"Люменарий. Красный плод"

Пролог

Снег в Астрамаре был редкой гостьей, особенно вблизи залива. Но в тот вечер, когда они въезжали в Кал’е, с неба сыпался именно он — лёгкий, неестественно чёрный, словно зола. Микаэль не любил такие совпадения. Он вообще не любил совпадений. Они были уместны в дешёвых балаганах, а не в жизни.

Кал’е встретил их тишиной. Не той уютной, что окутывает портовые города в сумерках, а другой — глухой, настороженной, как будто сам город замер, затаил дыхание, прислушиваясь к шагам пришельцев. Улицы были пусты, ставни наглухо заколочены, даже у кабаков не слышно было ни пения, ни ссоры. И это в портовом городе накануне зимнего лова. Подозрительно.

— Он где-то здесь, — сказал Матиас, спешиваясь. — Я это чувствую.

Микаэль лишь кивнул, бросив взгляд на старую вывеску гостиницы «Морская Звезда». Дерево было рассохшимся, краска облупилась. Вывеска скрипела на цепях, будто шептала предупреждение.

Они вошли внутрь. Хозяин был сух и нервен, говорил шепотом, избегал смотреть в глаза. Ключ бросил на стойку, будто боялся прикасаться. Поднявшись в номер, братья скинули промёрзшие плащи и уселись у грубого дубового стола.

Матиас извлёк из вещмешка потрёпанный том. Книга пахла пылью и мёдом — как все рукописи ордена Люменариев. Когда-то она лежала в зале Звёздного Собора. Теперь — под чёрной лентой, помеченная как «утраченная в Погасшем Часе».

— Вот, — пробормотал Матиас. — “О лицекрадах и их тенях”. Старый манускрипт, из секции запрещённых. Смотри: “Лицекрад питается не плотью — душами. Он крадёт облик, но оставляет отражение. Ищи зеркала.”

Микаэль моргнул, уставился в пыльное окно. Город внизу был словно нарисован — ни движения, ни света. Только в переулках подрагивали тусклые огни.

— Здесь что-то не так, — пробормотал он. — Кал’е… он гниёт изнутри. Мы задержимся, брат. Дольше, чем хотелось бы.

Он встал, подошёл к зеркалу над умывальником. В нём отражался он сам — только глаза были не его. Чуть прищуренные, слишком чёрные. Неуловимая насмешка на губах.

Микаэль ударил по зеркалу кулаком. Оно треснуло, разлетелось на паутину осколков. Матиас даже не обернулся.

— В следующий раз не смотри так долго, — сказал он спокойно. — У него терпение звериное, но не вечное.

Они собирались на вылазку. По словам Матиаса, лицекрад был замечен в Каллессионе. Портовом городе, где вода пахла серой, а камни — кровью.

— Мы были там всего раз, — напомнил Микаэль, застёгивая куртку. — Тогда всё казалось... живым. А теперь, как и Кал’е — всё будто подменили. Мир трещит, брат. И трещина тянется отсюда, с востока.

Он не добавил: от меня.

Но это и так чувствовалось. В городе. В зеркалах. В его голосе.

Скоро, он знал, очень скоро они снова увидят Лицекрада.

И, может быть, мать.

Если она ещё не стала одним из его отражений.

Глава 1. В старом порту

Порт Кал’е смердел солью, гнилью и страхом. Не таким, что живёт в крови у трусов и перебежчиков, а другим — старым, как плесень на кирпичах. Таким страхом пахнут города, в которых исчезли дети.

Матиас стоял на каменной набережной, вглядываясь в серую водяную гладь. Швартов было много — мачт мало. Там, где в иных портах слышен звон цепей, лай матросов, крики шлюх и торговцев, здесь были только волны, ветер и подозрительный взгляд старого рыбака, щурящегося из-под косматых бровей.

— Корабль тебе нужен? — сказал он наконец, не дождавшись, пока Матиас подойдёт сам. — Зачем?

— В Каллессион, — просто ответил Матиас. — Срочно. И без лишних глаз.

Рыбак сплюнул. Попал точно между собственных стоптанных сапог.

— Не ходят туда суда. Недели две как ни одного. Скажу больше — кто туда шёл, не возвращался. Клянутся, что в тумане корабли исчезают. Море тут... не то. Слышишь по ночам, как скрипит. Как будто не волны, а... кости.

Матиас кивнул. Подобные истории он слышал с тех пор, как Вуаль разломилась. Магия уходит, но с ней и границы. Всё реже можно отличить явь от бреда, воду от бездны.

