея, носили на руках, как героя дня — возможно, переломного для хода всей войны.

Глава 64

После первого крупного поражения, генерал Мороз отвел армию на границу Эствига и Истрии — для перегруппировки.

Наши войска начали преследование неприятеля. С каждым днем, мой боевой оркестр играл все более слаженно. Я, сделал вывод, что буду полезнее в роли дирижера, нежели в стану и впредь махать мечом в гуще сражения.

Когда наша армия вступила в долину Думм, генерал Орландей, впервые объявил Лжепророку, что мы попали в место, удобное для новой большой битвы. Тот самый момент, когда противник это тоже понимает, но так же осознает, что если не даст нам новый бой, то дальше, рельеф местности будет играть еще больше не в его пользу.

— Нет, — ответил Лжепророк Орландею, — понимаю, что диспозиция хороша, и ты хорош, как военноначальник, но нам недостаточно еще одной трудной победы. Скоро свершится чудо, и хорошо бы, чтобы оно случилось накануне новой битвы...

Орландей, проворчал что-то себе под нос, но спорить с Альмогластом не стал.

Новый удобный момент для битвы, и есть неплохой шанс втянуть в нее противника! И снова, Лжепророк против, уже никак это не старается объяснить Орландею, только бурчит себе под нос:

— Рано, воды еще не отошли...

Вот, наша армия уже не в столь удобном положении, благо, есть время отвести войска на ближайший холм, но именно в этот момент, Альмогласт, с сияющими глазами провозгласил:

— Теперь пора готовиться.

— Ты что творишь, сучий потрох! — Возмутился Орландей, сжимая кулаки, — тут наших порубают на пару тысяч больше, а то и вовсе продуем!

— Весмерхилл, — невозмутимо обратился ко мне Альмогласт, — труби общий сбор, в полукруг воот этого холма, толкну ка я речь.

Я собрал музыкантов, и приказал им трубить сбор. Когда армия собралась полукругом у указанного холма, Лжепророк взошел на него, окинул взором войска, и заговорил басом, в полную силу используя "Слово":

— Братья по оружию! Грядет новая сеча, и не все из вас увидят ее исход. Это нормально, но сегодня, я явлю вам доказательство того, что погибших ждет вовсе не пустота посмертия, точнее, эта самая пустота способна давать новую жизнь!

С этими словами, он повернулся спиной к центру полукруга из воинов, и упал на колено перед голым валуном, шепча что-то себе под нос. Так, продолжалось какое -то время. Бойцы, застыли в ожидании — воцарилась гробовая тишина.

И вдруг, на валун, подле которого преклонил колено Лжепророк, из ниоткуда пролилась кровь. Немного, но увидевшие ее стали испуганно переговариваться между собой.

— Тихо всем! — Вновь пробасил Альмогласт, и подставил руки под пустоту, откуда продолжала течь тонкая струйка алой жидкости.

Наконец, пустота разродилась младенцем, который упал прямо в руки Лжепророку. Мальчиком.

Еще несколько мгновений могильной тишины, и войска разразились торжествующими воплями, настолько громогласными, что они были услышанны во вражеском лагере.

Бойцы, ровным счетом ничего не понимали, но им, в тот момент, и не было это нужно. Они видели, что один из их предводителей явил настоящее чудо! Впервые, за долгое время, им не понадобились логичные объяснения. В самом деле, зачем они, когда их духовный наставник проявляет столь невероятные способности: кровь закипает в жилах от увиденного зрелища — Ничто породило дитя человеческое! От явленного чуда, руки солдат сами, без прямого волеизъявления разума, вынимают мечи из ножен. Теперь, им море по колено.

Не понадобилось поднимающей дух музыки моего оркестра ( я просто не успел ничего скомандовать музыкантам), Заратустра, не успел начертать никаких зрительных образов, дабы воодушевить армию, Орландей не успел продумать тактику боя, о стратегии, тем более, можно было позабыть. Воины просто поперли на лагерь неприятеля, сметая все на пути.

