Люся Тришкина в мыльной опере

Глава 1

" Розы это хорошо, а шипы - плохо! - из мыслей Диего Монтеса, когда он прыгнул в розовый куст в пятьсот сорок девятой серии.

— Ну посмотри на себя, деточка! — я вытираю пятно от соуса со своей любимой толстовки, — ты падаешь в этот бассейн с таким видом, будто там не вода с хлоркой, а избавление от ипотеки и халявный билет на Мальдивы впридачу!

Это я говорю горничной, Кармэн. Она через пару секунд должна свалиться в бассейн. Я — Люся. И прямо сейчас я сижу на работе. Кем я работаю? Ведущим редактором по монтажу, но это официальное наименование. А по сути — оживляльщицей цифровых мертвецов: превращаю сериальное «мыло» двадцатилетней давности в то, что современный человек не выключит через пять секунд. Зачем я этим занимаюсь? Очень просто — мне за это платят деньги. А зачем этим занимается стриминговая платформа, на которую я работаю? Примерно по той же самой причине. Кризис, знаете ли. А старое мыло дешевле нового!

Главный злодей, он же герой, непревзойденный Диего Монтес три минуты экранного времени смотрит на розу, а в фоне играет оркестр из десяти расстроенных скрипок. В девяностых это казалось прям офигеть какой глубиной чувств, Марианская впадина отдыхает. Но пластмассовый мир победил и клиповое мышление рулит. Поэтому я режу. Безжалостно.

— Диего, дорогой! Твой божественно томный вздох сокращаем до полсекунды. А тут из-под шелковой рубашки виден микрофон, закроем это вазой с цветами. Я молодец. Это неоспоримо.

Дальше! Сцена № 42. Горничная Кармен со взглядом испуганного олененка заходит в сад, видит убийцу и падает в бассейн. Конец карьеры. Ну и жизни заодно.

Её трагическую полную слёз гибель мне надо сделать так, чтобы это выглядело не как падение мешка с картошкой, а как мощнейший клиффхэнгер. Но чем больше я смотрю в пиксельные глаза Кармен, тем сильнее мне хочется не нарезать кадр за кадром, а просто закрыть ноутбук и уйти в закат.Или скорее в рассвет, он как раз скоро.

Но в закат — рассвет мне нельзя. Там ипотека, напоминание о платеже по которой сегодня как раз высветилось на телефоне. Поэтому я вздыхаю, отхлебываю кофеёк и продолжаю.

Творю и творю, творю и творю — и вроде бы всё вполне себе ок. Но. В глаза мои, в красивые мои глазки кто-то совсем недобрый точно взял да и насыпал толченое стекло. Шкала таймлайна на экране слилась в змею, убегающую куда-то за край третьего монитора. На часах — 03:17. Самое время чтобы окончательно спятить.

Всё. Если я сейчас не прикорну хотя бы на пять минут, я смонтирую Кармен так, что она не в бассейн упадет, а отчалит в космос. И Диего с собой прихватит.

«Только на пять минут, правда», — некоторые считают что говорить правду легко и приятно, но давать себе обещания куда приятнее! — «Закрою глаза, немножко так посижу и продолжу нарезать эту патоку…».

Моя голова уютно угнездилась на сложенных на краешке пульта руках. Сцену с падением Кармен я, кажется, поставила на цикл, и теперь звук её падающего в бассейн тела повторялся и повторялся. «Бум… Бум… Бедняжка Кармен… Бум…». Это было умиротворяюще. Но тут из динамиков внезапно вырвалась музыкальная заставка «Пламени гордых сердец». Её пафосные аккорды звучали почему-то с нарастающей мощью.

Пальцы в полусне непроизвольно дернулись, и я нажала какую-то совершенно дикую комбинацию клавиш.

И тут началось.

Комнату теперь заливало не мерцание мониторов, а неестественно теплый, густой, оранжево-золотой свет, какой бывает только на ретро-открытках или во время мексиканского заката. Или бразильского. Или аргентинского. Калифорнийский тоже сойдёт.

Гул машин за окном студии превратился в мерный, усыпляющий рокот прибоя. Который прорезал резкий, надрывный крик чайки.

— Ну вот и доработалась, — подумала я, проваливаясь в золотистую мглу. — Теперь еще и слуховые галлюцинации в стерео формате. Интересно, в ипотечном договоре есть пункт о страховании от внезапного превращения в чайку?

Запах жасмина, возникший из ниоткуда, окончательно выключил реальность.

Я вырубилась в момент. А когда врубилась обратно, то … Необычное ощущение: отсутствовала стопроцентно ожидаемая затекшая шея и отпечаток жесткого пластика от пульта на щеке тоже отсутствовал. Дальше больше. Как только я удосужилась открыть глаза (точнее приоткрыть один из них), то тут же издала звук, средний между стоном выброшенного на берег кита и присвистыванием закипающего чайника. Свет! Бедные мои глазки. То в них стекла на сыплют, то теперь вот этот свет ещё. Как будто осветитель бесповоротно рехнулся и выкрутил экспозицию на максимум, забыв, что у нормальных людей есть сетчатка.

—Какой (здесь непереводимый русский фольклор) выставлял свет? — прошипела я, одной рукой закрывая жестко травмированные глаза, а другой пытаясь нащупать банку с энергетиком. Но вместо банки пальцы зарылись в густую, неестественно мягкую траву, подозрительно похожую на ковролин. В носу прочно обосновался густой, приторный аромат освежителя «жасмин и роза». Да уж. Так не пахнет даже в цветочном магазине накануне восьмого марта. Да и после восьмого марта тоже.

Ладно. Попробовала осмотреться. Небо пронзительно-голубого цвета, какой бывает только на пачках стирального порошка. Ни облачка, ни дымки, ни следа привычного серого уныния.

— Спокойно, Люся! — я попробовала само-гипнотизироваться, что было крайне сложно реализуемо

Ну-ка, ну-ка, посмотрим… О ужас! Где моё уютное безразмерное худи с пятном от соуса? Короткое черное платьице, накрахмаленный фартук с кружевными оборками и белые перчатки в довершении всей адской картины. Но это было ещё не всё. Отнюдь.

Только не чепчик! Я же сама хотела его вырезать из кадра! Платьице. Фартук. Чепчик. Перчатки.

Тут же на траве валялся серебряный поднос, начищенный до омерзительного блеска. Схватив его, я немедленно уставилось на себя в отражении и слегка офигела: на меня смотрела Кармен. Та самая, со взглядом испуганного олененка и губами, накрашенными помадой «закат в Акапулько».

— Приплыли, — резюмировала я, чувствуя, как внутри начинает закипать профессиональное негодование. — Я мало того что в сериале. Я ещё и в теле персонажа, чья сюжетная арка короче, чем совесть у автора сценария.

Глава 2

Сорвать с головы этот крахмальный позор! Немедленно! Ну да. Сейчас. Не тут-то было! Я со всей дури дергаю за завязку, и, похоже, кто-то собрался выдрать мне волосы. И заодно снять скальп. Понятно. Реквизит приклеен намертво.

Следующим этапом стало познание всей прелести бюджетных декораций. Юбки, похоже были на самом деле из картона, по крайней мере, при ходьбе они издавали настолько дьявольское шуршание, что расположившаяся на ближайшем тополе стая плачущих горлиц (типичная латиноамериканская птица, заменитель голубей, чуть помельче, но гадят сверху также обильно) на всякий случай стремительно ретировалась. Для полноты ощущений край кринолина зацепился за дверной проём, в который я попыталась лихо вписаться.

—Вот же (здесь непереводимый русский фольклор)… — выдохнула я, хватаясь за стену. На вид — солидный замок в стиле колониального барокко. Но это на вид. Потому что на ощупь это был воплощенный кошмар. Дверной косяк решительно отвалился, заехав мне по шее. Хорошо, что он был примерно из того же картона, что и юбки.

Но это всё были цветочки. Настоящий адок ждал на кухне. На космических размеров дубовом (читай — из прессованных опилок) столе величественно возвышалась ваза с фруктами. Желудок, не видевший со вчерашнего утра примерно ничего кроме кофе, перехватил управление у мозга, я цапнула самое красное яблоко и … «А стоматолога-то тут и нет» — подумалось мне в момент контакта. Яблочко было пластиковым.

Говорят — везёт дуракам. Нет, я-то конечно умная! Но, короче, везёт. Яблоко было пластиковым, а зато внутри пустым, и пластик был тончайший. Моя мощная проголодавшаяся челюсть всего лишь продавила его.

— Кармен, ты опять пытаешься сожрать реквизит! Из-за плиты, которая была скорее деталью интерьера, чем нагревательным прибором, раздался громогласный бас и вв кадр вплыла тетушка Розетта, повариха. Три подбородка, необъятная грудь и лицо, выражающее крайнюю степень сочувствия к вашей личной жизни. — Господин Диего сегодня чернее грозовой тучи! — запричитала она, вытирая руки о передник. — Его сердце разбито уже пятьсот сорок девять серий назад, а он всё ищет, будто она кто-то сможет заменить ему любовь доньи Лусии!

— Розетта, — попыталась я прорваться в этот бастион сочувствия чужому горю, — а у нас есть чего съесть? Например, бутерброд? Только настоящий? Который можно жевать и глотать? Повариха замерла. Глаза её остекленели, а на лице застыла вежливая улыбка. Она явно ждала ключевое слово из сценария. Мой запрос в её базу данных не пролезал.

— Даже не пытайся, — раздался маслянистый мурлыкающий голос откуда-то снизу. Снизу? Именно. У моих ног материализовался упитанный рыжий кот. — У этой функции в голове всего три скрипта: «жалеть Диего», «кормить Диего» и «вздыхать о Диего», — кот зевнул, обнажив желтоватые клыки. — Если хочешь жрать, поищи в шкафу, третьем ящике слева. Там с прошлого сезона сухари завалялись.

Ни фига себе фига. Говорящий кот. В редактируемом материале его точно не было.

— А ты тоже сухари жрёшь? — уставилась я на внезапного советчика, одновременно пытаясь выдвинуть тот самый третий ящик, который основательно заклинило. — И вообще, кто ты такой?

— Я вон их жру. В частности. — кот мотнул хвостом в сторону двух плачущих горлиц, засевших на раме раскрытого в сад окна. Горлицы напряглись.

— Я — Титр.

— Тигр?

— Нет, именно Титр. Появляюсь в конце каждой серии.

— Так еще вроде не конец?

— Так я и не появился. Это ты появилась. Тебя тут быть не должно, ты сейчас должна пытаться выплыть из бассейна. Не напрягайся. Я всё знаю. Ты — не Кармэн. А кто?

— Люся, — представилась я, всё больше осознавая, как реальность окончательно машет ручкой.

— Знаю. Ты хотела вырезать сцену с моим участием в сотой серии?

— Ты же и так появляешься в конце каждой серии, как я тебя вырежу?

— В конце я появляюсь образно. А там я появлялся лично. — Кот сузил и без того узкие глаза. — Это ты сильно рискнула, потому что я обидчивый и злопамятный! Хотя… Если поможешь мне достать сосиски из нарисованного холодильника, я, может быть, тебя прощу. И даже подскажу, как не утонуть в бассейне через десять минут.

Розетта в этот самый момент «отвисла» и буквально впихнула мне в руки здоровенную бутыль. — Неси вино господину Диего, Кармен! И помни: розы — это хорошо, а шипы… — …это плохо, я в курсе, — буркнула я, принимая поднос.

Плескавшаяся в посудине жидкость была подозрительно похожа на разведенную марганцовку.

Титр запрыгнул на стол: — Иди уже, сосиску тебе достать в этой серии похоже, не суждено. Диего уже на месте, поза «задумчивый страдалец» у розового куста.

— Эй, а как насчёт не утонуть в бассейне?

Но кот уже меня не слушал, спрыгнул и удалился в одному ему известном направлении. Похоже задачу «не утонуть в бассейне» придется решать без посторонней помощи.

Вцепившись мертвой хваткой в пузатую и липкую бутыль с «вином» я проклинала день, когда связалась со своим экономным работодателем. Работала бы сейчас в «Пятерочке» на кассе, а не вот это всё. Хотя нет. «Пятерочка» это перебор.

—Осторожнее, Кармен, не расплескай драгоценность! — это опять тетушка Розетта, бессердечная тварюга. — Если Диего не смочит горло, он не сможет выдать свой выдающийся монолог о тщете сущего!

Сказала бы я тебе всё, что думаю о Диего и его монологах. Но на всякий случай воздержусь. А между тем мир вокруг начал вести себя еще подозрительнее. Хотя казалось бы куда уж.

В ведущей к саду длинной галерее мои шаги по «паркету» отдавались так, словно я прыгала по пустым коробкам из-под телевизоров. А как только я на секунду остановилась, чтобы сообразить, а туда ли я двигаюсь, как невидимый оркестр выдал надрывный «вскрик» скрипок. Расстроенных, конечно же.

—Слышь, маэстро, — буркнула я, обращаясь в никуда. — Рановато нагонять саспенс. Я еще даже не дошла до бассейна, а ты уже похоронный марш репетируешь.

Оркестр пиликнул еще пару раз и с явной неохотой смолк. Сколько им там осталось ждать до моей неминуемой трагической погибели? Да ну вас нахрен. Пойду-ка я в боковую дверь, там должен быть выход. Если нельзя сменить роль, то ведь можно прогулять спектакль. Ха-ха-ха. Реальность (или нереальность?) была в корне другого мнения на этот счёт.

Дверь была на удивление качественная, может быть даже дубовая. Не иначе отхватили на распродаже. Ладно, открываю тяжеленные створки и… упираюсь носом в стену.

Класс. За дверью не было ни улицы, ни города, ни парковки. Ни даже классического пустыря из фильма ужасов. А была там ровная, плоская поверхность, на которой по всему видать очень начинающий декоратор намалевал синее (очень синее) небо и пару коричневых треугольников, изображающих горы. Снизу отпечатался след от ботинка. Похоже кто-то был не согласен с видением художника и пытался проломить прекрасный пейзаж с ноги.

—Дальше нельзя. На натуру бюджет не выделили, — раздался за спиной знакомый мурлыкающий голос.

Не сказать, чтобы это было неожиданно, но, скажем так, новизна ощущений ещё не притупилась, и я вздрогнула.

— Да не боись. Я хороший. Всё же жалко тебя, — заявил кот, — вдруг всё же достанешь мне сосиску из нарисованного холодильника? Вообщем, так и быть, помогу тебе не сгинуть в бассейне.

Я не успела уточнить, как именно я открою секрет извлечения сосисок из нарисованного холодильника (а сосиски в нарисованном холодильнике, кстати, тоже нарисованные или нет?), потому что путь нам преградило НЕЧТО.

Выглядело оно радикально скучно, серо и оттого никак не гармонично с окружающим.

—Гражданка Тришкина? — проскрипел он, не поднимая глаз. — Я инспектор ВАСБ, всеобъемлющего агентства сценаристической безопасности.

— Кто?! — я чуть не выронила из рук бутыль с любимым напитком Диего.

— Инспектор ВАСБ. А кто конкретно вам знать не обязательно, это вообще не важно.

— Неважно? Ну и наглёж! Я буду жаловаться, скажите куда.

— Ваше право, жалуйтесь. Только вот куда я вам не скажу. Короче, гражданка. Вам выписан штраф за несанкционированное изменение темпоритма сцены, — занудно продолжил ВАСБист. — Вы идете слишком быстро, сокращая эфирное время, а тем самым и оплату уважаемого синьора Диего. С вас пять минут экранного времени или два сольдо.

—Слушайте, любезный, — внутри закипала свирепая редакторская ярость. — Я этот «темпоритм» вам на голову надену! Про лицензию на использование воздуха в кадре расскажите ещё! Пшёл вон, мошенник!

Инспектор на секунду завис, моргнул, его контуры поплыли, и через мгновение он рассыпался облаком конфетти.

—Неплохо, — Титр одобрительно потерся об мою ногу. — На самом деле нет никакого ВАСБ. Это так, типовая латинская разводка. Но расслабляться не надо. Через три минуты сюжет заставит тебя искупаться.

— Да я туда просто не пойду!

— Не пойдёшь? Ну-ну. Поглядим как не пойдёшь.

Кот не соврал. Неведомая сила развернула меня в сторону сада и потащила к бассейну с такой силой, что я едва успевала переставлять ноги. У края бассейна с ядовито-голубой водой уже стоял Диего Монтас и задумчиво обрывал лепестки розы.

Глава 3

У самого края бассейна стоял Диего Монтес, эталонный латиноамериканский альфа-самец. Но так он выглядел на экранах, но не сейчас, без фильтров и постпродакшена.

— Левый бакенбард отклеивается на полмиллиметра, — подумала я, приближаясь к красавчику и стараясь не грохнуть бутыль об пол. — Ещё и тональный крем лег пятнами, на шее вон четкая граница. Из-под воротника шелковой рубашки, белоснежность которой должна была символизировать чистоту страданий — предательски выглядывал черный провод микрофона. Наскоро прилепленный телесным пластырем, выглядевшем как прилипшая к шее жвачка.

Диего стоял ко мне полубоком, в коронной позе «задумчивое страдание» и сурово, с хрустом сжимал в руке несчастную розу. По канону, шипы должны были пронзить его ладонь, но он игнорировал боль, но крови не было.

Подойдя, пригляделась внимательнее — ну конечно же! Роза оказалась силиконовая, и шипы тоже. Что там с запахом? Ну… Диего пах не дорогим табаком и опасностью, а так, как и должен пахнуть персонаж, простоявший под софитами в шерстяных штанах три часа.

— Ваше вино, господин, — я очень старалась, чтобы мой голос не звучал слишком уж злорадно.

Диего медленно, очень медленно (примерно полторы минуты экранного времени) принялся осуществлять манёвр «величественный поворот головы». Оркестр в кустах тут же выдал партию виолончели. Подведенные карандашом для пущей выразительности глаза страдальца выразительно уставились на меня.

— Ты принесла мне вино забвения? Не лги мне. Ты знаешь, я не прощаю ложь! — Диего грозно сверкнул очами.

— Да без проблем! В этой бутыли сокрыто два литра розового концентрата, — на этом месте из кустов раздался пронзительный скрипичный вой, который я проигнорировала. — Пить не советую.

Он изобразил мощный, широкий жест — тут по сценарию его руке полагалось задеть мое плечо, после чего я отправлялась меня примерно на середину бассейна и тонула. Пешке пришло время убираться с доски.

«Ну уж нет!», — тут я крепко перехватила горлышко бутыли. «Сейчас будет внеплановый монтаж».

— Группируйся, Люсинда! — заорал котэ.

Я резко присела и, теряя равновесие, непроизвольно взмахнула перед собой бутылью.

Прозвучал сочный, «бдыщ», Бутыль ударилась о мраморный край бассейна в миллиметре от сапога Диего и разлетелась на осколки. Густая ядовито-малиновая жижа, вырвавшись на свободу, хищно взметнулась вверх, превратив рубашку Диего в полотно художника-абстракциониста, переживающего худшие времена.

К тому же розовая жижа залила ему лицо, тщательно уложенные и обильно политые лаком волосы и густо облепила бакенбарды, один из которых тут же окончательно отвалился.

— Карамба! — выдавил Диего.— О мой вид! Похоже, судьба совсем не благоволит ко мне сегодня Это есть конец света!

Поток фальшивого винища не остановился на Диего. Для начала он накрыл розовые кусты, превращая нежные бутоны в нечто, напоминающее мутантов из фильма ужасов категории «Б». Потом залил террасу. Даже мой мой многострадальный белый чепчик, и тот залил.

Небесно-голубая водица в бассейне теперь напоминала клюквенный кисель. А главное, эта дрянь не отмывалась! По крайней мере, водой из бассейна.

Оркестр в кустах окончательно двинулся: скрипки дружно сорвались в визгливый фальцет, медные трубы решили не отставать и выдали туш выхода клоунов на арену. Короче, мартовские коты звучат намного, намного приятнее!

— Вот с этим согласен! — подтвердил кот. — Март вообще отличный месяц.

Поток из разбитой бутылки между тем и не собирался останавливаться. Он теперь превратился в настоящее цунами!

— О, Диего! Спасайся, мальчик мой! Эта падшая женщина тебя погубит! — тетушка Розетта выскочила из кухни и принялась ломиться через кусты к Диего, потому что прямой проход залило потоком из бутылки .

А поток этот всё хлестал, и не просто хлестал: он теперь превратился в здоровенный вибрирующий и крутящийся столб высотой примерно с колокольню нарисованного на заднике собора, источавший к тому же зверский аромат синтетических фруктов.

— Уберите это торнадо! Его не было в сценарии и моём договоре! — теперь у Диего отклеился уже второй бакенбард, и ему это не нравилось.

Внутри багрового смерча сверкнуло, загрохотало и под оглушительный аккорд всех десяти расстроенных скрипок, творящееся вокруг безобразие сконцентрировалось в мужчину - в расшитом золотом ослепительно белом шелковом кафтане (уму не постижимо, как это ему удалось в водовороте подкрашенной жижи, но факт), и в тюрбане размером с небольшой стадион. Идеальный оттенок загара его кожи как бы намекал что загорал он как минимум на личном острове, а бриллиант размером с пластиковое яблоко в ухе определенно подтверждал — Да, да. Это так, это стопроцентный рафинированный миллиардер!

Внезапный шейх щелкнул пальцами и малиновое цунами превратилось в небольшую лужицу, которая к тому же моментально исчезла. Еще щелчок — и бассейн снова стал ядовито-голубым, а чепчик Люси — девственно белым.

— Кто заключил меня в этот сосуд? — освобожденный потер виски, нахмурившись и сверкая очами. — Память подводит… Кажется, это был какой-то антагонист из третьего состава. Ну ничего, я ему припомню. И отомщу.

Впрочем, при виде Кармэн взгляд внезапного шейха смягчился, он грациозно опустился на одно колено и склонил голову.

— О, прекрасная дева, чья рука разбила эти тысячелетние оковы! Ты освободила меня. Отныне я твой раб. Не просто раб, а твой персональный ассистент, инвестор и гарант безбедного будущего. Ибо знай, я джин-миллиардер Сулейман Ибн Батут! Желай чего хочешь, всё к твоим ногам!

Диего, наконец, пришел в себя. Выпятил грудь, на которой всё еще виднелся розовый след, и заорал:

— Эй, ты! Тюрбан на стероидах! В этом сериале может быть только один мачо, и этот мачо — я! Диего Монтес моё имя! Резко вали отсюда, а то не знаю что я с тобой сделаю!

(«А действительно — что?» — шевельнулась у Диего мысль, но он быстро прогнал её прочь).

— Диего, да ты остынь, — я окинула Монтеса искренне сочувствующим взглядом, — какой такой единственный мачо? Почитай современные женские романы. Количество букв «м» рядом с «ж» там растет в геометрической прогрессии, и этот тренд не остановить. Сейчас в моде многопользовательские сюжеты, а сценарист этого шедевра пытается выехать на сольном завывании у розового куста. Мы тут с Батутом всё переделаем.

— Деньги есть, много! Очень много! Купим всё! — подтвердил джин-миллиардер.

— А я тебе щас как в глаз дам! — привёл Диего железобетонный аргумент.

— Ну-ну. Давай! Только достань меня сначала! — и тут ибн Батут увеличился до разменов в три колокольни. Потом немного подумал и увеличился немного ещё (где-то до четырех с половиной колоколен).

— Это… это уже … — Диего в ужасе схватился за сердце. — Это какая-то хрень! Где честь? Где дуэль?!

— Вот именно, милок, хрень и есть! — тётушка Розетта выскочила из кустов, окинув нас с Батутом взором ещё более свирепым, чем был у Диего в начале сцены — Ишь, разоделся, гладкий какой! Тьфу на тебя. Диего, пойдем лучше со мной, я там пирожков напекла, твоих любимых, с ливером. Откушаем, помянем донью Лусию в пятьсот пятидесятый раз.

— Пойдем, Розетта! — Диего, шмыгнув носом, гордо вскинул подбородок и проследовал на кухню. — А этим. Пусть им будет горько и стыдно!

Кот Титр тем временем тёрся о золотой сапог ибн Батута.

— Гонит Розетта, у неё ливера в пирожках отродясь не бывало, да и пирожков у неё нет. Потому что сценарист про то, как Розетта зовёт Диего жрать пирожки написал, а как он их жрёт не написал. Батут, может у тебя есть чего пожрать? Люсинда, вели Батуту пусть сосиски материализует.

Глава 4

— Батут, послушай меня внимательно. Если я сейчас не позавтракаю, то я решу что ты — плохая галлюцинация.

Джинн, поправив свой исполинский тюрбан, снисходительно улыбнулся. Его бриллиант в ухе сверкнул так ярко, что пришлось зажмуриться.

Я сидела в плетеном кресле во внутреннем дворике, который выглядел настолько безупречно, что меня начало подташнивать. Свет здесь был не просто солнечным, а каким-то «открыточным» — густым, оранжево-золотым, словно кто-то вечно держал над поместьем гигантский теплый фильтр.

Джинн, поправив свой исполинский тюрбан, снисходительно улыбнулся. Его бриллиант в ухе сверкнул так ярко, что мне пришлось зажмуриться.

— О, госпожа! — воскликнул он, делая широкий жест руками. — Ты просишь пищу? Ты получишь пир, достойный королевы! И даже значительно более превосходный!

