Kriptilia

Люди большого гнева: баллада о времени

Пролог. Сравнительные жизнеописания

Авторы сердечно благодарят: Элу Котляр, Марину Осипову, Екатерину Рылько и Софью Ткацкую за своевременную критику.

Бог говорит Гагарину: Юра, теперь ты в курсе: нет никакого разложения с гнилостным вкусом, нет внутри человека угасания никакого, а только мороженое на площади на руках у папы, запах травы да горячей железной подковы, березовые сережки, еловые лапы, только вот это мы носим в себе, Юра, видишь, я по небу рассыпал красные звезды, швырнул на небо от Калининграда и до Амура, исключительно для радости, Юра, ты же всегда понимал, как все это просто. Мы с тобой, Юра, потому-то здесь и болтаем о том, что спрятано у человека внутри. Никакого секрета у этого, никаких подковерных тайн, прямо как вернешься – так всем сразу и говори, что не смерть, а яблонев цвет у человека в дыхании, что человек – это дух небесный, а не шакалий, так им и рассказывай, Юра, а про меня не надо. И еще, когда будешь падать – не бойся падать.

Анна «Лемерт» Долгарева

Воздух: недоросль

I.I

Память тех времен была не память. Даже не решето. Осколки, обломки, достройка, соединительная ткань, остатки снов, лихорадочный бред, чужие наслоения, просто выдумка... Он не мог видеть с холма, как в гавань входят пакетботы Беринга, ну хотя бы потому, что "Святой Петр" и "Святой Павел" строились прямо в Охотске, он работал чертежником на строительстве и даже что-то заработал, хотя гарнизону и всем портовым жалование не выплачивали несколько лет - эта память не сохранилась, узнал потом из отчетов. Заработанные те деньги, конечно, потом пропали, как и все остальное, но он помнил стружку, запах дерева и пропитки, масляную смесь на саже, древесный уголь... и одновременно помнил, что стоял на холме и следил, как из серо-белой мешанины на горизонте проявляются паруса. Не заметил, что замерз - потом двигаться было больно, ноги не слушались, лыжи не шли; не заметил, что уронил ружье - ну откуда у него тогда и там могло быть ружье, дорогое, легкое... И скажите на милость, явление кораблей. В Охотске. В феврале... Он тогда не знал, что такое маундеровский минимум и как этот минимум сказывается на погоде, но есть вещи невероятные и есть вещи невозможные. Пакетбот-ледокол относился ко второй категории.

Память-мешанина долго раздражала его. Что за притча - хуже чем у человека... Потом он узнал, что как раз у людей от слишком неприятного опыта память часто стирается, сминается, замещается невесть чем, в общем, портится. А последние несколько недель его человеческой жизни были богаты опытом, можно сказать, отвратительным. Так что, возможно, память пропала сама собою еще тогда и не в Причастии было дело.

От отца осталось мало. Тень во дворе. Прикосновения, пять или шесть. Руки на столе в ярком солнечном свете - большие, в пятнах и мозолях. Самодельная пропись - дощечка, залитая воском, по образцу древних римлян. Костяные рыболовные крючки. Самодельный же карандаш из древесного угля и... эту дыру не хотелось затыкать домыслом и выдумкой.

От матери - голос, что-то обыденное, слышимое краем уха.

От младших - ничего. Только присутствие.

Сейчас, если бы его кто-то спросил и он захотел ответить, он мог бы много рассказать про городок Охотск, про перекошенные дома, почти в одночасье потом сменившиеся крепкими и ровными (вот последнее он помнил сам, уже памятью своей и новой), про холод, ветер и цингу зимой, про наводнения, про порт, про вечные свары и драки между «экспедиционными» и «здешними», про губернатора Писарева и его гарем, про нравственность, которую этот губернатор насаждал кнутом – и жалел, что не может делать этого шпицрутенами, не было у него достаточного количества солдат, чтобы правильно гонять сквозь строй, про то, что счастлив был человек, сумевший вовремя добраться и попросить защиты у Беринга: Берингу не хватало решимости брать горлом и кулаком, так необходимой на этой широте и долготе, но на своей территории он твердо держался собственных правил – и оскорбленные в лучших палочных и недоимочных чувствах чиновники жаловались, что бегут к нему людишки, как прежде бежали на Дон или в Запорожье, а выдачи от него нет...