Он поблагодарил старика, не пытаясь спорить. Тот молча протянул сушёную рыбину — подарок или предупреждение — Матиас не стал уточнять. Спрятал в сумку. Возможно, Микаэль её съест. Возможно — напугается. В любом случае, пользы больше, чем от пустых слов.

Портовый рынок был почти пуст. Продавцы стояли вяло, глаза уводили в сторону. Ни детских голосов, ни смеха, ни топота босых ног. Даже псы не лаяли. Стражи не было видно вовсе.

— У вас что, эпидемия? — спросил он у торговки яблоками.

Женщина вздрогнула. Руки с морщинистыми пальцами судорожно вцепились в корзину.

— Чума? — продолжил он. — Или... что-то другое?

Она долго молчала, потом прошептала:

— Дети ушли. Не знаю как. Сперва один, потом другой. Сначала думали — в доки, потом — в шахты... А теперь боимся лишний раз на улицу выходить. Молимся, чтоб нас миновало.

Матиас взял яблоко. Бросил монету. Она не взяла. Он не стал настаивать.

На выходе с рынка его догнал чёткий звук шагов. Женщина в алом. Высокая, светловолосая. Живот — круглый, тяжёлый. Беременная.

Она споткнулась, сжалась в боках и осела на колени.

— Милорд, — выдохнула, — простите. Мне... больно.

Матиас, не раздумывая, подхватил её. Вес почти не чувствовался. Она пахла пеплом и медом, и чем-то ещё — еле уловимым, но тревожным. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки.

— Я отнесу вас, — сказал он. — Где вы живёте?

— Недалеко, — выдохнула она. — На углу Рыбацкой и Шёлковой. Там старая аптека. Её больше нет. Я одна.

Он кивнул. Шёл медленно. Она прижималась, дышала неровно. И шептала.

— Люди говорят, будто я ведьма. Что во мне не ребёнок, а зверь. Что я виновата... в их горе.

— А вы?

Она рассмеялась. Мягко. Почти по-матерински.

— А что ты думаешь, милый рыцарь? Ты бы меня сжёг?

Матиас ничего не ответил. Он чувствовал, как под его ладонью живот женщины... двигается. Не так, как должен. Не в ту сторону.

Он продолжал идти. Он слышал, как за ними шлёпаются по булыжникам босые, мокрые ноги. Но оборачиваться — значило соглашаться с тем, что это не игра ума. А он, Мати ас, был из тех, кто верит глазам — но только в свет.

Глава 2. След тьмы

— Ты уверен, что корабль вообще существует? — спросил Микаэль, пнув очередной плевок времени — дохлую крысу, раздавленную, как надежда в подворотне.

— Капитан по прозвищу Чёрная Бездна не может быть выдумкой, — ответил Матиас, закатывая глаза. — Такое не придумаешь. Даже ты.

— А если это прозвище корабля, а не человека?

— Тогда пусть корабль подписывает бумаги сам.

Они шли по старой причальной доске, скрипящей под сапогами, словно протестовала против их присутствия. Корабли стояли в порту, но как-то неохотно — с опущенными парусами, с мрачными, закрытыми люками. Воздух пах гнилью и солью, как будто и море устало.

Микаэль огляделся. Город молчал. Люди в доках переговаривались шепотом. Дети — если они вообще тут были — не бегали по пирсу. Даже собаки не лаяли. Зловещая тишина. Она шла за ними по пятам, как дурная примета.

Корабль, названный Чёрной Бездной, выглядел так, будто пережил шторм, дракона и похмелье. И всё это — в один день.

Капитан оказался в точности, как и ожидал Микаэль — у него был голос, будто глотал щепки, и взгляд, которым можно было точить кинжалы. Старый моряк, с лицом как из солёной кожи, в зубах ножка трубки, из которой валил дым, будто из трюма, охваченного пожаром.

— Уйдём через три дня, с рассветом, — сказал он, щурясь. — Если ветра не передумают. А вы... кто вы?

— Паломники, — сказал Матиас без доли иронии. — Ищем путь в Каллессион.

Капитан фыркнул.

— Лучше бы искали дорогу в Ворчальскую лечебницу. Там, по крайней мере, есть стены.

Разговор закончился так же сухо, как и начался. Они распрощались, получили кивок — и никаких гарантий. Но шанс был. А в их деле даже шанс — уже почти чудо.

Они шли обратно по узким улицам у порта. Камень под ногами скользкий, сырой, с запахом сточных вод и чужих тайн.

— Нам нужно держаться тихо, — сказал Матиас. — Пока не выйдем в море.

— Тихо? В этом городе даже воздух старается не шуметь.

И вдруг — она.

Женщина в красном. Сгорбленная, медленная походка. Платок скрывает волосы. Но осанка. Шаг. Что-то в ней — знакомое. До боли.