Я, был не менее остальных поражен увиденным чудом, но, беспокойство за бойцов, очертя голову, без команд офицеров, бросившихся в атаку на сильного врага, взяло верх, и вскочив на коня, я уже собирался догонять передовые, хм, не шеренги, а толпы наших солдат...

— Постой, — удержал меня повелительным возгласом Лжепророк, — сегодня они справятся без нас...

— Но, — возмутился я, — что сейчас вообще было?

— У меня родился сын. — счастливо улыбнулся Альмогласт, все еще держа левой рукой кричащего младенца, а правой, ищя что-то за пазухой.

Наконец, я услышал щелчок, и поверх рясы Лжепророка, постепенно проявилась непонятная збруя(более подходящего слова я не нашел). Точнее, это была какая-то гибкая трубка, в семь витков обвивающая торс Альмогласта, сплошь утыканная подрагивающими мембранами. На валуне, подле которого все еще стоял Лжепророк, из ниоткуда появилась молодая женщина, отдыхающая после родов.

— Знакомься, Весмерхилл, это моя жена — Люба.

— Н-но как? — еле выговорил я.

— Много лет тому назад, в целях безопасности моей любимой, — начал объяснять Альмогласт, — я создал механизм, который ты сейчас увидел на моем теле, и который от вздымания моей груди, во время дыхания, приводит в действие многочисленные мембраны, которые испускают эманации знания об увиденном глазами простого смертного. Иными словами, ты, и все остальные, всегда видели подле меня мою жену, но на сигнал, который отправляет зрительные образы от ваших глаз к разуму, накладывался сигнал от моего механизма, преобразующий первоначальный таким образом, что разум любого человека начинал трактовать его как пустоту. Короче говоря, Люба становилась невидимой для всех вас.

— Да ты прямо шкатулка с сюрпризами, — громыхнул разъяренно генерал Орландей, оказавшийся поблизости и слышавший все,

— а если наших сейчас порубают? Они двигаются в атаку, точно стадо быков...

— Невозможно было настроить тактику и явить чудо единовременно, — пожав плечами, ответил Лжепророк, — вот и увидим сейчас, что для армии важнее: военное искусство, или невероятно высокий боевой дух...

— Твою ж налево! — снова прогремел Орландей, — даже если они победят, кто ж так воюет? Это — неоправданный риск!

— Прости меня, мой генерал, — внезапно кротким тоном произнес Лжепророк, — я, не военный человек, для ратных дел есть ты. Клянусь, что больше не вмешаюсь в твое дело управлением армией.

— Чтоб тебя! — отмахнулся Орландей, пришпорил коня, и помчался вслед за армией.

"Битва при Сульти" случилась вечером: армия генерала Мороза, уже наполовину возвела частокол вокруг лагеря, частично был выкопан и ров, никто в стане неприятеля не ожидал атаки. У врага, имелось позиционное преимущество: их лагерь находился на холме, да и какие-никакие оборонительные сооружения уже были. Но армия Истрии перла "напролом", позабыв про вязанки хвороста, для забрасывания ими рва, да и о собственных страхах позабыв. Лагерь Мороза смела лавина из вооруженных людей, действовавших глупо, против всяких правил. Военное исскусство в тот день, было забыто. К ночи, над недостроенным лагерем армии Эствига, уже развевался флаг Истрии.

— Иногда, не стоит вынимать нечистоты из канавы лопатой, довольно, просто открыть шлюз, чтобы вода смыла все без разбора.— сказал тогда Лжепророк, нажал на клапан трубки, обвитой вокруг его торса, и его жена, вместе с новорожденным, исчезли, будто не бывало их вовсе.

Глава 65

Перед очередной битвой, Александр Тофт собрал высший офицерский состав, и от его лица обратился к Лжепророку:

— Ты обличен немалой силой, быть может, нам всем будет легче сражаться, если мы будем знать ее источник. Поведай нам о происхождении мощи твоей, и ближайшего окружения.