Столько историй: о пьяных выездах, о дуэли и побоище из-за спора о том, кто написал “Геометрию” – губернатор или Евклид, о памятниках убитым медведям, служебных трениях, непременно с рукоприкладством, и любовных многоугольниках, непременно с ним же. Сколько подробностей быта. И все это по отчетам, архивам, научным трудам. По доносам, оказавшимся воистину бесценным источником – даже несколько раз случалось так, что при виде очередного корявого «была взята в канцелярию для расспроса, где она ночевала» всплывало вдруг мятое лицо женщины и вечный запах рыбы, и узнавание – Марья Леонтьевна, соседка через четыре дома, ходил к ней штурман Дементьев, полубог, умеющий находить дорогу в море, в небе и в математике, хороший человек, готовый учить этому чужих и задаром. Но так случалось редко. Большей частью знание не будило ничего.

Он мог много рассказать об Охотске, но помнил по-настоящему только две вещи: море и цифры. Только без «и» между ними, в одно слово, в движение, в волну. И стихия, и горизонт, и дорога к тому, что за ним – могучие, но подвластные мастерству и удаче. Он помнил все оттенки воды, все состояния льда, каждый ветер по отдельности. Кажется, он хотел за горизонт столько, сколько знал себя – ничего странного в том не было, Охотск служил базой экспедиций. И он ушел бы туда, в море, с Берингом, все было решено и сговорено.

В тот день, когда за ним пришли, он потерял море. Семью, жизнь, значительную часть памяти, прежнее тело, прежнего себя, принадлежность к роду человеческому, симпатию к творцу миров. Веру он как раз, скорее, приобрел. Не совсем каноническую – и не связанную с трепетом, но, можно сказать, приобрел. А море потерял. Сначала, на время, потому что недостатки и достоинства его нового состояния равно не годились для дальних экспедиций, для работы под солнцем, тесной многомесячной жизни без берега. Потом – навсегда. Когда он наконец вырос, смог, был готов достаточно, чтобы не умереть самому и не подвергать опасности товарищей – а нельзя относиться иначе к тем, с кем идешь в море – океан уже не был дорогой на ту сторону. Мир сделался круглым, большей частью разведанным, маленьким, сжимающимся. Он даже потом воздушные машины полюбил водить больше, чем морские. А жил на суше, далеко от воды. Человеком континента.

Самое странное – он так и не узнал, не смог узнать, из-за чего все произошло.

Была интрига в городе Санкт-Петербурге. Да когда же без них? Генерал Миних взял крепость Очаков у турка, попал в большую славу и в большую силу, а дальше сила только росла. Из лагеря господина Бирона стали на это посматривать с опаскою, не зря и весьма не зря, потому как именно Миних и стал потом причиной биронова падения, но тогда до этого было еще ждать и государыня Анна Иоанновна жива, и порядки стояли еще те самые. А на Миниха требовалась управа и кто-то вспомнил, что имелся в те еще времена у него дружок, Петр Волков, близко стоявший, хорошо знавший – а сейчас он в ссылке, в самом Охотске, угодил под конец правления государя Петра Второго Алексеевича. Много может рассказать – и правды, и чего скажут. Как не рассказать, когда спрашивают.

До Охотска добираться долго – через материк и не просто так. Так нелепо стоял городок, что в столицах в одно время проекты обустройства терпимой дороги до Охотска в моду даже вошли и господин Скорняков-Писарев тоже такой написал, не ведая, что сам в сибирской ссылке окажется, а потом, как есть, ссыльным, в Охотске том губернаторствовать и гаремы по улицам водить в пьяном виде будет, иного вида, кроме пьяного, впрочем, на хозяйстве не имея. Ехали из канцелярии, как узналось потом, с этим розыском без малого год. Когда приехали, власти в Охотске не было. Старого губернатора государыня Анна Иоанновна сместила за нераспорядительность и помехи, чинимые Берингу и его людям, новый не добрался еще. Писарев сидел у себя, пил мертвую и ждал преемника, а заправляли всем в городке экспедиционные. Из-за этого и вышло.

