Люди моря

Холодный остров.

Холодный остров

«На девятый день Фанра отложил каменную мотыгу, лёг посреди сотворённого Мира и уснул. Из уст же Фанры упала капля слюны. Из смешения слюны и глины народился Номос, получивший зависть вместо души и хитрость вместо ума. Увидел Номос каменную мотыгу и сказал так: заберу себе эту вещь и переделаю Мир, как хочу. Взял он каменную мотыгу и стал ею махать, не имея ни души, ни ума. Овраги остались на месте долин и ямы на месте гор. Испугался Номос, что Фанра разгневается его делам и отсёк Фанре голову. Возрыдала голова Фанры, и слёзы его наполнили мир. Так океан Таплис сделался из слёз Фанры. Тело же Фанры окаменело. Так Архипелаг Камолле сделался из тела Фанры. Разодрал себя Номос на девятьсот и девяносто и девять частей. Так от Номоса сделался род алонкеев, завистливый и хитрый. Живут алонкеи в океане, а на суше подолгу быть не могут, ибо лишаются ума».

Каменный эпос. Архипелаг Камолле

1

Врач-алонкей закончил осмотр, отошёл от королевского ложа и опустил руки в медный тазик с мыльной водой. Чарван, советник короля Дивольда Сильного, не отводил глаз от владыки. Король, обложенный холщовыми мешками с дроблёным льдом, умирал. Правая рука, за которую неделю назад его укусила бледная гадюка, лежала поверх груди. Рука походила на чудовищный глянцево-фиолетовый овощ. Жар, выжигающий короля изнутри, казалось, согревал воздух в комнате.

— Я могу отнять ему руку, — сказал алонкей. — Это даст два-три дня жизни, но исход неизбежен.

— У вас есть красный сахар, — сказал Чарван. — Я слышал, он творит чудеса.

Алонкей вытер руки полотенцем и отшвырнул его в угол опочивальни. Разъяв створки вместительного деревянного ящика, в котором он носил свои инструменты и лекарства, врач достал стеклянную тубу с длинной иглой, положил её в глубокую медную тарелку, плеснул спирта и поджёг.

— Дам ему жаропонижающее. Его величество ненадолго придёт в себя.

— Красный сахар! — стукнул кулаком в ладонь советник.

— К сожалению, у меня нет ни крупинки красного сахара, — сказал алонкей, пристально посмотрев на Чарвана.

В глазах врача отражалось бледное пламя горящего спирта, они показались советнику глазами холодной ядовитой рыбы. У алонкея был красный сахар, но он не желал исцеления Дивольда Сильного, достойного сына Самфора Жгучего, державшего целый год осаду алонкейского Круга Ртути и подписавшего мирный договор на своих условиях. «Алонкеи правят овцами, — говорил Дивольд Сильный. — А мы овец едим».

— Мы сейчас глаз о глаз, — прошептал Чарван. — Что, если я попросту обыщу тебя и найду красный сахар? Не искушай меня, дитя Номоса.

Алонкей вздрогнул. Никто не разговаривал с ними так. Необоримая сила стоит за плечами каждого из них; случись что — и через неделю к архипелагу Камолле придёт десяток стопушечных алонкейских «кракенов». Да вот только сейчас он был в одной комнате с ближайшим соратником умирающего короля. Зрачки Чарвана были узкими, как игольные проколы, а дрожащая ладонь сжимала рукоять длинного кинжала.

— Делайте как считаете нужным, советник Чарван, я не окажу сопротивления, — сказал алонкей, ухватив пальцами обсидиановую серьгу. — У меня нет красного сахара. Я прибыл на Камолле не для того чтобы лечить короля, а для свидетельства на родах королевы. Я знал о вашей близящейся радости и не подозревал о вашей беде.

Алонкей лгал. Советник прочёл письмо герцога Онцислафа, брата короля Дивольда Сильного. Мелкий слуга герцога Онцислафа прилежно просматривал почту хозяина и неделю назад, в тот самый день, когда бледная гадюка укусила короля, принёс копию Чарвану. «Поступь цивилизации близится, — скрипнув зубами, вспомнил Чарван. — Дни самодура Дивольда, отвергающего дружбу осиянных воинов моря, сочтены». Почтовый краснокрылый турбас унёс это письмо из алонкейского посольства семь дней назад. Алонкеи всё знали, но решили не помогать. Конечно, у врача не было с собой красного сахара, он всё оставил на корабле.

— Прошу прощения, фэй, — наклонил голову Чарван, едва сдерживаясь, чтобы не врезать кулаком по надменной алонкейской роже. — Моим ртом говорило горе.

— Номос очистит воду ваших мыслей, советник, — церемонно ответил врач, и Чарван в который раз подумал, что эти трескучие словечки алонкеи придерживают специально для болванов-островитян, между собой же разговаривают без пафоса.

Врач наполнил стеклянную тубу из небольшой колбы, воткнул иглу в предплечье Дивольда Сильного и медленно ввёл лекарство. Король остался недвижим, только грудь едва заметно поднималась и опускалась в такт дыханию. Алонкей собрал инструменты в ящик и закрыл его на ключ.

— Король придёт в себя в течение получаса, — сказал врач. — Я остановился у нашего посла. Позовите, когда будет нужно.

Закрыв дверь за врачом, Чарван откинул плотную штору, закрывающую коридор во внутренние покои. Он прошел коридором до низенькой двери, украшенной причудливой резьбой, и осторожно положил на дверь ладонь.

— Советник? — раздался из-за двери вкрадчивый голос Сонна.

— Я, — ответил Чарван.

Он повернул ключ в замке и оказался в небольшом кабинете. Тут было жарко натоплено, огонь свечей отражался в полированных дверцах шкафов и хрустальном часовом циферблате. Королева дремала в кресле перед изразцовой печкой, возложив маленькие ноги на крошечную табуретку. Руки её даже во сне обнимали большой круглый живот. На ковре рядом с ней лежал большой рыжий пёс по кличке Тром. Он пристально следил за каждым движением Чарвана. Советник подошёл к шкафу, сбросил с полки несколько книг и вытащил из тайника бутылочку с притёртой пробкой.

— Чешешь мозг? — спросил его Сонн, развалившийся в кресле возле распахнутого окна.

— Трое суток не спал, — ответил Чарван и кривясь отпил чёрной жидкости из бутылочки. — Какая же это мерзость, клянусь бородой Номоса… Будто пьёшь зубную боль.

— Мы сосали «драконью желчь», когда рубились с алонкеями на траверзе Коха, — сказал Сонн. — У меня от неё вставал, веришь? Выпускаю потроха белобрюхому ублюдку, он визжит свиньёй, а у меня стояк, как в борделе на Таричесе!

Сонн сбросил с плеч шерстяное одеяло, и Чарван увидел, что гвардеец уже надел на себя лоснящуюся кольчужную рубашку до самых коленей — Сонн всегда старался держаться на три шага впереди. Спрятав бутылочку в тайник, Чарван высунулся в окно, подставив лицо вечернему бризу.

Поверхность залива казалась чёрным лаковым зеркалом. Алонкейский трёхмачтовый пиктрис «Острозуб» пришвартовался к бочкам у входа в залив. Луна Сохо висела над самой кромкой гор, красная, будто наполненной мутной кровью. Луна Рохо находилась в зените и казалась бледной молочной каплей. Мир словно замер перед страшной грозой.

Чарвану вдруг подумалось, что этот пейзаж являет собой точную аллегорию того, что нависло сейчас над архипелагом Камолле. Дивольд Сильный, с внутренностями, набухшими кровью. Его жена, белая донна Зельма, готовая вот-вот разрешиться от бремени. Тревожная неопределённость — если Королева родит сына, то он станет новым Королём, а Чарван будет его опекуном. Если же королева родит дочь, то королём может стать герцог Онцислаф, большой любитель осиянных воинов моря.

— Твои люди готовы? — спросил Чарван.

— Только скомандуй, — ответил Сонн и осклабился.

Чарван закрыл окно и пощёлкал пальцами, привлекая внимание Трома. Пёс неуловимо быстро поднялся и посмотрел на советника.

— Разбуди королеву, Тром, — попросил Чарван.

Пёс переступил лапами и фыркнул.

— Это важно, — сказал Чарван.

Тром повернулся к хозяйке и осторожно лизнул её пальцы. Королева тотчас открыла глаза, посмотрела на Чарвана и неуверенно улыбнулась. Советник сложил руки в знаке приветствия и поклонился. Чарван услышал, как за его спиной поднялся с кресла Сонн.

«Здравствуй, советник», — показала королева Зельма, и обручальный перстень блеснул на её мизинце.

«Король сейчас очнётся», — показал Чарван.

«Мужу стало лучше?» — показала королева Зельма, и в глазах её вспыхнула безумная надежда, гревшая Зельму и Советника всю неделю и обратившаяся сегодня в пепел.

«Нет», — покачал головой Чарван.

Они покинули кабинет и окружили ложе короля Дивольда. Королева присела на мягкую оттоманку, Тром лёг у её ног, Сонн занял место возле входной двери. Король лежал неподвижно, его короткая жёсткая борода слиплась от пота и торчала вверх, как рог. Чарван не уловил того момента, когда король открыл глаза.

*

— Сколько. Мне. Осталось? — спросил Дивольд тихо, но твёрдо.

— Вы не переживёте сегодняшней ночи, милорд, — ответил Чарван, повернув голову так, чтобы королева Зельма не прочла эти слова по губам.

— Надеюсь. Ты не. Просил помощи. У. Них? — спросил король.

— Просил, милорд. Они отказали, — ответил Чарван.

— Идиот, — рот короля скривился в подобии усмешки. — Я бы. Подвесил. Тебя за. Шею. Неси зелье.

Чарван сбегал за пузырьком «драконьей желчи», которая помогала ему сохранять бодрость вот уже трое суток. Король беседовал с женой, неловко выплетая буквы левой рукой. Чарван глянул мельком и отвёл взгляд, многих жестов он не знал — у короля с женой был свой тайный язык. Король притянул к себе донну Зельму, она легла на краешек кровати, неловко уместив живот на мешке со льдом, положила голову на плечо мужа и закрыла глаза. Чарван вытащил пробку и с поклоном протянул бутылочку королю.

— Напои. Меня. Как малыша, — прошептал Дивольд.

Чарван влил в раскрытый рот добрую половину «драконьей желчи». Король с трудом проглотил мерзкую жидкость, едва сдержавшись, чтобы не выблевать её обратно. Его щёки перестали гореть лихорадочным румянцем, черты лица разгладились, так что Чарвану сразу стало понятно, какую нестерпимую муку приходилось терпеть Дивольду.

— Кое-что и мы умеем, — сказал король почти нормальным голосом. — Рассказывай, что тут заваривается.

— Алонкейский «пиктрис» в порту, тридцать орудий. «Острозуб». На борту бойцы Круга Ртути, но мало, клинков полста и полторы сотни экипажа. Герцог Онцислаф третий день не выходит из алонкейского посольства. Его слуга у меня на ниточке, говорит, что…

— С Онцислафом всё ясно, — перебил Дивольд. — Алонкеи могут нагнать сюда флот, с ними тоже всё ясно. Что Совет?

— Выжидают. Онцислаф раздаёт жирные обещания, но за ним только алонкеи, у которых своя игра. Если королева родит дочь…

— Она родит сына, — сказал Дивольд и погладил жену по животу. — Ты присмотри за ним. Онцислаф со своими бледнобрюхими друзьями...

— Клянусь, — сказал Чарван, прижав к сердцу кулак.

— За Совет не волнуйся, — продолжал Дивольд. — Онцислаф — размазня, никто его не поддержит. Если что, не стесняйся пустить кровь.

— Всё сделаю. Онцислаф предложил гвардии присягнуть ему на верность.

— Что гвардия? — спросил король.

— Сонн, что там с гвардией? — полуобернулся Чарван.

— Гвардия присягает действующему королю, милорд, — сказал Сонн, звякнув кольчугой. — Посему, милорд, в ту минуту, когда ваш палец будет обручён с архипелагом Камолле, гвардия преклонит колени пред вами.

— Онцислаф совершенно спокоен, — сказал Чарван. — У нас всё валится из рук, у него всё идёт как по слизи.

— Ладно, это наш красный план, — сказал Дивольд. Из его ноздри брызнула струйка крови, окропив подушку. — А есть у тебя чёрный план?

— Есть, — ответил Чарван, содрогнувшись.

Он склонился к уху короля и что-то тихо шептал минуты три. Когда он отстранился, Дивольд улыбнулся и сказал:

— Хороший ученик, молодец.

Королева обняла мужа за плечо и поворочалась, устраиваясь. На лицо Дивольда вернулся румянец. Его улыбка сделалась вдруг кривой и страшной.

— Я ходил среди горящих деревьев, и небо было чёрным от дыма. Моя рука превратилась в огненный меч Эксильмор, которым я разил врагов. Больших снежных людей, маленьких, словно крысы. С тех деревьев я срывал плоды. Белые и красные, на которых мы калим железо. Я ел те плоды. О да. Я поел тех плодов.

— Милорд! — вскрикнул Чарван.

— Что? — очнулся Дивольд. — Я бредил?

— Вы… говорили иносказательно, — уклонился от прямого ответа Чарван.

— Королю мнится забавное приключение, — сказал Дивольд. — Теперь выйдите вон, оставьте меня с королевой.

Сонн вернулся во внутренние покои, а Чарван вышел из опочивальни Его Величества, притворил за собой дверь и сложил руки на груди в знак того, что уста его сомкнуты. Большая комната перед опочивальней, которую называли Малой Тронной залой, была наполнена сумраком. Вечерний свет едва цедился сквозь плотные шторы, а масляные лампы на стенах, казалось, только подчёркивали тьму. Придворные тихонько перешёптывались, сбившись в три большие группы. Прощупывали границы будущих перестановок, рассчитывали, по какую сторону забора спрыгивать — и воистину, им было о чём подумать.

Чарван вспомнил, как тут, в Малой Тронной зале, бывало раньше, когда Дивольд был здоров. Открытые настежь окна, комната, полная светом, гомоном и запахом табака. Дивольд ходил запросто, в лоснящемся спальном халате, пил вино из кубка, дразнил собак, говорил с людьми. Иногда тут ставились и решались важные государственные вопросы. Путь Чарвана в советники начался пятнадцать лет назад именно здесь. Теперь в этом сумраке царит шёпот.

Никто не решился последовать за советником Чарваном, а тем паче потревожить его вопросом. Читать у него на лице было бессмысленно: как и всегда, оно оставалось холодным и непроницаемым. Он быстро пересёк комнату, прошёл коридором и взбежал по винтовой лестнице в башню, где располагалась Уютная Библиотека. Часовой у входа козырнул и проворно отворил дверь.

Чарван сел на жёсткий деревянный стул, затеплил свечку и придвинул к себе толстый фолиант с «Каменным Эпосом». Многоцветная змея, оплетавшая буквицу на раскрытой странице, вдруг свернулась кольцами и зашипела. Чарван упал лицом в книгу и уснул, словно провалился в ледяной омут.

*

Столовая посла Лекуика была заполнена диковинами со всего мира. На стенах висели пейзажи далёких островов, оружие, маски, щиты и боевые шлемы. На столах и этажерках теснились стеклянные ёмкости с заспиртованными монстрами. С потолочной балки свисал сделанный из бамбука и раскрашенной бумаги макет птеронимфуса — злобной твари, поджидавшей алонкейских путешественников Круга Альбатроса возле Границы Ада.

— Нет, зубы у птеронимфусов не стеклянные, — сказал посол Лекуик задумчиво. — Это какие-то их быстросхватывающиеся внутренние выделения, страшно ядовитые. А на макете — да, стекло.

— Хотелось бы мне увидеть это чудище вживе! — восторженно сказал герцог Онцислаф.

— О! Не думаю, милорд, совсем не уверен. Мы сбивали их на подлёте из арбалетов, они падали в воду и продолжали плыть в нашу сторону, шипя и каркая. Чудовищное зрелище. Мерзкая тварь.

На круглом наборном столике между герцогом и послом стояла глиняная бутыль вина, два хрустальных стаканчика и тарелка с пресными печеньями. Посол плеснул из бутыли по стаканчикам, и собеседники выпили.

— Интересный вкус, — сказал герцог Онцислаф. — Сладко-солёный, будто кровь.

— Виноградники Таричеса, — покивал головой посол. — Я закажу вам кувшин, милорд.

Дверь распахнулась, и в столовую вошёл чрезвычайно мрачный врач-алонкей. Он поставил в угол свой рабочий ящик и коротко поклонился:

— Герцог Онцислаф. Посол Лекуик.

— Здравствуйте, доктор Моаль! — поднялся ему навстречу посол. — Мы коротаем вечер за бутылкой вина, желаете присоединиться?

— Извините, милорды — устал.

— Как там мой несчастный брат? — спросил герцог Онцислаф, любуясь цветом вина в бокале.

— Без изменений, — коротко ответил Моаль. — Посол, мне нужно перекинуться с вами парой слов, составляющих стыдную тайну моего близкого родственника. Вы простите нас, герцог? — доктор Моаль ухватил посла под локоть и потащил его в соседнюю комнату.

— Только не уводите посла насовсем! — крикнул вслед герцог Онцислаф, допивая вино. — У нас очень интересная беседа!

Доктор Моаль захлопнул дверь и повернул ключ в замке.

— Какие ещё стыдные тайны? — удивился посол.

— По-рыбьи, пожалуйста, — строго сказал доктор Моаль, и дальнейший их разговор происходил на «рыбьем» — тайном языке алонкеев.

— Посол Лекуик, я хочу опротестовать приказ хорта Чимфика, — сказал доктор Моаль.

— Чимфик — хорт Круга Ртути, глава камоллейского кордона. Я не могу опротестовать его приказ, — спокойно ответил посол.

— Значит, это не вы посоветовали ему? — закипая, спросил Моаль.

— Посоветовал ему что?

— Сегодня, перед выходом на берег, ко мне в каюту явился хорт Чимфик и потребовал отдать ему на хранение ампулы с красным сахаром. Я, сославшись на «Закон Головы», который запрещает нам, врачам, действовать во вред островитянам, отказался подчиняться. Тогда хорт Чимфик запер меня…

— Успокойтесь, милый доктор Моаль, — улыбнулся посол Лекуик.

— Мне пришлось ходить по самому краю лжи! Мне угрожал его советник! Я знаю, что у вас проблемы с королём Дивольдом, но решать свои задачи с помощью врачей, с помощью Круга Обсидиана…

— Это не моё решение, доктор Моаль, — веско сказал посол. — И это не решение хорта Чимфика.

— Чьё же это решение?

Посол загородил рот рукой и вскинул глаза. Доктор Моаль посмотрел на потолок и увидел толстые прокопчённые балки и дрожащие на ветру ловчие сети пауков.

Глава 2

Оказываясь в медитативном сновидении, а других вот уже пятнадцать лет и не было, уний Круга Дыма Солонг Чадящий превращался в огромного шестирукого человека, сделанного из снега и льда. Этот человек, а Солонг Чадящий был им лишь отчасти, пристально рассматривал Мир, пузырь, возникший на гладкой поверхности вселенной, океан Таплис, окружённый Границей Ада, и рассыпанные по океану архипелаги, луны Сохо и Рохо, летящие над миром и тянущие за собой ленивые массы воды.

Эти сны навевались чтением свитков, составленных из видений дюжины радисов Круга Дыма. А видения радисов основывались на видениях полутора сотен хортов Круга Дыма, которые днями напролёт вычитывали тысячи докладов, сводок, рапортов и кляуз, стекавшихся в Круг Дыма со всего мира. Урожаи, миграции рыбьих стай, смены династий, кровопролитные сражения, моровые язвы, научные открытия, а также слухи, анекдоты и новые рецепты пирогов — всё это усваивалось Кругом Дыма и составляло сны его уния.

В эту ночь Солонг Чадящий увидел чудовищное напряжение, вибрирующую точку угрозы, складку событийности, расположенную в архипелаге Камолле. Солонг произнёс магему внимания и приблизился к архипелагу, чтобы рассмотреть несообразность поближе. Неведомая сила вдруг крепко ухватила Солонга, и он рухнул вниз, словно промахнувшись мимо ступеньки на крутой лестнице.

Он оказался в пылающем лесу, в котором вместо деревьев росли корабельные мачты. Его ноги по щиколотку погрузились в горячую липкую грязь, а от тела повалил шипящий пар. Уний сложил все шесть рук в знак власти и произнёс магему льда. Снег засыпал чёрную землю, а горящие мачты затянулись сверкающим инеем. Посреди леса стоял высокий демон, вылепленный из оплывшего коричневого воска. Из правого плеча демона рос длинный меч, горящий сине-зелёным пламенем.

— Кто ты? — спросил его Солонг.

Демон не стал отвечать, а двинулся к Солонгу, отводя меч для удара. Солонг произнёс магему защиты и схватил появившийся перед ним ледяной щит. Удар горящего меча прошёл сквозь этот щит, не встретив никакого сопротивления, и две отсечённые руки упали на горящую землю. Солонг отшатнулся от боли и увидел, что никакого инея и снега вокруг нет, мир опять был жарок и чёрен. Демон развернулся, будто в танце, Солонг рухнул на землю и увидел обе свои ноги, отрубленные выше колена и стоящие отдельно от туловища.

— Меня много! — крикнул Солонг, и его стало много.

С неба повалил снег, на лету слипающийся в шестирукие фигуры. Выхватывая из воздуха ледяные мечи, они бросались на демона с огненным мечом. Место боя окуталось паром, внутри которого металось сверкание меча, а наружу вылетали хрипящие головы и отрубленные конечности.

Солонг решил, что с него достаточно. Он указал на себя пальцем и открыл рот, чтобы произнести магему пробуждения, как вдруг понял, что забыл собственное имя. Он развернулся и пополз, перебирая руками по грязи, среди бегущих навстречу снежных воинов. В грязи тут и там росли невзрачные бледно-голубые цветы на мохнатых толстых стеблях. Безногий снежный человек протянул руку к нежной цветочной чашечке и тут же услышал лёгкий хрустальный перезвон, который всегда означал, что предмет находится в переплетении множества важных событийных линий.

Его рука погрузилась в грязь по локоть, он выдернул её и увидел оплывающую культю, свистящую белым паром. Сон пожирал его, забывшего своё имя, он останется тут навсегда, если сию секунду не вспомнит себя. Снежный человек сосредоточился на цветке, устремил к нему всё своё внимание, как в темноте смотрят в сторону, чтобы увидеть главное. Сон превратился в театр с бумажными декорациями и трепещущими муаровыми лентами, изображающими невсамделишный огонь. Сквозь кисею видения стали видны мохнатые, разбухшие пятна реальности, надо было только получше рассмотреть, чтобы вспомнить.

Звук боя за спиной затих, и снежный человек услышал тяжёлые шаги — восковой демон с горящим мечом шёл за ним. Он, а может быть, она или даже оно увидело там в реальности золотой двузубец, повёрнутый вниз. Его левый глаз выкатился из подтаявшей глазницы и плюхнулся в грязь. Двузубец — это знак. Знак — это буква. Буква — часть слова.

Демон остановился прямо над тем, что когда-то помнило своё имя. От его меча исходил страшный жар. Оно вообразило, как демон выглядит со стороны — широко расставленные ноги и вознесённый меч. Знак торжествующей мести и одновременно знак сломленной покорности. Буква «Со». Первая буква его имени.

Оно прошептало последнее слово магемы: «Со-лонг» — и мигом вывалилось из сна, по дороге в реальный мир успев обрасти немолодым, но ещё крепким телом.

Уний Круга Дыма Солонг Чадящий вскочил на своей постели, едва подавив истошный крик, и уставился на золотую букву «Со», висящую на стене спальни.

В комнату заглянул чуткий ко сну хозяина секретарь с вечной тушечницей, висящей на шее.

— Что-то случилось, уний? — тревожно спросил секретарь.

— Зови Бамарсаниса из Тихого Надзора, — прохрипел Солонг. — И ещё этого… Его помощника из пыльных. Тилема. И принеси доклады нашего посла из Камолле. И чайник горячего вина.

*

Оказываясь в Риномосе, Тилем на ночь оставлял окно распахнутым, чтобы просыпаться утром от пения птиц. Никто из знавших Тилема не подозревал об этой его тайной любви — сурового, крепкого мужчину очаровывал пересвист и бурлящий клёкот маленьких пёстрых птах, живущих в густых мангровых зарослях Риномоса. Но этим утром Тилема разбудили не птицы, а юный гонец в строгом бордовом кафтане, с жёлтым шёлковым шарфом и с чёрным посошком Неотложного Вызова, явившийся к его дому ни свет ни заря.

Не сам Тилем, раскинувшийся на циновке, а его внутренний сторожок учуял гонца за тридцать метров от дома, где тот, чертыхаясь, плыл на плоскодонной лодке, отталкиваясь шестом от переплетения подводных корней. Сторожком Тилем обзавёлся в учебном отряде Круга Пыли, когда ему было всего девять лет. Тилем представлял его как злого синего кота, дыбящего шерсть и выпускающего когти в складки души Тилема при всякой опасности. Когда гонец пришвартовал своё корыто к маленькому пирсу, бок о бок с оранжевой лодочкой хозяина, Тилем уже стоял у окна.

— Кто тебя послал? — спросил Тилем мальчишку.

— Доброе утро, фэй! Я, гонец Неотложного Вызова, разыскиваю фэя Тилема!

— Ты его разыскал. Кто тебя послал?

— Со всем уважением, фэй, откуда мне знать, что вы — фэй Тилем?

Тилем снял с шеи золотую байзу и бросил её гонцу. Мальчишка коснулся байзы своим посошком, и чёрный стержень прогудел сложную басовую ноту.

— Осиянный светом фэй! — торжественно, взвизгивая в нужных местах, сказал гонец. — Уний Круга Дыма, Солонг Чадящий, снизошёл пригласить вас на чаепитие.

— Лопни мои глаза! — сказал Тилем и скрылся в окне.

Гонец недоуменно почесал в затылке. Он работал гонцом Круга Дыма уже полгода и никогда не видел, чтобы приглашённые унием, главой Круга, вели себя столь непочтительно. Вдруг он понял, что случилось — фэй Тилем попросту потерял сознание от ужаса! Отец мальчишки, проработавший гонцом всю свою жизнь, рассказывал, что такое иногда случается. Вдруг фэй Тилем лежит сейчас на полу без чувств? И глаза полопались! Гонец достал из глубокого кармана склянку нюхательной соли и без стука отворил дверь.

В небольшой круглой комнате оказалось пусто — застеленный циновками пол, большой сундук с черепаховыми вставками, низенький столик с разбросанными листочками бумаги и ни единой живой души. Гонец от изумления открыл рот и вспомнил сказку про уния, пославшего гонца в ад с письмом к главному демону. Он даже принюхался, не пахнет ли в комнате раскалённым железом, которым, сказывают, пахнет в аду. Со столика взметнулся листочек бумаги, сложился пополам, быстро подлетел и ткнул мальчишку уголком в нос.

И наваждение мигом слетело, он увидел Тилема, стоящего перед ним в чём мать родила с листком бумаги в руке.

— Если хочешь прожить подольше, никогда не входи в чужой дом без приглашения, — сказал Тилем. — Даже если тебя послал какой-нибудь уний.

— Простите меня, осиянный светом фэй, — просипел мальчишка.

— И не называй меня «осиянным светом фэем», гонец. Я — порождение Круга Пыли. Сиволапый выродок, никогда не чуявший трепета земли. Горе родителей и цепной пёс алонкеев.

Слова застряли в горле мальчишки, он едва сдерживался, чтобы не обмочиться, таким страшным казался ему Тилем — голый, безволосый, больше похожий на гигантского краба, чем на человека. За его спиной крякнула дверь, и морок вновь развеялся. Тилем, совсем-совсем не страшный, протянул ему «пуговку», медную денежку с двумя дырками, и вытащил из рук свою байзу.

— Передай Солонгу Чадящему, что я тотчас воспользуюсь его приглашением, — улыбнувшись, сказал Тилем и выпроводил гонца за дверь.

Мальчишка шагнул в свою плоскодонку, наступив мимо пирса правой ногой. Выдернув ногу и поймав равновесие, он схватил шест и погрёб со всей возможной быстротой.

— Такое утро испортил, поганыш, — печально сказал Тилем.

*

Столица алонкеев, Риномос, в переводе с «рыбьего языка» Борода Номоса, не была городом в привычном понимании этого слова. Алонкей, то есть человек, которому с рождения выпал Жребий Моря, не мог долго жить на суше. Через несколько дней он начинал чувствовать трепет земли, который, если поскорее не выплыть в открытое море, подчинял себе всё его существо, расшатывал до самого основания душу и превращал в неисцелимого сумасшедшего. Поэтому Риномос был построен не на суше, где алонкеи попросту не сумели бы выжить.

Если верить старым хроникам, завязанным ещё узелковым письмом, то одну тысячу двести лет назад корабль алонкеев под предводительством первого Нулла, Тассина Могучего, наткнулся на растущий посреди моря лес деревьев Хау. Белоснежные стволы несли густые тёмно-зелёные кроны, а переплетённые корни образовывали плавучий остров. Протяжённый кольцевой риф защищал лес от высоких волн, и Тассин Могучий велел алонкеям обжить это место.

С тех пор плавучие леса разрослись на тысячи квадратных километров. Внутри них прорубили широкие каналы, зазмеившиеся узкими ответвленьями, так что при взгляде с высоты Риномос походил на лист огромной кувшинки с лабиринтами прожилок. Климат в Риномосе был тёплый, дерево и бамбук для строительства домов алонкеи брали на нескольких островах, которые Риномос поглотил. На этих же островах разводили овец и свиней.

Тилем, родившийся обычным ребёнком от двух алонкеев, недолюбливал Риномос, предпочитая жить на твёрдой земле. Только пение утренних птиц и возможность спать с открытым окном, без опасности быть прирезанным во сне, как-то примиряли его с бытом в столице.

*

Красный Терем, резиденция и центр Круга Дыма, стоял на девяти тысячах свай каменного дерева, вросших в безымянный остров, так что жить в нём постоянно алонкеи не могли. Он возвышался на двадцать этажей вверх и был выкрашен в красный цвет, считавшийся алонкеями Круга Дыма своим.

Из центра широкой круглой бухты, раскинувшейся перед Красным Теремом и служившей местом швартовки плоскодонных лодок, возвышалась трёхметровая ладонь, сделанная из позеленевшей от патины бронзы.

Её нашла экспедиция Круга Альбатроса, когда исследовала стены скальной воронки недалеко от проклятого острова Омахапы. Гадатели из Круга Дыма решили, что Предки таким образом протягивают руку помощи своим потомкам. Ныряльщики сказали, что в глубине виднеется ещё голова в странной причёске, но достать её нет никакой возможности. Ладонь подняли на поверхность, распилили на части и привезли в Риномос, на другой конец мира, где её собрали и украсили перстнями.

На большой палец надели перстни с золотым шаром и железным додекаэдром. Они символизировали Круг Паруса, объединявший флотоводцев и Круг Железа, в который входили инженеры и учёные.

Указательный палец украшали перстни с серебряным тором и стеклянной пирамидой с залитой внутрь ртутью. Символы Круга Серебра — торговцев и Круга Ртути — воинов.

На средний палец были нанизаны перстни с хрустальным кубом и шаром из белоснежного мрамора. Они изображали Круг Соли, отвечавший за рыболовство и животноводство, и Круг Альбатроса, чьё дело — дальняя разведка и поиск новых земель.

Безымянный палец нёс перстни с чёрным цилиндром и серым опаловым диском. Это были символы врачей из Круга Обсидиана и гадателей-аналитиков Круга Дыма.

Перстни на мизинце появились пять лет назад, когда власть над народом алонкеев принял новый Нулл. Это были даже не перстни, а кольца — одно из резной кости с нехитрым узором, а второе из обожжённого дерева. Круг Кости, объединявший чернорабочих. Круг Пыли, к которому с рождения причисляли детей, появившихся у родителей-алонкеев, но не получивших Жребий Моря.

Проплывая мимо бронзовой ладони, Тилем несильно стукнул её шестом.

*

В чайной комнате, перед низким столом с глиняными приборами, на удобных подушках сидели двое. Угрюмый мужчина с лицом, похожим на скрученный крепким узлом корабельный канат, военный из Круга Ртути, даже посреди Риномоса одетый в кожаные латы. И начальник Тилема, радис Тихого Надзора фэй Бамарсанис, улыбчивый толстяк в зелёном кафтане.

На латах военного Тилем увидел вышитое золотой нитью изображение звезды с длинными лучами. «Шестнадцатиконечная звезда, — подумал Тилем. — Брат-алонкей из Ачтаплиса».

В комнате было сильно накурено. Тилем поднял окно, пустив с улицы свежий воздух. Рассвет занимался над зарослями Риномоса под перестук бамбуковых трещоток, развешанных на крыше Дворца Нулла. Утренние лодчонки спешили центральным каналом, развозя пёстро одетых чиновников по своим делам. «Птички споют мне завтра», — подумал Тилем, повернулся, коротко склонил голову, прижав руки к животу.

— Бестрепетного моря, фэй Бамарсанис, и вам, осиянный светом неизвестный мне фэй. Позвольте присесть за стол?

— По правилам «Ульномоса» надо отдавать дань почтения, стоя на пороге комнаты, — проскрипел военный. — А не вламываться, как сиволапый грязешлёп в саманную конуру!

— Простите, осиянный светом неизвестный мне фэй, но ведь я и есть сиволапый грязешлёп-ошэ, — ухмыльнулся Тилем, продолжая стоять в своей вычурной позе.

— Садись уже, Тилем, — сказал Бамарсанис. — Прошу вас, радис Калха, не будем тратить время на этикет.

— Фэй Бамарсанис, — сказал Калха. — Вы можете научить своего подчинённого...

— Не могу, — покачал головой Бамарсанис и сокрушённо вздохнул. — Тилем, это радис Калха. Сейчас придёт уний Солонг Чадящий. Присядь с нами, утоли жажду.

Тилем уселся за стол и налил белого чая, за который на рынке отдавали по серебряному дипиусу пригоршня. Он разрезал пополам маленький апельсин, посолил его и выжал в чашку. Радис Калха пододвинул к себе тарелку со сладкими гороховыми пирожками.

— Ты разбираешься в растениях, Тилем? — спросил Бамарсанис.

— Разбираюсь, фэй. Растолките головки синего репейника, стараясь не повредить семена. Поместите их во влажное тёмное место на три недели, подливая по необходимости козье молозиво. Если повезёт, то на кашице вырастет розовая плесень.

— И что?

— Соберите её, только аккуратно, обмотав лицо и руки промасленной тканью. Добавьте… ну я не знаю, например, в сладкую гороховую кашу, сделайте пирожок…

Радис Калха перестал жевать и выпучил на Тилема глаза.

— Пусть этот пирожок съест ваш враг. Через месяц его тело прорастёт розовой плесенью изнутри и станет разваливаться, как мокрый хлеб.

— Очень интересно, — сказал Бамарсанис. — А что это за синий репейник?

— Растение, встречающееся на островах неподалёку от Границы Ада. Ещё можно размочить слюной сушёные ягоды черепника и плюнуть в глаз врагу — он с ручательством ослепнет на несколько часов. Только предварительно прополощите рот крепким бухлом, иначе отравитесь.

— Знаешь что-нибудь о цветах? — спросил Бамарсанис, подливая Телему чая.

— На Линхайве проводят дуэль на цветке кровавой розы. Дуэлянты по очереди срывают лепестки, и тот, кому лепестков не останется, перерезает себе горло. Поставьте жертве на ночь в опочивальню вазу с букетом плакуна и к утру найдёте скрюченный труп. Особенно влияет на стариков. Цветок счастливых наследников, фэй. Паучья кувшинка чернеет, если рядом с ней…

— Что ты знаешь о цветке чинчис? — перебил Тилема высокий старческий голос.

В чайную комнату вошёл Солонг Чадящий, более похожий не на человека из мяса и костей, а на шёлковую куклу с маленьким фарфоровым лицом.

— Сидите, не вставайте. Итак, Тилем, какую угрозу может нести чинчис?

— Чинчис используют при выпекании сладких булочек на Таричесе, уний Солонг, — почтительно сказал Тилем. — Добавляют зёрнышки в глазурь для придания вкуса. Им даже не подавишься — слишком мал. Вот если взять мешок семян да сбросить с крыши…

— Всё утро я рассматривал изображения цветов из ботанических атласов, — сказал Солонг. — Искал ключ к важному сну. В этом сне был цветок чинчис и архипелаг Камолле.

— Мой сын держит парус алонкеев около Камолле, — встрепенулся Калха. — Пиктрис «Острозуб».

— Поэтому вы сидите за моим столом, радис, — сказал Солонг. — Вы родом из Ачтаплиса? Но ведь архипелаг Камолле под протекторатом Риномоса?

— Так и есть, уний. Мы служим по договору.

Солонг опустился на подушки во главе стола, сунул в рот длинную костяную трубку, насыпал и прижал пальцем табак, и над чашечкой поднялась тонкая струйка дыма. Из кармана Солонг извлёк связанные в трубку бумаги, положил их на стол перед Бамарсанисом.

— Это донесения вашего посла, фэй, — сказал Солонг. — Я прочёл их трижды, сплошное пережёвывание букв. Что там на Камолле?

— На Камолле, уний, очень неподатливый король, — сказал Бамарсанис. — Да и сам остров — тот ещё орешек. Скалистые берега, единственная бухта, не остров, а крепость. Отец нынешнего короля, Самфор Жгучий, целый год продержался в осаде. Продержался бы и дольше, да Круг Серебра посчитал убытки и упросил Нулла осаду снять. Наместника у нас там нет, есть только посол Лекуик, который… ну, словом, он просто так. Сейчас там всё тихо, король Дивольд ждёт рождения наследника.

— Ткань мировых событий натянулась в Камолле. Полагаю, что там уже что-то происходит, но мы этого пока не знаем. Будем играть на опережение, — задумчиво сказал Солонг. — Тихий Надзор проводил там операции?

— Нет. Очень закрытое общество, уний, — ответил Бамарсанис, бросив взгляд на радиса Калху.

— Значит, проведёт, — сказал Солонг, выпустил дым через ноздри и окутался им, будто вулкан. — Радис Калха, у вас быстрый корабль?

— Стрекоза «Лучезарная», уний. Сорок узлов. Отходим на Камолле сегодня вечером, будем там через пять суток.

— Доставите туда нашего Тилема.

— Какое у меня будет задание, уний? — спросил Тилем.

Солонг поднялся из-за стола, подошёл к Тилему и взял его за локоть. Не говоря ни слова, они вышли из чайной комнаты, пересекли большое помещение, заставленное по стенам книжными шкафами, с множеством писарей, корпящих над свитками. Они оказались на широком балконе без перил, с которого был виден весь Риномос. Дул ветер, уносил слова так, что никто не смог бы их подслушать.

— Я не знаю, как сформулировать задание, которое ты должен выполнить, Тилем, — сказал Солонг. — Но я не могу говорить это в присутствии алонкеев из Круга Ртути, понимаешь?

— Вполне.

— Поезжай туда и расправь складку на ложе бытия, которая натирает кожу спящему господу алонкеев, Номосу. Ты понимаешь, что я сказал?

— Разобраться на месте и действовать по обстановке, — сказал Тилем. — Какие у меня будут полномочия?

— Ты действуешь именем Нулла.

— Достойно ли мне, порождению грязи, вмещать в себя имя Нулла? — удивился Тилем.

— Ты уж расстарайся, — желчно сказал Солонг.

— Слушаюсь.

— И ещё, Тилем. Присмотрись к цветку чинчис.

— Чинчис не растёт на Камолле, уний. Он родом из более тёплых краёв.

— Посол Лекуик служил когда-то в Круге Альбатроса, исследовал новые земли, был у них штатным рисовальщиком. В одном из донесений, которые я читал, нарисован цветок чинчис. Лекуик пишет, что живёт на Камолле уже семь лет, а такой цветок увидел впервые — он появился там этой весной.

— И что, уний?

— Я отыскал ещё семь архипелагов, на которых за последнее десятилетие появился этот цветок. С полуночи мы с писарями перерыли уйму гербариев. Знаешь, чем похожи эти семь архипелагов, вкупе с восьмым?

— Нет.

— Если верить сводке Тихого Надзора, то во всех этих архипелагах очень не любят алонкеев. Такое ощущение, что вместе с цветком чинчис по ним распространяется ненависть.

Глава 3

Дивольда Сильного похоронили в Саду Королей, под яблоневым деревом, посаженным тридцать лет назад в день его рождения. Советник Чарван бросил в разверстую могилу пригоршню чёрной земли, она тяжко упала на белый льняной мешок, зашитый красными нитками. Гвардейцы и члены Королевского совета, челядь и простолюдины шли нескончаемым потоком, босиком, как и положено в Саду Королей. Королева не плакала, казалось, что она ушла в себя, не видит внешнего, прислушиваясь к новой жизни внутри. Рыжий пёс Тром сидел у неё в ногах, внимательно глядя на скорбную процессию.

Брат короля, герцог Онцислаф, стоял рядом с невесткой, положив руку ей на плечо. Закатное солнце золотило его спелую плешь, холодный ветер беспокоил герцога, ему было холодно стоять босиком, текло из носа, он прижимал к лицу платок. Советник Чарван пошёл вглубь сада, огибая лужи, оставшиеся после ночного дождя. Яблони в Саду Королей жили по полтора века, потом их срубали и высаживали новые. Плоды из этого сада собирали осенью и варили сидр, которым бесплатно поили горожан во время празднования Нового года. В голове у советника было пусто и звонко, он пинал босыми ногами листву и вспоминал сладко-горький вкус королевского сидра.

*

Королева вернулась с похорон мужа, прогнала служанок, медленно, по шажочку, поднялась в спальню и остановилась перед ложем, застеленным траурным белым покрывалом. Ребёнок, сын, толкнул её ногой, королева обняла живот и успокаивающе погладила. Очень болела поясница.

Зельма была второй женой короля. Первый брак Дивольда, с Фанайрой, женщиной, которую привезли алонкеи из дальнего архипелага, оказался бесплоден. Юный король не любил свою Фанайру и редко соединялся с нею на ложе. Она много плакала от стыда, а одним летом нашла во время прогулки в лесу куст ядовитой квасяники и ела её, пока ртом не пошла чёрная пена. Фанайру принесли домой слуги, она кричала непонятные слова и ночью умерла.

Через год, когда закончился траур, Дивольд сочетался браком с Зельмой, дочерью мелкого торговца рыбой. Они познакомились на площади под Новый год, деревья были покрыты золотом и багрянцем, холодный ветер пах дымом, жареным мясом и сладким сидром. Играла музыка, Зельма, оглохшая в пять лет после страшной зимней простуды, музыки не слышала, но помнила из детства, как это бывает, как взвизгивают скрипочки, дудят глиняные свистульки и бухает барабан. Она ходила в праздничной толпе, отмахиваясь от торговцев сладким картофелем, как вдруг какой-то парень схватил её в объятья и закружил в танце. Зельма хотела убежать, но парень всегда как-то ловко оказывался у неё на пути, так что танец продолжался, и она вдруг поняла, под какую музыку они танцуют, забавный мотивчик: «Ах, прекрасная рыбачка, ты закидываешь сеть, я попался будто рыбка, утонул в твоих глазах!» И она затанцевала, отбивая ритм внутри себя, накидка слетела с головы, лопнул шнурок и разметались рыжие волосы, она плясала, ах, как она плясала, а потом танец кончился, и Зельма увидела, что стоит посреди круга расступившихся людей, а на неё смотрит высокий парень, её партнёр по танцу, король Дивольд.

Они любили друг друга так, словно танец, начатый когда-то на площади, продолжился в обычной жизни, нет-нет, да и проявляясь в блеске столовых приборов, скрещивании деревянных мечей на уроке фехтования и страстной, бесстыдно-клокочущей любви на этом самом ложе, теперь и навсегда траурно-белом. Дважды беременела Зельма, и дважды случались у неё выкидыши, а разве может король без наследника? Дивольд как-то раз сказал, что это ведьма-Фанайра, его первая жена, ядовитый дар алонкеев, ворожит ему с Изнанки мира.

Жаркой летней ночью Зельма проснулась от того, что кто-то её позвал, а кто мог докричаться до глухой, кроме покойника? Она встала и вышла во двор не обувшись. Чернильное небо, мигающие звёзды и луна Сохо, жёлтая, как глаз пьяницы. Не помня себя, Зельма перешла по деревянному мостику в волнующуюся гущу Сада Королей и отыскала яблоню, под которой похоронили Фанайру. Первая жена Дивольда ждала её там. Голая, с зелёным лоснящимся телом, с тяжёлыми грудями, никогда не дававшими молока, с чёрной полосой засохшей пены от подбородка до курчавого лона. Зельма упала на колени и сказала не голосом, а умом:

— Прости его.

— Не прощу, — ответила Фанайра, и голос её был похож на голос осиного гнезда, если бы оно умело говорить.

— Тогда пожалей меня, — сказала Зельма, и Фанайра промолчала. — Ты забрала у нас двоих детей. Оставь мне третьего.

Тогда Фанайра заплакала, размазывая слёзы по лицу. Она ничего не говорила, но Зельма всё почувствовала. Горе юной девушки, которую увозят от родителей на далёкий остров. Холодного мужа, одинокое ложе, косые взгляды, незнакомый язык, невкусную еду, собачьи песни. Как она мучилась три года, а потом нашла в лесу янтарную аспидову ягоду, точь-в-точь как у неё дома. Нет ей нужды в детях, тут, на Изнанке, оставляй всех прочих себе, только сожги мою яблоню, не хочу и после смерти тут мучиться.

— Сожгу твою яблоню, — пообещала Зельма.

Голая зелёная Фанайра глянула на неё серебряными глазами и отступила в тень, а Зельма проснулась на собственном ложе с ногами, выпачканными глиной. За окном хлынул злой ледяной проливень, а утром оказалось, что в яблоню Фанайры стукнула молния и осталась от дерева только обугленная яма.

*

Боль наполнила тело Зельмы, словно внутри неё с хрустом стал затягиваться огромный мокрый узел, потемнело в глазах, королева испуганно обхватила живот, который стал будто каменный, и вдруг поняла, что у неё начались схватки.

*

Барон Тафай, один из тринадцати членов Королевского совета, осушил стакан красного вина, разбавленного водой, высунул язык и положил на него ломтик козьего сыра, нежного как кожа воды и острого как поцелуй страсти. В Малой Тронной зале в ожидании волнующей новости собрался весь Королевский совет и алонкеи из посольства. Герцог Онцислаф, окружённый несколькими членами Совета, был празднично-возбуждён, советник Чарван, одиноко стоящий возле колонны, грыз ногти.

— Жаркого солнца, барон, — поприветствовал Тафая самый юный и самый бедный член Совета, барон Кольфус.

— И вам, Кольфус, и вам, — помахал ему рукой Тафай и приподнялся, чтобы дотянуться до плошки с солёными рыбьими спинками.

— Позвольте вам помочь, — сказал Кольфус, пододвигая плошку и присаживаясь напротив. — Я страшно взволнован, барон Тафай.

— И совершенно зря, — успокоил его барон и разлил вино по двум стаканам. — Что вас гнетёт?

— У нас тут интрига, — прошептал Кольфус. — Все думают: а что, если королева родит мальчика? Король Дивольд, отойдёт прах его к праху, назначил советника Чарвана опекуном.

— Всё так, — кивнул головой Тафай.

— Но справится ли советник Чарван с этой важной задачей? — спросил Кольфус. — Мне первый раз предстоит принять такое важное решение.

— Не волнуйтесь, Кольфус, всё очень просто. Есть мнение, что король Дивольд доверил своего сына опекунству советника Чарвана не просто так, а для того, чтобы тот воспитал достойного и мудрого короля. Понимаете?

— Ну-ну?

— Мальчику нужно будет выучиться верховой езде, фехтованию, стрельбе и кулачному бою. Он должен будет перечитать уйму книг и всё такое, — барон Тафай положил в рот сочную рыбью спинку, разжевал её и запил вином. — Понятно, что у советника Чарвана, занятого воспитанием наследника, совершенно не будет времени на дела власти.

— То есть вы полагаете, мне стоит склониться к кандидатуре герцога Онцислафа? — спросил Кольфус.

— Я просто делюсь с вами мыслями, Кольфус, — сказал Тафай. — Держитесь силы. Есть мнение, что король Дивольд, прах его к праху, чрезмерно враждовал с алонкеями, — Тафай наклонился над столом и сказал шёпотом: — Вы застали годовую блокаду алонкеев, при короле Самфоре? Нет, вы слишком юны. Да, мы год не платили податей мокробрюхим, зато потом три года торговали с ними по невыгодным ценам. Чтобы грозить кулаком алонкеям, надо этот кулак иметь, а у нас… Да и Номос с ними, с ценами и с кулаками! У меня в тот год страшно разболелся зуб, а врачи из Круга Обсидиана нас не пользовали, и я чуть не помер в руках у нашего коновала.

— Стало быть, вы проголосуете за герцога, барон? — прямо спросил Кольфус.

— Я предлагаю подождать, — сказал Тафай. — Если вы сомневаетесь, можете поглядывать на меня.

Бароны чокнулись стаканами и выпили до дна. Юный Кольфус поклонился, оправил пурпурный пояс и отошёл к другим ожидающим. Барон Тафай нащупал языком дырку, оставшуюся вместо зуба. Говорят, что алонкеи умеют выращивать новые зубы взамен утерянных. Надо потом подойти к доктору Моалю, обсудить цену.

*

Сын короля Дивольда и королевы Зельмы появился на свет после полудня. Измученной родами матери принесли крошечного пищащего ребёнка и положили на грудь, Зельма замерла, боясь пошевелиться. Младенца обмыли в тёплой воде, завернули в тонкую льняную пелёнку, старуха Арша, многолетняя придворная повитуха, взяла его на руки и вышла в Малую Тронную залу, где ожидали придворные. После смерти короля Дивольда с окон сняли шторы, яркий дневной свет заливал комнату.

— Слава Фанре, какой хороший мальчонка родился, — торжественно сказала повитуха, откидывая край пелёнки.

Движение прошло по собравшимся, словно дёрнулись и встали на место зубчатые колёса заклинившего механизма. Раздались радостные хлопки, люди встали из-за столов и заходили по комнате. Доктор Моаль подошёл к младенцу, развернул пелёнку и внимательно осмотрел его, осторожно прикоснувшись к голове и ушам. Он поднял взгляд от ребёнка, и лицо Моаля расплылось в улыбке.

— Счастье какое, — сказал доктор Моаль. — Поздравляю вас и свидетельствую о том, что опять бог Номос снизошёл к своим детям и даровал миру ещё одного алонкея. Возрадуемся и…

— Что?! — вскрикнул советник Чарван. — Что он нам даровал?!

— Жребий Моря выпал, — радостно сказал доктор Моаль. — Узрите же два главных признака, — он показал на кольцевой кровоподтёк вокруг родничка. — Это «Поцелуй Номоса», которым он одаряет всех своих детей. Но главное — вот, — доктор Моаль погладил сморщенный лоб младенца, и все стоящие рядом увидели, как хрящевые выступы, козелки, закрыли ушные проходы.

Это было похоже на моллюска, который стремительно захлопывает створку своей раковины. Это было несомненным признаком алонкея. Сыну короля Дивольда выпал Жребий Моря. Посол Лекуик потёр руки и торжественно сказал:

— Воистину знаменательно, что в семье короля родился ребёнок, который присоединится к народу алонкеев.

— Это ложь, — сказал советник Чарван. — Он самый обычный ребёнок. Это наш ребёнок. Он никуда не присоединится.

— Он — алонкей, — мягко сказал посол Лекуик. — По священному договору, подписанному с правящей династией архипелага Камолле, этот мальчик отправится с нами. Доктор Моаль, вы привезли кормилицу?

— Она ждёт на корабле, — сказал Моаль. — Я взял двух кормилиц, на всякий случай.

— Ребёнок никуда не отправится, — едва сдерживаясь, сказал советник Чарван.

— Советник, выйдите вон, — возвысил свой голос герцог Онцислаф, и стоящие рядом с ним члены Королевского совета одобрительно забубнили. — Что вы себе позволяете в присутствии уважаемых особ?!

— Вам очень нужна была девочка, герцог Онцислаф, — ответил ему советник Чарван, крепко сжав кулаки. — А родился мальчик, про которого вы договорились, что он, дескать, алонкей. Ловко придумано!

— Советник, но этот мальчик совершенно точно алонкей, — прижал руки к груди доктор Моаль.

— Это. Всё. Ложь, — сказал советник Чарван, и в комнате повисла тишина. — Сын короля Дивольда будет обручён на царство. Вам не удастся узурпировать власть, герцог.

— Ему нельзя оставаться на берегу! — испугался доктор Моаль. — Трепет земли сведёт его с ума в две недели, если не быстрее!

Повитуха прижала младенца к себе и, пятясь, вышла из комнаты обратно в королевские покои. Герцог Онцислаф махнул рукой, подзывая к себе гвардейца.

— Советник Чарван арестован, — сказал герцог. — Уведите его в Кричащую Башню, пусть остынет до завтра.

— Королевский совет не допустит этого ареста! — крикнул советник Чарван.

— Вам лучше отдохнуть, советник, — увещевающе произнёс барон Тафай. — Право же, не будемте омрачать праздник.

В полной тишине гвардеец подошёл к советнику Чарвану и взялся за рукоять меча. Все увидели, как советник Чарван побледнел.

— Господин советник, вам придётся пройти со мной, — сказал гвардеец. — Именем короля.

— Вы были на утреннем разводе, солдат? — спросил его Чарван.

— Так точно.

— Пурпурные цветы распустились, господа, — громко объявил советник Чарван.

Гвардеец приложил к губам сторожевой свисток и трижды в него дунул. В коридоре послышались быстрая возня и звяканье железа, после чего в комнату вошёл Сонн в сопровождении вооружённых гвардейцев. В руках у Сонна был кинжал, с которого он резким движением стряхнул густую кровь.

— Сонн! Измена! — крикнул герцог Онцислаф испуганно.

— Я знаю, герцог, — веско сказал Сонн и добавил, пристально глядя прямо в глаза неуверенно улыбнувшемуся герцогу: — К счастью, я успел вовремя, никакой измены не будет. Советник?

— Королева родила мальчика, — сказал Чарван.

— Алонкея! — крикнул герцог Онцислаф и вдруг, рассмотрев ухмылку Сонна, всё про него понял. — Вы же присягали королю! Изменник!

— Королю, но не вам, герцог, — парировал Сонн.

— Строго говоря, функции короля после прискорбной смерти Дивольда Сильного переходят к его брату, — вмешался посол Лекуик. — Давайте расставим акценты…

— Давайте это сделаю я, — перебил посла Чарван. — Функции короля, по законам божьим и человечьим, переходят к его сыну. Ваши гнусные выдумки насчёт того, что сын короля Дивольда алонкей, я даже не стану рассматривать. Молчите, доктор, молчите! Так что захлопните свою сочащуюся ложью пасть, посол Лекуик. Такие вот у нас акценты.

— В таких условиях переговоры невозможны, советник, — сказал посол. — Мы немедленно отбываем на пиктрис «Острозуб». Герцог Онцислаф, я оказываю вам гостеприимство и защиту.

— А можно мне тоже расставить акценты? — спросил Сонн.

— Извольте, — удивлённо ответил посол.

Сонн быстро ударил его кулаком в подбородок, так что посол Лекуик свалился на пол без сознания, крепко стукнувшись головой о каменный пол. Сонн наступил ему тяжелым сапогом на левую ладонь и с хрустом повернул каблук.

— Измена! — надсаживаясь, заорал барон Тафай, отбрасывая стакан вина и хватаясь за дубовый табурет. — Совет! Сплотим ряды!

Пятеро членов совета мигом сбросили камзолы, под которыми у них оказались надеты пурпурные пояса, и выхватили кинжалы. Тафай вспомнил, что видел такой же пояс у юного Кольфуса, который всё это время стоял у него за спиной. Тафай повернулся к Кольфусу и почувствовал, как холодное железо вошло ему в живот.

— Что вы… — прохрипел Тафай, роняя табурет себе на ноги.

— Держусь силы, барон, — ответил Кольфус, одной рукой придерживая Тафая, а другой делая быстрые движения где-то внизу, где было и холодно, и жарко, и страшно смотреть. Лицо у Кольфуса стало багровым, из носа выскочила сопля.

Барон Тафай оттолкнул предателя и упал на колено. В Малой Тронной зале всё уже закончилось, в воздухе пока ещё пахло сдобой и печёными яблоками, но по полу уже растекались лужи чёрной крови. В глазах Тафая потемнело, тело его лишилось костей, и он рухнул на пол. «Вот это я набрался, — подумал барон напоследок. — Да нет же, я не набрался, меня предали!» Он попробовал закрыть рану на животе рукой, но умер, не успев пошевелиться.

*

Советник Чарван стоял посреди Малой Тронной залы и смотрел, как гвардейцы стаскивают трупы к стене. «Вот и началось, — думал советник, не понимая, что ему делать дальше. — Вот и началось!»

— Я просто возмущён, советник, — сказал Сонн. — Я просто закипаю! Тут собрались трое, и каждый из них лучше другого. Герцог страсть как хочет надеть на палец королевский перстень. Мокробрюхий врач, говорят, отказался лечить нашего короля…

— Это ложь… — прошептал доктор Моаль.