— Это... — начал Микаэль.

— Нет, — быстро сказал Матиас. — Не может быть.

Женщина оглянулась. Лицо — искажённое. То ли мимикой, то ли чем-то большим. Чужое. Почти... неестественное.

— Лицекрад, — прошипел Матиас.

— Живой. Чёрт.

И они рванули за ней. По переулку. За угол. Под мост. Через канаву.

И наткнулись.

Трое. Нет — пятеро. Из тени. С дубинами. Один — высокий, чересчур. Лицо — как будто потекло. Кожа пузырилась. Глаза мутные, глубоко посаженные.

Та’эн. Тварь. Человек, переваренный Злобой.

— Назад! — крикнул Матиас.

Поздно.

Микаэль выхватил клинок. Один удар — второй. Та’эн двигался, как сломанный марионеточник. Дёргался. Плевался чёрной слюной.

— Умри же, — прошипел Микаэль и вонзил сталь в грудь.

Тварь завыла. Задёргалась. Упала. Но не перестала двигаться, пока клинок не вошёл второй раз, уже в гортань.

Тишина. Кровь парила в сыром воздухе, как сладкий дым.

А потом раздался рык.

— Стоять! Городская стража! Руки вверх, оружие долой!

Их окружили. Мундиры. Алебарды. Крики.

Микаэль вытер меч о плащ. Пожал плечами.

— Ну вот. Успели.

— Кто бы сомневался, — фыркнул Матиас.

Глава 3. Новое дело

Судебные подвалы в Кал'е пахли не справедливостью, а мышами, чернилами и несбывшимися амбициями. Запах, впрочем, не самый худший — хуже только сам процесс, когда тебя ведут туда под копьями, мокрого от чьей-то крови, уставшего и без желания обсуждать юридические тонкости.

— У тебя всегда талант — быть не в том месте, не в то время, с окровавленным клинком, — буркнул Матиас, не оборачиваясь к брату.

— Не мне одному, — отозвался Микаэль. — По-моему, ты держал второго мертвеца за ноги, когда я его резал.

— Согласен. Командная работа.

Их завели в зал, называемый магистратом, хотя больше он походил на амфитеатр, где когда-то решали, кому жить, а кого скормить львам. Здесь львами были писари, заклинатели закона, и, разумеется, сам верховный магистр — мужчина с лицом, словно вырезанным из старого чертежа: правильным, строгим и абсолютно бездушным.

— Вы убили пятерых человек, — начал он, даже не поздоровавшись. — Один из них, по словам свидетелей, был... та’эном?

Некоторые из сидящих судей тихо фыркнули. Один даже усмехнулся.

— Да, — сказал Матиас спокойно. — Человек, искажённый Злобой. Скажете, это тоже сказки?

— Я скажу, — подал голос другой магистр, с париком и выражением вечного сомнения, — что такие сказки уместны на базарных балаганах, но не в суде. У нас есть устав, у нас есть факты. А ваши монстры — это...

— Труп ещё в доках, — перебил его Микаэль. — Можете потрогать. Хотя я бы не советовал.

Молчание. Один из младших магистров что-то записал. В зале стало на пару градусов холоднее.

— Довольно, — сказал верховный. — Очевидно, спор не в монстре, а в последствиях. Ваша самооборона сомнительна. Нарушение мира в порту — очевидно. Однако...

Он замолчал. Кивнул кому-то сбоку.

Вышел человек в тёмной мантии. Глаза светлые, сухие. Заклинатель. Не боевой, нет — скорее архивный. У него был вид человека, знающего много, но говорящего мало.

— Дети, — сказал он.

— Что? — переспросил Матиас.

— В Кал'е пропадают дети. Уже полгода. Без следа. Без тел. И без паники. Потому что нет ни единой улики. Только слухи. Мы подозреваем... то, чего вы так охотно описываете: существ, искажённых Злобой. Но город боится назвать это вслух. Поэтому вы... — он посмотрел на Матиаса и Микаэля, — под следствием. Но не в клетке.

Матиас прищурился. Политика. Сделка.

— Предложение?

— Расследуете исчезновения. Найдёте виновного. Или убедите нас, что виновных нет. Тогда ваши действия в порту будут зачтены как акт вынужденной обороны.

Матиас посмотрел на брата. Тот пожал плечами.

— Мы принимаем, — сказал Матиас.

***

Они вернулись в гостиницу, хмурые и усталые. Гостиница называлась «Три ключа», но скорее походила на «Три сквозняка» — холод, как у бабки-некромантки в спальне.