По щелчку пальцев ибн-Батута на столе из ниоткуда материализовалась гора угощений. Я аж ахнула.

Круассаны лоснились и сияли, словно их только что покрыли качественным палубным лаком. Фрукты в вазе являли картину пронзительной идеальности: ни одной вмятинки, ни единого изъяна, бананы прям как сошли с рекламы фуд-корта, а виноград словно отлили из чешского стекла. Розетка с джемом рубиново переливалась, сырная тарелка напоминала карту неведомой страны из слоновой кости и янтаря, ну и вообще…

— Наконец-то, — я протянула руку к умопомрачительного вида круассану, предвкушая почти райское наслаждение. А вот и нет. Как только мои зубы встретились с шедевром выпечного искусства, раздался сухой, отчетливый треск ломающегося пластика. Пришлось замереть с полуоткрытым ртом.

Круассан треснул пополам.

— Батут, это что за (непереводимый русский фольклор)?

Я цапнула нож и попыталась разрезать апельсин. Нож с противным скрипом соскользнул с оранжевой «кожуры», не оставив на ней даже царапины, словно я пыталась вскрыть бильярдный шар.

— Это… — Батут немного замялся, потирая затылок, но его тут же осенила превосходная, с его точки зрения мысль. — Это выглядит очень презентабельно! И даже немного божественно!

— Батут, ты дебил? — я бросила нож на стол, и тот отозвался гулким фанерным стуком. — Хотя о чём я спрашиваю.

— Даже не пытайся, Люсинда, — кот умудрнно прищурился, глядя на мои попытки распила пластикового апельсина. — Зубы тебе еще пригодятся.

— Титр, — я отшвырнула в сторону бесполезный нож, — а почему тут всё так?

— Почему? Ты действительно хочешь поговорить об этом? А зачем тратить бюджет на вкусовые рецепторы персонажей, если они всё равно должны только рыдать и заламывать руки? На сэкономленные деньги можно купить сто шелковых рубашек для Диего.

— Значит, судьбинушка моя горемычная сдохнуть тут от голода?

— Ну, скажем так, знаю я один обходной путь, но мои консультационные услуги стоят дорого. — кот понизил голос и выразительно посмотрел на Батута.

— Переводом на телефон? Сколько надо? — Батут может и повёл густо насурьмленной бровью, но разве что на мгновение.

— А она права, ты дебил, — кот вложил в обращенный к джину-миллионеру возглас всю скорбь мира. — Мне фантики твои не нужны, хоть в наличном виде, хоть в оцифрованном. Моя консультация стоит настоящих, Дай мне честных мясных сосисок! Можно даже с ГМО!

Батут озадаченно взметнул брови вверх, а бриллиант в его ухе возмущенно мигнул. Похоже, намек на то, что его миллиарды — пыль в текущих обстоятельствах, триггернул джинна не на шутку.

— Сосиски? Ты хочешь, чтобы я, Сулейман ибн Батут, чей капитал не уместится в модулях памяти дата-центра самого мощнейшего банка, тратил магию на переработанное мясо с соей?

— Если оно съедобное, то да! — втавила я своё веское слово.— Ну тогда ладно. Я согласен. Кот, как там тебя… Тигр.— Не Тигр, а Титр! — Титр окинул джина презрительным взглядом.— Хорошо, Титр так Титр. Давай, рассказывай.— Расскажу, но ты сначала уменьшись до вменяемых размеров. Мне на четыре с половиной колокольни не прыгнуть! Давай-давай, высокомерный, принизься!

Батут принизился, Титр прыгнул на плечо ибн-Батуту и доверительно зашептал что-то ему в ухо. Лицо джина-миллиардера прояснилось, через секунду он приосанился и с силой хлопнул в ладоши.

Над столом сгустилось туманное марево, превратилось в ярко-желтую картонную коробку с многообещающей надписью и шлёпнулось на скатерть. «Организатор вкуса! Превосходный вкус из ничего! Просто добавь еды!».

— «Организатор»? — Я опасливо придвинула коробку к себе. — Это типа «жидкий дым» в сухом исполнении?

— Читай вон там, на другой стороне, госпожа! — гордо наставил палец джинн. — Это премиальный продукт!

Я присмотрелась. На дне коробки мелким шрифтом было приписано: «Внимание! В связи с техническим сбоем на линии производства и массовой закупкой для съемок исторического эпоса о викингах, временно доступен только один режим».

— Один режим? Это как? — я попыталась приблизиться к истине путем чтения мелкошрифтовой инструкции, но пока я пыталась, Титр подцепил когтем крышку, и из коробки вырвался такой густой дух копченостей, чеснока и глутамата натрия. Внутри обнаружился мелкодисперсный розовый порошок.

— Кто первым встал, того и тапки! — промурлыкал кот, уже засовывая голову в коробку. — В смысле, кто первый режим установил. А режим будет такой: «Сосиски подкопченные, бюджетные, аромат, идентичный натуральному».

—И что, реально ничего другого кроме этого одновкусного не было? — я посмотрела на Батута и этот мой взгляд говорил (ещё раз), что моё мнение о способностях внезапного шейха — так себе.

— Закончились! — Батут развел руками. — Клянусь мамой, я пытался по братски договорится! Но мне сказали, что все прочие ушли на соседнюю съемочную площадку. Там снимают рекламу йогурта, им нужнее!

— Ладно, — вздохнула я, запуская пальцы в коробку, — была не была. Голод, как известно, не тётка и даже не дядька.

Я щедро посыпала «организатором вкуса» половинку пирожного. Розовый порошок неохотно прилип к поверхности.

—Эх, Люсинда, — Титр в это время уже вовсю заглатывал материализованные Батутом специально для него псевдо-сосиски, — на нашем безсосисочье и организатор вкуса — деликатес.

Я зажмурилась, представила себе уютную кофейню на Лиговском и решительно вгрызлась в продукт. Это было незабываемо. Даже чепчик на голове перекосился.

— Батут, это преступление против человечности. Я точно витрину в колбасном отделе лизнула .

— Не нравится? — Джинн выглядел искренне расстроенным. — Но в инструкции сказано: «Создает устойчивое ощущение сытости и причастности к высшим кругам пищевой цепочки»!

— А что, и сладкого ничего не было?

— Никак нет, госпожа моего тюрбана! Я же говорю — дефицит! Все организаторы сладкого вкуса изъяты для нужд сериала о викингах. У них там каша из топора пипец какая пресная, массовка отказывается грабить нарисованные деревни без десерта. А снимать-то надо!

Я посмотрела на довольного кота и поняла, что в этом раунде победила фауна.

Понятно, — заключила я, вытирая пальцы о крахмальный фартук. — Викинги жрут наш ванильный сахар. Вот он корень зла.

Моё терпение таяло быстрее, чем лед в мексиканском заливе, которого там, понятное дело, никогда не было, но если бы был.

— Если ты сейчас не организуешь мне хотя бы одну вменяемую чашку кофе, я окончательно решу, что «джинн-миллиардер» — это просто твой сценический псевдоним.

Батут обиженно выпятил нижнюю губу, а его огромный тюрбан, казалось, даже немного поник.

— Ты сомневаешься в моих активах? — прошептал он, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Ты хочешь кофе? Будет тебе кофе!

Он зажмурился так сильно, что бриллиант в ухе начал вибрировать.

И — ну надо же! В центре стола, на кружевной салфетке, материализовалась изящная чашечка из тончайшего фарфора. Кофе в ней источал мягкое, теплое золотистое сияние. О, это был запах настоящего свежеобжаренного зерна!

Я с благоговением взяла чашку. Но стоило мне поднести е к губам и сделать первый осторожный глоток, как прямиком из кустов жасмина, из-под стола и, кажется, прямо из облаков грянуло мощное, многоголосое пение.

— «О-о-о, прекрасное утро-о-о! О-о-о, Люсинда ты фейа-а-а!» — возопил невидимый хор.

Я поперхнулась и едва не выронила драгоценный фарфор.

— Это что еще за «Ла Скала» в кустах?!

— Это аудио-сопровождение! — гордо пояснил Батут, — Разве истинно богатые люди пьют напитки в тишине? Каждый глоток главной героини должен подтверждаться восторгом!

Я сделала второй глоток. Хор немедленно взял высокую ноту, воспевая крепость обжарки и изящество моего выбора.

— Вкусно? — сыто поинтересовался Титр, вылизывая лапу. — Терпи, Люсинда. К пятой чашке привыкнешь и начнешь им подпевать. В этой серии у нас по плану еще три арии.

Глава 5

Я как раз пыталась допить остатки своего светящегося кофе, когда тишину внутреннего дворика взорвал грохот распахиваемых дверей. В них стремительно ворвался Диего Монтес, а вв руке он сжимал рулон бумаги, больше всего напоминающий обои.

— Все слушайте меня! — Диего был бесподобно громогласен. — Поскольку первоначальный сценарий накрылся из-за неумения некоторых дилетантов падать в бассейны, продюсер прислал новый более лучший план! Обсуждению, обжалованию и здравому смыслу не подлежит! И сейчас все будут делать то, что там написано!

Диего уставился на меня густо подведенными глазами.

—Кармен! Или ты Люсинда? — он ткнул пальцем в сторону парадной лестницы, ведущей в дом. — Ты сейчас идёшь туда и моешь ступени!

Я чуть не подавилась кофе.

— Ты ничего не перепутал? Я — ведущий редактор! Ну ладно, пусть сейчас я — горничная. Горничная носит подносы, открывает двери и красиво страдает у окна. Горничная — не уборщица! Можешь сам помыть, если так надо.

Ограниченное количество нейронов в голове глашатая неизбезжности похоже, постигла предельная перегрузка. На лице изобразился тяжелейший мыслительный процесс.

— Уборщицы-то в сценарии нет! — наконец выдал он, торжествующе вскинув подбородок. — А лестница есть. Нравится, не нравится, мой лестницу, красавица! Таков закон жанра: если в первом акте есть горничная, к третьему она должна отдраить всё до блеска!

—Батут! — я повернулась к своему «персональному ассистенту», который как раз инспектировал качество золотого шитья на своем кафтане. — Купи эту лестницу и снеси её к чертям!

Батут прижал руку к сердцу, и его бриллиант в ухе сочувственно мигнул.

—О, госпожа! Конечно же я не позволю этой грубой древесине коснуться твоих нежных рук! — он уже занес руку для величественного щелчка, но тут кое-что произошло.

— О… нет. Только не сейчас.

Из-за колонны, которая при ближайшем рассмотрении оказалась сделанной из крашеной фанерой, материализовалось до боли знакомое НЕЧТО. Тот самый скучный субъект в сером костюме.

—Инспектор ВАСБ? — я вскинула брови. — А вы разве пару серий назад не рассыпались на конфетти? И не были изобличены как типовая латинскую разводка? Как-то это всё не логично, а?

Инспектор даже не моргнул. Поправив очки, проскрипел:

— Логика — это для документального кино. А у нас тут, — он обвел рукой картонные декорации, — сериал возможностей. И то, что было невозможно пару серий назад, очень даже возможно сейчас, если сценаристу вдруг приспичило затянуть хронометраж. В обратную сторону это тоже, кстати, работает.

Он повернулся к джинну и достал из папки бланк с большим количеством мелкого трудно читаемого шрифта.

—Гражданин ибн Батут? На вас поступил сигнал. Вы материализовали кофе с музыкальным сопровождением без уплаты акциза. К тому же регистрация магических активов в офшоре тридесятого царства…

Мой офшор! — взвизгнул джинн-миллиардер, стремительно обретя полупрозрачность. — Инспекция! Если я не явлюсь прямо сейчас на перерегистрацию, случиться ужасное! Что такого может случиться, Батут? — во всём этом был явный подвох.Они конфискуют мой тюрбан! А мой тюрбан это…

И прежде чем я успела высказать всё, что я об этом думаю, Батут превратился в облако золотой пыли, которую моментально сдуло подувшим откуда-то ветерком.

—Ну вот, — Диего злорадно ухмыльнулся, вручая мне крошечную зубную щетку. — Твой внезапный покровитель, как видишь, тебя кинул, так что хватай инструмент. Ты должна страдать. Очень сильно страдать! Будешь работать вот этим. И учти: если лестница не будет сиять к середине серии, случится Что-то Страшное.

— Не ужасное, а именно страшное? А может знаешь, что именно?

—Никто точно не знает, — Диего придал голосу ещё больше драматических интонаций. — Но лучше не рискуй. Приступай, а мне еще надо отвезти лекарства больной матери доны Розетты! И может быть спасти котика донны Изабеллы ещё точно не знаю от чего, но я спасу. Не сомневайся в этом!

Диего смылся. Оказавшись перед бесконечностью мраморных ступеней, я поняла: выбора нет. Придется мыть. Но, по правде говоря, мыть не хотелось. И вообще неплохо было бы выяснить, как отсюда свалить.

Задрав голову вверх, я попыталась сосчитать количество ступеней. Лестница была настолько монументальной, что на её фоне я чувствовала себя мелкой букашкой в чепчике. Из-за колонн, тяжело дыша, вплыла тетушка Розетта. В руках она несла ведро, в котором подозрительно весело булькала густая мыльная пена.

— Ну вот, Кармен, деточка, принимай инвентарь, — Розетта с грохотом поставила ведро у моих ног. — И не забудь: чистота ступеней напрямую влияет на чистоту твоей совести! Диего выдал тебе щётку?

— Розетта, да вы все тут не охренели ли? Тут пять пролетов мрамора. Если я буду драить их зубной щеткой, я закончу примерно к серии этак тысячной.

Но повариха уже вошла в раж, её три подбородка согласно затряслись в такт наставлениям.

— Не перечь судьбе, неблагодарная! Наш бедный господин Диего не может ступать по пыли, когда его сердце разбито на множество осколков! — она энергично всплеснула руками — Каждый грязный развод — это нож в его израненное сердце! Трудись, и, может быть, небеса вознаградят тебя за смирение!

Розетта развернулась и величественно удалилась в сторону кухни, оставив после себя густой запах жасминового освежителя.

Я снова посмотрела на лестницу. На её «мраморе» отчетливо виднелись следы от сапог Диего, который, судя по всему, специально тут от души потоптался. Масштаб работ внушал ужас.

— Ну уж нет, мы пойдем другим путем!

Пора было брать дело в свои руки — вернее, в свои ноги. Я изящно выставила ногу вперед и от души шарахнула ведро носком туфли. Ведро опрокинулось и с предсказуемым, но от того не менее ошарашивающим грохотом покатилась по ступеням. Я вспомнила волшебное заклинание!

«Застынь, время, как слёзы на ресницах брошенной невесты! Сердце львицы не терпит пыльных оков!»

В ту же секунду мир вокруг меня дернулся, брызги воды, только что летевшие во все стороны, замерли прямо и повисли в пространстве, а ведро зависло в двух сантиметрах от очередной ступени, окруженное короной из белой пены.

Вселенная послушно застыла, а я могла перемещаться внутри этого стоп-кадра совершенно свободно.

Тетушка Розетта застыла в позе крайнего возмущения с открытым ртом и воздетыми к небу руками.

—Прости, Розетта, — я помахала рукой перед её остекленевшими глазами, — не мы такие, жизнь такая.

И всё было хорошо: я уверенно шагала вверх по лестнице, лавируя между парящими в воздухе каплями мыльной воды. План был прост: найти выход, пока магия сценария не очухалась. Но на последнем пролете я замерла.

Откуда ни возьмись появилась надпись: «ОБНАРУЖЕНА ОШИБКА. УДАЛЕНИЕ ЛИШНЕГО ПЕРСОНАЖА ЧЕРЕЗ 3… 2…»

Я как-то стремительно начала становиться прозрачной. Нет! Я хотела вернуться, а не исчезнуть! План меняется. Для начала надо не исчезнуть в принципе!

Глава 6

—Это еще что за фокусы? — я хотела сжать кулаки, но пальцы ощущались как густой, непослушный туман. Сквозь ладони просвечивал мрамор лестницы. Окружающее пространство похоже впало в фазу линьки: вызывающе сочный мексиканский закат подменила пыльная сепия — примерно так должна была бы выглядеть эпоха немого кино, если бы хватило плёнки на тысячу серий.

Подтверждая мысль, раздалось дребезжание разбитого пианино. В пыльном углу, материализовался тапёр с в драбадан расстроенным роялем и небрежно ударил по клавишам.

—Этак и я могу! Ты мурку сыграй! — — потребовала я однозначно и бесповоротно. Рояль поперхнулся, и из его тени возник кот Титр.

—О какой именно Мурке мы говорим? Если о той, что в кожаной тужурке, то тапёр сегодня не в духе. И вообще у нас тут по сценарию либо драма с амнезией, либо обретение потерянную сестру-близнеца. Шансон в бюджет не заложен».

—Сестру? Как я могу кого-то обрести, если сейчас просто исчезну? А вообще как ты тут оказался — на тебя остановка времени не действует?

—Да, это проблема. — Согласился кот, проигнорировав последний вопрос (а может просто это был на него ответ). — Но, в любом случае, эта проблема — совсем не повод мешать маэстро мучить клавиши выражая творческое понимание текущего момента.

Я попробовала шагнуть, но мои туфли почти не касались поверхности, я буквально парила над полом. Мой «вес» в этой реальности стремительно обнулялся.

—Понятно, — подытожила я немного нервно, наблюдая, как сквозь мое предплечье начинает просвечивать массивная колонна. — Логика железная: раз горничная не моет лестницу, значит, горничная здесь больше не живет. — Не дергайся, Люсинда. Придется тебя спасти. Иначе ведь ты действительно не сможешь обрести свою утерянную сестрицу!

—Но у меня нет никакой сестры-близнеца! И никогда не было!

—Говорю же не дёргайся. Нет, не слушаешь меня. Как это нет? Это у тебя памяти нет — амнезия от перенапряжения. А вот кстати и драма с амнезией. Отличный ход!

—Отличный ход? А мне что делать? — я почти взмолилась. — Я не хочу остаться тут в роли привидения!

—Так и быть, уговорила — Титр наклонил голову и подмигнул. — Озвучиваю заклинание: Кармэн-Люсинда, не исчезай. Время иди опять! Лестница очистись сама! Халява приди! Сестра-близнец так и быть, не находись!

Он протянул лапу и легонько коснулся моей прозрачной ладони. В этот момент мир вокруг резко «включился», будто кто-то отжал кнопку паузы. Бряцание тапёра сменилось бравурным воплем струнных и духовых, а застывшее время снова пришло в движение.

Из-за массивной колонны внизу, тяжело отдуваясь, выплыла тётушка Розетта.

—Кармен, деточка… — прошептала она, и её голос впервые за все серии не звучал как скрипучая телега. — Это… это невозможно. За пятьсот сорок девять серий я не видела здесь ничего чище! Это столь же волшебно, как совесть доньи Лусии в день её первого причастия!

Не боясь испортить свой необъятный передник, Розетта опустилась на колени и провела пухлым пальцем по ступеньке.

—Только вот жаль, что следы Диего Монтеса исчезли, — Розетта всхлипнула, и этот всхлип был настолько искренним, что оркестр в кустах на секунду сбился с ритма.

Над последней ступенью лестницы явственно проступил символ: разбитое сердце, но не простое, а с замочной скважиной в центре. Приглядевшись получше в стене, где секунду назад была глухая фанера, я обнаружила дверь из тяжелого темного дерева.

—Ну и где я возьму ключ? — проворчала я, чувствуя, как магия потихоньку выветривается из моих мышц. — Батута-то нет, чтобы желания исполнять.

—Батут тут не поможет, Люсинда. — Титр не обнадёживающе махнул хвостом. — Мы сейчас вошли в магическую часть нашей мелодрамы. Батут такого без подготовки не вынесет. К тому же он ещё не разобрался со своими оффшорами.

Я устало посмотрела на него:

—Титр, не томи. Ты же дух поместья или кто ты там?

—Бери выше, — кот пригладил усы лапой. — Я — автор сценария.

—Ты?

—Я. Ну а что, никто же не удивляется усатым мужикам, пишущим любовные романы под женскими псевдонимами, а почему ты удивляешься мне? Хотя можешь удивляться сколько влезет. А можешь не удивляться.

—Ну, что тут сказать. Прекрасный выбор. Просто превосходный.

—Молодец! Всегда в тебя верил. Так вот, я говорю тебе: дверь откроется, только если ты принесешь жертву жанру.

—Какую еще жертву?

—Слезы, конечно же. Тебе нужно искренне, по-настоящему оплакать судьбу доньи Лусии. Той самой, которая страдала пятьсот серий и в итоге… ну, ты сама видела на таймлайне. Да. И не спорь. Я художник, я так вижу.

Я попыталась выдавить из себя хоть каплю печали, но в голове крутились только цифры платежа по ипотеке. Но потом я вспомнила лицо Розетты, запертой в бесконечном цикле фальшивых страданий о чужих фальшивых страданиях, и из глаза сама собой выкатилась крупная, горячая слеза. Магическим образом слеза зависла в воздухе и направилась прямиком в замочную скважину.

Дверь тут же со скрипучим вздохом отворилась.

Внутри было темно, в центре комнаты стояло массивное зеркало в тяжелой раме. Я подошла ближе, ожидая увидеть Кармен в чепчике, но … зеркало показывало мою студию! Мой рабочий стол, мои три монитора… и мое кресло, в котором, по-хозяйски закинув ноги на пульт, развалился Диего Монтес. На нем была моя любимая толстовка, а в руках он держал банку моего энергетика!

—Ох, как божественно! — вещал Диего, театрально вздыхая. — Здесь, правда, нет Розетты с её пирожками, зато есть электричество и этот… как его… вай-фай! Мне тут нравится. Это мир, достойный моего величия!

Внезапно он замер и уставился на меня.

—Ты?! — заорал он. — Тебе не удастся вернуть меня обратно в этот картонный ад!

Прежде чем я успела сообразить, что происходит, Диего подался вперед, и его рука буквально вынырнула из зеркальной поверхности, схватив меня за воротник. С невероятной силой он продрался сквозь амальгаму обратно в комнату доньи Лусии, опрокинув меня на пол.

—Это зеркало — моё! — рычал он, вцепляясь в раму. — Я хочу сбежать в мир, где есть настоящий кофе! Но теперь ты знаешь тайну зеркала… И знаешь что? Ты должна умереть! Чёрт, чёрт! Я забыл прихватить кинжал! Ладно… Я тебя всё равно убью. Потом. А сейчас…

Проклятый мачо со всей силы оттолкнул меня, так что я буквально впечаталась в стену, схватил зеркало и рванул к выходу.

—Стой, шовинист! Отдай! — я бросилась на него, вцепляясь в зеркало. — Это мой мир! Моя студия!

Я тянуло зеркало на себя, а Диего на себя, пока зеркало, наконец не выскользнуло и с оглушительным, невыносимым звоном разлетелось на околки, каждый из которых на мгновение вспыхнул изображением моей студии и погас.

Диего замер. Его плечи поникли, а на лицо вернулась привычная маска страдальца.

—Ну вот и всё, — выдохнул он со злобным торжеством. — Теперь я не попаду в этот дивный мир, где люди платят за то, чтобы смотреть на меня… Но ты теперь тоже останешься здесь навсегда. Добро пожаловать в пятьсот пятидесятую (примерно) серию!

—А вот и не останусь!

—Ты так ничего и не поняла, — Диего поправил воротник моей же толстовки, которая сидела на нем предательски хорошо. — В этом мире не нужно быть правым. Нужно быть эффектным. А ты, дорогая, сейчас выглядишь как массовка, которой забыли выдать текст.

Он небрежно щелкнул пальцами. Из его рукава скользнула тяжелая, почти черная роза. Я едва успела отпрянуть — цветок с глухим стуком вонзился в косяк рядом с моим ухом. В ту же секунду бутон раскрылся, и из него, словно мелкая дробь, брызнули шипы, намертво пригвоздив край моего рукава к стене.

Я попыталась вырвать руку, но шипы держали крепко. Диего подошел вплотную, вертя в руках следующий цветок.

—Хватит беготни. Похоже, мы оба кое-что знаем. Это ошибка должна быть исправлена! Да, Кармэн-Люсинда?

Глава 7

Похоже, что так просто из этого плена не вырваться. Я попыталась ещё разок, накрахмаленная ткань натянулась, но эффект был около нулевой. Диего тем временем принял коронную позу № 4 — «оскорбленное величие в фазе закипания». Его ноздри мощно раздувались, а густо подведенные глаза горели гипнотическим блеском.

Невидимая виолончель зашлась в душераздирающем стоккато.

— Ты! — он рявкнул со всей возможной мощью (что, по идее должно было бы пробрать меня как минимум до мозга костей). — Простая служанка! Как ты посмела поднять глаза на солнце? В смысле на меня?

Я перевела взгляд с оскорбленного величества на черную силиконовую розу, и особенно на шипы, надежно фиксирующие меня в идиотской позиции. Ситуация предсказуемая для пятисотой серии: герой доминирует, героиня трепещет, бюджет трещит.

— Диего, — попыталась я перейти к интеллектуальной атаке, игнорируя завывания оркестра. — Солнце сейчас сядет, потому что у осветителей рабочий день закончится. Давай ты просто вытащишь эти шипы, и разбежимся по-хорошему, а?