— Короля Дивольда укусила бледная гадюка, советник, — продолжил Сонн. — А посол Лекуик, сказывают, держит у себя множество разнообразных чудищ…

— Вы с ума сошли! — заорал герцог Онцислаф, трясущимися руками поправляя перевязь. — Вы все тут рехнулись?! Предатели! Хамы!

Советник Чарван вышел из оцепенения, стремительно подошёл к герцогу и влепил ему крепкую затрещину.

— Мы предатели?! — заорал он герцогу в лицо, ухватил его за волосы, нагнул голову и крепко стукнул ладонью по шее. — Осиянные рыцари моря! Поступь цивилизации! Это ты предатель, человечья слизь! Против кого ты разеваешь рот?! — Чарван, продолжая держать трясущегося герцога за волосы, выхватил кинжал, чтобы перерезать тому глотку, как барану.

— Тихо-тихо! — перехватил его руку Сонн. — Не всё сразу, уймитесь, советник, видите, он уже обмочился. Будем его судить! Посольство, советник, посольство!

— Да, посольство. Срочный обыск, пока они не успели замести следы.

— Слушаюсь, — козырнул Сонн и указал гвардейцам на пленников.

Герцога и врача увели из Малой Тронной залы, скрутив руки за спиной ремешками сыромятной кожи. Посла унесли, держа за ноги и за плечи.

— И надо повесить флаги, — сказал Чарван, встретившись глазами со своим отражением в зеркале, висящем на стене. — Много флагов, и все сплошь синего цвета. Король родился!

*

Повитуха Арша, прижавшаяся к двери, непрестанно возносила молитвы к своей бабке, которая была та ещё ведьма и до сих пор, спустя тридцать лет после смерти, помогала любимой внучке. За дверью кричали мужчины, там звенели сталью и быстро забирали жизни. Рыжий пёс Тром, волнуясь, бегал вокруг королевского ложа.

Королева Зельма придерживала сына возле груди. Младенец уже насосался и спал. Молоко пока не прибыло, но ребёнка, видно, насыщал сам процесс. Зельма гладила его по спине и пыталась отыскать черты своего мужа, но мальчик не был похож ни на кого, нераспустившийся бутон, маленький багровый человечек.

Когда за дверью перестали убивать людей и строго постучались, королева уже спала.

Глава 4

Радис Круга Пыли был одет в короткую шубу поверх кольчужной рубашки. На широком поясе висела пороховница, скрученный в бухту запальный фитиль, огниво и три мешочка с пулями. В руках он держал тяжёлое ружьё, украшенное серебряным узором.

— Меня зовут радис Пинфор. Я буду следить за тем, как вы соблюдаете правила, — сказал он мальчикам, рассевшимся по мшистым валунам.

— Нам сказали, что никаких правил нет, — крикнул Бес.

— Всё так, — согласился Пинфор. — Это правило и надо соблюдать. Вас тут на острове две дюжины грязешлёпов. Круг Ртути учил вас целый год и теперь готов принять в свои ряды лишь троих из вас. Никакого оружия — сделайте его сами. Никакой провизии — добудьте еду сами. Никаких договорённостей — четвёртый лишний. Вопросы?

— Что будет с остальными? — спросил Тилем, самый младший из мальчишек.

Его вопрос вызвал дружный смех, причём громче всех смеялись Бес и два его лучших друга. Радис Пинфор подошёл к Тилему и погладил его по голове.

— Никаких остальных не останется, мальчик. Постарайся это уяснить, — ласково сказал Пинфор и возвысил голос, так что эхо отозвалось в лесу. — В течение суток убийства запрещены! С завтрашнего полудня — никаких правил!

Они провели на холодном острове целый месяц, и на камнях по утрам стал появляться пушистый иней. Бес, два его кореша, Фофон и Чо, остались последними, вместе с Тилемом — четвёртым лишним. Тилем, отвергнутый всеми парами, успешно прятался в лесу, даже ночуя на деревьях, пока за него не взялись всерьёз. Однажды вечером, после утомительных догонялок по всему острову, они загнали его к маленькому скальному озеру, три здоровенных парня, одетые во всё снятое с трупов. В руках у них были дубины с закреплёнными для убойности камнями. Тилем забежал в холодную воду по пояс и зарычал, когда эти трое подошли и встали на берегу.

— Эй, вылезай, — крикнул Бес. — Клянусь, что убью тебя быстро.

— Чур, мне его ляжку, — сказал Фофон. — А что такого? Мне надоели черепахи, хочу пожрать мяса!

Тилем отступил на шаг вглубь. Его сердце колотилось, как птичка в клетке. За спиной троицы появился радис Пинфор. Он расстелил на камне кусок медвежьей шкуры, уселся и закурил трубку.

— Не слушай их, — крикнул Чо и ободряюще улыбнулся. — Тебя сюда по ошибке отправили, ты маленький слишком. Вылезай, поехали домой!

— Да, вылезай, — присоединился к нему Бес. — Вон уже наш пиктрис подошёл! Пойдём, сладкой каши похаваем.

Тилем развернулся, шумно упал в воду и поплыл. Было так холодно, что перехватывало дыхание. Достаточно судороги, чтобы утонуть, и лучше ему утонуть, чем выйти на берег и покорно подставить голову под удар дубины. Троица убийц переругивалась на берегу и кидала в его сторону камни. Похоже, у них был спор насчёт него, они не хотели, чтобы Тилем утонул просто так.

Он плыл и плыл, стремясь добраться до крошечного островка, сложенного из серых валунов в центре озерца. Штаны обвивались вокруг ног, башмаки утонули ещё на середине пути, ему казалось, что он сделан из тяжёлой засыхающей глины и дышит кипятком. Наконец его ноги коснулись осклизлых камней, Тилем встал на четвереньки и пополз на берег, к одинокой огромной кривой сосне. Его трясло от холода. С берега раздавались крики и свист. Тилем понял, что нынешнюю ночь не переживёт. Добравшись до сосны, росшей в невидимой с берега небольшой яме, он нашёл покойника. На его груди, поверх одежды, висел амулет — разъярённый синий кот на белом эмалевом фоне.

Тилем так и не понял, как покойник оказался под сосной. При жизни тот был довольно крупным мужчиной, но солнце, ветер и дожди за несколько лет превратили его в мумию, а птицы склевали всю плоть с тех мест, докуда дотянулись, так что было совершенно непонятно, как он выглядел раньше — на гладком черепе остался лишь лоскут кожи с длинной выцветшей прядью. Под левой глазницей зияла дыра от тяжёлой пули. Покойник был одет в длинную кожаную куртку и шерстяные штаны, испещрённые дырами.

Не переставая трястись, Тилем принялся стаскивать с него куртку, но тот был как деревянный. Тилем тянул, рука покойника с противным хрустом подалась и вывалилась из рукава. Тилем снял свою мокрую одежду, влез в куртку, которая оказалась ему до пят, натолкал за пазуху и в рукава сухих водорослей, которые большими кучами лежали вокруг. В кармане куртки нашлись огниво и кресало, он наломал щепок с сосны и, помучившись, развёл маленький костерок.

На поясе у покойника висела пустая кожаная фляга для спирта, мешочек с пулями и небольшой обсидиановый нож в деревянных ножнах. Тилем вдруг услышал какой-то звук за спиной и вскочил с колотящимся сердцем, вообразив Беса с занесённой дубиной, но это просто рыба плеснула хвостом. Троица преследователей разделилась. Они расселись по сторонам озерца, чтобы не упустить Тилема, попытайся он сбежать. Они разожгли большие костры и стали ждать.

Тилем перевернул камень и набрал чёрных речных мидий. В сгущающихся сумерках он аккуратно вскрывал их ножиком и высасывал. На вкус они были как жвачка из тины, зато в животе перестало бурлить, по телу растеклось тепло, Тилема потянуло в сон. «Я тут всю зиму проживу, — подумал Тилем. — Эти, которые… Они сюда не поплывут. А поплывут — я их камнем». Стемнело, небо рассыпало звёзды, заскрипел-заухал лес, выкатилась на небо луна Рохо, как уголёк из божьей печки.

— Вот и он так думал, — сказал кто-то из темноты, с того места, где сидел покойник.

— Что думал? — удивился, но не испугался Тилем.

— Думал протянуть тут зиму, жрать устриц и кемарить у костерка.

— И что? Лёд встал? А ты кто?

— Я — кот, — ответил голос.

Из темноты появился Синий Кот, похожий на того, изображённого на амулете. «Просто он сошёл с рисунка, — подумал Тилем. — Это бывает на островах».

— Оставайся, — сказал Синий Кот. — Стань мёртвым. Тебя оставят здесь, разве что уши отрежут как доказательство. Эти суетливые люди уплывут, а вы заживёте в своё удовольствие. Мёртвые люди — лучшие люди.

— Я не хочу стать мёртвым, — испугался Тилем.

— Зря, — сказал Синий Кот. — Все шарики скатятся в ямки, рано или поздно.

— Не хочу!

— Тогда не спи! — зашипел Синий Кот, прыгнул ему на грудь и хлестнул лапой по лицу.

Тилем проснулся. Во сне он прижался лицом к шершавому валуну. Он встал, помочился за сосной и осторожно выглянул из-за камней. Ночь докатилась до середины. Костры его преследователей почти догорели и были едва видны. «Надо плыть, — подумал Тилем и содрогнулся от ожидаемого холода. — Плыть и спрятаться в лесу».

«Нет, — рассердилась синяя темнота за спиной. — Плыть, но не прятаться».

Он разделся догола и взял в зубы обсидиановый ножик, позаимствованный у покойника. Тихо вошёл в воду, похожую на жидкий лёд, и поплыл в сторону ближайшего костра. Скользкая рыба задела его ногу, и Тилем чуть не заорал, вообразив озёрного монстра с острыми зубами. «В этом озере — ты самый страшный монстр», — сказал ему Синий Кот, уютно устроившийся внутри головы. Тилем решил потом проверить, исчез ли рисунок Кота с амулета покойника, но понял, что никогда больше не вернётся на островок.

У остывшего костра, укрытый несколькими куртками, спал Фофон. Тилем подкрался к нему, вынул изо рта нож и сильно ткнул Фофона в шею, под нижнюю челюсть, возле уха. Брызнуло чёрным. Фофон захрипел и открыл глаза, с ужасом уставившись на Тилема. Фофон схватился рукой за шею, но кровь струилась меж пальцев без остановки. Тилем отпрыгнул, сжимая нож в руке. Фофон попытался встать на четвереньки, но не смог и упал лицом в догоревший костёр.

«Слева», — сказал Синий Кот.

Тилем повернулся, и слева, из сумрака, прилетело что-то страшное, ударило в грудь и сбило с ног на камни. Он выронил ножик и несколько секунд не мог вдохнуть. Над ним склонились двое — Бес и Чо.

— Ты! — заорал Чо, брызжа слюной. — Ты нашего кореша убил!

— Юркий какой, — сказал Бес, прижимая Тилема ногой. — Давай, Чо, выбьешь ему мозги с первого раза, как тому?

Чо отвёл дубину для удара, и тут грянул гром, хоть на небе не было ни тучки. Навершие дубины разлетелось в щепу, Чо и Бес в ужасе отскочили от поверженного Тилема. «Спасибо, Кот!» — мысленно крикнул мальчик, но Кот только фыркнул. Тилем подобрал нож и поднялся на ноги. К ним быстрыми шагами подходил радис Пинфор с дымящимся ружьём на плече. Тилем понял, что испытание окончилось. Их осталось трое.

*

Стрекоза «Лучезарная» мчалась с такой скоростью, что, казалось, и правда летит над водой. Вышколенный экипаж был молчалив, да Тилему и не хотелось ни с кем разговаривать. Радис Калха выделил ему место в каюте хортов, между фок— и грот-мачтами. Там было темновато, пахло куревом, ногами и цветочной спиртовой водой, популярной в Ачтаплисе.

Тилем просыпался только чтобы отлить и поесть каши с солониной. В первый же вечер он отказался от своей порции чаги, крепкой виноградной водки, и пятеро хортов стали делить её между собой. На третьи сутки плавания, в полдень, он проснулся и посмотрел на юнгу, зашедшего в каюту.

— Вас зовут радис Калха, — сказал мальчишка, не добавив уважительного «фэй». — Они на юте.

Тилем выбрался из гамака, ополоснул лицо пресной водой из бочонка, натянул рубаху и вышел на палубу. Бирюзовое море расстилалось во все стороны, справа по курсу показалось зелёное облачко острова, но для Камолле было рановато. Тилем прикинул, где они могут быть: по всему выходило, что это архипелаг Хотти, спокойное и тихое место, где выращивали зерно и варили пиво на продажу.

Он прошёл в корму «Лучезарной», миновал рубку боцмана и кормовую надстройку, поднялся по трапу к посту рулевого. Радис Калха был, как всегда, одет в кожаные латы. Он посмотрел на Тилема и равнодушно принял его короткий поклон.

— Бестрепетного моря, фэй Калха, — произнёс Тилем.

— Мы приближаемся к архипелагу Хотти, — словно не услышал приветствия радис Калха. — Забрать группу бойцов.

— Были в отпуске? — спросил Тилем. — Пиво, мясо, жопастые селянки?

— Вроде того, — сказал радис Калха, повернулся к рулевому и добавил, стоя к Тилему спиной: — Уний Солонг Чадящий велел ставить тебя в известность о маршруте.

Тилем уселся на бочку, достал из кармана маленький обсидиановый нож с рукояткой из чёрного дерева и стал осторожно подрезать ногти на руках. Через час на траверзе левого борта вырос берег острова Хотти-Лам. В бухте стоял на якоре со спущенными парусами алонкейский торговый корабль, фойла, доверху загруженный зерном. Ни одной живой души не было на борту. Когда вахтенный сигнальщик разглядел сигнальные флаги, вывешенные на фойле, он зазвонил в рынду, объявляя тревогу.

*

Сначала возникает першение в горле, как если продует на сквозняке, никто не обращает на него внимания. Потом начинает отекать лицо, это означает, что Белая Сука, лёгочная чума, уже помочилась на твою тень, и жить тебе осталось не больше суток. Ломота во всём теле, ураганный кашель с кровью, пылающая жаром голова — и вот ты на Изнанке, а огонь эпидемии распространяется вокруг, пожирая людей, оставляя от них головешки.

Бухта острова Хотти-Лам была пустынна, ни одна лодка не резала волну, чёрный флаг с красной полосой тяжело плескался на флагштоке маяка, вторя такому же флагу на алонкейском зерновозе. Дюжина столбов чёрного дыма поднималась над черепичными крышами города — работали чумные команды. Дул ровный тёплый ветер, но им было страшно дышать — как знать, не несёт ли он в себе ядовитый смрад Белой Суки.

— Бойцы, которых вы хотели забрать, из Круга Пыли? — спросил Тилем.

— Нет, — проскрипел радис Калха.

Он долго смотрел на берег, сложив руки на груди. Потом повернулся к капитану «Лучезарной» и вскинул кулак вверх. Засвистели боцманские дудки, алонкеи разбежались по местам, стрекоза подняла паруса и двинулась прочь от архипелага Хотти. Краснокрылый турбас с донесением взлетел с юта, заложил круг над кораблём и растворился между небом и морем.

К вечеру они попали под проливной дождь, океан вздыбился свинцовыми волнами, и до самого архипелага Камолле погода не улучшалась, осень вступила в свои права. Ранним утром, через двое суток, они вошли в бухту острова Камолле и пришвартовались рядом с алонкейским пиктрисом «Острозуб». На крепостной стене королевского замка виднелись дозорные, флаг на башне ратуши был приспущен в знак траура.

«Тут смердит кровью. Мы вовремя, — сказал Синий Кот в голове Тилема. — Может быть, здесь ты наконец сможешь стать мёртвым?»

*

Хорт Чимфик, сын радиса Калхи, оказался крепким юношей, пожалуй, слишком молодым, чтобы командовать кораблём, но маленькая золотая серёжка в ухе обозначала, что он уже принят в Круг Паруса и через год-два сможет стать полноправным флотоводцем. Чимфик сидел за большим столом кают-компании, закинув ноги на разложенную карту острова. Яркий дневной свет струился через стеклянный люк в потолке, сияла начищенная до зеркального блеска луковка часов, которые хорт крутил в руке.

— Без церемоний на моём пиктрисе, — сказал он Тилему, когда тот склонился в поклоне Круга Пыли.

— Ладно, — согласился Тилем. — Что у вас тут происходит?

— Радис, кто это? — спросил Чимфик отца. — И почему он задаёт вопросы?

— Это Тилем. Проводник Красного Терема, — скривившись, сказал радис Калха. — У него байза Нулла.

— Что, серьёзно? — удивился Чимфик. — А кто вас вызвал?

— Не вы, хорт. В вашей последней сводке никаких новостей. И не посол Лекуик: в его сводке недельной давности упомянуто разве что вздорожание свинины. Сонное царство, — Тилем присел за стол и закрыл глаза. — И вот я здесь. В замке траур. На стенах усиленный дозор. Ваши матросы вооружены, у порохового погреба сдвоенная вахта, — Тилем открыл глаза и посмотрел на Чимфика так, что тот внутренне содрогнулся. — Возвращаю свой вопрос.

— Король Дивольд умер. Тут многое происходит теперь, — помедлив, ответил Чимфик. — Но самое главное — островитяне нарушают Договор о Жребии Моря и не выдают нам новорождённого алонкея. Пора выкатывать бочки с порохом.

— Как давно алонкей родился?

— Пять дней.

— Тогда можно ещё договориться, — сказал Тилем. — Почему идут против нас?

— У них тут переворот, — улыбнулся Чимфик. — Они взяли местного герцога, брата короля, и разрубили его на много кусков. Голову отрубили в самом конце. Похоже, он мучился. Алонкей — сын короля, наследник.

— Где посол Лекуик? — спросил Тилем. — Почему в дипломатию вмешался Круг Ртути?

— Посол сидит в башне, вместе с врачом из Круга Обсидиана, того и гляди… — хорт вдруг расхохотался.

— Зубы Номоса! — воскликнул радис Калха. — Тебе, кажется, смешно, сын?!

— О нет. Это боевой азарт, радис, — зло сказал хорт Чимфик. — Ждал вашего разрешения на то, чтобы отправить турбаса и вызвать флот для подавления бунта.

— Это Камолле! Остров-крепость! — заорал радис Калха. — Сколько флота ты хочешь сюда пригнать?

Тилем хлопнул по столу и в установившейся тишине отнял ладонь от столешницы, оставив на ней тусклую золотую байзу Нулла с изображением глаза, уха и руки.

— Хорт Чимфик, — сказал Тилем. — Сейчас островом правит толпа, или есть человек во главе, с которым можно разговаривать?

— Советник Чарван. С ним можно разговаривать.

— Пока не начали войну, давайте попробуем дипломатию?

— Давайте, — устало сказал Чимфик. — Я провожу вас в замок, а потом, пожалуй, начнём войну.

Тилем заметил, что Чимфика не покоробил его, Тилема, командный тон. Алонкеи из Ачтаплиса относились к Кругу Пыли с пренебрежением гораздо чаще, чем жители Риномоса. Радис Калха, например, едва терпел его, да и то лишь благодаря золотой байзе, и это было нормально. Алонкеи Круга Паруса, к которому относился Чимфик, не забывали разницу между теми, кого поцеловал Номос, и тем, кто его поцелуя был лишён. Странное поведение хорта говорило либо о его излишнем мягкосердечии, либо… Либо Чимфик не ожидал столь пристального к себе внимания и относился к Тилему с большой опаской.

— Хорт Чимфик, расскажите мне об острове Камолле всё, что знаете.

*

Осеннее солнце било сквозь витражные окна, пылинки висели в воздухе, образуя косые световые колонны. Королева Зельма, ведомая под руку служанкой, присела на трон Дивольда так просто, что всем присутствующим в Чертоге Приёмов стало понятно — для неё это обыкновенный деревянный стул. Люльку поставили слева от королевы, рыжий пёс Тром уселся рядом, настороженный, как и всегда.

На полу Чертога, перед троном, располагался выложенный белым камнем Квадрат Слов. Слуги внесли в него четыре низеньких кресла, на два из которых сели советник Чарван с юным бароном Кольфусом, а на два других — хорт Чимфик и Тилем.

— Этого фэя я уже знаю, — сказал Чарван, кивнув в сторону хорта Чимфика. — А вы кто? Прибыли на «стрекозе» утром?

Тилем молча развёл борта кожаной куртки и показал золотую байзу Нулла, висящую у него на груди. Советник явно чего-то наглотался перед встречей. Он поскрипывал зубами, а левая рука его непроизвольно и мелко дрожала. Похоже на «снежинку», наркотик из яда каракатицы, или на «драконью желчь».

— О! Сам Нулл обратил внимание на Камолле, — улыбнулся Чарван.

— Без обиняков, советник. Я приехал, чтобы забрать пленных, — сказал хорт Чимфик. — И я пришёл, чтобы забрать того, кто принадлежит народу алонкеев по праву рождения.

— Ложь, — быстро сказал Чарван, откинувшись на спинку кресла. — Эту байку придумал ваш доктор.

— Вы позволите мне взглянуть на ребёнка? — спросил Тилем.

— Это лишнее, — резко ответил Чарван.

— На троне сидит королева Зельма? — спросил Тилем.

— Трон пока не занят, — сказал Чарван. — На него взойдёт наследник, сын короля Дивольда, убитого алонкейским врачом и алонкейским послом.

— Дерьмо с конфетами! — крикнул хорт Чимфик, ударив кулаком по ручке кресла.

— Советник, я не имел в виду престолонаследие, до которого мне дела нет, — сказал Тилем. — Сейчас, в данный момент, дама, сидящая на троне — это королева Зельма?

— Что? О да. Королева Зельма, — согласился Чарван.

— Могу я поговорить с королевой?

— Королева оглохла много лет назад, — сказал Чарван и улыбнулся. — Говорите, пожалуйста.

— Да он же издевается, Тилем! — выкрикнул Чимфик, схватившись руками за пустые ножны.

— Хорт, можно вас на два слова? — спросил Тилем, поднимаясь с кресла.

Они вышли из белого Квадрата Слов, Тилем крепко взял хорта выше локтя и зашептал ему в ухо:

— Не время звенеть яйцами, хорт Чимфик. Давайте вытащим наших людей из плена для начала. Сдвиньте брови и молчите, а если решите заговорить, то представьте, как я выдёргиваю золотую серьгу из вашего уха.

— Что?! — побагровел Чимфик, и бицепс его напрягся под рукой Тилема.

— Вы думаете, я ничего не знаю? Вы думаете, я здесь случайно, хорт?

Хорт Чимфик промолчал, только тяжело глянул на Тилема, так что Синий Кот даже мурлыкнул от наслаждения.

— Незаметно вытащи свои часы из кармана и вложи мне в руку, — сказал Тилем. — Не смотри на меня так. Часы, которые я видел на «Острозубе». В мою руку, которая сейчас у твоего бока. Вот так. А теперь на место и не дзинькай.

Они вернулись на свои места, и Тилем сел, закинув ногу на ногу и свесив руки с подлокотников. Он молча смотрел на советника Чарвана, не произнося ни слова, так что советник недоуменно переглянулся с бароном Кольфусом, а потом спросил:

— Помолчать я могу и один, Тилем. Нам больше не о чем говорить?

— Безусловно, нам есть о чём поговорить, — сказал Тилем. — Но хватит ли у вас смелости, Чарван, честности и сил принимать решения за весь свой народ?

— Не волнуйтесь, Тилем-с-золотой-байзой, хватит, — ответил советник Чарван, облизнув губы.

— Вы сейчас в шатком положении. Вы у власти, потому что все ещё помнят Дивольда Сильного и думают, что его сын тоже будет хорошим королём, а пока советник Дивольда подержит в руках вожжи. Алонкейских заложников вы полагаете козырем в торге с нами. Всё так?

— Надменно сформулировано, по-алонкейски, — сказал Чарван. — Но, в общем, всё так.

— Но сын Дивольда Сильного никогда не станет хорошим королём, — сказал Тилем. — Через две недели, может быть, раньше, он станет очень много плакать — и днём и ночью. Ему будут давать отвары для животика, делать массаж и, я уж не знаю — мазать лоб ослиной кровью? Заворачивать в шкуру жеребёнка? Прикладывать к сердцу хризолит? Но всё это не принесёт пользы, Чарван. Трепет земли — жребий каждого алонкея, которого поцеловал Номос.

— Это ложь! — сказал Чарван.

— Я говорил о честности, советник, — сказал Тилем. — Если вы будете указывать на чёрное и называть его белым, давайте не станем тратить время попусту, а возьмёмся за оружие и начнём убивать.

Хорт Чимфик громко выдохнул и широко улыбнулся. Советник Чарван посмотрел на Тилема, но так и не смог поймать его взгляда.

— Продолжайте, Тилем, — сказал после долгой паузы.

— Юный король вырастет идиотом, ссущимся в штаны и поедающим козюльки. А вы останетесь при нём советником и правителем навсегда. Очень гнусный план, но действенный, это да. Алонкеи объявят вам войну, советник.

— Нам не страшна война, — усмехнулся Чарван.

— Вам не страшен штурм, остров отлично укреплён — вам повезло. Алонкеи ценят жизни своих воинов и не станут отдавать пятерых за одного. Блокада, которая продлится до вашей смерти. Вокруг острова будут непрерывно курсировать несколько стопушечных «кракенов» — Круг Ртути станет тренировать тут артиллеристов. Сколько вы рассчитываете прожить, Чарван? Двадцать лет? Тридцать? Сорок лет под пушками?

— Повторяю, нам не страшна война, Тилем, — сказал советник Чарван, но взгляд барона Кольфуса заметался, а сам барон побледнел.

— Говоря «нам», вы говорите за всех? Я же упоминал смелость. Если вы отдадите ребёнка прямо сейчас, то мы просто уйдём. Через неделю сменится вахта, приедет новый посол, всё пойдёт своим чередом. Придётся разобраться с властью, Чарван, герцога же вы убили. Неопределённость, понимаю. Может быть, посадить на трон королеву Зельму? Может быть, с вас начнётся новая династия? Скольких баронов вы перерезали? Хватит ли у вас сил разобраться с остальными?

— Не волнуйтесь, хватит, — холодно ответствовал советник Чарван.

— Вот и разбирайтесь, алонкеи не станут вмешиваться. Ребёнок не может быть предметом торга, — продолжил Тилем. — И алонкеи никогда не торгуются в этом вопросе, договор о Жребии неумолим. Отдайте его нам прямо сейчас и…

Из люльки донёсся плач, и все взгляды устремились на неё. Служанка наклонилась над люлькой, достала младенца и отдала его королеве. Зельма взяла сына на руки и поднесла к груди. Она с ужасом смотрела на Тилема, по щекам её струились слёзы — перед тем, как отправиться в Чертог Приёмов, советник рассказал ей, что алонкеи хотят отобрать её сына, чтобы извести семя Дивольда на острове.

— Мне нужны гарантии, Тилем, — сказал советник. — Вы хотели честности, так вот вам честность. Если хотите этого ребёнка — заплатите мне властью. Когда кто-то говорит, что не станет торговаться, то он просто хочет взять подешевле или продать подороже. Слишком много крови уже пролилось, я не отступлюсь от трона.

— Барон, — обратился Тилем к барону Кольфусу, и тот даже вздрогнул от неожиданности. — Скажите, барон, вы поддерживаете советника Чарвана в его решении?

— Безусловно, — закивал головой барон Кольфус. — Королевский совет поддерживает советника Чарвана.

— Я обдумаю ваше предложение, советник, — подытожил Тилем, поднимаясь с кресла. — Завтра в этом же зале, в это же время. У меня есть то, что вам нужно. И велите привести посла Лекуика и доктора Моаля, советник. Как вы понимаете, в этих козырях у вас больше нет нужды.

Они сошлись в центре Квадрата Слов и тихо переговорили о чём-то, так что ни хорт Чимфик, ни барон Кольфус не услышали сказанных слов.

Глава 5

В кают-компании «Острозуба» выставили на стол несколько чайников с подогретым вином, тарелки с засахаренными цветами, сыром и мясными шариками в перечной обсыпке. Освобождение заложников хотели отпраздновать, но праздник получился невесёлый, так и мерещилась нависшая над столом грозовая туча. Только далёкий от политики доктор Моаль, переодевшийся во всё чистое, выпил несколько чашек вина, захмелел. Во всеобщем молчании он рассказал, посмеиваясь, как сидел в каменной яме, которую почему-то называли Кричащей Башней, по полу там бегали мокрицы размером с ладонь, а на стенах были выцарапаны имена, ругательные слова и женские гениталии.

Посол Лекуик помалкивал, пил вино и раскладывал пасьянс, его левая рука была загипсована и висела на перевязи. Хорт Чимфик крутил в руках часы, которые Тилем вернул ему, как только они покинули Чертог Приёмов. Радис Калха сидел возле книжного шкафа и листал совершенно неинтересную ему лоцию. Все ждали, что скажет Тилем, но тот сидел в углу с закрытыми глазами, губы его шевелились, будто он разговаривал с кем-то невидимым.

— Фэи, а пойду-ка я спать, раз никто не веселится, — сказал наконец доктор Моаль и нетвёрдо поднялся на ноги.

— Не пойдёте, — ответил Тилем, положил доктору на плечо руку и заглянул в глаза.

Хорт Чимфик вздрогнул. Он мог поклясться, что Тилем сидит в двух метрах от доктора, никто в комнате не заметил, как Проводник поднялся со своего кресла и пересёк кают-компанию. Тилем вытащил из нагрудного кармана какую-то склянку, вылил её содержимое в чашку, залил вином и протянул Моалю:

— Пейте.

— Ну уж нет, — испуганно потряс головой доктор. — Я свои границы знаю, мне больше нельзя.

— Можно, пейте, — ответил Тилем, ткнул доктора пальцем в горло и влил чашку в рефлекторно открывшийся рот.

Доктор опустился в кресло, изумлённо посмотрел на Тилема, на хорта Чимфика и вдруг закрыл руками глаза и простонал:

— О Номос! Мои глаза сейчас лопнут!

— Не бойтесь, Моаль, — успокоил его Тилем. — Это «будильник». Просто мне надо вас расспросить, а вы насосались, как клоп… Да успокойтесь, сейчас пройдёт. Ну? Всё?

Доктор опустил руки от лица. Он был совершенно трезв.

— Простите, что отнял у вас опьянение, — сказал Тилем, присаживаясь на соседний стул. — Оно вернётся. Сторицей. Радис Калха, дайте мне том «Ульномоса», вон он стоит на средней полке слева.

Калха пожал плечами, вытащил пыльный том свода алонкейских законов и протянул Тилему.

— Положите свои руки на «Ульномос», доктор, — велел Тилем. — Повторяйте. Я, дитя Круга Обсидиана, сын моря, истинный алонкей Моаль...

— Я, дитя Круга Обсидиана, истинный алонкей Моаль… Сын моря, — повторил доктор.

— Помню, что голова моя лежит на шее, — подсказал Тилем.

— Помню, что голова моя лежит на шее, — сказал доктор. — Так и «закон Головы» лежит на «законе Шеи» от времени Нулла Тассина Могучего. Клянусь отворить мои уста словам правды и ответить своей головой и шеей за слово лжи.

— Скажите, доктор Моаль, от какой причины умер король Дивольд Сильный?

— Король умер от множественных внутренних кровоутечек после укуса бледной гадюки, — ответил доктор, и на лбу у него выступил пот.

— Почему советник Чарван утверждает, что вы повинны в смерти короля Дивольда?

— Я не… Он сказал, чтобы я… дал королю красный сахар, но у меня не оказалось его при себе, — сбивчиво ответил доктор.

— Как вы думаете, красный сахар мог спасти жизнь короля? — спросил Тилем, нависая над доктором.

— Точно я не знаю… Но есть некоторая доля вероятности… — прошептал доктор, вжавшись в кресло.

— Да или нет?! — крикнул Тилем, и байза на его шее грозно блеснула.

— Мог спасти, — сказал доктор, и из его глаза брызнула струйка слёз.

— Как вышло, что у вас не оказалось при себе красного сахара? Он ведь должен быть у вас всегда?

— У меня его не оказалось, поскольку… Должен быть.

— Отвечайте, доктор!

— Это я забрал у доктора красный сахар, — сказал вдруг хорт Чимфик. Тилем повернулся и посмотрел на него.

— Я пока разговариваю не с вами, хорт, — отрезал Тилем.

— Хорт Чимфик забрал у меня красный сахар! — крикнул доктор Моаль. — Я же говорил вам, хорт, что это против «закона Головы»!

— Спасибо, доктор, — сказал Тилем и поднял взгляд на посла Лекуика. — Посол, положите руки на «Ульномос» и…

— Да, хорошо, — сказал посол Лекуик, стряхнул со стола пасьянс и придвинул к себе книгу. — Я, дитя Круга Серебра, приёмный сын моря, рождённый в пыли алонкей Лекуик, помню, что голова моя лежит на шее, как и «закон Головы» лежит на «законе Шеи» от времени Нулла Тассина Могучего. Клянусь отворить мои уста словам правды и ответить своей головой и шеей за слово лжи.

— Посол Лекуик, почему советник Чарван утверждает, что вы повинны в смерти короля Дивольда?

— Советнику нужен был повод, чтобы обыскать посольство, — ответил Лекуик. — Я собираю образцы фауны, делаю препараты, это моё увлечение со времён службы Кругу Альбатроса. И советник Чарван обвинил меня… Я не знаю… Наверное, в том, что я отправил бледную гадюку кусать их короля.

— Вы это делали, посол?

— Это смешно, Тилем.

— Вы это делали, посол?!

— Конечно же нет! Я не даю команды змеям!

— Может быть, вы даёте советы, посол? — спросил Тилем. — Вы много лет прожили на Камолле, хорошо знаете тамошний уклад. Какой совет вы дали хорту Чимфику после того, как короля Дивольда укусила бледная гадюка?

В наступившей тишине Тилем встал с кресла и прошёлся по кают-компании, ненадолго остановившись перед картой Мира. Хорт Чимфик поднялся со своего места и возложил руки на «Ульномос».

— Я всё вам расскажу, Тилем, — сказал он.

*

— Прежде всего, это было полностью моё решение, ни мой отец, радис Калха, ни посол Лекуик не имеют к нему отношения, — начал хорт Чимфик. — Более того, хоть всё и пошло наперекосяк, но я всё равно считаю, что поступил правильно.

— Борода Номоса… — прошептал радис Калха.

— Король Дивольд был угрозой и ненавистником алонкеев, а его брат, Онцислаф, как раз наоборот был очень лоялен. Сам Номос послал к королю ту змею. Одним шагом мы смогли бы… Архипелаг Камолле стал бы полностью нашим, разве не в этом суть моего служения, Тилем?

— Суть вашего служения, хорт, заключается в проведении воли Нулла, — сказал Тилем. — Вы принадлежали Кругу Ртути, верно? Вы воин, а не политик!

— Остров был бы наш! — стукнул кулаком посол Лекуик.

— Выполни мы «закон Головы», запрещающий действовать во вред островитянам без позволения Нулла, то да, Камолле мог бы стать к нам теплее. Воистину, сам Номос послал нам ту змею. Но вы не разглядели его волю, и теперь всё стало много-много хуже.

— Мы же уладили всё… — сказал посол Лекуик.

— Ребёнок, истинный сын моря, всё ещё на острове, и ему грозит трепет земли, — ответил Тилем. — Завтра мы заберём его, но вы же помните, что Договор Жребия велит карать островитян, которые требуют за алонкея выкуп.

— Вы хотите начать войну, Тилем? — спросил радис Калха.

— Я хочу провести волю Нулла с наименьшими потерями для алонкеев. Мы обязаны покарать Камолле. Мы обязаны покарать вашего сына, нарушившего «закон Головы». И мы обязаны забрать ребёнка, — Тилем положил руки на золотую байзу, и все поняли, что говорит он не от себя, но от Нулла. — Я расскажу вам, что мы сделаем.

*

Тром лизнул её руку, Зельма открыла глаза и вскочила, испугавшись, что плачет малыш. Но сын спал, Зельма вспомнила, как он утром выпустил грудь и улыбнулся, но не ей, а просто глядя куда-то вверх, а потом сразу же нахмурился и заплакал. Всё утро она пыталась пообщаться с повитухой, но старуха Арша вдруг разучилась читать и совершенно не понимала языка жестов.

Около двери в опочивальню стоял советник Чарван. Он коротко поклонился и сложил руки в знаке приветствия.

«Утром придут алонкеи, — показал Чарван. — Надо быть в Чертоге Приёмов».

«Чего они хотят?» — показала Зельма.

«Разговоры-разговоры. Голова пухнет!» — показал Чарван раздувающуюся, как воздушный пузырь, голову и улыбнулся.

«Они хотят забрать моего сына?» — показала Зельма, и сердце её заколотилось.

«Больше нет. Они не посмеют, — показал Чарван. — Я дал им понять нашу силу».

«Король гордился бы тобой, — показала Зельма и улыбнулась. — Спокойного сна, Чарван».

«Очень прошу, королева, не бери завтра в Чертог Приёмов Трома», — показал Чарван на спящего пса.

«Почему?» — удивилась королева.

«Я опасаюсь, что он бросится на алонкеев, — показал Чарван. — Он умный. Но он пёс».

«Хорошо. Останется тут, — улыбнулась Зельма. — С тобой и Сонном нам нечего бояться».

«Это так. Спокойного сна, королева», — показал Чарван.

Когда дверь за советником закрылась, Зельма подошла к люльке и взяла сына на руки. Она осторожно провела пальцем по лбу малыша и посмотрела на его ухо.

*

Советник Чарван отправился в Малую Тронную залу, где его поджидал Сонн. Гвардеец разложил на обеденном столе арбалет и стрелы, какие-то пузырьки, щёточки и промасленную ветошь. Увидев вошедшего советника, Сонн пододвинул ему кувшин вина, но Чарван покачал головой и приложился к бутылочке «драконьей желчи».

— Поосторожнее с этим дерьмом, — сказал Сонн.

— Не чаще трёх раз в день, — отмахнулся Чарван.

— Я про алонкейского Проводника говорю, — ухмыльнулся Сонн. — Что он тебе напел?

— Власть в обмен на мальчишку.

— У тебя уже есть власть, Чарван. Благодаря мне, — сказал Сонн. — Заметь, я ни монетки с тебя не беру, знай только…

— Сонн, чего ты хочешь? Хочешь баронство? Хочешь остров Коха? Там сейчас пятеро сыновей этого Тафая, которому Кольфус ливер выпустил, но ты их быстро уделаешь.

— Я хочу, чтобы ты был поосторожнее с этим алонкейским дерьмом. Какова будет цена власти?

— Блокада в течение трёх лет, — Чарван всё же налил себе стакан вина. Они стукнулись стаканами и помолчали. — За три года я наведу в королевстве железный порядок. — Всё так, — согласился Сонн. — Через три года я швырну алонкеям в лицо их власть. Я продолжу путь Дивольда, архипелаг никогда не склонит головы.

— Ты же понимаешь, что королева, чисто теоретически, может претендовать, — прошептал Сонн.

— Понимаю, — прошептал в ответ Чарван, и лицо его дрогнуло.— Эти барончики попробуют сковырнуть тебя и поставить её. Уверен — уже сейчас просчитывают. Нужно будет действовать круто.— Да…

— Я ею займусь, — кивнул головой Сонн. — Ею я тоже займусь.

Масляные лампы на колоннах никто не зажигал, пламя толстой восковой свечи плясало от сквозняков, и в его свете казалось, что пятна крови, оставшиеся от резни, учинённой здесь после рождения сына короля Дивольда, соскобленные, но ещё различимые, наливаются чернотой и вновь растекаются по полу.

*

Тилем перевернул храпящего доктора Моаля на бок, возвратился к женщинам, пошлёпал себя по совершенно лысой голове и улыбнулся. Фло и Аххи, кормилицы, которых доктор привёз на случай рождения алонкея в королевской семье, сидели за столом перед разбросанными картами. В центре стола располагались кувшин пива, принесённый Тилемом, миска с варёными топинамбурами и три стакана. Когда Тилем час назад пришёл навестить доктора Моаля, Фло и Аххи очень скучали. Доктор, когда его отпустил тилемовский «будильник», сделался мертвецки пьян. Выходить без спроса из каюты он им не разрешал, вышивать гладью им надоело, книги, взятые Моалем в дорогу, были страшно скучны, а все разговоры они уже переговорили.

— Всё, храпун обезврежен, — сказал Тилем и шлёпнул свои карты на стол. — Ведьма медуз, плут медуз и семёрка рыб! Берите, осиянная Фло, карты как на подбор.

— Вот ещё, — сказала Фло и фыркнула. — Мастер медуз, десятка и восьмёрка! Аххи, ты в заднице!

— Вы двое жульничаете! — возмутилась Аххи, швыряя карты. — Я уже третий круг в заднице!

Она повозилась под столом, стянула с ноги льняной чулок и бросила его на стол. Тилем разлил пиво по стаканам и принялся собирать карты.

— Ну уж нет, — сказала Аххи, отнимая у него колоду. — Теперь я буду сдавать, а то скоро мне уже нечего будет снимать.

— Слушай, Ти, — сказала Фло, отпив из стакана и утерев губы ладонью. — Моаль говорил, что ты вроде как важная шишка?.. Эй, хватит пялиться на мою грудь!

— Как же на такую грудь, да не пялиться! — ухмыльнулся Тилем и почмокал губами.

— Эти сиськи — собственность Круга Обсидиана! — крикнула Фло и поддёрнула шерстяную рубаху.

— Нет, ну правда, Ти, ты важная шишка? — спросила Аххи, раздавая карты.

— Сам-то я нет, но моя шишка… Дамы, вы вгоняете меня в краску, — сказал Тилем. — Ещё три проигрыша, и вы всё увидите своими глазами.

— Фу, дурак, — сказала Аххи, а Фло расхохоталась.

С моря раздался пересвист боцманской дудки, женщины побросали карты и кинулись к окнам. Тилем икнул и закрыл глаза.

— «Лучезарная» уходит! — крикнула Фло.

— Идёт под гюйсом Чимфика, — добавила Аххи. — Или нет?

— Его. Куда это наш хорт намылился? — удивилась Фло. — Эй, шишка, знаешь что-нибудь?

Тилем сидел на стуле и похрапывал, свесив голову набок. Аххи подняла его карты и показала их Фло, потом толкнула Тилема в плечо.

— Эй, нам ещё один храпун не нужен!

— Я не сплю! — крикнул Тилем, не открывая глаз. — Просто так…

Аххи и Фло, которые за несколько недель плавания даже думать стали одинаково, вдруг увидели, что нет ничего особенно привлекательного в этом пыльном парне. Ну да, болтливый, пиво принёс, позабавил-рассмешил, но когда он храпит на стуле, пуская слюнку углом рта, лысый, тощий, пьяненький, то зачем он им тут нужен?

Аххи накинула на плечи кофту с длинными рукавами и стала прибирать со стола. Фло растолкала Тилема, похлопала его по щекам и заглянула в мутноватые глаза:

— Спишь, дружок?

— Да, — улыбнулся Тилем и ткнулся лицом в её тугие груди.

— Но-но-но! Это уже лишнее! — возмутилась Фло и ухватила его за плечи. — Иди домой, нам ложиться пора!

— Мжноа, я лягу тут? — спросил Тилем, приноравливаясь сползти под стол.

Женщины кое-как вытолкали его из каюты и выбросили наружу вещи, которые он снял с себя во время игры в «Плута» на раздевание. Тилем постоял, прислушиваясь к их перебранке за стеной, подобрал выброшенное и отправился в свою каюту.

Он развязал дорожную сумку, вытащил большой кожаный кошель, служащий ему аптечкой, развернул пергаментный конвертик с лёгкой желтоватой пылью, высыпал её в рот и запил водой.

*

Маленькая птичка влетела утром в Чертог Приёмов и кружила под самым потолком, то попадая в тень, то влетая в свет, становясь белой и чёрной попеременно. Советник Чарван, одетый подчёркнуто просто, в серый камзол с красным траурным шнурком на левом рукаве, стоял посреди Квадрата Слов. За его спиной выстроились члены Королевского совета, старейшие горожане, одетые в торжественные бархатные плащи, чуть в стороне вытянулся во фрунт гвардеец Сонн в парадном шлеме. Королева Зельма, как и в прошлый раз, сидела на троне рядом с люлькой.

Тилем, радис Калха, посол Лекуик и доктор Моаль вошли в Чертог в сопровождении трёх бойцов Круга Ртути с ружьями на плечах. Ружья, впрочем, были церемониальными, с залитыми оловом стволами. Они проследовали по коридору в толпе зевак, допущенных в Чертог Приёмов, чтобы увидеть торжественный момент передачи власти советнику Чарвану.

Тилем опустился на колени и снял с шеи золотую байзу Нулла, взял её обеими руками и поднял над головой.

— Я, Тилем, рождённый в пыли, во исполнение законов «Ульномоса» снимаю с себя бремя байзы Нулла, — сказал он, тщательно и громко произнося каждое слово.

Радис Калха принял байзу из рук Тилема, сделал пять шагов навстречу советнику Чарвану и замер перед ним с вытянутыми руками.

— Берёшь ли ты, Чарван, урождённый Камолле, бремя власти?

— Беру, — сказал Чарван.

— Ещё раз спрошу, берёшь ли ты, Чарван, урождённый Камолле, бремя власти?

— Беру.

— Есть ли в этом месте хоть один человек, который возвысит свой голос против того, чтобы стоящий передо мной Чарван, урождённый Камолле, взял себе бремя власти? — прокричал радис Калха.

Тишина сгустилась над головами людей, стоящих в Чертоге Приёмов, никто не ответил. В этой тишине радис Калха надел на склонившуюся шею Чарвана стальную цепочку с висящей на ней золотой байзой Нулла.

— Перед господом нашим Номосом, ты, Чарван, отныне Король архипелага Камолле.

Трубадуры вскинули церемониальные трубы, сделанные из древесины яблонь, росших в Саду Королей, и по Чертогу Приёмов прокатилась торжественная, сильная нота. Все присутствующие опустились на колени, только алонкеи остались стоять. Маленькая птичка, испуганная звуком труб и общим движением, цвиркнула и вылетела на улицу сквозь дырку в цветном витраже окна.

*

На площадь перед Чертогом Приёмов выкатили дюжину бочек с вином. Слуги раздували огонь под вертелами, на которые были насажены цельные свиные туши. Чертог Приёмов опустел, люди высыпали на площадь, чтобы хорошенько попраздновать. Чарван поклонился королеве и под её испуганным взглядом взял из люльки на руки младенца.

«Что происходит?» — показала Зельма.

«Всё в порядке, — успокоил её Чарван. — Хотят взглянуть на сына Дивольда напоследок».

Он поднёс младенца, поцеловал его в лоб и протянул доктору Моалю. Доктор прижал его к себе, и воины Круга Ртути взяли его в кольцо. Королева Зельма бросилась к Чарвану, но Сонн быстро шагнул вперёд и ухватил её руками под грудь.

— Спокойно, дорогуша, — зашептал он ей в душистые рыжие волосы, хоть и понимал, что королева его не слышит. — Такие вот у нас дела, липкие, королевские, не лезь…

Зельма вырывалась изо всех сил, но не могла справиться с крепким гвардейцем. Она в ужасе посмотрела на Чарвана, но тот, как специально, повернулся к ней спиной, перевела взгляд на Тилема, чьё лицо вдруг сделалось злым и страшным. Тилем откинул полу сюртука, под которым у него оказалась кобура с длинноствольным пистолетом. Вдруг грубые руки Сонна выпустили её, а сам он отшатнулся в сторону. Через плечо Зельмы метнулась стремительная рыжая тень, пёс Тром одним длинным движением достиг советника Чарвана, свалил его на пол и вцепился зубами в глотку.

Мужчины принялись кричать друг на друга. Сонн выхватил меч и подбежал к Чарвану, который лежал на полу и сучил ногами. Тром не убил его, но крепко держал за горло острыми зубами. Зельма растолкала воинов и забрала у Моаля своего сына. Мальчик крепко спал.

Суета вдруг разом кончилась, алонкеи вместе с королевой Зельмой, прижимавшей к себе младенца, быстро двинулись к выходу из Чертога Приёмов. Последним шёл Тилем, держащий в руке пистолет. На площади уже заваривалось веселье, перед входом их ждали две кареты, одолженные утром советником Чарваном для торжественности.

*

Пёс Тром, рычавший и пускавший слюну всё то время, что удерживал Чарвана неподвижным, вдруг разжал зубы и метнулся к дверям, вслед за алонкеями. Сонн махнул в его сторону мечом, но не достал.

— Её нельзя отпускать! — заорал Сонн.

— К чёрту, оставь её, — просипел Чарван. — Алонкеи сами бросят её в порту, они не берут матерей, пусть идёт.

— Сучий пёс! — крикнул Сонн. — Сучий, сука, пёс! Откуда он взялся?!

— Всё хорошо, — сказал Чарван, стирая платком собачью слюну. — Он не оставит хозяйку. Сегодня же привяжешь ему камень на шею и утопишь в заливе.

*

В кают-компании «Острозуба» радис Калха дал волю чувствам. Он ударил об пол креслом, и кресло развалилось, он разрубил мечом глобус и обрушил книжный шкаф. Когда он немного утих, стали слышны ритмичные удары из спальни хорта Чимфика — там заперли Трома, и он разбегался и бухался в дверь боком, пытаясь её выбить.

— Я, радис Круга Ртути, своими руками сделал королём этого… этого… — прошептал Калха.

В кают-компанию вошла королева Зельма с ребёнком на руках. Младенец начал плакать, но королева быстро дала ему грудь, и он жадно зачавкал. Глаз у радиса задёргался, Калха едва удержал себя от нового приступа ярости.

— Тилем, что она делает на моём корабле?

— Кормит своего сына, я полагаю. Лучше ей остаться с нами, осиянный светом фэй.

— Тилем, у вас же больше нет золотой байзы? Ты теперь мой пассажир, так? Твоё слово не имеет теперь силы, верно? — спросил Калха, усевшись прямо на стол и задницей столкнув чернильницу. — Ты теперь обязан выполнять мои приказы?!

— Так и есть, — согласился Тилем.

— Ну так вот тебе мой приказ. Как только ребёнок насосётся, выведите эту женщину на берег!

— Слушаюсь, — поклонился Тилем.

«Он говорит что-то против меня?» — показала Зельма.

«Не волнуйся, всё хорошо», — успокоил её Тилем.

— Ты с ней говоришь? — удивился радис Калха.

— Так точно, фэй, — поклонился Тилем, одновременно быстро шевеля пальцами правой руки. — Я начал говорить с королевой, как только узнал, что она глухая. У вашего сына замечательные блестящие часы, я послал солнечного зайчика королеве в лицо, и она обратила внимание на мою руку.

Радис Калха хмыкнул и наконец-то внутренне согласился с унием Круга Дыма, Солонгом Чадящим, в его уверенности насчёт этого грязешлёпа. В кают-компанию без стука вошёл доктор Моаль, он был страшно расстроен. Доктор налил и выпил воды из графина, прокашлялся и сказал:

— Радис, боюсь, нам придётся оставить королеву на борту.

— Какого чёрта?! — заорал радис.

— Видите ли… Обе кормилицы, похоже, заболели рыбьей лихорадкой. Я ума не приложу, как это могло произойти, но кормить ребёнка им нельзя до тех пор, пока не поправятся. — А может, они отравились? — спросил Калха.— Отравились? — удивился доктор. — Не представляю, чем таким можно отравиться. — А ты, Тилем? Я слышал, что ты неплохо разбираешься в разной отраве, — радис Калха посмотрел на Тилема, но лицо Тилема осталось бесстрастным.

Глава 6

Фойла с зерном появилась в бухте острова Камолле через три дня. Корабль шёл с небольшим креном на левый борт, часть парусов была убрана — видимо, на фойле не хватало экипажа, чтобы управиться с такелажем. Корабль шёл без флага, только на грот-мачте плескался красный гюйс, означающий, что судно движется с минимальным управлением.

Вахтенный сигнальщик на маяке с изумлением смотрел на странный корабль, прошедший через алонкейскую блокаду, в которую вроде был взят архипелаг. Сигнальщик посмотрел на фойлу в подзорную трубу, и удивление его усилилось — на борту корабля почти не оказалось экипажа, а те люди, которые там были, выбрали себе очень странную одежду — чёрные плащи с капюшонами, высокие сапоги и повязки с дырами для глаз.

Фойла убрала паруса и отдала носовые якоря, но продолжала двигаться на остатках хода, пока с хрустом не притёрлась к пирсу. С корабля на пирс полетели абордажные крюки, намертво пришвартовав зерновоз к причальной стенке. Немедленно после этого завизжали лебёдки, спуская с кормы и правого борта две шлюпки со странным экипажем, успевшим снять свои одежды и остаться в чём мать родила.

— Какого чёрта? — спросил портмейстер, глядя, как по сброшенному с левого борта шторм-трапу спускается странно одетый мужчина. — Эй! Что вам тут нужно?! Вы кто? — крикнул портмейстер.

Мужчина спрыгнул на причал и подошёл к портмейстеру, остановившись в десяти шагах. Он достал из кармана початую бутылку чаги и поставил её на пирс. Потом он снял с себя плащ и отбросил в сторону. Он стянул с головы повязку из промасленной ткани и оказался молодым мужчиной с недельной щетиной. Мочка левого уха была разорвана, словно кто-то с мясом выдернул ему серьгу.

Мужчина на глазах изумлённого портмейстера быстро разделся догола и как следует приложился к бутылке.

— Эй, ты! — крикнул он портмейстеру. — Кто у вас нынче король?

— Король Чарван, — приосанился портмейстер.

— Ну так напомни его величеству, что алонкеи не торгуются насчёт детей, понял?

— Не понял.

— А он поймёт. Пусть правит. Пусть правит долго.

Сказав эти странные слова, мужчина допил чагу, отшвырнул бутылку, разбежался и прыгнул в воду, чтобы догнать поджидавшую его шлюпку. Портмейстер посмотрел на фойлу и ахнул — она вдруг загорелась, подожжённая сразу с нескольких сторон. Свёрнутый ветром флаг, который вахтенный на маяке принял за красный гюйс, развернулся, и портмейстер с ужасом его узнал — чёрный флаг с красной полосой, Бледная Сука, лёгочная чума.

Он загородил лицо плащом и закричал, а по пирсу мимо него, ловко прыгая по швартовным концам, похожие на уродливых куцых белок, бежали-бежали-бежали в сторону берега чумные крысы.

*

Сонн осадил коня на берегу. Быстрая, злая и холодная речушка, названия которой он так и не узнал, лежала в каменном русле, иногда можно было услышать, как на неглубоком дне перекатываются валуны. Сонн расседлал коня и зашвырнул седло в воду. Конь фыркнул и посмотрел на хозяина удивлённо.— Иди домой, — сказал Сонн и вдруг закричал: — Ну-ну-ну! Ча-ча-ча! Иди! Иди к чёрту!

Конь отбежал от него и поскакал на север, где, как помнил Сонн, находилась большая поляна, заросшая розовой вербеной. Сонн посмотрел через реку на чернеющий в подступающих сумерках лес. Медведя бы не встретить. Или на Камолле они не водятся? Вздохнув, Сонн быстро разделся догола. Самое неприятное в предстоящей дороге заключалось в том, что идти предстояло босиком. Да нет, чушь. Самое неприятное в предстоящей дороге находилось в конце этой дороги.

Сонн вытащил из потайного кармана два белых шарика, размером с горошину, сунул их в рот, прожевал и проглотил. Как раз начнёт действовать, когда он подойдёт к пещере. Он завернул в одежду несколько некрупных камней, связал рукава и штанины узлом, забросил в реку. Быстрое течение отнесёт их ниже по руслу, а когда их наконец выловят, Сонна здесь уже не будет. Избавившись от сапог, он попрыгал на месте и последний раз взглянул на долину, через которую приехал.

Купы красных деревьев, жёлто-бурая трава, облака летят по небу и тянут за собой по земле прозрачные тени. Из-за высокого холма, за которым лежала большая деревня, поднимался к небу столб чёрного дыма. Бледная Сука пришла туда. Сонн плюнул, повернулся и бросился в реку. Его отнесло течением метров на сто, выбираясь на берег, он сильно ушиб колено. Отдышавшись, Сонн побежал в сторону леса, стараясь не обращать внимания на пронизывающий холод и боль в ногах от острых камушков и колючек.

В лесу он ещё трижды пересекал ручьи, подолгу двигаясь против течения, чтобы сбить со следа тех, кто мог бы его преследовать. Да, сейчас на Камолле не до погони за беглым командиром гвардии, но устав Механиков написан кровью, и Сонн не станет его нарушать. Через час, когда уже совсем стемнело, он достиг пещеры. Поляна перед пещерой заросла бледными цветами на мохнатых стеблях. Равнодушный к растениям Сонн всё же увидел волны свечения, пробегавшие по бледно-голубым чашечкам — проглоченный на берегу реки дурман уже действовал. Оглянувшись, он вошёл под своды пещеры.