Лжепророк произнес тогда следующую речь:

" Сила моя в вашем неведении, ибо оно — необходимое условие вашей веры в мои слова. К Вере прокладывает путь Надежда.

Например: верит человек, что вскоре обретет свою единственную любовь, а Надежда указывает конечный ориентир, куда и устремляются эманации Веры. Человек способен направлять свою ментальную энергию на желаемый результат. Вера бессмысленна, если на объект ее имеется точное знание. К примеру: человек уверен в надежности друга...к чему тогда верить в его порядочность, если в ней нет никаких сомнений? Вывод: точное знание об объекте, лишает его ауры Веры — особого энергетического поля, создаваемого волновыми колебаниями Веры. Следовательно, если ментальную энергию можно фокусировать на объекте и подпитывать его ею, и если есть на свете сущности, которые подпитываются Верой, то они не заинтересованы привносить в мир точное знание о себе, быть может поэтому, тот же Бог столь скуп на чудеса...

Еще пример: о любви нельзя знать наверняка, поэтому, это вожделенное явление просто светится от направленных на него потоков Веры. Любовь лишь тогда романтична, когда она лишена прагматичного знания, если про нее все известно, то аура гаснет, и остается лишь хитрая комбинация жидкостей в вашем теле. Когда люди узнают все и обо всем, даже о Боге, то он умрет, ибо иссякнет поток Веры, которым он подзаряжается, точно абиссинские сосуды.

Можно подойти к этой теме и с другой стороны: человек явился в мир темным, и ему оставалось только верить и надеятся. И если человечество — всего лишь продукт отбора сильнейших в процессе борьбы за существования, и Бога нет, то веками, направленные Надеждой потоки Веры скрутились плотными узелками в особое энергетическое поле, породив в нем Бога. Иначе говоря, если Бога и не было изначально, то мы его создали своими чаяниями тогда, когда отсутсвие точного знания о мироздании вынуждало нас генерировать ментальную энергию на более менее единую для всех живых концепцию — Бога. Так можно объяснить важность молитвы для того, на кого она направленна. Но чем она важна для тех, кто ее произносит? Человек слаб..ему необходимо уповать на Сильного. Я дерзнул использовать тот же источник силы, что и Бог — в вашей вере в меня. Со знаниями крепнет неверие, зарубающее на корню эманации Веры, тогда, в щемящей пустоте и безнадеге рождается скептицизм, бесплодность которого приводит к разочарованию, квинтесенцией которого является цинизм.

Мудрец из иного мира, однажды записал такую историю: Демон, попросил ведьму, чтобы она сварила для его подопечного омолаживающий напиток. Тогда спутник демона спросил: "Отчего же ты сам его не сваришь? Ведь ты много сильнее этой ведьмы." На что демон ответил:" Я не умею, потому как слишком много знаю...она же, не ведает ни черта, потому и способна сотворить молодильный напиток, подпитывая его слепой верой."

Я, и мои ближайшие друзья, подпитываемся верой подчиненных в нас, и так обретаем немалые силы, способные помочь всем нам. Мы станем бесполезными, лишь только я, подобно метафизику, подробно объясню вам происхождение силы — дам знание о ней. Оставайтесь в неведении, верьте в нас, и мы вместе свернем горы.

Глава 66

Первую крупную победу, одержанную над Эствигом, стали называть сражением при Клещевке — хуторе, который находился неподалеку.

Орландею, после битвы, так и не удалось разыскать свою Юдифь.

Было еще много сражений: мы наступали, и генерал Мороз уже мог сам выбирать поле битвы, что существенно затрудняло наши последующие действия.

После третьей крупной победы, король Кит и знать стали проявлять недовольство Орландеем. Еще бы: его слава возросла до немыслимых высот, народ его боготворил, а проповеди генерала-выскочки про кодекс чести для аристократов, сводил к минимуму значение "голубой крови", оставляя им лишь репутацию военной элиты.