Не тут-то было. Диего Монтес дернулся, точно ему в лицо плеснули ушат ледяной воды, вместо привычного сиропа обожания. Изобразив во взгляде искреннее, неподдельное недоумение, он явно ждал, что я сейчас либо упаду в обморок, либо начну молить о пощаде.

— Ты не боишься, Кармэн? Почему? Твое сердце должно застучать очень-очень быстро, примерно как у голубки. Или как у колибри? Чёрт, забыл.

— Похоже, по-хорошему не получается. У тебя, кстати, бакенбард окончательно отклеился.

Я снова дернулась, но шипы держали крепко. Диего принял вид чрезвычайно породистого и столь же бесполезного памятника самому себе, сменив позу на «праведное негодование».

Розу с шипами надо было как-то убрать. Но как? Отодрать рукой? Коварный Монтес постарался и метнул в меня розой с самыми частыми шипами, какие только нашлись. Отодрать — не вариант, если только ладоней совсем не жалко. А мне было жалко. Поэтому пришлось напрячь соображение и — да! Меня посетила гениальная мысль.

Туфли! Шпильки (не спрашивайте, почему ассистент художника по костюмам нарядил в это горничную) — не только орудие пытки для женских ног, но и идеальный инструмент для демонтажа всякого непотребства типа этой розы. Секунда, и я ловко подхватила скинутую туфлю свободной рукой.

Диего посмотрел так, будто я собралась его этой туфлёй пришибить. И действительно, идея была крайне заманчивая, но в данный момент далеко не самой первостепенной важности. А первостепенной — вогнать каблук прямо в стык между розой и стеной.

Один точный удар — и вуаля! Я была свободна! Чем жутко огорчила Мондеса.

—Это невозможно. По сценарию ты должна была рыдать, заламывать руки (или хотя бы одну руку, да) и ждать помощи! А я совершил бы подвиг и спас тебя!

— Диего, плач портит тушь, а ожидание — характер. Ждать подвига спасения от мужчины, который сам создал тебе проблему — это моветон, даже в этом сериале!

Диего застыл с той степенью растерянности, которая обычно посещает породистого кошака, обнаружившего вместо элитного корма в миске исключительно экзистенциальный кризис.

Скажи кот — и вот он!

— Чего ждём? — перед моими очами нарисовался Титр, но обращался он не ко мне, а к Диего. — По сценарию ты тут должен пасть на колени, а когда поднимешься с них, картинно хлопнуть дверью. Только осторожно, дверь из гипрока.

Диего моргнул и сбивчиво запричитал голосом обиженного ребёнка, которому не дали доесть пластилиновый торт.

— Это она виновата. Она всё разрушила! Невозможно работать! Злые ведьмы прокляли меня! О, карамба!

— Не плачь, Диего, — я поправила порванный рукав с таким видом, будто это был последний писк высокой моды. — В этом мире выживают те, кто умеет пользоваться каблуком-шпилькой как ломом. Остальные ждут финала сезона, который могут и не продлить.

Мне вдруг его стало даже как-то жаль. В конце-то концов, вот так смотрим на персонажа, а ведь его играет человек. Со своими вполне некартоными радостями, горестями и тараканами. Я подошла и поправила на нм воротник моей толстовки. — Это не проклятие. Успокойся уже! Включи, что ли, здравый смысл!

— Твой «здравый смысл»… — было заметно, что Диего очень трудно изрекать что-то не прописанное в сценарии — это самая странная и пугающая вещь, которую я встречал за эти пятьсот с чем-то серий.

Душевное откровение Диего было грубо прервано тяжелыми ритмичными шагами: похоже, к нам приближалась тётушка Розетта. Но Диего вдруг крепко схватил меня за руку и утянул в тень за тяжелую бархатную портьеру.

— Что ты делаешь, Диего?

— Это не Розетта!

За портьерой было темно и пыльно.

— А кто же это тогда?

Но объяснять ничего не понадобилось — я и так всё поняла. Вокруг разлился холодный синевато-серый свет, и даже прежде чем я увидела причину, я услышала голос. Голос был мягко говоря неприятный. Ладно бы по тембру (хотя он противно скрежетал), но еще и потому что он произносил!

« Диего критически поврежден влиянием Инородного Тела. Начать полную зачистку локации. Стереть всё, что касается разбитого зеркала»

Это был он. Инспектор.

— Диего, а ну -ка послушай что он несёт. — в порыве гнева я даже не заметила, что Монтес приобнял меня за талию. — Это кто «инородное тело»? На что это он, мерзавец намекает?

— Подозреваю, что речь о тебе. — зашептал Диего. Зашептал, чтобы Давай немножко посидим тихо и посмотрим, что будет! — руку с талии он убирать совсем не собирался, и мне пришлось сделать это самостоятельно.

— Ладно. Только вот не надо путать меня с теми, кого ты привык прижимать по углам! У тебя что, привычка вторая натура, в темноте автоматически активирует хватательный рефлекс?

— Прошу прощения! Не смог удержаться. Ты сама виновата, зачем на меня так влияешь?

— Я виновата? Да ты наглец! Ещё скажи, что я тебя провоцирую! — прошипела я максимально скрытно, чтобы ни в коем случае не привлечь внимание. Впрочем, я с ужасом осознала, что это наглое внимание не было мне противно. Его рука была одновременно и нежной, и сильной. И волнующей. Мда, вот до чего я дошла. Нет, крутить романы с картонным мачо я совсем не собираюсь.

Прочь, немедленно прочь из головы эти дурные мысли!

Глава 8

За портьерой пахло пылью и жасминовым освежителем в концентрации «химическая атака».

Я старалась вжаться в стену и несмотря ни на что, оценить ситуацию.

Что в кадре: двое за портьерой. Освещение — нулевое, если не считать тонкой полоски света снизу. Звуковой фон — осторожное пиццикато, оркестр явно перестраивался с режима «страдание» в режим «горячо и опасно» .

Диего дышал так, как будто это был отдельный вид сценического искусства. Каждый вдох имел сложную, многозначительную структуру — с подъёмом, кульминацией и выдохом, несущим в себе намёк на ленивую усталость эстета, которому сильно надоела вселенная.

— Можешь дышать чуть менее кинематографично? — прошептала я.

— Это как? —тоже шёпотом, но с полным набором интонаций и совершенно искренне уточнил он.

— Понятно.

— Дышать понятно?

— С тобой всё понятно!

Пиццикато за стеной вздохнуло одной струной и замолчало.

Шаги появились внезапно — методичные, ритмичные, со скрипом, который не имел ничего общего с романтическим скрипом старинного паркета. Этот скрип шагов говорил без обиняков, что принадлежал человеку, пришедшему составлять протокол.

«Зафиксировано разрушение зеркала класса „сюжетный якорь“. Несанкционированный финал локации „комната доньи Лусии“. Отклонение персонажа Монтес от утверждённого темпоритма на двенадцать целых семь десятых процента…»

— Темпоритм! — у меня внутри что-то гневно дёрнулось. — Смотри, Диего, какой мерзавец! Темпоритм у него съехал!

« …Дополнительно: несанкционированная активация временно́го стоп-кадра лицом без соответствующей лицензии. Итого — четыре нарушения первой категории, одно второй. Составить акт. Найти инородное тело. Провести зачистку».

Диего, стоявший рядом, медленно, очень медленно начал тянуться к краю портьеры.

Я перехватила его руку и вернула на место. Молча.

Диего посмотрел на меня. Посмотрел на портьеру. Снова потянулся.

Я снова вернула.

Он опять посмотрел на меня. На этот раз с видом человека, который искренне не понимает проблемы, — и снова потянулся.

Я взяла его руку и зафиксировала своей. Не грубо. Просто — зафиксировала.

Мы оба посмотрели вниз. На наши руки.

Оркестр за стеной издал едва слышное — один смычок, одна нота, почти вопросительная.

Инспектор за портьерой остановился. Я почти не дышала. Диего — что характерно — тоже, хотя для него это явно давалось значительно тяжелее.

Секунда. Две. Пять.

Шаги возобновились — инспектор удалялся.

Инспектор удалялся, но его шаги ещё были слышны — где-то в глубине галереи, методично и неотвратимо, как таймер обратного отсчёта, который только заглушили, но не выключили.

— Тьма объемлет нас, — начал Диего шёпотом, но с полным продакшеном: и придыханием, и паузой после «объемлет», и следующей паузой после «нас», которая должна была дать зрителю время осознать глубину сказанного. — Судьба настигает даже за портьерой, ибо рок не ведает преград …

Я зажала ему рот ладонью.

Это произошло раньше, чем я успела это обдумать: рефлекс многолетней работы с материалом: стоп, вырезаем, здесь лишнее. Осознание того, что я только что сделала, пришло примерно на полсекунды позже вместе с тактильным ощущением — тёплая кожа, лёгкая щетина у уголка рта.

Диего не двигался. Наконец шаги инспектора окончательно затихли. Я убрала руку.

— Ты только что… — начал он.

— Да.

— Никто никогда не…

— Представляю. Тебе впервые в жизни заткнули рот, точно?

Он молчал. По-настоящему — не выжидательно, не многозначительно, а просто молчал, переваривал новую информацию. Потом сказал — совсем другим голосом, в котором не было ни пафоса, ни позы, ни намёка на оркестровое сопровождение:

— Да. Ты первая.

Мы выбрались из-за портьеры.

В залу торжественно вплыла тётушка Розетта с подносом. На подносе — одинокий стакан с чем-то сиреневым.

Она увидела нас обоих. Три её подбородка пришли в движение, последовательно выражая подозрение, потом надежду, потом немедленную готовность к сочувствию кому угодно и по любому поводу — о, это был высокий профессионализм.

— Господин Диего! — провозгласила она с видом жрицы, наконец-то дождавшейся явления божества. — Вы нашлись! И вы так устали! Я приготовила ваш любимый страдальный компот. Я настояла его на сливе, потому что слива — это скорбь, а скорбь — это вы, господин…

Диего взял стакан.

Посмотрел на компот.

Посмотрел на меня.

И протянул стакан мне.

— Она устала и страдала больше меня, намного больше!

Розетта застыла с открытым ртом и воздетой рукой. Подбородки замерли в положении «приложение допустило критическую ошибку и должно быть закрыто».

— Но… это ваш компот, господин… — прошептала она. — Со скорбью…

— Со скорбью я разберусь позже. Идите, тётушка, идите. Я потом загляну на пирожки с ливером. Ваши пирожки само очарование.

— Ох, пирожки! Я как раз поставила тесто! — Розетта ушла. Медленно, с достоинством, с подносом на отлёте — и с таким выражением лица, как будто только что стала свидетелем явления, которое нужно тщательно обдумать прежде, чем внести в летопись.

Я отпила из стакана — сказать по правде, горло у меня основательно пересохло от всех этих треволнений. Сливовая скорбь оказалась неожиданно сносной.

Мы остались одни.

Из кустов за окном оркестр робко попробовал тему — две скрипки, нежно, почти вопросительно. Я бросила в сторону кустов взгляд. Скрипки немедленно заткнулись. В кустах послышалось что-то похожее на обиженное перешёптывание.

— Слушай, — начал Диего.

— Не надо, — сказала я.

— Но я просто хотел…

— Диего. — Я допила компот и поставила стакан на ближайший подоконник. — Инспектор ушёл. Мы живы. Компот хорош, хоть и со скорбью. Этого достаточно.

— Но.

Диего всем видом демонстрировал, что у него есть заготовленный монолог, и этот монолог хороший, и он готовился, а сейчас ему говорят, что монолог не нужен.

Снизу донеслось мурлыканье:

— Шедевральное событие! — Кот Титр вылизывал лапу с видом человека, надиктовывающего протокол. — Диего Монтес добровольно промолчал целых десять минут, или сколько вы там сидели за портьерой? Фиксирую в хронике как событие первой категории исключительности. Для сравнения: последний раз нечто подобное наблюдалось в двести девятой серии, когда у него заклинило челюсть после неудачного падения на колени. Но там это была травма, а не выбор.

Диего посмотрел на кота с выражением крайнего оскорбления, смешанного с попытками вспомнить события двести девятой серии, из которой он не помнил ничего, кроме заклинившей челюсти.

— Я молчу не потому что… — начал он.

— Ты молчишь, — перебил Титр, — потому что тебе нечего сказать. Это бывает. Это нормально. Хотя бывает и так, что когда нечего сказать, наоборот несут какую-то оклесицу. Вот она, например, — кот мотнул хвостом в мою сторону, — уже минут пять убеждает себя, что произошедшее за портьерой было исключительно вынужденной тактической мерой и не имеет никакого значения.

— Верно, — немедленно поддержала я.

— Именно так оно и было, — согласился Диего.

— Ну-ну, — с сомнением изрёк кот.

И снова принялся вылизывать лапу — с тем особенным выражением, которое в любом мире, картонном или настоящем, означает: «я знаю намного больше, чем говорю вам, и мне с этим зашибись».

Я пошла по галерее в сторону кухни и очень профессионально принялась анализировала произошедшее. Кадр закрытый, освещение нестандартное. Химия между персонажами читается — это факт, это монтажная единица, это просто хорошо выстроенная сцена с нарастающим напряжением и грамотной разрядкой через бытовую деталь, сливовый компот сыграл отлично, можно оставить.

Стоп.

Это не кадр.

Это не монтажный стол.

Это я.

— Так, — сказала я себе очень сурово, — это новый карьерный минимум, Люся. Поздравляю.

Из-за колонны донеслось довольное мурчание.

— Не подслушивай, — бросила я в темноту.

— Я не подслушиваю, — отозвался Титр, — Я просто нахожусь в одном пространстве с твоими вслух произнесёнными мыслями.

— Убедительно.

— Люсинда, ты думаешь о том, как выбраться отсюда? — кот решил взять меня за живое.

— Постоянно.

— И как успехи?

Я промолчала. Успехи были примерно никак.

— Вот именно, — сказал Титр. — Тогда, может быть, самое время поговорить о том, как это на самом деле работает?

Я остановилась.

Кот сел. Обернул хвост вокруг лап и посмотрел на меня снизу вверх с выражением, которое у людей называется «нам давно надо было поговорить».

— Ты же знал с самого начала, — сказала я.

— Конечно.

— И молчал.

— Ждал подходящего момента, — невозмутимо поправил Титр. — Автору виднее, когда подавать информацию. Это называется драматургия.

В дальнем конце галереи, там, где полоса света из высокого окна падала на «мраморный» пол с отпечатком ботинка декоратора, стояла тень. Неподвижная. В сером.

— Титр?

— Да, вижу, — отозвался кот без малейшего удивления.

— Он же ушёл. Помнишь, тогда…

— Ушёл. Но вернулся. И ещё вернётся, — Титр зевнул. — Каждый раз возвращается. Это его работа, Люсинда. А вот у тебя работы пока нет — в смысле нет понимания, что именно тебе здесь нужно сделать, чтобы уйти. И пока этого понимания нет, он будет возвращаться снова и снова. Методично. По регламенту.

Тень в конце галереи сделала шаг в мою сторону.

Скрип.

— Так, — я развернулась к коту. — Говори. Быстро.

— Быстро не получится, — с удовольствием сообщил Титр. — Это сложная механика. Но если хочешь краткое изложение — тебе нужен союзник. Причём такой, который знает этот мир лучше тебя.

Ещё один шаг. Ещё один скрип.

— Союзник, — повторила я. — Ты имеешь в виду…

— Я имею в виду, — перебил Титр, — что у тебя есть примерно сорок секунд, прежде чем Инспектор доберётся до этого конца галереи. И что за той дверью, — он мотнул хвостом куда-то вправо, — сидит Диего Монтес и ест пирожок без ливера, потому что ливера, как ты помнишь, не существует. И у него, между прочим, тоже есть проблема. Просто он об этом ещё не знает.

— Какая проблема?

— Это отдельный разговор, — кот поднялся, потянулся и направился в противоположную от Инспектора сторону. — Сначала — дверь. Потом — разговор.

— Стой, бессердечная ты зверюга! Нельзя так вот взять и исчезнуть!

Но кот Титр уже растворился в темноте галереи.

Скрип за спиной стал громче.

Я посмотрела направо. Дверь. Тяжёлая, с кованой ручкой, приоткрытая ровно настолько, чтобы сквозь щель пробивалась полоска тёплого оранжевого света.

Ну что ж! Вперёд, Люся! Других вариантов всё равно нет!

Глава 9

За дверью оказалась комната, которую можно было бы даже с некоторой натяжкой назвать уютной. Небольшая. Кресла с кожаной обивкой, стол с блюдом полным румяных пирожков, тяжёлые шторы и даже камин! А в этом самом камине горел огонь, нарисованный очень убедительно (если смотреть издалека, вблизи не очень).

Диего сидел в кресле и смотрел на пирожки.

— Приятного аппетита! - я обозначила своё присутствие, потому что Диего, казалось, совсем не заметил моего появления. С ливером?

- Ты же знаешь, что никакой начинки в пирожках нет. - красавчик страдал, и страдал сильно, это было очевидно, - Да и теста нет, если честно. Это меня печалит. Сыплешь соль на мои раны!

- А Розетта знает, что начинки нет?

— Розетта не знает. Розетта никогда не знала. — Диего выдержал полную драматизма паузу. — Розетта живёт в мире, где пирожки существуют как идея. Светлая, чистая, незамутнённая реальностью идея пирожка с ливером.

— Понятно, — сказала я и села в соседнее кресло.

— Тебя только это печалит? А что думаешь насчёт возвращения инспектора?

Диего немедленно встал. Выпрямился, расправил плечи, вскинул подбородок. Поза «готов к драматическому столкновению с судьбой» была отработана до мышечной памяти.

— Инспектор, — произнёс Диего с тем особенным выражением, с которым произносят имена хронических неприятностей, — это проблема.

— Для меня —однозначно! Ведь я похоже и есть то самое "инородное тело" которое подлежит зачистке!

— И для меня, — он поморщился. — За «отклонение от темпоритма» мне грозит сокращение экранного времени. — Пауза. — Пятьсот серий. Пятьсот серий страданий, клятв, падений на колени, монологов у розового куста — и вдруг меня сокращают? Это совершенно неприемлемо! Это, в конце концов, чудовищная несправедливость!

— Значит, у нас общий враг.

— Значит, у нас общий враг.

— Да, — подтвердил он. И добавил, помолчав: — Хотя это неприятно осознавать.

— Почему?

— Потому что это означает, что у меня с тобой есть что-то общее.

— Точно, а я и не подумала. А ещё у нас с тобой по две руки и две ноги. Тебя наверное это тоже жутко бесит?

Из нарисованного каминного огня возник Титр. Просто вышел из пламени с таким видом, словно это был совершенно стандартный способ входить в помещение, и разместился на подлокотнике кресла Диего.

— Итак, — начал кот, — вы оба здесь. Это хорошо.

— Ты знал, что так получится! — воскликнула я.

— Я автор. Я всегда знаю, — Титр облизнул лапу. — Слушайте внимательно, потому что объяснять дважды я не намерен. Механика простая. История застряла. Пятьсот с лишним серий — и ни одного настоящего крутого поворота. Пока этого нет, Люсинда отсюда не выйдет. Инспектор не успокоится. Мир продолжит сыпаться — по одной картонной стене в серию.

— Что значит «крутой поворот»? — уточнила я.

— Это зависит от того, как будут развиваться события, — заметил кот.

— Это не ответ, а уход от ответа!

— Это творческая позиция. — Титр зевнул, обнажив клыки. — Я создаю условия, а не решения. Я художник смыслов, Люсинда, а не маляр. Подсказывать — значит не уважать персонажей.

— Ты прекрасно знаешь ответ и просто не хочешь говорить из вредности!

— Разумеется, — согласился кот без малейшего смущения. — Но так интереснее. Для всех.

Диего посмотрел на Титра с выражением человека, который знает этого кота очень давно и за это время не стал его любить ни на миллиграмм больше.

— Он всегда так? — поинтересовалась я у Диего.

— С первой серии, — мрачно подтвердил мачо. — Слушай, Кармэн, или Люсинда, или как тебя там. Нам нужно договориться.

Он встал. Прошёлся по комнате — вообще без пафоса, просто прошёлся. Видно, что ему надо было думать, а думать он не очень привык, ногам при этом делалось неспокойно. Вот Диего и ходил туда-сюда.

— Я знаю этот мир. Каждую дверь, каждую декорацию, каждый проход, которого даже нет на плане, но который на самом деле есть , потому что реквизитор сделал его для себя в третьем сезоне. А ты думаешь, будто знаешь что-то другое.

— Диего, не томи. Скажи просто, как мне отсюда выбраться!

— Ты думаешь, что знаешь. Но ты - не знаешь! - красавчик сделал офигенный вывод, не поспоришь.

— Да очень может быть что и так! Но это лучше, чем не думать совсем! Не буду показывать пальцем.

Он снова прошёлся.

Остановился у камина. Посмотрел на нарисованный огонь.

— Я, Диего Монтес, — начал он со значительностью, — предлагаю тебе защиту чести и имени! Мои ресурсы, мои связи, моя...

Осёкся.

Помолчал.

— Нет, — сказал он сам себе. — Это из двести двенадцатой.

Потёр переносицу. Попробовал снова:

— Судьба свела нас в этот час, и рок...

— Диего.

— Да, знаю. — Он махнул рукой, как бы отгоняя новую назойливую мысль.

— Давай выбираться вместе.

— А тебе-то зачем?

— Ну, — Диего смутился, — сложно так сразу в двух словах.

Титр махал хвостом —медленно, но уверенно, как бы демонстрируя некоторое скрытое знание и открытое одобрение.

— Ну допустим. — заговорила я деловито. — Давай про условия: во первых, ты обеспечиваешь укрытие от инспектора. Знание локаций, доступ куда нужно, информацию по декорациям. Всё, что ты знаешь про этот мир.

— Принято, — кивнул Диего. — Теперь я скажу свои условия.

— Валяй!

Он долго подбирал слова — было видно, он формулирует их прямо сейчас и немного не знает, как.

— Ты смотрела на меня, — выдохнул он наконец. — Там, у бассейна. И потом. Ты смотрела как-то не так.

— Как — не так?

— Так это вот так: — он поднял глаза к потолку и изобразил выражение восторженного обожания со слезой. Потом вернул нормальное лицо.

— И что с того? — спросила я.

— Объясни мне, — попросил он. — Почему пятьсот с гаком серий — и ничего. Почему я каждую серию страдаю, падаю на колени, сжимаю силиконовые розы — и в конце всё то же самое, а зачем? Объясни мне это. Ты же редактор. Ты же смотрела на всё это снаружи.

Я посмотрела на него.

За пятьсот серий ему, судя по всему, никто не задавал этого вопроса. Потому что ответ предполагал, что страдание — это не самоцель. А это шло вразрез с концепцией.

— Хорошо, — сказала я. — Объясню.

— Тогда договорились.

Просто необходимость. Временная. Из угла донеслось тихое, довольное мурчание.

Розетта вошла с подносом пирожков — торжественно, с полным набором подбородков, источая жасминовый освежитель и готовность немедленно всё интерпретировать в нужном по сценарию направлении. Она окинула комнату взглядом: Диего и горничная, по всему видать, только что говорили о чём-то важном.

Три подбородка пришли в движение.

— Господин Диего! — воскликнула она с придыханием. — Вы наконец-то открыли своё сердце! Совсем как в серии триста восемнадцатой, когда донья Лусия пришла к вам в библиотеку и вы...

— Розетта, оставь поднос и ... — сказал Диего.

— Выйди, —завершила я. И с чего я так раскомандовалась? Сама в шоке. Но вот так вышло.

Розетта замерла.

Посмотрела на Диего. На меня. Снова на Диего.

Вышла — медленно, с достоинством, прижимая поднос к необъятной груди.

Глава 10

Оркестр за кадром словно обиделся на весь мир и притих до фонового уровня — пиликал что-то вполнакала, без надрыва, словно музыканты ещё не решили, то ли им объявить забастовку, то ли смириться и продолжать как продолжали.

Розетта ходила вокруг с поджатыми губами и видом человека, который что-то подозревает, но не знает что именно.

Титр наблюдал за всем этим с каминной полки, медленно и равномерно помахивая хвостом.

Джин —миллиардер Сулейман ибн Батут материализовался без предупреждения.

Лёгкий аромат офшорного благополучия, бриллиант в ухе, тюрбан, правда, сбился набекрень, слегка нарушая ауру успешного успеха.

— Я вернулся! — объявил Батут, широко раскинув руки и немедленно ища взглядом аудиторию. — Офшорный кризис позади! Тридесятое царство урегулировано! Активы спасены, тюрбан удалось отстоять в честном поединке с тремя инспекторами сценаристической безопасности и одним конкурентом, весьма неприятным типом, особенно в части применения статьи сорок два-бис о незаконной материализации предметов роскоши на территории сопредельных измерений, но я…

— Батут, это круто, но притормози, — я немного обломала речевой поток.

— Слушаюсь, госпожа! Чего изволите?

— С кризисом ясно, как сам, в порядке?

— Я? — переспросил он. —В полнейшем! Правда, в слегка помятом, — он покосился на выдранный из бороды клок, — но это дело поправимое. Главное — я здесь. И у меня есть кое-что сногшибательное!.

Диего, окинул Батута более чем холодным взглядом, и этот взгляд явно говорил: «мне вернули проблему».