Сонн спускался всё глубже и глубже, сворачивая на нужных перекрёстках и минуя гибельные тупики, ему не нужен был свет, он неплохо видел в темноте. Наконец длинный пещерный отнорок привёл его к воде. Сонн подобрал большой камень и кряхтя вошёл в воду, на пятом шаге он погрузился в трёхметровый скальный колодец. Глубоко под водой он выпустил камень и нащупал лаз, в который и забрался. Ещё один рывок, из последних сил, так что лёгкие уже пылают, и Сонн вынырнул в небольшом подземном озере. Здесь тьма рассеивалась, стены пещеры были покрыты светящимися муаровыми узорами. В центре озера возвышался остров, на котором стоял длинный плоский камень, похожий на алтарь.

Сонн доплыл до острова, подошёл к «алтарю» и возложил на него обе руки. Над камнем появилась огненная точка, которая быстро расползлась в абсолютно чёрное пятно с мерцающими границами, словно кто-то прижал к плёнке реальности уголёк и выжег в ней дыру на Изнанку. Механики называли эту дыру «Муравьиным Лазом». Сонн не представлял, как она работает, какая-то магия Предков, но прекрасно знал, что лезть в дыру можно только вперёд ногами, ни одежды, ни оружия, ни денег брать с собой нельзя. Механики показывали Сонну заспиртованные тела двух бойцов, решивших рискнуть. У первого вместо левого глаза торчал из головы оплывший золотой слиток, а левый глаз смотрел на мир из-под правого соска. У второго наискось из груди, прямо сквозь рёбра, свисала пола богатого шёлкового камзола с хрустальными пуговицами, и рукоять меча, почерневшая будто бы в адском пламени, торчала из колена.

Сонн улёгся на «алтарь» животом вниз и, отталкиваясь руками, стал вдвигаться в муравьиный лаз. Сначала исчезли ступни — он перестал их чувствовать, словно невидимый хирург перерезал нервы. Чёрная дыра за его спиной засвистела на пределе слышимости. Стараясь не спешить, потому что скорость проникновения была очень важна, Сонн влез в неё по пояс. Теперь он был обрубком, инвалидом без ног и члена, хотя Сонн пережил множество переходов через муравьиный лаз, привыкнуть к такому было невозможно. Он оттолкнулся руками и довёл мерцающую границу чёрной дыры до середины живота. Сердце заколотилось, как барабан, перед глазами поплыли алые пятна.

Предстояло самое сложное. Сонн сделал несколько глубоких вдохов и погрузился в чёрную дыру по плечи. Теперь его сердце и лёгкие находились далеко-далеко, за несколько тысяч километров от него, поверхность же муравьиного лаза, свистящая чёрная пелена, оказалась совсем рядом. Сонн захрипел, упёрся ладонями в горячий камень алтаря, оттолкнулся и провалился в муравьиный лаз целиком.

Он оказался в пространстве абсолютной тьмы, нарезанный на тысячи поперечных ломтей, растянутый невидимой силой на сотни и сотни километров. А потом он вывалился на каменный пол пещеры острова Таричес. Его мышцы окаменели в общей судороге, но он всё же смог с хрустом и болью вдохнуть воздух, показавшийся ему раскалённым.

— С прибытием, Сонн, — раздался голос Механика Лотрака откуда-то из багровой тьмы. — Эй, кто там? Несите его наверх, накормите его варёной бараниной и приведите ему девку.

Сонн кричал от счастья, что всё это закончилось, ему не хотелось ни девки, ни мяса, ему хотелось умереть от ощущения, что он умер, пролежал несколько дней, а потом ожил; но счастье от того, что кто-то о нем заботится и ему не надо сутки отлёживаться на холодном полу, а потом добывать себе одежду и оружие, это невероятное счастье переполняло его и вырывалось наружу в хриплом восторженном рыке.

Тёплый остров

«Был Зверь Машмаляк изрядно проказлив, сбежал он из Облачного Края, залез он на Небо и расцарапал его когтями. Стал он потом скакать по Небу, и звёзды посыпались вниз так, что из Облачного Края стало не разобрать, где низ, а где верх. Люди внизу стали плакать, потому что звёзды были стократно горячее пылающих углей. Такой тогда поднялся шум и гвалт, что Бог Номош пробудился ото сна. Всех людей, родившихся от его семени, собрал он и спрятал в своей бороде. Потом сжал Номош облака, чтобы залить низ водой и остудить его. Потом вылепил он людей из белой глины, и людей из красной глины, и людей из синей глины. Рассадил он их по островам внизу и велел им благоустраивать мир. Потом вырвал Номош свою бороду и пустил её плавать по морю. А дети его семени, алонкеи, так и остались там, поселились на ней и живут посейчас. А называется их город Гиномош, что значит «Борода Номоша».

Хроники Глиняного Кувшина. Архипелаг Таричес

Молодой алонкей, одетый в легкомысленный шафрановый суйкан, трижды перевитый вместо пояса бархатным шнуром с золотой нитью, спустился с пассажирской фойлы «Тёплый ветер» и глубоко вдохнул пахнущий дождём и солнцем воздух острова Таричес. Забросив на плечо дорожную сумку, он двинулся по шумному причалу в сторону «Гостевых Врат»: приземистого белого здания с трепещущими разноцветными флагами вместо крыши.

Он подошёл к длинной гостевой стойке, положил на неё свою сумку и протянул чиновнику в белоснежном мундире медную байзу. Гостеприимник улыбнулся во весь рот, демонстрируя счастье от возможности лицезреть осиянного светом фэя. Нет-нет, я и не собираюсь проверять вашу уважаемую сумку! Что? Ну, разве что одним глазком посмотрю — сразу видно, фэй не везёт ничего запрещённого, ни алкоголя, ни табака, ни наркотиков, да и зачем их везти на Таричес, если можно всё купить прямо на месте! Ах-ха-ха-ха!

Гостеприимник переписал данные с байзы в широкий свиток: приезд в месяц Смолы, день 15, фойла «Тёплый ветер» п.п. Риномос, о. с. фэй Анзилай. Цель визита: отдых.

Первый ли раз осиянный светом фэй посещает наш Таричес? Не первый. Решил ли осиянный светом фэй, где он остановится? Погружаясь в пучину наслаждений, легко потеряться в днях и часах, влипнуть в мёд как пчёлка. А трепет земли не станет ждать, зато служба гостеприимства может отыскать потерявшего счёт времени фэя.

Гостеприимник добавил в свиток: отъезд в месяц Смолы, день 33, место проживания на Таричесе: гостевой дом «Зелёная Звезда» на улице Летучей Рыбы.

Гостеприимник вернул Анзилаю его байзу, пододвинул сумку, поклонился и подарил прощальную улыбку, пожелание безразмерного желудка и мужской твёрдости. Анзилай вышел на широкую набережную, протолкался через толпу приезжих и забрался в первый же портшез, рядом с которым сидели на корточках с папиросами в зубах четверо крепких аборигенов.

Вымощенная разноцветным булыжником улица взбиралась от набережной пологой спиралью. По её берегам возвышались каменные дома, окруженные цветущими деревьями. Вправо и влево она ветвилась узкими улочками, и в начале каждой стояли высокие деревянные ворота с «указующим знаком». Портшез миновал улицу Жирного Гуся, над которой висел дым от коптилен и жаровен, там бросали в кипящее масло рубленые овощи и мясо, там варили живьём осьминогов, там можно было попробовать блюдо любого архипелага.

Улица Синей Гусеницы состояла из опиумных курилен и лавочек, где продавали всю известную под лунами Сохо и Рохо дурь, всё, что люди вдыхали, глотали, нюхали, капали в глаза и втирали в дёсны.

Фонтан перед улицей Красного Апельсина каждый полдень бил в небо чагой тройной очистки. Тут выкатывали из погребов винные и пивные бочки, разливали по рюмкам прозрачную ледяную водку и густой зелёный тишор, такой горький, что его сосали через кусок сахара.

Наконец портшез свернул в ворота «Летучей Рыбы», где стояли многочисленные гостевые дома. В них можно было вкусно поесть и вдосталь попить, но главные радости, за которыми стремились сюда алонкеи и зажиточные островитяне, находились несколько ниже желудка. Аборигены, несшие портшез, опустили его на землю. Анзилай выбрался наружу и не глядя бросил через плечо серебряный тетрапиус.

Перед ним распахнулись двери «Зелёной Звезды». Его ожидали восемнадцать томительных и страстных дней и ночей в огромной комнате под самой крышей. Ах, Кашинель, ласковая и жестокая, горячая и ледяная, смирная умница, необузданная самка. Широко улыбаясь, Анзилай вошёл в холл, где курились благовония. В руках он держал лаковую шкатулку.

*

Кашинель готовилась к приезду любовника целую неделю, сразу после того, как получила весточку с почтовым кораблём. Она быстро спровадила жадноватого купца из Круга Серебра, ах, мой милый, любая девушка принуждена природой каждый месяц по нескольку дней носить на шее бусы из жёлтых кораллов. Служки вынесли на улицу перины и выбили из них всю пыль. Кашинель собственноручно вымыла деревянные полы и застелила их циновками из свежей пахучей травы. За три дня до прибытия Анзилая она посетила улицу Трёх Роз, где располагались многочисленные аптеки, и заказала склянку снадобья, оттягивающего необходимость надевать на шею коралловые бусы.

За день до того, как «Тёплый Ветер» бросил якоря в бухте Таричеса, её навестила старуха в красном халате повитухи. Её седые волосы были увязаны во множество косичек и собраны над головой в один пучок, так что старушечья голова напоминала проросшую луковицу. Женщинам на улице Летучей Рыбы иногда приходилось пользоваться услугами повитух, так что никто в «Зелёной Звезде» не удивился, когда старуха проскользнула в комнату Кашинель, в которой служки с причитаниями двигали струнный орган. Старуха уединилась с Кашинель на несколько минут, передала ей заказанное снадобье, что-то пошептала на ухо, а потом ушла, растворившись в сумерках. Служка, начищавший медную плевательницу в коридоре, услышал, как Кашинель горько плачет, но решил, что ему померещилось.

*

Вечер подкрадывался, как кот на мягких лапах. Пятно света, падающего из окна, становилось всё меньше, отдавая сумеркам разбросанные по полу вещи: синюю винную бутылку, пролитую тушечницу и неоконченный набросок — девичье лицо, повёрнутое в профиль. Свет прополз через доску с чёрными и белыми шашками и вспрыгнул на маленький прикроватный столик.

На столике стояла раскрытая лаковая шкатулка, привезённая Анзилаем. В ней лежали засахаренные цветы и драгоценные ягоды ледяники. Анзилай протянул руку, взял продолговатую ягоду и посмотрел сквозь неё на угасающий свет.

— Глянь, эта жёлтая, — сказал он. — Чуть недоспелая, но так даже вкуснее. Хочешь?

— Хочу, — сказала Кашинель.

Анзилай положил ягоду ей в рот, почувствовал пальцами жаркое влажное дыхание и содрогнулся от нежности и желания. Первые шесть дней она бывала покладистой и доброй, готовой на всё и жадной до любви. Они снова привыкали друг к другу, слипались душами и телами, готовились к следующим шести дням. Дням битв, наслаждениям, прорастающим из боли, обугливающей страсти, ранящим поцелуям, соли и кипятку.

Анзилай опустил руку под белое покрывало и накрыл ладонью её маленькую грудь, осторожно тронул пальцем сосок. Кашинель мягко отстранилась, спихнула его руку и прижала её плечом.

— Послушай, Ан, — прошептала она. — Там, откуда ты приехал…

— Риномос, — сказал Анзилай, высвобождая свою руку. Они были вместе уже пять дней, похоже, время сладкого мёда заканчивалось, и наступало время острого жала.

— Да, там, на Риномосе. У тебя там есть жена?

Анзилай приподнялся на локте и удивлённо посмотрел на любовницу. Она никогда не спрашивала его о жизни вне Таричеса, это было закрытой темой для каждой обитательницы улицы Летучей Рыбы. Анзилай вдруг почувствовал, что Кашинель нашла новый подход к его опытной душе, этот запретный разговор манил и возбуждал.

— Я женат, — сказал Анзилай. — В этом году будет три года как, — он вновь скользнул ладонью к её груди, и в этот раз она не стала защищаться.

— Как же зовут твою жену, Ан? — спросила Кашинель.

— Её зовут Тила, — ответил Анзилай, лаская грудь любовницы.

— Хороша ли она собой, Ан? — продолжала Кашинель, закусывая губу.

— Она красавица, — прошептал Анзилай над ухом.

— Любишь ли ты свою Тилу? — спросила Кашинель и убрала руки под себя, полностью раскрываясь для его жадных пальцев.

— Люблю, — сказал Анзилай, медленно проводя рукой по её животу.

— Часто ли ты берёшь её на ложе, Ан? — спросила Кашинель, устремив на него свои тёмные глаза. — Часто ли ты усаживаешь её на свой кол?

— Не так часто, как хотелось бы! — прорычал Анзилай, срывая с любовницы покрывало и давая полную волю рукам. — Я всё время в разъездах, Ши, редко бываю дома.

Она продолжала лежать неподвижно, пристально глядя ему в глаза, это невероятно возбуждало.

— Скажи мне, Ан, а ты проделываешь с ней всё то, что ты проделываешь со мной?

— О нет, — сказал Анзилай, чувствуя, что сейчас просто лопнет от желания, как паровой котёл. — Только с тобой, Ши, я улетаю в небо.

— Выходит, что свою Тилу ты любишь, а я просто дырка для твоего кола? — спросила она с притворным удивлением.

— И не одна дырка! — согласился Анзилай, наваливаясь на неё сверху всем телом и пытаясь раздвинуть ноги.

— Прекрати! — крикнула Кашинель и вывернулась из его рук.

Анзилай попробовал снова её обнять, но она стукнула его локтем и вскочила с широкого ложа. Она была очень хороша собой и, о Номос, совершенно бесстыдна. Тила никогда не раздевалась перед ним, Кашинель же, кажется, старалась пореже одеваться. Анзилая волновала эта мысль, он никогда раньше не сравнивал жену и любовницу, считая редкие приезды на Таричес секретным делом, о котором жене лучше не знать. Как можно сравнивать сытный домашний обед за столом и перламутрово-розовое мясо быстрой рыбы, которую ты снимаешь с остроги, вынырнув со дна залива, и жадно поедаешь, чуть присыпав солью?

— Эй, Ши! Иди поскорее ко мне, — позвал Анзилай.

Даже не обернувшись, она подошла к зеркальному столику, открыла ключом выдвижной ящик и замерла, глядя в него. Постояв немного, Кашинель задвинула ящик, прошла мимо струнного органа, впервые за пять дней подняла крышку и сыграла одной рукой печальную мелодию:

«Далёко за морем, где солнце встаёт, живёт в океане железный народ», — пропела она хрипловатым голосом и повернулась к Анзилаю.

В руках она держала стеклянную баночку, наполненную чем-то белым. Анзилай поманил её, и она наконец подошла и присела на ложе.

— Что это? — спросил Анзилай, обняв её за талию.

— На Таричесе есть высокогорный луг, там растут уродливые пурпурные цветы, — сказала Кашинель. — Если весна выпадает дождливой, то пчёлы не летают к этим цветам, выбирая медоносы поближе к ульям. Другое дело, когда весна выдаётся сухой, тогда они делают кушшу.

Она свинтила с баночки крышку, плавно поднесла её к носу и помахала над ней ладонью тем движением, которым пробовала запах духов.

— Вкусный мёд? — спросил Анзилай.

— Нет, он горький. Во всяком случае в первые минуты. Потом он становится… ярким.

— Ярким?

— Или громким, у кого как. Он может стать гладким, как речная галька. Или превратиться в запах печёного хлеба.

— Это наркотик? — понимающе спросил Анзилай.

— Ну нет же, глупый! — рассмеялась Кашинель. — Это кушша, мёд пурпурных цветов. Он делает все ощущения свежими, будто их промыли водой. И он их все перемешивает, так что ты слышишь цвет, видишь звук и осязаешь запах. Ты никогда не испытывал такого, Ан.

— А ты?

— И я никогда не испытывала такого.

Анзилай ни разу не прикасался к наркотикам, он видел в своей жизни немало наркоманов и понимал, что это прямая дорога к быстрой и стыдной смерти, но кушша не был наркотиком, Анзилай вспомнил, что читал о нём в сводке по Таричесу: модная штука для того, чтобы разнообразить занятия любовью.

— Давай же испытаем это! — согласился Анзилай. — Его надо съесть или втереть?

— Я положу его себе на язык, а потом я вотру его в тебя, Ан, — сказала Кашинель, и в груди Анзилая сладко ёкнуло. — Клянусь, тебе это понравится.

*

Стебель пылающего мускусом стекла восстал из самого центра Анзилая под умелым шорохом её звенящих губ. Он взял её за бёдра, текущие сквозь пальцы прохладным песком, направил мерную дробь своего барабана в её долгую струнную ноту. И она опустилась на него двумя тонами ниже, в область изумрудно-зелёного, а потом сразу возвысилась в огненную атональность. Они расслаивались спектрами запахов, переплетались ароматами сумрачных лесных цветов и соединялись блестящей гармонией хрустальных бликов. И он длил-длил-длил бархатный синий ритм, а она мерцала вокруг него флажолетами подгоревшей карамели, усложняя мелодию, добавляя узоры, вздувая пламя, пока они не поняли, что висят высоко над бездной и могут лишь взорваться разноцветными фейерверками раздавленной мяты и колотого льда…

Анзилай рухнул на ложе и блаженно раскинул руки. Кашинель положила голову ему на грудь и обняла его, сжала крепко-крепко, заплакала от счастья. Мир всё ещё старался извернуться потаённой стороной, посверкивал шорохом ветвей за окном, гудел шёлковой простынёй по обнажённой коже. Анзилай мягко отстранил любовницу, поднялся со своего ложа и пошёл к окну, это было целым неописуемым приключением. Там гудело басовой струной вечернее небо и звенели в унисон луны Сохо и Рохо. «Шиииииии», — сказал Анзилай, и фосфорические звуки улетели в заоконную темноту. «Шиииииии!» — крикнул он, повернувшись в комнату, и отзвуки запятнали стены быстро гаснущими следами.

Его взяли под руки и уложили обратно на ложе. Анзилай увидел, что это луны Сохо и Рохо сошли с небес, оставив там две чёрных дырки. По левую руку лежала Кашинель, ставшая в подступивших сумерках твёрдой и холодной, как застывший алебастр. По правую руку оказался какой-то мужчина, и Анзилай возмутился, кто это посмел нарушить их прекрасное уединение.

Он пробовал сесть, но Сохо мягко укладывала его обратно, она предвидела любое его движение, да и неудивительно — едва он хотел пошевелить рукой, как рука наливалась изнутри малиновым свечением, так что Анзилай перестал сопротивляться. Сохо села ему на грудь и принялась внимательно рассматривать его, лицо, шею, плечи, грудь, всё ниже и ниже. Анзилай даже решил, что это новая любовная игра, и попытался направить Сохо в нужную сторону, но она больно шлёпнула его по мошонке, и на мгновение Анзилаю почудилось, что она не луна, а старая женщина со смешной причёской вроде проросшей луковицы.

Луна Рохо стояла над соседним мужчиной и спрашивала о чём-то луну Сохо. Анзилай не понимал их слов, потому что они переговаривались гудением и волнами света. Луна Сохо отщипнула родинку с его бедра, будто вынула изюм из булочки. Луна Рохо взяла эту родинку и вдавила в бледное тесто плоти второго мужчины. Луна Сохо сняла татуировку с плеча Анзилая, а луна Рохо растянула её на плече второго мужчины. Луна Сохо слезла с Анзилая. Луна Рохо достала бритву и принялась подбривать бороду второго мужчины.

Анзилай поднялся, посмотрел на своего соседа по ложу и вдруг захохотал, так что обе луны удивлённо на него посмотрели. «Я понял! — смеялся Анзилай. — Я понял ваш план, смешно! Вы сделали меня сдвоенным, как вас!» Луна Рохо пожала плечами и вернулась к работе. Луна Сохо подошла к Анзилаю, блеснуло стекло, и что-то вонзилось в предплечье. Погружаясь в звенящую колокольчиками темноту, Анзилай последний раз посмотрел на мужчину, лежащего справа. Это был он сам, Анзилай. И это было смешно.

*

Молодой алонкей, приехавший пять дней назад в гостевой дом «Зелёная Звезда», вышел днём из верхней комнаты, спустился по лестнице и сказал горничной, что хочет прогуляться до улицы Жирного Гуся, чтобы купить большую коробку овощной лапши и бутылочку зелёного соуса. Горничная предложила отправить за покупками служку, но молодой алонкей отказался, объяснив, что хочет пройтись.

На улице Жирного Гуся он посетил заведение «Голодный Кот», где заказал себе самый большой горшок чёрной фасоли с тремя сортами мяса и самую большую кружку пива. Он провёл за едой около часа и оставил чрезмерно щедрую плату.

Он спустился по проспекту до высокого моста через горную речушку и остановился полюбоваться на живописные заросли ив. День выдался безоблачный, и люди попрятались от жары, но юношу видели торговец бананами, устроившийся со своим товаром под камышовым зонтиком, уличный художник, рисующий пейзаж с тем самым мостом, и стражник, пивший холодную воду под навесом уличной забегаловки.

Молодой человек, стоявший посредине моста, быстро взобрался на его перила, воздел руки к небу, словно просил у него благословения, а потом прыгнул головой вниз, прямо на острые камни.

Глава 8

Вокруг пекарни стоял восхитительный запах, и он привлекал посетителей лучше всяких зазывал и вывесок. Тилем сидел во внутреннем дворике под раскидистым деревом. Перед ним на столе стоял кувшин с водой, в которой позвякивали льдинки. По другую сторону сидел пышный старик в белоснежном одеянии, владелец пекарни. В руке он держал плошку с мелкими зёрнышками.

— Ты интересуешься, пожалуй, самым скучным растением на острове, — сказал старик. — Чинчисом посыпают свежие булочки, поверх сахарной глазури. Всё.

— Где у вас его выращивают? — спросил Тилем.

— Да везде, о Номос! Он растёт по всему острову, как сорняк.

— Ясно, — сказал Тилем, налил два стакана воды, один пододвинул старику, второй медленно выпил сам.

— Я не пью воду, — усмехнулся старик. — Стоило уйти на покой, чтобы хлебать на Таричесе рыбье питьё! — он помахал в воздухе рукой, из-под деревянной террасы выбралась босоногая девчонка лет пяти, вытянула из колодца ведро, достала из ведра глиняный кувшин с двумя ручками и притащила его под дерево.

Старик выплеснул на землю воду и налил себе чаги, погладил девочку по голове и шлёпнул её по заднице, чтобы бежала. Она чмокнула его в щёку, сноровисто забралась на дерево и уселась на ветке. Сверху на стол упали две тугие зелёные ягодки.

— Внучка? — спросил Тилем.

— Дочь, — ответил старик и выплеснул стакан в рот. — Услышь я от кого-нибудь другого о такой цели визита на Таричес, кого угодно, кроме тебя, я бы решил, что меня разыгрывают втёмную. Или что начальство решило вот эдак отправить тебя в отпуск. Что там за дела на Камолле?

— Там чума, — сказал Тилем. — Нечем гордиться, правда.

«Кто-то идёт», — сказал Синий Кот внутри головы Тилема, лениво приоткрыв один глаз. Тилем посмотрел на старика и увидел, что тот отставил стакан и обернулся на низенькую арку, ведущую на улицу. У Пинфора, бывшего радиса Круга Пыли, не было сторожка — похоже, он просто кого-то ждал. Из арки выглянул парнишка, высокий и тощий, с кожей цвета лоснящегося угля. Он зыркнул на Тилема, но Пинфор поманил его рукой, и тот подошёл.

— Моё ухо, — представил его старик, плеснул в стакан чаги и бросил в него медную денежку. Парень осушил стакан, спрятал монетку в рукав и широко улыбнулся. — Рассказывай, — поощрил его Пинфор.

— А с горбатого моста сияющий фэй сиганул, — сказал парень. — А башкой вниз.

— Пьяный? — спросил Пинфор равнодушно. — Или в трепете?

— А говорят, что трезвый. А говорят, что бестрепетный, неделю назад приехал.

— И куда его? — спросил Пинфор.

— А говорят… А говорят… В эту, как её… Где слоны.

— Госпиталь на «Пяти Слонах»? — спросил Пинфор.

— Ага! — просиял парень.

— Тренируй мозги, — посоветовал Пинфор. — А то уши у тебя развесистые, а из мозгов всё вываливается, как из драной торбочки. Как зовут алонкея?

— А это я знаю, — обрадовался парень. — Анзилай.

Пинфор отставил стакан и посмотрел на Тилема. Сверху, с дерева, прямо в лоб чёрного парнишки прилетела зелёная ягода, он посмотрел на пристроившуюся на ветке дочь Пинфора и вымученно улыбнулся.

*

Алонкей лежал в деревянном ящике со льдом. Левая половина лица покойника казалась неестественно весёлой, хотя веселиться было нечему — правая половина лица напоминала вишнёвый пирог, на который кто-то наступил. Тилем всмотрелся в него, потом задрал левый рукав, на бледной коже плеча оказалась татуировка, пятиугольник, окружающий развёрнутого грозным клювом Ику-тулсу, крылатого и злобного осьминога из алонкейских сказок.

— Откуда узнали имя? — спросил Тилем.

— Байза лежала в кармане, — ответил распорядитель покойницкой. — Анзилай из Риномоса. Остановился в «Зелёной Звезде» шесть дней назад. И чего его на тот мост понесло?

Тилем приспустил шаровары покойника, обнажив курчавый пах и подобравшийся улиточкой член. Нашел родинку на внутренней стороне правого бедра и поднял взгляд на Пинфора, который подпирал колонну у входа в покойницкую.

— Это он, — сказал Тилем.

— Да понял я уже, — раздражённо ответил старик.

— Причина смерти установлена? — спросил Тилем распорядителя.

— А как же! — ухмыльнулся распорядитель, косясь на размозженную голову. — Пищевое отравление, полагаю.

Тилем посмотрел на него безо всякой улыбки, повернулся к стене и снял с крючка чёрный прозекторский халат.

— С этой версии и начнём, — сказал он распорядителю. — Пусть его переложат на стол. И принесите штук пять гальванических шаров.

— Какого чёрта? — изумился распорядитель.

— Буду делать вскрытие, — сказал Тилем. — Дело в том, что я знаю этого алонкея. Такие, как он, просто так с моста не прыгают.

— Что это за дела? — заволновался распорядитель. — Вот так вот приходите с улицы и ну давай потрошить моих покойников? А родня его потом чего мне скажет?

— Мы ему ближе чем родня, — сказал Тилем. — Давайте уже приступим.

*

Тилем поднялся из подвала через полтора часа. Он подсел к Пинфору, ожидавшему его на лавочке возле больницы. Горячий сырой воздух физически давил после выстуженной покойницкой.

— Ну и что? — спросил Пинфор.

— Очень странные дела, — ответил Тилем. — Ты же хорошо его помнишь?

— Я всех вас помню, — ответил Пинфор, мрачно обмахиваясь веером.

— Анзилай никогда не ел мяса, только рыбу, добытую своей острогой. А теперь его желудок набит мясом.

— Избавь меня от подробностей, — сказал Пинфор. — Ты, пожалуй, самый бесчувственный из моих воспитанников. Ну и что? Он налопался мяса и решил свести счёты с жизнью?

— Он совершил несвойственный ему поступок, — задумчиво сказал Тилем. — Он совершил два несвойственных ему поступка.

— А какой второй?

— Прыгнул головой на камни.

— Люди меняются, знаешь ли, — сказал Пинфор, поднимаясь с лавочки. — Они начинают жрать мясо, заболевают неизлечимыми болезнями или сходят с ума от тоски. Покончить с этой жизнью… Да всякий может это сделать.

— Я удивлён не тем, что он покончил с собой, — терпеливо объяснил Тилем. — Но Анзилай никогда не покончил бы с собой таким способом, я же его помню. Он бы повесился, Пинфор, для меня так это ясно.

Синий Кот в голове Тилема удовлетворённо мурлыкнул.

— Пинфор, у тебя есть знакомства в местной страже? Номос с ними, с этими цветочками, я хочу выяснить, что случилось с лучшим химиком Риномоса.

*

Анзилай пришёл в себя и застонал. Ему казалось, что его сняли с дыбы, болел каждый мускул. Он открыл глаза, но в комнате было темно, где-то капала вода, он пошарил вокруг себя, но ничего, кроме влажных простыней и подушек, не нашёл.

— Ши… — прошептал Анзилай. — Сколько же я спал?

Кашинель ему не ответила, Анзилай сел на ложе, протянул руку, чтобы нащупать кувшин цветочной воды, который любовница всегда ставила на прикроватный столик, но наткнулся на холодную каменную стену, невесть откуда выросшую в спальне.

— Ши! — крикнул Анзилай, ощупывая стену пальцами.

Этой стены не могло быть в той комнате, где он провёл с Кашинель столько счастливых дней. Он нащупал грубую кладку, с которой сыпалась крошка, по стене сочилась вода. Анзилай перекатился на противоположную сторону ложа, слишком маленького, не того, и с обратной стороны тоже оказалась стена.

Над головой раздался скрип, какие-то хлопья посыпались на волосы, Анзилай посмотрел вверх и закрыл глаза ладонью от яркого света: высоко над головой раскрылся сияющий квадрат. Прищурившись, он разглядел, что находится на дне каменной ямы глубиной метра в четыре. Похоже, что он каким-то образом угодил в кутузку на Таричесе. Анзилай попробовал вспомнить вчерашнее, но ничего не вспоминалось, вот он и Кашинель занимаются любовью, потом он засыпает в утомлении, и ему снится страшноватый сон про две луны, спустившиеся с неба…

— Эй! Кто там! — крикнул Анзилай, поднявшись на ноги.

— Очнулса, фый? — спросил его мужской голос с каким-то странным акцентом, будто горячую картофелину во рту держит. Над срезом квадрата появилась голова.

— Что случилось? — спросил Анзилай.

— Барыгыс, лысныца, — ответил голос. — Лызай суда. Лызай!

Верёвочная лестница упала из квадратного люка и больно стукнула Анзилая по плечу, отозвавшись почему-то яркой огненной вспышкой внутри головы. Анзилай взялся за перекладины и быстро выбрался из ямы.

Он оказался в каком-то подвале, вроде винного погреба. Сводчатый каменный потолок, утоптанный земляной пол, дубовая бочка в углу. На стене висело большое зубчатое колесо, сделанное из позеленевшей меди. Анзилай обернулся и увидел коренастого мужчину, одетого не в форму стражника с Таричеса, а в какой-то джутовый мешок с дырками для головы и рук. Мужчина был коротко острижен, его длинная борода, заплетённая в тонкие косички, была перекинута через плечо.

— Где я? — спросил его Анзилай.

— Очнулса фый, — ответил мужчина и бросил ему свёрток, который упал под ноги и оказался таким же джутовым мешком с дырками и парой плетёных сандалий.

Анзилай вдруг понял, что на нём нет никакой одежды, за неделю на Таричесе, где он почти не покидал комнаты в «Зелёной Звезде», это стало привычным. Он быстро натянул на себя мешок и вдел ноги в сандалии, на земляном полу было холодновато. Мужчина дождался, пока он оденется и поманил его рукой:

— Лызай суда, лызай.

Они прошли по длинному коридору с висящими под сводами гальваническими светильниками и оказались в большом круглом зале, в центре которого находился широкий колодец, окружённый чугунной оградкой. На краю колодца стояла будка с большим колесом на крыше, и Анзилай понял, что это лифт, вроде тех, что устраивают в шахтах. Он вспомнил, что на Таричесе есть изумрудная шахта, но как он в ней оказался, было совершенно непонятно.

Его провожатый вновь поманил Анзилая, они свернули в соседний коридор, так же освещённый гальваникой, дошли до его конца и остановились перед окованной железом дверью. Бородач отворил дверь и жестами показал, что Анзилаю надо в неё войти.

— Что там? — спросил Анзилай.

— Барыгыс, лысныца, — ответил мужчина.

За дверью горел яркий свет, и Анзилай, сомневаясь, вошёл в неё. Там оказался кабинет с ящиками каталогов, парой кожаных кресел и столом, над которым висело зубчатое колесо, но не медное и грязное, как в помещении с каменной ямой, а золотое, солидно блестящее. За столом сидел мужчина в сером хитоне и что-то быстро писал в толстую тетрадь. Он был плешив, и его волосы были зачёсаны через плешь. Мужчина поднял глаза на вошедшего и сказал:

— А вот и вы, Анзилай! Здравствуйте. Меня зовут Инженер.

— Здравствуйте, Инженер, — ответил Анзилай. — Скажите, где я нахожусь?

— Вы находитесь… А как вы думаете?

— В изумрудной шахте, — сказал Анзилай.

— Все сразу думают на изумрудную шахту, — рассмеялся Инженер. — Всё верно, на Таричесе никаких других шахт и нет, но вы бы посмотрели на неё, там всё совсем не так, узкие лазы, шахтёры с кирками, грязь.

— То есть мы не в шахте? — спросил Анзилай.

— В шахте, — сказал Инженер.

— То есть мы… То есть, по-вашему, мы не на Таричесе? — спросил Анзилай.

— О да. Мы в пяти тысячах километров от Таричеса.

Анзилай покачал головой и рассмеялся, хотя повода для смеха не было — он находился в каком-то подземелье один на один с сумасшедшим, который называл его по имени. Впрочем, имя можно было узнать из байзы. Но байза хранилась в шкатулке, в комнате у Кашинель, и Анзилай не помнил, чтобы доставал её оттуда. Вчерашняя ночь кончилась как-то странно, две луны, шершавый холод, яркий вкус, зеркало. Зеркало? Да, Кашинель принесла в постель зеркало…

— Откуда вы знаете, что я Анзилай? Кто вы, чёрт возьми? И где мы? Что со мной случилось?

— У вас не темнеет в глазах? — тревожно спросил его Инженер. — Звон в ушах? Сердце частит? Врача? Эй! — крикнул Инженер в коридор. — Позови врача! Тан-хы-шой цваза! Рапи, рапи!

— Кто вы? — вцепился в него Анзилай.

— Я — Инженер. Конечно, я знаю, как вас зовут, Анзилай, посмотрите на стену, ну же!

Анзилай повернул голову и увидел на стене карандашный рисунок в строгой металлической рамке, где кто-то скупо, но очень точно изобразил его, Анзилая, с большой бородой — значит, до взрыва в лаборатории, когда погиб тигельщик, а у Анзилая обгорели борода и брови.

— В Ордене Механиков у вас много поклонников, — сказал Инженер, протягивая Анзилаю стакан воды. — Мы давно мечтали с вами познакомиться.

— Что это такое — «Орден Механиков»? — спросил Анзилай.

— Могущественная организация, объединяющая людей дела.

— Вы из Круга Железа, Инженер? Вы учёный?

— Мы не алонкеи, — сказал Инженер печально. — У нас нет кругов, природа разделила нас океаном, а вы, алонкеи, разделяете нас силой оружия. «Закон Головы», так вы это называете? «Островитянам запрещено передвигаться между архипелагами, иначе как на корабле народа Алонкеев. За нарушение этого закона — усекновение головы нарушившего».

— Я никогда не слыхал о вашем Ордене, — прошептал Анзилай.

— Как долго просуществовал бы Орден, узнай вы о нём? — раздался голос за спиной Анзилая.

В дверях комнаты стоял высокий худой мужчина в таком же сером хитоне, как и у Инженера. Он смотрел на Анзилая через очки с большими круглыми стёклами.

— Врач, ну наконец-то, — с облегчением сказал Инженер.

— Как быстро примчались бы к нам ваши стопушечные «кракены»? Скольких вырезали бы мясники Круга Ртути? «Закон Головы» неумолим, — продолжил Врач, не обратив на Инженера никакого внимания.

— Послушайте, давайте без политики, — устало сказал Анзилай. — Я учёный, мне не подчиняется Круг Ртути. Просто выпустите меня отсюда, и я пойду домой, я же не пленник, надеюсь? И вы не станете мне рассказывать сказку про остров Таричес в пяти тысячах километров?

Врач посмотрел на Инженера вопросительно, и тот виновато пожал плечами.

— Вчера вы развлекались с любовницей в «Зелёной Звезде» и отведали кушшу, мёд пурпурных цветов. Вас доставили ко мне, а я умею приводить в чувство алонкеев. У некоторых из вас кушша вызывает провалы в памяти, вы же не помните окончание этой ночи?

— Не очень помню.

— А сейчас ваша память остра? Рассудок бодр?

— Более чем.

— Вот и прекрасно. Давайте же выйдем на свежий воздух, — заключил Врач.

Они покинули кабинет Инженера, миновали ещё один длинный коридор и оказались возле клетки лифта, рядом с которым стояла большая чёрная собака, брылястая и страшная.

— Он со мной, — сказал Врач, и Анзилай увидел в собачьих глазах какую-то тень понимания.

Войдя в клетку, Инженер опустил решетчатую дверь и дёрнул верёвку, свисающую с потолка. Лифт плавно двинулся вверх, за решёткой проплывали стены шахты, похожие на слоёный торт. Через равные промежутки на стенах висели таблички с непонятными значками.

— Мускульная тяга? — спросил Анзилай, но Инженер не ответил, а только вежливо улыбнулся.

От нечего делать Анзилай начал считать про себя и, когда они остановились, отметил, что подъём занял около десяти минут. Инженер поднял дверь лифта, и они вышли на широкую площадку, вырубленную в скалах. Дул горячий ветер. Анзилай подошёл к краю площадки, опёрся на деревянную ограду и посмотрел вниз.

Они находились на высокой скале, окружённой волнующимися на ветру джунглями, которые разрослись и заняли всю территорию до самой береговой полосы. Океан вокруг пенился на многочисленных острых рифах; если к острову и можно было подойти, то лишь на небольшом судёнышке. Не было никакого человеческого жилья, не было вообще ничего знакомого.

Инженер похлопал его по плечу и указал пальцем за спину. Анзилай повернулся и онемел от удивления и ужаса. С севера, от океана и до самого неба, поднималось зеленоватое сияние, похожее на дрожащие волны пламени. Анзилай только теперь услышал звук, лежащий на фоне завывания ветра и грохота океана, это была бесконечная густая басовая нота.

— Граница Ада, — прошептал Анзилай. — Это же Граница Ада?

— Всё так, — улыбнулся Инженер, довольный произведённым эффектом.

— Но она же… Позвольте, она же…

— Она в четырёх тысячах километров от Таричеса, хотели вы сказать?

— Да, — прошептал потрясённый Анзилай. — Где я?!

— Вы находитесь на острове Салк-Ти. До Границы Ада от нас триста километров, но иногда она подходит совсем близко, как сегодня, случается, что и ближе.

— Как я сюда попал?

— Способ, которым вы сюда попали, самый большой секрет Ордена Механиков, — Инженер прижал руку к сердцу.

— И я сумел воспользоваться этим способом? Сам? Без памяти? — поразился Анзилай, вспомнив вдруг свои детские сны, в которых он умел летать между островами, разгоняясь с помощью особым образом сложенных пальцев.

— Мы вас похитили, — сказал Врач. — Ради того, чтобы скрыть вашу пропажу, отдал жизнь один из наших братьев. Мы знаем, что вы создали некое вещество под названием «иммонтал». Вы научите нас его делать. Вы научите нас многому.

— Это вряд ли, — усмехнулся Анзилай. — Не знаю, каким трюком вы лишили меня памяти, но вырвать из меня секрет «иммонтала» вы не сможете. Меня готовили в Круге Ртути, если попробуете меня пытать — я просто умру.

— Мы не будем вас пытать, — возмутился Врач. — Ваш мозг — машина тонкой настройки, я не сунусь к его секретам с ломиком и кувалдой. Вы всё расскажете сами уже через два-три месяца.

— Через пару недель, даже раньше, меня сведёт с ума трепет земли, — сказал Анзилай, наливаясь злобой.

— Я же вам говорил, Анзилай, я умею приводить в чувство ваше семя, — Врач приблизил своё лицо к Анзилаю, его зрачки расширились, и глаза его стали похожи на глаза филина или ночного лемура. Врач был положительно страшен. — В глубине острова Салк-Ти есть огромный колодец, в который прибывает вода из океана. Мы называем его «Устье». Алонкеи вроде вас могут жить в «Устье» годами. Трепет земли, действуя постепенно, вылущит вашу личность. Вы всё нам расскажете и покажете. Мы выжмем вас досуха, алонкей, чурающийся политики. Ни одного волоса не упадёт с вашей драгоценной головы.

Анзилай ударил Врача по лицу и бросился к краю площадки, спрыгнуть, убить себя, улететь от этого ужаса. Из-за скалы тотчас выпрыгнули бородатые люди, повалили его на камень и мигом связали руки и ноги широкими матерчатыми поясами.

Глава 9

Сонн пододвинул табурет к стене, забрался на него, вцепился пальцами в кирпич и стал расшатывать. С постели призывно закурлыкала девка. Она была ненасытна, и часу не прошло, а уже опять. В арестантской на Таричесе был ништяк — кормили жирно, приводили баб, только курево не разрешалось и вместо чаги давали разбавленное вино.

— Сейчас приду, жопастенькая, — сказал Сонн, просовывая руку в тайник.

В табачном кисете, среди зёрен риса, впитывающего влагу, лежали три самокрутки. Сонн вытащил одну, понюхал, уловив пряный запах с какой-то гнилостной ноткой.

— Ага! Райка! Райская колючка! — обрадовался Сонн, сунул папиросу в рот, убрал кисет в тайник и задвинул кирпич на место.

Хорошо иметь друзей среди местных, положили курево, да не простое, а весёлое, «райку», подвяленные листья колючего кустарника, произрастающего на соседнем Таричесу острове Акалону. Он подкурил от свечи, осторожно затянулся и посмотрел на девку. Девка улыбнулась.

— Может, ничего страшнее и нету, — сказал Сонн. — Этот муравьиный лаз… Обоссаться можно.

Девка улыбнулась, помяла свои большие груди, перевернулась на живот и призывно посмотрела на него. Сонн затянулся. Сладкий и гнилой дым от «райки» пьянил, он почувствовал, как немеют пальцы ног.

— Вот они учат — нельзя соваться в лаз с оружием. А я видел раз парня, который полез в него голышом, как положено, но на той стороне, когда вылез, у него во рту не было передних зубов!

Сонн лёг на кровать рядом с девкой, шлёпнул её по заднице и протянул докуренную до половины папиросу. Она лизнула его в нос, как собака, положила голову на плечо и стала курить быстрыми короткими затяжками.

— А он, значит, орёт. И на ноги вскочил, по пещере бегает, за яйца держится, а они огромные, сизые… Это я потом разглядел, когда он умер.

Сонн приложился к кувшину с разбавленным вином, выглотал половину и оставил его стоять на груди.

— Я так понимаю, что в муравьином лазе у него зубы перескочили изо рта в яйца. Храни меня Номос, как говорится. Храни меня Номос!

Двери арестантской распахнулись. Сонн мигом вырвал у девки папиросу изо рта и бросил окурок в кувшин. В комнату вошла Мама в сопровождении двух бородатых охранников с Салк-Ти. Девка ухнула и прикрылась шерстяным одеялом. Мама, немолодая женщина с волосами, забранными в пучок на макушке, махнула рукой и произнесла длинную фразу на неизвестном Сонну языке. Охранники вытащили девку из-под одеяла и вытолкали её в коридор. Мама посмотрела на голого Сонна, пододвинула табуретку, на которой он недавно стоял.

— Ты вообще соображаешь, что говоришь? — сказала Мама, присаживаясь.

— А что? — нагло спросил Сонн.

— Если бы эта девка не была глухой дурой, мне пришлось бы её убить.

— Вот эту не убивай, — сказал Сонн. — Она хорошая. И ещё три дня назад была беленькая, тоже не убивай.

— Механики рассмотрели твоё дело, — сказала Мама. — Ты напортачил на Камолле, я с трудом их убедила, что тебя пока ещё рано делить на ноль. Ты понижен. Надень уже портки.

— Спасибо, Мама, — сказал Сонн и потянулся за одеждой.

— Нам нужна была война с Камолле. Война, которую вел бы Круг Ртути с Ачтаплиса. Зачем она нам, Сонн?

— Чтобы Ачтаплис получил моральное право считать Камолле своим, — ответил Сонн, натягивая рубашку.

— А зачем нам это нужно?

— Уничтожить алонкеев под силу только самим алонкеям, — сказал Сонн. — Мы должны дуть на угли внутренней вражды, чтобы однажды между Ачтаплисом и Риномосом вспыхнуло пламя.

— Неужели помнишь? — усмехнулась Мама. — Неужели «райка» не выела тебе мозги?

— Мозги у меня в порядке, Мама, ты же знаешь. Не появись в самый ненужный момент этот алонкей с золотой байзой, к острову уже подходили бы ачтаплисские пиктрисы. Вот кому стоило бы вырезать ливер, — Сонн застегнул пояс и вопросительно посмотрел на Маму. Она протянула Сонну кинжал.

— Похоже, что ты недолго останешься в пешках, — сказала Мама. — Идём, есть одно дело.

Они вышли из арестантской, миновали лабиринт подземных переходов и вышли в «Муравейник», ярко освещённый гальваническими шарами круглый зал с потолком, сходящимся в купол высоко над головами. В зале стояло низкое и непрекращающееся гудение, по стенам были расплёсканы десятки чёрных «муравьиных лазов», ведущих в самые разные части мира. Вдоль стен прохаживались патрули, вооружённые арбалетами. Даже самый сильный человек, выбравшийся из «муравьиного лаза», не был способен к борьбе, но магия Предков подкидывала сюрпризы. Однажды из лаза, который вёл на унылый и совершенно необитаемый ледяной остров, выбралась тварь, похожая на огромного богомола, убила двух патрульных и несколько часов скрывалась в подземелье.

*

Фоз, хозяин «Зелёной Звезды», после известия о самоубийстве отдыхавшего в его доме фэя запер Кашинель в маленькой кладовке напротив комнаты, которую она занимала. Он носился по коридору и плакал, призывая голодных демонов тумана обглодать её кости и высосать из них мозг. Сорвав со стены меч, украшавший его спальню, Фоз бросился к двери кладовки, истерично визжа: «Я обезглавлю тебя, ведьма!», но служки остановили его, забрали тупой и негодный меч, отнесли хозяина на ложе. Всё это было представлением, хозяин не знал, что с ней делать, и ждал, когда придёт Мама.

Мама, старуха в красном халате с волосами, забранными в пучок над головой, пришла поздно вечером в сопровождении высокого мужчины с глумливой улыбкой. Они выпустили её из заточения и отвели в спальню, где прошла их последняя с Анзилаем ночь.

— Добрая доченька, — ласково сказала Мама, обнимая Кашинель. — Всё сделала, не расстроила меня.

— Спасибо, Мама, — закивала головой Кашинель.

— А сердечко как колотится! — расстроилась Мама. — Жалеешь его? Конечно, жалеешь, страсть-то какая, головой на камни!

— Не жалею, Мама, — сказала Кашинель. — Туда ему и дорога, пусть голодные демоны высосут ему кости…

— Плачет, — сказал высокий мужчина, пришедший с Мамой. — Слёзы так и льются. Тебя утешить, маленькая?

— Заправь свой член в штаны, Сонн! — тявкнула на него Мама, отстраняясь от Кашинель и заглядывая ей в глаза. — Сердце у моей малышки нежное, сочится любовью, ну что ты с ним поделаешь.

Мама достала платок и утёрла ей слёзы. Кашинель показалось, что в сухих глазах Мамы тоже мелькнуло какое-то живое чувство.

— Тебя бы забрать сейчас, — задумчиво сказала Мама. — Да ведь завтра придут дознаватели. Истинному фэю взбрело на ум прыгнуть с моста, а его любовница пропала — подозрительно. Так что ты поговоришь с дознавателем, а я тебя после заберу к себе, в «Баронессу Каракатицу», поняла? После.

— Растреплет, — ухмыльнулся Сонн. — Уж и не знаю о чём, но всё растреплет.

— А ничего и не растреплет, — сказала Мама. — На это у нас Высокий Траур есть, да, доченька?

— Нет… — прошептала Кашинель.

— Да, — ласково улыбнувшись, сказала мама. — Конечно же да. Сонн, сходи к этому жирному козлу Фозу и принеси от него шкатулку для Высокого Траура.

— Мама, пожалуйста! — заплакала Кашинель.

— Тебе же будет лучше, — погладила её по голове Мама. — И легче. А мне будет спокойней за тебя, потому что болтливые языки отстригают, а любопытные глазоньки выкалывают.

*

Девушка-дознаватель, которой поручили вести дело о гибели Анзилая, оказалась совсем молоденькой, лет шестнадцати. На ней были форменные шаровары, белая рубаха с узкими рукавами и кожаная жилетка со вшитыми металлическими бляхами. Она была обута в плетёные сандалии, на поясе висела бамбуковая дубинка, утяжелённая свинцом, и фляга с водой. На пальцы левой руки она нацепила «крабов», специальные перстни с шипами, которыми удобно хватать за руку воришек в толпе. Кожаная байза стражника была привязана ко лбу специальным шнурком. Если верить байзе, то девушку звали Ло. Тилем разглядывал её с минуту, потом тихо кашлянул.

— Ой, — обернулась она, сложила руки в ритуальном приветствии и поклонилась. — Бестрепетного моря, осиянный светом фэй!

— Меня зовут Тилем, и я не фэй, — сказал Тилем, и она так искренне огорчилась, что ему даже стало смешно. — Я обыкновенный ошэ из Круга Пыли. Значит, вы будете вести дело об убийстве фэя Анзилая? Пинфор сказал, что вы знаете на Таричесе все входы, выходы и крысиные норы.

— Это так, Тилем, — согласилась Ло, и лицо её посуровело. — Но о каком убийстве ты говоришь? Разве на Таричесе убили фэя?!

— Полагаю, что да.

Девушка замерла, и глаза её расширились от ужаса. Жители Таричеса не были ангелами, а остров нисколько не напоминал детскую песочницу, но алонкеев, истинных фэев, аборигены почитали за полубогов. Если торговец скотом из Круга Соли забредал в поисках приключений на дальнюю улочку города, его преследовали старухи, чтобы благословил.

Ло и Тилем стояли возле здания Стражи Таричеса, из каменных ворот то и дело выбегали стражники, и девушек среди них было совсем немного.

— Давай уясним, ты говоришь про фэя, который вчера прыгнул с моста?

— Про него.

— Трое свидетелей видели, что он прыгнул сам, никто его не толкал! — очень уверенно сказала Ло.

И Тилем вспомнил неписаный местный закон, который привлекал алонкеев на Таричес как пчёл на сладкий мёд: «Желания фэев не обсуждаются». Этот закон имел множество нюансов, но в основном дело обстояло именно так. Если алонкей хочет купить «снежинку», запрещённую у аборигенов, ему продадут. Если алонкей хочет бегать голышом по улице, надышавшись «снежинкой», то никто ему не помешает. Если он решит подраться в кабаке на улице Красного Апельсина, то аборигены опустят руки и примут побои с радостью, потом, правда, придётся заплатить виру. С другой стороны, реши алонкей сигануть с моста, никто его не осудит, не удержит и не станет разбираться в причинах, к этому приведших.

— Или ты считаешь, что он позволил себе напиться до такого состояния, что сошёл с ума? В таком случае надо поговорить с хозяином гостевого дома, в котором он остановился.

*

Хозяин «Зелёной Звезды» пододвинул Ло дорожную сумку с вещами Анзилая. Три пары белья, бечева с золотыми «кракенами», бечева с серебром, несессер, походная тушечница-непроливайка и пенал с приборами для письма.

— Это невосполнимая утрата, — сказал хозяин и поднял на Тилема красные заплаканные глаза, окружённые ритуальным траурным узором. — Он сочетается с Номошем, нам остаются лишь слёзы.

— Я хотела бы увидеть девушек, с которыми он проводил время, — сказала Ло.

— Осиянный светом фэй Анзилай делился своим драгоценным временем с одной девушкой на протяжении вот уже пяти лет, — печально сказал хозяин. — Её зовут Кашинель. Позвольте, я провожу вас в её комнату.

Они поднялись по широкой винтовой лестнице под самую крышу «Зелёной Звезды». Ло шагала впереди, похлопывая ладонью по камышовой дубинке и с интересом рассматривая полуголых девиц, шмыгающих по лестнице вверх и вниз, будто встревоженные мартышки.

В комнате было пустовато. Мелкие вещички, которыми окружает себя всякая девушка с улицы Летучей Рыбы, бесконечные хрустальные пузырьки, коробочки, зеркальца, ленты и заколки были собраны в три камышовые коробки. Циновки, разбросанные по полу безо всякого порядка, огромное ложе белого дерева, с которого сняли матрасы и шёлковые простыни. На краю этого пустого ложа сидела девушка в длинном синем платье. Её совсем недавно постригли и выбрили голову, на прикроватном столике стояла плошка мыльной воды, из которой торчала черепаховая рукоять опасной бритвы, да лежали серебряные ножницы. Служка ползал по полу, собирая остриженные волосы в холщовый мешок.

Её голова, покрытая витиеватыми траурными узорами, была опущена. Лицо, выкрашенное тёмно-серой краской, не выражало никаких эмоций, словно лицо куклы. Её губы были зашиты аккуратными стежками толстой нити.

— Она в Высоком Трауре, — сказал хозяин тихо. — Соглашается дважды в день пить подслащённую воду через соломинку. Вы хотите её дополнительно наказать?

— Алонкеи пока не винят её в смерти своего собрата, — сказала Ло. — Мне бы хотелось поговорить с ней, чтобы всё выяснить.

— Как вы понимаете…

— Она грамотная? — спросил Тилем.

— Грамотная, — кивнул хозяин. — Читает и пишет на койхе.

Ло принесла лист бумаги, перо и тушечницу. Тилем опустился на пол перед Кашинель и поймал её взгляд. Вблизи было видно, что краску на лицо ей накладывали не единожды, от глаз до подбородка тянулись широкие дорожки слёз, где краска была бледнее. Он положил бумагу ей на колени, собрал пальцы в горсть и вложил в них перо.

— Тебя зовут Кашинель? — спросил Тилем.

Девушка кивнула.

— Мне надо поговорить с тобой, насчёт вчерашнего. Я друг Анзилая.

Девушка закрыла глаза и быстро покачала головой.

— Великий Траур продлится десять дней, — сказал хозяин. — Пока душа алонкея взбирается по крутым утёсам, стремясь достигнуть Облачного Края, девушка будет молчать.

— Она может кивать головой, отвечая на вопросы? — спросила Ло.

— Мир для неё на десять дней сделан из хрусталя, — сказал хозяин. — Малейшее слово обрушит хрупкую канитель…

— Кивание головой её не обрушит, — сказала Ло.

Тилем поднялся с пола и прошёлся по комнате, выглянул из широкого окна, откуда виднелось сухое русло горной речушки и злополучный мост. На подоконнике лежали наброски тушью, быстрые и весьма нескромные рисунки юноши и девушки, занимающихся любовью. Лицо Кашинель в профиль. Лицо Анзилая в фас. Наброски были сделаны двумя разными людьми.

Тилем осмотрел дверной замок, но не обнаружил следов взлома. Он вышел из комнаты, вспугнув любопытных служек, прошёл в конец коридора и увидел маленькую лестницу на чердак. Круглый люк по краям был заткан пыльной паутиной. Тилем вытащил из угла служку, но тот ни слова не понимал, непрерывно трясся и всё порывался упасть на колени. Вернувшись в комнату, Тилем посмотрел на Ло, и она пожала плечами:

— Она не видела, чтобы осиянный светом фэй позволял себе упиваться вином. Она не видела, чтобы осиянный светом фэй позволял себе наркотики. Она не огорчала осиянного светом фэя так, чтобы он лишил себя жизни, этого, впрочем, никак не докажешь. Она не замечала у осиянного светом фэя признаков трепета земли. Что скажешь?

— Ты виновна в смерти Анзилая? — спросил Тилем.

Кашинель задрожала и помотала головой. Из глаз её снова брызнули слёзы и побежали, размывая грязные дорожки на щеках.

— Ты знаешь что-нибудь о его смерти, чего не знаем мы?

— Ай-яй-яй, неизбывное горе! — вдруг заголосил хозяин. — Приходите, когда осядет дым и разойдутся швы. Приходите, и мы поговорим. Десять дней траура. Десять дней!

— Мы её забираем, — сказал Тилем.

— Конечно забираете, — меленько закивал головой хозяин. — Только дайте мне изымающую байзу и забирайте.

— Разве она не вольная гражданка Таричеса? — нахмурилась Ло.

— Нет, Кашинель — моя собственность, — расплылся в улыбке хозяин. — Очень для меня ценная.

— Может, у вас имущественная байза есть? — спросила Ло.

— Вот она, извольте, — поклонился хозяин и вытянул из рукава оловянную бляшку с выбитыми на ней значками. — Только из моих рук, смею попросить.

Ло взяла байзу со вдетой в неё цепочкой и принялась её внимательно изучать. Тилем осмотрелся по сторонам и спросил:

— А куда делись все вещи?

— В сундуки, — сказал хозяин. — Завтра сюда вселится другая девушка. А эта девушка отправится в другую часть Таричеса, шелушить рис и рожать детей. Я лишаю её имени.

— Он в своём праве, — сказала Ло, возвращая хозяину байзу. — Мы не можем её забрать.

— Вы можете получить разрешение, чтобы мы её забрали? — спросил Тилем.

— Основание? Она не совершила никаких преступлений. И её хозяин не совершил ничего противозаконного.

— Она участвовала в убийстве фэя! — сказал Тилем.