Толку от моей музыки в бою оказалось меньше, чем я ожидал, ибо я не учел заглушающий мелодии шум битвы. Пришлось переключиться на воодушевляющие мотивы, поднимающие дух воинов в начале сражений. Носорог мой пал в третьей битве.

Орландей стал восприниматься бойцами и простолюдинами чуть ли не за Бога, а про существование Альмогласта стали потихоньку подзабывать. Но Король Кит помнил, кто стоит за всем успехом в войне с Эствигом, и когда в королевскую ставку прибыл Теодор Вормс, в среде знати забродили идеи, что ни Орландей, ни Альмогласт, более не надобны, и Истрия выиграет войну уже без них. Подливала масла в огонь тех же идей и королева Дискордия.

Был созван военный трибунал, где собрался весь высший офицерский состав армии: командующие ополчением от различных цехов и гильдий, король, Теодор Вормс, выступавший от имени всей церкви и лица "захворавшего" Лукреция Шестого.

За пару часов до суда, Альмогласт переговорил с Калингой, нарочито на глазах у Дискордии. После разговора, Калинга поплелся на окраину военного лагеря, а за ним проследовали три жлоба о пудовых дубинах.

— Похоже, — заявил лжепророк на трибунале, — у вас появились вопросы?

— Точнее обвинения, — сказал король Кит, — перечень гигантский, присядь пока, в ногах правды нет.

— Не вижу моих друзей, — произнес Альмогласт, — Орландея, Весмерхила и Заратустру.

— С ними будет отдельный разговор, — пообещал Теодор Вормс, — ты думал, что переместив центр внимания на Орландея, сумеешь лучше укоренить свои идеи в сознании народа?

— Вовсе нет, — пожав плечами ответил лжепророк, — я, как ты несомненно слыхал, большой трус, и когда дело дошло до великих событий, предсказуемо ушел в тень.

— И ты, переживая за свою жизнь, опустишься настолько, чтобы выдвинуть обвинения против Орландея? — спросил Кит.

Зал заседания зароптал — далеко не все, заседающие на трибунале желали видеть прославленного генерала на скамье подсудимых, отчего король недовольно поморщился.

— Не наблюдаю в трибунале единодушия по этому вопросу, — усмехнулся Альмогласт, — ради сохранения своей жизни и свободы, я готов убить Орландея.

Зал осуждающе загудел.

— Мы не можем сейчас делать из Орландея мученника, — шепнул на ухо Киту Теодор, — похоже, Лжепророк именно этого и добивается.

— Генерал Орландей — наш герой, и все что его ждет, так это ряд небольших дисциплинарных взысканий, — провозгласил Кит, обращаясь не столько к Альмогласту, сколько к остальным присутствующим, дабы утихомирить их.

Теодор зло осклабился, и торжествующе заглянул в глаза Альмогласту.

— Что ж, — ответил лжепророк, — я дам показания против Орландея, а там поступайте как знаете, только сохраните мне жизнь.

— Посмотрим, — сказал король, — секретарь - архивариус, огласите список обвинений против Лжепророка...

Прошел час. Совет сперва слушал обвинения внимательно, то и дело разражаясь буйным негодованием по поводу той или иной проделки подсудимого, настоящей ли, вымышленной ли, то предстояло еще раскрыть следствию. Под конец часа, длинный перечень обвинений порядком утомил присутствующих, и они стали позевывать.

И когда половина заседателей уже дремали в своих креслах, в зал привели Юдифь. Эта рыжая бестия, была с ног до головы выпачкана кровью. Она бешенно вращала из стороны в сторону своими огромными зелеными глазами, в которых угадывалось звериное ликование.

В руках у Юдифь была отрезанная голова Орландея. Через мгновение, внесли и тело самого генерала, и положили перед Лжепророком.

Зал проснулся и обмер. В тишине раздался демонический хохот Лжепророка:

— Молчите твари? — загудел он басом, — вот и помалкивайте. Сидеть всем на своих местах и не шевелиться.