Канцелярские тайных дел люди к ссыльному Петру Волкову решили сбоку подойти. Со старшего сына начать. И упустили из виду, а то и просто не сочли важным, что сын – чертежник при кораблях и картографов ученик, а камчатская экспедиция за годы противостояния с Писаревым привыкла уже своих отстаивать нерассуждающе, в столицах их звезды стояли высоко, солдат и прочего убедительного народу было у канцелярских недостаточно, а до любого начальства, которое можно припугнуть, ой как далёко – глушь, дичь, пропадешь. Выясняй потом – немирные убили, лихие люди зарезали, сам под лед провалился или свои же по пьяни пришибли? Но и Тайная Канцелярия значила достаточно много, чтобы ссоры с ней опасались люди даже самые отчаянные. Ведь даже если все концы утонут, донесет же кто-нибудь наверняка – и сам повиснешь.

Так что без прямых слов сошлись на том, что докажут канцелярские свое, закона не порушив, пусть берут. А не докажут быстро – пусть отдают, не их человек. Аркадий сын Петров Волков ничего этого тогда не знал, а молчал, когда спрашивали, по другой причине. Сначала – потому что сразу все понял и не хотел быть отцу и всей семье Иудой, а потом... потом он даже сам сказать не мог, почему. Отец, увидав его на третий день, заговорил быстро – сам ведь когда-то уже пробовал, знал. Что он там думал, его Бог ему судья. Над Аркадием судей больше не было, он молчал. Смысла не осталось никакого, кроме одного – он не хотел уступать. Не этим. Не их колесу. Не их уверенности, что жернова перетрут любого. Было ясно, что он умрет здесь и умрет плохо. Он уже не был против.

В какой-то момент он потерял счет времени, себе, всему. Испугался бы, наверное, но нечем уже было - цифры ушли позже страха. Осталось чувство, что вода утекает и скоро вытечет вся. Он не удивился, когда очнулся однажды и увидел, что над ним сидит незнакомый человек. Все вокруг было сном скверным, отчего же не затесаться сну почти доброму, в котором пол не качается тошнотворно, стены почти не болят, а от незнакомого гостя - он был совсем незнакомый, неправильный, почему-то хорошо видный в полной темноте - тянет приятным холодом. И еще чем-то, тоже хорошим. Слова - или не слова? - гостя были как он сам, большие, надежные, прочные. Даже если освободят, выжить уже никак - все поврежденное по отдельности зажило бы, но вместе выходит слишком много. И не освободят, а то нехорошо получится. Домучают или, скорее, придушат. Соответственно, можно просто умереть. А можно, если есть на то желание, попробовать умереть и вернуться. Некоторый шанс на успех имеется. Нужно для этого, как обычно в таких случаях - продать душу определенным, достаточно надежным способом.

К этому слову он уже как-то знал, что гостя зовут Антоном Мануйловичем Девиером, а раньше звали иначе, что он - новый губернатор Охотска, тоже из ссылочных, что глаза у него черные, а волосы нет и он уже давно красит их басмой, что сейчас и правда ночь, что гость пришел сюда, сдвинув, сместив и потом поставив на место три неподъемных человеку предмета и разобрав замок, что не рассчитывал застать мальчика в таком окончательном состоянии, а думал просто унести, выходить и потом что-то решать, и что Девиер знавал Петра Волкова и не было ему до Петра Волкова и его судьбы никакого дела, а до Аркадия, сына Петрова, и всего вокруг Аркадия, дело было и очень даже большое, почему-то давнее и пахнущее старой кровью.

Берите, сказал или подумал он. Наверное, все же подумал. Берите, как вам надо. Если я могу уйти отсюда, я должен. Я обязан.

Дальше все было совсем просто и он потом удивлялся тому, какие страсти порой - а с наступлением новых времен все чаще и чаще - являлись в смертном сне другим. C ним самим ничего ужасного тогда не произошло. Он сделал шаг и встал на той стороне.