Титр на каминной полке открыл один глаз.

— Оркестр! — провозгласил Батут, — Туш! По случаю моего триумфального возвращения!

Оркестр за окном торопливо зашуршал нотами — явно не ожидал такого кульбита, — и выдал нечто типа туша: бодро, громко, и умеренно фальшиво в верхнем регистре, с запозданием на такт. Батут не обратил на фальшь никакого внимания.

Из глубины золотого кафтана он извлёк книгу.

Потёртый кожаный переплёт. Золотое местами изрядно истершееся тиснение. «Нераскрытые сюжетные линии. Том первый. Конфиденциально».

— Где взял? — спросила я.

— О! — Батут воздел второй палец. — Это история, достойная отдельного повествования. Значит, в архивах тридесятого царства, пока шли переговоры по налоговому вопросу, один джинн — тот самый неприятный субъект, о котором я упоминал, — имел неосторожность сыграть со мной в карты. Он не знал, что я в своё время освоил восемь видов покера, два вида бриджа и одну игру, не имеющую названия, которую придумали джинны северо-восточного квартала специально для обмана самонадеянных противников. Он не знал ценности этого предмета. Я, признаться, тоже не знал до конца, но чутьё подсказывало, что…

— Батут, — Титр спрыгнул с каминной полки и приблизился к Батуту.

— Давай сюда, — кот посмотрел на книгу.

Батут отдал даже не задав никаких вопросов. Что было довольно необычно с учетом особенностей его характера.

Титр открыл книгу лапой. Полистал — быстро, как будто точно знал, что ищет и примерно где.

— Так, — бормотал он себе под нос, — это мы знаем, это было в производстве, это закрыли по бюджету, это вырезали в третьем сезоне, а вот это уже интересно!

Читал про себя, потом обратился к нам всем.

— Слушайте! В первом сезоне, на этапе разработки, существовала сюжетная линия, где Диего Монтес встречает человека, рядом с которым перестаёт быть тем кем был до этого и становится совсем другим человеком. Линию закрыли до начала производства с пометкой: «Нецелесообразно. Противоречит концепции».

Батут первым нарушил тишину — потому что Батут не выносил тишину физически, это напоминало ему тысячелетия заточения в бутыли и сильно триггерило.

— Я что-то не припоминаю эту линию, —нахмурился Диего. — Её не было. Для меня не было.

— Конечно не было, её вырезали ещ даже до того, как ты начал сниматься, — пояснил Титр. — Ты и не мог её помнить.

— Значит, она была, — сказал Диего, — но меня там не было?

— Ну да, как-то так, — согласился Титр и вернул книгу Батуту.

— У меня предложение! — Батут излучал громогласный энтузиазм не то чтобы прям крайней, но близкой к тому степени, — раз кризис миновал — предлагаю это немедленно отметить! По случаю возвращения, по случаю книги, ну и вообще по случаю… — он сделал неопределённо-всеобъемлющий жест, который мог быть истолкован «всё вышеперечисленное». — У меня есть сосиски. Настоящие, не как прошлый раз. Я специально уточнил у поставщика насчёт ГМО и режима вкуса, и теперь там три варианта!

— Батут, — сказала я.

— Да, госпожа?

— Твою громкость надо бы снизить.

— Понял, — сказал Батут с достоинством. — Молчу. Тихо праздную внутри.

— Сулейман, я с тобой! — Титр вставил своё веское слово, — гони сосиски! Будем жрать и орать!

Батут светился счастьем почти как бриллиант в его ухе мигнул. Щелчок пальцами — и на столе рядом с бутафорскими пирожками Розетты появилась настоящая сковородка с жареными сосисками и таким крышесносно заманчивым запахом, что меня немедленно свело желудок.

— Три режима! — с гордостью доложил Батут, взмахнув над сковородкой пальцем. — Первый: классика жанра. Второй: с чесноком и травами. Третий: по особому рецепту моей бабушки, пробовать с осторожностью.

— Давай с ченоком, — затребовала я.

—Мне нежаренную классику, — Титр решил поиграть в консерватора.

Диего стоял чуть в стороне с выражением " меня пригласили на чужой праздник, не спросив, надо ли мне это вообще». Он медленно перевёл взгляд на сковородку. Потом на меня.

— Это настоящее? — в нём происходила очевидная внутренняя борьба между «я, Диего Монтес, питаюсь исключительно по сценарию» и «да просто хочется сожрать чего-то вменяемого».

— Абсолютно, — подтвердил Батут с достоинством поставщика дворов всех возможных королевств, царств и продвинутых демократий вместе взятых. — Я в этот раз специально проверил. Лично. И даже, не доверяя себе — изучил отзывы в трёх независимых источниках!

— Тогда, — сказал Диего — давай те что по рецепту бабушки.

— Уверен? — с сомнением уставился на него Батут.

— Давай, хуже не будет! — настроение Монтеса лучше всего можно было бы описать как «туча на утесе».

Мы ели сосиски из настоящей сковородки в окружении декораций несуществующего поместья — я, Диего, Батут и кот. Розетта периодически заглядывала, но отступала, не придумав, как вписаться в происходящее.

— Хорошо, — подвел Диего итог, поглотив три или четыре сосиски.

— Что именно? —уточнила я.

— Вообще! Обычно бывает трагично, потрясающе, или разрушительно. Иногда всё одновременно. А просто хорошо… — он пожал плечами, — не помню когда такое и было. Батут, а в этой книге. В нераскрытых линиях. Там написано, чем заканчивается та история? Та, которую закрыли?

Батут не помнил, но немедленно полистал книгу.

— Хм, — сказал он. — Тут написано «финал открытый». И ниже приписка мелким почерком: «По усмотрению автора».

— По усмотрению автора, — произнёс Диего и посмотрел на Титра.

— Не смотрите на меня так, — невозмутимо ответил кот. — Я художник смыслов, а не финалов.

Снаружи, в глубине декораций, послышались шаги. Не Розетты.

Мы с Диего переглянулись.

— Инспектор сенаристической безопасности, — сказал он.

— Именно, — подтвердила я.

— Нас здесь нет? — предложил Диего.

— Нас здесь нет, — согласилась я.

Батут уже тянулся к тюрбану, занимая исходную боевую позицию.

— Батут, — шёпотом сказала я.

— Да, госпожа?

— Давай без глупостей.

— Понял. — Он замер в позе «готовлюсь к тихому подвигу». — Молчу. Героически.

Шаги снаружи остановились прямо у двери. Тишина была такой качественной, что было слышно, как мурчит Титр .

— «Зафиксировано несанкционированное потребление пищевых продуктов категории „настоящий“ в декорационной зоне класса „бутафория люкс“. Плюс присутствие инородного тела. Плюс не сценарный разговор»…

За дверью что-то скрипнуло.

Диего медленно, совершенно беззвучно, встал. Взял со стола подсвечник.

— Не надо подсвечником, — шепнула я.

— Я знаю, — шепнул он. — Но он удобно лежит в руке.

Дверь приоткрылась.

Глава 11

Дверь открывалась медленно: инспектор соблюдал театральность. Пауза перед входом. Выдержка. Темпоритм соблюдён.

Профессионал, что тут говорить.

Сначала раздался скрип его ботинок. Потом ботинки предстали воочию. Потом и сам хозяин с папкой под мышкой. Было очень заметно, что в жизни он не сомневался ни в одном своём решении и не намерен делать что-то что может пошатнуть эту уверенность и впредь.

Я смотрела на него из-за сковородки с сосисками, а Диего стоял справа от меня, держа в руке подсвечник, транслируя в пространство посыл «я не собираюсь им бить, но если что — могу».

Батут транслировал нечто среднее между достоинством оскорблённого миллиардера и паническим желанием немедленно всё объяснить.

Титр на каминной полке ничего не транслировал.

Инспектор обвёл комнату взглядом. Остановился на сковородке.

— «Зафиксировано несанкционированное употребление пищевых продуктов категории „настоящий“ в декорационной зоне класса „бутафория люкс“», — отчетливо произнес он так, словно за где-то за портьерой сидела невидимая стенографистка. — «Плюс присутствие инородного тела в активной фазе. Плюс несанкционированный разговор между персонажем первой линии и означенным инородным телом. Итого штраф семь пунктов».

— Семь? — я прям возмутилась. — В прошлый раз было пять!

— Прогрессивная шкала, — сухо пояснил Инспектор. — Каждое последующее нарушение добавляет коэффициент.

— А за что именно седьмой пункт?

— Сосиски, — он указал на сковородку. — Это отдельная статья.

— Понятно. А если бы мы ели их молча?

Инспектор открыл папку.

— Тогда было бы шесть пунктов.

— А если бы я не присутствовала?

— Тогда пять. Стандартное нарушение режима питания персонажа первой линии в рабочее время.

— Выходит, я сама по себе — два пункта? — уточнила я. — Просто фактом своего существования?

— Именно, гражданка Тришкина, — он нашёл нужную страницу. — Вы — инородное тело, не предусмотренное изначальным сценарием.

— Диего Монтес, — Инспектор переключился на красавчика. — Отклонение от утверждённого темпоритма составило уже восемнадцать целых три десятых процента за последние три серии. Это критический показатель. Протокол предписывает коррекцию.

— Коррекцию? — Диего произнёс это словно не совсем понимает, что именно ему сейчас сказали, но чётко понимает, что это ему не нравится.

— Возврат к утверждённой сюжетной траектории. Поза «задумчивое страдание» у розового куста, монолог номер восемьсот семнадцать, — Инспектор сверился с папкой, — «О, Лусия, сердце моё разбито, и осколки его…»

— Нет! — Диего поставил подсвечник на стол. Медленно. С тем особым звуком, который в кино означает «начинается что-то важное». — Я не пойду к розовому кусту.

В комнате стало очень тихо.

— Монтес, — Инспектор взял ручку. — Вы понимаете последствия?

— Нет. Расскажите.

— Сокращение экранного времени. Перевод на второй план. Возможная передача сюжетной функции резервному персонажу. У нас в заделе есть племянник доньи Лусии, молодой, перспективный, некоторые говорят, намного фотогеничнее вас.

— Нет, — повторил Диего. Хотя было видно, что далось это ему не без труда. Особенно задели слова о фотогеничности конкурента — Монтес даже закусил губу когда инспектор об этом рассказывал.

— Послушайте, — встряла я, потому что молчать уже не было никакой мочи. — А вот скажите мне как профессионал профессионалу. Вы работаете в сфере сценаристической безопасности, да? Значит, вы понимаете, как работает история?

— Это моя работа.

— Супер! Тогда объясните мне: что происходит с историей, в которой пятьсот с гаком серий ровно ничего не меняется?

— История стабилизируется.

— Ни фига. История умирает. Медленно, красиво, с оркестром. Зритель переключает канал. Платформа теряет подписчиков. Я знаю, о чём говорю, это тоже моя работа. Делать так, чтобы это смотрели. — Я сложила руки на груди. — А ваша работа сейчас — законсервировать продукт, который и так уже никто не смотрит. Поздравляю с карьерными достижениями.

— Гражданка, — он поднял бровь, — не пытайтесь запудрить мне мозг.

— То есть вам наплевать на судьбу проекта? — я постаралась звучать как можно более сурово.

— Если вы про зрительский интерес, то его оценка не входит в мои функции, — невозмутимо заявил инспектор.

— А что входит?

— Соответствие регламенту, сохранение темпоритма, идентификация и устранение инородных тел.

— А кто оценивает зрительский интерес?

— Другое ведомство.

— И где оно?

— Не в моей компетенции.

— Понятно, — сказала я. — То есть у нас тут есть ведомство, которое следит за тем, чтобы история шла строго по плану, и где-то теоретически есть другое ведомство, которое следит за тем, чтобы история вообще была кому-то нужна, но эти два ведомства, судя по всему, между собой никак не взаимодействуют?

Инспектору, похоже, надоело и он решил игнорировать мой выпад.

— Семь пунктов, значит, — подытожила я. — Семь пунктов за сосиски и разговор. А за полную творческую и зрительскую катастрофу — сколько пунктов?

— Это, — он убрал ручку в карман, — не предусмотрено регламентом. — Акт составлен. Срок исполнения — до начала следующей серии.

И вышел.

Без скрипа. Без театральной паузы. Просто вышел — как уходит человек, у которого есть ещё семнадцать таких же дел до конца рабочего дня.

Мы втроём смотрели на закрытую дверь.

Сосиски на сковородке тихонько шкворчали.

— Госпожа, как ты его уделала! Не испугалась! —просиял Батут. — Я бы сказал — с огнём! Даже я бы не… хотя нет, я бы тоже смог. Но ты первее смогла!

— Он всё равно составил акт.

— А, — джинн немного сбавил энтузиазм. — Это да. Это неприятная деталь.

— Это не деталь, — сказал Диего. Он всё это время стоял у камина и смотрел на нарисованный огонь. — Он вернётся. И не один.

— Это точно, — подтвердил Титр с каминной полки. — Кстати, вы молодцы. Семь пунктов — это рекорд. Предыдущий рекорд был четыре, в триста сорок второй серии, когда Диего случайно упал в тот же бассейн, что и Кармен, и выяснилось, что он вообще-то умеет плавать, хотя по сценарию не должен.

— Я тогда случайно поскользнулся, — мрачно уточнил Диего.

Я поставила сковородку на стол. Взяла вилку. Посмотрела на Диего.

— Ешь, — сказала я. — Пока горячие.

Ели молча. Оркестр за окном попробовал было тихонько начать что-то лирическое, но не почувствовав ответной реакции, заткнулся.

— Нам нужен план, — сказал Диего. — У тебя есть план?

— У меня есть идея плана, — уточнила я.

— И что это за идея?

— Мне нужно понять, как отсюда уйти. — Я посмотрела на Титра. — Ты сказал: крутой поворот. Что это значит — конкретно?

Кот открыл оба глаза.

— Это значит, — произнёс он, — что история должна сдвинуться. Не декорациями, не реквизитом. Здесь, — он мотнул хвостом в сторону Диего, — должно что-то измениться. Что-то, чего ни один сценарист не написал.

— И тогда?

— И тогда выход откроется сам.

— Понятно, — сказала я. — А если не откроется?

— Тогда, — невозмутимо сообщил Титр, — значит, изменилось недостаточно.

— Исчерпывающий ответ, спасибо.

— Пожалуйста.

— И что именно должно измениться? — Диего всё это время молчал и ел сосиску, но тут быстро её проглотил и счел нужным поинтересоваться.

— Это не моя забота — говорить что, — кот зевнул. — Моя забота — говорить что происходит. А что должно произойти — это ваша история, не моя.

— Значит, мы с ней должны сами додуматься? — Диего кивнул в мою сторону.

— Видимо, да.

— Да ладно, это же пустяк — сказал Батут с неожиданной бодростью. — Додумаемся! Я вот, например, за свои тысячелетия в бутыли додумывался до таких вещей, что потом сам удивлялся. Это называется — медитация в условиях ограниченного пространства. У вас декораций больше, значит, и простор для мысли шире. Логично же!

— Батут, — сказала я, — ты мне дорог, но «логично же» тут явно не прокатит.

— Ничего, — он поправил тюрбан, — у меня есть и другие инструменты влияния. Например, деньги.

— В данной конкретной ситуации?..

— Ну, — он на секунду задумался, — пусть пока лежат. На всякий случай.

За дверью снова послышались шаги.

— Господин Диего! — тётушка Розетта влетела с подносом, на котором стоял стакан с чем-то насыщенно-фиолетовым. — Я приготовила вечерний компот! С черносливом! Потому что чернослив — это…

— …скорбь в концентрированном виде? — предложила я.

Розетта осеклась. Посмотрела на меня. На Диего. На сковородку. На Батута. На кота.

Три её подбородка последовательно отразили: недоумение, подозрение и острое желание немедленно истолковать увиденное в наиболее драматическом из возможных направлений.

— Господин Диего, — начала она значительным голосом, — вы ужинаете с… — тут она сделала паузу, явно подбирая слово помягче для того, что думала, — …с ними?

— Со ними, — подтвердил Диего. — Спасибо, тётушка, оставь компот.

— Но, господин…

— Оставь компот!

— Вы, — Розетта поставила стакан и обратилась ко мне, — всё-таки очень странная горничная, Кармен.

— Я знаю, — согласилась я.

— Итак, — сказал Диего. Он взял стакан с черносливовым компотом. Посмотрел. Поставил передо мной. — Пей, мне он уже надоел за эти пятьсот с лишним серий.

— Значит, план, — повторила я, прихлебывая компот. — Завтра с утра — ищем выход. Диего, ты сказал, что знаешь все проходы в этом мире, включая те, которых нет на плане.

— Да.

— А есть такие проходы, куда инспектор не может войти?

Диего подумал.

— Есть одно место, куда я сам никогда не заходил. Там написано «Сезон Ноль. Разработка». Я думал, это просто старая декорация.

— А теперь?

Он посмотрел на меня.

— А теперь думаю, что, может быть, и нет.

— Батут, дай-ка сюда книгу. Поищу источники вдохновения.

На обложке, под тиснением, мелким почерком было приписано от руки: «Если нашёл — читай осторожно. Некоторые истории начинаются когда их открывают, но не заканчиваются, когда их закрывают».

Глава 12

Утро в сериале наступало сразу. Без предупреждения, без рассвета, без того мутного серого получаса, когда человек ещё не совсем проснулся и мир вокруг не совсем настоящий. Как будто нажали кнопку.

Я лежала на диване в гостиной поместья и смотрела на расписной потолок: амуры, виноград, какая-то аллегорическая фигура — то ли Победа, то ли Скорбь, художник, по всей видимости, сам до конца не решил. В углу амур держал стрелу с таким выражением лица, будто тоже плохо понимал, зачем он здесь и куда надо целиться.

Я его очень понимала.

— Доброе утро, — Кот Титр сидел на спинке дивана ровно у меня над головой. Появился как-то внезапно. Просто в какой-то момент его там не было, а потом был.

— Ты давно там?

— Достаточно, — уклончиво сообщил он. — Ты во сне рассказала много интересного.

— Ты подслушивал?

— Вот ещё. Это не я подслушивал, это ты своим бормотанием мешала моей медитации.

— Ни о чём же я — мм. бормотала?

— О монтажных переходах. Что-то про склейку. Профессиональная деформация, короче говоря.

Декоративный сад за окном был залит ровным утренним светом совершенно без теней — тени тут появлялись только когда требовались по сюжету. Оркестр в кустах ещё не проснулся, или проснулся, но молчал, изучая обстановку.

— Диего уже встал? — спросила я кота.

— Не ложился.

Я уставилась на кота.

— Прямо всю ночь не спал?

— Диего вообще редко спит, — Титр зевнул. — В сериале ночи почти не было, ты сама вспомни. Много бессонных несуществующих ночей. Он сейчас у чёрного хода, смотрит на забор.

— На забор?

Я встала, нашла туфли — не свои, реквизиторские, зато удобные, — и пошла к чёрному ходу.

Диего стоял у деревянных перил невысокого крыльца и смотрел за ограду. За оградой был туман. Он услышал мои шаги, но не обернулся.

— Там правда ничего нет? — спросила я, останавливаясь рядом.

— Правда. Я однажды проверял. В двести восемьдесят седьмой серии был эпизод, когда я якобы уходил. За ограду. По сценарию — стоп-кадр в воротах, дальше монтажный переход. — Он помолчал. — Я попробовал пройти дальше. Шаг за ворота, второй — и ничего. Всё кругом белое и ты вроде бы идёшь, но никуда не уходишь.

— Беговая дорожка?

— Что?

— Беговая дорожка. Бежишь, а не движешься. Тренажёр. Один из самых депрессивных предметов в реальном мире, между прочим. Особенно если ты жирный. Бегаешь, страдаешь, думаешь что станешь эталоном красы неземной стройности. Да щас.

— Зачем? — спросил он наконец. — Бежать и не двигаться?

— Чтобы устать. Физически. Это полезно.

— Люди нарочно делают что-то бессмысленное, чтобы устать?

— Регулярно.

— Я живу словно на беговой дорожке. — Диего снова посмотрел на туман за воротами.

— Многие так думают. Но это конечно не так.

— Пойдём, — сказал Диего и повёл меня в сторону, за угол, где мы протиснулись через неприметную дверь без ручки. Там был другой мир.

Декорации кончались. Начиналось то, что бывает за декорациями: серые плиты пола без напольного покрытия, голые стены с разметкой, кое-где ещё не закрашенные, с пометками художника-постановщика: «здесь окно 140×180», «декор балка „, „фальш кирпич “.

— Где мы?

— В пространстве между сериями, — он провёл рукой вдоль стены. — Здесь сюжет на паузе. Декорации отдыхают. Реквизит ждёт. Что-то вроде антракта в театре. Ты была там?

— Конечно была.

— А я никогда, — сказал он. — В нашем городке не было театра. Только телевизор и сериалы. В сериалах антрактов нет. Серия — пауза — серия. В этих паузах я иногда приходил сюда.

— Зачем?

— Здесь не надо страдать!

— Понятно.

— Ты так говоришь это «понятно», — заметил он, — как будто действительно что-то понимаешь.

— Я понимаю. Я тоже иногда прихожу в монтажную — не монтировать, просто сидеть. Темно, тепло, мухи не кусают, на мозг никто не давит. Но это бывает редко.

— Ты одна? — спросил Диего. — Там, в твоём мире?

— В смысле?

— В смысле —не в паре?

Я помолчала секунду.

— Да, одна.

— Почему же такая красотка одна?

— Некогда. — я пошла вперёд, давая понять, что тема закрыта, хотя тема, честно говоря, закрытой не была. — Куда теперь?

— Туда. — Монтес указал вперёд — Там, в конце этого коридора, лестница вниз. А под ней — ещё один коридор. И в конце него — ещё одна дверь.

Через коридор, скрипящую деревянную лестницу и ещё один узкий коридор подошли к двери.

Дверь — тяжёлая, деревянная, с табличкой:

СЕЗОН 0. РАЗРАБОТКА. ВХОД ЗАПРЕЩЁН.

И ниже, от руки, поверх официального текста, наискосок, с явным раздражением:

«Запрещён это значит — запрещён. Всем. Всегда! »

— Кто это написал?

— Не знаю, — сказал Диего. — Сколько я себя помню, надпись была тут.

— Ты сюда не входил?

— Не входил. Пробовал один раз — не открылась.

— А с чего передо мной откроется?

— Ты же инородная, — сказал он просто. — Правила не для тебя написаны.

Я положила ладонь на дверь и нажала.

Дверь с табличкой «СЕЗОН 0» открылась с жутким скрипом.

— Это стоны забытых надежд! — шепнул Диего на пороге.

— Это несмазанные петли, Диего. У вас тут явно экономят на солидоле.

За дверью не оказалось никакого подземелья с драконами да и вообще ничего особо романтического. Там оказался склад старого реквизита: «нафиг не надо, а выбросить жалко».

— Смотри, — Диего указал на вешалку, где висел нелепый костюм банана. — В пятьдесят седьмой серии я должен был рекламировать фруктовую лавку, но продюссер решил, что идея так себе, лучше пусть я пострадаю от падения с лыж в Альпах. Ну и заодно отрекламирую страховку от несчастных случаев.

— Банан или Альпы… Тяжелый выбор. Ого! А это что?

На полке лежал альбом с фотографиями. Это сейчас все фотки в телефоне, а лет -дцать назад такое было прям в тренде. Ну-ка ну-ка! С фотографий на меня смотрел Диего. Но это был не привычный Диего, который картинно заламывает руки. На снимках он был в очках и в рабочем комбинезоне.

— Это прототип, — пояснил Монтес, оказавшись совсем рядом. — В «Сезоне Ноль» я был архитектором. Я должен был строить города. Но один хвостатый сценарист сказал, что у меня слишком идеальные скулы для архитектора.

Я посмотрела на его скулы. Ну да, Титр (ведь других хвостатых сценаристов вроде не было, значит речь про него) был прав — скулы Диего были превосходны.

— Слушай, Архитектор… — я коснулась его руки. — А давай проверим теорию. Здесь же правила сценария не действуют?

— Здесь нет камер, — подтвердил он.

— Тогда попробуй… ну, не знаю. Попробуй не страдать. Просто скажи что-нибудь. Без пафоса. Без этих твоих «О, Лусия, свет моих очей».

Диего замялся. Он явно мучительно соображал, как это — говорить просто.

— У тебя… — начал он и запнулся. — У тебя тушь размазалась под левым глазом.

— Что?

— Ну, ты просила без пафоса. Выглядит так, будто ты вчера перебрала и забыла умыться.

Я не знала, то ли мне обидеться, то ли расхохотаться.

— Ну вот, — я вытерла глаз, — допросилась на свою голову. Хамишь, Монтес?

— Я? — Диего изобразил непогрешимое изумление. — Знаешь, а ведь ты первая, кто не упала в обморок, когда я просто посмотрел на неё дольше трех секунд.

— У меня ипотека, Диего. У меня на обмороки времени нет, — я почувствовала, что краснею. Черт, Тришкина, соберись!

В этот момент за спиной что-то грохнуло. Мы обернулись. Из-за горы старых шляп показался Батут.

— Госпожа! — возопил он, поправляя тюрбан. — Я нашел это! Это же сокровище!

В руках он держал старый пульт от телевизора, обмотанный синей изолентой.