Зал и охранники застыли.

Лжепророк подошел к телу Орландея, опустился на колени перед ним, и прошептал:

— Прощай мой друг, мое падение возвеличит тебя посмертно еще больше, и наши идеи не исчезнут с лица земли...

С этими словами, он разорвал рубаху на теле Орландея, запустил свои пальцы в его грудную клетку между ребер, и одним движением раскрыл ее: вырвал сердце генерала, и на глазах многочисленнвх свидетелей сожрал его.

Зал ошарашенно молчал, несколько заседателей блеванули прямо перед собой.

— Юдифь отпустить сейчас же, — скомандовал Лжепророк низким голосом, после того как проглотил последний кусок сердца, — оставить ей голову Орландея, пускай покажет свой трофей на родине.

Юдифь отпустили. Через несколько мгновений из зала заседания трибунала вышел и сам Лжепророк. Он двигался мимо шеренг воинов с вымазанной кровью ухмыляющейся челюстью.

Высший офицерский состав не отдавал распоряжений схватить Альмонласта, а в войсках, лишь они прознали о его последнем поступке, воцарился ужас и негодование, но до поры, никто не решался приблизиться к Лжепророку, который стал восприниматься не иначе, как сам дьявол во плоти.

Не решался подойти к нему и я с Заратустрой.

На следующий день, Лжепророк вышел на берег Истрийского моря, скинул с себя одежды, и стал чего-то ждать. Тысячи глаз воинов с любопытством и ненавистью поглядывали в его сторону.

Наконец, Лжепророк вступил в воду и поплыл неспеша в открытое море. Он уже был довольно далеко от берега, когда волны вспенились, и из воды появилась спина огромного кошалота. На ней, в особом седле, восседал Теодор Вормс. Подле епископа, к спине кита были привязаны несколько глинянных сосудов, облитых какой-то клейкой прозрачной дрянью. Медные штыри торчали из сосудов, также залитые ею, и свободные их концы пронзали плоть кашалота.

Кит стал набирать скорость, двигаясь на Лжепророка.

Альмогласт осклабился, и сказал сам себе:

— Героя станут помнить тем лучше, чем ярче будет смерть его главного врага. Враг не должен быть посрамлен бегством...он должен быть возвеличен красивым завершением ненавистой многими жизни.

С этими словами, Лжепророк расправил руки, и забросил их вперед над водой, переключившись на любимый стиль своего ордена — батт.

Он плыл навстречу кошалоту, могучими гребками подминая под себя морскую пучину, и возвышаясь над нею, будто не плыл вовсе, а парил над водой так, чтобы тысячи человек на берегу могли это видеть.

Дюжина гребков, навсегда оставшихся в памяти свидетелей, и челюсти кашалота сомкнулись над Альмогластом.

Эпилог

Пятьдесят лет прошло с той поры, но заветы Альмогласта и Орландея не канули в небытие.

Я женился на Лушии, и она родила мне восьмерых прелестных детишек, которые уже успели порядком постареть. Заратустра вернулся сразу после войны с Эствигом к своей семье, и больше я о нем ничего не слышал. Лишь однажды, совсем недавно, ко мне пришел его постаревший сын, и принес фолиант, в котором не было начертано ни слова, но каждая его страница была разрисована Заратустрой сценами из жизни Лжепророка того времени, когда мы были вместе.

Я записал в этом фолианте нашу историю, и отдал на хранение в орден Св. Батта. Смысл всей книги я свел к тому, как трудно, порою, бывает донести до людей простые слова и истины, и что для этого иногда требуются великие жертвы, но они не напрасны, если память о них будет сохранятся в сердцах живущих.

На стенах многих церквей Истрии, с той поры, появились красочные фрески, помятующие о былом: как кошалот пожирает Лжепророка, как Юдифь отрезает голову Орландею, и как Орландей, все еще живой и в рассвете сил, ведет в бой армию.