I.II

Следующие несколько лет тоже пропали. Он помнил фактуру льда, каменные фундаменты и звонкие бревна зданий, запахи, всех встреченных людей и птиц. Память наличествовала. Отсутствовал он сам. Состоял из обломков, обрывков, осколков, отростков, не совпадающих друг с другом, ранящих, несовместимых. Иногда, если сходились место, время и причина, весь этот парящий в воздухе мусор вдруг проворачивался по осям, смыкался - и возникало целое. Серое, легкое, больше всего похожее на – поздняя память подсказывала: бризантный снаряд. Как правило, в полете. Поражал мишень, порой с некоторой частью округи, и снова рассыпался на куски, способные видеть, слышать, чувствовать, выполнять простые поручения, но удерживаемые вместе только чужим вниманием. Вот это помнил твердо: он жил, потому что на него изнутри смотрел мастер.

Мастер – в те редкие минуты, когда частицы стыковались достаточно плотно, чтобы обеспокоиться собственной разрозненностью – объяснял, что ничего странного в этом нет. Так бывает, и это удача. Когда человек разлетается на множество мелочей, то срастается медленно – зато хорошо и прочно, и дольше потом живет. Повредить его сложнее: он помнит, как был нецелым, для него нет в этом ужаса. Даже безумие – всего лишь вода, продержись достаточно, выйдешь на другой стороне. А мастерская власть – большая, чем у старшего над подмастерьем, чем у родителя над ребенком, на то и потребна, чтобы эти годы, нужные на срастание, птенец пережил. И чтобы было кому заполнить места совсем пустые.

В самом Антоне Мануйловиче таких чужих кусочков наблюдалось даже больше, чем в его подопечном – наверное, потому что умирал он, в свое время, много дольше и даже не один раз. До 1492 была Кордова, теперь и у Волкова она была, бело-рыжие подковы арок, эмалевые цветы, медный запах винограда, римский мост, лежащий поперек булатной реки, как другая река, более прочная, более старая, кузнецы и ювелиры, нетрудно догадаться. Город, металл, книга – и семья: все было у мальчика с совсем другим именем. Счастье тоже. После 92 – пустота. Король Жуан II открыл границы Португалии для испанских евреев – за деньги. 600 богатых семейств, 30 семей оружейников, остальные могут заплатить и жить восемь месяцев, а после этого уехать или стать рабами короля. Мастерам по металлу выходила половинная скидка. Это решило дело.

Дальше? Дальше, Аркадий сын Петров мог бы и догадаться. Только его собственную историю замешали на злобе, глупости и слабости, а тесто тогда еще не Девиера густо заправили и предательством. Уже в Лиссабоне, чей-то внучатый племянник предложил – сменить веру, для вида, конечно, и тем сохранить инструменты, статус, небольшие оставшиеся деньги. Может быть, уже тогда подумал, что небольшие они, если делить на многих. А одному – даже с верхом хватит. Может быть, счастливая мысль пришла потом. Обвинение в осквернении гостии. Ложное. По всемерном рассмотрении, не подтвердившееся. Отметенное церковным судом. Но к тому времени, как дело разрешилось в их пользу, восемь месяцев прошли. Взрослых куда-то увели, детей окунули в ближайший фонтан, предварительно освятив его, надели цепи – и отправили на юг. Не на португальский. На африканский юг. Серым облаком встал из-за горизонта остров Сан-Томе. Серым сухим облаком сгустилось время. Что думали те, кто посылал их, безымянный не знал – разбивать плантации тростника дважды сросшимися руками после корабельной лихорадки… зарезать его на пристани было бы меньшим расходом. Малярия согласилась. Безымянный не умер, не покончил с собой. Он уполз. Прятался. Что-то искал. Не помнил, что. Помнил, что почуял что-то… прекрасное и пополз на запах. Проснулся на той стороне. Обративший его потом рассказывал, что едва не умер от страха, когда из какой-то щели высунулась рука – одни кости, ухватила за колено, и кто-то – на очень хорошем кастильяно - попросил господина ангела смерти не оставить милостью и принять в свое воинство. Потому что очень нужно. Голландский моряк ангелом смерти не был, но на такие просьбы отказом не отвечал. Умрет – судьба такая, не умрет, тем более.