— Батут, положи на место, — велела я. — Это антиквариат.

— Это не антиквариат, о мудрейшая! Тут есть великая Кнопка Перемотки Рекламы! А может и ещё какие скрытые возможности?

Я посмотрела на пульт, потом на Диего, потом снова на пульт.

— Батут, ты крут. Диего, хватай альбом. Переделаем этот сериал по своим правилам.

— Но если инспектор узнает… — начал Диего.

— Если Инспектор узнает, мы скажем, что это такая новая драматическая линия. «Герой находит артефакт из прошлого и сходит с ума». Читательницам зайдет, обещаю.

Мы пошли к выходу, и я поймала себя на мысли, что мне совсем не хочется выпускать руку Диего.

— Ну что, археологи? — явился Титр. — Нашли великую любовь среди хлама? Розетта в столовой уже три минуты плачет над луковицей. По сценарию у неё «минута откровения», но без вас она не справляется — некому сочувствовать.

Я вздохнула, поправила толстовку и шагнула обратно в декорации. Шоу должно продолжаться, но теперь Люся выходит на тропу монтажа!

Глава 13

На кухне, как и сказал Титр, рыдала Розетт. Три её подбородка вибрировали в такт безутешным всхлипам. Но Розетта была не одна. Рядом с ней расположился Инспектор.

— Вот так встреча! — Диего принял позу «оскорблённое достоинство № 3».

Вот же какого чёрта? Зря мы что ли прятались? Ладно. Попробую изобразить дурашливое почти радостное изумление.

— А я-то думала, а я-то надеялась! Что вы про нас забыли!

— Я очень хотел бы этого, — буркнул инспектор. — Но увы! Так, что там у нас.. Ага. Вы слишком мало страдаете! Недопустимо мало! Это нарушает все наши традиционные сценарные линии. А поэтому вам предписывается три часа очистительных рыданий у фонтана Скорби. Всё понятно? Или будут вопросы?

Тут меня накрыло.

— Слушай ты, блюститель сценария! — заорала я, шагая прямо на него. — Ты же просто мой дурной сон! Бред! Глюк от переработки! Я сейчас закрою глаза, досчитаю до трёх и проснусь!

—Типичная стадия отрицания. Знаете что, гражданка Тришкина, мне искренне не хотелось, но, похоже, придётся применить к вам меры воздействия.

— Какие нахрен меры?! — я окончательно потеряла берега. — Батут, фас его! Преврати этого типа в пачку скрепок!

Но джинн-миллиардер не спешил накидываться на Инспектора. Он вдруг очень заинтересовался чистотой своих ногтей и начал становиться прозрачным.

— Госпожа, тут такое дело… — промямлил Батут. — ВАСБ — это вам не налоговая Тридесятого царства, у них лицензия на аннигиляцию магии. При чём даже в закрытых помещениях. Так что не обессудьте.

— Трус! — рявкнула я. — Ладно, сама разберусь!

Я крутанулась на месте, выхватила из рук онемевшей Розетты кастрюлю и от души замахнулась, горя желанием надеть её инспектору на идеально зализанную голову.

Инспектор ухмыльнулся и сделал какой-то очень быстрый, почти неуловимый пас руками, произнося слово, которого я не разобрала.

— Ох, нет! — Диего в ужасе закрыл лицо руками. — Он применил «Заморозку»!.

Мир для меня внезапно схлопнулся до размеров одного кадра. Я застыла в нелепой позе: на одной ноге, с перекошенным лицом и высоко занесённой кастрюлей. Даже моргнуть не могла.

— Постойте так часок, дорогуша, — Инспектор поднялся и небрежно поправил очки. — Темпоритм нужно восстанавливать через смирение. А потом пожалуйте к фонтану Скорби. Нам нужно три часа качественных страданий для финала блока. Я лично проконтролирую!.

Он вышел из кухни, а я осталась стоять памятником собственной ярости, чувствуя, как в кастрюле остывает лук, а Титр где-то в углу начинает сочувственно, но очень ехидно мурлыкать.

«Заморозка» мне не понравилась от слова совсем в степени вообще. Меня поставили на паузу в самом неудачном кадре, а жизнь вокруг продолжалась в режиме замедленной съемки.

Когда через час мои суставы со скрипом (реальным, честное слово!) вернулись в рабочее состояние, кастрюля в моих руках весила тонну.

— О-о-ох… — выдохнула я, едва не рухнув на пол. — Собственноручно вырежу мерзавца из финального монтажа.

— Не кипятись, Люсинда, — Титр возник на кухонном столе, лениво помахивая хвостом. — Сейчас у тебя по графику фонтан Скорби. Если не выдашь норму слез, не завидую я тебе.

— Я не могу рыдать по заказу! — рявкнула я, вытирая пот со лба. — Я технический специалист, а не какя-то актриса погорелого театра!

— Сможешь, деточка— Розетта участливо протянула луковицу. — Конечно же сможешь! Я в тебя верю!

Фонтан Скорби выглядел соответственно названию: пучеглазые бесконечно печальные каменные рыбы изрыгали из глаз мутные струи (изображающие, очевидно, слёзы) , а вокруг в художественном беспорядке валялись опавшие лепестки роз, которые подозрительно напоминали нарезанную влажную салфетку.

Я сидела на бортике фонтана, подперев щеку кулаком и держа разрезанную луковицу в другой руке. Диего устроился неподалеку, в позиции «тёмный лорд в изгнании». Инспектор прогуливался неподалёку, демонстративно разглядывая огромные песочные часы, рассчитанные ровно на три часа. Их он материализовал непосредственно перед началом экзекуции из ничего.

— Ну? — шепнул Диего. — Рыдай мощнее. Нужно хотя бы три всхлипа в минуту, иначе он припишет нам «саботаж лирической линии».

— Да не лезет из меня! — прошипела я. — Даже лук не помогает! Смотрю на этих рыб и только ржать хочется.

— Вспомни что-нибудь ужасное, — посоветовал Титр, устроившийся у меня на коленях. — Трагедию. Драму. Например ипотеку.

Я закрыла глаза. Ипотека. Тридцать лет кабалы. Процентная ставка, от которой седеют даже комнатные растения. Вспомнила лицо кредитного менеджера, похожего на сытого удава. Вспомнила месяц, когда мне пришлось три недели питаться исключительно гречкой.

В носу предательски защипало.

— Процесс пошёл! — обрадовался Диего. — Лусия, очи твои наполнились влагой, не так ли плачут дождями небеса?

— Заткнись, Монтес, — шмыгнула я носом. — Это не влага небесная, это реальный сектор экономики давит на слезные железы.

— Неубедительно! — крикнул инспектор. — Где надрыв? Где осознание несправедливости бытия?!

— Да пошел ты! — выкрикнула я, и из глаз брызнули настоящие, злые слезы. — Ты хоть знаешь, сколько стоит квадратный метр в моей халабуде?! Вот это скорбь так скорбь!

Инспектор довольно кивнул и что-то черкнул в папке.

— Отлично! Искренность на уровне 8.5 баллов. Продолжайте в том же духе. Еще два часа сорок минут — и свободны.

Я уткнулась лицом в ладони, содрогаясь от рыданий. Диего осторожно положил руку мне на плечо.

— Ничего, Люсинда, — тихо сказал он. — Зато у нас есть пульт. Мы еще заставим их всех рыдать в сотни раз мощнее чем они заставили тебя!

Я подняла голову, размазывая тушь по щекам.

— Ты прав. Мы этот сериал так смонтируем, так...

Титр довольно замурлыкал. План мести обретал четкие контуры, а фонтанные рыбы, кажется, стали смотреть на нас с легким уважением.

Инспектор наконец захлопнул свою папку.

Я сидела на бортике фонтана, вытирая размазанную тушь краем накрахмаленного фартука. Глаза горели, но на душе стало как-то даже легче.

— Ну вот, а ты боялась, — Титр запрыгнул мне на колени и принялся вылизывать лапу с видом ветерана психологических войн. — Норматив по страданиям выполнен, поздравляю!

Диего, который всё это время честно создавал фон «красивого сочувствия», протянул мне стакан с компотом.

— Это тебе, — сказал он, и в его голосе не было ни капли той мексиканской патоки, от которой у меня обычно сводило зубы. — Розетта передала. Сливовый.

Я опасливо принюхалась.— Опять скорбь в жидком виде?

— Просто компот, — Диего присел рядом. — Знаешь, я тут подумал… Когда ты кричала на инспектора про свои квадратные метры, это было мощно. Я вот так не умею!

Помолчали. Из кустов робко пиликнула скрипка.

— Слушай, Монтес, — я понизила голос до шепота. — Пульт у тебя?

— Здесь. Ждет своего часа. — Диего похлопал по карману шелковой рубашки.

— Отлично. Вечером, когда осветители «выключат» солнце, попробуем его перепрошить. Если Батут найдет нам пару батареек или хотя бы магический аналог аккумулятора, мы устроим инспектору такой темпоритм, что он сам в бассейн прыгнет, причём без всякого сценария.

Диего посмотрел на меня, и в его глазах я увидела искренний, азартный блеск сообщника.

— Ты очень странная горничная, Кармен-Люсинда!

Глава 14

Когда я ввалилась на кухню, Розетта даже не обернулась, продолжая методично помешивать что-то серо-буро-малиновое в огромном чане.

— Ну что, деточка, выплакалась? Наполнила сосуд печали?

— До краёв! —табуретка, на которую я уселась, подозрительно скрипнула фанерой. — Теперь я официально самая страдающая единица в этом поместье. Могу получить талон на усиленное питание?

— На питание — нет, а вот на искупление трудом — да, — Розетта величественно указала на гору грязной посуды в углу.

На вид — тяжеленный фарфор с золотой каёмочкой, и разнообразными узорами, но по весу как одноразовый пластик. Это и был одноразовый пластик, но жир на ней был самым что ни на есть настоящим, липким, хотя и пахнущим жасмином. Вроде фальшивка, а руки отмывать приходится по-настоящему.

—Вопиющая несправедливость! — я вяло елозила тряпкой по тарелке. — Я только что два часа отрыдала у фонтана. У меня вообще профессиональное выгорание. Эта грязь вообще смывается или это слой тёмной краски?

— Труд украшает горничную, — наставительно произнесла Розетта, поправляя необъятный передник. — А безделье рождает плохие мысли, опасные мысли. Три давай. Пока ты о справедливости какой-то бормочешь, посуда сама себя не помоет. Это, милочка, закон жанра: господин Диего страдает в саду, прислуга надраивает тарелки. Каждому своё, по роли его.

Хорошо что тут зеркала нет. Вид у меня был наверное тот ещ. Глаза опухли, чепчик съехал набок. Я явно провалила кастинг на роль «прекрасной девы в беде».

Я как раз пыталась оттереть пятно, которое по всем законам физики должно было быть соусом, но на ощупь напоминало застывшую эпоксидную смолу, когда пространство кухни пошло рябью. Раздался хлопок, подозрительно похожий на звук открывающегося шампанского, и в центре помещения материализовался Сулейман ибн Батут.

— О, госпожа моей уязвлённой совести! — возопил он, картинно прижимая руки к желудку (там по его мысли должно было находиться сердце, а может там оно у него и находилось). — Видеть тебя за этим низменным занятием — всё равно что использовать чертежи великих дворцов для растопки камина!

— Батут, если ты пришёл сочувственно поорать, то выбери другую локацию. У меня сегодня лимит на пафос исчерпан.

— Никогда! — джинн-миллиардер сверкнул бриллиантом в ухе. — Чувство вины грызёт меня — ну, за ту досадную заминку с «заморозкой». Моя магия была скована бюрократическими оковами, но теперь я готов всё искупить!

Батут щёлкнул пальцами. Сначала исчез запах лука и старой ветоши, уступив место тонкому аромату лаванды и чего-то, что в рекламных буклетах называют «морским бризом с нотками эксклюзивности».

Затем кухня начала трансформироваться прямо на глазах у онемевшей Розетты. Старый дубовый стол из опилок превратился в эргономичную кушетку, обтянутую кожей молодого дерматина. Рядом из воздуха соткалось массажное кресло с таким количеством кнопок, будто оно планировало выйти на околоземную орбиту.

— Это что за бесовство?! — Розетта выронила половник, который завис в воздухе, застряв в магическом поле джинна.

— Это, о великая хранительница кастрюль, сковород и каноничности, называется «спа-салон „! — гордо провозгласил Батут.

На моё лицо сама собой огуречная маска, в руку вплыл бокал с чем-то ледяным и пузырящимся, а в ушах зазвучала расслабляющая музыка — без единой расстроенной скрипки.

— Лежи, госпожа, и ни о чём не думай, — прошептал Батут, обмахивая меня веером из павлиньих перьев. И пусть продюсер подождёт!

Розетта стояла посреди обновлённой кухни, и её три подбородка дрожали от негодования. Половник, который она наконец-то поймала, был направлен на меня, как карающий меч инквизиции.

— Возмутительно! — прошипела она, и в её глазах застыла крайняя степень сочувствия к моей окончательно погубленной репутации. — Горничная в маске из овощей? Это же нарушение всех приличий! Ты должна воплощать смирение и готовность к труду, а не напоминать… — она запнулась, подбирая слово пообиднее, да так и не подобрала.

— Розетта, расслабься, — лениво отозвалась я, стараясь не шевелить губами, чтобы огурцы не посыпались. — Смирение у меня закончилось ещё у фонтана. Сейчас у меня по графику «санаторно-курортный режим», и если ты будешь орать, у меня испортится цвет лица, и Батут очень расстроится.

— Господин Диего не должен видеть этот позор! — Розетта попыталась было сорвать с моего лица патч, но джинн вежливо, но твёрдо цапнул её за руку.

— Многоуважаемая, — Батут ослепительно улыбнулся, сверкнув бриллиантом. — Отдых — это не просто прихоть, это стратегическая инвестиция в эстетику кадра. Если наша героиня будет выглядеть хреново, то и господин Диего потеряет вдохновение для своих арий!

— Вдохновение рождается из страданий, а не из крема для лица! — не сдавалась повариха, повышая градус праведного гнева. — Если каждая прислуга начнёт лежать в массажных креслах, кто будет оплакивать донью Лусию и подносить для Диего вино забвения?

Я приподняла один огурец и посмотрела на неё максимально тяжёлым взглядом. — Розетта, иди повопи что-нибудь в сторону столовой. Например, почему пирожки до сих пор без ливера. А моё «женское счастье» — это моё личное дело, которое в рамки твоей роли категорически не пролезает.

Розетта задохнулась от такой наглости и, прижав половник к груди, величественно отступила к плите, бормоча под нос обещания припомнить мне это «бесовство» в финале сезона. Батут не обратил на неё никакого внимания, продолжая махать веером.

И тут двери кухни распахнулись с привычным драматическим грохотом. На пороге замер Диего Монтес, явно настроенный на продолжение нашего секретного заговора относительно пульта. Но вместо сосредоточенной сообщницы он обнаружил нечто, выходящее за рамки его пятисотсерийного опыта.

— Люсинда… Кармэн… — начал он и осекся, застыв в позе «недоумение благородного дона № 12». — Что с твоим лицом? Это новое проклятие инспектора?.

— Это называется «уход за собой», Диего. Попробуй как-нибудь на досуге, — отозвалась я, не открывая глаз и наслаждаясь вибрацией массажного кресла.

Диего осторожно приблизился, обходя стороной пузырящийся фонтанчик с аромалампами. Похоже, разумом он пытался разрешить сложнейшую дилему: сейчас же упасть на колени и начать молить небеса о моем исцелении или вызвать экзорциста.

— Но эти зеленые кружочки… , — прошептал он, склонившись над кушеткой. — Мне не нравится, как они на меня смотрят!

— Это огурцы. Они не смотрят, они увлажняют. Батут, организуй коллеге процедуру. У него синяки от вечных страданий уже в экран не влезают.

— Господин Монтес! — Батут моментально материализовал из воздуха пару охлажденных патчей. — Позвольте волшебнику Сулейману вернуть вашему взгляду блеск миллиарда песо!.

Диего попытался было возразить, вспомнив что-то про «мужскую честь» и «суровые скалы Акапулько», но Люся была непреклонна.

— Садись и терпи. Если мы завтра собираемся «перематывать» твой утренний монолог у куста, ты должен выглядеть не как жертва бессонницы из третьего сезона.

Через минуту великий мачо Диего Монтес уже сидел в соседнем кресле, опасливо трогая пальцем патчи под глазами. Розетта в углу издала звук, подозрительно похожий на сдувающийся мяч, и окончательно скрылась за чаном с компотом.

На кухонном подоконнике, прямо за спиной у Диего материализовался Титр. Выглядел кот подозрительно довольным, выписывая хвостом замысловатые крендели.

— Шедеврально! — промурлыкал кот, щурясь на нашу «косметическую» вечеринку. — Люсинда, ты даже не представляешь, что сейчас творится в эфире.

— Только не говори, что Инспектор выписал нам штраф за незаконное использование овощей в кадре, — отозвалась я из-под маски, чувствуя, как расслабляется каждая клеточка моего измученного ипотекой тела.

— Наоборот! — Титр спрыгнул на стол. — Я только что заглядывал в облако зрительских симпатий. Зрительницы требуют больше домашних сцен и меньше страданий у кустов.

Розетта в своем углу издала звук, похожий на свист закипающего чайника, но промолчала. Видя, что господин Диего доволен, она временно капитулировала, хотя её подбородки всё еще выражали глубокое несогласие с новой политикой.

— Завтра мы перемотаем твой сольный вой, Диего, — сонно пробормотала я, чувствуя, как магия Батута окончательно погружает меня в тюленизм. — Назначим свидание у бассейна…, но без падений.

Глава 15

В сериале тоже иногда бывает ночь, и спалось мне в эту ночь отменно, только вот недолго. Наступило утро, и наступило оно на меня в самой циничной форме, такой, что я чуть не подпрыгнула на кровати. Над самым моим ухом трио скрипачей в парадных костюмах самозабвенно пиликало «Тему тревожного ожидания».

— А ну пошли вон! — я запустила в них подушкой, но та лишь пролетела сквозь первую скрипку, как через туман. — У меня ещё полчаса законного сна по трудовому кодексу!

Музыканты даже не моргнули. В этом мире, если наступило «Утро великих предчувствий», ты обязана либо предчувствовать, либо страдать, а лучше — всё сразу. Я

Я запустила руку под подушку и нащупала ребристый пластик, обмотанный синей изолентой. Пульт из «Сезона Ноль» приятно холодил ладонь.

— Ну что, Батут, не подведи, — прошептала я, натягивая тапочки. — Сегодня мы будем смотреть этот сериал в режиме быстрой перемотки.

Сад поместья сиял такими насыщенными красками, словно его только что отмыли шампунем. Диего Монтес уже принял коронную позу «задумчивое страдание» у розового куста и в данный момент тянул руку к шипам, готовясь выдать трехминутный монолог о том, что розы — это хорошо, но жизнь заставляет его натыкаться на шипы, а это — плохо.

— Этот нежный бутон, холодный, как сердце доньи Лусии… — начал он, и в кустах завыла виолончель.

Я притаилась за картонной колонной, чувствуя себя злой хакершей в мире добрых розовых пони. Наведя пульт на это торжество пафоса, я решительно вдавила кнопку «Skip Intro». Что означает «пропустить вступление».

Мир на мгновение дернулся. Диего внезапно замолчал на полуслове, моргнул и с недоумением посмотрел на цветок. Оркестр поперхнулся и выдал звук лопнувшей струны.

— Красивый куст. Но надо бы подрезать, — внезапно выдал Монтес вполне себе человеческим голосом.

Где-то в недрах поместья раздался грохот — похоже, Инспектор ВАСБ выронил с папку с протоколами.

— Госпожа, это был риск! — явился Батут, нервно поправляя тюрбан. — Но зато какой эффект! Предлагаю закрепить успех материальным активом!

Джинн щелкнул пальцами, и на столе, покрытом пылью веков, возникла кофемашина.

— Оно не взорвется? — опасливо уточнил Диего, принимая из моих рук бумажный стаканчик.

— Это кофе, Диего. Пей и, главное, не вздумай произносить тост за погибшую любовь, — велела я, наслаждаясь ароматом свежей обжарки.

На ветке дерева возник Кот Титр. Сначала улыбка, потом всё остальное, точно как в одной детской сказке.

— Люсинда, а ты прям превосходишь ожидания — промурлыкал он, облизываясь. — Публика в восторге. Даже наша местечковая желтая пресса вышла со статьёй, правда на предпоследней странице, но зато большими буквами: «Диего наконец-то не несет чушь!» Но приготовься: неожиданный успех часто готовит неожиданные проблемы!

И точно, котяра как в воду глядел. По дорожке, буквально не касаясь земли шпильками, в сад вплыла Эсмеральда. Эсмеральда была идеальным воплощением всех злодеек: ярко-красное тотально облегающее платье, а взгляд, казалось, легко мог отправить Батута обратно в бутылку.

— Диего, любовь моя! — голос был эталонно мерзок и звучал приблизительно как скрип пенопласта по стеклу (но намного хуже). — Я пришла предъявить права на твое сердце согласно контракту четырехсотой серии! А это что за обслуживающий персонал? Этот в тюрбане может остаться. А вот ты — пошла вон!

Во взгляде, которым Эсмеральда меня одарила, презрения хватило бы на три сезона вперед. Внутри у меня закипело что-то, подозрительно похожее на ревность в перемешку с ущемленным достоинством.

— Слышь, тётя, — я направила на неё пульт. — Твоя сюжетная линия устарела еще до моего рождения.

Я решительно нажала кнопку «Mute». Что в моём вольном переводе означало «заткнись». Но чудесный пульт, как оказалось, действовал немного не так.

Эсмеральда открыла было рот, чтобы выдать очередную гадость, но вместо высокого сопрано из её изящного горла вырвался циничный бас кота Титра.

— …Диего, у этой милфы в красном совершенно безвкусный выбор помады, — Эсмеральда в ужасе схватилась за шею. Да уж, когда кот говорит тобой это впечатляет даже Эсмеральду, — Да и в целом так себе вариант!

Диего сделал круглые глаза, а Батут запрыгал от восторга так, что у него едва тюрбан не слетел. Злодейка, продолжая издавать басовитое ворчание, в панике бросилась к дому, спотыкаясь о декоративные камни.

— Как тебе мой любимый спецэффект? — Титр спрыгнул с дерева, — Круто было?

— На все сто, — согласно кивнула я, и подумала вот о чём: что будет, когда я попробую нажать «Меню»?

++++

Нажимать кнопку «Меню» я, конечно, не торопилась. Это в реальной жизни нажимаешь «Меню» и получаешь список настроек, часть из которых тебе не нужна, а часть — непонятна. А здесь «Меню» вполне могло материализовать самого продюсера в виде огнедышащего дракона или выдать что ещё похлеще.

Я покрутила пульт в руках. Кнопки на нём были подписаны странно: «Skip Intro», «Mute», «Repeat», «Subtitle», и совсем внизу, еле читаемое, стёртое — «Director’s Cut».

Вот это интересно.

— Диего, — позвала я, не отрывая взгляда от пульта. — Ты когда-нибудь слышал про режиссёрскую версию?

Монтес словно услышал вопрос на инопланетном.

— Режиссёрскую версию чего?

— Сериала. В эфир вышло пятьсот с лишним серий страданий у куста. А есть то, что режиссёр снял до того, как продюсер порезал. Другие реакции. Другие диалоги. Другие финалы. И даже герои иногда другие.

Диего соображал медленно, но неуклонно.

— И ты думаешь, что эта кнопка…

— Может открыть что-то такое, что нас сильно удивит. Или убьёт. Это кино, здесь оба варианта равновероятны.

— Нажимай, — сказал Диего без колебаний.ам, в Сезоне Ноль

— Подожди. — Я спрятала пульт за спину. — Сначала скажи вот что. В нулевом сезоне, ты был архитектором. Ты строил что-то? В той версии?

— Там были чертежи. Целого города.

— Ты хотел бы туда — в ту версию?

Диего долго смотрел куда-то поверх моего плеча, на розовый куст, фанерную колону за ним и похожее на кота облако.

— Конечно хотел бы — выдал он наконец, — строить интереснее, чем говорить с кустами.

Оркестр в кустах попробовал музыкально отобразить это откровение — еле заметно, на одной виолончели, — но Диего поднял руку, и они заткнулись. Видимо, он наконец понял, что у него есть такая власть.

— Нажимай.

Я нажала «Director’s Cut».

Ничего не произошло.

Потом произошло всё сразу.

Мир вокруг стал прозрачным, а потом — другим. Как будто слой за слоем снимали кальку. Под декорациями проступил другой поместный двор — менее идеальный, более живой: облупившаяся штукатурка, настоящие тени, трава с проплешинами. Под фонтаном Скорби угадывался фонтан без всякой скорби — просто старый и позеленевший от времени. Диего рядом со мной на долю секунды стал другим — в очках, в рабочем комбинезоне — и тут же вернулся в прежний образ.

— Что это было? — выдохнула я.

— Сезон Ноль, — сказал Титр с бижайшего дерева. — Это называется «наложение». Один мир проступает сквозь другой. Это значит, что граница истончается.

— Граница между чем и чем? — уточнил Диего.

— Между тем, что было снято, и тем, что могло бы быть. — Кот почесал за ухом. — И ещё между этим миром и тем, откуда пришла Люсинда.