В комнате повисла тишина. Ло подобралась и положила руку на свою бамбуковую дубинку.

— Это очень серьёзное обвинение, ошэ Тилем, — сказала она строго. — И оно требует доказательств, которых я пока не вижу. Через десять дней Кашинель будет допрошена, если угодно, но не раньше.

Кашинель, которая всё это время сидела на кровати с тушечницей и бумагой, мыкнула что-то сквозь зашитые губы, скомкала бумагу, сломала в кулаке перо, упала на колени, перепачкавшись в разлитых чернилах, подползла к Тилему, поймала его за руку, уткнулась в неё и зарыдала. Вбежавшие служки подняли её на ноги и потащили в угол, вслед за ними бросились какие-то няньки и бабки с дымящимися благовониями и пахучими солями.

Тилем промокнул руку, выпачканную в чернилах, платком. Хозяин, непрерывно причитая, взял его за локоть и потащил из комнаты вежливо, но непреклонно. Они вышли на улицу, в немилосердную, оглушающую жару.

— При всём уважении к радису Пинфору, я ничего не могу для вас сделать, ошэ Тилем, — сказала Ло.

— Вы совершаете огромную ошибку, — ответил Тилем.

— Может быть. Через десять дней жду вас в управе, я разрешу вам поприсутствовать при допросе.

— Через десять дней этой девушки не будет в живых, — сказал Тилем.

— Таричес — тёплый остров, — сказала Ло. — С ней всё будет хорошо.

Она отвесила ему формальный поклон, развернулась и ушла вниз по улице. Тилем достал из кармана и развернул платок, которым промокал руку, когда Кашинель выпачкала её в чернилах. Синие чернильные помарки выглядели странно: косое кольцо, сдвоенный зигзаг и разбухшая запятая, надпись на койхе.

— «Важная каракатица», — прочёл Тилем надпись. — К чему бы это? Надо расспросить Пинфора».

*

В ресторане «Баронесса Каракатица» пахло жареным мясом, этот запах пропитал толстые шторы и ковры, въелся в деревянные балки и каменный пол. Кухня была устроена в самом центре большого зала, там пылало пламя и взлетали огромные медные сковороды, подбрасывающие скворчащие куски мяса и нарезанные соломкой овощи. Тут можно было отведать мясо, наверное, любого животного из тех, что прыгали, летали или плавали под лунами Сохо и Рохо.

В глубине большого зала находилась неприметная дверь, которая вела в малый зал «Баронессы Каракатицы». У двери стоял здоровенный вышибала в кожаных доспехах. Вход в этот зал стоил серебряный тетрапиус — за такие деньги можно было плотно отужинать в большом зале. Заказывать еду в малом зале дозволяли только истинным фэям, чьи желания на острове Таричес не обсуждались.

В малом зале, в декоративной клетке, сидели юные девушки, готовые расстаться с пальцами рук и ног, ушами и губами, если гость захочет отведать суп «пурху» или жаркое «ласьма»: блюда, популярные у каннибалов архипелага Тойло. Девушкам платили по медному «окуньку» за каждый вечер и по золотому «киту», в случае если на них падал выбор. В основном их продавали сюда за долги, но случались и такие, кто приходил добровольно.

У малого зала были свои завсегдатаи. Они сидели за столиками, ели блюда, нормальные, общепринятые, которые официанты приносили из большого зала. Они пили вино, пиво, чагу или горький тишор. Они посматривали на девушек за решёткой, как бы оценивая, выбирая. Скрываемый внешне ужас служил завсегдатаям особой специей. Многие надевали полумаски, предлагаемые на входе вышибалой.

А иногда в малый зал приходили «лакомки», которые, подзывая официанта, заказывали блюда из короткого меню.

*

Кашинель посмотрела на других девушек и отвела взгляд. Они все уставились на неё, как куклы, которых хозяйка рассадила вокруг себя для игрушечного чаепития. Кашинель перевела взгляд на зеркало и посмотрела на себя, как на чужую.

Пухленькая, но не толстая, как нравилось ему. Небольшие красивые груди, которые нравились ему. Серое лицо и стежки на губах, ему бы такое не понравилось. Кисти рук, выкрашенные в белый цвет, эдакое не понравилось бы ему совершенно. На шее у неё висели жёлтые коралловые бусы, надетые Мамой.

«Поживёшь пока тут. Бусы не снимай, — сказала ей Мама. — Уляжется шум, и отпущу тебя, и все долги Фозу верну за тебя, и забуду навсегда тебя». Кашинель ей не верила, потому что всё плохое, что обещала Мама, всегда сбывалось, хорошего же в старухе не было ни крупицы, а значит, эти слова «отпущу, верну, забуду» означали не то, что должно, а что-то противоположное, страшное и гибельное.

Рыженькая и стройная девушка подошла, встала у Кашинель за спиной, положив правую руку ей на плечо. Левой руки у девушки не было до локтя.

— Ты сама сюда решила? — Кашинель помотала головой. — За долги? Я тоже за долги. Не думай, тебя не каждый день будут выводить. А если выведут, так не каждый день сюда настоящие лакомки ходят, понимаешь?

Рыженькая взяла со столика цветочную воду и побрызгала Кашинель за ухом, ненароком погладив её по шее.

— Старайся этим лакомкам в глаза смотреть. Но только если видишь, что взгляд отводит. Они будут в масках, но ты сумеешь. Если же сам твой взгляд ловит, то лучше закрой глаза. Закрой. А пальцы отнимать не больно, тут хороший врач, у алонкеев обучался, даст тебе «снежинки», и будет тебе хорошо-о-о…

Рыженькая поцеловала Кашинель в щёку и вернулась на место. В комнату протиснулся мимо охранника низенький старичок, богато одетый по алонкейской моде, в перстнях, с бриллиантовыми серьгами, с бородой, собранной в большой рог и обмотанной золотой цепочкой. Он похлопал в ладоши и нежно улыбнулся:

— Ну что, миленькие мои? Готовы? Ах вы мои коровоньки, ах вы тёлочки мои. Подходите давайте!

В его руках оказались небольшая склянка с белым горошком и серебряная ложечка с длинной ручкой. Девушки подходили к нему и открывали рты, а он аккуратно выкладывал на язык по горошинке.

— А ты как же? — участливо спросил он Кашинель. — С ротиком зашитым-то? Ай-яй-яй! Ну иди так, просто, что же мне с тобой делать.

Старичок откинул портьеру и отвесил лёгкий поклон. Девушки проходили мимо него, одна за другой. Под воздействием проглоченных белых горошинок их походка стала раскованной, в глазах появился блеск, они перестали бояться. Из малого зала раздались аплодисменты и свист. Шедшая перед Кашинель рыженькая девушка тихо ругнулась и прошептала: «Ну, держись. Пена гуляет».

*

Обитатели островов знали, что народ алонкеев делится на две неравные части. Истинных фэев, которых Номос поцеловал в макушку и одарил способностью различать стороны света без компаса и сходить с ума от трепета земли. Ошэ — людей, родившихся от брака двух истинных фэев, но отвергнутых Номосом, оставшихся без поцелуя. Но была у алонкеев и ещё одна часть, которую называли Пеной.

Отвергнутые всеми Кругами, не умеющие или не желающие занять достойное место в обществе истинные фэи становились Пеной. Наркоманы, запойные пьяницы, сумасшедшие, моральные уроды, патологические бездари и фатальные неудачники. Пена. Алонкеи, не приносящие пользы своему народу. Кое-кто из них селился на острове Акалону, находящемуся неподалёку от Таричеса. Остров Акалону славился розовопесчаными пляжами и совершенно безжалостным обществом. Иногда Пена подкапливала деньжат и ездила отрываться на Таричес.

*

Тилем сунул охраннику у малого зала тетрапиус и отказался от полумаски. Охранник осмотрел его с ног до головы и сказал:

— Вы ведь не фэй, как я понимаю?

— Верно, — согласился Тилем.

— Тогда вам нельзя заказывать блюда из короткого меню, — предупредил охранник.

— Я понимаю, — кивнул Тилем, и охранник приоткрыл дверь, пропуская его внутрь.

Малый зал, устроенный без окон, был затянут по стенам бежевым шёлком в мелкий цветочек. Он освещался большим стеклянным шаром, в центре которого сиял маленький кусочек живого янтаря с острова То. В дальней половине зала, отгороженной железной решёткой от пола до потолка, на высоких стульчиках сидели девушки, одетые в пышные цветастые юбки. Тилем сразу увидел Кашинель, сидящую в глубине клетки с жёлтыми коралловыми бусами на шее.

К Тилему тотчас скользнул официант, стрельнул оценивающим взглядом, положил меню и мигом исчез. За соседними столами расположилась шумная компания из четверых алонкеев. Они были изрядно навеселе, из рук в руки переходила длинная трубочка с дымящейся «райкой». Тилем обратил внимание, что ни один из алонкеев не носил знака принадлежности к своему кругу, они были из Пены.

Громче всех веселился высокий и крупный фэй, одетый в длинный плащ, к которому были аккуратно пришиты белые птичьи черепа. Он опрокидывал кружку за кружкой, грохал по столу кулаком и взрёвывал, обнимая осоловевшего юношу, бледного как смерть, с россыпью пятен на щеке — скорее всего, следом от первого приступа трепета земли. На коленях верзилы в плаще сидела женщина с волосами, забранными в сложную причёску. Она временами начинала громко хохотать, вместо зубов у неё во рту были только чёрные прокуренные пеньки.

Тилем подозвал официанта, заказал чайник охлаждённого вина и овощной салат. Сунув ему в руку серебряный пиус, он тихо спросил:

— Допустим, я хочу выкупить одну из девушек?

— Это к хозяину, — поклонился официант. — Могу устроить, но только ночью, после закрытия.

— Допустим, я хочу сейчас, — сказал Тилем, подкрепляя свою просьбу ещё одним пиусом.

— Я спрошу, — сказал официант, неуловимо быстро пересёк зал и скрылся за маленькой дверцей.

Из-за стола, где веселилась Пена, вышел пожилой мужчина с огромным сизым пятном на щеке. Огибая столики, он двинулся куда-то, вероятно, в отхожее место, но вдруг остановился перед столиком, за которым сидел Тилем. На шее алонкея болталась красная полумаска, он нацепил её и посмотрел на Тилема сквозь прорези.

— Гуляете, молодежь? — спросил он.

— Гуляю, — ответил Тилем.

— Гуляешь, так… — покивал головой мужчина. — А дальше как? Ик? Чего молчишь, ты, пыльный?

— Бестрепетного вам моря, осиянный светом фэй, — сказал Тилем, поднявшись и отвесив глубокий поклон.

Из-за двери появился богато одетый старик с напомаженной бородой. Рядом с ним стоял официант и что-то ему растолковывал. Щепетильный в вопросах этикета алонкей снова икнул и опустился на стул слева от Тилема.

— Однажды мой батюшка, а он был о! Величина! Едва не стал Унием Круга Ртути, ясно? Мне неясно, почему у тебя нечего пить. Эй, пыльный, ссудить тебя деньгами, а? Может, ты из этих, из сладеньких, а?

— И что же ваш батюшка? — вежливо спросил Тилем.

— Он был величина! Однажды, веришь, забил до смерти своего слугу. Ну такого. Ну, говно. Типа тебя, пыльный. Забил его просто ножнами.

— Вероятно, слуга провинился? — спросил Тилем.

— Да, пронивился, — покивал алонкей. — Он был просто всратый пыльный. Нелюдь, вроде тебя. Он, веришь… — алонкей вдруг булькнул горлом и откинулся на высокую спинку стула.

— Насвистелся, — сказал Тилем. — Горе-то какое, не узнаю, что там и как было с его отцом.

К его столику подошёл старик с золотой цепочкой, обмотанной вокруг бороды. Он поклонился Тилему и произнёс с огромным достоинством:

— Мне передали, что у вас ко мне дело.

— Так и есть. Я хотел бы выкупить у вас одну девушку, — сказал Тилем. — Как это сделать?

— Всё просто. Ваше золото становится моим золотом, а моя девушка становится вашей девушкой.

— И сколько же золота вы попросите? — спросил Тилем.

— Смотря на то, какая девушка вас интересует, — вкрадчиво ответил старик, и в руке у него появилась маленькая книжечка.

— Например, вон та, рыжая, — показал Тилем на девушку в клетке.

— Три золотых кракена, — сверился старик с записями. — Заспала, будучи кормилицей, хозяйского ребёнка. Ровно половину долга уже вернула.

— А та, которая чёрненькая? — спросил Тилем.

— Эта — четыре с половиной кракена, — сказал старик.

— А вон та, вдалеке сидит? С зашитым ртом?

— Пятьсот золотых кракенов, — быстро сказал старик и цепко посмотрел на Тилема.

— Пятьсот? — удивился Тилем. — Пять раз по сто кракенов? Сдаётся мне, на эти деньги можно построить и оснастить корабль.

— Я не знаю, ошэ, — сказал старик, кланяясь. — Я не торгую кораблями, я торгую мясом.

— …веришь, совсем бешеный делался, если к нему без почтения, — сказал, вдруг обретя сознание, пьяный алонкей. — Мясо! — перевёл он взгляд на старика. — Ты торгуешь мясом?

— Он торгует мясом, — подтвердил Тилем. — Всекай, у плюсно кунявой втыки рыжие фляки на чедоле.

— Втыка с прилацарным окоёмом? — спросил алонкей.

— Чох, — ответил Тилем. — Только пырляй гнедой, не форсит.

— Этот вот? — удивился алонкей. — Да я зарумяню! — он повернулся к столику, где сидела его компания. — Эй, Грач! Грач!

— Кто меня зовёт?! — заорал Грач, верзила в плаще с птичьими черепами.

— Это я, Свинота! — вскочил пьяный алонкей. — Хви-и-и-и! Хви-и-и-и! Нам нужно мясо!

— Да! Нам нужно мясо! — подхватил Грач. — Желаем лакомиться!

— Мя-со! Мя-со! Мя-со! — стала выкрикивать женщина, сидящая у Грача на коленях.

— Какую тёлку будем жарить?! — крикнул Грач. — Пена, выбирай!

— Я знаю какую! — завопил Свинота. Он вытянул руку и указал на Кашинель. — Вон та, с заштопанным чавкалом, я знаю — она самая смачная!

— Давай нам её! — радостно заорала вся компания.

Старик изменился в лице и замахал руками. Он подлетел к столику Грача и принялся что-то ему объяснять. Грач схватил его за грудки:

— А мне насрать на её нечистоту! Хочу жрать её мясо! — он швырнул на стол кожаный кошель золота.

«Птичка-то непростая», — зевнув, сказал Синий Кот у Тилема в голове.

Старик отступил от столика Пены, нашарил на шее свисток и громко в него дунул. В малый зал вбежали пятеро охранников с дубинками и сетью. Грач сбросил свой плащ и выхватил из-под камзола два заряженных пистолета. Свинота сорвал с себя гибкий пояс и развернул его в длинный меч. Тилем схватил оловянную кружку и швырнул её в люстру под потолком.

Раздался звон стекла, кусок живого янтаря полыхнул чудовищной вспышкой, и малый зал погрузился в непроницаемую тьму. Завизжали женщины, все вскочили со своих мест, в темноте прогремели два выстрела, а потом выстрелили ещё трижды. Тилем, отлично видевший в темноте, одним ударом вырубил Свиноту, который был положительно опасен, когда размахивал во все стороны своим мечом. Грач быстро перезарядил пистолеты, и Тилем увидел, что глаза фэя бледно светятся во тьме.

Охранники, натренированные ориентироваться в малом зале даже в кромешных потёмках, окружали столик Пены, тыча перед собой тяжёлыми дубинками. Грач осклабился и прострелил ближайшему охраннику голову.

Тилем бросился к клетке, за которой метались в ужасе женщины и только Кашинель молча сидела на стульчике. Он протиснулся между широко расставленными прутьями — решётка служила скорее декоративным целям, — схватил Кашинель за руку и потащил за собой. Они пробежали через комнату, в которой девушки ожидали выхода в клетку. Им заступил дорогу охранник в кожаных латах, но Тилем уронил его на пол, сломав нос одним движением руки. Миновав длинную лестницу и коридор, заставленный перевёрнутыми стульями, они оказались во внутреннем дворике, посреди которого торчал журчащий фонтан, а в дальней части, в стене, белела низенькая дверь. Тилем высадил эту дверь ногой, и они с Кашинель оказались на ночной улице Таричеса.

Глава 10

Вода была очень холодной и совершенно прозрачной, частая сеть, растянутая на глубине полутора метров, была прекрасно видна в свете гальванических ламп, висящих сверху. Анзилай так и не решил, предназначалась ли сеть для предотвращения попыток утопиться в скальном колодце или она защищала плавучую платформу от тварей, живших в глубине.

Тут всегда было очень спокойно и тихо, разве что изредка с высокого потолка падала тяжёлая капля воды, или чиркала крылом маленькая летучая мышь, неизвестно откуда прилетевшая.

Платформа была разделена высокими деревянными перегородками на семь шестиугольных загончиков, Анзилай рассмотрел их, когда его спускали на клети сверху, стянул с глаз повязку и посмотрел, за что получил оплеуху от бородатого тюремщика.

У загончиков не было крыш, поэтому все заключённые находились под постоянным наблюдением — на металлическом мостике, брошенном через колодец сверху, всё время стоял часовой. Анзилай не мог перелезть и посмотреть, есть ли у него соседи, но время от времени слышал чей-то плач или шёпот, а однажды ночью, в то время, когда тюремщики гасили половину ламп и можно было спать, завернувшись с головой в тёплое одеяло, он услышал дрожащий, вроде бы старушечий голос, непрерывно считавший: «Один, два, три, четыре, шесть… Один, два, три, четы-ы-ре… шесть! Один. Два. Три. Четыре-шесть!»

Неизвестная женщина пропускала пятёрку, и Анзилаю представилась хрупкая старушка, ползающая по полу и собирающая рассыпавшиеся пуговицы шести основных цветов, а пятая, голубая пуговичка укатилась, и нет её. Через несколько часов он сбросил с себя покрывало, вскочил и заорал: «Пять! Пять! Пять-пять-пять!» Когда эхо перестало скакать по стенам, он вновь услышал невесомый голос, твердящий: «Один? Два? Три? Четыре? Шесть?»

Четыре раза в день приходил охранник, большой и суровый чернокожий мужчина с бородой, заплетённой в косички по местной моде, приносил еду — отварную рыбу или мясо, овощи и фрукты. Анзилай на третий день заточения заговорил с ним, но охранник разинул рот и показал ему короткий обрубок языка. Анзилай пробовал кричать и буянить, но никто не пришёл его вразумлять, только начинала тихонько хныкать за стеной невидимая старенькая женщина, и Анзилай перестал кричать.

Он объявил голодовку и вывалил принесённый обед на пол. Охранник привязал Анзилая к кровати, собрал еду с пола, сложил в миску, размял деревянной ложкой в густую кашицу с кусочками и принялся кормить насильно. Целый час Анзилай сопротивлялся, но охранник затыкал ему нос, разжимал челюсти ножом, давил пальцами на глаза и продолжал пихать в рот остывшую еду. Анзилай решил не повторять этого мучительного опыта, но охранник привязывал его к кровати и кормил насильно три дня подряд.

Раз в неделю Анзилая приходил осматривать Врач. Впрочем, отрезки времени измерялись только прихотью тюремщиков, зажигавших и гасивших лампы. Некоторые дни тянулись бесконечно, зато другие пролетали мигом. Анзилаю стало казаться, что охранник у него не один, а несколько, просто очень похожих между собой, не совпадающих в каких-то мелких деталях.

Спустя три недели Анзилай проснулся среди ночи от звука собственного голоса. Он лежал с закрытыми глазами и говорил:

— Флюктуация омыления жира гронда под воздействием щёлочи происходит непременно в водном растворе. В результате флюктуации мы получаем мыло и густую сладковатую жидкость, именуемую глюформоном, — Анзилай попробовал сдержаться, но кто-то внутри, какой-то прилежный ученик, мечтающий, чтобы его похвалили, погладили по голове, торопливо продолжал:

— Понятно, что надо воспользоваться расчётами, чтобы в полученном флюктуационном продукте не оказалось переизбытка щёлочи. Глюформон используется для производства косметических притираний, но есть у него ещё одно важное свойство…

Анзилай открыл глаза и сел на постели, зажав руками рот. Было совершенно тихо, лишь негромко плескалась вода за перегородкой. Анзилай так и не понял, описывал ли он метод производства глюформона вслух или ему всё это приснилось.

«Я разговорюсь, — с глубочайшей уверенностью подумал Анзилай. — Я выболтаю им, как получить концентрированную селитряную кислоту, как смешать её с олеумом и как применить эту смесь к глюформону. А там и до иммонтала недалеко».

*

Врач листал свои записи, когда в кабинет постучались. Врач спрятал тетрадь в стол, запер ящик на ключ и отворил дверь — пришёл Инженер.

— Опять бессонница? — спросил Врач. — Попробуйте выпить перед сном тёплого козьего молока, я уж и не знаю, чем вас ещё пользовать.

— Спасибо, Врач. Нет, это не то, — он бочком протиснулся мимо него в комнату, сел в кресло и спрятал руки под себя.

— Да-да, проходите, присаживайтесь, — подчёркнуто вежливо сказал Врач, но Инженер не почувствовал сарказма.

— В стеклодувной мастерской опять печка дымит, — сказал Инженер. — Наверное, перекладывать придётся. Но посуда для магистра Анзилая приготовлена. Вообще лаборатория ждёт, так что если дело во мне, то мне только подноси.

Врач закрыл дверь, вернулся за стол и посмотрел на Инженера через свои толстые очки. Инженера взяли в Орден с острова Тасца, где он был монахом и присматривал за несчастными прокажёнными. Между делом монах увлекался научными штудиями и как-то раз выделил с помощью цинка и олеума некий невидимый, но горючий флюид. Полученная субстанция так его заинтересовала, что дело кончилось взрывом, унесшим жизнь каноника, следившего за Инженером и полагавшего, что тот устроил в подвале самогонный аппарат. Монаху грозила казнь, но, к счастью, на него обратил внимание эмиссар Ордена и переправил на Таричес, а оттуда уже сюда, на Салк-Ти.

— Я перечитал все труды за авторством магистра Анзилая, — продолжал между тем Инженер. — К сожалению, в них есть умолчания, которые…

— Которые объясняются характером его работ, уважаемый Инженер, — сказал Врач. — Мне кажется, вы забыли, с кем мы имеем дело.

— Почему же забыли? С магистром Анзилаем, — удивлённо сказал Инженер.

— Мы имеем дело с врагом. С беспощадным врагом, который уничтожит нас… вас, Инженер! При первой возможности! — Врач налил из графина и выпил стакан воды. — А вы его магистром величаете. Зовите его как я.

— А как вы его зовёте?

— Организм! — рявкнул Врач. — Я зову его — Организм! Оставьте эти ваши сантименты, Инженер. Алонкеи — наши враги, все до одного. Какой у них главный закон для архипелагов? Люди должны сидеть по домам и не соваться в море! Люди должны торговать с алонкеями по их ценам! Люди должны платить дань алонкеям! Людям нельзя развивать науку без их пристального надзора! Они держат мир за глотку, и они не отпустят эту руку.

Инженер расстроился, его всегда выводили из равновесия такие разговоры. Сразу хотелось пойти в лабораторию, выпить спирта, напоить чернокожих помощников, благо им много не надо, и слушать потом их песни, красиво они поют.

— Я просто хотел сказать, что лаборатория готова и я жду, — сказал Инженер, поднимаясь.

— Ещё месяц, Инженер. Потерпите месяц, и он будет перед вами, наш Организм. Голенький, тёпленький, услужливый и очень болтливый. Готовьте перья и чернила.

— Месяц. Я понял, — понурился Инженер.

— Мне завтра надо на Таричес, — сказал Врач. — А оттуда… Оттуда ещё кое-куда. Вы останетесь за старшего. Имейте в виду — никаких контактов с Организмом, пусть как следует перебродит. Я уговорю Маму и доставлю сюда его девку, Инженер. Хорошо, если при нём будет человек, к которому он чувствует привязанность.

*

Однажды утром Анзилай проснулся, сделал гимнастику, позавтракал и завалился обратно в постель. В голове, а может, и вне головы — в последнее время он путался — раздался мелодичный перезвон, как от фарфоровых колокольчиков. Анзилай вздрогнул, просыпаясь, и увидел в воздухе макет ледяной бани для производства селитряного глюформона, основного ингредиента взрывчатого иммонтала. Анзилай мысленно к нему прикоснулся, и макет заработал, у Анзилая даже сердце заколотилось, до чего это было здорово! Значения температур и плотностей, уравнения флюктуационных преобразований всплывали прямо в воздухе по команде невидимой указки.

Анзилай укусил себя за руку, и живой макет погас. Любое движение мысли тут же вызывало яркое самостоятельное видение. Он попробовал вообразить Кашинель и увидел её перед собой — она вела кистью по бумаге, искоса глядя на него. У Анзилая заколотилось сердце.

— Куда ты пропал? — спросила Кашинель. — Что это за место?

— Я не знаю… — прошептал Анзилай.

— Разгадай загадку: какого цвета цифра пять?

— Голубого… — сказал Анзилай.

Кашинель рассмеялась, переливаясь волнами голубого свечения, и погасла. Анзилай закрыл глаза, решив не думать вовсе, но взбудораженная мысль металась по шестиугольному загону, словно летучая мышь. Инструменты, материалы, приборы и люди, схемы флюктуаций, всё это появлялось перед его глазами, разговаривало, открывало свои секреты, жило.

Анзилай схватился за голову и завыл. Вся его жизнь в последние годы была с одной стороны большим секретом, который хотели разузнать враги, с другой же стороны находилась Кашинель, вспоминать которую было мучительно, невыносимо.

Анзилай корчился на постели и погружался всё глубже и глубже, пытаясь занять свою мысль каким-нибудь воспоминанием, не связанным с работой или с любовью. И вдруг он успокоился, вспомнив, как много лет назад ходил нырять за чагой в залив.

*

Их выстроили на берегу перед грузовой фойлой, которая привезла на остров провизию и пресную воду. Радис Пинфор прохаживался между куч пованивающих водорослей, выброшенных на песок прибоем, и постукивал себя по ляжке толстой палкой. Его лицо сияло радостной улыбкой — писарь зачитывал имена отчисленных. Названные брели в сторону шлюпок, их отправят домой. У кого-то будет переэкзаменовка, а кто-то завалил экзамен окончательно, и в Круг Ртути ему хода больше не будет. Дальше по берегу, там, где громоздились заросшие лесом камни, чернели три погребальных костра — трое воспитанников были отчислены посмертно.

Анзилай завидовал парням и девушкам, идущим к шлюпкам. Ему страшно надоел остров. За прошедшую неделю он уяснил, что карьера в Круге Ртути ему не нужна. Стоило бы завалить экзамен, но тогда радис Пинфор непременно позлорадствовал бы на эту тему — он невзлюбил Анзилая с первого дня высадки. Проходя мимо Анзилая, весёлый Пинфор вдруг остановился и посмотрел на него.

— А ты что тут делаешь? — спросил радис. — Неужели сдал?

— Так точно, сдал! — отчеканил Анзилай по-уставному.

— Жопа Номоса, — сказал Пинфор и проследовал мимо строя дальше.

Им дали трое суток выходных. Пинфор и его хорты погрузились на одномачтовый марлис и отправились на соседний остров охотиться на морских черепах, оставив для присмотра за полусотней юнцов хорта Ланбу, совсем ещё молодого, но уже с тонким стальным браслетом на запястье. Ланба был весёлым, компанейским, флиртовал с девушками, приехавшими сдавать экзамен.

Как только марлис отчалил, Ланба скомандовал построение. Он взял бамбуковую палку и, пародируя радиса Пинфора, прошёлся вдоль строя.

— Алонкеи! — крикнул он. — Целую неделю вы не вылезали из большой задницы! Эй, разговорчики в задничных рядах! Нынче вы из неё вылезли — и посмотрите: что вас окружает? Фэй Оншо, доложите, что вас окружает?

— Небо, море и песок, — сказал фэй Оншо.

— Два часа в позе «чайка, гадящая себе на голову», фэй Оншо! — скомандовал Ланба, и все рассмеялись. — Вокруг нас море, в котором ловится рыба, лес, в котором растут дрова, и залив, в котором этой весной утонула фойла. А на фойле была чага!

Все радостно заорали, хотя многие никогда не пили чагу, да и не хотели её пить. Просто ликование свободой на три дня и возможностью совершить каверзу, пока старшие уплыли за черепахами. Ланба выбрал среди молодёжи пятнадцать самых лучших ныряльщиков, в том числе и Анзилая. Они подхватили каноэ и отправились через лес к заливу. Анзилай обратил внимание на худенького паренька, явного ошэ, и удивился, зачем Ланба его взял — фэи, в отличие от ошэ, были непревзойдёнными ныряльщиками.

Ланба шёл впереди, пружинистым лёгким шагом. Его сопровождала Синма, девушка с курса Анзилая, лучшая по рукопашному бою среди своего возраста. Лес встретил их истошными криками птиц и мокрой духотой. Высокие деревья закрывали дневной свет, Ланба шёл вперёд по одному ему известной тропинке. Синма оглянулась, стянула через голову рубаху, догнала Ланбу и закинула руку ему за плечо.

*

Над заливом царил полный штиль. Ланба поделил ныряльщиков на пять троек, причём Анзилаю досталось нырять с ошэ. Первая тройка запрыгнула в каноэ и быстро погребла на середину залива. Анзилай уселся на поваленное дерево и краем глаза посмотрел на Синму, стоявшую неподалёку. Когда Пинфор с хортами уехал, она снова вставила себе в правую бровь серьгу.

— Меня зовут Тилем, — представился ошэ.

— Ага, хорошо, — ответил Анзилай рассеянно.

К ним подошёл Ланба и шутливо ткнул Анзилая кулаком в бок.

— Слушай, Тилем, — сказал Ланба. — А правду говорят, что это ты Фофона прирезал?

— Правду, — ответил парнишка, нахмурившись. — Ты его брат?

— Нет, я не его брат, — успокоил его Ланба. — Видишь, Ан, парней из ошэ выбирают в Круг не как фэев, им там надо напрячься, а? Как тебе, Тилем, нормально тут? Здорово?

— Пока нормально, — сказал Тилем.

Ланба снова ткнул Анзилая в бок и громко засвистел — первая пара ныряльщиков положила в каноэ две глиняные бутылки. Тройки менялись, ряд позеленевших, обросших ракушками бутылок всё удлинялся. Ланба, ходивший за добычей вторым, выковырял пробку и приложился к чаге.

— А-а-а! — крикнул он. — Это дерьмо достойно самого Нулла!

Через два часа, последними, нырять за бутылками отправились Тилем, Анзилай и Оншо. Они быстро догребли до места, где в бирюзовом коралловом мелководье зияла синяя дыра. Анзилай разглядел чёрный борт фойлы с большим проломом, в который и надо было нырять.

— Давайте, мальки, — сказал Оншо, вытаскивая из-за уха самокрутку. — Дяде нырять не положено, дядя берёт на себя самое трудное. Ты, фэй, ныряешь первым, а ты, ошэ, вторым, по команде. Как нырнёте, за пробоиной сразу вправо, ясно? Там будут разломанные ящики. Дальше не суйтесь, дыхания не хватит.

Анзилай взял тяжёлый камень, лежавший на дне каноэ, и кувыркнулся через борт. «Непонятно, зачем фойла попёрлась в этот залив? Верная же погибель», — думал он, падая на дно. Он выпустил из рук камень, и тот канул вниз, в пурпурную гущу водорослей. Ошэ плыл следом, вцепившись в камень. Анзилай скользнул сквозь пробоину в сумрачный трюм. Лучи голубого света проникали через иллюминаторы. Влево уходила лестница на верхнюю палубу, справа же сквозь пробоину намыло песок, из которого торчали углы заколоченных ящиков.

Пока Анзилай осматривался, Тилем ухватил одну бутылку и вынырнул в пролом. Оно и правильно, у него запас воздуха вдвое меньший, чем у Анзилая. Он оторвал крышку ящика, и оттуда блеснули зелёным стеклом бутылки тишора, который был, как помнил Анзилай со слов отца, радиса Круга Серебра, куда дороже вонючей чаги. Он вытащил сразу две бутылки, развернулся и вынырнул из пролома. Вдруг сверху, через пролом, упала на песок бутыль. Анзилай посмотрел на Тилема, зависшего на фоне зеркальной поверхности воды. Ошэ тыкал рукой вверх. Анзилай увидел очертания длинных и быстрых лодок, проскользнувших мимо их каноэ в сторону берега. Вдруг каноэ перевернулось, в воду упало тело и стало погружаться, окутанное словно бы чёрным дымом. «Это дядька Оншо, которому не положено нырять, — подумал Анзилай. — А этот дым — кровь».

Анзилай вынырнул бы рядом с перевёрнутым каноэ, но Тилем схватил его за локоть и увлёк за собой — они вынырнули под лодкой, так что снаружи их не было видно.

— Кто это?! — гаркнул Анзилай, у которого перед глазами стояло перерезанное горло Оншо, падающего вниз к фойле.

— Враги, — сказал Тилем.

Анзилаю захотелось его стукнуть: понятно, что враги, не станут же друзья резать глотки своим, — но в лодке было не развернуться.

— Надо плыть на подмогу! — сказал Анзилай неуверенно. — Так?

— Не так, — помотал головой Тилем.

— Зассал?! — презрительно бросил он.

— Враги не знают, что мы у них за спиной. Если сейчас идёт бой, то мы не сможем быстро в него вступить. Наша сила во внезапности. Ждём.

*

Каноэ, с двумя спрятавшимися под ним мальчишками, медленно дрейфовало в сторону берега. Тилем проковырял обсидиановым ножиком дырки в тонких бортах, чтобы было чем дышать. Анзилай почувствовал, что это невыносимо — молчать и ждать, глядеть на спокойное лицо Тилема, по которому бегают блики от воды, дышать и слышать, как дышишь, знать, что под ногами лежит в мягком иле среди водорослей и рыбьего говна труп с вылупившимися глазами и распоротым горлом.

— Кого ты там прирезал? — спросил Анзилай, потому что молчать стало невыносимо.

— Не хочу об этом, — помотал головой Тилем. — Но ты хорошо придумал, давай поразговариваем.

И вот они дрейфовали, ныряли время от времени, чтобы размять деревенеющие руки, и разговаривали, то есть говорил в основном Анзилай, а Тилем внимательно слушал. Анзилай рассказал ему про своего отца, про мать и мачеху — старшую жену отца. Про их дом в Риномосе, про сводную сестру, которая влюбилась в дурака-артиста из Пены и сбежала с ним на остров с розовыми пляжами. Про оладьи с мягким сыром, которые мачеха готовит на завтрак. Про то, что он не хочет быть военным, как этого хочет отец. Про то, что он не хочет быть торговцем, как этого хочет мать. Про то, что ему нравятся сиськи Синмы. Про то, как он ссадил себе руки, тренируясь с мечом. Наконец Анзилаю больше нечего стало рассказывать, и он замолчал, поймав взгляд Тилема.

— Интересно, — сказал Тилем. — Я ошэ, грязешлёп из Круга Пыли. К некоторым из приюта приезжают родители. Не ко мне. У меня с детства ожог на спине. Радис Пинфор сказал, что так сводят родинки. Я убил человека два года назад, — Тилем замолчал.

— Что ещё? — спросил Анзилай.

— Я люблю слушать, как поют птицы, — сказал Тилем. — А ещё у меня в голове живёт Синий Кот.

— Кто?!

— Кот. Долгая история. Теперь всё. Пора.

— Пора — что?

— Пора на берег. Пять часов прошло.

*

Они доплыли до берега, когда начало смеркаться. Чужие лодки были вытащены на берег, их было пять, враги не оставили около них часового.

— Лодка на четверых, — прошептал Тилем. — Двадцать врагов, если все живы.

Тилем взял в зубы свой обсидиановый ножик, упал на четвереньки, чтобы не торчать пугалом на фоне светлого неба, и покрался в сторону тёмного леса. Анзилай последовал его примеру. Недалеко от леса, в густой тени деревьев, они наткнулись на огромное тёплое кострище. Тилем показал ему оставаться на месте, а сам отправился на разведку в лес. Анзилай всмотрелся в затянутые пеплом угли, ему показалось, что кто-то запекал там кокосовые орехи. Он подобрал раздвоенную ветку и выкатил один из орехов на песок. Это был не орех, а что-то непонятное. Анзилай присел на корточки и увидел обугленную голову без ушей и губ — зубы светились в темноте, как жемчужины, из правой брови торчала маленькая серьга.

Ужас схватил Анзилая горячей рукой за сердце, и его тут же обильно вырвало желчью. Из темноты возник Тилем, обнял его за плечи и оттащил от костра, от запахов жареного мяса и палёного волоса. Анзилай промычал что-то невразумительное, Тилем посмотрел на него и несколько раз наотмашь ударил ладонью по лицу. Анзилаю стало легче.

— Ещё, — попросил он, и Тилем ударил. — Всё, хватит. Ты видел? Ты это видел?

— Да, — сказал Тилем. — Восемь наших. Там в кустах разбросаны пустые бутылки.

— И что?

— Враги — они людоеды. Нажрались и напились. Их нужно брать.

Они пошли через лес к лагерю, хотя Анзилай совершенно не понимал, куда идёт, доверившись Тилему. По дороге они наткнулись на здоровенного лоснящегося чёрного мужчину, храпящего поперёк тропинки. Тилем нагнулся над ним, мужчина громко всхрюкнул и засучил ногами.

Лагерь был пуст. Ветер вздувал распоротые холщовые палатки, в ближайшей из которых обнаружились труп чёрной женщины и труп хорта Ланбы с отрезанными ушами. Лицо женщины было расписано белой краской, между её грудей торчал арбалетный болт. Тилем обыскал труп Ланбы, нашёл ключ от арсенала и поманил Анзилая за собой. Арсенал был устроен в центре лагеря, это был лабаз на четырёх высоких столбах, запертый на большой висячий замок.

Тилем показал Анзилаю на глубокие борозды в песке: судя по всему, отсюда куда-то в сторону берега, на котором утром было построение, волокли трупы. Забравшись по лестнице наверх, Тилем отпер дверь, и они вошли внутрь. Тут стояли бочонки с порохом и пулями, ящик с сигнальными ракетами и два шкафа: с ружьями и с палашами.

— Надо дать сигнал, — сказал Анзилай. — Тут р-р-р-акеты сигнальные.

Его трясло, у него клацали зубы. Ему казалось, что достаточно дать сигнал, красная ракета взорвётся в ночном небе, и Пинфор с остальными хортами тут же объявится на острове и всех спасёт.

— Надо, — согласился Тилем, внимательно на него посмотрев. — Но сначала нужна разведка. Сигналим сейчас — враги будут здесь сразу, а наши — неизвестно когда, — он вытащил из ящика палаш и взвесил его на руке. — Я сам пойду в разведку. А тебе важное задание. Сиди и заряжай ружья, понял? Чтобы все были готовы. Если к рассвету не вернусь — запускай ракеты, сколько сможешь, и держи оборону.

Тилем погладил Анзилая по голове, спустился по лестнице и растворился в темноте. Анзилай же принялся старательно заряжать ружья, вздрагивая от каждого незнакомого звука в окружающем арсенал лесу.

Закончив работу, Анзилай разложил ружья на полу в сторону двери и принялся ждать утра. Из леса вдруг послышались лёгкие шаги, он хотел вскочить, схватить оружие, но страх парализовал, он не мог пошевелить даже пальцем. Кто-то быстро взобрался по лестнице и потянул на себя дверь. Анзилай ощутил запах горелых волос. В дверном проёме стояла Синма с обезображенной, припушённой пеплом лысой головой.

— Ждал меня? — спросила Синма, улыбаясь чудовищным безгубым ртом.

Анзилай заорал, отбрыкиваясь от неё ногами, и вдруг проснулся, понял, что небо начинает светлеть, а маленький храбрый ошэ так и не вернулся со своей разведки. Поскуливая от ужаса, Анзилай увидел висящий на стене длинный кожаный кнут и понял, что ему надо сделать.

Он завязал на кнуте скользящую петлю и вдел в неё шею. Подтащил бочонок с порохом к потолочной балке, встал на него и надёжно заклинил кнутовище между балкой и крышей. Анзилай закрыл глаза и попытался найти хоть одну причину, чтобы не делать того, что он собрался сделать. Нормальная жизнь осталась где-то далеко, детская сказка, рисунок на грубой каменной стене.

Скрипнула, открываясь, дверь. Анзилай шагнул с бочонка и повис на кнуте. Голова мгновенно взорвалась кипящей гальванической болью, и он умер.

Ожил Анзилай от ружейного грохота. Арсенал был заполнен пороховым дымом, полуголый Тилем сунул ему в руки ружьё и заорал: «Заряжай! Заряжай, не спи! Главное их не подпускать!» На белом песке лежали чёрные трупы. Растрёпанные ветром облака над океаном были исполнены неземной красоты.

*

Тилем пришёл к нему под утро, несмотря на прошедшие годы, он совершенно не изменился — худой и тихий парень в шортах и с палашом на поясе.

— Что мне делать? — спросил Анзилай.

— То, чего от тебя не ждут, — ответил Тилем. — А ждут они от тебя того, чего ты сам хочешь. Чего же ты хочешь, Ан?

— Я хочу… жить, — прошептал Анзилай. — Я хочу остаться собой!

Тилем вздохнул, взял в левую руку палаш и рассёк им воздух. Пещерный сумрак разошёлся, словно занавес в театре. Перед Анзилаем предстал Риномос, каким он его никогда не видел, с высоты птичьего полёта. Величественный Дворец Нулла сиял под утренним светом, будто сделанный из хрусталя. В порту стояли прекрасные корабли, торговые фойлы и боевые «кракены», стремительные в каждой линии «стрекозы» Круга Альбатроса. Сердце Анзилая заколотилось от радости и любви.

Вдруг раздался грохот такой силы, что его даже не было слышно, а просто содрогнулась сама ткань бытия. В основании Дворца Нулла взбухло огненно-чёрное облако, он подломился и обрушился на бок, вминая под себя целую улицу. Столп воды и пара вознёсся в воздух и смахнул с океанской глади многотонные корабли, словно они были обычными щепками. Великий город окутался дымом и огнём, в бархатных холмах мангровых зарослей появились уродливые дыры, а с моря подходили чужие корабли, невиданные и жуткие, похожие на механических насекомых.

— Я хочу остаться собой, — заплакал Анзилай. — Мне нельзя оставаться собой. Я хочу. Мне нельзя. Я хочу.

— Один! Два! Три! Четыре! Шесть! — радостно закричала старушка из-за стены.

Глава 11

У радиса Пинфора были такие огромные ладони, что совершенно непонятно, как он умудрялся просовывать их в рукава. Его пальцы напоминали толстенькие сардельки, удар его волосатого кулака гарантированно лишал человека сознания, а может быть, и жизни. Тилем поставил свечку на полочку с тотемами, чтобы подсветить получше.

Кашинель лежала на кушетке и безучастно смотрела в потолок. Радис Пинфор, действуя с неожиданной ловкостью, ножничками, пинцетом и скальпелем снимал шов с её рта. Закончив, он принял у Тилема плошку со спиртом и аккуратно промокнул маленькие ранки. Тилем протянул радису ампулу с красным сахаром, и Пинфор высыпал его в ложку.

— Такая красивая девочка, — сказал Пинфор, приблизив ложку к губам Кашинель. — Давай, открой рот. Вот, умница.

Кашинель проглотила сахар и поморщилась от боли в губах. Тилем посмотрел на Пинфора и подумал, что тот совсем уже старик, обрюзг, погрузнел, стал сентиментальным. Глядя на него, невозможно было поверить, что он жёсткий боец, отправивший на Изнанку не один десяток опытных воинов. Теперь Пинфор возился с детьми и добавлял семена чинчиса в сахарную глазурь для булочек.

— Меньше знаешь — лучше спишь, — сказал Тилем.

— Ты меня из моей собственной спальни выпроваживаешь? — нахмурился Пинфор.

— Просто предупредил, — сказал Тилем. — Кашинель, ты ведь готова рассказывать, да?

Девушка посмотрела на Тилема и промолчала. Пинфор допил спирт из плошки, сгрёб в неё с низенького столика обрезки ниток и окровавленную вату, подошёл к двери и сказал:

— Ты прав, Тилем. К чёрту это дело.

Выйдя из комнаты, он тихонько, чтобы не разбудить детей, спавших в соседних комнатах, притворил за собой дверь. Тилем задвинул засов, сел в ногах у Кашинель и тихо кашлянул.

— Я не хотела её слушаться, — сказала девушка.

— Кого именно? — спросил Тилем.

— Маму. Ну, она мне не настоящая мама, приёмная. Она меня ищет и найдёт. Ты заберёшь меня отсюда?

— Расскажи мне, что ты сделала.

— Мама принесла мне кушшу. Это такой мёд, он…

— Я знаю, что такое кушша, — сказал Тилем. — Мёд, перемешивающий чувства.

— Верно. Она велела воспользоваться им в тот же вечер. Клянусь, я и подумать не могла, что он может принести ему вред! — из глаз девушки вновь потекли слёзы.

— Кушша и не приносит никакого вреда, — сказал Тилем. — Во всяком случае, в том деле, которым ты с Анзилаем занималась.

— Мы любили друг друга, это было так прекрасно, с ним это всегда было прекрасно.

— Что было потом?

— Потом я проснулась, а за окном день. Его уже не было. Он уже ушёл. То есть его на самом деле больше уже не было…

Кашинель с ужасом посмотрела на Тилема, её лицо разрумянилось от красного сахара, на дырочках, оставленных иглой, выступили крошечные бисеринки крови.

— Ты накажешь меня? — прошептала Кашинель. — Если я виновата в его смерти, то накажи меня.

— Зачем мама принесла тебе кушшу? — спросил Тилем.

— Я не знаю. Я не спрашивала.

— Почему ты не хотела её слушаться?

— Потому что она всегда делает плохое, — сказала Кашинель. — Даже когда она делает вроде бы хорошее, потом оно становится плохим…

— Ты помнишь саму ночь? Помнишь, что было после того, как вы закончили?

Кашинель молча покачала головой. Тилем вспомнил, что кушша вызывает провалы в памяти — сбитый с толку разум пытается забыть странное. Тилем поднялся с кушетки, раскрыл походную сумку и достал маленькую белую пиалу с цветочным узором — работа была особая, специально для него сделанная мастерицей Кири с острова Тангата. Он взял с полки свечу, догоревшую до половины, аккуратно поставил её в пиалу.

— Что ты делаешь? — спросила Кашинель, утерев слёзы.

— Смотри на узор, — ответил Тилем. — Видишь птичку в цветке?

— Нет.

— Острый клювик, глазки, как перчинки, крошечное тельце — касанье кистью, цвета глубокого-глубокого океана… Тёплый ветер трогает её лёгкие пёрышки, воздух полон цветочных запахов, — голос Тилема стал глубоким, проникновенным. — Видишь, как переливаются оттенки цветов на её маленькой шее?

— Вижу, — прошептала Кашинель и слабо улыбнулась. — Ой, она улетела! А вон ещё одна… Да ведь это не цветы, это птички…

Кашинель прилегла на кушетку, не сводя блаженных глаз с узорчатой пиалки. Тилем пощёлкал у неё над ухом пальцами, но девушка не обратила внимания, она была уже где-то далеко-далеко.

— Кашинель, ты меня слышишь? — спросил Тилем.

— Слы-ы-ш-ш-ш-у-у…

— Мне нужно попасть в ту ночь, когда вы с Анзилаем перемешали чувства.

— А можно не нужно?

— Ночь, Кашинель. Ночь и луны в небе.

— Да… Ночь и луны в небе…

*

Малый зал «Баронессы Каракатицы» был освещён множеством свечей. Из комнаты вынесли тела четырёх убитых охранников. Алонкеи из Пены выясняли отношения с Наместником, молодым и въедливым юношей из Круга Серебра. Наместник изволил повысить на них голос, вира за устроенный дебош перекрывала накопления Грача с компанией в два с лишним раза. Хозяин «Баронессы Каракатицы» дал указания командиру охраны, заперся в своём кабинете, предоставив секретарю улаживать денежные вопросы. Он открывал сейф, тупо смотрел на сложенные в нём золотые слитки, проводил пальцем по наборной рукоятке заряженного пистолета, снова запирал сейф, мерил комнату шагами. Ему было страшно, он ждал прихода Мамы.

Уже Наместник ушёл, и дознавательница из Стражи, совсем ещё юная девчушка, оставила попытки прорваться к нему в кабинет, «Баронесса Каракатица» закрыла свои двери, только два поварёнка оттирали на большой кухне медные сковороды. Старик с облегчением решил, что сегодня Мама не придёт, переоделся в пижаму, всыпал в рот желудочный порошок и запил его стаканом минеральной воды. Он лёг под полог, защищающий постель от комаров, и подумал, что завтра, если Мама не явится, а она временами исчезала на неделю, а то и на две, можно будет привести на ночь рыженькую, ласковую и сладкую, пусть и без левой руки, но зато с замечательной правой рукой и умелым ртом.

Старик задремал и не услышал, как в дверную щель пролезла гибкая металлическая пластинка и подняла наброшенный крючок. Он проснулся от того, что нечем стало дышать, открыл глаза и увидел мёртвый свет, исходящий от гальванической сферы, стоящей на столе. В этом свете над ним стоял чёрный человек, держал его холодной рукой за горло и скалил белоснежные зубы. Старик захрипел и попробовал высвободиться, но оказалось, что руки его связаны за спиной и уже страшно затекли.

— Проснулся, Мама, — сказал чёрный человек, отпуская шею старика и делая шаг в сторону. Оказалось, что он вовсе не чёрный, а самый обыкновенный, плотский человек, старик его видал с Мамой несколько раз, его звали Сонн, он умел пытать и убивать людей.

— Мне сказали, что пропала моя собственность, — сказала Мама.

— Даже не беспокойся, Мама, — ответил старик. — Я уже задействовал свои связи. Утром девчонка будет у меня.

— Сонн, давай, — сказала Мама.

Улыбчивый Сонн шагнул к старику и воткнул ему в ногу длинный нож. Старик заорал от боли и тут же в его рот, до хруста в зубах, запихнули скомканный шерстяной носок, старик понял это с внезапной ясностью, потому что на спинке кровати висел только один носок, второй же, стало быть, находился у него во рту.

Сонн выдернул нож, показал его, липкий, старику и снова ткнул в ногу, в этот раз не быстро, а медленно, чтобы прочувствовал. Старик потерял сознание, но тут же вернулся в реальность — его облили водой. Сонн вернул опустевший кувшин на подоконник и внезапно ударил по рукоятке ножа ладонью. Боль была такая, что старик на мгновение как бы выскочил из собственного тела и посмотрел на себя со стороны: белая простыня, запятнанная кровью, обмочившийся старик в тёплой пижаме, корчащийся с носком во рту.

— Хватит пока, — сказала Мама. — Давай попробуем ещё раз. Мне сказали, что у меня пропала моя собственность. Попробуй объяснить — куда она пропала?

Сонн выдернул из его рта носок, приподнял старика за подмышки, усадил в кровати и подложил подушку под спину.

— Приходил ко мне какой-то ошэ, прохаживался насчёт выкупа Кашинель. Я ему заломил цену. Он заговорил с пенными фэями на тюремном койхе. Потом началась драка. Полагаю, что этот самый ошэ её под шумок и увёл. Охранника у задней двери кто-то так ударил, что он до сих пор ничего не помнит.

— Не останавливайся, пожалуйста, — попросила Мама.

— Мои люди дежурят в порту, мимо них мышь не пробежит. И ещё я отправил ребят пошуршать в городе. К утру девчонка будет, Мама, когда я тебя подводил?

— Несколько часов назад, — усмехнулась Мама. — Опиши мне этого ошэ.

— Самый обыкновенный ошэ, — сказал старик и вдруг с ужасом понял, что образ подозрительного ошэ совершенно выгорел в его памяти, остался чёрный силуэт, как будто долго смотрел на солнце. — Я… Мама, я не помню…

Мама кивнула, и Сонн быстро затолкал носок в рот старику, поймал рукоять ножа и прокрутил его в ране на пол-оборота. Когда боль немного отступила и снова стало можно думать, старик радостно замычал.

— Он у тебя не сдохнет, Сонн? — забеспокоилась Мама.

— Ты у меня тут не сдохни! — строго сказал Сонн, вновь извлекая носок.

— Девка! Девка из стражи тут ходила! Спрашивала, не приходил ли в ресторан ошэ по имени… О Номос! Его зовут… Мама, я правда хочу вспомнить! Главное, все дознаватели уже пивом наливаются, а эта ходит, как будто мало мне без неё проблем… А! Вспомнил! Тилем! Ошэ Тилем!

— Дерьмо с конфетами! — вскочил Сонн и впился глазами в старика. — Невысокий, лысый, тощий, уши прижаты, смугловатый такой, спокойный, да? Да?!

— Да! — обрадовался старик, каждое слово Сонна нашло своё место в недавно чёрном силуэте, и стало непонятно, как он вообще мог его забыть.

— Похоже, тот самый ошэ, что навещал «Зелёную Звезду», — сказала Мама. — Ты его знаешь, Сонн?

— Да я же тебе про него только недавно говорил, — возбуждённо забегал по комнате Сонн. — Ошэ Тилем, который всё испортил на Камолле.

— Ты уверен? — Мама поднялась, поправила волосы и показала на старика. — Освободи его.

— Это он, точно, — сказал Сонн, подойдя к старику и радостно потрепав его по щеке. — Ты просто молодец, дед! Ты нам страшно помог!

Сонн вытащил нож из ноги старика и не останавливаясь, одним движением, перерезал ему горло. Старик захрипел, изо всех сил прижимая подбородок к груди, чтобы остановить кровь. Двое ночных визитёров между тем, оживлённо беседуя насчёт Маминых знакомств в страже, принялись потрошить его сейф. Когда они покинули спальню, старик был уже мёртв.

*

Она стояла в комнате, освещённой едва горящей масляной лампой, перед широким ложем. В тёмных углах прятались и перебегали с места на место какие-то неприятные теневые жители, Кашинель старалась не смотреть туда. На шёлковых простынях раскинулся молодой мужчина, которого она знала, но сейчас не помнила, как его зовут. Его оседлала обнажённая девушка, в которой Кашинель с некоторым удивлением узнала себя. Она протянула руку и попыталась коснуться плеча мужчины, но ощутила лишь сопротивление, которое бывает, если резко проведёшь рукою под водой, а ещё появилось неприятное чувство, что комнаты на самом деле нет, а есть только морок.

— Что было потом? — спросил её голос из-за плеча.

Кашинель не хотела смотреть, что будет потом. Она была уверена, что потом ничего хорошего не будет, но голос был настойчив, любовники на ложе отвалились друг от друга, а потом из чёрно-зелёных теней появились трое. Первый, тоже молодой мужчина, скинул с себя одежду и лёг рядом с Анзилаем. Тьма всколыхнулась и внимательно посмотрела на Кашинель, вспомнившую имя любовника. Пришедший из тьмы мужчина был очень похож на Анзилая статью, двое теневых людей принялись суетиться вокруг него, воздух взвихрился мутью. Когда всё успокоилось, на постели лежал мужчина, похожий на Анзилая как родной брат.

Двое из теней взяли её Анзилая за руки и за ноги, перенесли на расстеленную простыню и поволокли в темноту. Кашинель, нынешняя, бесплотная, кинулась их остановить, но лишь натолкнулась на волну упругости, только и смогла разглядеть, что первая тень — мужчина в толстых круглых очках, а вторая тень… Мама.

— Расскажи мне про Маму, — попросил её голос из-за плеча.

— Не хочу, — сказала Кашинель.

Комната вокруг неё поблёкла и расползлась дымными струями, она оказалась нигде, и ей это очень нравилось.

— Мне надо знать о Маме всё, что ты помнишь, — сказал голос из-за плеча.

— Хитренький, — сказала Кашинель. — Что это всё я да я о себе рассказываю? Может, мне тоже интересно?

Она резко повернулась и увидела мальчика, примерно её возраста, лет девяти, который всё время стоял за её спиной.

— Новенький? — спросила Ши. — Как тебя зовут?

— Меня зовут Ти, — ответил мальчик.

— Пойдём, я тебе всё тут покажу, — сказала Ши.

Они вышли из двери и оказались в коридоре Кукольного Дома, в котором Ши жила. По левую руку коридор был выкрашен белой краской, там жили девочки, по правую же руку, в чёрном коридоре, жили мальчики.

— Вообще-то, мальчикам не положено ходить на нашу половину, — сказала Ши. — Но я тебя проведу, ты новенький, тебя не заругают. Только, чур-чура, потом ты меня отведёшь на свою половину!

— Ладно, — согласился Ти.

Они вошли в комнату, застеленную чистыми циновками, на которых в позе лотоса сидели маленькие девочки с закрытыми глазами, и у каждой на голове стоял стакан с водой. Одна из девочек уснула и чуть наклонилась, стакан перевернулся и облил её водой.

— Ой, — сказала Ши. — Это ведь я! Нас учат держать осанку, прямая спина — всякому нужна!

В следующей комнате находились девочки постарше, каждая держала в руке короткий бамбуковый меч.

— Это скукота, — сказала Ши. — Я сюда не хожу.