Пятнадцать лет спустя человек по имени Антон Мануил (да, «с нами Бог», потому что со всеми Он, куда ж от Него денешься?) вернулся в Лиссабон, пришел ночью в соседский дом и узнал, что опоздал. Взрослых рабов отпустили почти сразу. Потом случилось много всякого, но в 1506 какой-то конверсо брякнул, что привидевшийся многим нерукотворный лик Христа на алтаре мог быть просто отражением от свечи… улеглось все на три дня и две тысячи трупов позже. Все, кого увезли, умерли там. Все, кто остался, умерли здесь в те дни. Соседи – обращенные, конечно, - молили Бога за португальскую корону, все-таки вмешавшуюся. Защитившую. Человек по имени Антон Мануил пожал плечами и пошел в порт.

Дальнейшая его карьера – пиратская, успешная, долгая – была продиктована не местью, а склонностями и набором умений. Потом надоела. А много лет спустя, в Амстердаме, он подвернулся русскому царю. Или кто уж там кому подвернулся. Вышло интересно – даже в самых неприятных частях, включая вечную ссору с Меньшиковым и неизбежный в данных обстоятельствах подвал. И своевременно – для Аркадия сына Петрова, Охотского порта, экспедиции Беринга и растущего множества местных жителей. Сентиментальность, если и была, вся давно стекла в Гвинейский залив, но на некоторые вещи он не отвечал отказом. И готов был смотреть, как снаружи белое сменяется серым и тускло-зеленым, а внутри из множества кусочков и веревочек складывается кто-то, кто может встретить твой взгляд.

Аркадий сын Петров Волков, проснувшийся однажды белой ночью по дороге в Петербург – время Бирона ушло и вместе с ним уплыло время мести – не смог бы даже в шутку назвать себя Мануилом, но понимал, и тогда и потом, откуда взялся у него легкий шаг и способность замечать что-то, помимо цели. Ах да, и убеждение, что мир – по-прежнему очень интересное место. Даже если он не Кордова.

I.III

В первые еще ночи он – когда он вообще был и был способен быть – удивлялся, что случившееся с ним оказалось вовсе не похоже на все ожидания. Он сдал тело в пользование бесу, но ничего библейского или сказочного с ним не случилось. Он не лаял, не бился в корчах, не бранился и не пускал пену ни сам по себе, ни при виде икон, храмов или попов. Бес в нем не говорил ни с ним, ни с окружающими¸ и не было тому ни имени, хоть какого, ни голоса. Были его собственные, на тот момент простые и злые, желания, доведенные до крайности. Часто он не мог решить потом, где была его собственная дурная воля, а где бес толкал под вооруженную руку, под ждущее крови горло. Так, впрочем, и осталось, даже когда он снова стал кем-то, способным удержать внутри слово и поступок.

Придя в некое подобие себя, он долго плыл по течению, пока не обнаружил что течение это неизменно приводит его на ту или иную обочину, на границу, в дальние пределы, а иногда и за них. Обнаружил не сразу, будто удивление некоторое время бродило в нем, а потом преодолело гематоэнцефалический барьер и достигло, наконец, мозга. Что-то отворачивало его от столиц, от центральных губерний. Особенно заметно это было ввиду того, что удачная ли наследственность, привычки ли вольнодумного века, необычные ли обстоятельства инициации или иные причины одарили его счастливым качеством – Аркадий сын Петров Волков не испытывал страха ни перед священными предметами, ни перед обрядами оставленной им веры. Раздражение – о да. Неприязнь – порой слишком сильную, толкающую на глупости. Ощущение опасности. И изредка – тяжесть, будто двигать приходится не себя, а два или три артиллерийских орудия с запряжками. Не более того. Мастер, выслушав, посмеялся и сказал, что лет через сто причины этого везения станут Волкову очевидны. Предсказание, впрочем, не сбылось.

Так или иначе, а когда светобоязнь ушла, ничто не мешало ему жить ни в холодном Санкт-Петербурге, ни в теплой Москве. Мало ли в Российской Империи иноверцев и инославных?