Ого! Вот с этого момента хотелось бы поподробнее…

— Граница истончается — а это хорошо или плохо?

— Смотря для кого, — Титр спрыгнул с ветки и потрусил к дому. — Для тебя — возможно, хорошо. Для остальных — не уверен. Батут, пошли со мной, ты мне нужен.

Мы с Диего остались в саду одни.

— Люсинда, — позвал Диего.

— М?

— Когда ты вернёшься, — (он не сказал «если», он сказал «когда»), — ты будешь монтировать этот сериал дальше?

— Скорее всего. Работа есть работа.

— Значит, ты будешь смотреть на меня? Только я этого не буду знать.

— Диего, ты сентиментальничаешь.

Оркестр в кустах сделал попытку начать что-то лирическое. Я нажала «Mute».

— Мы найдём выход, — сказала я. — Граница истончается — значит, выход есть. Нужно понять механику. Я монтажёр, я умею находить точки склейки.

И тут из дома раздался грохот, подозрительно схожий со звуком падения кого-то немаленького.

— Батут?

— Батут, — согласился Диего.

Мы пошли в дом. На кухне Батут стоял в окружении осколков декоративного кувшина, держа в руке помятый листок. Розетта беззвучно открывала и закрывала рот. Титр сидел на подоконнике и изучал коготь.

— Нашёл! — объявил Батут с таким торжеством, как будто поднял со дна Марианской впадины артефакт. — В архиве! За плитой! Смотрите!

На листке было написано от руки, выцветшими чернилами:

«Точки выхода активируются при совпадении трёх условий: подлинное изменение персонажа, присутствие инородного элемента и добровольный отказ от утверждённого сценария. Все три одновременно».

— Три условия, — сказала я наконец. — Первое — изменение персонажа.

Все посмотрели на Диего.

— Что? — Монтес выпрямился под этими взглядами с достоинством. — Я изменился. Очевидно. Говорю с вами не в рамках монологов. Разве нет?

— Ладно, засчитывается, — кивнул Титр.

— Второе — инородный элемент. Это я, всё понятно. — Я перечитала листок. — Третье — добровольный отказ от утверждённого сценария.

Пауза.

— И кто должен отказаться? — спросил Батут осторожно.

Снова все посмотрели на Диего. Потом на меня. Потом на Диего.

— Кроме меня никому, — сказал он. — Разве что Розетта…

— Ну уж нет, господин! — появилась Розетта: ни раньше ни позже, как будто подслушивала. — При всём уважении…

— Может ещё немного побыть в этом сезоне? — сорвалось у меня. — В исследовательских целях.

— Ты остаёшься, пока я не откажусь от роли, —

Диего посмотрел на меня с совершенно невыносимым пониманием. Именно таким, от которого хочется немедленно уставиться в потолок. — А если я откажусь — ты уйдёшь?

— Я и так уйду, — я постаралась сказать это совершенно нейтральным тоном. — Рано или поздно. Мне надо. Там ипотека, монтажный стол, редактор, которому я должна сдать материал.

— Знаю, — Диего кивнул. — Поэтому надо найти правильный выход. Не «рано или поздно». А тот, который… вдруг тебе захочется вернуться?

— Сериал не предусматривает возможность вернуться, Диего. Никому не интересно пересматривать старые серии. Ну разве что это какой-то особо гениальный сериал. Или ностальгия замучила.

— Мы уже выяснили, — сказал он, — что этот сериальный мир предусматривает намного больше, чем было написано в сценарии.

Розетта в углу всхлипнула. Похоже, она так и не решила, радоваться ей или страдать, и в итоге выбрала что-то среднее.

— Предлагаю не делать резких движений ещё три дня, — сказал Титр. — Три серии. Чтобы правильно подготовить условия.

— А инспектор? — напомнил Батут.

— С инспектором разберёмся. У Кармен-Люсинды есть пульт.

— И я! — добавил Батут. — С огромными, нескончаемыми финансовыми ресурсами!

— И он, — согласилась я. — С ресурсами. Толку бы от них еще чуть побольше…

Титр спрыгнул с подоконника.

— Тогда начинаем завтра. А сегодня — не устраивайте никаких дополнительных катастроф. Батут, это тебя особенно касается.

— Обижаете, — произнёс джинн с достоинством. — Я катастрофы устраиваю исключительно по необходимости.

Диего улыбнулся.

— Люсинда, ты отменно справляешься с оркестром. Может тебе перейти из монтажёров в дирижёры?

Глава 16

У реальности, похоже, закончилась краска: сочный закат выцвел, величественные колонны начали дрожать и просвечивать по краям, обнажая грубую фанеру и строительные леса. Оркестр в кустах, обычно надрывный и пафосный, теперь призадумался и ничем себя не обнаруживал.

Я сидела на нижней ступеньке монументальной лестницы, которую совсем недавно отдраила до зеркального блеска и вертела в руках старый пульт, обмотанный синей изолентой — единственный предмет, в котором еще присутствовала хоть какая-то логика. Мой накрахмаленный чепчик съехал на затылок, и мне было на это глубоко плевать.

— Знаете, ребята, — я подняла глаза на Диего, который застыл рядом в своей вечной позе «задумчивого страдания». — Иногда мне кажется, что я отсюда никогда не выберусь. Что всё это — бесконечный спектакль. Я просто застряну здесь навсегда, превратившись в еще одну безмолвную тень, которая вечно моет одну и ту же лестницу под аккомпанемент расстроенных скрипок, слушая одни и те же реплики про розы и шипы.

Диего по привычке набрал воздуха, чтобы выдать заученную фразу о «судьбе-злодейке», но вовремя заткнулся, неловко коснувшись моего плеча.

— Отставить панику, Тришкина, — Титр спрыгнул с перил вниз. — Сентиментальность — это для проходных эпизодов. Чтобы выбраться окончательно, надо не просто попасть на склад старого реквизита. Надо войти в в «Сезон Ноль», в черновик.

Кот выразительно посмотрел на тяжелую дверь в конце галереи.

— А если ничего не получится?

— Если ничего не получится, рано или поздно тебя вычеркнут из списка действующих лиц. -

— И куда же я денусь?

— Не знаю. Но точно не обратно к ипотеке. Может быть — в ничто?

Я крепче сжала пульт. А в глубине галереи как раз послышался скрип ботинок. Из густого тумана, наползавшего со стороны кухни, материализовался инспектор и еще трое субъектов в серых костюмах.

— Зафиксирована попытка несанкционированного доступа к архивным слоям, — инспектор был явно не доволен. — Гражданка Тришкина, вы — критический дефект и признаны нерентабельной к дальнейшему существованию. Приступаем к аннулированию. Вперёд, ребята.

Один из его свиты взмахнул рукой и кусок роскошной лепнины на потолке мгновенно свернулся в бумажный рулон, оставив после себя серую пустоту.

— Эй! — Диего шагнул вперед, но его ноги запутались в краях ковролина, который на глазах превращался в упаковочный картон. — Это же мой дом!

— Ничего подобного, Монтес. Тут твоего вообще ничего нет. А эта локация признана нерентабельной и подлежит полной зачистке. Списать имущество, аннулировать персонажей, и стереть всё, что касается разбитого зеркала. — отрезал инспектор, потянувшись к моему пульту. — А вы давайте сюда эту штуковину. Лучше по хорошему.

— Батут! — заорала я, перепрыгивая через свернувшуюся в трубку садовую дорожку. — Спасай срочно!

— О, госпожа моей исчезающей реальности! — материализовался почти немедленно Батут. — Конечно, я тебя спасу! Посмотрим, как грубая сила их бюрократии справится с грубой силой моих активов!

Он с силой хлопнул в ладоши. Из воздуха хлынул поток золотых монет, придавив ликвидаторов к полу.

— Ладно, хватит! — Батут опять хлопнул в ладоши, но золотой поток, похоже, обзавёлся собственной волей и не собирался останавливаться. Так и продолжал лить на ликвидаторов, образовав над ними уже приличную кучу.

— Мои оффшоры! Мои накопления за три тысячи лет! Вы даже не представляете, сколько это! — ревел джинн, раздуваясь до размеров колокольни. — Бегите! А то и вас придавит!

Мы рванули к загадочно мерцавшей и переливавшейся двери «Сезона Ноль». Я ухватилась за ручка, но та норовила ускользнуть и превратиться в нарисованное пятно.

— Она не пустит нас! — Диего навалился плечом на фанеру, которая прогибалась, как мокрая бумага.

Я вскинула пульт. Чтобы войти в другой кадр, надо перестать быть частью этого кадра. Как туда войти, я не имела ни малейшего понятия, поэтому стала жать на вс подряд. И это сработало!

Всё вокруг загорелось белыми искрами, реальность разошлась по шву, открывая проход в слепящую белизну.

— Вот оно, — прошептал Диего. —Здесь нет сценария, Люсинда. Только возможность.

Я посмотрела на свои руки. Кружевные манжеты горничной таяли, превращаясь в знакомую мягкую ткань толстовки.

Всё было ну прям очень распрекрасно, поэтому…

— Диего! — Этот пренеприятнейший голосок мог принадлежать и принадлежал только Эсмеральде. — Осквернитель моих надежд! Предатель нашего прекрасного прошлого, занимающего, между прочим, триста восемьдесят четыре серии чистого экранного времени!

На образ Эсмеральды точно не пожалели красок. В платье такого ослепительно-алого цвета, такого ослепительного, что у меня заболели глаза, в руках — черный веер с золотым тиснением, которым она размахивала с грацией боевого вертолета. Сзади послушно семенило трио скрипачей, на ходу допиливая особенно заунывное адажио.

— Эсмеральда… — выдохнул Диего. Его подбородок привычно дрогнул, а взгляд начал приобретать фирменную остекленевшую томность, которую я нещадно вырезала при монтаже. — Ты? Но по таймкоду твой выход только в финале сезона!

— Плевать на таймкоды! Кто эта особь в бесформенной одежде, Диего? Почему она трогает твой локоть без предписания режиссера?

— Эсмеральда, а ты точно ничего не перепутала? — Диего нахмурился. Ему не нравились такие резвые обороты.

— Я-то ничего не перепутала! А вот ты похоже забыл, как мы клялись в вечной любви у картонного водопада!

Диего заметно качнулся в её сторону. Его колено предательски согнулось.

— Кажется… кажется, в триста какой-то серии. И тогда я сейчас должен пасть ниц, — пробормотал он, теряя волю под гипнотическим взмахом её веера. — Умолять о пощаде, целовать подол её платья и подарить миллион алых роз?

Он уже почти коснулся коленом пола, когда на его плече материализовался Титр. Кот выглядел крайне недовольным, и его хвост нервно подергивался.

— Погоди-ка, — проворчал Титр. — Мне почему-то помнится, что в той версии, которую мы затерли в прошлом месяце, ты проявил куда больше гордости! Ты не ползал, Диего. Ты её просто… выкинул в окно.

Диего замер в полупозиции, комично раскорячившись.

— В окно? — переспросил он. — Но это же… негуманно? Это же лишает нас линии примирения на следующие десять эпизодов! А с другой стороны, гордость. Да, против гордости не попрёшь. Я же всё-таки мачо, а не подкаблучник!

— Вот именно! — сказал, как отрезал Титр. — Мачо не ползают, Диего. Мачо совершают резкие и четкие поступки. А окно — вот оно.

Кот махнул хвостом, и в белой пустоте черновика нарисовался прямоугольник окна, из которого потянуло запахом хлорки от бассейна.

— Давай, швыряй её. Свалится предположительно в бассейн, охладит пылающую страсть.

Пока Диего соображал, из окна, пыхтя и отдуваясь, высунулась сначала голова Батута, а потом и сам Батут полностью перелез через подоконник.

— Госпожа! — заорал он, увидев меня. — Там такая давка, это нечто! Ликвидаторы застряли в монетах!

Эсмеральда посмотрела на окно, потом на джинна, потом на решительное лицо Титра и, наконец, на Диего, который всё еще сомневался, падать ему или нет. Она поняла, что в этом странном месте законы жанра работают как-то не так и лучше будет свалить добровольно.

— Трус! — выкрикнула она и вскинула подбородок так высоко, что едва не потеряла равновесие. — Ты недостоин моих слез, Диего Монтес! Ты связался с монтажниками и котами! Будь проклят тот день, когда я согласилась на этот контракт! Я ухожу, но знай — в следующей жизни я буду сниматься в арт-хаусе, где у тебя не будет даже реплик!

Не дожидаясь, пока Диего окончательно вспомнит версию с окном, она шагнула в проем. Алое платье мелькнуло в воздухе, а проклятья, смешанные с финальным аккордом скрипок, затихли в плеске воды в бассейне.

Окно захлопнулось и исчезло. Батут, успевший пролезть целиком, рухнул на пол, рассыпая вокруг себя последние золотые.

— Ну вот, — Титр спрыгнул с плеча Диего и начал невозмутимо вылизываться. — Одной сюжетной дырой меньше. Двигаемся дальше, пока инспектор не научился проникать сквозь стены!

Глава 17

— Так, — я решительно похлопала себя по карманам. — Пора брать управление в свои руки. Где этот чертов пульт?

Я точно помнила, что он был у меня в руках в тот момент, когда Эсмеральда ретировалась в окно. Пошарив по карманам, убедилась, что там его нет.

— Не эту штуку с синей изолентой ты ищешь? — осведомился Батут, разглядывая что-то у своих ног.

Я проследила за его взглядом и почувствовала, как сердце ухнуло куда-то в район пяток. В паре шагов от меня на белом «полу» сиротливо лежало месиво из серого пластика.

— О нет… — выдохнула я, опускаясь на колени перед останками девайса.

— Эсмеральда, — констатировал Диего. — Я видел, как она наступила на него каблуком перед тем, как прыгнуть. Хруст был мощный.

— Что же теперь делать? — Я уставилась на обломки. — Без пульта мы тут застряли! Диего?

Но Диего ничего вразумительного не сказал: в этой пустоте не было камер, а значит, для него не было и смысла играть, а делать что-то не играя сценарий было пока что для него сложно.

— Не парься, Люсинда, — Титр, встал, распушил хвост и прошелся по ослепительно белой пустоте. — Пульт был твоим костылем, то здесь он тебе больше не нужен. Просто называй то, что тебе нужно. Главное — четкость команды.

Титр остановился и задрал голову вверх, туда, где у нормального мира обычно располагается небо.

— Смотри и учись, пока я добрый. Явись стая птичек!

Не успело эхо его мява затихнуть, как из «ничего» материализовалось несколько взъерошенных и оглушительно чирикающих воробьев. Птички на мгновение зависли над головой Диего и разлетелись в разные стороны.

— Мяу-ха-ха! — Титр, утратив философскую невозмутимость, подпрыгнул и бросился за птицами. Хищник, что поделать.

— Вот как? … — я проводила его взглядом, чувствуя, как внутри начинает зарождаться что-то вроде азарта. — Значит, пульт больше не нужен? Просто голосовое управление?

— Класс! — Батут, до этого хмуро разглядывавший обломки пластика, вдруг просиял. — Таких простых заклинаний я еще не видел! Никаких танцев с бубном, никакой маны, никаких вызовов духов… Просто говоришь — и оно есть?

Джинн выпрямился, набрал в грудь побольше воздуха и, стараясь придать голосу максимальную солидность, провозгласил:

— Софа для лежания, причём именно такого дизайна, который мне понравится, явись!

Прямо перед ним, с мягким хлопком, возникла огромная, неприлично пухлая софа, обтянутая бархатом цвета спелого баклажана.

— Работает! — радостно возопил Батут и, не теряя ни секунды, плашмя рухнул на подушки. — Я в домике! Если будут искать — уехал на совещание по вопросам релаксации, буду не скоро!

Диего смотрел на софу с некоторым подозрением, но в его глазах впервые зажегся огонек осмысленного интереса.

— Монтес, — тихо сказала я, — кажется, у нас появился шанс. Помнишь свой проект, когда ты был архитектором?

Диего выпрямился.

— Я помню каждую линию, Люсинда. Но там, в «Сезоне Ноль», это были просто мечты на бумаге. Но теперь… — он обвел рукой пространство. — Теперь нет ограничений бюджета и капризных продюсеров!

— Тогда начинай, — я подошла ближе, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения. — Строй город, который ты видел в своих снах.

Диего закрыл глаза. Его голос зазвучал ровно и твердо:

— Фундаментная плита. Монолитный железобетон, марка пятьсот. Центральная площадь — круг диаметром сто метров, мощенная серым гранитом.

С тихим гулом под нашими ладонями начали проступать тонкие светящиеся нити. Это был каркас новвой реальности.

— Вижу! — ахнула я, следя за тем, как в воздухе материализуются стены, арки и прочие архитектурные детали. — Диего, смотри, как линии сходятся в перспективе!

— Добавим освещение! — пальцы Диего летали. — Да будет свет! Не оранжевый фильтр заката, а нормальный, настоящий солнечный свет!

Мир вокруг нас обретал плотность.

Город продолжал расти, повинуясь каждому слову Диего. Это больше не походило на декорации, где всё держалось на честном слове.

— Диего, это потрясающе, — я восхищенно огляделась, проходя сквозь мерцающую 3D-сетку. — Но здесь, на набережной, добавь больше функциональности. Давай сделаем широкие пешеходные зоны. Уберем всё лишнее.

— Принято, — Диего сосредоточенно кивнул. Его взгляд был ясным и острым. — Пешеходные зоны, гранитная плитка. Убираю лишние завитушки. Здесь будет простор и воздух.

В какой-то момент я поймала себя на том, что больше не чувствую себя «инородным телом» и улыбнулась, глядя на Диего. В этот момент я поняла: мы не просто создавали план побега. Мы строили реальность, в которой сами придумывали правила.

Внезапно белизна «Сезона Ноль» пошла грязными серыми трещинами.

— Постороннее вмешательство! — Батут подскочил на своей софе.

Из серых разломов начали просачиваться фигуры в безликих костюмах. Впереди шел инспектор. Фигур было даже больше чем в прошлый раз. Похоже, Всеобъемолющее Агентство Сценаристической Безопасности взялось за нас всерьёз.

— Гражданка Тришкина, ваша попытка «перемонтировать» изнанку признана актом саботажа, — проскрипел он. — Начинаем принудительное форматирование слоя.

— Диего, быстрее! — я встала плечом к плечу с архитектором. — Они пытаются стереть проект! Называй финал, строй стены до конца!

— Ничего не выйдет, — инспектор поднял руку, и одна из высоток мгновенно рассыпалась в бесцветную пыль. — Мы просто удалим этот файл целиком.

Диего посмотрел на свои руки, которые начали терять четкость контуров. В его глазах была ярость творца.

— Батут! — крикнула я. — Если у тебя ещё остались активы, — сейчас самое время их активировать!

— Остались! Я сам по себе актив! — взревел джинн, раздуваясь до исполинских размеров. Раздувшись сам, он надул еще и щёки и направил на незваных гостей (хотя те, конечно же, себя гостями не считали) мощный поток воздуха.

— Скорее! — выкрикнула я, хватая Диего за руку. — Нам нужно вернуться в основную локацию. Батут их задержит, но не надолго. Основную локацию они стирать не будут! Она денег стоит, а бюджет нынче дефицитный!

Мир черновика содрогнулся, и мы буквально вывалились обратно в коридоры поместья. Но я, похоже, не дооценила ВАСБ. Стены гостиной дрожали. Я ворвалась на кухню и замерла. Инспектор стоял там, а тётушка Розетта медленно превращалась в плоский карандашный набросок.

— Удаление завершено на сорок процентов, — с удовлетворением о произнёс он. — ВАСБ поимело тебя, Люсинда. Смирись. И да, ты следующая.

— Ни черта ты не удалишь! — я шагнула вперёд. — Розетта, слушай сюда! Ты — не «идея пирожка»! Ты — мастер высокой кухни, ты шеф-повар!

Повариха вдруг выпрямилась, а в её руке материализовался огромный, тяжелый кованый половник.

— Шеф-повар?.. — пробасила она, и в её глазах вспыхнул пожар. — Так это я… я должна была готовить деликатесы для президентов, а не разводить марганцовку для этого картонного страдальца?!

Розетта повернулась к Инспектору, и её половник описал в воздухе угрожающую дугу.

Глава 18

Батут набрал в грудь побольше воздуха.

— А ну, брысь! — взревел джинн и дунул изо всех сил.

Мощный поток ударил в шеренгу ликвидаторов, так что их буквально сдуло и размазало по стенам. Но всё оказалось не так позитивно, как казалось: на месте каждого сдутого, едва он касался стены, тут же возникал десяток новых.

Инспектор, вдруг начал расти. Он сделался выше Батута, выше шкафов, пока его голова не уперлась в расписной потолок с амурами.

— Вы нарушаете баланс системы, Сулейман, — хором запели амуры голосами инспектора. — Пора охладить ваш пыл. И заодно пощипать ваше благосостояние.

Инспектор сделал легкий, почти небрежный выдох в сторону джинна, отчего тот закачался. Выдохнул ещё — на этот раз холодом.

— Госпожа, он блокирует мои счета! — прохрипел Батут, пытаясь удержать равновесие.

— Держись, Батут, — крикнула я — что-нибудь придумаем!

Ликвидаторы тем временем перешли в наступление и явно готовясь аннулировать моё присутствие в кадре. Инспектор вскинул руку, и из его пальцев вырвался «луч удаления», нацеленный прямо мне в сердце .

— Нет! — выкрикнул Диего.

В этот момент произошло то, чего не было ни в одной серии. Диего Монтес, чей подбородок обычно дрожал только от фальшивых страданий, закрыл меня собой. Луч ударил его в плечо, контуры Диего начали мерцать и стираться.

Батут взревел так, что зазвенели все бутафорские тарелки, хотя они были картонные и звенеть им не полагалось.

— Не все еще оффшоры я использовал! — в ярости крикнул он и топнул ногой. .

После чего с силой хлопнул в ладоши, и на головы толп ВАСБ-шников обрушился новый, еще более мощный поток золотых монет. Золото лилось водопадом, погребая под собой серых человечков, но инспектор лишь усмехнулся. В зоне полного форматирования золото Батута не имело никакой силы.

Батут на мгновение замер.

— Есть же еще один способ! — выкрикнул он. — Как я до этого раньше не додумался? Этот сериал надо поглотить через поглощение!

Тем временем на кухне пространство вокруг Розетты пыталось свернуться в серый туман форматирования, но не тут-то было. Розетта больше не была похожа на добродушную повариху с тремя подбородками; теперь она поверила в себя и обрела ослепительно белый поварской китель с жестким воротничком-стойкой и мощный шеф-поварской колпак, а в руках вместо бутафорского черпака материализовался кованый стальной половник.

— Ну уж нет! — в руках у неё вместо бутафорского черпака материализовался кованый стальной половник — Меня теперь так просто не возьмёшь и не перепишешь в угоду всяким там!

— Розетта, — Диего, чьё плечо всё еще опасно мерцало после удара инспектора, с некоторой грустью посмотрел на её трансформацию. — Неужели теперь никаких простых пирожков с капустой? Они же так чудесно пахли!

Розетта, проверяя заточку края половника, ответила резким басом:

— Как можно отказаться от пирожков, мальчик мой! Но основное блюдо теперь будет другим! Прошлый сценарий кормил нас иллюзиями, а я собираюсь кормить этот мир справедливостью. Я приготовлю консоме из надежд моих врагов под соусом из их же слез! Это будет моё особое шеф-поварское блюдо, и, поверь, инспектору оно не понравится. Но нравится, не нравится, а кушать придётся!

Диего не сразу смог оторвать взгляд от преобразившейся Розетты, но голос Батута, ставший вдруг тонким и вибрирующим, заставил его обернуться.

— Диего! Люсинда! Слушайте внимательно! — крикнул джинн, чьи очертания уже начали распадаться. — У нас нет времени! Они задействовали всю свою магию, но у нас есть единственный способ выжить — это перестать быть персонажами и стать владельцами!

— Владельцами? — Батут наверное перегрелся, или переохладился. Я не могла определить что именно. Но ладно, послушаем. Всё равно других вариантов не предвидится.

— Да, владельцами! Я навёл справки — этот сериал уже давно выставлен на продажу, только вот стоит дорого. А я сильно потратился. Но выход есть! Я сливаю все свои магические активы, а главный мой актив — я сам, и приобретаю это шоу!

-Ох, Батут. — Да, джинн похоже окончательно перегрелся. Тут главное ни в коем случае не спорить. — А что тогда же у тебя останется?

— Вот именно, что ничего, госпожа! Я бы мог просто исчезнуть, но так как мы с вами связаны моим обещанием быть вашим вечным рабом, то я просто стану частью пейзажа. Сольюсь, так сказать с искусством!

И тут… Я уже привыкла, что Батут мог исчезать, появляться, увеличиваться, уменьшаться, но тут он стал натурально ичезать, превращаясь в дымку. Но пока ещё держал очертания. Да, похоже он не шутил.

— Инспектор считает тебя «инородным телом», Люсинда. Но если я передам тебе контрольный пакет акций этой реальности, ты станешь её хозяйкой! Диего мне тоже понравился, поэтому я сделаю его совладельцем! Отныне вы связаны!