— Ну что, — Микаэль снял плащ, — теперь мы официальные спасители детей?

— Пока что — официальные козлы отпущения, — проворчал Матиас. — Но если повезёт, станем героями. Или мертвецами. Тут уж как пойдёт.

Он сел у окна, достал старый том из сумки — остатки рукописей Люменариев. И начал листать, ищя хоть что-то о лицекрадах, о таэнах, об исчезновениях без следа.

— Начнём завтра, — сказал он. — С доков. С рынков. С тем, что не попадает в отчёты магистров.

Микаэль молча кивнул, затягивая бинт на руке.

За окном дождь моросил лениво. Как будто сам город плакал за теми, кого уже не вернуть.

Глава 4. По слухам

Утро в Кал’е пахло смолой, тиной и холодной рыбой. Город просыпался лениво, скрипя ставнями, булькая помоями в канавках, кряхтя мостовыми. Солнце, едва вылупившееся из серой скорлупы облаков, криво освещало облупленные стены, сквозь которые, казалось, просматривались кости домов — чердаки, балки, исписанные ругательствами перекрытия.

Микаэль шёл по улицам, как будто искал не столько правду, сколько её след — по следам грязи, по взглядам, по пустым голосам. Он всегда умел это: читать не то, что люди говорят, а то, почему они это говорят. И сегодня каждый, кого он спрашивал, говорил что-то своё.

— Дети? — переспросил старый бондарь, ковыряя гниющую доску, как будто хотел выковырнуть из неё ответ. — А что дети… Уходят. Так всегда было. Только раньше в лес уходили — ягоды, корешки. А теперь… в землю, наверное. Мёртвая она стала, вот и тянет.

— Цветы, — сказал аптекарь, на носу которого сидела муха, как усохшая печать. — Это всё из-за цветов. Весной, знаешь, пошли новые… на кладбищах. Жёлтые такие. Ядовитые. И женщины стали рожать хуже. Или не доносят. Или не возвращаются. Цветы — знак. Флора предсказывает судьбу, юноша. Ты читай траву, не звёзды.

— Истина, — бросила женщина в голубом платке, продавая тухлые персики у ворот церкви. — Люди от неё отвернулись. Вот и кара пришла. Молятся не тем, спят с кем попало, детей не крестят, злы на правителей. А детям — что? Детям нужно, чтобы над ними Истина была. А её нет.

— Гора, — сказал солдат у западной заставы, не глядя. — Всё оттуда. Она дышит. Иногда слышу ночью… будто кто-то внутри шепчет. Дети тянут туда. Или кто-то тянет их. И не возвращаются. Я бы сжёг её к херам.

— Это Меридиан, — отозвался плотник, отстукивая по доске, как будто выбивал из неё имя виновного. — Там была эпидемия. Люди заражались, умирали, потом вставали. А кто не вставал, тех увозили. Слушай, так может и к нам занесли. Ты заметил, какие у некоторых глаза? Будто не здесь. Смотрят сквозь тебя. А потом, хлоп — ребёнок исчез. Говорят, случайность. Ага.

— Человек, — хрипло проговорил ремесленник-ювелир, поглаживая серебряный крест. — Всё дело в человеке. Сам себе монстр. Ни вируса не надо, ни проклятия. Просто дать ему нож и причину.

Дети, болезнь, грех, природа, гора… Казалось, у каждого был свой ответ, но один след вёл изо всех уст к одному месту: гора за городом древняя, тёмная, покрытая вековыми деревьями и суевериями. Её не называли по имени. Её избегали даже в рассказах.

Когда Микаэль вернулся в гостиницу, Матиас сидел у окна с чашкой настоя — мутного, как совесть чиновника. В комнате пахло пылью, сырой одеждой и застарелыми книгами.

— Ну? — спросил старший брат, не отрывая взгляда от улицы. — Что говорят?

— Всё и ничего, — пожал плечами Микаэль. — Болезнь. Цветы. Истина. Сами виноваты. Гора. Кто-то боится. Кто-то бредит. Никто не уверен. Но все смотрят туда.

— На гору?

Микаэль кивнул.

— Как на дыру в мире. Как будто там что-то шевелится. Как будто кто-то смотрит оттуда.

Матиас молчал. Снаружи крикнул мальчишка, гоняя облезлого голубя. Микаэль посмотрел на него — и подумал: если бы он исчез, сколько людей сочли бы это волей Истины, природой, проклятием?

Он вспомнил слова ювелира. Человек — сам себе монстр.

Он не был с этим до конца согласен. Но он знал — хуже монстра бывает только человек, который считает себя первым.

Хочешь, сделаю пятую главу — уже расследование на горе или подготовку к походу туда?