К середине тридцатых годов – девятнадцатого, конечно же, века – пришлось признать: он любит свое отечество, но отечество это ему не нравится. Осознание явилось при обстоятельствах, как всегда, не вполне к тому располагающих – в конце августа 1826 года на внутренней стороне довольно грязной (на счастье) речки именем Шамхор, прямо под берегом, где поили коней персидские иррегуляры, не подозревая ни о его присутствии, ни о скорых недобрых последствиях оного. Вот тогда, глядя на оборванцев из-под воды, и подумал, что бывать может везде, а жить постоянно, видимо – только в той полосе, которая уже не чужая, но пока не совсем своя. Внутри невозможно, снаружи скучно, а в промежутке – в самый раз.

Открытие не удивило, не огорчило, скорее даже обрадовало, теперь выбирать удобное можно было головой, а не чутьем. Чутье было, как и положено чутью, консервативным, голова же предлагала пробовать вещи новые, от Амура до Туркестана. Ошибалась редко. Так и жил – в умеренных чинах, при терпимых деньгах и каком-нибудь нужном, но неблагодарном деле. Инженером, картографом, строителем, зоологом – военным, естественно. Или просто военным. Птенцов от начала заводил очень редко, только когда этого настойчиво требовали внешние обстоятельства, и – после первой ошибки – удачно. В своем понимании. Они вырастали самостоятельными, отдельными от него, порой – приятными, но чаще просто достойными существами и уходили жить своим умом и волей куда-нибудь еще. Друзья случались чаще, и это до поры был единственный пункт, в котором неизбежный бег времени был ему огорчителен.

Следующее событие в его жизни удивило его самого – в частности, тем, что не связано было ни с каким происшествием. А просто приехал он в 1901 году с той стороны в славный город Благовещенск, все еще странно пустой и непривычный цветом после прошлогодней осады и погрома, осмотрелся, не удивляясь ни второму в исполнении местных обывателей, ни особенно первому со стороны невоинственных китайцев – конечно же, китайцы и при замятне народ мирный, воинственные взяли бы город и не заметили… И на третий день, надышавшись провинциальным воздухом, почувствовал вдруг, что, возможно, рискует остаться без того центра, которым держалась его периферия. Ощущение не то чтобы незнаемое – но даже пятьдесят лет назад не было оно таким сильным, а потом и вовсе попритихло. Теперь посреди райской Сибири газеты, сплетни, рынок, застольные рассказы об осаде на самом деле говорили об одном – о внутренней войне. Простые вещи, очевидные, решаемые, из тех, что даже государь Николай Павлович нецензурной памяти не счел бы посягательством на свои прерогативы, упирались в голубиную злобу и кроличий страх. Навстречу шло столь же резонное и осмысленное «сдохните и оставьте нас в покое, а если нельзя второе, то все равно сдохните, осточертели». Он удивился, сел в поезд и поехал в столицу. В столицах было так же. В столицах было хуже.

Дальше он постыдным образом не успел. Всегда считал себя человеком не принсипов, но прихоти и привычки, скорым на гнев, мстительным и даже в лучшие дни – недобрым. Тем большим сюрпризом стало, что консервативные его пристрастия родом из предпредыдущего столетия по нынешним временам оказались для властей позицией завзятого сицилиста и записного врага отечества. Враги же отечества за то же столетие явственным образом разучились считать, потому что понимать, что через двадцать лет после чаемого ими передела земли наступит в России не благодать, а Китай времен восстания «боксеров», если не хуже, не желали и, кажется, не могли. Мысль о том, что силу, с которой можно договориться, следует не искать, а создавать, пришла к нему слишком поздно. А соображение, что будь он больше похож на некоторых вельмож, веками копивших богатства и связи, так не пришлось бы ему шарить вслепую в темноте… было настолько неприятным, что стоило большого труда удержать его в сознании и в памяти.

К 1914 году он знает, что не успевает, не успел бы даже в местных масштабах, а взбесился, увы, континент. К 1916 он ждет чего угодно плохого, но его представление о плохом все же имеет – имело тогда - нижним пределом город Ура-Тюбе, который, начиная с 1800 года, брали штурмом примерно раз в пятнадцать месяцев. Оказалось, что будучи умножен на страну размером с Российскую Империю, этот предел выглядит иначе. Дальше он убивал, довольно много, кажется больше, чем за предыдущую военную жизнь, вместе взятую. На самом деле нет, но ощущалось именно так. Убивал и умирал – четыре раза за первый год, потом он перестал считать, хотя, конечно, помнил, просто потому что помнил все.