Золотистый поток, похожий на расплавленное солнце, вырвался из центра джинна и начал обвивать моё запястье, а заодно и запястье Диего. В ту же секунду между ними возникла мощная эфирная связь. Вот этого я точно не ожидала.

— Принимай права, госпожа! — выдохнул Батут, окончательно сливаясь с интерьером.

Инспектор, между тем, снова вскинул руку для решающей атаки. — Финальная зачистка! — проревел он.

— Да ну нафиг, — крикнула я. — Какая такая зачистка. Я теперь тут главная. Спроси у своих начальников, они подтвердят. А пока исчезни со всей своей свитой!

Инспектор задумался и извлёк откуда-то из кармана телефон. Через секунду уменьшился и подойдя поближе, заявил: — И действительно. Удивительно.

— Исчезни уже!

И они исчезли. Диего тем временем явно страдал от своей мерцающей раны — не по сценарию, а натурально. Я подумала, что если у меня теперь такие суперспособности, то может я могу движением мысли исцелить Монтеса? И точно. Стоило мне подумать об этом, как рана Диего сначала перестала мерцать, а потом и вовсе затянулась, как и не было.

— Ты… ты восстановила меня, — прошептал Диего, и в этом шепоте было больше подлинного чувства, чем во всех пятистах сериях «Пламени гордых сердец».

— Я теперь не просто монтажер, Диего, — Люся почувствовала, как золотистая сетка Батута пульсирует в её венах, даруя абсолютную власть над кадром. — Я мажоритарный акционер. И в этом сценарии ты больше не будешь жертвой.

Глава 19

Я стояла посреди кухни с золотистым покалыванием в запястье, Розетта сжимала половник, Диего рассматривал своё плечо — то место, где ещё минуту назад мерцала дыра от луча аннулирования, — ну а Титр сидел на подоконнике и умывался, будто всё прошло строго по его личному плану.

Наверное, так и было. Но спрашивать я не стала.

Инспектор исчез со всеми своими терминаторами. Я сказала «исчезни» — и они исчезли. Ощущение непривычное. Контрольный пакет: мажоритарный акционер мыльной оперы. Круто, но чего-то не хватало.

— Батут? — позвала я.

Тишина.

Потом — мигнула лампочка над плитой.

Титр на подоконнике на мгновение прекратил умываться и посмотрел на меня. Розетта медленно опустила половник.

— Стало быть, вот так, — произнесла она. — Батут слился с лампочкой.

— Вот так, — согласилась я.

Диего всё ещё смотрел на своё плечо. Вертел руку так и эдак, сгибал, разгибал.

— Ты восстановила меня, — повторил он. Второй раз за пять минут.

— А не надо было?

— Как это тебе удалось? Подумала — и всё?

— Примерно.

Он опустил руку.

— Неожиданно.

— Для меня тоже, Монтес.

За окном было тихо. Ни скрипки, ни виолончели, ни даже одинокого гобоя в кустах. Ничего. Вот это было по-настоящему странно.

— Обедать! — Объявила Розетта. Примерно так объявляют эвакуацию или смену власти. Развернулась к кастрюлям и загремела с таким деловым видом, будто последний час ничего особенного не происходило.

Я не возражала. Пусть гремит.

Диего остался стоять посреди кухни.

Он явно ждал когда что-нибудь начнётся: стоял в той же позе, в которой всегда стоял между сценами — руки вдоль, подбородок чуть приподнят. Реплика, выход, музыкальная тема — что-то должно было дать понять, какая это сцена и что в ней полагается делать.

Оркестр не играл.

Диего покосился на окно. Потом на дверь в сад. Потом на меня.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

Розетта гремела кастрюлями.

Титр на подоконнике дошёл до второго уха.

В это время можно было бы впихнуть минимум две коммерческих паузы и один многозначительный крупный план.

Но крупного плана не было. Камер вообще не было. Диего чуть сдвинулся с места. Остановился.

Сдвинулся ещё.

Остановился снова.

— Ты… — начал он и замолчал. Нахмурился. Попробовал иначе: — Мне следует…

Пауза.

— Наверное, я должен…

Ещё пауза. Длиннее.

— Люсинда, — сказал он наконец с интонацией человека, который сдаётся, — я не знаю, что здесь полагается делать.

— В каком смысле?

— В прямом. — Он развёл руками. — Обычно к этому моменту уже играет музыка. Или входит кто-нибудь. Или я что-то говорю — что-нибудь важное, что написано в сценарии. А сейчас…

Он замолчал и посмотрел на окно ещё раз. За окном были кусты, но они даже не шевелились.

— Диего, — сказала я, — садись.

Он сел. Сразу, без дополнительных раздумий — будто только и ждал конкретной команды. Поставил локти на стол. Посмотрел на свои руки.

Я села напротив.

Розетта гремела.

Титр закончил второе ухо и задумался над третьим — которого у него не было, но это его, судя по виду, не очень смущало.

Первый раз за всё это время — без инспектора за спиной, без пульта в руках, без задачи, которую надо срочно решить. Просто сидели за столом, и снаружи тихо, и внутри тоже тихо, и непонятно, что с этой тишиной делать.

Честно говоря, мне это тоже давалось с трудом.

Диего увидел кофемашину. Кофемашина была хорошая. Батут не экономил. Матовый металл, сенсорная панель, отсек для капсул, три кнопки с пиктограммами чашек разного размера. Обычная бытовая техника, которую половина человечества использует не задумываясь.

Диего смотрел на неё как на артефакт неизвестной цивилизации.

Потом встал.

Подошёл. Постоял рядом — на безопасной дистанции. Наклонился чуть вперёд, разглядывая панель.

Я наблюдала молча.

Он нашёл отсек для капсул и долго смотрел внутрь, будто там было что-то крайне ценное и при том написанное мелким шрифтом. На полке рядом стояла коробка капсул. Диего взял одну. Повертел. Понюхал зачем-то. Вернул на место. Взял снова.

Капсула не вставлялась.

Он пробовал так и эдак — аккуратно, потом настойчивее. Капсула не поддавалась.

— Другой стороной, — сказала я.

Он развернул. Капсула встала на место с тихим щелчком.

Дальше было сражение с кнопками.

Он нажал среднюю — наугад. Машина загудела, что-то внутри неё зашипело, и кофе бодро потёк — мимо чашки, прямо на столешницу.

— Чашку, — сказала я.

— Я вижу.

— Под носик.

— Я понял!

Он подхватил чашку и подставил — поздно, но частично успел. Досмотрел процесс до конца. Машина пикнула. Диего смотрел на чашку с тёмно-коричневым содержимым и тонкой пенкой.

Потом взял её и поставил передо мной — без торжественного жеста. Без реплики про «позволь предложить». Просто поставил чашку на стол и пошёл делать вторую.

Со второй он справился сам.

Я обхватила чашку ладонями — она была горячая, настоящая. Сделала глоток. Закрыла на секунду глаза.

Диего сел напротив со своей чашкой. Попробовал. Ничего не сказал.

Розетта перестала греметь — видимо, что-то поставила томиться. На кухне стало почти мирно. Почти нормально. Настолько нормально, что я на мгновение забыла, где нахожусь.

Потом вспомнила.

Ну и ладно.

Кофе был хороший.

Промежуточное молчание. Его надо было чем-то заполнить, и я заполнила первым, что пришло в голову.

— Диего, — сказала я, — а что ты делал, когда не снимался?

Он поднял глаза.

— В каком смысле?

— Ну, между сериями. Между сценами. Когда не надо было страдать у куста или спасать Эсмеральду. Что ты делал?

Диего задумался. По-настоящему задумался — не для камеры, а так, как думают, когда вопрос застал врасплох и быстрого ответа нет.

— Ждал, — сказал он наконец.

— Чего ждал?

— Следующей сцены.

Я поставила чашку.

— И всё?

— И всё. — Он пожал плечом — осторожно, то самое, исцелённое. — Там было… серо. Не помню точно. Пыль, наверное. Запах декораций. Я стоял и ждал, когда позовут.

— Сколько?

— Не знаю. По разному.

Я смотрела на него.

Он смотрел в чашку.

— Понятно, — сказала я, потому что больше сказать было нечего.

За окном качнулась ветка. Без музыки. Просто ветер.

— А у тебя? — спросил Диего.

— Что у меня?

— Обычный день. Там, откуда ты. Как он выглядит?

Я открыла рот, закрыла. Подумала. Странно объяснять обычный день человеку, у которого его никогда не было.

— Встаёшь, — начала я. — Будильник. Обычно не с первого раза — я ставлю три, с интервалом в девять минут, и всё равно встаю по третьему. Потом кофе — примерно как этот, только в меньшей спешке. Потом пробки, если едешь в офис, или сразу за монтажный стол, если работаешь дома. Потом дедлайн. Потом снова кофе. Потом кто-нибудь присылает правки в последний момент, и ты переделываешь то, что уже считала готовым. Потом поздно ложишься. Завтра то же самое.

Диего слушал. Очень внимательно — так слушают инструкцию к чему-то сложному, стараясь не пропустить детали.

— Каждый день? — спросил он.

— Каждый.

— И пробки — каждый день?

— Каждый.

— И правки в последний момент?

— Это вообще закон природы.

Он помолчал.

— И тебе не… — он подбирал слово, — не надоедает?

Я посмотрела в окно. Подумала честно.

— Иногда очень надоедает, — сказала я. — Особенно в три ночи, когда сидишь над одним и тем же куском и уже не понимаешь, хорошо это или плохо, и кофе уже не помогает, и кажется, что так будет всегда.

— Но ты же возвращаешься.

— Возвращаюсь.

— Почему?

Я помолчала. Не потому что не знала ответа — а потому что знала, но вслух он звучал немного глупо.

— Работа есть работа, — сказала я наконец. — И ипотека.

Розетта появилась из-за плиты с кастрюлей: тяжёлой, в капельках пара, с крышкой, которая чуть позвякивала на ходу. Поставила на стол без предисловий, сняла крышку и отошла за тарелками.

Запах был впечатляющий.

Я даже не сразу поняла, что именно это меня удивило — и только потом дошло: всё предыдущее время еда в этом доме пахла либо никак, либо как реквизит. Как картон с нарисованными румяными боками. А это пахло — луком, лавровым листом, чем-то томлёным и плотным, что бывает только когда долго и на маленьком огне.

— Откуда продукты? — спросила я.

Розетта кивнула на холодильник.

Я встала, открыла. Внутри было — неожиданно много всякого, причм нормального. Овощи с землёй на боках, кусок мяса в бумаге, масло, яйца, зелень, которая ещё не успела пожухнуть.

Лампочка над плитой мигнула.

Один раз. Коротко.

— Батут, — сказала я в сторону розетки.

Тишина. Потом — мигнула ещё раз.

— Он набил холодильник, — сообщила я Диего.

— Я слышал.

— До того как…

— Да.

Мы оба помолчали. Розетта расставляла тарелки с видом человека, который сделал выводы и намерен их придерживаться.

— Стало быть, успел, — сказала она, не оборачиваясь. — Хозяйственный был джинн. Непредсказуемый, но хозяйственный.

Розетта разлила варево по тарелкам — уверенно, не спрашивая, хотят или нет. Профессионально. Села сама, одёрнула китель и взяла ложку.

Диего посмотрел на тарелку. Потом на Розетту. Потом снова на тарелку. Взял ложку — медленно, будто не вполне понимал, зачем именно она.

Попробовал.

Замер.

— Это… — начал он.

— Очень вкусно, — сказала Розетта. — Да.

— Розетта, — сказал наконец Диего. — В триста восьмой серии ты готовила паэлью для свадебного банкета Эсмеральды.

— Было дело.

— Там использовали настоящий шафран?

Розетта посмотрела на него с выражением, которое в другой ситуации могло бы называться снисхождением.

— Там использовали жёлтый краситель и картонные креветки, мальчик мой.

Диего опустил ложку.

— Я так и думал, — сказал он. — Запах был неправильный.

— Запах вообще отсутствовал.

— Да.

С подоконника спрыгнул Титр. Прошёл через всю кухню с деловым видом, запрыгнул на свободный стул, сел. Посмотрел на кастрюлю. Посмотрел на Розетту.

Розетта посмотрела на него.

— Нет, — сказала она.

Титр посмотрел ещё раз — с другим углом наклона головы.

— Нет.

Он зевнул, показав все зубы, и отвернулся с видом существа, которому это было совершенно неинтересно с самого начала.

Лампочка над плитой мигнула дважды.

— Что это значит? — спросил Диего.

— Не знаю, — призналась я. — Мы ещё не выработали систему обмена сообщениями.

— Может, он смеётся.

Я посмотрела на лампочку.

— Может быть.

Розетта поднялась, унесла кастрюлю обратно на плиту, вернулась и без предупреждения положила Титру на отдельное блюдце что-то маленькое и, судя по запаху, рыбное.

— Я ничего не видела, — сказала она и села.

Титр ел аккуратно, не торопясь, с достоинством снизошедшего до.

За окном смеркалось — не по таймкоду, а просто потому что день заканчивался. О Тени стали длиннее, и стало чуть прохладнее, и стекло чуть запотело изнутри — от пара, от дыхания, от горячей еды на столе. Оркестр в кустах не играл.

Нормальный вечер.

Почти.

Розетта ушла первой.

Встала, собрала тарелки, сложила в раковину — не вымыла, просто сложила, что само по себе было прогрессом по сравнению с бутафорской кухней, где посуда исчезала между сценами. Сняла китель, повесила на крючок. Остановилась в дверях.

— Спокойной ночи.

Титр исчез раньше — беззвучно, как умеют только коты и сюжетные повороты. Только что сидел на подоконнике, и вот уже нет.

Остались я и Диего. За окном было темно, и в темноте не было ни кустов, ни оркестра, ни силуэтов в серых костюмах. Просто тёмный сад и где-то далеко — что-то похожее на настоящие звёзды, хотя я не была уверена, что здесь они настоящие.

Диего спросил — без предисловия:

— Ты теперь можешь уйти? Когда захочешь?

— Наверное.

— Но не сейчас?

— Не сейчас.

— Хорошо, — Диего кивнул.

Я смотрела на него — на то, как свет из-под плиты падает сбоку, на то, как он держит чашку двумя руками. На то, что подбородок не дрожит и глаза не стекленеют, и никакого фирменного монтесовского страдания — просто усталый актёр за кухонным столом в конце длинного дня.

Лампочка над плитой мигнула.

Один раз. Мягко.

— Спокойной ночи, Батут, — сказала я.

Глава 20

Я открыла глаза и тут же пожалела об этом.

В комнате было не привычно «золотисто-оранжево-мексиканско-открыточно», а до свирепости серо — как в монтажной после трёх ночи, когда кофе закончился, и дедлайн стремительно близится.

За окном оркестр мучительно пытался играть. Звучал он так, будто все участники одновременно узнали, что их контракт не продлили.

— Та-да-да-даааа… — тянула виолончель, явно страдая.

— Та-дам… — подхватил кто-то отчаянно фальшивя.

Я села на кровати и потёрла глаза. На прикроватном столике лежал накрахмаленный чепчик горничной. Рядом — моя любимая толстовка, которую я вчера вечером материализовала чистой силой акционерской воли.

— Доброе утро, Люся, — пробормотала я себе под нос. — Ты теперь владелица мыльной оперы. Это почти как владычица морская, даже круче.

Я привычно потянулась за чепчиком — рефлекс пятисот сорока девяти серий, ничего не поделаешь — и замерла с рукой в воздухе.

— Стоп. — Чепчик полетел в угол комнаты и шлёпнулся об стену. — Я же теперь мажоритарный акционер. Могу ходить в толстовке. И в тапках. Или вообще без штанов, если очень захочу. Хотя лучше не надо, Розетта не переживёт.

За окном оркестр окончательно скатился в траурный марш. Кто-то из музыкантов явно рыдал — слышались подозрительные всхлипы между тактами.

— Эй! Вы там совсем охренели? — Я подошла к окну и рывком отдёрнула штору. — Люди спят!

Скрипки жалобно пискнули и замолкли. В саду стало тихо. Розовые кусты выглядели поникшими. Один из них, тот самый, у которого раньше любил страдать Диего, сейчас стоял слегка накренившись. Из-за куста выглянула плачущая горлица. Посмотрела на меня с немым укором и скрылась обратно.

Вчера я стала хозяйкой этого цирка. И сегодня цирк явно требовал зрелищ и слёз. А я, дура, вчера за ужином заявила, что «страданий больше не будет».

— Люся, — сказала я своему отражению в старинном зеркале, — ты идиотка. Ты купила мыльную оперу и решила, что сделаешь из неё артхаус. Зрительницы тебя линчуют.

Зеркало ничего не ответило. Только в глубине его мелькнуло отражение Диего, который где-то в коридоре пытался самостоятельно завязать галстук и матерился сквозь зубы.

— Ладно. Посмотрим, кто кого.

Натянула толстовку, сунула ноги в тапки (тоже материализованные, мягкие, с мордой кота) и направилась к двери.

— Пора проводить первый совет директоров. И да поможет нам Батут или дух его или кто он там теперь.

Я двинула по коридору, чувствуя, как где-то в глубине поместья начинает закипать новая серия. Совсем не такая, как обычно.

На кухне витал запах кофе и лёгкой паники.

Розетта в ослепительно белом поварском кителе (с золотыми пуговицами и вышитым на груди «Шеф») торжественно ставила на стол корзинку с круассанами. Они были румяные, слоистые и, похоже, вполне настоящие. Рядом уже дымились омлеты, свежие булочки и даже маленький горшочек с джемом, который не выглядел как пластик.

Диего сидел за столом, держа кружку обеими руками, словно боялся, что она исчезнет. Вид у него был растерянный — он явно не знал, какую позу занять. Ни «задумчивое страдание», ни «оскорблённое величие» сюда не подходили.

Титр развалился посреди стола и лениво перебирал лапой древний свиток, который периодически менял цвет от золотого к траурно-чёрному.

— Доброе утро, акционеры, — бодро поздоровалась я, входя в кухню в толстовке и тапках с котиками.

Розетта обернулась и едва не выронила половник.

— Кармен… то есть Люсинда! Ты в этом… в этом рубище?! На глазах у всего поместья?!

— Это не рубище. Это униформа нового времени, — ответила я, садясь за стол. — Привыкай.

— Тебе идёт, — Диего посмотрел на мою толстовку, потом на свои идеально сидящие шелковые рукава.

— Как это романтично. — Титр махнул хвостом — Только вот рейтинги у нас, упали почти на половину!

Кот театрально развернул свиток. На нём загорелись красные цифры и сердитые комментарии зрителей, которые явно писались в реальном времени:

«Где Диего страдает у куста?! Верните нам настоящего Монтеса!» «Это уже не „Пламя гордых сердец“, это „Тёпленькая водичка“!» «Кармен в толстовке — это кощунство!!!» «Я рыдала три серии подряд, а теперь что — кофе пить?! Вы предали мо сердце, сволочи! „

— Народ требует страданий, деточка. — Розетта тяжело вздохнула. — Без слёз рейтинг не оживёт. Нельзя так резко. Люди привыкли к нашему мылу, а ты им вдруг — оливковое масло первого отжима.

— Я готов страдать, если нужно, —Диего поставил кружку и посмотрел с героическим пафосом. — Привык уже.

— Не надо, — отмахнулась я. — Мы не будем возвращаться к старому. Будем делать новое, вкусное.

Титр прищурился:

— Зрители не хотят „вкусное“. Они хотят, чтобы Диего пять минут рвал на себе рубашку у розового куста, а потом упал в бассейн. Желательно с тобой в обнимку.

— Я не буду падать, — твёрдо заявил Диего.

— Уже прогресс, — хмыкнула я.

В этот момент лампочка над плитой (Батут) мигнула несколько раз — быстро и как-то ободряюще.

Титр перевёл:

— Батут говорит: „У нас теперь есть деньги и власть. Остальное приложится“.

— Значит, будем экспериментировать, — сказала я с набитым ртом. — Новый формат. Драмеди. Жизнь после мыла.

Диего посмотрел на меня долгим взглядом. В нём было что-то новое — смесь любопытства, лёгкого страха и… интереса.

— И что я должен делать в этом новом формате? — спросил он.

Я улыбнулась:

— Для начала — просто быть собой. Без позы.

Диего кивнул, будто я поставила ему крайне сложную задачу.

— Попробую, — сказал он. И добавил тише: — Только ты рядом стой и подсказывай. А то я без сценария теряюсь.

Лампочка Батута мигнула три раза подряд — коротко, весело.

Похоже, он был в предвкушении.

Прямо посреди кухни воздух сгустился, как заварной крем, и с характерным хлопком материализовался инспектор ВАСБ.

Только теперь на нём был костюм посолиднее — тёмно-серый, с едва заметной полоской, галстук чуть ярче, а в руке была новая папка.

— Гражданка Тришкина, — начал он без приветствия, поправляя очки. — Как мажоритарный акционер вы, безусловно, имеете право на эксперименты. Однако миноритарные акционеры, а также фокус-группы целевой аудитории 35–55 лет женского пола, выражают серьёзную обеспокоенность.

Инспектор открыл папку и зачитал официальным тоном:

— За последние двенадцать часов зафиксировано критическое падение зрительского удержания. Основные жалобы: отсутствие надлежащего уровня страданий, исчезновение классических монологов у розового куста, а также… — он бросил неодобрительный взгляд на меня, — появление главной героини в „предмете одежды неустановленного происхождения, напоминающем мешок“.

— Это толстовка, — спокойно уточнила я. — Очень комфортная.

— Не важно, — отрезал Инспектор. — Зрители пришли за слезами, а не за тем, чтобы смотреть, как Диего Монтес учится пользоваться кофемашиной.

— Между прочим, я уже почти научился, — Диего слегка покраснел.

Инспектор продолжил, не обращая на него никакого внимания:

— Мы, представители миноритарного пакета, настоятельно рекомендуем вернуться к утверждённым жанровым канонам. Минимум три полноценных рыдания за серию. Один обморок. Два крупных плана страдающего лица Диего Монтеса. И желательно — хотя бы одно падение в бассейн.

Розетта не выдержала:

— А настоящие эклеры им уже не нужны, да?!

— Эклеры, — Инспектор поморщился, — это прекрасно. Но только если после них кто-то рыдает над разбитым сердцем.

Я откинулась на стуле и скрестила руки на груди.

— То есть вы хотите сказать, что даже если я владею контрольным пакетом, я не могу менять формат сериала?

Инспектор улыбнулся — тонко и неприятно.

— Можете. Но тогда миноритарные акционеры имеют право инициировать процедуру „принудительного восстановления жанровой идентичности“. Проще говоря — мы можем объявить вас некомпетентным менеджментом и начать процесс отчуждения активов.

Титр тихо хмыкнул:

— Короче, они могут устроить тебе национализацию и перераспределение собственности. Кто был ничем тот станет всем! Ну прям как ты. Только без магии.

— Именно, — подтвердил Инспектор и посмотрел прямо на меня. — У вас есть время до конца этой серии, чтобы исправить ситуацию. Или мы вернём всё как было. У нас есть для этого возможности, как вы уже, наверное поняли. А вот у вас — минус джинн!

В наступившей тишине лампочка над плитой мигнула однократно, длинно и как-то угрожающе.

Диего медленно поднялся. В его движениях уже не было прежней театральности, но появилось что-то новое — спокойная твёрдость.

— Этот сериал теперь принадлежит нам, — сказал он, глядя инспектору в глаза. — И мы будем делать его так, как считаем нужным.

Инспектор посмотрел на Диего с лёгким удивлением, будто увидел, что картонный персонаж внезапно обрёл позвоночник.

— Интересно, — протянул он. — Вам? Ну конечно вам. Но вот надолго ли?

С этими словами он щёлкнул папкой и растворился в воздухе.

Глава 21

Когда инспектор исчез окончательно, Розетта шумно выдохнула:

— Ну и рожа… От такой борщ скиснуть может.

Я посмотрела на остальных.

— Кажется, война объявлена.

Титр облизнул лапу и довольно прищурился:

— Отлично. Давно не было хорошего конфликта. Зрители обожают, когда в сериале появляется настоящий враг.

Диего повернулся ко мне. В его глазах блестел азарт, которого я раньше не видела.

— И что будем делать?

— Для начала — доедим завтрак. А потом покажем им, что такое современная мыльная опера.

Лампочка Батута над плитой мигнула два раза подряд — коротко и решительно.

Похоже, он был полностью «за».

Я отодвинула пустую тарелку и глубоко вздохнула.

— Ладно. Хватит. Я теперь не просто инородное тело и не горничная. Я — мажоритарный акционер этой богадельни.

Все посмотрели на меня с разной степенью надежды и скепсиса.

— Слушайте все! С этой серии страдания по старому регламенту отменяются. Больше никаких трёхминутных монологов у куста. Больше никаких обязательных падений в бассейн. И уж точно никаких «розы — хорошо, шипы — плохо» каждый божий день!

Один из самых роскошных розовых кустов, самый легендарный, у которого Диего страдал пятьсот сорок девять серий, внезапно накренился и с жалобным шорохом осыпался всеми своими бутонами. Остался только голый, грустный стебель с силиконовыми шипами.

— Он… умер от счастья? — осторожно спросил Диего.

— Скорее от неожиданности, — ответила я. — Привык, что его каждый день поливают слезами.

Лампочка Батута над плитой замигала часто-часто, будто в истерике.