— Интересно, — отозвался Ти.

Они прошли мимо девочек с мечами и оказались в обширной комнате непонятного назначения. В ней стояли изразцовые печки с исходящими паром кастрюлями, чайниками и сковородками, под которыми горело жаркое пламя. Девочка бросила в медную сковороду большую чёрную креветку, сковорода обиделась и плюнула в неё кипящим маслом.

— Ай, зараза! — взвизгнула Ши, хватаясь за руку. — Это было больно!

Между печей были расставлены мольберты со старательными акварельными рисунками, манекены, замотанные в цветастые ткани, следили за детьми пустыми лицами. Бумкали маленькие звонкие барабаны, девочки учились танцевать. Звенели струны, наигрывали лёгкую и яркую мелодию.

— Ах, твоя любовь, Марлисса, словно зёрнышко чинчиса, что летит из света в тень и засохнет через день, — сказала Ши.

— Почему через день? — спросил Ти.

— Вот такой дурацкий цветок, — рассмеялась Ши. — Ты что, не знаешь? А, ты же новенький. Потому чинчис и не растёт нигде, только на тёплом Таричесе.

— Значит, через день, — сказал Ти. — Значит, не растёт…

Они прошли через эту шумную и весёлую комнату и остановились перед маленькой дверью, запертой на множество висячих замков.

— А там что? — спросил Ти.

— Не знаю, — пожала плечами Ши. — Вот же смотри, написано: «Мама».

Ши коснулась двери, и замки рассыпались, расслоились старой ржавчиной. За дверью было темно и жарко. Сердце девочки вдруг заколотилось, и она поймала руку новенького мальчика. В темноте кто-то таился и пристально следил за каждым их движением.

— Кто здесь? — прошептала Ши.

Из темноты вылетел какой-то свёрнутый клубок, упал ей под ноги. Ши присела на корточки и увидела белое платье, разорванное наискось, испачканное кровью. Темнота чавкнула и высыпала на пол оторванные пуговки.

— Надо его срочно отстирать, — сказала Ши заворожённо. — Чтобы высохло к вечеру, потому что вечером опять…

— Что «опять»? — спросил Ти.

— И пуговки надо пришить, — сказала Ши, собирая их испуганной рукой. — Девочка должна быть манящей.

— Ты манящая, — сказал Ти.

— Не говори так, прошу. Идём отсюда, — задрожала Ши. — Слушай, Ти, пожалуйста, уведи меня отсюда.

Темнота заболботала, плюнула ей в лицо солёным, запахла тяжёлым мускусом, грязными ногами, кровью и потом. Она не собиралась расставаться со своей добычей. Что-то большое, похожее на мясистого, разбухшего змея, ползло во мраке, забирая их в кольцо.

— Мама?! — крикнула Ши.

— Фафа, — ответила темнота сразу отовсюду.

— Мама! Я не хочу, пожалуйста! — заплакала Ши.

— Держи осанку, девочка, — сказала темнота жирным, сочащимся голосом. — И не ленись! Не ленись! Работай бёдрами!

Ши покорно опустилась на колени, но Ти забрал у неё из рук подобранные пуговички и швырнул в багровую тьму. Они вспыхнули шестью яркими звёздочками, тьма завизжала и расступилась, мальчик схватил Ши за руку и потащил за собой, и они вновь оказались у развилки двух коридоров.

*

Они подошли к дому тремя группами по пять человек. Они были одеты как стражники, но вместо дубинок несли палаши и пистолеты. В ночном воздухе ещё держался запах выпечки, за окнами пекарни мелькали тени, повара ночной смены замешивали тесто. Сонн тронул за плечо одного из бойцов, и первая группа рассредоточилась во внутреннем дворике, куда выходили все окна. Пришедший вместе с первой группой худенький мальчик вскарабкался на стену и бесшумно ввинтился в форточку первого этажа. Сонн вынул из кармана спринцовку и хорошенько сбрызнул маслом дверные петли на входной двери. Спустя минуту дверь дома радиса Пинфора открылась изнутри.

*

Пол в чёрном коридоре был скрипучим — рассохлись некрашеные доски. Ти и Ши проходили мимо дверей, всё дальше и дальше. Некоторые двери обросли мидиями, тиной и бледными грибами, под другие двери просыпался красный песок, иные словно сдерживали могучее давление. Ши понимала, что лезть за них не стоит.

— А за этой дверью что? — спросила Ти, останавливаясь, ей надоело идти и идти, мальчишечий коридор оказался страшно скучным.

Ти подошёл к железной двери с тремя широкими проклёпанными полосами, приоткрыл её и поманил Ши пальцем. Там была огромная пыльная комната, в которой спал, свернувшись уютным калачиком, огромный синий кот. Почувствовав внимание, кот приоткрыл янтарный глаз и неодобрительно посмотрел на детей. Ти осторожно затворил дверь.

— Это Синий Кот, — сказал Ти. — Он хочет, чтобы я стал мёртвым, но пока помогает оставаться в живых. Идём, там есть одна дверь, которую я никак не могу открыть.

Они остановились перед последней дверью, устроенной в коридорном тупике. Она была совсем маленькая, простая и белая. Ти потянул её на себя, но дверь пружинисто сопротивлялась, будто кто-то держал её изнутри.

— Ну же! — позвал Ти. — Помоги мне!

Ши схватила его за пояс и потянула изо всех сил. Что-то за дверью подалось, влажно хрустнуло, она стала открываться.

*

В большом полутёмном холле было пусто, только шуршала и тихо цвиркала птичка из клетки, накрытой плотным колпаком. Сонн показал трём бойцам следовать за ним и прокрался по лестнице на второй этаж. Он прошёл по коридору, заглядывая в каждую дверь, благо они все были открыты, только занавешены кусками лёгкой ткани, защищавшей комнаты от комаров. В первой комнате спали двое детей, во второй стояла широкая супружеская кровать, к которой была придвинута деревянная колыбелька. Третья комната оказалась запертой изнутри.

Сонн жестом велел бойцам занять исходные позиции, а сам взял в руки тяжёлую кувалду и размахнулся выбивать замок.

*

За дверью всё оказалось большим и туманным, словно Ти стал совсем-совсем маленьким. Он просто лежал на спине и видел мир над собой, очищенный от имён и слов, лишённый будущего и прошлого, мир бесконечного настоящего. Над ним склонилась Большая и Добрая, Ти помнил её, она подарила ему жизнь и продолжала её дарить много месяцев подряд. Большая и Добрая была чем-то расстроена, она чувствовала боль, связанную с ним, с Ти. Она прикоснулась к нему и стала отдаляться. Ти рассердился и потребовал, чтобы она вернулась к нему, забрала его к себе, спрятала его в себя, продолжала дарить ему жизнь, которой вдруг стало не то чтобы мало, но обнаружились границы.

— Синий Кот встревожился, — прошептала Ши, вдруг оказавшаяся за его плечом. — Надо возвращаться.

Но Ти не хотел возвращаться, он хотел остаться здесь, чтобы выяснить всё про это злое дело, про Большую и Добрую, оставившую его в сужающихся границах жизни, но Ши не отставала, кричала и ругалась ему в ухо, и Ти вылетел из-за белой двери, как воздушный пузырь вылетает из-под воды, он мигом оброс плотью, мыслями и навыками, и когда, окутанная меловой пылью, повернулась на петлях дверь, он уже стоял на ногах в боевой стойке.

*

Тихий и тёмный коридор в доме радиса Пинфора наполнился грохотом и криками. Боец, который должен был взять в заложники детей радиса, непонятно откуда получил чудовищный удар в глаз, отчего сразу лишился сознания. Сам радис с рёвом выпрыгнул из кровати и сцепился с двумя бойцами в коридоре. Сонн, ворвавшийся в комнату Тилема, уронил кувалду и выстрелил из пистолета с бедра, попав Тилему в правое плечо. Тилем выбросил вперёд левую руку с обсидиановым ножиком, и отпрянувший Сонн лишился кончика носа.

— Сюда! Сюда! — заорал Сонн, выскакивая в коридор и выхватывая палаш.

Бойцы, оставшиеся в холле, бросились с оружием наверх, но радис Пинфор, завладевший чьим-то пистолетом, выстрелил прямо в голову первому нападавшему, и тот упал на ступени, перекрыв движение.

— Глаз! Сука, глаз! — орал боец Сонна, убегая по коридору на четвереньках.

Тилем прыгнул в коридор с мечом в левой руке и обрушился на Сонна, который вдруг с ужасом увидел, что у Тилема светятся в темноте глаза. Они яростно рубились, алонкей будто и не был ранен в правую руку, хотя весь рукав напитался кровью.

*

Два пекаря, выбежавших из пекарни на шум, увидели во внутреннем дворике хозяина пятерых вооружённых стражников.

— Чего это там? — спросил один из пекарей, вытирая руки от муки.

— Дело стражи Таричеса, — веско сказал боец Сонна. — Держитесь подальше и потише.

— Слышишь, Бес, — сказал этот пекарь своему коллеге. — Надо держаться потише.

— Вряд ли у меня получится, Чо, — ответил Бес, вытаскивая из-за спины трёхствольное ружье.

*

Тилем загнал Сонна под самую крышу, бывший гвардеец получил наконец точный удар мечом и уронил свой палаш.

— Я тебя знаю, — сказал вдруг Тилем, удержав себя от последнего удара. — Ты был на Камолле… Как ты попал сюда?

— Да ты что, лысенький, какое Камолле-шмамолле? — ухмыльнулся Сонн. — Местный я, с Акалону причапал.

Что-то мелькнуло у Тилема в глазах, страшное и очень болезненное будущее, от чего Сонн не раздумывая схватился зубами за ворот и крепко его прикусил.

Тилем отбросил меч, сбил Сонна с ног, правым локтем надавил на горло, не давая проглотить отраву, а левой рукой потянул Сонна за нижнюю челюсть. Сонн вырывался и хрипел, а потом вдруг замер и выгнулся дугой.

Его рот открылся, обнажив почерневшие изнутри губы. Крепкие зубы мигом пожелтели и осыпались, язык раздулся от притока крови, Сонн лёг на бок, и его вывернуло густой чернотой. Тилем поднялся на ноги и, опершись о стену, ногой перевернул Сонна на спину. У того больше не было лица, оно напоминало старый губчатый гриб, оплывающий зловонной жижей. Тилем никогда прежде не видел яда, обладающего подобным действием. Когда Сонн перестал кататься по полу и замер в углу, Тилем отошёл от него и побрёл в сторону холла.

*

В живых из нападавших остался единственный парень, да и тот лишился правого глаза. Когда настоящая стража увела его в кутузку, а Бес и Чо выволокли трупы на улицу и открыли настежь окна и двери, чтобы проветрить дом от кислого порохового дыма и мерзкого запаха бойни и дерьма, Тилем сел за стол под деревом и выпил холодной воды.

— Моя-то этому из рогатки камнем в глаз попала, — сказал радис Пинфор, грузно присаживаясь рядом. — Выбила, представь себе.

— Отдай её в Круг Ртути, — сказал Тилем.

— Пошёл ты в задницу, — ответил Пинфор. — Пусть живёт тут и целует папочку в ушко.

— У тебя, кстати, нету левого ушка, — сказал Тилем. — На ниточке висит.

— На себя посмотри, — ответил Пинфор. — Чего теперь делать будешь?

— Поеду на Риномос. Солонг будет счастлив узнать про эту историю. Вот ведь как он с цветочками этими угадал.

— С какими цветочками? — удивился Пинфор.

— Секрет, — сказал Тилем.

— Больше не приезжай ко мне со своими секретами, — проворчал Пинфор. — Мне теперь в доме ремонт надо делать.

— Нулл оплатит, — рассеянно откликнулся Тилем. — Ещё один этаж отгрохаешь.

— Девицу оставишь? — спросил Пинфор.

— Заберу с собой, — сказал Тилем. — Такой год выдался, вторую женщину домой привожу.

— А ты, значит, и первую уже привозил? Расскажи!

— Секрет, — повторил Тилем.

*

Кашинель крепко спала на кушетке. Её не разбудили ни грохот выбиваемой двери, ни чудовищный шум боя. Ей снилось, как она идёт с Анзилаем по лесной дороге, которая плавно поворачивает и открывается в поле, заросшее ромашками и васильками.

Глава 12

Когда Врач исчез в чёрной дыре муравьиного лаза, Инженер подобрал его вещи, аккуратно сложенные возле «алтаря», и убрал их в шкафчик. После этого Инженер отправился поработать в свой кабинет, но мысль не шла, было скучно, он и сам не заметил, как заснул. Его разбудил чернокожий парень, который принёс глиняный горшок с мясом и чайник вина.

— Что там в «Устье»?

— Корошо, вкушно, — улыбнулся парень.

— Ты меня понимаешь? — спросил Инженер.

— Да, — согласился парень.

— Или не понимаешь? — спросил Инженер.

— Да! — улыбнулся парень.

— О Номос! — сказал Инженер и указал ему на дверь.

Поужинав в одиночестве, Инженер отправился лифтом наверх. Погода сильно испортилась, от Границы Ада двигались сплошным валом чёрные тучи, которые простёгивали серебряными нитками яркие молнии. Дул ветер, деревья внизу кипели листвой. Зелёное свечение подступило совсем близко к берегу. Инженер вытянул руку, и на кончиках пальцев затеплились огоньки.

Инженер спустился в «Устье» проверить посты — всё было спокойно. Он прогулялся по мостику над колодцем, плавучая платформа, сколоченная из брёвен и пустых бочек, едва заметно покачивалась на невидимых волнах. Организм спал в своём загончике. Женщина из Круга Серебра, прожившая тут почти год и уже совершенно съехавшая с ума, ходила кругами, качая головой, как птица. Врач давно бы дал охраннику команду зайти к ней с шёлковым шнуром, но недавно у него появилась идея, связанная с её кровью и алонкейским красным сахаром.

Инженер забрался в клеть и показал охраннику, что хочет спуститься. Клеть была сделана из серебристого металла Предков. У Инженера давно чесались руки отпилить кусочек и проделать над ним ряд флюктуаций, но, конечно, под присмотром Врача это было немыслимо. Вслушиваясь в мерное гудение клети, Инженер припомнил, что во время страшных приграничных бурь, когда в небе неистовствуют молнии, а зелёное сияние начинает покалывать в кончиках пальцев, Врач запрещал пользоваться лазом: дескать, был случай, когда эмиссар прибыл на Салк-Ти в виде орущего и брызжущего кровью бесформенного куска мяса. Если случится такое дело, то Салк-Ти останется без Врача дней на десять, не меньше.

Выбравшись из клети, Инженер пошёл в сторону загончика Организма и вдруг замер. Перед дверью лежала белая собака Врача. У него их было три, чёрная, белая и рыжая, Инженер до чёртиков боялся всех трёх. В бытность свою монахом Инженер исполнял послушание на монастырской псарне и собак любил, но эти вот звери, с которыми водил знакомство Врач, являлись собаками только на вид. Однажды Инженер видел, как охранник ползал на коленях под холодным взглядом рыжего пса, протягивая ему корзиночку из пальмовых листьев, в которой лежали куски сырого мяса. Охранник пытался задобрить пса, как задабривал духов Океана, Огненного Неба и Джунглей.

— У меня дела, — сказал Инженер негромко.

Белая собака равнодушно смотрела на него. Если Врач дал этой твари команду сторожить Организма от всех входящих, то ему никогда внутрь не войти. Инженер с бьющимся сердцем подошёл к двери и отодвинул засов. Белая собака поднялась и канула во тьму. «Значит, не караулит, — с облегчением подумал Инженер. — Значит, просто гуляет. Или патрулирует».

В загоне Организма скверно пахло — сыростью и лежалой едой. Организм спал, накинув на голову одеяло. Инженер втиснулся в узковатое для него кресло и пригладил волосы.

— Надо дать сигнал, — пробормотал Организм.

— Что, простите? — привстал с кресла Инженер.

— Ракеты. Сигнальные ракеты. Железная пыль, смешанная с селитряной крошкой и чёрным углём. Флюктуационная реакция горения. Горение. Ракеты.

Инженер с внезапной приязнью подумал, что с помощью Врача и впрямь можно будет расспросить Организма насчёт иммонтала.

— Иммонтал! — громко сказал Инженер.

— Хватит. Хватит, эй! — сказал Организм. — Головы копчёные, видывал такое?

Инженер вздрогнул и решил заглянуть к Организму потом, а пока сходить в лабораторию, где его ждала толстая и любвеобильная Карба, которую он считал служанкой, а она его неизвестно кем считала. Когда он забрался в клеть, в неё запрыгнула белая собака Врача, так что всю дорогу наверх Инженер просидел с закрытыми глазами, чтобы не видеть эти прозрачные и равнодушные буркалы.

До лаборатории он добрался пешком. Небо клубилось чёрными тучами, и остров Салк-Ти освещало только дьявольское сияние Границы, в котором пальмы казались чёрными, а песок переливался, как невиданные голубые угли. Инженер зарёкся в следующий раз ходить пешком, решив ездить на повозке, сонные пыльные джунгли выглядели сейчас угрожающе, хоть самым страшным зверем в них был кокосовый краб.

Обстановка дома при лаборатории в основном состояла из мебели, снятой с затонувшей где-то здесь много лет назад алонкейской фойлы. По полу были расстелены богатые ковры, чей узор местами оказался попорчен морской водой, местами чёрной плесенью, а кое-где и рыжими грибами на тонких ножках — Карба была отвратительной хозяйкой. Посреди передней стояла огромная клетка, похожая на птичью, в которой некоторое время жил сбитый из ружья детёныш птеронимфуса. Инженер побродил по дому в поисках Карбы, но её нигде не оказалось. Наконец он нашёл её на кухне, где Карба пряталась под столом с бутылкой чаги.

— Опять напилась, — возмутился Инженер, отбирая у неё бутылку.

— Страстно! Ой, как Карбе страстно! — запричитала она.

— Страстно ей, — сказал Инженер. — Ты ужин приготовила? Приготовила ты ужин, спрашиваю я тебя?

— Страстно узын! Страстно! Карба тут сидеть, чагу бухать! — сказала Карба с большим чувством. — Тебе страстно? Лызай суда! Лызай!

Инженер плюнул и отправился искать еду. В кухонных ящиках было пусто. В шкафчике нашлась каменная кукуруза. Инженер вспомнил, что три дня назад пил в лаборатории спирт, закусывая его вяленым мясом. Он сунул бутылку в карман и отправился через двор в лабораторию.

*

Анзилай принял решение, и ему сразу стало легче. Уже несколько дней он ощущал в центре души какой-то дрожащий, едва заметный тонкий вихрь — трепет земли. Любой фэй знал, что его надо всячески гасить, не давать ему разрастаться. Да, если вовремя не покинуть сушу, то он окрепнет, раздастся в стороны и засосёт в себя всё твоё существо, но пока он слаб — надо бороться. Орден Механиков ждал, что Анзилай будет сопротивляться своему естеству, что ж, посмотрим.

Время текло незаметно, его тревожил только охранник, приносивший еду, а может быть, это был не один охранник, Анзилай, погружающийся в блаженное оцепенение, перестал об этом думать. Однажды ночью Анзилай открыл глаза и увидел напротив своей кровати большую белую собаку. Она пристально посмотрела на него, принюхалась и вдруг громко залаяла. Анзилай повернулся на другой бок и накрылся одеялом.

*

Через три дня у Инженера кончилась чага, и он решил собрать самогонный аппарат. От этого занятия его отвлекла Карба, которой всё ещё было страстно, и она решила заняться с Инженером вампутой, чтобы как-то скоротать время шторма.

А шторм был большой, ветер стрелял в небе из пушки, молнии кроили воздух, зелёные огоньки висели на всех остроконечных предметах, только дождя не было, но от этого становилось ещё страшнее.

Во время очередной вспышки молнии Инженер, устроившийся с Карбой для вампуты на лабораторном столе, встретился глазами с белой собакой, невесть как оказавшейся у него дома, и заорал. Собака вскинула голову и залаяла, не сходя со своего места. Карба с заунывным воем убежала и, надо думать, спряталась под кухонным столом. Инженер же не знал, что и думать. Налаявшись, собака подбежала к Инженеру, схватила его за хитон и потащила из лаборатории. Инженер пробовал сопротивляться, но собака показала ему такие зубы, что он передумал и последовал за ней. Она тащила его к «Устью». Больше на Салк-Ти некуда было тащить.

Инженер вспомнил, что уже три дня не появлялся к оставленным на его попечение людям. Ему представилось, что несмотря на грозу, несмотря на брошенное в «лаз» послание, предупреждающее об опасности, Врач решился вернуться. А проклятые аборигены, оставленные без присмотра, устроили в «Устье» пожар или потоп. И вот теперь Врач рассылает во все стороны собак, чтобы сделать Инженера шиворот-навыворот.

От таких страшных мыслей он даже припустил трусцой, хотя и страдал одышкой и колотьём в боку. Охранник у подъёмника встрепенулся, увидев Инженера, плюнул на сигаретный окурок, сунул его в рот, разжевал и проглотил.

— Врач… вернулся? — спросил Инженер, пытаясь отдышаться.

— Да, — кивнул головой охранник.

— Давно? — спросил Инженер в ужасе.

— Да, — ещё энергичнее кивнул охранник.

— А когда именно? — спросил Инженер.

— Да, — кивнул охранник.

— Ты не понимаешь меня, что ли, сволочь?!

— Да! — рассмеялся охранник.

Инженер, немного успокоившись, вошёл в подъёмник вместе с собакой. Они добрались до коридора, вырубленного в толще горы Предками. В конце коридора собака гавкнула и посмотрела на мостик, ведущий к колодцу. Инженер взошёл на мостик и взглянул вниз, там ничего не изменилось, разве что теперь спала соседка Организма, сам же он не спал, а расхаживал по загончику. Инженер забрался в клеть и спустился к загончикам в сопровождении собаки. В центре загончика, спиной ко входу, стоял Организм. Когда Инженер вошёл к нему, Организм повернулся и посмотрел на него сияющими от счастья глазами.

— О Номос! — сказал Инженер. — О Номос!

На щеке Организма появился идеальный круг. Инженер подошёл поближе и всмотрелся, ошибки быть не могло, это был один из признаков начавшегося трепета земли.

— Дяденька, вы не видели братика? — спросил Организм.

— Магистр Анзилай! Вы меня слышите? — тихо спросил Инженер, вглядываясь в прозрачные глаза Организма.

— Я от братика потерялся, — сказал Организм и прыгнул в кровать. — Ляжу спать, он за мной и придёт.

*

Клетку, в которой жил птеронимфус, отчистили. Вымели перья и сухие рыбьи кости, перетащили и поставили в лабораторию. Инженер решил, что будет жить в лаборатории вместе с Организмом до тех пор, пока тот совсем не свихнётся под воздействием трепета земли. После того, как Инженер стал называть блестящего алонкейского химика магистра Анзилая «Организмом», ему стало проще с ним обращаться. Он не испытывал никаких угрызений совести, решив, что Организм свободное от работы время будет проводить в клетке.

Организма доставили в лабораторию на повозке, которую волокли двое аборигенов. Ему очень понравилось кататься, ему очень понравились джунгли, но когда Инженер завёл его в лабораторию, он вдруг подобрался, ткнул пальцем в снаряжённый дистиллятор и сказал:

— Это… Вот это. Это я знаю, как называется, дяденька. Это называется колба.

— Верно, — согласился Инженер. — Мы с тобой будем работать, Организм. Много работать!

— А мне не будет плохо? — спросил он испуганно.

— Нет, тебе будет хорошо, — успокоил Инженер.

— Братик говорит, что мне будет плохо, — насупился Организм. — Братик говорит… Не скажу что.

В тот день он наотрез отказался работать. Инженер попробовал с ним все подходы, какие только приходили в голову, в конце концов Организм забрался в клетку, сел на корточки и заткнул уши указательными пальцами.

*

На следующее утро Инженер, проведший бессонную ночь, открыл ящик с реактивами и стал выставлять их на лабораторный стол. Организм присел сбоку на высокий табурет и внимательно следил за его манипуляциями. Инженер отмерил в специальный тигель пять частей небесной соли, одну часть дубильного камня и десять частей селитры, опустил в тигель длинную деревянную ложку и стал тщательно перемешивать субстанции.

— Чего ты? — спросил Организм с деланой скукой.

— Хочу получить селитряную кислоту, — ответил Инженер.

— Ха-ха, — сказал Организм. — Ха-ха.

Инженер продолжил свою работу, его сердце забилось в предвкушении, но он изо всех сил сдерживался, делая всё неспешно, но очень уверенно.

— Что ли, нет у тебя олеума? — спросил Организм.

— Олеума? — удивился Инженер. — Да на кой мне олеум в такой простой флюктуации?

Организм что-то пробубнил себе под нос и быстро посмотрел на Инженера. Тот продолжал вымешивать тигель.

— Братик говорит, что сухой перегонкой получают селитряную кислоту одни только дурачки, — сказал Организм.

Инженер, не обращая на него внимания, продолжал вымешивание. Организм спрыгнул с табурета и схватил Инженера за хитон:

— У тебя же есть селитра и олеум, долболом! — сказал Организм. — Бери «носатую колбу», всыпай селитру, добавляй по мерке олеум, потом нагревай. Реакция флюктуации описана в первом томе, страница двадцать семь!

Инженер осторожно отцепил его руки от хитона и продолжил свою работу. Организм взвыл, кинулся к соседнему столу, схватил «носатую колбу», попробовал её пальцем и с криком: «Мокрая! Дрянь!» — ахнул об пол. Тут же взял ещё одну, проверил, размотал гуттаперчевую трубку, сгрёб склянку, пробирки, спиртовку, мигом собрал аппарат и заорал:

— Олеум! Олеум, быстрее, долболом!

Инженер улыбнулся и понял, что всё у него получится, главное только не спешить.

*

Анзилай сидел в клетке, глядя на храпящего в кресле Инженера. Его волосы поднимались над плешью из-за воздействия воздушной гальваники, так что казалось, что в кресле спит толстый чёрт из бабкиной сказки. Анзилай не спал уже трое суток, Братик сказал ему, что это начало конца, осталось недолго.

— Ты научил его делать ту штуку, — сказал Анзилай.

— Какую?

— Жёлтую, как ссаки. Он прям радовался, прям очень.

— Сгущённая селитряная кислота! Нет. Я не мог, — быстро ответил Братик. — Это ты. Это не я. Это он и сам умел.

— Нет, это всё ты. Ты меня задвигаешь. А сам говорил, что с этим не водись.

— Говорил. Передумал. Не могу. Сдерживаться.

Инженер вдруг перестал храпеть, встал с кресла, превратившись в чёрный силуэт на фоне открытой лабораторной двери. Анзилай с Братиком испуганно умолкли. Он почесался где-то в центре себя, шумно испустил газы и отправился на улицу.

— Пёрнул. Ха-ха, — сказал Анзилай.

— Что он уже умеет? — спросил Братик. — Делает ледяную баню для селитряного глюформона?

— Ты непонятно говоришь, — сказал Анзилай.

— Колбу в лёд опускает? — спросил Братик.

— Опускает, — вздохнул Анзилай. — И воняет очень.

Братик замолчал. Анзилай позвал его несколько раз, но не дождался ответа. Скучно было вот так сидеть, одному в ночи. Инженер вернулся с улицы, поддёргивая хитон. Уселся в кресло, взял бутылку и побулькал.

— Эй, Организм! — позвал он.

— Чего? — спросил Анзилай.

— Хочешь сахару? Ну, сладенького?

— Хочу, — сказал Анзилай.

Получив большой кусок твёрдого словно камень сахара, Анзилай с наслаждением им зачавкал. Из дома донёсся призывный женский крик. Инженер поднялся с кресла, подошёл к двери, а потом вернулся и задумчиво склонил голову, глядя на клетку с Анзилаем.

— Организм! Ты не спишь? — спросил он.

— Я это люблю, — ответил Анзилай.

— А тебе одному не страшно будет? — спросил Инженер.

— Страшно, — сказал вдруг Братик, внезапно оттеснив Анзилая. — Не уходи, пожалуйста. Тут ходит злая притыкомка.

— Чего? — удивился Инженер.

— Злая притыкомка ходит вокруг клетки, — объяснил Братик. — Вдруг она и в клетку залезет?

— Нет, она в клетку не залезет, — успокоил Инженер. — Но и ты из клетки ни ногой!

— Ты, что ли, уходишь, Дяденька? — подпустив в голос слезу, сказал Братик.

— Да. Дяденьке надо к тётеньке, понял?

— Не уходи!

Инженер подобрал бутылку чаги, вышел из лаборатории и отправился в сторону дома, откуда ухала и подвывала Карба. Братик дождался, пока он скроется, а потом мигом открыл нехитрый замочек, выбрался из клетки и расправил плечи.

— Притыкомка! — взвизгнул Анзилай.

— Я её выдумал, — ответил Братик. — У нас с тобой полно работы.

— И ничего не выдумал! Она мне ноги нюхает! — испуганно прошептал Анзилай, а потом съёжился и умолк. Братик взялся за работу. Братику нельзя было мешать.

*

В то утро Инженер очень спешил — ночью чёрные тучи пролились быстрым и злым дождём, а потом небо прояснилось. Граница Ада отползала от острова Салк-Ти, значит, скоро жди Врача, который каким-то шестым чувством находит тот самый момент, когда Инженер ему меньше всего рад. Из-за спешки в подготовке к опыту он и не заметил, как Организм принёс и поставил на лабораторный стол большую стеклянную банку, до половины заполненную сахаром, к которому в последние дни он очень пристрастился.

Опасаясь последствий, Инженер использовал в совместных с Организмом флюктуациях маленькие объёмы веществ, но больших колб и банок в лаборатории тоже было вдосталь. Сегодня он поставил на ледяную баню самую большую колбу, чтобы получить побольше селитряного глюформона для своих экспериментов. Ещё немного, и он сделает иммонтал! После этого — сразу в отпуск на Таричес.

— Организм хочет чаю, — сказал Организм. — Дяденька, можно мне наварить чаю?

— Вари-вари, — сказал Инженер задумчиво.

Организм стал ему практически не нужен, но Инженер как-то привык к его бормотанию, ко всё более редким периодам озарений, когда он за минуту перешагивал через препятствия, занимавшие у Инженера часы и даже дни. Но озарения приходили всё реже, Организм предпочитал отсиживаться в клетке и бормотать про страшного притыкомку.

Инженер возился с флюктуацией, внимательно сверяясь со своим лабораторным журналом. Краем глаза он поглядывал, как Организм в стороне разжёг горелку, поставил на неё свою банку с сахаром и водой, принялся аккуратно размешивать её стеклянной палочкой. Инженер усмехнулся — играет дитя, повторяет за старшими. Флюктуация началась, и он сосредоточил на ней всё своё внимание. Где-то сбоку кипела сахарная вода, распространяя сладковатый запах.

— Дяденька, можно пи-пи? — подёргал его за штанину Организм.

Инженер скосил глаза на отражение в колбе. На мгновение ему показалось, что глаза Организма из простодушно распахнутых превратились в хитрые и пристальные.

— Конечно иди, — сказал Инженер. — Не хватало тебе ещё прямо тут обдудониться.

Организм выбежал из лаборатории и, потешно виляя задницей, придерживая сползающие арестантские брюки, побежал через двор. Инженер хихикнул. Смешной он, Организм. Когда-то был умница, а потом что-то съехал. Какое смешное слово — обдудониться. Во рту стало приторно от клокочущей в банке сахарной воды. Почему-то Инженер никогда не замечал, что сахар пахнет сладким. Инженер хихикнул и посмотрел на столбик ртутного термометра, припаянного к колбе. Температура росла. Это вроде бы что-то означало. Что-то смешное, ржачное что-то.

Инженер отвёл взгляд от своей установки, попытался опереться на стол, но промахнулся рукой и чуть не упал. Из банки с сахарной водой клубами валил едва видимый стеклянистый пар. Инженер сбил банку со спиртовой горелки, она разлетелась об пол вдребезги, что вызвало у него приступ смеха.

Что-то ржачное готовилось на ледяной бане. Нет, не ржачное, а важное, главное собрать мысли в кучу и вспомнить. Блестящий столбик ртути достиг красной рисочки, тут-то Инженер и вспомнил.

*

Взрывом разметало здание лаборатории и дом, в котором жил Инженер. Столб огня взметнулся, кажется, до низких облаков. В лаборатории хранилось немало горючих субстанций, поэтому сразу после взрыва разгорелся мощный лесной пожар, за три дня уничтоживший джунгли от подножия гор до обрывистого берега безымянной речушки. На балконе, с которого Анзилай когда-то смотрел на Границу Ада, обнаружили половину чьей-то нижней челюсти со шматом обугленного мяса. Врач, осмотревший находку, затруднился определить, принадлежит ли найденное Инженеру, но, поскольку больше ничего не удалось найти, согласился похоронить то, что нашлось.

*

Организм добрёл до берега моря, сел на камень и ощупал своё лицо — язвы множились и очень щипали. Он сунул в рот последний кусок сахара и посмотрел на горизонт красными от многодневного недосыпа глазами.

— Братик, ты здесь? — спросил Анзилай.

— Извини, — прошептал Братик. — Я больше не могу удерживаться…

— А притыкомка придёт? — спросил Анзилай.

— Не придёт, — сказал бестелесный голос. — Пока не придёт.

Глина и серебро

В день, когда ему исполнилось десять лет, Микаэре познал мир, самого себя, предательство, опасность, верную смерть, надежду, спасение и любовь. Богатый выдался день, не у каждого и в более долгой жизни такие бывают.

При этом с чего именно все началось, он точно сказать бы и не смог — вот он проснулся, ощупал языком дырку на месте недавно выпавшего зуба. Новый пока расти не спешил, но и проблем не доставлял. За праздничным завтраком мама поклонилась ему, как взрослому, и, пряча улыбку в уголках рта, впервые налила полную пиалку сладкого хмельного кваса.

— Вот и кончилось, Микаэре, для тебя раннее детство, те-тамай. Завтра начинается тай-тамарик, а там еще семь лет, и совсем взрослым станешь. Много нового будет позволено, но и спрос будет — сам знаешь…

Микаэре знал. Ему было и радостно и боязно — теперь уже не поныряешь беззаботно с другими мальцами у резко уходящих вниз стен Ава-Нуй, великого озера, охотясь за толстыми глупыми раками, в соленом виде так любимыми алонкеями, что за десяток можно было получить у засольщиковдырчатую денежку, «жирного малька». Четырех мальков сменять на одного квадратного «окунька», а его-то уже хватит на что-нибудь толковое. В Тер Хоко, Торговый День, когда раскинут яркие свои палатки алонкейские торговцы с ногтями, выкрашенными серебристо-белой краской в знак того, что у них чистые руки — на окунька можно купить игрушку сестре, или глиняных красок в подарок маме, ну или новый ножик себе самому. Старый-то уже совсем истерся да погнулся. Хотя можно было, конечно, от раков и обиду понести — глупые звери, а жить хотят и оснащены четырьмя острыми клешнями.

Со следующей недели Микаэре начнет помогать общине Тангата у рыбьих садков, на рисовых полях, участвовать в общей работе, как взрослый. Как отец, который сейчас сидел напротив, смотрел прищурившись, прихлебывая квас из красивой, мамой расписанной яркими закатными цветами пиалки. Отец всегда был неразговорчив, и в день рождения ничего не сказал, но смотрел на Микаэре и улыбался с такой любовью и гордостью, что у того даже в груди заболело немножко. Новоиспеченный тай-тамарик тоже улыбался от уха до уха всей своей семье — маме, отцу и Каре, обычно противной и прилипчивой, как свойственно шестилетним сестрам, но сегодня тихой и ласковой…

Он выпил сладкий квас, в голове сразу зашумело, все стало чуть нереальным, как во сне, но ярче и живее.

«Вот почему взрослые любят хмельное пить!» — догадался он.

— Последний беззаботный день, — сказала мама. — Как ты его проведешь, сынок? Друзья тебя уже ждут — вон головы за окном мелькают. Они, конечно, думают, что спрятались за плетнем-то…

— Нырять на озеро пойдем, — сказал Микаэре, быстро заталкивая в рот последние щепотки вкусного рассыпчатого риса, который больше нигде в мире не рос, только на Тангата. Только у них было огромное пресное озеро в чаше древнего вулкана, только их народ умел возделывать рисовые поля. Но сами рис ели лишь по праздникам — еды много разной, а эту дорого покупают алонкеи.

— Говорят, в озере на прошлой неделе опять Драконку видели, — сказал Микаэре, когда прокашлялся, поперхнувшись рисом. — Но близко не подпустила, хвостом крутнула — и в глубину…

Драконка была водным зверьком редким, легендарным. Маленькая — с ладонь, всеми цветами радуги переливается, красоты неимоверной. А если к ней поближе подплыть и дотронуться — она любое желание исполнит. Многие верили, что она живет в Ава-Нуй.

— Нет в озере никакой Драконки, — сказал папа. Мама наклонила голову укоризненно. — Ну что ты, Кири — набьют они голову глупостями, станут за фантазией в глубину нырять…

— И?..

— Иногда и у нас дети тонут, — ответил папа, потянулся за кувшином и долил себе еще кваса. Мама рассказывала, что когда папа был совсем еще маленьким, те-тамай, его лучший друг нырнул за раками слишком глубоко, вдохнул воды и не выжил бы, если б папа не вытащил его на поверхность. Потом, через много лет, он все равно утонул, но уже в море, подтвердив тем самым старую поговорку «Кому Моан утонуть назначил, тот от рыбьей жажды не иссохнет».

Мама погладила отца по руке, но потом выскочила из-за стола вслед за Микаэре, обняла его, расцеловала и шепнула, что она сама девочкой издалека видела в озере Драконку.

— Если она тогда была, то и сейчас есть, потому что, сам понимаешь, она бессмертная…

Три уровня у острова Тангата: нижний огромной тарелкой лежит на поверхности моря, а на нем — высокая пиала вулканических стен, наполненная розоватой пресной водой Ава-Нуй. Над озером тоже возвышается остров — небольшой, но красивый, там домов немного, только почетные для тех, кто перед общиной отличился, да общий «долгий дом» для одиноких стариков, да временные жилища для работников и мастеров рисовых полей — чтобы в страду вверх-вниз на подъемнике все время не ездить, время не терять. Семья Микаэре могла бы жить на этом острове, но мама любила свой старый дом в деревне, где выросла, и отец не настаивал на переезде.

А Микаэре хотелось бы жить на озере — во-первых, все друзья бы ему завидовали, во-вторых, купаться можно весь день кряду, в-третьих, в домах там прямо из окон сделаны прыгательные мостки — гибкие доски, которые подбрасывают вверх. Здорово было бы— только проснулся и сразу в воду. И Драконку было бы удобнее искать. Но мама, конечно, важнее.

Друзья встретили Микаэре радостными криками, утро было теплым, ярким, и все они, гомоня, побежали к подъемнику.

— А ты чего с нами увязалась? — строго спросил Микаэре, приметив вдруг в толпе сестру. — Малявка еще, а с нами нырять собралась! Мы будем свысока прыгать, с Окоёма, ты забоишься!

Кара упрямо помотала головой и, отступив, спряталась за ближайшую девочку — кудрявую Панию, которая тут же рассмеялась и взяла малышку за руку.

— Вместе поныряем, не сердись на нее, о великий Микаэре, тай-тамарик.

У подъемника ждал, зевая, старый Таика — знал, что в это время ребята купаться бегают, взрослые-то из деревни, чья смена на верхних полях, еще до рассвета туда поднялись. У Таики только одна рука — вторую до самого плеча он потерял, рыбача много лет назад. Лодка его перевернулась в страшное время между восходами двух лун, когда море кипит и плещет, и только самые лучшие рыбаки рискуют разжиться особой приливной добычей — синими носатыми рыбами лим-лим, с плотью жирной и сладкой. Но Таика не удержал лодку и утонул бы непременно, не окажись рядом Белая госпожа, хэ-манго. Акулы тоже любят сладкую рыбу, но от запаха человеческой крови в воде теряют разум. Белая госпожа ухватила Таику за руку и, пока жевала — донесла рыбака почти до самого берега, где люди копьями отогнали хэ-манго и вытащили заливающегося кровью Таику. С тех пор он дежурил на подъемнике и ухаживал за двумя могучими, но вздорными мулами, крутившими его колесо. В остальное время, когда никому не надо было спускаться или подниматься, мулы Безумец и Болван щипали листья с лиан, спускавшихся с немыслимой высоты, рычали, ругались и кусали друг друга за уши. Работать они не любили, вот и сейчас неохотно вылезли из тени, встали в колесо без удовольствия.

— Жарко сегодня, — сказал Таика, будто извиняясь за своих подопечных.

Закрутилось колесо — мощные лапы упирались в сухую землю, гибкие хвосты били в пыль. Клетка, сплетенная из лиан, поползла вверх — она вмещала десять взрослых, и дюжине ребятишек было вполне привольно. Деревни внизу виделись ясно, как на ладони — тростниковые крыши, аккуратные улицы среди зелени сбегают к морю, а оно уж лижет берег острова Тангата нежно, как кошка котенка.

Микаэре очень любил плавать и особенно нырять. Для прыжков в воду лучше нет на свете места, чем высокая башня Окоёма на самом краю озерного острова. Башня эта особенная, живая — много сотен лет растет дерево баури — корни уходят глубоко в почву, в камень, пьют сладкую озерную воду, дышат темным воздухом пещер. Дерево растет почти без веток, огромная колонна ствола увенчана шапкой кроны на такой высоте, что сердце щемит. В крону вживлена крепкая платформа, к краю подойдешь — и весь мир видно.

В штормовые ночи там разводили в особой металлической корзине высокий огонь, чтобы подать сигнал кораблям алонкеев и рыбацким лодкам. Еще на Окоём поднимались старосты — осматривать остров, строить планы, решать, где можно построить новые дома, тянуть улицы, расширять рисовые поля. Еще страж озера, дядюшка Аато, высмотрел как-то раз, где прячется, тряся верхушки деревьев, убежавшая слониха Короке — нашли, поймали глупую беременную животину. Ну и, конечно, с Окоёма разрешалось нырять — если свободный день и нет других дел.

Аато усмехнулся в усы, завидев Микаэре в толпе друзей, остановил детей, строго расспросил, разрешено ли им веселиться и нырять, не отлынивают ли они от работы в это время дня?

— Ему сегодня еще можно, — Кара тут же вышла защитить брата. — Он сегодня еще те-тамай, а нам утром разрешено мырять. То есть ныреть. То есть…

— Залезайте, залезайте уже, мартышки, — рассмеялся Аато, поправляя за плечами свой крепкий, замечательно дальнобойный лук. Насколько Микаэре знал, стреляли из этого лука только на городских играх и учениях — но искусство дядюшки Аато впечатляло, с острова он вгонял стрелу прямо в глаз чучелу кракена, установленному на дальнем берегу, где начинались рисовые поля и водоотводы.

Микаэре лез первым, по скобам все поднялись на платформу — отсюда было видно вообще весь мир, до самого горизонта, где белела точка, в которой, прищурившись, можно было разобрать большой корабль алонкеев — с той стороны острова пролегал их торговый маршрут, так что большого удивления в том не было. В небе над головой парила птица — очень высоко, не разобрать было какая. Озеро внизу розовело, ждало ласково, высоты никто не боялся.

— Первая! — крикнула победно Пания, отталкиваясь от края платформы. Через пару секунд снизу раздался всплеск, голова показалась над водой, уже не кудрявая, мокрая.

— Что-то синее промелькнуло, — крикнула она. — Яркое! Драконка!

— Врешь!

— Сам прыгни посмотри, хоть ее уже, наверное, и след простыл.

— Я гляну! Я! — крикнула Кара, подбежала к краю и бросилась вниз с бездумной смелостью шестилетки, которая тут с младенчества прыгает и в воде себя ощущает как рыбка — гладкая черноволосая рыбка, вот уже и вынырнула, рукой машет.

— Ой! Ой! — раздался вдруг тревожный окрик дядюшки Аато. — Наверху!

Дети задрали головы — с неба камнем падала птица, делаясь все больше. Страшно сделалось, но все замерли не двигаясь, потому что глаза отказывались верить, что существо-с-неба, манну-мэй, может быть настолько огромным. Вот уже различим стал яркий глаз, желтый, как круглая праздничная тарелка, на которой мама утром подавала рис с морским виноградом для всей семьи. Острый клюв приоткрылся, обнажая черные зубы-шипы. Птица заклекотала недобро.

— Орклан! Крыло Бури, синий орклан, много лет такого не… А ну-ка, мартышки, вниз все! Живо! И из воды-ы-ы…

И заорал, когда птица упала вниз к озеру, что-то из воды выхватила, сжала острыми когтями и тут же опять пошла на взлет, пронеслась кругом по-над поверхностью и вверх, тяжело хлопая крыльями, мимо замершей в ужасе ребятни на платформе. Кто-то завизжал.

— Стреляй! — крикнул Микаэре. — Стреляй же, дядюшка Аато!

Его Кара болталась в когтях чудовищного орклана — напряженная, маленькая, потрясенная. Кровь бежала по ее рукам и спине из-под черных, глубоко вонзившихся в тело когтей.

С недоумением увидел Микаэре, как добрый, ловкий, искусный в стрельбе дядюшка Аато замер, не достав лука вскинутой уже рукой. Как выбежавшая из дома на крики староста Кахура ловит взгляд стража и дергает головой запрещающе, хотя у самой рот перекошен и в глазах слезы. Не в силах поверить своим глазам, Микаэре увидел, как пальцы обеих ее рук соединяются в отводящий зло жест, и понял — в птицу не будут стрелять. Потому что убить Крыло Бури — значит прогневать бога Моан, которого алонкеи называют Номосом. Семь лет несчастья и болезней для всего народа.

Кара уже не визжала. Светло-серые глаза ее потемнели, расширились, стали черными дырами на бледном лице — секунду назад она была человеком, веселым любимым ребенком, и вдруг теперь она — лишь еда для чудовища, и между сейчас и концом только страх и мучение.

Время остановилось, растянулось, как во сне, когда мама говорит «Микаэре, вставай!» и потом «Ну вставай же, лентяй!», а за эту минуту Микаэре уже построил крепкую лодку, вывел ее в океан, нырял за сокровищами Древних, подружился с говорящим дельфином, уплыл далеко, в земли алонкеев, и научился летать.

Микаэре представил, как вбегает домой один, без Кары. Мама поворачивается к нему, и улыбка ее разбивается о его лицо, навсегда, и ее глаза мучительно впиваются в пустоту за его плечом, начинают метаться по улице…

Время изгибается и гнется под людей, и так Микаэре успел за полсекунды принять самое большое и важное за свои десять лет решение — он разбежался и прыгнул, оттолкнулся от края платформы что было сил и бросился на орклана. Даже мысли у него не было, что он промахнется, все его гибкое тело было как стрела, летящая в цель — та стрела, что не стали выпускать взрослые, которым положено спасать детей.

Орклан ухнул почти к самой поверхности под неожиданной тяжестью, когда Микаэре повис на его теплой, крепкой, как древесная кора, лапе — над когтями. Мальчик вцепился в нее одной рукой, как мартышка в ветку, второй стараясь разжать птичьи когти, заставить орклана выпустить Кару. Ножик, которым он попытался порезать птицу, скользнул по жесткой чешуйчатой коже, почти не оцарапав ее, выпал из руки. Тогда Микаэре изо всех сил впился зубами, отпустил, укусил снова, пытаясь прокусить поглубже. Кожа чудовища была соленой, пыльной и сухой. Микаэре зарычал, почувствовав вкус птичьей крови, и тряхнул головой, как собака, когда та хочет вырвать кусок мяса.

Орклан громко вскрикнул, потом застонал совсем по-человечески, как страдающая женщина. Он попытался снова набрать высоту, но двое детей были даже для него, огромного, слишком тяжелы. С берега что-то кричали.

— Отпусти Кару! — прошипел Микаэре птице ртом, горьким и соленым от ее крови. — Всю ногу тебе изгрызу, не сбросишь меня! Вот увидишь, измучаю! Отпусти сестру, меня забирай, если уж без этого никак!

И птица будто услышала его — с новым протяжным криком орклан разжал когти, выпуская девочку, и резко дернулся, стряхивая с лапы Микаэре. И тут же перехватил за бока, глубоко протыкая кожу, понес в когтях, как до того — Кару. Микаэре даже не закричал — слишком кровь в ушах шумела, боль заглушала. Когти в теле почувствовал, а страх — нет: за себя не так уже страшно было, как за сестру. Внизу он успел увидеть, как прыгает в воду дядюшка Аато, быстро плывет к черноволосой головенке, болтающейся в розовой воде. И всё — орклан рванул его вверх, развернулся, помчался с добычей прочь от острова.

Птица летела невысоко — видно, Микаэре, хоть и не сильно упитанный, все же был слишком тяжел, чтобы взмыть с ним в облака. Знал он, знал, что теперь с ним случится — Крыло Бури донесет его до плавучего гнезда, свитого из морских трав и перьев его предков — и отдаст на растерзание молодым и голодным своим птенцам. Думать о неминуемой и неприятной смерти Микаэре не хотел — еще последние минуты на это тратить, когда летишь надо всем миром и видно, какой он бескрайний и красивый. И облака, и солнце, и свет на воде до горизонта — слепящий лик Моана, древний и бесконечный. Хотелось на остров свой напоследок взглянуть, с мамой и отцом попрощаться — но не повернуться было в острых когтях, кожа натягивалась и рвалась.

Микаэре закусил губу и мысленно поклонился отцу, объяснил ему, что так поступил, как тот его учил в жизни поступать. Маме ничего не сказал, не было слов — представил, как прижимается к ее груди, запах вдыхает, и все, так и остается, никогда не отходит от мамы.

Внизу мелькнули белизной паруса корабля алонкеев — вот палуба, вот маленькие человечки на ней — заметили птицу, что-то кричат, бегают. И вдруг воздух под Микаэре громко треснул — звук был странный, как камень упал с большой высоты и тяжело, с силой отскочил от другого камня. Птица беззвучно накренилась, будто бы злая воля, державшая ее в воздухе и заставлявшая тащить Микаэре, мгновенно исчезла. Орклан сложил крылья и рухнул в воду — Микаэре только и успел, что заорать, а мир три раза перевернулся всей своей тяжестью и хорошенько приложил его о поверхность.

Он почти тут же пришел в себя, даже воды наглотаться не успел — орклан качался рядом на волнах, как огромная лодка из кошмаров, на такой впору сплавлять души грешников в пуги-мон, адский кишечник Моана. Иссиня-черные крылья намокли, желтизна мертвого глаза потускнела, а вертикальный зрачок расширился, стал овальной бездонной дырой — в смерть, по ту сторону бытия. Микаэре почувствовал, как его этот мертвый взгляд затягивает, по телу разливается страшная слабость. Он зажмурился, потряс головой. Подумал о маме — она сейчас стоит посреди комнаты, уронив испачканные глиной руки, а в доме много людей, и дядюшка Аато, и староста Кахура — она принесла Кару, перевязав ее раны гибкими целебными листьями. И соседи набежали, и все они что-то говорят, говорят, но мама никого не слышит — стоит, качается и смотрит на свет, и смотрит, и смотрит. Так от этой мысли стало больно Микаэре, что он твердо решил не сдаваться и не умирать, бороться до конца. Собрался, подтянулся, цепляясь за перья, залез на мертвое крыло. Бока, где когти глубоко пропороли его кожу и мышцы, сильно саднило, дышать было больно. Глаза видели плохо, Микаэре поднял к лицу руку и сначала вообще ее не увидел, потом увидел сразу две. Кровь капала в воду — это было плохо, потому что хэ-манго издалека ее чуют, если приплывут, то обрадуются, что им сразу два блюда приготовили.

Но волноваться об этом сил уже не было — Микаэре свернулся калачиком на огромной плавучей туше и, кажется, заснул. Проснулся оттого, что орклан зашевелился, и Микаэре испугался, что бог Моан по какой-то причине решил вернуть жизнь злобной птице — мама рассказывала и такую сказку. Глаза видели чуть получше — но открыв их, Микаэре сильно пожелал ничего не видеть — потому что вода вокруг мертвого орклана проросла гибкими, блестящими черными щупальцами, они аккуратно трогали мертвые перья, обвивали лапы, одно уже залезло глубоко в приоткрытый клюв, и птичья голова очень неприятно дергалась.

«Черная каракатица», — понял мальчик. Ужаснее чудовища в сказках, кажется, и не было.

Десятью руками она обнимет тебя,

Десятью ртами выпьет.

Сперва выпьет лимфу,

Потом выпьет разум,

Потом выпьет кровь,

Последней выпьет душу…

Микаэре позавидовал орклану — тому уже было все равно, не больно, не страшно, да и душа его птичья уже отлетела в небеса, к пресветлой Тагри, богине неба, ветреной и изменчивой жене Моана. Микаэре осмотрелся, собрался с духом и спрыгнул с мертвой птицы в воду, туда, где щупалец пока не было, около хвоста. Море обожгло чуть подсохшие раны — будто его снова глубоко пронзили жестокие когти, на этот раз из соли.

Остров Тангата лежал у горизонта — весь мир, который он знал и любил. Микаэре мысленно попросил ему помочь — бога Моана, духи предков, любовь родителей, пусть хоть кто-нибудь поможет! — и что было сил погреб в сторону острова. Конечно, он не думал, что доплывет — но куда-то же надо было плыть и на что-то надеяться. Держаться на воде было все труднее, мышцы болели. Микаэре устал плыть, лег на волну спиной, чуть загребая руками — попытался отдохнуть. Было уже почти все равно, и вот, кажется, умирать придется, а в смерть все еще не верилось. Что она вообще бывает и должна вот-вот именно с ним случиться.

В спину ударило горячее, толкнуло вроде бы и не больно, но тут же внутри все онемело, и щупальце проткнуло живот, вышло под пупком — черное, блестящее, тонкое. Толщиной было оно с его мальчишеский тугин, когда тот увеличится и напряжется, как последний год стало случаться все чаще, но больше уж, наверное, не случится никогда. Микаэре вдруг подумал, что сейчас у него будто бы два тугина, один маленький, обычный, второй — черный, длиной с целую руку и извивающийся. Он засмеялся от такой нелепости, во рту стало солоно и горячо, кровь пузырями надулась на губах…

… и тут вода вокруг вскипела, и неизвестно откуда взявшиеся люди стали кричать, и что-то бухнуло, опять больно толкнув его в спину, и он сломался пополам, спрятался в темной комнатке внутри себя, накрылся одеялом и оттуда слушал, что происходило — его подняли из воды, нечто длинное, горячее и тугое неохотно вышло из его тела и кровь рванулась в образовавшуюся пустоту, как вода, которую, открыв дамбу, пустили с высоты на рисовые поля…

— Микаэре! — звала мама.

Папа нес на плечах, подбрасывал и смеялся.

— Мальчик! Эй, мальчик!

Голос был незнакомый, но понравился Микаэре — прохладный, мягкий, чуть пришепетывающий на «ч». Он побежал за голосом из темноты, попутно обнаружив, что телу уже не так больно, и что оно лежит на чем-то мягком и удобном, и что мир слегка качается, будто на волнах.

Микаэре открыл глаза — над ним наклонялась девочка немного его постарше, довольно некрасивая, с курносым носом, полными губами и длинной белой косой. Он моргнул, и тут случилась странная штука — когда он посмотрел на девочку снова, она показалась уже гораздо красивее, а через несколько секунд вообще уже глаз не оторвать было. Будто бы красота ее была такой необычной, что не сразу воспринималась головой, надо было чуток привыкнуть. Микаэре тут же рассказал об этом девочке. Та нахмурилась и потрогала его лоб.

— У тебя жар, — сказала она мрачно. — Щупальца каракатицы ядовитые, а тебя же насквозь… Слушай, давай ты не умрешь, а? Когда мы с мамой увидимся, будет здорово ей рассказать, как отец застрелил синего орклана, который нес мальчишку, как мы его вытащили из воды, уже провитого каракатицей… И потом я его — тебя — спасла, вспомнив ее уроки и наставления. И мы его привезли обратно на остров Тангата, и родители плакали от радости… В общем, не порть мне историю, мальчик. Вот лекарство, выпей.

Микаэре помотал головой, сжал губы, чувствуя, какие они сухие, растресканные и горячие.

— Ты дурак, мальчик? — спросила девочка удивленно.

— Меня зовут Микаэре, — сказал он.

— Ты дурак, Микаэре? Тебя едва не сожрал орклан и не высосала каракатица, а теперь ты умрешь от яда и воспаления? Пей!

— Выпью, если ты меня поцелуешь!

Брови девочки взлетели вверх, рот приоткрылся от удивления. Но она тут же взяла себя в руки и рассмеялась. Потом воровато оглянулась на дверь, наклонилась и коротко поцеловала Микаэре в лоб над левой бровью. Губы у нее были мягкие и прохладные.

— Пей!

Микаэре выпил жидкость из маленькой прозрачной пиалки — лекарство было неимоверно противное, а пиалка — не из стекла, а чего-то помягче, как он понял, когда его зубы судорожно стукнули о ее край.

— Гадость, — сказал он, но в голове сразу прояснилось, и уголек боли, на котором он лежал, чуть-чуть потух.

Он понял, что очень устал, но засыпать было страшно.

— Спи, — сказала девочка, будто прочитав его мысли. — Не бойся. Я тебя одного не оставлю.

И она сдержала слово — когда Микаэре проснулся, девочка по-прежнему сидела рядом, хотя голова ее клонилась вниз от усталости и глаза покраснели.

— Проснулся? — сказала она. — Ну и хорошо.

И снова проверила его лоб. Видимо, все было неплохо, потому что она улыбнулась.

— Жар спадает, — сказала она победно. — И глаза у тебя уже не такие желтые!

Микаэре потребовал зеркало, откуда на него уставилось странное лицо — вроде как и не его собственное. Глаза были желтыми, как две луны Сохо, а губы — опухшими и почти черными.

— Это пройдет, — пообещала девочка. — Яд выйдет. Печень восстановится. Выпей лекарство, маль… Микаэре.

— Как тебя зовут? — спросил Микаэре, когда горечь лекарства перестала сковывать рот.

Она помедлила, будто не хотела говорить.

— Ну, если коротко, то мое имя — Тайра. А длинно и официально тебе и не придется ко мне обращаться. Расскажи мне, Микаэре, как случилось, что ты оказался в когтях у орклана?

Микаэре рассказал, не стал скрывать, о дурном поведении орклана, чтоб его Моан двести пятьдесят раз прожевал, проглотил и высрал. На бледных щеках Тайры проступил румянец, она рассмеялась. Микаэре понравилось, как она смеется.

— А как ругаются алонкеи? — спросил Микаэре с любопытством. — Например, если твой отец себе камень на ногу уронит или пойдет рыбачить, а акула приманку сожрет?

Тайра рассмеялась еще сильнее, видимо, представляя своего отца в таких тяжелых и, возможно, несвойственных алонкеям жизненных ситуациях.

— Отец не ругается сильнее, чем «борода Номоса!». Но какой-нибудь несдержанный матрос мог бы сказать «чтоб тебя втянуло гронду в жопу!» или «сто каракатиц тебе в гузку!».

Девочка вытерла глаза — она смеялась до слез.

— Но вообще принято просто говорить «на все воля Номоса». Маату уль Номо.

Микаэре повторил несколько раз, пока не стали выговариваться необычные звуки.

— Вы вернете меня на остров? — спросил он с надеждой. — Если корабль не будет подходить — может быть, можно одолжить лодку? Я догребу.

— Дурак! — сказала Тайра. — Ты еще не полностью ушел с Изнанки, а уже собрался веслами махать? Я что, с тобой зря сидела, сто каракатиц тебе в…

— Мне и одной хватило. Сто — слишком много.

— Корабль стоит на якоре, потому что мы ждем фойлу Круга Соли. Это большой грузовой корабль, который поднимает много риса и другой провизии. Будет Торговый День, как вы там его называете? Тер Хоко? Мой отец, радис Линард, встретится с вашими старейшинами для сбора «дани моря» — все острова платят налог алонкеям.

— Почему? — спросил Микаэре.

Тайра задумалась, пару раз открыв рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывая.

— Потому что, — сказала она, наконец, победно, — мы поддерживаем на морях мир и порядок.

— Так на морях кроме вас, алонкеев, больше никого и нет. Вы же не даете людям островов строить корабли. Только рыболовные лодки, которым дальше, чем за пару километров, от берега не уйти… И то в отлив.

— Ну тогда просто потому, что мы сильнее, — Тайра показала ему язык. — И еще потому, что мы с вами торгуем и привозим вам товары и редкости, которых на вашем острове нет.

— Да, — сказал Микаэре, и голос его стал горячим, будто он превратился в маленького дракона. — Я собирался купить ножик. Мой нож был старым, тупым, не смог пробить кожу орклана. Теперь он в озере, где живет Драконка. Она исполняет желания… Жаль, что я не куплю новый ножик…

— Ляг на подушки, Микаэре, — сказала Тайра сквозь воду. — Ну что же ты, болван такой, делаешь, ты все же хочешь на Изнанку, да?

Потом опять было темно. Но уже не так страшно, потому что Тайра не отпускала его руки.

На третий день они стояли вместе на палубе и смотрели, как приближается, становясь все больше, фойла Соли — белые паруса, зеленый флаг. День был ярким, воздух — прозрачным, казалось — если присмотреться, можно увидеть башню Окоёма на вершине острова. Ветер трепал светлые волосы Тайры.

— Когда я вырасту, я женюсь на тебе, — решил Микаэре.

Девочка замерла от неожиданности, и сразу же лицо ее стало очень надменным. Она рассмеялась обидно.

— Когда я вырасту, у меня будет целый гарем таких, как ты, мальчишка. Я — дочь Линарда, радиса круга Серебра, и Алатеи из Обсидиана. Кровь алонкеев, моя кровь, выше твоей крови, как серебро выше… даже не ржавого железа, а… ослиного говна! Ты — островной червяк, рожденный от червяков!

Микаэре вздохнул и встал очень прямо, хотя это и было больно.

— Моя мать — Кири из великого народа Тангата. Она делает блюда и пиалы такие прекрасные, что люди сидят за столом дольше, чем едят, чтобы просто смотреть на них. Алонкеи платят серебром за ее работы. Мой отец, Никау — один из лучших рисоводов. Он вывел новый сорт, который не убивает соленая вода — наши урожаи увеличились вдвое. Ваши хорты приносили в наш дом богатые подарки от Круга Серебра… и Соли.

Тайра смотрела, прищурившись, уже чуть менее уверенно.

— А что до крови, — продолжил Микаэре, — то когда мои мать и отец впервые полюбили друг друга, за несколько лет до того, как родился я, у них был другой сын, они редко говорят о нем. Они назвали его Тарихи, что означает «долгожданный». Хотя сейчас его, конечно, зовут иначе… — Микаэре помолчал, собираясь с духом. — Тарихи был отмечен «поцелуем Номоса». Он был сыном моих родителей всего три дня, а потом его забрали алонкеи, и мама кричала, и молоко горело в ее груди, и отец долго плакал…

Тайра побледнела и хотела что-то сказать, но передумала, сжала губы, вцепилась в поручень.

— Теперь мой брат Тарихи — среди вас, алонкеев, — сказал Микаэре. — И ответь мне, если от крови моей же матери и семени отца родился алонкей, как наша кровь может быть разной? Нет уж, Тайра из Серебра, кровь у нас одинаковая. Судьбы разные, да. Но нет «низкой» и «высокой» крови. Она красная, и мою ты видела. Ты ее остановила, заперла в моем теле и спасла мою жизнь. Спасибо тебе. Ты смелая и очень красивая.

— А ты слишком умный для десяти лет… И слишком хорошо говоришь. Наверное, ты можешь быть опасным. Надо спросить отца.

— Твоя мама тоже здесь, на корабле?

Лицо девочки дрогнуло, словно скрывавшая его маска разбилась на острые кусочки. Она тут же собрала ее обратно, но было поздно — Микаэре увидел ее настоящее лицо, испуганное и одинокое. Она ответила не сразу.

— Они больше не любят друг друга, — сказала она с усилием. — Их корабли разнесло штормами времени, и течения больше не сводят их вместе. Ну, по крайней мере, так они мне говорят… враки, отрыжка Номоса, конечно. После нескольких месяцев с отцом я проведу полгода с мамой… Будут мною перебрасываться, как коты дохлой крысой. И так теперь будет всегда…

Микаэре взял ее за руку. Она вздрогнула, но не забрала своей.

— Мои мама и отец любят друг друга уже шесть и десять лет, — сказал Микаэре. — Они не разлучаются больше чем на день. Они много смеются вместе, а когда они танцуют на праздниках, люди останавливаются, чтобы смотреть на них.

Тайра тихо вздохнула.

— Я буду любить тебя так же или даже еще сильнее, — пообещал Микаэре. — Когда мы вырастем…

Он вдруг понял, что ноги ему вот-вот откажут. Тайра заметила, как он резко побледнел, и подхватила его прежде, чем мальчик упал. Он был худой и легкий, но крепкий. От него пахло горячим морем и свежей кровью — туника, которой его обернули, на спине опять намокла темно-красным.

— Обопрись-ка на меня, — сказала Тайра. — Надо повязки опять менять. Яд каракатицы долго из крови выходит… Держись, Микаэре, скоро маму обнимешь. Я подарю тебе ножик, хороший, серебряный, острый, чтобы ты меня помнил… Ты опять горячий слишком, надо тебе еще лекарства дать, пойдем-ка…

С верхнего мостика смотрел на детей Линард, радис Серебра.

Матерью его была Олла из круга Дыма, и иногда в важных узелках и развязках судьбы он видел сполохи возможного будущего — темные или светлые, они не читались подробно, но создавали общее предчувствие, и многими удачами и обойденными бедами в своей жизни и карьере Линард был обязан этим спонтанным видениям. Сейчас он смотрел на свою дочь и мальчишку-островитянина, стоявших у борта, темная голова к светлой, и спрашивал себя — не совершил ли он ошибку, застрелив огромную птицу, уносившую ребенка.

Глава 14

В самый холодный и долгий в году Месяц стариков, когда ей исполнилось двадцать лет, Тайра потеряла судьбу, свободу и сто лет жизни. Конечно, кое-что она потом и получила — например, Тень, но вряд ли ее можно было считать полноценной заменой утраченному.

Школьные занятия в Месяц стариков прекращались, но домой на эти несколько недель возвращались только самые младшие ученики, еще не отвыкшие от родителей, домашнего уюта, чувства семьи. С каждым последующим годом эта связь и тоска по дому слабели, и старшие ученики Серебряной школы ждали уже совсем других радостей от перерыва в учебе.

Веселыми компаниями выбирались почти уже взрослые ученики Серебра в Ачтаплис, Цветок Океана — великий город алонкеев, дивный плавучий остров предков, «подобного которому нет, не было и не будет». Балансируя на легкой, окаймленной серебряным узором плавучей доске и орудуя веслом, Тайра крутила фразу в голове и думала так:

«Подобного острова больше нет, потому что иначе бы мы об этом знали, круг Альбатроса нашел бы его и разведал. Другого не было, потому что Живой Камень, из которого сделан остров, почти неразрушим и наверняка пережил бы страшное бедствие, погубившее предков. Такого больше никогда не будет — потому что секрет этого материала потерян в веках, вместе с остальными тайнами предков. Ведь и Граница Ада была не всегда…»

«Трактат о Водах близ Границ Ада, о Существах, их населяющих, и о ста шестидесяти Опасностях, подстерегающих Отважных Безумцев», хоть и был написан велеречивым и пафосным языком двухсотлетней давности, впечатление производил тягостное. Гравюры, изображавшие чудовищ размером с корабль и мучительный ужас на лицах пожираемых различными способами алонкеев, остались с Тайрой надолго. Стыдно признаться, но при мысли о них даже здесь, в безопасном проливе, ей стало немного не по себе: ведь под ее легкой доской — два километра глубины, и хотя воды Ачтаплиса ограждены сетями и магией предков, как знать, что таится в темноте?

Доска качнулась, и Тайра взвизгнула, но это оказался не скользкий ножезуб из глубины, а веселый, слегка уже пьяный приятель Зорис, пихнувший ее доску своей.

— Н-не вздумай свалиться, — предупредил Зорис и чихнул, так что потерял равновесие, заплясал на доске и чуть было не упал в воду сам. — Если мы будем м-мокрые, нас не пустят в заведение Сморчка. М-можно подумать, что там внутри нас ждет что-то необыкновенно п-приличное, например п-парадный п-прием Великого Уния…

Тайра ткнула его доску веслом, уравновешивая. «У Сморчка» был таверной, борделем, игорным домом — чем угодно, были бы деньги. Там можно было купить сладкие вина Таричеса и злые зелья с острова Дюрон, или волшебные капли, закапав которые в глаза можно было пережить в собственной голове удивительные приключения, или амулеты, запирающие в теле «детские врата», для желающих беззаботно наслаждаться дарами плоти.

Сами эти дары также можно было в изобилии приобрести «у Сморчка» — гибких девчонок и щедрых зрелых красавиц, юношей, от взгляда которых по спине идет дрожь, и могучих крепких мужчин с островов Боло недалеко от Границы Ада. Черны их глаза, черны волосы, черна кожа, будто опаленная этой страшной близостью. И, конечно, порою продают себя и несчастливые, падшие алонкеи — Пена, стыдный секрет собственных семей.

— М-мне обязательно нужно сегодня лечь с ж-женщиной, — сказал Зорис. Пьяным он всегда заикался. — Ч-чего и тебе рекомендую, если с мужчинами, — он стукнул себя в узкую грудь, — ты пока ложиться не хочешь… М-могу даже подарить тебе девчонку на пару ч-часов. З-заплачу, что скажешь?

Тайра подумала, не перевернуть ли все же его доску — пусть плюхнется в воду, намокнет, потом пару часов побегает по улицам, обсыхая — к Сморчку пускали только в сухой и чистой одежде.

— Благодарю тебя, осиянный светом фэй, — сказала она желчно. — Но моя семья не беднее твоей, и при желании я могу позволить себе купить единовременно всех мужчин и женщин вышеупомянутого заведения, и даже, возможно, лично Сморчка.

— Я знаю, — рассмеялся Зорис, — но можешь ли ты себе п-позволить это желание?

Через час Тайра сидела среди ярко расшитых подушек на низком диване, вокруг были веселые друзья, обычные тихие разговоры Круга Серебра — об учебе, о новых трактовках Законов Головы и Сердца, о сложностях разлома брака между тремя женами и пятью мужьями, о деньгах и новых продвижениях в Круге.

— Конечно, сразу на хорошую должность рассчитывать нельзя, — говорил бледный Дималиск, для которого этот год был последним в Школе. — Сначала придется лет пять отслужить на дальних мелких островах, торгуя бусами с дикарями... Работа наискучнейшая — покупать у островитян бананы, кур, козье мясо, раков... Подписывать бумаги с мастерами Круга Соли, которые все это добро будут заготавливать, солить, сушить... Ругаться с ними за потери в весе и усушку, например, пива на пять процентов — поди докажи, что сами пивовары и выдули...

— Ну нельзя же сразу после школы рассчитывать на должности высшей Пробы... Конечно, все хотят иметь дело с элитой архипелага Нор или Тоулег. Вот ты, Тайра, что бы предпочла? Чтобы тебя принимали в Нерушимом Дворце, а ты шла красивая в алых одеждах и, сказав слова ритуала, собирала в подать кварц предков? Или хотела бы, засучив рукава, пересчитывать раков в бочке на Тарге?

— Не кварц, а янтарь, — лениво поправила его Тайра. — А рака я бы сейчас съела. Соленого!

Вокруг ходили красивые, сладко пахнущие люди — а когда откидывалась меховая занавеска в соседнюю комнату, Тайра видела прыгающую над чьими-то ногами удивительно волосатую задницу друга Зориса, вверх-вниз, вверх-вниз. В слегка одурманенном состоянии ей казалось, что это длилось уже целую вечность.

Тайра лениво потягивала кальян — вина пока не хотелось — и почему-то все думала об отважных, неусидчивых алонкеях Круга Альбатроса. Кальян поднимал из глубин души потаенных чудищ и дивных рыб — мысленно Тайра стояла на белой, пахнущей солью и древесной кровью палубе и держала у глаз подзорку, вглядываясь в горизонт у Границы Ада, там, где карты лгут, лгут глаза, лжет морская гладь, скрывая чудовищ.

— Ты не жалеешь, что выбрал Серебро? — спросила она Зориса, когда тот, наконец, натянул штаны и сел на подушки рядом, сжимая расписную кальянную трубку в покрасневших губах. — Ну… мы могли бы жить более… ярко, нет? Я могла бы выбрать Обсидиан. Помогать тем, кому плохо, а не высчитывать деньги с тех, кому хорошо…

— У меня все предки из Серебра… — Зорис повел плечом. — Семь поколений мужчин и женщин с белыми ногтями… Ты знаешь, что краску для наших ногтей делают из Небесного Металла и чешуи гигантских макрусов? Выпей-ка вина, Тайра. Ляжешь со мной? Нет? Не важно. Главное — что никто никогда в нашей семье не изменял нашему Кругу. И этих у нас никогда не рождалось… Ну, этих… тьфу… ошэ, нецелованных Номосом. Сильная у нас кровь, чистое Серебро!

Зорис затянулся кальяном, откинулся на подушки, блаженно-расслабленный. Красивая обнаженная девушка вышла из-за занавески, остановилась, улыбнулась Тайре. Та махнула рукой — нет, проходи. Девушка качнула грудями, пошла дальше. Падшая кровь алонкеев — Пена или Пыль. Красота, вынужденная себя продавать, ни на что больше не способная.

— Когда ребенок нашей семьи подтверждает свою принадлежность к Серебру, — говорил Зорис, совершенно не заикаясь, — нам прокалывают язык, и мы получаем кольцо… это знак семейного отличия, этим мы гордимся! — колечко в розовом языке блеснуло белым.

— Хочешь поближе посмотреть? — сказал Зорис голосом особенным, низким и глухим, каким синий гронд зовет самку сквозь толщу темных вод.

Тайра, чувствуя себя очень расслабленной и как бы вне своего тела, наклонилась и поцеловала его — колечко на языке странно щекотало ее рот.

— Хорошо, что в Круге Ртути нет такого обряда, — выдохнула она. — Серебро-то не ядовито…

Тайра не очень запомнила, каким образом оказалась вдруг на «стрекозе» с мрачным и неразговорчивым капитаном Арсом — вот вроде бы она с кем-то взахлеб целовалась, и громко играла музыка, сёрикен, потом гармошка.

— Скидываемся на плоскодонки, — говорил чей-то голос, и Тайра помнила, что речь идет о специальных плоских кувшинах с вином, которые легко спрятать под одеждой и тайно пронести в школу, но колечко щекотало ее губы, спускалось к шее, и мысли ускользали. Было тепло и хорошо.

— Эй! Ой! — вдруг кто-то заворчал рядом — и гармония веселья вдруг сменилась угрюмой физиономией Арса — доверенного капитана ее отца, Линарда из Серебра.

— Попрошу со мной, фэа, — говорил брыластый капитан, деловито оттаскивая ее в сторону. Тайра пыталась брыкаться, но руки у капитана были как из стали. — Предписано… Пора… Ваш отец, осиянный радис Линард… Пятнадцать узлов по ветру… Полноценной каюты предоставить не можем, но вот гамак… Я уж прихватил вашу плавучую доску, фэа…

— С днем рождения, дочь! — три дня спустя отец повернулся к ней из глубины своей красивой, уютной гостиной на пиктрисе «Крыло Бури», подаренном ему не так давно в личное пользование за заслуги перед Кругом Серебра и названном в честь огромной птицы, когда-то убитой им с одного выстрела.

Тайра стояла в дверях, за которыми вместо воздуха была стена дождя, ее одежда прилипла к телу, с волос текло, а нос был ярко-красным — скосив глаза, она хорошо это видела. Она хотела ответить резкостью, но не смогла, потому что вопреки досаде из-за нарушенных планов, холода и дурной погоды, она была все же очень рада видеть отца — чувство теплой волной прошло по ее душе, и Тайра улыбнулась. Усмехнулся ей в ответ и Линард — крепкий, красивый, неподвластный, кажется, ни годам, ни усталости.

— Я подготовил тебе комнату на верхней палубе, — сказал отец. –Когда будешь готова к ужину, спускайся, его подадут здесь.

Тайра кивнула. Она повернулась уходить, но задержалась — хотелось сказать отцу что-нибудь важное, ведь они не виделись почти два года. Но слова не шли.

— С тебя течет на ковер, — сказал Линард. — Вода его испортит, а он с Таричеса и мне нравится.

Тайра посмотрела вниз — ковер был ярко-красным, с ядовито-зелеными цветами по краю, а в середине его обнимались две обнаженные женщины с огромными грудями. Кустистые треугольники волос между их ног выступали над поверхностью ежиками зеленой пряжи. Нога Тайры стояла на одном из них. Она хмыкнула, быстро отступая назад, кивнула отцу и ушла переодеваться.

Мягко светили лампы, вытопленное и очищенное сало гронда почти не чадило. Охотиться на грондов запрещалось — ведь их глотками великий океан Таплис поет песню мироздания — но старые и больные животные сами приплывали в воды острова Фанеоло, поднимаясь на поверхность и ожидая «милости Номоса» от специально обученных адептов Круга Соли. Отец любил грондов, каждый раз, встречаясь с ними в океане, склонял голову и возносил краткую молитву Номосу, и считал особенной удачей, если после этого гронд выпускал вверх фонтан воды, забрызгивая палубу и людей.

— Номос ответил, — говорил отец, и вся команда опускалась на колени, прямо в благословленные господом лужи.

— Рассказывал ли я тебе, дочь, о своем паломничестве к острову Фанеоло? — спросил Линард, цепляя серебряной вилкой кусок жареного в водорослях сыра. Тайра поняла, что он заметил ее взгляд на лампу, переведенный на картину на стене, где мускулистый алонкей, молодой великан, одетый лишь в священное ожерелье, вздымал копье, стоя в воде на голове серого гронда, готовясь принести тому «милость Номоса» точным ударом прямо в мозг. Художнику удалось передать и терпеливое смирение на огромной морде животного, и священный экстаз молодого адепта, отраженный в его лице и теле.

Тайра улыбнулась — ничто не ускользало от отца, его глаза легко читали людей, разум мгновенно достраивал связи и логические цепочки. Не зря в школе поговаривали, что как знать, что случится на следующих выборах уния Серебра, хоть Линард еще и молод для такой должности, но он и радисом стал на десяток лет раньше, чем от него ожидали...

Отец рассказывал Тайре о синих скалах Фанеоло, о протяжных песнях грондов — вся семья провожает умирающего в тихие воды и не уплывает, пока тот не получит «милость Номоса». Тогда голоса их возвышаются до вопля — и он так громок, что слышен и над водой, эхом проносясь по острову.

— Люди плачут, услышав его, — сказал отец. — Но не горько, а светло, будто сердце их не может вместить всей красоты и сложности мироздания... Плакал и я...

Линард вздохнул и налил себе и дочери еще вина.

— Потом Круг Соли приступает к разделке туши, — сказал он. — Потому что в мире есть любовь, величие и смерть, но когда они проходят, остаются мясо, голод и тяжелая неприятная работа...

За окном мерно дышал океан. Дождь кончился, и Таплис устал бушевать, уснул.

— Я горд тобою, дочь, — сказал Линард. — По договоренности со школой, я регулярно принимаю краснокрылых турбасов с донесениями о твоей учебе и поведении.

Тайра удивленно подняла брови. Простой разговор закончился, начинался хитрый, на нескольких уровнях, когда значение имеют не только слова, но и взгляды, паузы, жесты. Она села прямее и приготовилась вести беседу с отцом на языке Круга Серебра.

— Признаюсь, я не был уверен в правильности твоего выбора, дочь. Ты — дитя двух благородных Кругов, и я долго сомневался, к которому из них лежит твое сердце...

(спасибо, Тайра, что ты, мой единственный законный ребенок, выбирая между мною и своей матерью, выбрала меня)

— Выбор не был легким, отец. Но я ни разу не пожалела, что сделала именно такой.

(я была зла на мать, и мне хотелось побольнее ее ранить, потому что я узнала, что именно она настояла на разломе брака)

— Я рад это слышать.

(я действительно рад)

— Серебряная школа — очень интересное место. Учитывая, что у каждой семьи там учатся свои или приемные дети... Все новости о мире и о людях стекаются к нам, рано или поздно. Говорят, мы — «клубок морских змей» в море сплетен, денег и интриг. Но это не хаос, а стройная гармония. И хорошая подготовка к жизни в настоящем мире после школы...

(да, я знаю о твоих «островных женах», отец, знаю, что одна из них вот-вот родит тебе ребенка, чему я не особенно рада... и я в курсе твоих политических амбиций)

— Вот как, — сказал Линард и усмехнулся. — Тогда повторюсь, я горд тобою, дочь. Тебя ждет стремительная карьера в Круге Серебра. Ты умна, быстра и очень красива. Это не главное, но это... помогает. — Отец подкрепил слова ослепительной улыбкой и Тайра ответила такой же. Оба, отбросив притворство, расхохотались.

— Ты — серебро высшей Пробы, дочь, — сказал Линард и позвонил в колокольчик. Повара внесли «золотые» закуски, которыми полагалось лакомиться в конце трапезы, когда едок уже почти сыт и способен без спешки оценить тонкие грани вкуса и аромата редких и дорогих яств.

— Какая прекрасная посуда! — воскликнула Тайра восхищенно. Пиалы горели на белой скатерти, как дивные цветы глубин океана, яркие цвета вихрились, перетекая друг в друга, рождая неожиданные гармонии, на которые хотелось смотреть и смотреть.

— Это жест благодарности, принадлежащий и тебе, — улыбнулся отец. — Я застрелил орклана и отогнал каракатицу. Ты вылечила мальчишку. Помнишь ли ты, дочь, Микаэре с острова Тангата?

Тайра помнила Микаэре очень хорошо. Он был теплой маленькой тайной ее позднего детства — ей было холодно и одиноко, а незнакомый мальчик взял ее за руку и согрел. Он был ее первой большой победой — смерть текла по его венам, готовилась забрать из мира, но Тайра вмешалась и отняла мальчишку у смерти. Микаэре тогда сказал ей, что она красива, так сказал, что она поверила — и разрешила себе быть красивой. Но многого Тайра и не помнила о том, как все кончилось, потому что почти не спала несколько ночей, сидела с Микаэре, разговаривала, сбивала жар, меняла повязки. Они перешли со своего корабля на фойлу... друг отца, радис Корт, угостил и ее и Микаэре редким лакомством, шоколадным кубиком, мальчишка не стал есть, оставил для сестры, Тайра отдала ему половинку своего... красивый остров, зеленый, щедрый, нарядные люди на берегу ждали алонкейских купцов, большой луг был украшен и готов для торгов, быстро поднимались над ним алонкейские шатры... они шли по улице среди беленых домиков, Микаэре медленно шел, волновался... дверь распахнулась и выбежала тонкая женщина, лицо ее было страшно и прекрасно, как грозовая туча, и молнии мелькали в глазах.

— Микаэре... — крикнула женщина, и мальчишка побежал, споткнулся, и Тайра дернулась, потому что испугалась, что он упадет и раны снова откроются, но мать бросилась к нему, как кошка, и поймала, и зарылась лицом в его волосы. И Тайра не плакала тогда только потому, что она была Тайра из Серебра, дитя народа алонкеев с ногтями, впервые выкрашенными белой краской. Она стояла прямо и молчала, но что-то тоненько и больно звенело у нее внутри.

— Как я сказал, посуда и твоя тоже, — сказал Линард. — Но мне она очень нравится, поэтому в качестве компромисса я ее тебе оставлю после моей смерти. Так у нас у обоих будет примерно по пятьдесят лет пользования. Справедливо?

— Слова и решение, достойные истинного радиса Серебра, — кивнула Тайра, придвигая к себе плошку с солеными раковыми клешнями. — Может быть, даже уния...

Уголок рта Линарда дернулся вверх, она заметила только потому, что ждала. Отец посмотрел на нее долгим оценивающим взглядом, потом поднялся и прошелся по каюте.

— И не последнее решение, — сказал он. — Как я уже говорил, я горд твоими успехами, дочь. Горд я и собственными, потому что всего добился сам, начал с мелкого торговца, интриговал, трудился... Но тебе не обязательно начинать так низко. Ты можешь сразу начать высоко. Мы оба это заслужили...

Тайра жевала рака и кивала, пока не понимая, к чему все идет.

— Завтра мы отправляемся к архипелагу Тоулег. В Месяц стариков каждого шестого года, по договору с правителями архипелага, делегация алонкеев поднимается в Нерушимый Дворец и получает дань... Скажи мне, Тайра, чем мы берем налог с Тоулега?

— Живым янтарем, — выдохнула Тайра без промедления. — Желтыми кристаллами, которые накапливают энергию Солнца и кормят магию Предков...

Отец кивнул, довольный.

— Это высокая честь, оказанная мне Нуллом. Приняв полагающийся ему янтарь, мы доставим его в Риномос... Готова ли ты по правую руку от меня исполнить эту работу, Тайра из Серебра?

— Готова, Линард из Серебра, — сказала Тайра, поднимаясь и улыбаясь отцу, как равная, не ребенок уже, а помощница, союзник, верное крепкое плечо, на которое отец может опереться в своем восхождении к власти.

— Тебе принесут алые одежды, — сказал Линард, подошел и обнял ее. Отец пах солью, вином и дорогим табаком. Он погладил ее по волосам, и Тайра, уткнувшись в его плечо, почувствовала себя любимой и защищенной от всех невзгод, как когда-то в детстве.

Уже следующим вечером она стояла на палубе и смотрела, как из океана выступает, приближаясь, архипелаг Тоулег, на картах похожий на морского змея, чье длинное тело разделено на сегменты узкими проливами, а огромная голова — остров То — глотает залив широко разинутой пастью. Крохотной точкой на карте был Маяк Тоулега, который сейчас возвышался над ними немыслимой высотой, бело-медовый в лучах закатного солнца, с лунами Сохо и Рохо, набирающими яркость по обе стороны от свечения на вершине маяка.

— Источник света — огромный шар янтаря, — сказал Линард, становясь на палубе рядом с Тайрой. — Днем он собирает лучи светила, а ночью отдает. Башня маяка выполнена из того же живого камня, что и сам Нерушимый Дворец — она заращивает трещины и пробоины. Подняться на нее нельзя — внизу когда-то была дверь, но маяк ее по каким-то причинам зарастил, и никто не видел внутренностей башни и лестницы, ведущей вверх, уже несколько столетий.

Линард поправил пояс и ярко-алый плащ, скрывавший его фигуру.

— Оно и к лучшему, — сказал он. — Конечно, у нас есть на острове шпионы. У нас есть шпионы на всех островах, дочь, иначе власть алонкеев давно бы развеялась ветрами истории, как пена прибоя... Кровавая пена.

Отец показал на несущуюся к ним от берега птицу — турбас сделал круг над кораблем, поднырнул под воздушный поток и с пронзительным криком сел на «гнездо» мачты — там его ждали вкусная рыбка и дежурный матрос, который снимет донесение или письмо.

— Нынешний фараон Тоулега жаден и себялюбив. Их религия обещает ему божественную сущность после смерти. Но фараон не хочет потусторонних даров и отказывается умирать уже больше двухсот лет. И с каждым годом иметь с ним дело все неприятнее... К сожалению, в Нерушимом Дворце остались кое-какие волшебные артефакты Предков. Среди них есть и хрустальный гроб, сон в котором возвращает телу время прожитого дня, а то и двух. Фараон Нихаб проводит в нем много времени, окруженный тройным кольцом охраны... Догадываешься ли ты, дочь, чем нужно кормить хрустальный гроб, продлевающий жизнь фараона?

Тайра подумала, щурясь на свет на вершине маяка.

— Живым янтарем? — предположила она. Отец кивнул.

— Янтарь на острове То прирастает из особой скважины в недрах дворца, который создан предками из материала, ведущего себя подобно живой, хотя и неразумной плоти — скажем, грибнице или коралловой ветви. Во времена предков Нихаба прироста хватало, чтобы платить «дань моря» — наш алонкейский налог, а остальным янтарем кормили магию города. Ночами освещались улицы, в домах было тепло и из отверстий в стенах текла чистая питьевая вода... На все это давно не хватает янтаря, потому что каждую ночь фараон ложится в свой хрустальный гроб, отступая назад во времени от дня своей смерти... Так что хорошо, что маяк острова То закрылся и его янтарь недоступен для старого безумца. Во время штормов и темными ночами его свет спасает многих алонкеев...

Отец задумчиво побарабанил пальцами по темным, отполированным до гладкости перилам верхней палубы.

— Общество Тоулега придает огромное значение ритуалам, — сказал он. — Мы принимаем налог, одетые в алые одежды. Еще нужно, чтобы у каждого алонкея в нашей делегации на белизне ногтя стояла красная точка. Ты, наверное, об этом не знала, дочь?

Тайра откинула длинные рукава и продемонстрировала отцу идеально выкрашенные бело-серебряные ногти с красными кругами.

— Я прочла несколько трактатов о Тоулеге, — сказала она, и Линард кивнул одобрительно. — Их язык похож на язык царства Нор, который у нас преподавался. Но, отец, как же быть с тем, что женщины в их культуре и религии считаются низшими существами? Не будет ли мое присутствие оскорблением?

— Мы выше них и не склонимся перед варварством, — сказал Линард строго. — Ты — женщина алонкеев и гордость нашего великого народа. Ты распустишь волосы и не станешь покрывать голову капюшоном, дочь. Наши женщины равны мужчинам... И некоторые сильно превосходят их в красоте и рассудительности...

Тайра рассмеялась. Ей очень хотелось увидеть чудеса Нерушимого Дворца.

— Иди спать, Тайра. Отлив слишком силен этим вечером из-за взаимного положения лун, — отец указал пальцем на небо, откуда злым красноватым глазом смотрела луна Рохо, затмевая желтое свечение Сохо. — Мы не будем подходить ближе к острову, бросим якорь здесь. Все остальное будет завтра. Отдохни, чтобы усталость не туманила твоих суждений.

Маяк То подмигнул, и сердце Тайры уколола тоненькая холодная игла недоброго предчувствия. Якорь тяжело упал в воду. Где-то вдалеке простонал гронд. Тайра закусила губу, ругая себя за впечатлительность.

Во сне Тайра шла по волнам — глядя вниз, она видела рыб, акул, могучих грондов, проплывающих далеко под нею. Поверхность океана держала, но каждый раз, переступая босыми ногами, Тайра выбивала из волн фонтанчики брызг. Вокруг сгустился туман, и она перестала понимать, куда ей теперь идти, и никак не могла вспомнить, куда шла до этого. Из воды проросли жесткие сине-зеленые стебли, а за спиной — шлеп-шлеп — приближалось что-то очень большое и ужасное. Тайра побежала — прямо по синим репьям, они тут же изранили ее ноги в кровь, но остановиться было слишком страшно. Ее кровь капала в воду и становилась в ней розово-кровавой пеной, как пена прибоя на закате. Боль стала нестерпимой. Страх стал нестерпимым. Тайра обернулась, чтобы встретить то, что гналось за нею, лицом, а не спиной. Успеть посмотреть и понять…

…и проснулась в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем. Мать ее отца, Олла из Круга Дыма, строгая, немного неловкая в движениях, рассказывала когда-то внучке о «дымных снах» — предупреждениях или посланиях с Изнанки.

— Такой сон ни с чем не спутать, — говорила она, и черные глаза ее туманились за стеклами золоченых линз. — Если ты такой увидишь… ты вспомнишь меня и поймешь, каково жить, когда в твоей крови — дым предвидения…

За завтраком Тайра пыталась рассказать отцу свой сон, но тот уже поблек, растаял в ярком свете сознания, как тает в небе легкое предрассветное облако, выжженное лучами солнца.

— Не снилось ли и тебе что-нибудь... эдакое? — спросила Тайра, наклоняясь, чтобы не капнуть случайно на алый церемониальный шелк платья терпким соусом из водорослей. Она знала о чувствительности отца к натяжениям материи мироздания в узлах человеческой судьбы и ждала ответа с беспокойством.

Линард пожал плечами, отвел взгляд.

— Нет, — сказал он коротко. — Давай мы лучше обсудим детали предстоящей церемонии...

И только когда, поклонившись и поблагодарив его за завтрак, Тайра собралась уходить, он окликнул ее.

— Тайра, — сказал он, и лицо его на секунду стало растерянным. — Я больше не вижу снов. Совсем. Год назад наш торговый караван попал в засаду разбойников на Тарге. Я скрылся в джунглях и слишком долго не мог вернуться на корабль. Трепет земли ударил меня... наотмашь, — он отвернул длинный рукав и показал Тайре линию белых шрамов-точек, ровным кольцом, как браслет, обнимавшую смугло-золотое предплечье.

— Почему я не знала? — тихо спросила Тайра.

Линард усмехнулся, приподнял одно плечо.

(потому что я принял меры, чтобы ты не узнала)

— Когда меня спасли, я уже бредил, — сказал он. — Я не мог спать, совсем не мог. Это были черные дни. Алатея… твоя мать прислала мне пластинки с белым дурманом. С тех пор я рассасываю одну утром и две вечером. Я выздоровел. Я сплю крепко. Но дар предчувствия покинул меня. Если ты увидела во сне темную развязку судьбы — будь настороже и постарайся угадать ее прежде, чем события начнут случаться. Действуй неожиданно. Мне жаль, что я не могу тебе с этим помочь, Тайра. Я могу только поддержать и защитить тебя в меру собственных сил. Но у каждого своя судьба, дочь.

Высоки Врата Моря, запирающие внутреннюю гавань острова То. Задирая голову, Тайра вдруг подумала — что, если Предки были расой великанов, а после постигшей их катастрофы измельчали, выродились, стали размером с человека? Ведь все построенное и оставленное ими так огромно и монументально, так подавляет своим размером?

Парадный причал производил такое же впечатление — они плыли и плыли к берегу вдоль его черной строгой линии, а он все не кончался. Причал был пуст, лишь в самом начале его скучала на привязи прекрасная птица атеф — золотая ладья фараона.

— Нихаб не покидал дворца дольше, чем я живу на свете, — тихо, почти не размыкая губ, сказал Тайре Линард, стоя за ее плечом. — Хрустальный гроб нельзя сдвинуть с места, он — часть Дворца. Фараон — пленник этого острова. И думает, что он — его бог. Но он — лишь старик, страшащийся неизбежного. Держи голову высоко, Тайра. Ты пойдешь первой, мой серебряный глашатай.

Тайра сглотнула и выпрямилась так, что спина зазвенела от напряжения. Потом сделала шаг с палубы и медленно пошла по гладкому черному граниту причала. За нею шел отец, величественный в алом плаще, с сияющей байзой Нулла на груди. Сразу за ним — четверо алонкеев Серебра попарно. Замыкали шествие воины Круга Ртути числом восемь. Их присутствие требовалось по правилам сбора «дани моря», и в руках их были красивые, почти бесполезные в бою серебряные копья. Но Тайра знала, что если бы отец ожидал опасности, он никогда не взял бы ее с собою. И что у Ртути, помимо выставленных напоказ ритуальных копий, заткнуты за пояс короткие острые мечи и пистоли — настоящее оружие.

Вчера Тайра смотрела с верхней палубы, как разминались воины, будто танцевали красивый смертоносный танец. Мечи мелькали, гибкие тела двигались так быстро, что она не успевала отследить все выпады. Вот один из воинов перемахнул через перила палубы, и на секунду Тайра забыла, как дышать — но он тут же выскочил обратно, опрокинув свою партнершу по разминке на доски ловкой подсечкой. Заметив, что дочь радиса смотрит, воин отвесил Тайре шутовской поклон. Смуглый он был, черноволосый, совсем еще юный. Его крепкие мышцы рельефно выделялись под кожей, белые зубы влажно блеснули в улыбке — не наглой, но и не скромной — древний призыв, который Тайра и сейчас, шествуя по улицам То, чувствовала спиной.

Люди встречали алонкеев молча, это было частью ритуала, но казалось недобрым, странным. Они стояли вдоль улиц, смотрели с высоких балконов. На всех мужчинах были черные одежды, на женщинах — белые, с капюшоном, полностью закрывавшим голову. Женщинам запрещалось поднимать лицо и смотреть прямо — они поглядывали исподлобья, и от этого взгляды их казались затравленными. Мужчины тоже смотрели и поджимали губы, и глаза их суживались от того, как высоко была поднята голова Тайры, как сияли ее светлые волосы, которые худая веселая Негата из Ртути сегодня утром помогла ей вычесать до блеска и посыпать серебряной пудрой. Тайра несла себя так прямо, что спина уже начинала болеть. Она очень надеялась не споткнуться и не растянуться нелепой лягушкой посреди улицы, но каменная дорога оказалась гладкой, как палуба корабля.

Все вокруг было гладким и ровным — только прямые углы, будто вычерченные по линейке улицы и здания. Серые дома, седое небо, темное море, и тусклой сталью нависающая над ними громада Нерушимого Дворца. Цветное выглядело на этом фоне особенно ярко — деревянный желтый ослик, забытый ребенком у стены дома, буйная зелень уличных растений в длинной мраморной кадке, оранжево-синие птички, рассевшиеся на плоской крыше.

И, конечно, одежды алонкеев были слишком яркими, чуждыми этому строгому миру. Ветер раздул алый плащ за спиной Тайры. Процессия алонкеев вошла в ворота Нерушимого Дворца, и высокие створки закрылись за ними.

В трактате об архипелаге Тоулег была гравюра столетней давности с портретом фараона Нихаба — худой желчный старик сидел на троне, возвышаясь над замершими в рабском обожании подданными и мало отличаясь от статуй вдоль стен тронного зала. Тайра ждала огромных гулких пространств, гигантских лестниц, холодных высоких залов. Но стены дворца дышали ласковым теплом, коридоры и залы, мимо которых они проходили, казались красивыми и уютными, хотя и не были богато украшены. Мрачные статуи исчезли — стены тронного зала были затянуты разноцветным шелком, на низких ложах горами лежали подушки, откуда-то пахло жареным мясом и свежей выпечкой, и слышалась тихая музыка, подобной которой Тайра не слыхивала никогда.

Фараон Нихаб выглядел не старше ее отца, его глаза искрились весельем, а на щеках играли ямочки. Он улыбался алонкеям, как будто давно и радостно ждал, считая дни до их прибытия.

— Да возрадуются тебе твои боги, осиянный светом фэй Линард из Серебра, — голос у Нихаба оказался низким, с приятной хрипотцой.

— Да возрадуются тебе твои, солнцеликий Нихаб, — ответил отец из-за спины Тайры. — Как радуются они уже двести и десять и три года.

— Разве прошло уже так много? — рассмеялся фараон и подмигнул Тайре. Он смотрел на нее с веселым недоумением, будто узнал в ней кого-то, кого не ожидал встретить, и сейчас глазам своим не верил. По сторонам трона зашептались советники — визири, джати — Нихаб дернул головой, и тут же сделал свое лицо безжизненной церемониальной маской, став похожим на ту старую гравюру.

— От великих тайных богов Тоулега, от щедрот Предков, от верного слова, данного моим четырежды прадедом, Имичетом Вторым, Верховному Нуллу алонкеев, я, сын Солнца, бессмертный Нихаб, доверяю тебе, сыну Серебра, принять дары, которые тебе причитаются, за годы числом шесть. Да случатся от этого мир и радость между нашими народами.

— Мир и радость, — кивнул Линард.

Нихаб, не меняя позы, стукнул о пол своим золоченым посохом — и набалдашник его мягко засветился живым янтарным светом. Из-за трона вышли, склоняясь в полупоклоне, двое почти обнаженных мужчин, их набедренные повязки были ярко-алыми, как одежды алонкеев. Вдвоем они несли длинный деревянный ящик, очень простой, сбитый из свежеструганных досок. Ноша явно была тяжелой, мышцы носильщиков бугрились под иссиня-черной кожей.

— Двенадцать мер Живого Янтаря, по одной за каждое лето и по одной за каждую зиму, что торговцы алонкеев приводят в бухту То свои суда, — Нихаб склонил голову. Его кожа отливала золотом, глаза смотрели цепко.

— Великий Нулл алонкеев принимает твой щедрый дар, — сказал Линард, высоко поднимая байзу. Носильщики опустили ящик у ног Тайры, поклонились и удалились, пятясь, не поворачиваясь к высоким гостям спиной. Тайра заметила стоящую за троном закутанную женскую фигуру — белая у белой колонны, одна среди теней.

Нихаб хлопнул в ладоши и поднялся с трона, мгновенно преображаясь — из статуи делаясь опять живым, веселым, почти молодым. Музыка, звучавшая во дворце, сделалась громче, Тайра огляделась в поисках ее источника.

— Сам дворец пронизан этой музыкой, она в камне, в стенах... если покормить дворец янтарем, он поет, — сказал Нихаб, подходя ближе. Он был очень высок. — Тебе нравится? Серебряная девочка, кажется ли тебе красивой музыка Предков?

— Да, солнцеликий, — ответила Тайра, старательно выговаривая слова. Наречие То не было сложным, но ошибок делать не хотелось. — Но есть еще одно дело, которое должно совершиться прежде, чем мы простимся, счастливые друг другом…

Медленно она распахнула плащ и сняла с шеи лампадку, доверенную отцом.

— Без сомнения ты, искусный с наследием предков, узнаешь сделанное ими.

Нихаб поднял одну бровь, вглядываясь.

— Это простой источник света, — сказал фараон. — Зачем он?

Тайра подняла на него глаза.

— Благодарные за дар Живого янтаря, мы желаем проверить каждую из его мер здесь, при тебе, о великий Нихаб. Шесть лет назад кто-то из твоих подданных совершил неприятную ошибку, и часть доставленных Нуллу кристаллов оказалась подделкой, годной лишь на бусы малышам. Говорят, янтарь помогает от зубной боли… Нулл предпочел бы исключить ошибки. Если, вложенный в лампадку, кристалл Живого янтаря породит в ней свет, мы примем его в дань. Если нет — мы попросим великого фараона заменить меру на меру.

На лице Нихаба не отразилось ничего, кроме вежливого удивления.

— Твоя дочь смела и красива, Линард из Серебра, — сказал он, улыбаясь. — Конечно же, ошибки нужно исключить.

По тронному залу снова пролетел беспокойный шепот — казалось, шепчут стены, а не собравшиеся чиновники и аристократы в черных одеждах.

— Ритуал предписывает, чтобы сразу после вноса ларца мы преломили хлеб… — сказал Нихаб, поднимая руку, отчего шепот мгновенно смолк. — Признаюсь, я голоден. Не может ли эта новая часть нашей дружбы произойти после пира?

Линард, помедлив, кивнул.

— Моя правнучка Сейкара проводит твою дочь в женские покои, — быстро сказал Нихаб, выпрямляясь во весь рост и делая быстрый сложный жест пальцами левой руки. Фигура у колонны двинулась, ступила вперед — это была старая женщина с лицом усталым и темным, будто обожженным злым полуденным Номо. — Увы, но наши традиции предписывают женщинам принимать еду отдельно…

Позади Тайры вздохнули воины, им эта идея явно пришлась не по вкусу. Отец положил ей на плечо тяжелую руку, чуть сжал.

(мне не нравится эта затея, но их идиотские традиции очень сильны)

Тайра чуть дернула плечом.

(все будет в порядке, я не боюсь)

— Негата, — позвала она. Женщина шагнула из рядов воинов, встала рядом с Тайрой, перехватив свое серебряное копье.

— Заранее благодарю тебя за сладость хлеба и свежесть пива, солнцеликий Нихаб. Отец, мы увидимся здесь после пира…

Сейкара поклонилась и повела их вперед. Они прошли в коридор — дверь мягко отодвинулась, когда женщина положила руку на выступающий квадрат в ее центре. Негата шла рядом с Тайрой и хмурила темные брови.

Коридор кончался зеркальной стеной, часть пола под нею была залита медовым янтарным светом.

— Сюда, фэа, — показала рукою женщина. Тайра улыбнулась ей и подошла к самому зеркалу, отмечая, что, несмотря на внутренний трепет и беспокойство, выглядит она собранно и безмятежно. Она закусила губу, когда квадрат пола, на котором они стояли, отделился от остального коридора и стал подниматься. Негата тихо зашипела сквозь зубы, но тоже не двинулась с места.

— Нерушимый дворец высок, — сказала Сейкара, по-прежнему не глядя на них. Ее рука лежала на стене, очевидно, направляя их движение вверх. — Не везде есть лестницы. В гареме нет лестниц.

Тайра ощутила острое любопытство — никто из алонкеев никогда не видел гарема Тоулега. Мысль о том, какие истории она сможет рассказывать в Серебряной школе, наполнила ее возбуждением.

Узкий темный колодец, по которому они поднимались, закончился, в глаза ударил яркий свет, и Тайра ахнула. Зеркальная клеть упиралась в стеклянный купол, а пространство под ним — вся крыша Дворца — было полно жизни и купалось в цвете настолько же, насколько мало его было внизу, в городе. Мягкая трава стелилась под ногами, тут и там бушевали заросли цветов, росли фруктовые деревья и били фонтаны. Из ярких шатров выходили красивые женщины, совершенно не выказывая ни страха, ни осторожности к незнакомкам. Пахло свежей сочной зеленью, розами, мускусом и спелыми фруктами. Тайра скосила глаза и увидела, что Негата неуверенно улыбается окружившим ее женщинам — вот большегрудая блондинка погладила ее по руке, что-то спросив на пришепетывающем наречии, вот прямая, как стрела, чернокожая красавица жестом показала, что нужно идти за нею, а когда Негата не двинулась с места — без страха взялась за серебряное копье, погладила рукоять, словно приласкав. Вокруг рассмеялись, а Негата покраснела. Воины Ртути часто заключали множественные браки, не были они редкостью и в других Кругах. Три жены было у Негаты и два мужа, одну жену она любила сильнее прочих, но та уже полгода как ушла в плавание с Кругом Альбатроса к далеким северным островам.

— Сюда, осиянные светом фэи, — Сейкара указала на поляну между высокими деревьями, ветви которых клонились от тяжести золотистых яблок. На поляне стоял низкий длинный стол из простого дерева с едой и напитками. Тайра присела на почетное место, на мягкие подушки во главе стола. Негата опустилась рядом, не снимая алого плаща, под которым пряталось ее настоящее оружие. Сейкара села напротив и наконец улыбнулась им. Желчное лицо ее стало располагающим и вполне приятным.

— Отведайте мяса и фруктов, прекрасные гостьи. Хлеб выпечен только этим утром. Мы варим вкусное пиво…

— Что-то мне тут не нравится, — сказала Негата тихо на «рыбьем». — Задницей чую подвох.

— Нельзя отказываться от угощения, — вполголоса ответила на том же языке Тайра. — Без веских причин, которых твоя задница не предоставит…

Пиво оказалось крепким, Тайра прихлебывала его осторожно, но слегка захмелела. Фонтаны журчали нежно, запах яблок усиливался. Красавицы в шелках, коже с заклепками, ярком бархате, вообще без одежды прохаживались туда-сюда, иногда подходя к столу и разглядывая гостий, но по большей части почти не обращая на них внимания.

— Разве ты сама не голодна? — спросила Тайра правнучку фараона. Та ничего не ела, только внимательно смотрела, как едят и пьют алонкеи. — Почему ничего не едят остальные… — она не знала, кто были все эти женщины. Жены фараона? Дочери и внучки? Просто самые красивые женщины архипелага, живыми украшениями собранные среди ярких красок этого замкнутого влажного мирка?

— Женщины Тоулега не принимают пищу на глазах у других, — сказала Сейкара. — Для нас это одно из неприличных телесных отправлений, которые есть у женщин, но не у мужчин…

Тайра поперхнулась соленым раком, пришлось быстро выпить еще пол-пиалы пива. Она уже отодвинула свою тарелку, когда тонкая девушка в желтой хламиде поднесла ей тарелку с розовыми, тонко пахнущими кубиками.

— Попрошу тебя отведать, фэа, — сказала Сейкара. — Это рахат-лукум, лакомство для женщин царской крови.

Девушка не смотрела Тайре в глаза, и рука ее слегка дрожала.

— Моя внучка Фанайра сама приготовила его для высокой гостьи — по моему указанию, — добавила Сейкара. Взгляд ее обжигал.

— Благодарю тебя, великодушная царица, но я сыта, — сказала Тайра. — У женщин моего народа не принято продолжать есть, когда желудок полон.

Сейкара поднялась, обошла стол, приблизилась вплотную.

— Если ты думаешь, что лакомство отравлено, фэа… — сказала она, взяла верхний кубик с тарелки и положила в рот. Прикрыла глаза в очевидном наслаждении вкусом.

— Такой мысли у меня не было, — соврала Тайра. Вздохнув, потянулась было за кубиком, но натолкнулась на взгляд девочки, державшей блюдо. Ее кожа была белее мела, а губы чуть дрожали.

«Нет!» — сказали расширенные от страха глаза.

Тайра убрала руку. Лицо Сейкары опять изменилось — теперь это была злая, решительная хищница. Одним движением она выдернула из рукава длинный острый кинжал и вонзила его под лопатку начавшей было подниматься Негаты. Та умерла мгновенно — Тайра видела ее лицо, и та, что была Негатой, вдруг исчезла из потемневших глаз, и тело осело на подушки, нелепо ткнувшись лбом в стол.

— Что ты творишь? — спросила Тайра, не в силах пошевелиться от потрясения.

— Ешь, — велела Сейкара, хватая с блюда розовый кубик и поднося его к лицу Тайры. — Жри, алонкейская сука, тварь без стыда, отвратительное хитрое животное…

Тайра отшатнулась от ее руки. Розовый кубик пах странно, сквозь сладость пробивалась острая горечь.

— Нет, — сказала Тайра и сжала губы.

Она не ждала, что сумасшедшая бросится на нее и разомкнет ее рот руками.

— Фанайра! — крикнула безумица. — Быстро! Сейчас!

Как во сне, будто против воли девушка по имени Фанайра взяла с блюда розовый кубик и запихнула его в рот Тайры, который держали открытым чужие жилистые пальцы. Рот обожгло сладостью.

— Глотай! — прошипел голос, и жесткие пальцы зажали ей нос, рот и держали, пока она, в попытках вдохнуть, не проглотила мягкий кубик. Тут же руки отпустили ее, и она упала на траву. Из глаз ее лились слезы. Драгоценная лампадка, упавшая с шеи, разбилась о стол. Кто-то рядом охнул, потом закричал, пространство вокруг наполнилось визгом и женскими голосами.

— Что ты сделала, Сейкара?

— Нас всех убьют!

— Ты должна была лишь опоить дочерей алонкеев, чтобы они уснули! Нихабу нужна заложница!

— Кровь! Кровь! Алая воительница мертва!

— Фараон распнет нас! Алонкеи осадят остров!

— Сейкара сошла с ума!

Тайра сидела на траве, держась за горло, которое, казалось, раздирали изнутри крохотные когти яда. Она попыталась вызвать рвоту, но только поцарапала горло, на белых ногтях остались розовые разводы.

— Это не яд, — сказала старуха, становясь рядом с нею. — Вот, смотри, — она взяла с блюда рахат-лукум, положила в рот, рассосала. — Хотя сахара слишком много. Но он тебя не убьет…

Девушка в желтой хламиде тихо плакала, упав на колени в траву.

— Мой сын назвал свою дочь, как раньше звали его сестру, — Сейкара, поморщившись, показала на нее рукой. — Но эта девчонка и в подметки не годится моей Фанайре… Моя прекрасная девочка, мое дитя… Много, много лет прошло с тех пор, как ее забрали алонкеи… они сказали, что она будет королевой, женой короля далекого богатого острова… Что будет повелевать народом и не покрывать головы, смотреть прямо, говорить громко… — она тяжело вздохнула. — Алонкеям нужна была фигурка для игры «власть драконов». Фараон Нихаб продал мою девочку за часть янтарной дани… Она давно мертва, растворилась в чужом мире, ушла по Изнанке. Но я догоню ее, найду, отогрею, — старая, усталая женщина обняла плечи, качаясь, — мама идет, моя Фанайра, мама идет…

— Она сошла с ума от давней тоски, — сказала голая до пояса кудрявая девушка. Все красавицы гарема толпились рядом, перешептывались, слушали, смотрели на Тайру сверху вниз. — Но зачем ты убила алонкейку, Сейкара? И зачем заставила серебряную девочку съесть рахат-лукум? Фараон казнит тебя в любом случае…

Сейкара улыбнулась безумной улыбкой. Между желтоватых зубов ее налипла розовая паста.

— Пусть осиянный алонкей почувствует мою боль, — сказала она тихо. Подняла кубик рахат-лукума, покачала на ладони. — Это — сдобренная сахаром и водорослями серра-ци, розовая плесень с северных островов. Нет от нее спасения и мало смертей страшнее…

Кто-то в толпе охнул, кудрявая девушка зажала рукой рот. Первый ряд женщин как по команде сделал шаг назад.

— Розовая плесень прорастет в тебя, девочка, — сказала старуха, смеясь, замершей от ужаса Тайре. — Через несколько недель твоя плоть начнет разваливаться, как мокрый хлеб… Розовая пена порвет твою чистую кожу, от нее лопнут и вытекут твои синие глаза. Ты будешь кричать, распадаясь заживо — и твой отец ничего не сможет с этим поделать… — она рассмеялась в оглушительную тишину, вокруг, казалось, никто даже не дышал. — Хотя, конечно, у него будет выбор — сократить твои страдания.

— Нихаб распнет тебя, Сейкара, — с мягким южным акцентом сказала одна из женщин.

Старуха поднялась и распахнула свои одежды. Чуть ниже смуглых, слегка обвислых грудей пульсировал черный нарост размером в кулак — перевитый венами, он глянцево блестел и казался живым существом, затаившимся под кожей.

— Вот моя смерть, уже со мною, — сказала Сейкара с сухим смехом. — Мне не надо принимать ее от Нихаба, давно я ношу ее в себе. Это моя ненависть выросла во мне, долгая ненависть к алонкеям и к иссохшему чучелу на престоле Тоулега. Умерли его дети, не дождавшись власти, умерли внуки, осталась только я и ждала в тенях. И еще вот эта, — старуха показала кинжалом на скрючившуюся в траве девушку в желтом. Та тихо плакала.

— Но теперь ему придется сдохнуть. Слышите, дурочки? Не доведется вам больше драться за иссохший его стручок, который должен был рассыпаться в прах задолго до вашего рождения. Он умрет! Да и мне пора.