Титр перевёл с лёгкой ехидцей:

— Батут говорит: «Молодец, но полегче. Реальность — она штука хрупкая, почти как бюджет третьего сезона».

Я подошла к окну и посмотрела на поникший куст.

— Ладно… — пробормотала я уже тише. — Может, и не стоит рубить с плеча. Но и возвращаться к старому я не собираюсь.

Розетта с сомнением покачала головой, но в глазах у неё уже блестел огонёк:

— Я могу сделать тирамису. Настоящее. С маскарпоне. тья.

— А я? — Диего подошёл и встал рядом со мной у окна. — Могу я импровизировать не по сценарию?

Я посмотрела на него. Без пафоса, с лёгкой щетиной и растерянным взглядом он выглядел живее, чем за все пятьсот серий.

— Можешь, — ответила я. — И даже должен.

Титр спрыгнул со стола и потянулся:

— Тут есть одно «но». Мир уже начал трещать по швам. И если вы не дадите зрителям хотя бы немного того, к чему они привыкли, то даже страшно представить что будет.

В подтверждение его слов где-то в глубине поместья тяжело скрипнула мебель, и одна из картин на стене слегка перекосилась.

Я посмотрела на всех присутствующих.

— Значит, будем экспериментировать. Сегодня пробуем новую сцену у бассейна. Без падений. Без вина. Без оркестра.

Диего заметно напрягся.

— Без оркестра? — переспросил он почти с ужасом.

— Без оркестра, — подтвердила я. — Только ты и я.

Титр довольно мурлыкнул:

— О-о-о, вот это уже интересно. Зрители такое любят.

Лампочка Батута мигнула один раз — длинно, одобрительно.

Мы снова сидели за кухонным столом. Атмосфера была напряжённая.

Перед нами лежал большой лист бумаги (материализованный Батутом), на котором Титр уже успел нацарапать маркером заголовок:

«Как поднять рейтинги, не возвращаясь к старому дерьму»

— Итак, — я постучала ручкой по столу, — мозговой штурм. Предложения?

Первой подняла руку Розетта. Она всё ещё была в своём новом шефском кителе и выглядела очень воинственно.

— Я предлагаю эпическую битву за настоящий борщ! — торжественно заявила она. — Два шеф-повара, один секретный рецепт, слёзы от лука и настоящие эмоции! Зрители обожают кулинарные баттлы.

Титр фыркнул:

— Зрители обожают, когда Диего рыдает. А не когда ты рыдаешь над борщом.

— Мои слёзы над борщом будут гораздо искреннее! — обиделась Розетта.

Диего, который до этого молча крутил в руках кружку, осторожно поднял руку:

— А если… я просто буду хорошо выглядеть? Без монологов. Улыбаться. И, может, помогать по хозяйству.

Все посмотрели на него с нежным удивлением.

— Монтес, — мягко сказала я, — это уже прогресс. Но зрителям нужно больше.

Титр запрыгнул на стол и прошёлся по бумаге, оставляя следы от лап:

— Зрители хотят «химию». Конкретно — между вами двумя. Но не театральную «о, прекрасная дева, моё сердце разбито», а настоящую. Неловкую. Смущённую. Чтобы зрительницы сидели и пищали «ой, ну когда же они уже!».

Диего слегка покраснел и бросил быстрый взгляд в мою сторону.

— Мне нужно за ней ухаживать? — уточнил он.

— Именно, — кивнул Титр. — Но по-человечески. Без роз и коленопреклонений каждые пять минут.

Лампочка Батута над плитой замигала длинными и короткими импульсами. Титр прислушался и перевёл:

— Батут предлагает сделать реалити-шоу внутри сериала. «Диего и Люся: жизнь после мыла». С камерами везде. Даже в ванной.

— Э, нет, так не пойдёт! — отрезала я.

Розетта задумчиво постучала пальцем по столу:

— А можно совместить? Романтика + хорошая еда. Свидание на кухне. Я готовлю что-то роскошное.

— Без оркестра? — с надеждой спросил Диего.

— Без оркестра, — подтвердила я.

Диего немного расслабился, но тут же снова напрягся:

— А если я опять начну нести пафос? У меня рефлекс.

— Начнёшь — я тебя сразу обрываю, — пообещала я. — Монтажным приёмом «резкий кроп на лицо».

Титр довольно мурлыкнул:

— Вот это уже будет зрелищно. Главное — чтобы было искренне. Когда главный мачо сериала краснеет и не знает, куда деть руки — это целевая аудитория одобряет.

Диего посмотрел на свои руки, будто увидел их впервые.

— Да я и вправду не знаю, куда их девать, — признался он честно.

Я не удержалась и улыбнулась.

— Для начала можешь просто положить их на стол.

Он послушно положил. Выглядело это так трогательно и неловко, что даже Розетта умилилась.

Лампочка Батута мигнула три раза подряд — бодро и уверенно.

— Батут за идею, — перевёл Титр.

Я обвела всех взглядом:

— Тогда решено. Сегодня вечером — первая пробная сцена у бассейна.

Диего кивнул, хотя было видно, что ему страшно. Какой-то неправильный мачо в глубине души оказался.

— Я постараюсь, — сказал он тихо.

Розетта встала и решительно завязала фартук:

— Тогда я начинаю готовить ужин. Если уж делать романтику, то хотя бы на сытый желудок.

Когда все разошлись, Диего задержался у двери.

— Люсинда…

— Да?

— Если я сегодня всё испорчу… ты не будешь сильно злиться?

— Буду конечно. Как можно не злиться на такого покладистого.

Лампочка Батута мигнула один раз — мягко и поддерживающе.

Я осталась одна за столом.

— Ну что, Тришкина, — прошептала я. — Теперь ты не только монтируешь. Ты ещё и продюсируешь. Держись.

Вечером мы с Диего спустились в сад. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в мягкий золотисто-розовый цвет. Впервые за долгое время здесь было тихо. Ни оркестра, ни надрывных скрипок, ни театрального ветра.

Диего стоял у самого края бассейна, явно не зная, куда деть руки. Он несколько раз менял позу — то скрещивал руки на груди, то опускал их, то пытался засунуть в карманы, которых на его шелковой рубашке не было.

— Ты можешь просто стоять. — он уже начинал слегка подбешивать — Не нужно ничего изображать.

Диего кивнул, но через пару секунд снова напрягся.

— Я… не очень понимаю, как это делается. Без готового текста.

— А не надо ничего «делать». Просто говори, что думаешь.

Диего долго молчал, глядя на воду. Потом тихо, почти неуверенно произнёс:

— Когда ты рядом… мне не хочется падать на колени. И не хочется страдать. Странное чувство.

Он замолчал, будто испугался собственных слов. Уши у него слегка покраснели.

В кустах не выдержал оркестр. Сначала робко, почти шёпотом, заиграла одна скрипка, потом к ней присоединилась вторая. Мелодия была лёгкая, немного неуклюжая, совсем не похожая на привычный надрыв. Скорее, что-то среднее между латино и современной романтической балладой.

Диего покосился в сторону кустов.

— Они стараются, — заметил он.

— Пусть стараются, — ответила Люся. — Главное, чтобы не переигрывали.

Глава 22

Я стояла у края бассейна и смотрела, как последние лучи солнца окрашивают воду в нежно-персиковый цвет. Оркестр в кустах пытался играть что-то романтическое, но получалось у них жалобно и неуверенно — будто даже музыканты уже не понимали, чего от них хотят.

Рядом стоял Диего.

Руки он то прятал за спину, то скрещивал на груди, то снова опускал вдоль тела. Шёлковая рубашка сидела на нём идеально, как всегда, но сам он в ней казался каким-то не таким.

— Я… — начал он и тут же замолчал. Провёл ладонью по затылку, взъерошив идеально уложенные волосы. — Даже не знаю, с чего начать. Раньше за меня всегда всё писали.

— Тогда не начинай как раньше.

— Когда ты рядом… мне не хочется страдать. Не хочется падать на колени и рвать на себе рубашку. Я чувствую себя живым. И это пугает меня сильнее, чем все пятьсот сорок девять серий вместе взятые.

Он замолчал. Оркестр в кустах робко пискнул и затих, словно тоже ждал продолжения.

Я молчала, давая ему время. Сердце стучало непривычно громко.

— Я всю жизнь был Диего Монтесом, — продолжил он тише. — Тем, кто красиво сжимает розу, пока шипы впиваются в ладонь. А теперь у меня вспотели ладони. И я понятия не имею, куда их деть. Настоящий мачо так себя вести не должен.

Я не смогла сдержать улыбку. Картонный Диего Монтес уже давно бы меня бесил. А этот — этот мне нравился.

— Хорошо, что не должен, — сказала я, делая шаг ближе.

— Правда? — Диего моргнул, будто не поверил услышанному. Потом медленно, очень осторожно протянул руку и коснулся моих пальцев. Его ладонь действительно была тёплой и чуть влажной.

— Правда, — я переплела свои пальцы с его. — Мне нравится, когда ты сбиваешься. Когда не знаешь, что сказать. Когда ты не идеальный. Потому что тогда ты — не Диего Монтес из мыльной оперы. Ты просто Диего.

Вода в бассейне мягко светилась золотистым светом, будто в ней растворились все закаты, которых я никогда не видела в этом мире по-настоящему. От поверхности поднимался тёплый пар.

Диего всё ещё держал меня за руку. Он смотрел на воду, потом перевёл взгляд на меня. В его глазах было что-то новое — смесь удивления и решимости. Он сделал небольшой шаг ближе, явно пытаясь собраться с мыслями.

— Люсинда… — начал он своим привычным глубоким голосом. — Ты — как прекрасная роза среди шипов этого жестокого мира, и я…

Он внезапно запнулся. Лицо его скривилось, будто он сам услышал, насколько это фальшиво. Диего поморщился, потёр свободной рукой затылок и смущённо продолжил уже совсем другим тоном:

— … ненавижу эту фразу. Я вообще розы терпеть не могу.

Уши у него покраснели, плечи слегка сутулились. Идеальный Диего Монтес исчез. Передо мной стоял обычный парень, который только что признался, что ненавидит главную романтическую атрибутику своего сериала.

И мне это понравилось. Я шагнула к нему вплотную, не отпуская его руку.

— Хорошо, — тихо сказала я, глядя ему в глаза. — Потому что я тоже их терпеть не могу. А тебя… тебя я, кажется, очень даже люблю. Именно такого. С потными ладонями, ненавистью к розам и всем остальным.

Диего посмотрел на меня так, будто я только что подарила ему весь мир. Его пальцы крепче сжали мои.

— Люсинда…

Больше он ничего не сказал. Просто наклонился и поцеловал меня.

Поцелуй получился неловким, но зато без драматичных пауз, без оркестрового крещендо, без идеальной постановки. Просто губы, которые слегка дрожали от волнения, тёплое дыхание и его рука, которая легла мне на талию. В этот момент золотистая магия вокруг нас вспыхнула ярче — и вдоль края бассейна начали распускаться настоящие розы. С нежным ароматом и мягкими лепестками.

Когда мы отстранились, оба слегка запыхавшиеся, Диего прижался лбом к моему лбу и тихо засмеялся.

— Я думал, после такого поцелуя я должен сказать что-то красивое… Но у меня в голове только одно: «Не хочу, чтобы это заканчивалось».

— Тогда не заканчивай!

Мы медленно пошли вдоль бассейна, держась за руки. Вода мягко плескалась у наших ног, розы продолжали расцветать, а в груди у меня было так тепло, как никогда раньше в этом странном мире.

Но счастье в мыльной опере, даже новой, редко длится долго.

Внезапно все фонари в саду погасли одновременно. Настоящие розы вокруг нас начали стремительно увядать — лепестки почернели и осыпались пеплом за считанные секунды.

Из темноты впереди вышли несколько фигур.

Все они были Диего Монтесом.

Идеальные. Красивые. С томными взглядами и идеально уложенными волосами. Но глаза у них были пустыми, как у старых кукол.

— Она — ошибка монтажа, — произнесли они хором холодными, пафосными голосами. — Вернись в свою роль, Диего. Или мы заберём её обратно. Навсегда.

Настоящий Диего рядом со мной резко дёрнулся и начал мерцать золотистыми искрами. Его рука в моей руке стала прозрачной.

— Люсинда… — выдохнул он, глядя на меня с отчаянием. — Найди меня… в Сезоне Ноль… Я буду ждать тебя…

И на этой самой фразе он растворился в воздухе.

Я осталась одна в кромешной темноте у бассейна, окружённая увядшими розами и копиями человека, которого только что поцеловала. Фальшивые Диего медленно повернули ко мне пустые глаза.

— Теперь твоя очередь, ошибка монтажа, — сказали они хором.

— Я не ошибка, я сама монтажёр!

— Вот именно. А значит — гораздо более чудовищная ошибка! — хор угрожающе зарычал.

Я сжала кулаки. Золотистая сила, которую передал мне Батут, пульсировала в венах, как раскалённая проволока.

— Ошибка, говорите? — процедила я сквозь зубы. — Ну так я сейчас вам устрою профессиональный монтаж, ублюдки.

Один из фальшивых Диего шагнул вперёд и театрально протянул руку, будто собирался схватить меня за горло.

— Верни Диего в его роль. Он должен страдать. Он должен…

— Стоп-кадр!

Я резко взмахнула рукой, как будто резала таймлайн. Мир вокруг этих копий замер. Они застыли в нелепых пафосных позах с открытыми ртами.

— Вырезать, — прошипела я.

Два ближайших фальшивых Диего просто исчезли с резким звуком, будто я нажала Delete. Остальные трое дёрнулись, когда время для них снова пошло.

— Ты не имеешь права! — зарычал один из них.

— Имею. Я теперь мажоритарный акционер!

Я сделала шаг вперёд. Злость во мне смешалась с болью от того, что настоящий Диего только что растворился у меня на глазах. Я подняла руку и сделала резкое движение, будто ускоряю видео.

Двое копий начали двигаться в бешеном темпе — дёргались, как в старом немом кино, нелепо размахивая руками. Один из них споткнулся о собственную ногу и с грохотом рухнул в бассейн, подняв тучу чёрных брызг.

Третий бросился на меня. Я инстинктивно выставила ладонь вперёд.

— Тишина!

Из его горла вместо грозного монолога вырвалось только жалкое сипение. Он схватился за шею с ужасом в пустых глазах.

Я щёлкнула пальцами, и последний фальшивый Диего исчез вслед за остальными.

Через несколько секунд в саду снова стало тихо. Только пепел роз тихо кружился в воздухе.

Однако радости не было. Потому что настоящего Диего здесь тоже больше не было. Он ушёл в Сезон 0. И я чувствовала, что если не найду его быстро, там от него тоже ничего не останется.

Я развернулась и побежала к поместью. Нужно было собрать команду. И срочно открыть ту чёртову дверь.

Я влетела на кухню, тяжело дыша, с руками, всё ещё дрожащими после схватки с копиями.

Розетта стояла у плиты в своём белоснежном шефском кителе и помешивала что-то в кастрюле. Титр сидел на столе и лениво вылизывал лапу. Лампочка над плитой (Батут) тревожно мигала неровными вспышками.

Все трое одновременно повернулись ко мне.

— Люсинда?! — Розетта выронила ложку. — Что случилось? Т

Я прислонилась спиной к двери, пытаясь отдышаться.

— Они забрали его… — голос сорвался. — Эти… эти картонные версии Диего. Они появились после поцелуя. Настоящий Диего начал исчезать у меня на глазах. Он сказал найти его в Сезоне Ноль. А потом растворился.

На кухне повисла тяжёлая тишина.

Титр перестал вылизываться. Лампочка Батута замерла, а потом начала мигать быстро-быстро, почти истерично.

Розетта первой подошла ко мне. Неожиданно для её габаритов, она обняла меня мощными руками и прижала к своей необъятной груди.

— Ну-ну, деточка… — пробасила она неожиданно мягко. — Значит, вы всё-таки поцеловались? Слава богу. А то я уже думала, вы до конца сезона будете вокруг да около ходить.

— Значит, старые версии решили переписать его, — задумчиво сказал кот. — Плохо. Сезон Ноль сейчас закрыт и защищён. Они хотят его «отформатировать» обратно в идеального страдальца.

— И что мне делать? — я посмотрела на него почти умоляюще. — Как туда попасть? Дверь наверняка теперь заблокирована.

Титр обвил хвостом мою ногу.

— Чтобы открыть дверь в черновик сейчас, когда он сопротивляется, тебе нужно принести туда что-то по-настоящему настоящее. Не из этого мира. Что-то, что связывает тебя с ним.

Я задумалась.

— Моя толстовка? — я посмотрела на себя. — Она из моего мира. В ней я была, когда всё это началось.

Титр кивнул.

— Подойдёт. Но ещё важнее — ты сама.

Лампочка над плитой мигнула три раза длинно — утвердительно.

Розетта решительно вытерла руки о фартук.

— Ну что ж. Значит, идём все вместе. Я не позволю, чтобы голубков разлучали какие-то ушлёпки.

Титр довольно мурлыкнул.

— Тогда собираемся. Батут, ты с нами?

Лампочка ярко вспыхнула и… вдруг отделилась от патрона, превратившись в сияющее облако света.

Мы двинулись по коридору к тяжёлой двери с надписью «СЕЗОН 0. РАЗРАБОТКА. ВХОД ЗАПРЕЩЁН».

Глава 23

— Если я сейчас открою эту дверь… обратного пути уже не будет? — спросила я.

— Обратный путь есть всегда, — ответил Титр. — Вопрос в том, захочешь ли ты им воспользоваться.

поудобнее, как дубину.

— Я с тобой, деточка. — Розетта перехватила половник как дубину.

Облако — Батут просто молча опустилось мне на плечо.

Я толкнула дверь. За ней не было привычного яркого мексиканского заката. Вместо него нас встретила бесконечная белизна, пронизанная тонкими золотистыми прожилками. Под ногами вместо пола медленно проступали полупрозрачные доски, куски паркета и обрывки ковролина. Над головой парили обрезки потолочных балок и куски люстр.

Где-то слева медленно вращался в воздухе фрагмент садовой стены с нарисованным окном. Из окна доносился обрывок диалога, голосом Диего:

«… шипы — это плохо…»

В белизне перед нами загорелась маленькая, дрожащая золотая искра.

— Он где-то там, — сказала я, глядя на искру. — Идём.

Дверь за моей спиной закрылась. Мы вошли в черновик.

Золотистая искра плыла впереди, мерцала неровно, то ярко вспыхивая, то почти угасая.

Мы шли за ней сквозь белую пустоту Сезона 0.

Вокруг нас медленно проявлялись призрачные сцены — обрывки того, что могло быть.

В первой из них Диего стоял у огромного чертёжного стола. На нём был не шелковый кафтан и не рубашка, а простая белая футболка. Он уверенно водил рукой по бумаге, создавая линии будущего города. А рядом с ним, облокотившись на стол, стояла я — в своей толстовке, с кружкой кофе в руках. Мы улыбались друг другу.

— Это одна из самых сильных версий, которую я вырезал. — Титр мягко прыгнул на обломок стены — Продюсер сказал, что зритель не поверит, будто Диего Монтес может быть просто счастливым человеком, который строит что-то своими руками.

Я не могла отвести взгляд. В той сцене Диего смотрел на меня так, будто я была самым важным проектом в его жизни.

Мы пошли дальше.

Следующая сцена проявилась мягче — как воспоминание. Обычная кухня. Утренний свет. Диего стоит у плиты и пытается пожарить яичницу. Он тихо ругается себе под нос, когда желток растекается. Я подхожу сзади, обнимаю его за талию и смеюсь. Он оборачивается, целует меня в висок и что-то шепчет на ухо.

Розетта, шедшая позади, вздохнула.

Я почувствовала тепло в груди и одновременно острую, щемящую тоску. Эти сцены были не просто черновиками. Они были тем, чего мы могли никогда не получить.

Золотая искра вдруг ярко вспыхнула и метнулась вперёд, увлекая нас за собой.

— Он близко, — прошептала я, ускоряя шаг.

Белизна вокруг сгущалась, становясь тяжелее. Где-то впереди уже чувствовалось чужое, холодное присутствие — идеальная, безупречная версия Диего Монтеса, которая не собиралась отдавать своё место без боя.

Но я шла вперёд.

Потому что где-то там, в этой белой пустоте, ждал мой Диего. Неидеальный. Настоящий. Тот, который боялся и всё равно выбрал меня.

Золотая искра завела нас в самое сердце белизны.

Здесь пространство расширялось в огромный, почти бесконечный зал, где не было ни стен, ни потолка — только тихое, холодное сияние. В центре, на коленях, едва заметный и полупрозрачный, стоял Диего.

Его силуэт дрожал, словно старая плёнка, готовая вот-вот порваться. Рядом с ним возвышалась гигантская, идеальная фигура — Диего Монтес версии 1.0. Безупречный. Томный. С идеальными бакенбардами, холодным взглядом и той самой фирменной позой «задумчивое страдание», которую я когда-то вырезала сотнями метров.

— Ты не имеешь права существовать, — произнёс Идеальный глубоким, бархатным голосом, в котором не было ни капли тепла. — Ты — ошибка. Черновик. Твоё место — в вечном цикле боли.

Настоящий Диего медленно поднял голову. Его глаза нашли меня .

— Люсинда… — его голос был едва слышен, — Если я останусь здесь, ты сможешь вернуться. В мир, где нет сценария.

— Диего, — сказала я твёрдо. — Посмотри на меня.

Он поднял взгляд. Наши глаза встретились.

— Мне не нужен идеальный Диего Монтес, — продолжила я, идя к нему сквозь белизну. — Мне не нужны розы, шипы, коленопреклонения и бесконечные монологи под расстроенные скрипки. Мне нужен ты. Настоящий. Тот, кто выбрал меня, а не свою старую роль.

Я остановилась прямо перед ним и протянула руку.

— Я выбираю тебя. Неидеального.

Диего смотрел на меня так, будто я была единственным настоящим светом в этой бесконечной белизне. Медленно, с видимым усилием, он поднялся на ноги. Его силуэт начал набирать плотность — золотистые искры пробегали по коже, возвращая ему краски.

Он сделал шаг. Потом ещё один.

А потом обнял меня. Его руки дрожали, когда он прижал меня к себе, уткнувшись лицом в мои волосы. Я почувствовала, как его сердце бьётся — неровно, живо, совсем не по сценарию.

— Я думал… что без роли я — никто, — прошептал он мне в волосы.

— Ты — мой кто-то, — ответила я, обнимая его в ответ. — И этого достаточно.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. А потом поцеловал. Его ладони осторожно обхватили моё лицо, пальцы слегка дрожали. Вокруг нас начала медленно проступать реальность — живые розы распускались прямо из белизны, наполняя воздух нежным, настоящим ароматом.

— Как трогательно, — Идеальный Диего Монтес 1.0 захлопал в ладоши. — Черновик влюбился в ошибку монтажа. Почти поэтично.

Белизна вокруг нас начала трещать. Из пустоты, один за другим, стали проявляться десятки копий — все предыдущие версии Диего Монтеса.

— Верни его в роль, — завопили они хором, и голоса слились в тяжёлый, давящий гул. — Он должен страдать. Это всё, для чего он существует.

Настоящий Диего в моих руках начал снова бледнеть. Золотистые искры, которые только что вернули ему цвет, теперь угасали одна за другой.

— Люсинда… — прошептал он, сжимая мою руку. — Они сильнее. Это их мир.

— Может быть это и их мир, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает жар. — Но теперь это и мой мир. И вообще все они уже были и успех у них был так себе.

Я шагнула вперёд, закрывая собой Диего, и подняла руку.

— Эй, придурки. Вы же знаете, что сейчас будет?

Половина копий мгновенно замерла в нелепых театральных позах — с протянутыми руками, трагическими выражениями лиц и раскрытыми ртами.

— Стереть их всех!

Идеальный Диего 1.0, однако, не поддался.

— Ты не понимаешь, — произнёс он, поднимая руку. — Без страдания он — ничто. И ты тоже.

Тёмная волна сорвалась с его пальцев и устремилась к настоящему Диего. Я почувствовала, как его тело в моих руках начало растворяться.

— Нет! — крикнула я.

Я крепче обхватила Диего и вложила всю свою волю в связь между нами. Свет вспыхнул так ярко, что на мгновение ослепил даже Идеального.

— Ты не заберёшь его, — прошептала я сквозь зубы. — Он больше не принадлежит тебе.

Диего поднял голову и посмотрел мне в глаза. Несмотря на слабость, в его взгляде была решимость.

— Я выбираю тебя, — сказал он тихо, но твёрдо. — Даже если это значит остаться черновиком навсегда.

В этот момент золотистое сияние между нами стало почти ослепительным.

Идеальный Диего 1.0 отступил на шаг, его безупречное лицо впервые исказилось от злости.

— Ты не можешь просто так переписать сценарий!

Я крепче сжала руку настоящего Диего.

— Мы уже переписали, — ответила я. — И закончим эту историю так, как хотим.

Но в тот самый момент, когда победа казалась близкой, белизна пошла глубокими, чёрными трещинами. Из них хлынул ослепительный, холодный свет. Пол под ногами задрожал, куски недописанных сцен начали осыпаться в пустоту, словно страницы, которые сжигают.

А над нами медленно проявилась огромная, полупрозрачная фигура.