И, гордо выпрямившись, старуха ударила себя кинжалом прямо в черный нарост — раз, второй и третий. Выпуклость лопнула, фонтан черной крови плеснул на Тайру, и она, наконец, потеряла сознание, завалившись набок и уткнувшись лицом в жесткую ногу мертвой Негаты.

Вокруг кричали. Вокруг ходили.

Тайру о чем-то спрашивали, но она выбирала не приходить в себя, а снова проваливаться в темноту, где можно было притвориться, что спишь, все — только сон, и можно проснуться.

— Тайра, — позвал ее родной голос, и на него она не смогла не отозваться. Тайра открыла глаза. Она лежала в своей постели на отцовском пиктрисе «Крыло Бури». Потолок был расписан огромной картой Таплиса, Всемирного Океана, со всеми известными островами и архипелагами, с розовыми вихрями великих течений и зеленой неровной Границей Ада вокруг, похожей на обруч из лохматых водорослей. Еще вчера Тайра смотрела на карту хозяйкой этого мира — сильной, красивой, дерзкой. Жизнь впереди казалась бесконечной. Сегодня она смотрела на мир, который будет продолжаться как ни в чем не бывало, когда ее не станет. Он не изменится и даже не узнает, что Тайра в нем была, мелькнула у горизонта крохотным росчерком падающей звездочки и погасла в пучине смерти. Расцарапанное горло болело.

— Тайра, — снова позвал ее отец. Она повернулась к нему — он был очень бледен, одет в черное, под глазами залегли круги.

— Ты знаешь? — спросила она. Получилось без звука, только губы шевельнулись, но он понял. Кивнул.

— Мы на полпути к Риномосу, — сказал он глухо. — Твоя мать найдет лекарство, Тайра, верь.

— Я бы хотела поверить, — ответила она, отвела глаза и опять стала смотреть на карту.

— Что… чем все кончилось? — спросила она чуть позже. — На острове То?

Линард отпил вина, не спрашивая, налил и ей. Тайра села в постели, взяла бокал.

— Кто-то из женщин отправил сигнал Нихабу. Дворец пронизан невидимыми нитями. Мы все бросились наверх, в одном из этих… подъемных коробков. Гарем… девушки… ну, ты видела, можешь себе представить… — в его голосе прорезалось рычание. — Когда тебе было два года, Тайра, ты заболела воспалением внутреннего уха… Ты знаешь, насколько эта болезнь опасна и мучительна для нас, алонкеев. Алатея давала тебе горькое лекарство, ты выпивала его и становилась как мертвая. Я брал тебя на руки и ходил часами, держа тебя у груди. Ты успокаивалась и спала, белая-белая, словно не живой ребенок, а восковая кукла, и только ноздри тихонько трепетали и поднималась грудь. Ты была такой же, когда мы нашли тебя в тепличном раю под куполом Нерушимого Дворца…

Тайра откинулась на подушки и закрыла глаза, представляя, будто смотрит на эту сцену снаружи, сквозь стекло купола, как пролетающая птичка, которой в общем-то и дела нет до этих мельтешащих среди зелени фигурок, которая полетит дальше, в свет, над сияющим морем.

— Когда-то давно я забрал с острова дочь Сейкары, — сказал Линард. — Мы разыгрывали крупную партию в одном из королевств, нам нужна была податливая девица высокой крови…

— Алонкеи играют во «власть драконов», — отозвалась Тайра, — и девушки умирают. Бывает…

— Старуха… внучка фараона, Сейкара, этим утром опоила охрану дурманным пивом и разбила хрустальный гроб, — сказал Линард. — Вдребезги. Теперь фараону придется умереть. Не сразу, у него, вероятно, будет лет пять. Но бесконечность она у него отняла.

— А живой янтарь? — спросила Тайра. — «Дань моря»? Лампадка разбилась, отец, проверить его было бы все равно нельзя…

— «Данью моря» я выкупил десять женщин гарема, — вздохнул Линард. — Визири кричали, что всех их нужно зашить в мешки и утопить, потому что мы, алонкеи, во всей этой неразберихе увидели их лица… и прочие части тела. Нихабу было нечем крыть, и он повелел… Пришлось долго торговаться, размахивая байзой Нулла. Боюсь предположить, куда Великий Нулл мне ее засунет, когда я явлюсь перед ним с пустыми руками…

— Что с ними теперь будет? С девушками?

— Разгрузим на Таричесе. Свободными и нищими — там уж пусть сами разбираются… — он помедлил. — Кроме одной, Тайра. Нихаб подарил ее тебе — рабыню своей крови.

— Фанайра?

— Фанайра.

И, услышав свое имя, в комнату вошла девушка — в той самой желтой хламиде, согнувшись в полупоклоне.

Тайра захлебнулась вином. С юного лица смотрел в пол только один глаз, второй зиял багровой незажившей дырой. На правой руке, прижатой к сердцу, остались только два пальца, большой и мизинец.

— Мы не звали тебя, дитя. Мы просто говорили о тебе, — мягко сказал Линард, и девушка, кивнув и не поднимая лица, вышла.

— Еще они выжгли ей язык, — сказал он дочери. — Немыслимая жестокость, страшно представить. Она только недавно очнулась. И у нее отняли имя. Теперь она — Тень. Твоя тень, Тайра. Она выполнит все, что ты ей скажешь. Все, чего ты хочешь.

— Я хочу спать, отец, — сказала Тайра. — И хочу, чтобы и ты отдохнул. Ты выглядишь уставшим и больным.

Линард кивнул.

— Я пришлю одного из воинов Ртути. Он встанет у дверей и будет стеречь твой сон.

— Которого?

— Анделя, он — тот, кто вынес тебя из Дворца. Он единственный сейчас тебя не боится. К этому тебе тоже предстоит привыкнуть, дочь. Люди боятся серра-ци настолько, что не захотят находиться рядом с тобою… просто из страха, что она как-то проникнет и в них…

«Розовая плесень не заразна, — хотела сказать Тайра, — это же не дыхание Белой Суки… Серра-ци нужно проглотить, чтобы она начала в тебя прорастать…»

Но она этого не сказала, потому что слова есть слова, а страх есть страх, и одного другим не перебить. Линард поцеловал ее в лоб, чуть помедлил и вышел. Через несколько минут дверь приоткрылась, пропуская молодого черноволосого алонкея из Ртути, того, что улыбался ей в той, другой жизни.

— Андель, — прошептала она.

— Спи, осиянная светом Тайра, — откликнулся юноша. Он устало сел на пол и привалился спиною к двери. — Это был долгий, слишком долгий день…

Уже проваливаясь в сон, Тайра подумала о мальчике Микаэре и хотела сказать Анделю, что тот очень на него похож. Но сил уже не было. Сон спеленал ее темным покрывалом.

Глава 15

Девятнадцатый год своей жизни Микаэре начал обычным молодым рисоводом на Тангата, а потом сначала стал убийцей, потом беглецом, потом абсолютным ничто, потом учеником мага, потом смотрителем зверинца и наконец — алонкеем. Рассказать кому, что за год можно по очереди всем этим стать — не поверят. Хорошо, что в начале года Микаэре еще всего этого не знал, а то бы с ума сошел от волнения.

Но начинался-то год вполне обыкновенно, и Микаэре был просто Микаэре.

— Опять? — недовольно спросила Пания. Она уже начала одеваться и теперь вырывалась из рук Микаэре, который пытался удержать ее на подушке мягкого мха в устье пещеры — чтобы она не уходила, а снова легла с ним, чтобы он мог снова в ней забыться. В ее мягком щедром тепле, в ее скользкой узости — став просто счастливым животным, двигающимся туда-сюда, чтобы дела ему не было до сомнений и невзгод того, другого, одетого Микаэре.

— Ну пусти, я маме и сестре обещала, что вернусь до фейерверков, — говорила Пания, встряхивая кудрявой головой, но Микаэре хорошо знал ее тело и все его чувствительные места, и вырывалась девчонка с каждой попыткой все менее убедительно. Третий раз был долгим и нежным, и, когда они наконец смогли открыть глаза, над темным озером взрывались фейерверки, еще не совсем затихшие в их телах.

«Бум! — чуть вздрагивали от запусков камни Тангата. — Бу-бу-бум!»

— Красиво, — прошептала Пания. Они лежали, повернув головы к озеру, щека к щеке. Огни запускали с Окоёма, маленькие янтарные шарики взлетали со свистом и, взрываясь, распускались во все небо невиданными цветами, живущими лишь секунду, а потом, уже исчезнув, медленно гаснущими в распахнутых чуду глазах. Глазами небесной богини Тагри казались и обе луны, стоявшие в зените — ночь была тихой, яркой, пахла морем, цветами и горючими алонкейскими тайнами.

— Их, наверное, далеко из-за моря видно, — сказал Микаэре, садясь на мох. — Может, даже с других островов… тебе, Пания, никогда не хочется куда-нибудь уплыть, повидать мир? Если сделать хорошую лодку или плот — уплыть можно куда угодно… Алонкеи не пускают, но если знать течения и ветра, можно прошмыгнуть между патрулей…

— И угодить в неизвестные воды, где шторма, жар над соленой пустыней, а внизу ждут голодные чудища? Ты же не алонкей, Микаэре — ты не чувствуешь океана как рыбы, как птицы, ты не найдешь пути. И не будешь первым или последним дураком, которому на месте не сидится. Море сжирает таких безумцев, родным и тела не остается, чтобы оплакать.

— Предки наших предков умели ориентироваться по звездам и сторонам света…

— Предки много чего умели, — сказала Пания, путаясь в пышной юбке, натягивая рубашку с низким вырезом, не скрывавшим, насколько щедро ее одарил Моан. Микаэре, хоть и был ею сыт, не удержался и потянулся. Пания шутливо хлопнула его по руке.

— Нет уж, чего я в большом мире не видела, — сказала она, — мне на Тангата хорошо. Лучше нашего острова в мире все равно нет — мне и алонкеи так говорили.

— Когда это ты болтала с алонкеями?

— С кем хочу, с тем и болтаю, — пожала плечами Пания, усаживаясь рядом и прикладываясь к «плоскодонке» с хмельным квасом. — Я тебе не обещалась, Микаэре.

Это было правдой, хоть и не радовало. Наверное, будь его семья богатой, как раньше, Пания пела бы совсем иную песенку — но мать слепла все сильнее и давно уж перестала расписывать и продавать свою прекрасную посуду, плохо шли дела и у отца на рисовых полях. После четырех лет неурожая все рисоводы Тангата приуныли, и сегодняшний праздник был в том числе и для этого — староста Кахура дорого заплатила алонкеям за фейерверки и завтрашнее выступление артистов, чтобы «поднять упавший дух общины».

Со старостой тоже было не все ладно, а переизбрать теперь — никак. После первого плохого года Кахура говорила перед общиной и всех убедила, что в тяжелой ситуации менять «руководящую руку» — не дело, а как только опять станет легко, она сама с радостью снимет с себя обруч старейшины, он ей давно уже тяжел. Отец качал головой и вздыхал, но против большинства идти не был готов, и время было действительно тяжелое. Гневался Моан, посылал на Тангата то плохую погоду, то тучи мелких красных мух с зелеными металлическими глазенками — те откладывали яйца прямо в воду рисовых полей, и через неделю от ростков и следа не оставалось. Некоторые говорили, что бог гневался за дело — хотя синего орклана, «крыло Бури», убили алонкеи, но Моану до тех дела нет, поэтому мстит он теперь за свою любимую птицу народу Тангата — как-никак, а все тогда случилось из-за Микаэре.

Особенно часто так говорил младший брат старосты Кахуры, костистый Руйха. Губы у него злые и тонкие, поэтому он отрастил длинные усы, похожие на приклеенную под носом морскую медведку. И то, как он в последнее время стал посматривать на его сестру, наполняло Микаэре злостью белой-белой, как лезвие ножа.

— Ну и чего злишься? — пожала плечами Пания.

— Руйхе уже за тридцать, а Каре моей еще пятнадцати нет!

— Ну, я вот в четырнадцать лет уже…

— Ты мою сестру с собой не равняй! — оборвал ее Микаэре, и сам понял, что ударил Панию словами; но уже сказал их, обратно в рот не запихнешь. Тут же упал на колени, прижал подол ее юбки ко лбу — прости дурака.

— Я ухожу, — сказала Пания через пару минут звенящей тишины. — Возможно, через несколько месяцев я снова захочу с тобою поговорить или лечь. Но не раньше. Пока — держись от меня подальше.

Она вышла из пещеры, плеснула вода под веслом — Пания забрала лодочку, на которой они сюда приплыли вдвоем, торопясь, целуясь, тяжело дыша от возбуждения.

Микаэре вздохнул — он-то, конечно, без лодки доплывет до берега, но подруга обиделась за дело. Не объяснить ей, что Кара ему видится не земным созданием, а небесным — нежное дитя, достойное прислуживать богине Тагри.

Он поднялся, потянулся, шагнул к озеру, одетый только в лунный свет. Обе луны были одинаково белыми этой ночью, их свет — жидким серебром, как металл ножа, вот уже восемь лет висящего на шнурке на его шее. Фейерверки, кажется, кончились, где-то вдалеке играла музыка, слышался счастливый неразборчивый шум хмельной толпы. В спину Микаэре дохнула темнота из нутра пещеры, и все волоски на его теле встали дыбом. Он старался не вспоминать, что видел когда-то там, в глубине, когда они с ребятами только разведали эту пещеру и обследовали в ней все лазы и переходы. Мох светился на потолке, склизкие водоросли светились под водой, и, поднырнув в один из затопленных дальних коридоров («ты, Микаэре, дольше всех воздух держишь, ныряешь прямо как алонкей!»), он увидел невозможное, и с тех пор так и не решился вернуться и проверить, не показалось ли. Между полом и потолком пещеры, частью в воде, частью в воздухе, дрожала темнота темнее темноты, черный пульсирующий разрыв в теле мироздания. Вода в пещере почему-то была соленая, морская. Смотреть на разрыв было очень неприятно, ноги начинали дрожать и в голове мутиться, будто заглядывал Микаэре в адский пуги-мон, и его самого могло туда затянуть. Поневоле вспомнилось обо всех пропавших на острове людях — случалось это редко, и некоторых потом все же находили, как, скажем, нашли в прошлом году в джунглях дядюшку Аато. Пошел на охоту, да сердце прихватило, умер мгновенно, так и лежал навзничь с почерневшим лицом…

На светящемся мхе лежал оброненный Панией цветок — красный, в полутьме он выглядел черным. Микаэре понюхал его, борясь со странным желанием вернуться в пещеру, добраться до места с черным свечением и попробовать что-нибудь туда бросить, например камень. Или цветок. Вот этот, с запахом острым и сладким…

Микаэре натянул штаны и рубаху, поправил нож на шее, без всплеска вошел в воду и поплыл к берегу. Сегодня подъемник старого Таики должен работать всю ночь, вверх-вниз. Завтра усталые мулы смогут отоспаться.

Дома было уже почти темно, светильники притушены, только очаг еще тлел.

— Микаэре, — сказала мама, поворачиваясь в кресле, где она сидела, глядя в темноту полуслепыми глазами. Как всегда, в звуке его имени, сказанного мамой, был целый мир значений и смыслов — мама устала, но не хотела ложиться, пока он не вернется, была рада его присутствию, еда, если он голоден, еще не остыла в горшочке на углях. И далеким потаенным слоем был страх — он теперь терзал маму каждый день, прятался в каждом слове, в каждом движении. «Я слепну! — тихо, незаметно для себя самой кричала мама. — Весь мой мир, краски и фигуры, тени и свет, уходят от меня! Что же мне останется, когда останется только темнота?»

Микаэре слышал ее тайный страх, терзался, что не может ей никак помочь. Ему очень хотелось быть с мамой все время, не оставлять ее одну, но так же хотелось убежать от нее как можно дальше, чтобы можно было не думать и за нее не бояться.

— Как праздник?

— Фейерверки красивые были, — ответил Микаэре, уминая томленую кашу с кокосовым маслом. И, так как мама рассмеялась недоверчиво, добавил: — Мы из верхних пещер смотрели. В озере огни красиво отражались, как в огромном черном зеркале…

Повисла пауза.

— Микаэре, — сказала мама наконец. И посмотрела на него странно, искоса, будто на секунду сквозь ее лицо проступила другая, незнакомая женщина. — Ты же видел… видел черное зеркало в верхних пещерах?

Микаэре поперхнулся кашей и долго кашлял.

— Я знаю, что видел, ты в тот день вернулся сам не свой. От тебя пахло иначе… Когда ты был маленьким, бабушка рассказывала тебе сказку, помнишь ли? О «ходах червя» в яблоке мира?

Манит черное окно,

Очень странное оно.

Если выйдешь — не войдешь.

Не бери с собою нож!

Прыгай только голышом,

То-то будет хорошо!

— Дурацкий стишок, — сказал Микаэре. — Не всклад, не в лад, поцелуй акулу в зад.

— Моя прабабушка пришла на Тангата из этого окна, — вдруг сказала мама, когда они отсмеялись. — С другого конца мира. Голая, как из чрева матери. Ее нашли на берегу озера, под Окоёмом, ей было лет десять… и каждый палец на ее руках был сломан по нескольку раз. Сначала пытались дознаться, откуда взялся ребенок. Она не могла говорить, онемела от потрясения. Потом смирились с тайной… Вылечили девочку, окружили любовью, через пару лет снова говорить начала…

Микаэре сидел, замерев с ложкой наперевес. С улицы послышались голоса, смеясь, в комнату забежала Кара.

— Чего так поздно гуляешь? — поднял брови Микаэре. — Мам, чего она? Я думал — спит давно.

— Они с подружками вместе на вечернюю ярмарку бегали, — сказала мама. — Стайкой и маленькие рыбки Белой госпоже жару зададут.

Кара показала ему язык, достала новый наплечный платок — яркий, красивый, как когда-то расписанная мамой посуда.

— Он синий, как море на закате, — говорила Кара, вложив платок в мамины руки, чтобы та чувствовала ткань. — Из углов начинаются белые волны течений, а в них — красные рыбки…

Мама кивала, словно смирившись со слепотой, и от этой несвойственной ей покорности Микаэре чуть не заплакал. Чего бы он ни отдал, чтобы не случилось то несчастье — не взорвалась печь для обжига, или мама бы не наклонилась к ней именно в ту минуту…

Он уже клевал носом прямо над горшком с кашей, и перед глазами его плавали кругами красные рыбки, закручивались жемчужные течения, сияли серебряные луны, а в самом центре мира влажно мерцала зеркальная, страшная темнота.

Отец проснулся рано, начал собираться на поля.

— Ты спи, — сказал он Микаэре, тогда тот выбросил из-под одеяла ногу. — Сегодня торговый день, Тер Хоко… циркачи. Не увидишь — а потом много лет ничего такого не будет на Тангата…

Поправил одеяло и ушел.

День был яркий, шумный, счастливый, Микаэре и не заметил, как он пролетел, и вот солнце — чрево небесной богини — уже набухло кровью, потому что Тагри забеременела следующим днем и начала опускаться в океан, чтобы отдохнуть в объятиях мужа. Быстро темнело.

— Попугаи! Дивные говорящие попугаи с Таричеса! Кто забыл купить попугая?!

— Горя-ячие пирожки!

— Зелья царства Нор! Молодой человек, выбирайте — одна капля в тайное место, и ваша женщина будет кричать от восторга! Недорого! Притирание от прыщей в подарок!

Циркачи поставили десяток столбов, между которыми на разной высоте была натянута паутина канатов, и тоненькая алонкейская девушка ходила по ним. Когда она была недалеко, Микаэре увидел, что на щеке у нее маленькая красная родинка, как сердечко. Гимнастка изгибалась, перепрыгивала с одного каната на другой — вначале прыжки казались хаотичными, но Микаэре продолжал смотреть, и они превратились в песню, которую девушка пела всем своим телом — мощная мелодия и ритм зачаровали Микаэре так, что он не сразу и услышал девочек-подростков, тай-тамарик, остановившихся рядом.

— Ну, где же Кара? Она обещала всем сладостей купить — засахаренного тростника и медового агара.

— Она же все вчера на платок потратила?

— Ей Руйха его купил, велел не говорить никому…

Девочки убежали, а Микаэре пошел искать сестру. В вольере зарычала страшная полосатая львица, будто почуяв его тревогу. Микаэре почувствовал острое желание перемахнуть к ней через высокий забор, прижаться к теплому боку, дать львице лизнуть его лицо шершавым языком… а потом оседлать ее и помчаться искать усатого урода Руйху…

— Ты бы мне горло вырвала в секунду, да же? — сказал Микаэре львице. Та снова рыкнула, встряхнула рыжей узкой головой: «что за глупости, мы бы с тобой славно поладили».

— Ну конечно, — усмехнулся сквозь тревогу Микаэре. Он шел вдоль вольеров, и животные поворачивали головы ему вслед, играла музыка, пахло пирожками с рыбой и сладкой гороховой кашей, навстречу попадались смеющиеся люди, потом перестали попадаться — он отходил все дальше от праздника, словно чутье вело.

Он услышал Кару раньше, чем увидел — она кричала, просила отпустить, ругалась словами, которых, Микаэре думал, она и не знает. Он помчался, не чувствуя земли. Кару увидел прижатой к дереву, за широкой спиной Руйхи. Она вырывалась, мыча — он зажал ей рот и что-то рукой внизу делал, такое поганое, что Микаэре зарычал, как та львица, почувствовав, как губы приподнимаются над клыками. На бегу уже пригнулся и головой поганца в бок протаранил. Руйха отлетел, как тряпочный.

— М-м-микаэре, я… — Кара плакала.

— Не объясняй, — процедил Микаэре, не сводя глаз с поднимающегося Руйхи. Тот выглядел злым и опасным.

— Ах ты, паршивец, — сказал и пошел на Микаэре, расставив руки. От первого удара удалось увернуться, но Руйха тут же сгреб Микаэре за волосы и жестоко приложил затылком о дерево — раз и другой. Из красной темноты закричала Кара. Над черным озером вспыхнули красные огни фейерверка. Бум! — вздрогнуло дерево, опять соприкасаясь с его головой. И вдруг все кончилось, и Микаэре стоял с ножом в руке — он и не заметил, как выдернул его из ножен на шее — и с лезвия стекало что-то черное, а Руйха лежал среди травы и опавших листьев, как большая неопрятная куча тряпья…

Кара звала его и тянула за руку, и он позволил ей куда-то себя вести, но все время оглядывался на темную кучу на земле.

— Что ты наделал, Микаэре, что же ты наделал!

Они уже вернулись к шатрам, было светло, смеялись и танцевали люди. И вдруг кто-то вскрикнул, обернувшись к Микаэре — он вел левой рукой Кару — в белом платье, забрызганном кровью, с лицом белее обеих лун, а в правой у него был зажат нож — тот самый алонкейский ножик, который когда-то подарила ему серебряная девочка, чьего имени он сейчас не мог вспомнить. Нож был в крови, обе руки Микаэре были в крови, затылок горел огнем, и за ворот рубашки стекало по шее сзади что-то теплое и липкое.

— Что ты наделал, Микаэре, что же ты наделал?

Микаэре, как во сне, развернул к себе за плечи сестру. Ее губы шевелились, но слова не выходили.

— Мне нужно теперь исчезнуть. Иначе вам будет плохо. Всем расскажи про Руйху, — сказал он горячо, встряхнув Кару, чтобы та все запоминала. — И что он с тобой сделал, и со мной, и что я с ним сделал…

— Убийца! Кровь! — закричал тонкий голос, это девочка-гимнастка с родинкой на щеке показывала на Микаэре и нож в его руке. Ее тоненькие брови взлетели над широко распахнутыми глазами. — Держите его!

Так Микаэре даже обнять сестру на прощание не успел, повернулся и рванул через джунгли. Убийства на Тангата случались редко, судил их суд старейшин, а окончательный приговор оглашала староста. Говно был человек Руйха, туда ему и дорога, но староста Кахура наверняка будет иного мнения…

«Нужно исчезнуть с острова!» — думал Микаэре снова и снова, представляя, как его ищут в джунглях — и находят! Выкапывают из-под жидкой грязи рисовых полей, в которой он неделю лежал, дыша через трубочку и гадя под себя… Снимают с дерева… Опознают в распухшем трупе на камнях… Находят в трюме алонкейской фойлы, где он спрятался за ящиками и неделю ел крыс… Вытаскивают из любой пещеры…

«Если выйдешь — не войдешь!»

Микаэре принял невозможное решение — потому что все возможные для него ничем хорошим не кончались, и повернул к утесам Ава-Нуй, великого озера. Бежал, будто за ним гнались — хотя никто за ним пока еще не гнался, разве что он сам.

У подъемника вечером никого не было — полевые работы закончились, старый Таика тоже, наверное, отдыхал на празднике — ел вкусную тушеную курицу, смотрел на циркачей, обсуждал ужасное происшествие — неужели правда, что Микаэре зарезал Руйху? А ведь казался таким славным малым! Убежал? Не беда, поймаем, если сам с повинной не придет — куда он с острова денется.

Мулы спали у скалы, и наверх было, кажется, не попасть. Микаэре сел рядом с Болваном, зарылся лицом в жесткую шкуру. Безумец положил ему голову на плечо, долго принюхивался, фырча и раздувая ноздри. Потом зарычал, и мулы поднялись, отодвинув Микаэре, сами, без команды, встали в колесо, шагнули. Колесо двинулось, подъемная клетка поползла вверх. Микаэре был настолько ошарашен, что едва успел на нее запрыгнуть — руками ухватился, подтянулся. Мулы помогали ему? Эти старые пердящие лентяи, которым никогда дела до людей нет? Но их почти сразу перестало быть видно в темноте — и осталась только ночь, высота, далекие огни и шум праздника, щемящее чувство конца всего хорошего, родного и знакомого в его жизни.

— Кто здесь? — прикрикнул стражник с Окоёма, кажется, это был племянник дядюшки Аато, высокий Хеми. Вот ему бы пригодилось притирание от прыщей, у Микаэре-то их никогда не было, на что бы ни намекал тот торговец. Впрочем, Хеми унаследовал от дяди дальнобойный лук и твердую руку, так что Микаэре от греха подальше нырнул и поплыл под водою — глубже и глубже, вот бы вообще уйти сейчас на дно и сидеть там много лет, ловя жадными глазами лучи с далекой поверхности.

Что-то неожиданно теплое, почти невесомое коснулось его лица, и Микаэре открыл глаза. Прямо перед ним в черной воде дрожало голубое сияние — живое, горячее, невыносимо прекрасное. Драконка была маленькой, с ладонь, изящной и тоненькой, как змейка с четырьмя крыльями-плавниками, она казалась одновременно самым прекрасным в мире и абсолютно ему чуждым. Драконка выгнулась в воде, не уплывала, как в сказке.

«?»

Микаэре знал, что надо бы пожелать: чтобы не было сегодняшнего вечера, чтобы кровь не капала с его серебряного лезвия, чтобы Кара не пошла в лес с Руйхой, а осталась дома с мамой. Чтобы он, Микаэре, не потерял всю свою жизнь в одну горячую секунду. Но в свете неземного существа он видел, что все это было бы не важным, случилось бы снова, потому что Кара так и осталась бы игривым подростком, Руйха — козлом, Кахура — властолюбивой старостой, а он, Микаэре… Он увидел себя заново и совсем себе не понравился — вспыльчивый, жадный, недальновидный…

…он еще не знал, что уже чего-то пожелал, мысленно попросил о самом важном — но Драконка коснулась его крохотным теплым плавником и исчезла, погасла. И тут Микаэре понял, что если сейчас же не вдохнет, то легкие взорвутся, и рвался к поверхности, и горел, и уже думал, что все, не успеет. Но пришел в себя, хрипя и отплевываясь на камнях у той самой пещеры, где только вчера беззаботно перекатывался с Панией по мягкой подушке мха. Где, далеко в глубине, ждал его страшный «ход червя» сквозь яблоко мира.

От дыры в пространстве разило чуждостью, как от Драконки. Но та была теплая, а здесь… Окно в вечную ночь, без воздуха, без крупицы тепла. Микаэре осторожно поднес к черному провалу палец, и каждый его волос встал дыбом и уколол кожу тонкой иголочкой, тугин поджался, словно пытаясь спрятаться в тело, а съеденный на обед плов запросился обратно. Микаэре отпрянул от страшного места, упал на колени, и его вырвало. Потом он немного поплакал, жалея себя, горемычного. Потом собрался с духом и снял с себя всю одежду. Голышом так голышом, но как же без ножа-то?

Нож был непростой, он был обещанием, манком на ту, другую жизнь, из которой ему когда-то показалась серебряная алонкейская девочка. Тайра, вот как ее звали! Как же он мог позабыть, он ведь себе собирался ее имя на руке вытатуировать, да мама отговорила… Микаэре решил схитрить — если самому с ножом нельзя, так пусть нож вперед него пройдет! Он взвесил его в руке и ловко метнул в черное зеркало. Почти ожидал, что тот отскочит, но нож прошел насквозь, исчез, а через секунду дыра закричала — разрывающим уши высоким звуком на пределе слышимости, так что у Микаэре слезы из глаз полились. Запахло грозой. Микаэре, дрожа, прыгнул в воду и уплыл обратно, к самому выходу из пещеры, твердо решив, что никуда не полезет, а утром пойдет сдаваться старосте. Так и сидел голым до рассвета, клевал носом, а когда у богини Тагри отошли воды и разлились по небу сияющей кровью, знаменуя рождение нового дня — вернулся в слепой пещерный отросток. Мельком подумал, что, кроме него, сюда бы никто и не донырнул — не зря ему всегда говорили, что он ныряет, как алонкей. Может, только алонкей бы и донырнул.

Голый, дрожащий, растерянный Микаэре призвал на помощь дух прапрабабки, девочки, пришедшей из ниоткуда, и, сильно оттолкнувшись, головой вперед бросился в черный проем — прыжком, как в неизвестную воду с высокого уступа.

И умер.

Каждый кусочек его тела взорвался изнутри кровавым фейерверком, багровое облако висело в ледяном ничто. А то, что было самим Микаэре, удержать стало невозможно, потому что он узнал, что его никогда и не было, а раз так, то и держаться стало некому и не за что. Нужно было просто всё отпустить и перестать быть тем, кто это невыносимое страдание испытывает. Но Микаэре, упрямый болван, почему-то не отпускал. Сквозь муку держал, собирал и стягивал багровое облако слизи, крови и говна обратно в себя. И пытка не кончалась, и надежды не было, потому что не было времени — но он все не отпускал. И вдруг у него снова стали руки и ноги, и легкие, которыми он жадно дышал, и нос, из которого текла кровь, а вокруг был мир, который он понемножку заново учился воспринимать.

Он лежал на песке.

Он лежал на теплом, прогретом песке, и жаркие лучи лизали его ледяное тело, отогревая, делая его живым.

Море подбиралось к его ногам, шипело, шептало, щекотало голые пятки. Маленькие яркие крабы, зелёные, синие, желтые, осмелев, лезли покорять лохматую вершину его головы. В какой-то момент Микаэре смог ее поднять, и крабы, поджав ноги, посыпались на песок, побежали обратно к воде. Микаэре сел и осмотрелся.

Прямо под ним лежал его алонкейский ножик в серебряных ножнах — шнур сильно обгорел и рассыпался в труху, когда Микаэре его поднял. Металл ножен тоже оплавился и погнулся, но сам нож внутри был еще ничего. Позади высилась груда камней, и где-то в ней он по-прежнему чувствовал низкую тошнотворную дрожь «хода червя». Волны захлестывали в камни.

«Вот почему вода в пещере была соленая!»

Впереди, насколько хватало глаз, был океан — но не океан Тангата, который Микаэре хорошо знал из любой точки побережья, — на полкилометра от берега простиралось усеянное высокими камнями мелководье, и волны сердито шипели, взбивая друг друга в белую пену.

С третьей попытки Микаэре смог подняться на ноги — со странным ощущением, что его засунули в чье-то чужое неповоротливое тело или вовсе в глиняную куклу, которой он теперь должен научиться управлять. Кукла понемножку отогревалась, и запертый в ней Микаэре пошел прочь от воды. Берег был невеселый — камни, песок, низкие деревца, гнезда чаек, за невысокой скальной грядой нашлась и грязноватая спешащая к морю речушка, из которой Микаэре благодарно и жадно напился. Отдохнув, он полез на самую высокую скалу в его поле зрения, но не на ту, в которой была черная дыра — ее он теперь боялся и дал себе зарок близко не подходить. Пережитое страдание уже отпускало его, но от мысли, что оно могло бы повториться, хотелось кричать.

Скалу венчало огромное гнездо, но Микаэре уже вложил столько сил в подъем, что отступать не хотелось. Он заглянул через край. В гнезде, прижавшись друг к другу, лежали двое давно мертвых, высохших, обтянутых бурой кожей птенцов, каждый размером с пятилетнего ребенка. Микаэре подтянулся и залез в гнездо — птица-мать не вернулась, чтобы накормить этих птенцов много месяцев назад, а значит, не вернется никогда. Может быть, это им тот давний орклан не донес Микаэре?

Из гнезда было видно, что дальше, вглубь, остров покрыт лесом, из которого местами выступают голые скалы, а в километре от берега плоская дымящаяся вершина распахнула алую рану лавовой трещины. Пахло от вулкана горячо и неприятно, будто бы подземная богиня Марекура, черная горбунья, наелась чего не следовало и исподтишка портила воздух.

Микаэре зевнул. В гнезде было тепло, тенисто и мягко, слой слежавшегося пуха пружинил под ногами. Микаэре нагреб огромных перьев, чтобы укрыться, улегся подальше от мертвых птенцов, закрыл глаза, мысленно рассказал отцу и матери, что он, кажется, жив и пока точно свободен, поблагодарил прапрабабушку за помощь. Нож казался теплым и живым в его руке, и Микаэре, засыпая, вдруг подумал — что-то сейчас делает Тайра? Наверное, его и не вспомнит.

Микаэре снился дождь, он шел с моря стеной, накрыл гнездо орклана, промочил его до костей. Он дрожал, замерзший, но внизу, насколько хватало взгляда, уже поднималось к скале море ярко-оранжевой лавы, вот-вот сожжет. Микаэре почему-то не боялся, с животной покорностью принимая неминуемую смерть. Мертвые птенцы поднялись и, ковыляя, подошли к нему.

— Ты весь иссох от жажды! — сказал без слов один, и Микаэре выпил дождевую воду, что собралась в пустых глазницах.

— Ты голоден, — сказал второй, и клювом вырвал из своей груди полоску сушеного мяса для Микаэре.

— Иди к вулкану, — сказали птенцы хором, когда он наелся и напился. — К полудню ты найдешь, что ищешь.

И рассыпались костями у его ног. Лава поднималась, становилось жарко.

Микаэре проснулся на ходу — во сне он каким-то образом слез со скалы и теперь был уже на полпути к дымной вершине. Во рту таял вкус вяленого мяса, пить совсем не хотелось.

Домик найти оказалось легко, хоть он и не знал, что именно ищет — но деревья перед ним расступались прогалиной, будто бы гигантский коготь, что разодрал бок вулкану, прошел и по лесу, развалив его на две части. Перед аккуратным, крытым пальмовыми листьями домом, лежал большой бурый валун, а рядом, на искусно вырезанной из цельного дерева скамье, сидела крохотная чернокожая старушка и курила трубку с длинным чубуком.

— Светлого тебе солнца и ярких лун, бабушка, — обратился к ней Микаэре, вежливо кланяясь издалека. — Прости, что нарушаю твой покой…

— Это ничего, милок, — ответила старушка крепким, неожиданно низким голосом. — Это ненадолго…

И огромный валун за нею вдруг развернулся в неведомого зверя — мощное тело, покрытое бурой шерстью, маленькие злые глазки и огромные клыки, с которых уже капала слюна, будто бы зверь давно лежал на припеке и мечтал о том, как сожрет Микаэре. Тот повернулся было бежать — но некуда было, а по сравнению с черной дырой зверь был еще ничего. Он всегда с животными ладил — может, и с этим получится? Микаэре поднял перед собою руки ладонями вперед.

— Я не враг, — сказал он зверю мысленно. — И не жертва. Я силен и добр. Не тронь.

Зверь зарычал, обдав Микаэре странно приятным дыханием, будто бы питался не мясом, а ароматными листьями и ягодами, и остановился рядом. Посмотрел на Микаэре, на хозяйку, тяжело вздохнул и сел на траву.

— Вот как? — удивилась старушка, споро слезая со своего бревна. — Вот ты зачем ко мне пришел!

Микаэре и сам не знал, зачем пришел, но на всякий случай кивнул.

— Ну что? Покормить тебя, в баньке попарить, а потом сожрать? Или желание твое исполнить?

— Мне уже исполнили, — сказал Микаэре. — То есть я не уверен, но… вообще-то почти уверен…

И он зачем-то рассказал старухе про Драконку, хотя та ничего не спрашивала, а только чмокала своей трубкой и смотрела на него цепкими ярко-голубыми глазами, странными на черном лице.

— Ишь ты, — сказала бабка наконец, когда Микаэре, которого будто кто понукал, рассказал ей и о «ходе червя» и о странном сне с мертвыми птенцами. — Ишь ты — поди ж ты…

Она обошла Микаэре по кругу, пристально разглядывая, будто выбирая деревце — свалить, обтесать, крышу подпереть.

— Ну, если к тебе вышла сама Ра-Эль — это та, что вы Драконкой называете, — пояснила старуха, — и мой урс тебя жрать не стал… Заходи в дом, возьму тебя в ученики.

Урс зевнул, глядя на хозяйку, потом задрал ногу и стал громко и смачно вылизывать под хвостом. Микаэре неуверенно засмеялся.

— Чего пожелал-то? — спросила старуха с любопытством. — Чего у Ра-Эль попросил?

Микаэре рассказал, как мама начала слепнуть и как ей было страшно.

— Как ты думаешь, бабушка, — спросил он, по ее команде доставая из очага горшок с кашей, — смогла ли Драконка моей маме глаза вылечить?

— Сама — нет, — откликнулась старуха. — Но она переставила вероятности и физические закономерности так, что процессы стали обратимыми и пошли вспять.

Микаэре сделал вид, что понял.

— Слишком длинно, да и что за имя такое? — ворчала старуха на следующий день. — Буду звать тебя Мик, и только мне пикни!

Микаэре не пикал — носил воду, косил траву для коз, перетирал зерна дикого риса для каши. Отмечал проходившие дни зарубками на бревне. Слушал старую Зойи — та показывала ему, как пересиливать волю животных своею, как расслаблять разум и рассматривать большое в малом и наоборот.

— «Ход червя», Мик, — сказала Зойи на восемнадцатый день, когда Микаэре вернулся с рыбалки, спрыгнул с высокой спины урса и гордо раскладывал на столе свою добычу, радуясь, что побалует бабушку свежей рыбкой.

— Что про него? — содрогнулся Микаэре. Старуха помолчала, потом начала говорить, на его взгляд, совсем о другом.

— Знаешь ли ты, чем должна обладать долгая власть, власть на века, мальчик? Контроль! Люди ведь как тараканы, разбегаются, забиваются в щели, хотят странного…

— Но нельзя же контролировать, что у людей в головах и сердцах!

— Совсем — нельзя, хотя до какой-то степени очень можно… Но мы сейчас не о том. Важно контролировать, где эти головы и сердца находятся, что в таком мире, как наш — игрушка для такого народа, как алонкеи. Они властвуют водами, они — единственный свободный народ этого мира. Остальные заперты на маленьких кусочках земли в огромном океане — и никуда им оттуда не деться, разве что алонкеи милостиво соизволят дать разрешение и перевезти на своем корабле… И о каждом — каждом! — перемещении отправляется турбас, и оно записывается алонкеями…

Микаэре, хмурясь, потрошил рыбу, стараясь не повредить пузырь — растечется желчь, все горечью пропитает.

— Если алонкеи узнают, что ты переместился через полмира без их помощи, неизвестным им способом — очень быстро ты окажешься прикованным цепью в трюме одной из их «стрекоз», а потом — подробно отвечающим на вопросы в Красном Тереме. А если об этом узнают те, другие… кто уже знает о «ходах червя»… тогда я не дам и ржавого окунька за твою жизнь, Мик.

Нож дрогнул в руке Микаэре, он ткнул себя в руку и отскочил, прижимая брызнувшую красную струйку. Зойи подошла, окунула палец в потек на столе. Нарисовала им на дереве какой-то знак, потом слизнула кровь. Постояла, прикрыв глаза и к чему-то прислушиваясь.

— Да, ты сможешь, — сказала она удовлетворенно. — Тебя-то я и ждала. Не зря ждала!

— Все едино, — сказала Зойи в тридцать пятый день. — Все есть энергия, во всем бьется мировая душа. Ею натянуто полотно неба над головою, она стучит в твоем сердце, гонит кровь по жилам. Ею описываются все возможности и невозможности мира. Если ты ударишь что-то, оно ударит тебя в ответ. Материя и энергия не берутся ниоткуда и не уходят в никуда. За все надо платить — за каждое действие, проделанное с миром, платить собою, понимаешь, мальчик? А теперь расслабь разум и отпусти все, что в голове — будь только в теле… Считай дыхание…

— Я дам тебе сильный сонный отвар, — сказала Зойи в сороковой день, или около того. С сорокового по пятидесятый день Микаэре почти ничего не помнил и зарубок не делал. Он долго не мог справиться со снотворным, которое ему нужно было, глубоко уйдя в собственное тело, разложить в своей крови на составляющие и выгнать с мочой. Он пил горькую черную жижу, садился, скрестив ноги, и пытался не уснуть. Перед ним мелькали темные коридоры его крови, по которым неслись, сердито толкаясь, красные диски. Страшные желто-серые медузы расправляли щупальца. Дурман поднимался в крови синим металлическим туманом.

— Почти справился, молодец, — сказала Зойи наконец. — Продолжай пробовать с разными отварами. Твое тело — машина, а вещества в крови отдают ему команды. Учись перехватывать или отменять эти команды. Знаешь, Мик, меня… нас учили строже, нам давали яд.

— У нас почти не осталось времени, — сказала старуха Микаэре в семьдесят седьмой день. — Видишь ли, Мик, я умерла бы уже давно, да тебя ждала.

Микаэре перебрал в голове всю последовательность маловероятных событий, приведшую его на этот остров, но теперь он начинал понимать тайные связи, тонкие течения мира, и ничего не сказал.

— Оно бы и ничего, — вздохнула Зойи, отмахиваясь от малозначительного факта своей скорой смерти, — но как только я умру, вулкан бахнет. Или бухнет. Потому что я уже несколько лет его держу. Отправлюсь в другие измерения мира и держать перестану. А лавы там внизу под давлением скопилось столько...

В подтверждение ее слов гора вздохнула, земля под ногами чуть дрогнула, будто что-то немыслимо большое пошевелилось под вулканом.

— Хоронить меня не надо, — продолжила Зойи. — Я тут и лягу, дом на пути огня, тело сразу испепелит. Ну да я бывалая, мне не страшно быстро от плоти отлипнуть…

— А животные? Козы, урс?

— Ну, тут, как говорят алонкеи, на все воля Номоса, — невесело засмеялась старуха. — Животные рассыплются глиной, высвобождая дух, родятся снова…

— А… я? — спросил Микаэре.

Зойи нагнулась над сундуком в углу, долго там что-то искала, с победным возгласом выпрямилась, держась за поясницу. Развернула сверток на столе. Там была карта — Микаэре видал карты Тангата, и мама когда-то делала на заказ большое блюдо с картой-схемой Ачтаплиса. Заказчик-алонкей остался доволен, забрал блюдо, а карту тут же сжег в их очаге и строго спрашивал, не делались ли копии. Карта Зойи была очень детально нарисована чернилами на старой, пожелтевшей ткани — и пестрела островами и названиями. Рядом старуха положила круглую коробочку с длинной, закрепленной гвоздиком по центру, зеленой стрелкой.

— Знаешь, что это?

Микаэре помотал головой, покрутил коробочку в руках. Стрелка дрожала, крутилась, но все время поворачивалась в одну сторону.

— Она всегда показывает на Границу Ада, — сказала старуха. — Смотри, вот Таричес. А мы вот здесь, но этот остров — слишком маленький прыщ на жопе Номоса, чтобы попасть на карту…

— Работает ли эта штука на волшебном янтаре, как диковины высоких алонкеев?

Старуха рассмеялась, голубые глаза блеснули.

— Нет, Мик, на магнитном поле, и волшебства в том мало… У Границы Ада сбоить будет, там завихрения… Карту и компас спрячь хорошо, если алонкеи узнают или даже догадаются об их существовании — угодишь в Красный Терем… Под крыльцом — моя плавучая доска, много лет назад я… впрочем, не важно.

Зойи вздохнула и вдруг осела на пол. Микаэре подхватил ее маленькое, неожиданно тяжелое тело, дотащил до лежанки, подоткнул подушками.

— Беги, — сказала Зойи, открывая глаза. — Я уже вот-вот. Оно бухнет.

— Я подожду. Я быстро бегаю. Никто не должен умирать в одиночестве.

Старуха улыбнулась.

— Хороший, — сказала она, — хороший… Микаэре.

Она спокойно закрыла глаза и больше уже их не открывала. Когда ее рука в его пальцах дрогнула и обмякла, за стеной страшно завыл урс, а земля задрожала. Микаэре вытащил из-под крыльца устойчивую, окованную золотом доску с рунными узорами и весло.

— Пойдешь со мной? На берегу, наверное, можно будет переждать? — сказал он урсу, но тот только глухо заворчал, протиснулся в дверь и лег у ног мертвой хозяйки, свернувшись огромным бурым клубком.

Микаэре несся к берегу, подгоняемый рокотом горы. Когда он положил доску на воду и залез, примериваясь к ней и ловя равновесие, вулкан выбросил в небо целый столб дыма — взорвалась верхушка, лавовая рана вспухла свежей кровью и потекла по склонам, застывая.

Микаэре греб и греб от берега, иногда оборачивался и видел, как огонь пожирает остров — трещали и горели деревья, кончались тысячи больших и маленьких жизней. Он плакал по ним.

— Жизнь вернется, — говорил ему на ухо низкий, глубокий голос. — Жизнь всегда возвращается туда, где однажды была. Мертвый лес опять зарастет мхом и травой, родятся новые деревья. На обожженные валуны прилетят гнездиться птицы…

Микаэре проверил компас и карту — грести ему предстояло весь день и всю ночь. Обернувшись в последний раз, увидел, что лава уже доползла до берега и пожирает скальную гряду, в которой остался «ход червя».

Таричес и вправду, как о нем говорили, оказался раем. Розовый песок, теплое море, красивые люди, которых Микаэре видел издалека, когда залезал на деревья за орехами. В первый же день он нашел три ручья, бегущих к морю — с чистой водой, и каждый со своим вкусом. Еды было много. Микаэре собирал и ел сочных устриц, открывая их ножом, и им же надрезал ветки куста трохо — древесный сок был сладким, чуть хмельным. Спал он в пещере, где, завернув в рубашку, зарыл компас и карту. Ходил в одной набедренной повязке, а когда видел людей — семьи отдыхающих алонкеев, любовников, ищущих страсти на песке, мальчишек и девчонок, бегущих на рыбалку — прятался.

Конечно, вскоре его нашли — задремав днем под деревом, он проснулся окруженный любопытными большеглазыми мордашками.

— Бу-ре макана? То койхе?

Микаэре понял, что койхе — это их язык, и стал ему учиться. Дети совсем его не боялись — он мысленно открылся им, как это проделывал с животными, и дал им увидеть свою тайную суть. Они, очевидно, остались довольны, потому что прибегали каждый день, учили его своим словам и иногда приносили ему что-нибудь вкусное, что он не мог бы сделать на костре — конфету или свежую булочку, посыпанную мелкими ароматными семенами.

Пантера уже умирала, когда Микаэре нашел ее неподалеку от своей пещеры. Огромная, черная, она казалась частью темноты, только круглые оранжевые глаза ярко светились. Микаэре высек огонь, разжег костер, ощупал пантеру — под ребра глубоко уходила стрела с зеленым оперением. Зверя было не спасти — рана гноилась, пахла смертью, плоть горела.

— Кто же в тебя стрелял? — спросил Микаэре. — Зачем с тобой так?

Пантера посмотрела на него полным муки взглядом. Бока ее поднимались и опадали, а положив руку на ее живот ниже раны, Микаэре почувствовал там, внутри, робкое движение.

— Вот оно как, — сказал он. Раздул костер посильнее, чтобы пантера могла отогреться — она дрожала все сильнее, потом заскулила и начала рожать. Родила только к утру, очень мучилась. Микаэре бегал между головой и хвостом — то клал руку на голову, пытаясь разгладить ее боль, которую воспринимал как алые волны, идущие по телу, то подтягивал наружу котят, живыми из которых родились только двое, и один тут же умер, прямо под материнским языком, которым пантера из последних сил лизала их.

«Я устала, — сказала Микаэре пантера, облизав котенка и роняя тяжелую голову. — Мне больно. Отпусти, человек!»

Микаэре нащупал под мощной челюстью артерию, унял дрожь в руке и изо всех сил протолкнул нож сквозь толстую шкуру. Пантера не сопротивлялась, только сильно задрожала, вздохнула и затихла. Микаэре стоял на коленях в ее теплой крови и держал слепого, лобастого черно-розового котенка.

Наутро дети нашли его у костра. Он сидел рядом с окоченевшей уже пантерой, баюкая пищащего от голода котенка. Лицо его было в засохшей крови, саже от костра, и слезы прочертили сквозь их слой светлые дорожки.

— Молоко, — сказал он на койхе, поднимая на детей глаза, серые, как море в хмурый день. — Без молока детеныш смерть.

— Мои родители держат зверинец при городском цирке, — сказал один из мальчиков, присев и осмотрев мертвого зверя. — Но пантеры у нас нет. И мы бы не стали стрелять в беременную самку, поймали бы сетями.

Мальчик привел Микаэре в большой дом у моря, неподалеку от городской стены, с гордостью показывая ему семейные владения, жестикулируя, объясняя. Сухопутных зверей держали в просторных, накрепко огражденных вольерах, а в воду уходили огораживающие сети — там жили ученые дельфины и был садок с разноцветными медузами, яркими и красивыми, если посадить их в большие стеклянные колбы и подсветить снизу.

— Дельфины сами не уплывают, — сказал мальчик гордо. — Они нас любят. Сети только от акул, те так и норовят с ними подраться. Ты здесь жди, — он кивнул Микаэре на большой валун у воды. — Я за мамой схожу…

Детеныш пантеры пищал и безостановочно тыкался носом Микаэре в живот, очевидно, надеясь вот-вот обнаружить там теплый щедрый сосок. Микаэре дал ему пососать палец, чтобы успокоился, но не получив молока, котенок разозлился и сильно цапнул зубами-иголочками. И зачмокал кровью.

— Ну, хоть так, — сказал Микаэре, не отнимая палец.

От дома уже шла к нему, вытирая руки о фартук, высокая полная женщина, очень похожая на своего сына. Выслушала Микаэре внимательно, хоть тот и спотыкался, и заменял слова, которых не знал, жестами.

— Дам ему козьего молока, — кивнула она наконец. — У нас есть львица, но она уже закончила кормить.

Протянула руки, и Микаэре с чувством странного сожаления отдал ей котенка. Тот запищал, и Микаэре захотел его тут же забрать обратно, убежать с ним в лес. Он закусил губу, и женщина посмотрела на него странно.

— Мертвая пантера, — сказала она. — Ты не будешь возражать, если мы снимем с нее шкуру? Ее можно хорошо продать, животным на корм всегда нужны деньги…

— Шкура да, — ответил Микаэре. — Зверь мертв. Теперь все равно. Не больно, не важно. Детеныш — важно.

Женщина улыбнулась.

— Подожди здесь, — сказала она и ушла в дом.

Микаэре подошел к морю, окунулся, вымыл лицо. Тут же приплыли дельфины, застрекотали, столпившись вокруг него. Самый большой и любопытный ткнулся в бок. Микаэре поневоле рассмеялся — щекотно было. Положил дельфину руку на лоб, качнул внутри усилие, прикоснулся разумом к разуму. Веселье дельфина наполнило его, устоять после тяжелой ночи было трудно, и когда хозяйка зверинца вернулась, Микаэре уже вовсю играл с дельфинами — кричал, хлопал, выпрыгивал с ними из воды, подныривал и со смехом уворачивался от хлопков игривых хвостов. Ухватился за плавники двоих, уперся ногами в гладкие бока и поднялся над водою, наслаждаясь скоростью и радостью, с которой двигались дельфины. И тут же потерял равновесие, свалился в воду, заметив, что женщина внимательно наблюдает за ним с берега.

Вылез отряхиваясь, поклонился.

— Молоко? — спросил он. — Детеныш есть? Ест?

Хозяйка кивнула.

— Да, крепкий котенок, — сказала она. — Очень хочет выжить, у таких обычно получается. Ты голоден, мальчик?

Микаэре хотел сказать, что спасибо, нет, сыт, но его желудок громко и предательски заурчал, и он рассмеялся и пожал плечами. Через час он был хорошо накормлен и успел рассказать хозяйке, хозяину и двум дюжинам детей и племянников историю своих скитаний — рожденный ошэ у двух алонкеев, он был младенцем подброшен на воспитание островитянам, но, повзрослев, узнал тайну и отправился разыскивать родителей, заплатив все свои деньги осиянному светом капитану фойлы «Рука Номоса». Микаэре не знал, есть ли такая фойла, но учитывая склонность алонкеев называть все на свете частями тела своего вездесущего бога — наверняка. Родителей не нашел, на Таричесе жил в лесу, промышлял подножным кормом…

Еще через час ему отвели маленькую комнатку за конюшней и положили жалование в пять медных окуньков в неделю за чистку вольеров, уход за животными и ежедневные тренировки дельфинов.

Все было хорошо. Все было хорошо целых три месяца.

А потом Микаэре отправился на площадь в порту, чтобы отвести отбывавшим на выступления циркачам купленного ими быка-альбиноса Облачко, вздорное пердящее животное с ярко-красными глазами. Пантера, которую он назвал Зойи, увязалась вместе с ними, она не любила выпускать Микаэре из поля зрения, и даже в море заходила, когда он с дельфинами плавал, уж на что кошки воду не любят.

В порту было людно, грязно, шумно и воняло так, что Облачко терялся на общем фоне. Бык растерянно прядал ушами и смотрел с сомнением.

— Не бойся, — говорил Микаэре и чесал его между рогов, незаметно держал руку на голове животного, мысленно рисуя тому картинки с зелеными пастбищами, обильными ручьями и жопастыми коровами, млеющими невдалеке.

Алонкейский корабль стоял у причала, Микаэре не сильно разбирался — вроде бы фойла, но небольшая. Артисты уже толпились у сходней, кипела суета, кто-то разминался, висели в воздухе визгливые споры, тихие разговоры, вопросы и надежды.

— Сундук, сундук мой где? В прошлый раз оставили его в порту, пришлось весь реквизит заново покупать!

— Ай! Ты что ж делаешь, я честная женщина, руки убери!

— Ах красавец, красавец какой! Я б за такой душу продал!

Микаэре обернулся с любопытством и увидел, что говоривший смотрел на удивительный корабль у дальнего причала — ничего общего у него не было со строгими линиями алонкейских судов. Он выгибался высокими бортами, пронзал небо изящной мачтой, а передняя часть корабля казалась огромной птицей, что вот-вот взлетит. Борта и парус блестели серебром. Отчего-то рука Микаэре потянулась и погладила нож на шее.

А когда он снова обернулся к толпе циркачей, то столкнулся нос к носу с белокожей девушкой с красной родинкой-сердечком на щеке.

— Прости, осиянная светом фэа, — начал Микаэре на койхе — вдруг она его не узнает? Но брови девушки уже взлетели вверх, зрачки расширились.

— Убийца! Мальчишка-островитянин с Тангата! Что он здесь делает? Как он исчез со своего острова? Такой опасный! Убийца!

Уже спешили к ним стражники, стягивался народ.

— Ты ошиблась, циркачка, — сказал голос, молодой, глубокий, надломленный. Микаэре обернулся, но не смог увидеть говорившую против солнца. Только тонкий подсвеченный силуэт, темный на фоне сияющего моря.

— Этот человек — алонкей из моей свиты. Его зовут Андель, он из Ртути. Он — мой телохранитель и знаком здесь многим.

— Но я… — девушка-циркачка жгла его глазами, но смотрела чуть менее уверенно. — Быть может, осиянная светом фэа ошибается?

— Кто здесь знает Анделя? — спросил надтреснутый голос негромко, но властно. В толпе поднялось несколько рук. — Он ли это?

— Похож, — сказал какой-то старик-алонкей. — Одет иначе только. И чего это он тут стоит с быком и кошкой?

Облачко выбрал этот критический момент, чтобы навалить огромную дымящуюся кучу, что вызвало новую волну комментариев и сомнений.

— Это внутренние дела алонкейских Кругов, — сказала неведомая защитница Микаэре, шагнула вперед, ближе, и он наконец увидел ее — тоненькую, бледную, высокую. Под глазами — темные круги, кожа — прозрачный мрамор, светлые волосы убраны под серебряный обруч.

— Я — Тайра из Серебра, дочь радиса Линарда, — сказала девушка, и толпа почтительно вздохнула, а циркачка с родинкой потупилась и прикусила губу. — И мой телохранитель, Андель из Ртути, пойдет со мной.

— Ежели алонкей, то пусть скажет чего на «рыбьем», — предложила старуха, торговавшая пирожками из переносного короба.

— Андель? — Тайра повернулась к Микаэре, на лице ее были старательная скука и глубоко спрятанное беспокойство. Микаэре вздохнул, сосредоточился, вспоминая слова и произношение.

— Маату уль Номо, — сказал он небрежно, — на все воля Номоса.

Стражники не подходили ближе, маячили за спинами одобрительно зашумевшей толпы. Тайра без слов развернулась — затканная серебром ткань ее плаща эффектно хлопнула — и пошла вдоль причала к прекрасному кораблю-птице. Микаэре сунул в руку девушки-циркачки поводья Облачка, хлопнул того по крупу, вызвав ожидаемое и впечатляющее газоизвержение, и поспешил вслед за Тайрой.

Зойи, мягко переступая подушечками лап, шла за ними.

Глава 16

В тот год, когда Тайра снова встретила Микаэре, она сначала была пленницей, потом путешественницей, потом царицей далекой земли. Все это время она искала себя — ту, прошлую Тайру, к которой привыкла и опять хотела бы ею быть, но, увы, никак не могла её найти. Иногда так бывает — случается что-то, и ты уже не можешь быть прежним собой. А нового пока еще нет, и искать трудно, и собирать из острых кусочков больно.

— Больно, — плакала Тайра, пытаясь спрятаться в углу комнаты, закрыться руками, — мамочка, не надо. Я лучше умру, дай мне умереть, не трогай…

Но мать сжимала зубы так, что под челюстью выступали желваки, и тащила Тайру на промывание желудка очищенной морской водой — в горло вставляли гибкую трубку и закачивали целую стеклянную колбу, и тут же вызывали рвоту. Потом Тайра ложилась в специальную ванну с подогретым концентратом драгоценного красного сахара. В воде следовало лежать полчаса, под стук метронома.

Трак-тук-трак-тик, — стучал метроном, а тело Тайры постепенно отпускали болевые спазмы. Ее белая кожа казалась серой, мертвой сквозь розоватую воду. Слезы текли и текли, она уже перестала стараться их сдерживать. Завод метронома кончится, и она поднимется из воды, вытрется мягким подогретым полотенцем, стараясь не смотреть в зеркало — за полгода процедур она истаяла, видно было каждую кость, а грудь стала почти плоской, как у мальчика. Тайра выйдет в черно-белый, украшенный резными обсидиановыми изразцами коридор — в низком кресле будет сидеть ее мать, Алатея, притворяясь, что читает книгу. Мама устало проведет рукой по лицу, встанет, обнимет дочь.

— Мама, — скажет Тайра опять. — Отпусти меня. Пожалуйста. Я не могу больше.

— Можешь и будешь, — ответит мама белыми губами. — Не отпущу. Мы найдем лекарство, которое позволит из тебя эту дрянь насовсем вытащить, а не просто приглушить.

Тайра съест завтрак, не чувствуя вкуса — омлет, рисовый пирожок, соленые водоросли, что там еще подадут. До повторения мучительных процедур у нее будет десять часов, к концу которых боль будет становиться все сильнее и сильнее.

Мама поцелует ее и уйдет принимать больных, вправлять кости, лечить и помогать, жить своей жизнью, какая у нее и была все эти годы. А Тайра не выйдет из своих комнат в Обсидиановых покоях. Она пыталась — но люди, знавшие ее, при встрече бледнели, а если здоровались, то издалека, торопились уйти, не быть рядом с нею. Она больше не была для них «Тайра», она была «человек со страшной неизлечимой заразой внутри, и хотя говорят, что опасности от нее нет, лучше держаться подальше».

Несколько недель назад в процедурной комнате Тайра украла из мусора осколок обсидианового лезвия и вскрыла вены — резала глубоко, без жалости к себе, торопилась. Но Тень почувствовала недоброе и билась в запертую дверь, как птичка в оконное стекло.

— Уходи, — говорила ей Тайра слабеющим языком, а сама убегала, утекала ближе к смерти с каждой каплей крови, и вот уже становилось темно и почти не больно — но смерть обманула Тайру. Тень привела Анделя, тот выбил дверь, Тайре забинтовали руки, и она провела три дня привязанной к кровати, пока не поклялась матери страшной клятвой, своей душою и теплым дыханием Номоса, что ничего такого больше не сделает.

Андель теперь всегда держался рядом — приходил утром, уходил вечером, сидел, сторожил. Отец выкупил его службу у Круга Ртути на целый год и положил юноше жалование телохранителя. Если Тайра была в хорошем настроении, они разговаривали, обсуждали книги и сплетни — друг Зорис присылал длинные письма, полные непристойных намеков, смешных шуток и безжалостных наблюдений. В Школе Серебра ничего не изменилось. В мире ничего не изменилось оттого, что Тайра перестала в нем участвовать.

Иногда она соглашалась сыграть с Анделем во «власть драконов». Они садились за доску, доставали фигурки, рядом устраивалась Тень — она двигалась почти беззвучно, как кошка, лица не поднимала. Приносила Тайре горячий настой синего репейника — его нужно было три раза в день пить свежим. Для сладости Тень добавляла в него мед морских пчел.

Тайра пробовала звать ее настоящим именем — Фанайра — но девушка не откликалась на него, качала головой, плакала.

— Ну не плачь, — сказала ей тогда Тайра. — Я забуду твое имя, обещаю! Будешь Тень…

Во «власть драконов» Андель почти всегда ей проигрывал.

— Ты не можешь заразить другого человека тем, что будешь рядом, — сказала ей мать как-то вечером, тяжело опускаясь на подушки рядом с Тайрой. Андель только что ушел, они много смеялись, и на прозрачно-бледных щеках Тайры горел розовый румянец. Мама устало потерла виски белыми пальцами, под одним из ногтей запеклось немного крови, и Тайра невольно подумала — что же сегодня пришлось делать этим тонким, сильным рукам?

— Но ты можешь передать смерть через любую из жидкостей своего тела. Потому что споры плесени проросли в твою кровь, в лимфу и слюну. Ни с кем не целуйся, Тайра. И ни с кем не ложись.

— Мама!

— Стоя на ладони смерти, люди порою совершают странные поступки, чтобы заслониться от ее взгляда, — сказала мама грустно. — Их можно понять, но трудно простить…

Дважды приезжал отец, от него пахло далекими морями, странными специями, удачными интригами. Старался держаться как прежде, улыбался, но в глазах плескались боль и вина.

(я погубил тебя, мое прекрасное дитя, я не должен был брать тебя с собою)

— Ты не можешь держать ее здесь пленницей, Алатея! Борода Номоса, ну что у нее за жизнь? Ты же ее пытаешь каждый день по три часа кряду!

— Пока я ее «пытаю», рост плесени сдерживается. Мы покупаем время, Линард — время жизни для нашей единственной дочери!

— Она мучается! Лучше уж…

— Не лучше! — голос матери срывался в визг. — А если лучше, Линард, то вот тебе набор ножей — выбирай. Все острые. Иди к ней. Исполняй свой родительский долг, как ты его видишь. А если нет — то мне не мешай!

Отец плакал, мама кричала. Мама плакала, отец что-то говорил. Они оба кричали. Потом было тихо, но голоса снова возвышались над сонной тишиной, в которую проваливалась Тайра — и все это было как много лет назад, перед тем, как родители решили расстаться, и Тайра, засыпая, могла притворяться, что она — в тогда, а не в сейчас. И никто не отнимет ее жизнь и судьбу, и никогда она не захочет увидеть Нерушимый Дворец.

Андель не приходил к ней четыре дня, и она начала беспокоиться, но перед вечерними процедурами, идя по пустынному коридору, заметила в окне его лохматую темноволосую голову. Выглянув, Тайра увидела, что Андель стоит на воде под окном на плавучей доске — ее доске, белой, окаймленной серебром.

— Тайра… долго не могу... Осиянный радис Линард велел… «Крыло Бури» стоит на якоре в километре отсюда, а море спокойно, как черное зеркало. Я спрячу твою доску в мангровых кустах у дальнего выхода из Обсидиановых покоев, Тайра. Радис не может забрать тебя с парадного входа — осиянная Алатея никогда не согласится тебя отпустить, она поднимет скандал, что докатится через полмира до Ачтаплиса, а там он не нужен.

Тайра хотела спросить — что после побега будет с нею, но не спросила.

Во-первых, ей уже было почти все равно.

Во-вторых, она доверяла отцу, и если тот ее зовет — значит, у него есть план. Или несколько — красный план, черный, серебряный — на любой случай. И любой из них, даже черный, не будет хуже того, что с нею делали каждый день.

Мысль о том, что завтра ее не будут промывать изнутри морской водой, она не будет корчиться от рвоты на гладком каменном полу, а снова поднимется на палубу корабля и почувствует привольный морской ветер, наполнила ее неожиданным возбуждением и чувством, что жизнь напоследок еще может ее приласкать. Она теперь была покорной и благодарной за малое.

Трак-тук-трак-тик, — стучал метроном. Тайра лежала в розовой воде и улыбалась.

Ночью она выскользнула из кровати очень тихо, чтобы не разбудить Тень на циновке у стены. Тайра долго смотрела на спящую мать — та так уставала, что спала мертвым сном, и вдруг поняла, как мама постарела за эти полгода — у губ и между бровей залегли складки.

— Храни тебя Номос и пресветлые звезды его, и луны его, и дыхание, — сказала Тайра одними губами, поцеловала свои пальцы и на секунду прижала к маминой подушке.

Доска оказалась спрятана небрежно — повезло, что никто не нашел — и через минуту Тайра уже отталкивалась веслом от мраморных ступеней. Отплыла она недалеко, позади заплескало, кто-то захрипел. Тайра обернулась — это Тень хлопала руками по воде, пытаясь плыть за нею. Единственный глаз был расширен от страха. Девушка ушла под воду, опять вынырнула, но не кричала.

— Ты же плавать не умеешь, дурища! — прошипела Тайра. — Ты должна была остаться и спать до утра! Я не собиралась еще с тобой возиться!

Тень явно тонула, и Тайра, скрежетнув зубами, подвела доску поближе и дала девчонке уцепиться за край. При виде изуродованной руки Тайре опять стало горько.

— Ладно, что с тобой делать, держись, — сказала она. Не удержалась и добавила мстительно: — надеюсь, никто в воде тебе ползадницы не откусит. Тут всякое водится…

Тень тут же закусила губы от страха. Тайра, ругая себя, вытянула девчонку повыше, и доска просела от тяжести. Тайра поймала равновесие и начала грести. Вдали делался все ярче желтый огонек — Андель ждал на краю канала. При виде Тени он закашлялся, но ничего не сказал — нагнулся и одним ловким, сильным движением перетащил девушку на собственную доску.

— Держись за мною, Тайра, — сказал он. — У тебя хватит сил догрести до корабля?

Тайра захотела ударить его веслом, но просто молча кивнула.

Отец ждал ее в гостиной, и с ним был кто-то еще — мужчина, не алонкей. Высокий, смуглый, бритоголовый. Человек поднялся, поклонился ей — Тайра не сразу узнала, а узнав, отпрянула. Перед нею, одетый в модную алонкейскую одежду, с коротко остриженной бородкой, стоял фараон Нихаб.

— Поговори с ним, дочь, — сказал Линард. И, будто нехотя, добавил: — Ты покинешь Риномос либо со мною — и кроме острого ножа, когда станет невмоготу, мне нечего тебе предложить. Но его я предложу, я обязан, я твой отец… Либо ты поплывешь с ним.

Нихаб приветливо улыбнулся и налил себе вина.

— Долго был я заперт на острове — но теперь покинул его, как мне предстоит скоро покинуть это тело. У меня отняли вечность — и я не стану цепляться за последние годы. У меня их было уже очень много. Я готов умереть, Тайра из Серебра. От Великого Нулла алонкеев я получил байзу свободного плавания — мы поплывем к Границе Ада, я хочу своими глазами на нее взглянуть. Твой отец позволил мне взять тебя с собою — если ты захочешь, девочка.

— У меня слишком мало времени, — сказала Тайра, лихорадочно деля расстояния на скорости, свое время на время корабля.

— Будет больше, — загадочно ответил Нихаб. — Если ты согласна, мы перейдем на мою ладью…

Ладья в виде птицы атеф была не золотой теперь, а сияла серебром.

— Для тебя, Тайра, — сказал Нихаб, и от тепла его руки, когда он помог ей подняться на мостки, у нее чуть закружилась голова.

Андель смотрел недовольно, но тоже вслед за Тайрой перешел с «Крыла Бури» на ладью, держа за руку Тень, которая при виде Нихаба оцепенела и вообще не поднимала головы.

— Спасибо, отец, — сказала Тайра Линарду на прощание. — Так будет лучше.

Линард кусал губы, не находя слов. Тайра погладила его по щеке, он прижался к ее руке губами.

(я очень любил тебя, дочь — ты навсегда в моем сердце)

— Женщины? — Тайра засмеялась, она поверить не могла. — Женщины гарема? Ты взял наложниц в свое последнее путешествие?

— Не оставлять же их там, — пожал плечами Нихаб. — Я люблю их, я дал им свободу.

— Они же по-прежнему тебе служат!

— Истинная свобода и есть служение. Только для каждого разное, и нужно очень много времени, чтобы это осознать.

Тайра прошлась по палубе, зябко кутаясь в теплый плащ. Кудрявая блондинка, которую она уже видела в Нерушимом Дворце, сидела на мачте, вглядываясь вдаль, по-прежнему голая до пояса. От утреннего ветра ее груди подобрались, соски торчали. Девушка казалась совершенно счастливой.

— Хорошо, они научились управляться с кораблем, — не сдавалась Тайра. — Но никто здесь не знает навигации, направлений…

— Зачем нам? — беззаботно спросил Нихаб, опираясь на мачту и поглядывая вверх, на девушку. — Ты, Тайра, наш проводник по морям, по праву крови алонкеев. Ну-ка, скажи мне, где Граница Ада?

Тайра, не задумываясь, показала рукой.

— А как нам взять курс на Тоулег?

Она ткнула рукой, помедлила.

— Только через пару дней пути нужно будет взять резко к югу, чтобы обойти Челюсти Таплиса, плавающие подводные утесы…

Нихаб удовлетворенно кивнул, улыбаясь.

— Но у меня мало времени, — опять сказала Тайра, и рука ее машинально опустилась к животу, прикрывая его от неминуемой скорой боли.

— Хрустальный гроб насыщал мою кровь янтарными зернами, — Нихаб поднял руку и посмотрел сквозь нее на солнце. Его длинные пальцы окружил тонкий красный ореол. — Они не выжгут из твоей крови все споры серра-ци. Но выжгут достаточно, чтобы замедлить их рост на много недель.

— Хрустальный гроб уничтожен?! — полувопросительно сказала Тайра. Нихаб опустил руку и посмотрел ей прямо в глаза.

— Да, но моя кровь — во мне, — сказал он.

Они лежали бок о бок на затканном золотом мягком ложе Нихаба. Между ними стояла небольшая колба, похожая на кальян, и как от кальяна, от нее змеились гибкие трубки. Тень мягко ввела золотую иглу в сгиб локтя Тайры, где текли тайные реки ее вен — и кровь побежала в трубку, но тут же обратилась вспять под напором крови Нихаба.

— Пшшшыр-пшш, — зашуршал кровавый кальян.

— Теперь что?

— Теперь лежи рядом и не дергайся.

— Кому ты оставил правление и Нерушимый Дворец? — спросила Тайра.

— Визирям, джати… Они, конечно, все передерутся и будут выживать друг друга, как пауки в банке. Жаль, что я не узнаю, кто из них останется — было бы любопытно…

Первые три ночи Тайра со страхом ждала боли, но та не приходила. Она стала иногда даже испытывать голод и радость его насыщения. Каждый вечер она входила в комнату Нихаба, ложилась рядом и подставляла руку под золотую иглу.

— Расскажешь мне, как было, когда мир был молод?

— Мир не был молод, девочка — мир никогда не был молод, даже когда по нему топали древние драконы, даже когда Сохо и Рохо рождались у Матери Лун. Молод был я… и очень любил девушку, похожую на тебя, Тайра из Серебра…

— Что с нею случилось?

— Она умерла, — просто сказал Нихаб, и в голосе его была окончательность.

— Положи мне голову на плечо, Тайра, — попросил он немного позже, и голос его чуть дрогнул. От его тела пахло приятно и возбуждающе.

— Каково это — жить двести лет? — спросила она. — Годы делают тебя другим, нет?

— Мы не меняемся внутри, Тайра, — медленно сказал Нихаб. — Спроси стариков, и почти все тебе скажут, что они не могут поверить, что им не пятнадцать. Но приходит и чувство, что все уже было, новый опыт сложно получить… Когда-то я читал стихотворение, очень старое, на языке Предков…

Чье взрослое лицо смотрит из зеркала?

Чьи это тяжелые руки, покрытые волосами ноги?

Почему у моих глаз морщины?

Мама, куда ты ушла?

— Ты помнишь свою мать?

Нихаб долго молчал, Тайра думала уже, что он не ответит.

— Помню, — слово было тихим, как дыхание.

Осторожно, стараясь не потревожить иголок, Тайра взяла его за руку. Так и заснули бок о бок, пока маленькая машинка на живом янтаре качала кровь — пшшшыр-пшш — от него ей, немножко жизни в подарок.

Девушки «морского гарема», как они себя, смеясь, называли, казались абсолютно счастливыми, будто всю жизнь мечтали прыгать по мачтам и смотреть на соленую гладь.

— Я с пятнадцати лет жила в гареме, — сказала Тайре кудрявая блондинка Ата, пожимая плечами. — А до того у родителей тоже в строгости, из дома в детстве почти не выпускали, только во двор… Я и не знала, что в мире есть такой простор — и я могу в нем быть! — она вытянула руки к небу, крутнулась по палубе, начала падать, но ее подхватил подоспевший Андель. Она засмеялась, провела рукой по его спине, ниже, сжала — движением слишком смелым и обыденным, чтобы подумать, что впервые.

Андель покраснел, но Тайра улыбнулась ему. Сердце царапнуло, но лишь чуть-чуть.

(у нас с тобой все равно ничего не могло бы быть, а ты заслуживаешь того, чтобы смеяться и быть счастливым)

Вечером Андель уходил на нижнюю палубу сразу с тремя девушками, и Тайра смеялась, хотя внутри кололи ее сердце шипастые иголочки — никогда она вот так не закроет за собою дверь спальни, не обнимут ее сильные руки, не выступит на коже пряный пот.

— Отец в гарем продал, — пожала плечами чернокожая Саво. — Голодная была зима, тут было или корову резать, или меня продавать.

— В двенадцать лет? Ребенком! Как же…

— О, великий Нихаб, да пребудет с ним милость Тайных богов, никогда никого не брал силой… Три раза в году мы играли между собою на ночь с фараоном, только те, кто уже созрел… и хотел. Как играли? Ну, состязались в танцах, стихах, математике. Иногда во «власть драконов» — ты умеешь? Давай сыграем?

Тайра обыграла всю команду по многу раз за те недели, что они шли на север — мимо архипелага Хотти, мимо Камолле с его синими скалами, через жаркие пустынные воды. Как-то утром Тайра вышла на палубу и ахнула — вокруг ладьи, насколько хватало глаз, плыли гронды, выставляя из воды огромные блестящие спины, их были десятки. Тайра склонила голову перед величием мира и сказала алонкейскую молитву Номосу. Гронд, плывший ближе всего к серебряному борту, вздохнул протяжно, выдохнул, подняв в воздух фонтан брызг. Тайра вдруг поняла, что впервые за несколько месяцев испытывает что-то, похожее на счастье.

Она услышала позади тихий смех и обернулась — у борта стоял Нихаб, голый до пояса, босой, он вытирал с бритой головы морскую воду. Его золотистое тело не казалось ни молодым, ни старым, а вечным, как тело статуи. Он поймал взгляд Тайры и улыбнулся ей ровными зубами.

— Пойдем, — сказал он, протягивая ей руку. Она, помедлив несколько секунд, вложила в нее свою — тонкую, прозрачно-белую. Нихаб повел Тайру в свои покои.

Он был ее первым мужчиной, она — его последней женщиной. Оба знали об этом, и в этом была покорная печаль, но и радость тоже.

— Я скоро покину тебя, — сказал Нихаб через несколько дней. — Мое плавание почти закончено…

Он провел пальцем по лицу Тайры, будто запоминая его контуры — глаза, брови, нос, губы.

— Не жалей, Тайра, и не плачь обо мне. Я жил долго и умел быть жестоким. Я не получал от этого радости, но всегда чувствовал удовлетворение от победы и от того, что случилось по моей воле. Это важное человеческое качество — навязать миру свою волю. Это и есть власть. Вне ее только любовь — только она, взятая собственною волей, не имеет ценности…

Серебряный корабль был единственной точкой на поверхности морской пустыни, и перед ним лежала уже Граница Ада — зеленоватое сияние во весь горизонт, от которого шел равномерный тихий гул, слышимый не ушами, а костями. Никаких чудовищ пока им не встретилось, только один раз в облаке мелькнуло что-то большое, темное и угловатое, но тут же исчезло.

Тайра, зевая, вышла на палубу в простом белом платье, прихваченном под грудью серебряным поясом — и замерла, как птичка перед змеей. Все, кто был на ладье, стояли на палубе, весь «морской гарем», и Андель, серьезный и отчего-то грустный, и Тень, жавшаяся к борту в своей неизменной желтой хламиде, уже много раз заштопанной.

С перил борта свешивалась вниз лесенка, и там, в центре пустого полукруга, стоял Нихаб, одетый как обычный алонкей в море — в крепкие штаны и куртку, с мечом и пистолем у пояса.

— Что происходит? — спросила Тайра, хотя она уже знала что, и внутри у нее была пустота, в которую она уже летела. Сколько ей предстоит еще потерять? Бывает ли взрослая жизнь, когда ты ничего не теряешь и тебе не больно?

Нихаб улыбнулся Тайре, повел рукой, кивая своему бывшему гарему.

— Женщины Тоулега, — сказал он глубоким, сильным голосом. — Знаете ли вы, кто я, стоящий перед вами?

— Да, — единым выдохом сказали женщины, — мы знаем тебя, Нихаб, дитя Тайных Богов.

— Будете ли вы свидетельствовать перед ними?

— Да, солнцеликий фараон.

— Могу ли я распоряжаться своею волею, своей жизнью и смертью?

— Да! — выдохнула толпа. Тайра заметила, что многие из них склонили головы, глядя в доски палубы, как положено было женщинам Тоулега, но больше половины не потупили взгляда, смотрели прямо на Нихаба.

— Подойди, Тайра из Серебра, — попросил фараон. Она подошла к нему, ступая босыми ногами. Было жарко, казалось, что от Границы Ада исходят невидимые горячие лучи, но Тайра дрожала.

— Эта женщина — дитя народа алонкеев, — сказал Нихаб, взял ее руку и поднял, держа в своей. — Перед смертью я желаю сделать ее своей царицей.

Кто-то ахнул. Андель побледнел и переступил с ноги на ногу. Тайра усмехнулась, будто ждала чего-то в этом роде.

— Фараоны Тоулега не женятся на женщинах, в которых нет божественной крови, но я дал ей свою кровь, теперь она — в ее жилах. Между нами были касания тел, касания сердец и касания умов…

Он осторожно покосился на Тайру, та кивнула — да, были.

— Мы чисты перед девятью из двенадцати Тайных Богов. Этого достаточно, и своею волею я, сын Солнца, Нихаб Первый, объявляю эту женщину своей женой.

— Волею Солнца, богов и великого фараона, — выдохнули женщины, а Нихаб обнял Тайру. Она спрятала лицо у него на груди и стояла так несколько секунд, слушая, как стучит его сердце.

— Я дал тебе времени — используй его мудро, — прошептал Нихаб ей в волосы. — Я чувствую — ты будешь жить, ты найдешь способ. Я дал тебе возможность власти — возьми ее, если захочешь. Или не бери и будь свободна. Свобода и власть невозможны вместе. А теперь мне пора, моя царица, моя серебряная девочка… Если я смогу, я немного подожду тебя на Изнанке. Если дождусь — пойдем вместе…

Он задержался у борта, подняв лицо Тени за подбородок к своему и что-то ей говорил минуту или две. Ее единственный глаз щурился, будто от солнца. Фараон кивнул ей и спустился с борта в маленькую лодку с черным парусом. Лодка зарокотала, как живая, парус расправился сам собою. Нихаб встал у правила, и лодка устремилась прямо к зеленому сиянию — все быстрее и быстрее.

Нихаб не оборачивался. Все долго смотрели ему вслед, потом начали расходиться по своим делам, хлопнули паруса, заскрипели снасти, запахло тушеной морской капустой. Тайра стояла, держась за поручни, все ей казалось, что она видит вдали, за адским маревом, черную точку.

— Тайра, — позвал ее Андель. — Куда теперь?

Тайра тряхнула головой — конечно, лодка Нихаба была уже слишком далеко, чтобы увидеть, уже на Изнанке Мира — упрямец отправился туда живьем, до него, кажется, никто так не делал.

— На запад, — сказала она, чуть подумав. — Я всегда хотела увидеть Таричес. Там любят алонкеев. И надо бы узнать, что случилось с остальными девушками из гарема… Как-никак они теперь мои подданные, — она невесело рассмеялась.

Уже стемнело, но Тень по-прежнему тихо плакала у борта — ее единственный глаз заплыл от слез и почти не открывался, лицо опухло. Зажившая глазница побагровела, будто и в ней копились слезы, только наружу не могли выйти.

— Иди спать, — нежно сказала ей Тайра, присаживаясь и гладя девушку по руке, но Тень только помотала головой. Чуть позже Тайра увидела, как Андель присаживается рядом с нею, обнимает ее, и та успокаивается на его плече.

— Мы закончили работу, — сказали, останавливаясь перед ними, гибкие двойняшки с длинными красными волосами. — Пойдешь ночевать с нами, Андель из Ртути?

Андель что-то тихо им ответил и помотал головой, показывая на Тень. Девушки, кивнув, ушли на нижнюю палубу ладьи, где в четырех роскошных комнатах располагался «морской гарем», все двадцать три красавицы.

До Таричеса было две недели пути — Тайра прислушивалась к себе, к своей крови, к своему телу. Боль пока не возвращалась, но она знала, что розовая плесень по-прежнему прорастает сквозь тело — ее выжигают янтарные солнца из крови Нихаба, но рано или поздно они потухнут, израсходуются, как всегда происходит с живым янтарем, и плесень продолжит пожирать ее изнутри. Но пока она была жива — и каждый день садилась с книгой на подушки на палубе, грелась в солнечных лучах, наблюдала за морем, радовалась каждой минуте.

Андель по-прежнему спускался на ночь к девушкам гарема, но днем все больше разговаривал с Тенью, задавал ей вопросы, на которые та отвечала движениями головы или пальцев. Он даже уговорил ее на немыслимое — и, подоткнув желтую хламиду, по-прежнему не поднимая взгляда, Тень встала напротив него на палубе, сжимая в дрожащей руке деревянный тренировочный меч.

— Вот так, — говорил Андель. — Ну же, бей… поднырни… подпрыгни… по-настоящему бей, представь, что я — тот, кто тебя обидел… ай-яй-яй! Да я шучу, шучу! Чтобы мне боль причинить мечом, тебе не один год надо учиться им работать… Ну иди сюда, чего ты… Становись в стойку. Локти. Шея. Посмотри на меня… Посмотри на меня!

Тайра вздыхала и улыбалась, представляя, как ладья — серебряная птица атеф — пристает к черному причалу. Как она входит в город — царицей — и за нею идут женщины, дочери Тоулега — с высоко поднятыми непокрытыми головами, с оружием в руках. Не пряча глаз, не пряча лиц, не скрывая своих тел. Сильные, красивые, свободные. Тайра приложит руку к дверям Нерушимого Дворца — и двери прочитают тайный шифр ее плоти и узнают в ней кровь Нихаба. И откроются, впуская ее внутрь, признавая ее царицей… Или все это может сделать Тень, а Тайра, проводив их взглядом, вернется на ладью и поднимет парус…

Ладья Нихаба была небольшой, и многое на ней можно было двигать без усилия, рычагами и противовесами. Тайра могла бы уплыть в океан одна, остаться сама по себе — с морем, с миром, со своей смертью.

— О чем думает великая царица? — неслышно, как кошка, ступая, подошла сзади кудрявая Ата. Тайра кивнула на палубу, где Тень махала деревянным мечом так яростно, что Андель, смеясь, отступал к мачте.

— Да, — сказала Ата. — Странны пути богини Венис, часто ее стрелы летят вверх или назад, надолго ложатся в землю, царапают тех, кто ни при чем… но всегда в конечном итоге пронзают сердце цели.

— Венис — одна из ваших Тайных богов? И чего она богиня?

— А ты сама как думаешь, царица? — с грустной насмешкой спросила Ата.

Иногда на их пути попадались маленькие острова — слишком маленькие, чтобы на них могли жить люди, слишком незначительные, чтобы попасть на карты алонкеев — и они причаливали к каменистым берегам. Пополняли запасы воды, били пращами птиц, запасали съедобные листья. На одном из таких каменистых островов Тень убежала так надолго, что Тайра начала беспокоиться. Андель отправился ее искать и нашел — она шла к ладье и несла в окровавленных, истерзанных руках огромную охапку синего репейника, что нашла и нарвала в скалах.

— Спасибо, — сказала ей Тайра, принимая чашку свежего настоя. И Тень, впервые по-настоящему посмотрев ей в лицо своим единственным ярко-зеленым глазом, робко улыбнулась.

На другом острове они нашли статуи — их было много, несколько десятков, их мраморные тела растрескались и проросли разноцветным лишайником, их глаза — цветное стекло — потускнели или выпали. Но пойманные когда-то неведомыми скульпторами позы и движения были чистыми и сильными — мальчик седлал дельфина, три женщины танцевали хороводный танец, малышка склонилась к котенку, юноша бежал с поднятым мечом и факелом.

— Он торопится на древнюю войну, — сказал Андель. — Война была всегда.

За день до Таричеса Тайра почувствовала в желудке отголосок прежней боли. Она выпила отвар репейника, и боль утихла, но страх остался, и, чтобы заглушить его, она играла со всеми подряд во «власть драконов», хотя ей и было скучно все время выигрывать.

— Сыграй, — уговаривал Тень Андель, но та мотала головой «нет». Ее смуглая кожа блестела от пота — они долго разминались на палубе с деревянными мечами, и, кажется, у Тени иногда стали получаться удары и подсечки. Она стала сильнее. На потерянном глазу она теперь носила аккуратную кожаную повязку, волосы зачесывала назад и выглядела очень юной и трогательной.

— Сыграй со мною, — сказала Тайра и посмотрела прямо на девушку. — Выиграй, и я верну тебе имя.

Тень помотала головой, что-то показала руками.

— Она не хочет обратно свое имя, — предположил Андель, и Тень кивнула. — Она изменилась, оно ей не подходит.

— Я не думаю, что оно ей изначально подходило, — тихо сказала Тайра, и Тень всхлипнула, не сводя с нее зеленого взгляда. — Тебя назвали в честь мертвой женщины, и всю жизнь ты корчилась в тени, что она отбрасывала с Изнанки. Сыграй со мною, я дам тебе новое имя. Только твое.

Тень наконец выдохнула, кивнула, присела за столик с фигурами и погладила розовым мизинцем изуродованной руки маленького серебряного гронда.

— А то ты хоть раз проиграла, — неодобрительно сказал Андель Тайре.

Тень выиграла у Тайры четыре раза подряд, хоть та и перестала поддаваться уже после второго, а в третьей и четвертой партии думала изо всех сил. Но имя у нее Тень так и не взяла.

На Таричесе было тепло, блаженно и людно до такой степени, что Тайра быстро затосковала по пустынной глади океана. Никто ее здесь не знал, никто не отпрыгивал в ужасе, случайно коснувшись ее плечом в толпе — но она уже отвыкла от больших сборищ людей. Среди них она чувствовала себя обманщицей — никто не выказывает ей отвращения и страха только потому, что они не знают, что на самом деле у нее внутри.

Ее команда разбрелась по городу — именно здесь много месяцев назад Линард оставил десяток девушек из гарема Нихаба.

— Как настоящие матросы, прибыв в порт, мы сразу пойдем по шлюхам, — сказала, прихорашиваясь и собирая кудрявые волосы в тугой пучок, Ата. — Чем еще им было заняться?

Они ушли, оживленно переговариваясь и возбужденно смеясь. Андель с ними не пошел — остался на ладье с Тенью. Тайра все еще не придумала ей имени. Она собиралась спать, но странное беспокойство заставило ее одеться и тихо, чтобы никто не заметил, выйти в порт. Толкались торговцы, парами и тройками проходили городские стражники в белых рубахах, с бамбуковыми дубинками на поясе. Пахло едой, потом, навозом, гниющими у причалов водорослями и морем. Тайра, гуляя, купила соленых раков на палочке, остановилась посмотреть на циркачей, грузившихся на фойлу вместе со своим зверинцем. Прядали ушами красные кони, могучие, в два человеческих роста. В клетке нервно пританцовывали два кенга — из карманов на их груди выглядывали, дивясь на мир, большеглазые детеныши. Ругаясь и шипя друг на друга, грузчики пытались затащить по сходням чучело птеронимфуса — страшная голова вот-вот должна была упасть и скатиться прямо в воду, когда внимание Тайры отвлеклось — кто-то кричал неподалеку, обвиняюще и громко.

Странное чувство охватило Тайру — будто она была не она, а актриса, которая сейчас скажет слова, которые уже когда-то читала в пьесе, и все вокруг было ненастоящим, и вот эта девушка с родинкой на щеке, одноногий старик, толпа вокруг, белый бык с золочеными рогами — всего лишь нарисованы на холсте декорации, а настоящие тут только она сама и юноша, держащий быка за веревку. К ноге его жалась черная кошка, слишком крупная, чтобы быть действительно кошкой.

Микаэре вырос высоким и был очень похож на Анделя.

«Как брат на брата», — подумала Тайра. Но Микаэре смотрел на нее совсем иначе. И Андель — красивый, сильный, верный — никогда не казался ей настолько близким и хорошо знакомым, как этот чужой мальчик.

— Этот человек — алонкей из моей свиты. Его зовут Андель, он из Ртути. Он — мой телохранитель и знаком здесь многим, — сказала она, потому что Андель уже три дня отирался в порту, наверняка кому-то да запомнился…

Потом она повернулась и пошла к своему кораблю — и знала, что Микаэре идет за нею.

Глава 17

Они смотрели друг на друга через комнату, растерянные и неуверенные. Тайра завела его в свои покои — на палубе казалось небезопасно, зеваки Таричеса то и дело подходили поближе, чтобы поглазеть на чудесный корабль.

— Здравствуй, Тайра, — хотел сказать Микаэре. — Спасибо, что спасла меня. Какая ты стала красивая! Но бледная и худая. Что с тобою случилось?

Но ничего этого он не сказал, спросил про другое.

— Кто такой Андель?

— Я рада тебя видеть, Микаэре, — хотела сказать Тайра. — Я только недавно о тебе вспоминала, как мы тебя из моря спасли. Знаешь, а я очень скоро умру. Хорошо, что мы повидаться успели!

Но ничего этого она тоже не сказала, протянула руку и позвала Анделя, нажав на золоченый рычажок, в ответ которому на нижней палубе отзывался колокольчик. Андель затопал снаружи, вошел, зевая. За его спиной — Тень, будто она теперь была его тень.

Андель и Микаэре увидели друг друга, и оба шагнули назад, как от зеркала.

— Жопа Номоса! — сказал Андель.

— Задница Моана! — выговорил Микаэре.

Тень ничего не сказала, но выпавший из ее рук глиняный кувшин с репейным настоем громко разбился о порог. Запахло болотом.

— Где-то сейчас два очень озадаченных бога чешут задницы, — сказала Тайра.

Тень рассмеялась — смех ее из-за отсутствия языка звучал жутковато, как хрипящее бульканье, но Тайра радовалась, когда девочка смеялась.

Андель повернулся к ней с вопросом в глазах. Микаэре-то уже понял, он всегда быстро соображал.

— Я принесу чаю, — быстро сказала Тайра и вышла, махнув рукой «иди со мною» Тени, на лице которой выразился неподдельный ужас, что высокая госпожа своими руками дотронется до кухонной утвари.

— Ну? — повернулся Андель.

Микаэре молча прошелся по комнате, потрогал пальцем сквозь резную решетку шкафа статуэтку, изображавшую сильного мужчину с длинным напряженным тугином и головой собаки.

— Ну, ты же не маленький, — наконец сказал он. — Ты же понимаешь, что скорее всего означает, когда два человека так похожи… как братья.

— У меня есть родители. Четверо из круга Ртути — трое матерей и отец. У меня было детство, братья и сестры…

— И похож ли ты на кого-нибудь из них так, как похож на меня, Андель из Ртути?

Андель пожал плечами, ничего не ответил. Лицо его исказилось, видно было, что внутри он весь рассыпался и торопливо пытался сложить из кусочков то, что о себе знал.

— Ну и какая разница? — сказал Микаэре примирительно. — Ведь так размножаетесь вы, алонкеи.

— Мы — люди и размножаемся как люди, — Андель показал неприличный жест. — Единственное, чего я не знаю — это зачем я разговариваю с тобой, грязешлёп?

Его кулаки сжались, и Микаэре внутренне собрался для драки — но Тайра и Тень внесли подносы с чаем и закусками, и Микаэре с удивленным возгласом бросился к столу. Поднимал посуду, гладил пиалу пальцем, как мамину ладонь.

— Отец отдал их мне, — сказала Тайра с улыбкой. — Твоя мама, Микаэре, создает прекрасное… из глины.

Ни на кого не глядя, Микаэре рассказал о том, как у его родителей родился первый ребенок — Тарихи, что означает «долгожданный». Как мама до сих пор, разговаривая с Моаном, шепчет в конце молитвы его имя. Как в сделанной ею крохотной глиняной шкатулке хранится мягкий темный локон.

Андель пил чай молча, то и дело взглядывая на чашку.

— Забирать детей — зло? — спросил он наконец, резко ставя ее на стол. — По-твоему, алонкеи творят зло?

Микаэре пожал плечами.

— Некоторые дети действительно рождаются… иными. В морях ли, на островах. Ваша природа требует, чтобы вы не жили на земле. Если таких детей не отдать, отрывая с кровью от сердца, они страдают и их разум выгорает изнутри. Они перестают быть людьми, но не становятся алонкеями.

— Трепет земли… — сказал Андель тихо, и Тень положила свою изуродованную руку на его, нежно сжала. И тут же испуганно отдернула.

— Я видела детей, родившихся с «поцелуем Номоса», которых не отдали алонкеям… — сказала Тайра задумчиво. — По тем или иным причинам. Иногда из любви, иногда из невежества… Трепет земли переваривает их так быстро, так беспощадно… и совершенно необратимо. Отнимаем ли мы этих детей у любящих родителей — или спасаем от страшной участи, уготованной нашим строгим богом?

— Говорят, алонкеи рождались не всегда, — Андель смотрел на пиалу в своей руке, — говорят, раньше все было иначе, не было островов, единая земля простиралась на полмира, Номос не упал в Таплис, а Матерь Лун не родила Сохо и Рохо, и не дала им власти над водами океана и над кровью женщин…

Андель резко поставил пиалу на стол, поклонился и вышел. Тень подскочила, потом снова села, взгляд ее метался по комнате.

— Иди уже, — кивнула ей Тайра, и девушка, одернув свою желтую хламиду, выбежала за Анделем.

— Что у нее с глазом случилось? И с языком? Кто так изуродовал девочку?

Тайра отпила еще глоток чая, почувствовала, как тошнота внутри просыпается, поднимает плоскую голову.

— Ее наказали за то, что она помогла меня убить, — сказала она, поднимаясь из-за стола. Она устала. Она хотела спать. — У нее отняли имя и судьбу. Но потом ее предок помог мне убежать из Риномоса от моей матери, он дал мне своей крови, немного продлив мою жизнь, сделал меня царицей огромного царства и уплыл живьем на Изнанку через Границу Ада…

— Мне говорили, что жизнь алонкеев куда более богата событиями, чем жизнь на островах, но я не верил…

К исходу дня на ладью стали возвращаться женщины «морского гарема». Почти все потерянные подруги нашлись, кроме двоих — одна успела окрутить и женить на себе богатого старого алонкея из Пены и уехала с ним на остров Тарга, другая же пристрастилась к курению райки, спуталась со странной компанией, и однажды ее нашли на городской окраине с выбитыми зубами и перерезанным горлом.

— Жалко ее, — сказала Ата, деловито переплетая свои светлые кудрявые волосы в тугую косу. — Но всегда в ней была какая-то слабина, я ее чувствовала… Будто надлом в душе, и силы мало, чтобы его зарастить.

Она вышла на палубу с небольшим мешком, в который собрала все свои вещи.

— Рики, моя лучшая подруга, вышла замуж за пасечника. У него есть брат, — сказала она, улыбаясь своим мыслям. — Я видела его, он не так уж уродлив, но очень робок, наверное, девственник. Ему принадлежит половина пасеки, он ладит с пчелами, они его не жалят. У меня будет свой мужчина, только мой… а прыщи сойдут, небольшая беда…

По иным причинам, нежели прыщавый пасечник, но на Таричесе решили остаться шесть девушек, прибывших на серебряной ладье, а из тех, кто жил здесь уже больше полугода, в «морской гарем» вернулась лишь одна.

Красноволосые близняшки остались и кругами ходили вокруг Анделя и Микаэре, очевидно, находя их сходство возбуждающим.

— Почему ты не идешь с ними? — спросила Тайра. — Я же видела, как ты на них смотришь…

— Я только для тебя, Тайра, — сказал он, усмехнувшись. — Я тебя жду. Я же тебе все тогда сказал, восемь лет назад, помнишь?

Тайра дернула головой.

— Я тебе не обещалась.

— Нет… Но если себя не хранить для важного, то когда или если оно наступит, тебе будет нечего отдать.

Микаэре мягко взял ее за руки, и Тайра вдруг разрыдалась — слезы брызнули из глаз, будто лопнула заслонка, державшая их внутри.

— Я проклята, — всхлипывала она. — Я нечиста. В моей крови — гниль, она пожирает меня заживо. Мое тело развалится, растечется — и мама говорила, что морская вода убивает серра-ци, поэтому, когда я умру, меня надлежит «упокоить в сердце Номоса», что, попросту говоря, означает швырнуть за борт…

Микаэре умел слушать и спрашивать — уже давно стемнело, а он все держал ее руки, гладил, а она все говорила и говорила, пока слова не кончились, и тогда она просто положила голову ему на грудь и замолчала. Без слов было хорошо.

— Поцелуй меня, Тайра, — сказал он вдруг, и она дернулась из его рук, как от удара.

— Нельзя! — почти крикнула она.

— Я должен знать, с чем буду иметь дело. Я справлюсь. Помнишь, как ты меня спасла, когда я умирал? Поцелуем!

— И пятью бессонными ночами, тридцатью перевязками и целым сундуком снадобий Обсидиана, в спешке оставленным мамой, когда она убегала от отца!

— Да. Но вначале — ты меня поцеловала.

Он приподнял ее опухшее, зареванное лицо за подбородок — ее губы были солеными от слез — и поцеловал долгим, нежным, глубоким поцелуем, хотя она дрожала и пыталась оттолкнуть его, но потом сдалась и забылась. Микаэре отстранился с трудом.

— Я тебя не так тогда целовала, — Тайра рассмеялась, чтобы скрыть беспокойство.

— Я бы тогда не оценил, — усмехнулся Микаэре. Сел на пол в углу, скрестив ноги. Закрыл глаза.

— Пусть меня не трогают, — сказал он. — Ну, если будет буря и корабль тонуть начнет, разве что тогда.

— Мы еще не вышли в море, — сказала Тайра, — мы еще стоим у причала.

Но он, кажется, ее уже не услышал.

Микаэре уходил из мира — обычного мира, общего для всех живых существ — в глубинный мир своего тела, мир, который был только для него одного. Которым был он сам. Он блуждал по красным закоулкам плоти, пронизанным голубым сиянием его жизни, он нырял в русла своих вен и погружался все глубже, искал чужое, опасное, то, что его телу не принадлежало.

Споры серра-ци были синими, цвета летнего неба, цвета лепестков цветка репейника, из мякоти которого они и вырастали. Микаэре подумал, что они похожи на мелоны, что мама выращивала на грядках за домом, только сморщенные и покрытые складками, будто они уже начали увядать. Он потянулся, чтобы сжать этот шарик своей волею, выжечь его из крови — но спора вспухла складками и выстрелила в стороны ярко-алыми нитями, и на конце каждой дрожала новая спора, пока еще крохотная и гладкая, но тут же начинающая расти и зреть, высасывая голубое сияние жизни из окружающих частиц Микаэре.

Надо было торопиться.

Когда он очнулся, то увидел, что Тайра спит рядом, на ковре — она принесла подушек и, очевидно, собиралась сидеть с ним до последнего, но сдалась усталости.

Микаэре улыбнулся, погладил ее по светлым волосам. Его горло раздирала дикая жажда, он тоже ужасно устал, словно бы много часов рубил лес или пахал землю. Корабль качался не так, как качался у причала. Микаэре выпил два кувшина воды, а третий оказался с вином, что было еще лучше. Прихлебывая, он вышел на палубу — вокруг была ночь, открытое море, абсолютная тишина, черная вода без конца и без края. Он долго стоял у борта, смотрел в черное зеркало и пил вино.

А когда вернулся — аккуратно поднял Тайру, отнес на огромное, золотым шелком затканное ложе, уложил, накрыл. Сам лег рядом, поверх одеяла. Тайра пошевелилась и что-то прошептала, но он положил руку ей на лоб, нежно погладил, не дал вынырнуть на поверхность сна.

— Спи, — сказал он. — Я буду думать…

Пантера играла с Тенью, как котенок, ластилась к девушке, прыгала за поясом желтой хламиды. Видимо, почувствовала особое родство, которое бывает между предназначенными друг другу существами. Микаэре подошел, поклонился Тени — та улыбнулась, но тут же, словно опомнившись, склонила голову и уставилась в палубу.

— У тебя отняли имя, — сказал Микаэре. — И ты боишься брать новое. Потому что не знаешь, что оно тебе принесет. Тебе кажется сейчас, что Тенью ты сможешь остаться незаметной… Что это сбережет тебя от боли…

Девушка подняла голову и посмотрела прямо на Микаэре. Зеленый глаз ее сузился.

— В тенях нет счастья, — сказал Микаэре. — Нет в них и покоя. Только сожаление в конце — что ты из страха упустил все шансы и не стал тем, кем был рожден стать. В тенях не бывает любви…

Тень пожала плечами, открыла рот и показала обрубком своей руки на темный обрубок языка внутри. Булькнула.

— Любят не за глаза, не за язык, не за тело, — сказал Микаэре. — Любят потому что любят. Потому что с тобой лучше, чем с другими. Лучше, чем без тебя…

Зеленый глаз наполнился слезами. Тень смотрела, как усталый, замученный ребенок.

— Не берешь имя от Тайры — возьми от меня. Но просто так не отдам — надо будет обменяться кое с кем. Будет хорошее имя, очень сильное. Та, что его носила, могла держать гору, могла говорить с животными, могла управлять своим телом. Она прожила много лет и всегда знала, кто она есть. Хочешь такое имя?

Микаэре жестом подозвал пантеру — та подошла, как обычно, подчиняясь ему, но делая вид, что подошла по собственной воле.

— Я, Микаэре с Тангата, говорю так, пусть мои слова услышат великий Моан и прекрасная его Тагри, — сказал Микаэре, положив одну руку на гладкую голову зверя, другую — на аккуратно зачесанные волосы девушки. — Теперь ты — Зойи. Теперь ты — Тень. Кошкам хорошо в тенях, такова их природа. А ты, Зойи, выйди на свет. Не склоняй головы!

Тень подняла черную голову и зарычала, обнажая клыки. Зойи кивнула, вытерла слезы и улыбнулась Микаэре — очень тепло и по-дружески.

— А если ты умрешь? Ты тогда сидел весь день не шевелясь, мне показалось, что ты и дышать перестал!

— Это вряд ли, — успокоил Тайру Микаэре. — Хотя если забреду слишком далеко… Если потрачу слишком много… Может быть, у меня займет много времени — вернуться. Но я постараюсь, Тайра. И смерть — не конец пути, а дверь… но жизнь, которую ты проживешь — ключ к тому, куда она для тебя откроется.

— Что мне нужно сделать?

— Нужно разогреть тело, — сказал Микаэре. — Зойи уже греет воду. Тебе нужно лечь в горячую, очень горячую ванну — и лежать в воде, пока от тела пар не пойдет. Потому что сейчас часть спор серра-ци спит… а попытка у нас одна, и мне нужно, чтобы на меня вышла вся их армия, понимаешь?

— Ненавижу горячие ванны, — сказала Тайра жалобно. От жара в голове темнело, и кости плавились. — Микаэре, я больше не могу. Мне опять начинает казаться, что умереть — лучше, чем так…

Микаэре, наклонившись, помог ей подняться из воды. Качаясь, она добрела до ложа, еще помнившего Нихаба — как-то ему на Изнанке? Микаэре поднес напиток — они с Зойи долго перебирали все имеющиеся травы, чтобы его приготовить, а потом велел Тайре выпить целый бокал крепкого синего вина с Камолле.

Она упала на ложе, мокрая, распаренная, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

— Да будет с нами милость Моана, — сказал Микаэре и лег на нее. Она знала, что он ничего такого не имел в виду, но почти сразу почувствовала, что он напряжен и вздрагивает.

— Прости, — пробормотал он. — Сложно… не реагировать.

— Ничего, — хихикнула Тайра, как маленькая девочка, узнавшая неприличное.

— Тссс — тихо лежи…

Тайра сначала не могла понять как, но потом все же впустила его, открыла ему свой разум и свое тело, и он бушевал в ней сияющим вихрем, и она чувствовала, как его энергия идет по ее сосудам, наполняет каждую частичку ее плоти неярким, но очень горячим голубым сиянием. Луны всходили и заходили, огромные гронды ныряли в синюю глубину, чтобы пожрать притаившихся там слепых розовых каракатиц. Пузырьки поднимались из толщи Таплиса — где ползали неисчислимые придонные твари среди оставшихся от Предков статуй героев и гигантов, где жизнь бесконечно пожирала жизнь, рождаясь из себя самой. Пузырьки поднимались неостановимо, подсвеченные солнцем, они были как жидкое серебро, и Тайра поплыла с ними — она была рыбкой, и кто-то помогал ей плыть вверх. Кто-то огромный, сильный, бесконечно дорогой, кто ради нее оставался в темной глубине.

— Не плачь обо мне, — сказал ей тот, кто выкупил ее у смерти собою. — Когда-нибудь я сумею вернуться и проснуться. Когда моя кровь восстановится. Но — Тайра — это может занять годы…

Рыбка-Тайра выпрыгнула из воды — и оказалась в комнате, на постели, мокрой от пота. Она задыхалась и билась, но потом вспомнила, что умеет дышать воздухом. Ужасно хотелось пить, кроме этого желания не было ничего, и себя не помня, она добралась до кувшина на столе, и пила, пила, пила.

Повернулась, пытаясь сообразить, где она и кто — и закричала, потому что мертвый Микаэре лежал на ложе, и белки его полуоткрытых, закатившихся под лоб глаз блестели в свете лампады.

На крик вбежал Андель, за ним, почти тут же — Зойи, зашумели голоса девушек, тех, кто был на ночной вахте.

— Он умер? — спросила Тайра дрожа. Как раз в эту секунду грудь юноши чуть поднялась и опустилась, и Тайра перевела дух.

— Он, кажется, спит, — сказал Андель растерянно.

Тайра знала, что выздоровела, чувствовала это телом и душой. Юность и здоровье возвращались, ей все время хотелось есть, девушки «гарема» посмеивались над ней, но каждая так и норовила потихоньку сунуть ей какое-нибудь лакомство, купленное на Таричесе или приготовленное самой.

Микаэре спал, биение жизни в нем почти не чувствовалось, а тело его стало тяжелой и монотонной ежедневной работой. Тайра настаивала, что будет делать все сама — поить спящего из ложки, кормить перетертой едой, менять простыни, отирать испражнения. Но через несколько дней они сильно поссорились из-за этого с Зойи — она даже сердито топала ногами, чем повергла Тайру в такое удивление, что та отступила.

— Она говорит — ты не единственная, кому он стал дорог, — с ласковой усмешкой сказал Андель, стоявший в дверях.

— Ты ее так хорошо понимаешь?

Зойи решительно взяла плошку с перетертым супом и ложку и принялась кормить Микаэре, массируя его горло, чтобы сглотнул. Черная кошка-пантера, отодвинув Тайру, обошла вокруг ложа и, коротко мяукнув, запрыгнула и улеглась рядом с телом спящего.

Тайра и Андель долго и молча на них смотрели.

— Куда мы теперь, Тайра? — вдруг спросил Андель. — Куда мы плывем? Что нас ждет, когда доберемся? Вернешься ли ты к Серебру?

Тайра об этом думала уже несколько дней.

— Я скучаю по отцу и хочу его увидеть. И по маме. Но я больше не чувствую себя Серебром, — сказала она задумчиво. — Не знаю, кто я и что я теперь. Пена? Пена морская, как в старой сказке…

— Глина, — усмехнулся Андель. — Все мы — глина. Родители и окружение лепят из нас то, что им надо. Мы незаметно взрослеем, застываем, обжигаемся, уже непросто изменить форму. Но тебе удалось…

Зойи нежно мычала для Микаэре какую-то красивую песенку. Тайра напряженно размышляла.

— Омахапа! — сказала она вдруг. — Тайный материк, запретное царство. Мне всегда было ужасно любопытно — что там и как!

— Там нет ничего, — нахмурился Андель. — Выжженная земля, пепельный лес, камни, источающие смерть. Там запрещено селиться, Ачтаплис патрулирует Омахапу, время от времени ошэ из Круга Ртути проводят рейды… Там есть схроны контрабандистов, поселения сектантов и отщепенцев, слишком мелкие, чтобы с ними возиться… Нас не пустят.

— У нас есть дарованная Нуллом на целый год байза Свободного Плавания, — сказала Тайра, отбрасывая за спину блестящие длинные волосы. — И я умею вести переговоры, о, я умею!

Андель нервно прошелся по комнате, поднимая и трогая предметы — в каждом движении настолько схожий с Микаэре, что Тайра закусила губу. Взгляд его упал на золоченый «кальян» Нихаба, прибор предков для переливания крови. Андель поднял его, покрутил в руках, посмотрел на распростертое тело.

— Ему нужно восстановить кровь?

— Не каждая кровь подходит каждому, — сказала Тайра быстро. — Только если она одинаковая, иначе можно навредить…

— Моя может подойти, нет? Рискнем ли мы, веря в то, что я могу быть Тарихи? Что где-то на далеком острове Тангата моя настоящая мама хранит прядь моих волос и добавляет меня в свои молитвы?

— Рискнешь ли ты? — спросила Тайра. — Ради того, кто всего лишь может быть твоим братом?

Утром Тайру разбудили крики, и она выбежала на палубу в одной только белой сорочке, которую сама в ранней юности расшивала серебряными рыбами — вышивала она плохо, и рыбы были кособокими и одна другой страшнее. По глазам ударило светом, и на секунду она потерялась во времени, в ощущении того, что именно эта секунда с нею уже случалась.

Вокруг ладьи плыли гронды.

— Эй, — позвал ее голос, и Тайра, взвизгнув, бросилась к борту — на спине огромного синего зверя стоял, ухватившись за плавник, Микаэре — и махал ей рукой, и смеялся.

— Тайра! Прыгай!

Без страха, как во сне, она перелезла через борт и прыгнула — вода обожгла неожиданным холодом, но он тут же перестал ощущаться, остались только радость, только счастье движения, только ощущение чуда. Микаэре подал ей руку, Тайра крепко ухватилась за нее и забралась на мокрую спину гронда. Она присмотрелась к Микаэре — он выглядел уставшим и будто повзрослел на много лет, будто выкупил ее у серра-ци годами своей жизни. Она спросила его об этом.

— Да, — он пожал плечами, — но полжизни с тобою здесь, Тайра, куда лучше, чем длинный век, а ты на Изнанке… То есть, — добавил он испуганно, — ты, пожалуйста, не думай, что обязана быть со мной теперь из-за этого, я же вообще не знаю, что ты…

— Дурак, — сказала Тайра, потянулась через плавник гронда, ухватила Микаэре за волосы и поцеловала его. Гронд, как нарочно, выбрал эту минуту, чтобы на несколько секунд поднырнуть под поверхность, а потом шумно выдохнуть, подняв фонтан пара и водных брызг.

— Вот зараза! — сказал Микаэре, когда откашлялся от морской воды, и хлопнул гронда по спине босой ногой. Тот фыркнул, будто рассмеялся.

В годы, прошедшие после своей чудесной встречи, Микаэре и Тайра, основатели тайного и легендарного Круга Глины, обошли на своей серебряной ладье весь мир, побывали там, где много сотен лет не ступала нога человека, освободили целый народ и разрушили большой город, узнали тайны Предков и радость детского смеха.

Ах да, еще они любили друг друга.

И это было важным, очень важным, пожалуй, самым важным из всего, что случилось с ними в эти годы.