Обычно он опасался давать волю ярости. Именно тут бес просыпался чаще обычного, именно тут его желания труднее всего было отличить от собственных. Последствия обычно случались таковы, что их хотелось переложить на Сатану целиком, забыв о том, сколько вложил сам. С семнадцатого по двадцать первый Волков не боялся ничего. Впервые, но, увы, не в последний раз, он чувствовал себя до отвращения обычным существом, неспособным причинить ближним мало-мальски серьезного зла. В конце концов, он был одержим всего-навсего бесом, элементарным, понятным. Чем оказалось одержимо общество, он сказать затруднялся. Вероятно, духом мировой революции. Князья ада, вероятно же, плакали от зависти. Впрочем, Волков не очень думал об этом, он был занят.

Мысль о том, что он пытается сохранить то самое общество, на которое и в лучшие времена предпочитал не смотреть близко, не добавляла хорошего настроения. Мысль о том, что война проиграна до начала – у кого центр, у того и сила – тем более. Мысль о том, во что обойдется поражение, он пускать в дом перестал, за бесполезностью. Выводы сделал, но применять их было поздно. Оставалось воевать. Вопроса «зачем» ему, кстати, никто ни разу так и не задал, ни те, ни эти. Из страны вынесло как пробку из бутылки, в бессознательном состоянии. Не огорчился. Любая скука лучше необходимости наблюдать некоторые обстоятельства.

В 27 году, в доме 68 по Тверской, внимательно разглядывая проекты ракетомобилей Федотова и Полевого, на его взгляд – безнадежные, и слушая речь об абсолютной необходимости заселения космоса, как единственном средстве от перенаселения (естественного после воскрешения всех мертвых Земли), он подумал, что если раньше периферию создавало пространство, то теперь – безумие. Только оно, то или иное, позволяло жить, не становясь частью происходящего. Атомные двигатели это глупость, но металл, летательные аппараты тяжелее воздуха и главное - цифры. Это может быть моим способом выйти из ума, раз уж не уехал.

А уехать насовсем, да, не смог. То ли мастер, Антон Мануйлович, благодетель, через кровь свою потерянную Кордову так убедительно передал, что никаких сил не хватило повторить этот его опыт, то ли Сатана пошутил хуже обычного. То ли не Сатана. Но после года в совершенно неважных местах он приехал обратно со шведским паспортом и огромной бумагой – и даже несколько лет по этой бумаге действительно занимался борьбой с дизентерией, тифом и холерой, благо кондиции его к тому располагали. Не его дело, но нужное и полезное, а еще он откуда-то точно знал, что опыт ему пригодится. Как и опыт гражданской войны на окраинах.

Пригодился действительно. В сорок первом. Всемирная выставка межпланетных аппаратов и механизмов пригодилась позже. В конце сорок седьмого, хороший знакомый, уже некоторое время с намеком повторявший, что есть сейчас прекрасная работа для настоящих – он подчеркивал это слово – инженеров, позвал его в гости и показал фотографию. Не очень четкую, зернистую. Половину снимка наискосок занимала странная бугристая поверхность. Он не сразу понял что белые дугообразные пятна на ней – это облака. А вот левый верхний угол…

- Ракета V-2, - говорил знакомый. – Американская. Снимок сделан в октябре прошлого года.

А он смотрел на черное небо за пределами земной атмосферы, видел, как два корабля входят в ледяную Охотскую гавань – и понимал, что море не покидало его никогда. Стучало в окна, перемещало вывески, звонило по телефону и ждало, когда он поднимет голову и заметит, где оно теперь.

I.IV

Конечно он согласился. Неаркадий Неволков недалекого года рождения скромен в своих запросах. Его никто не возьмет летать – внимание к здоровью слишком высоко, приборы слишком точны. Он пока не научился их обманывать, а мысль о том, что произойдет, если у него попытаются взять анализ крови, скорее забавляет. Впрочем, когда полеты станут обыденным делом, щелей появится больше. Вопрос времени, время есть. Он не может работать конструктором – нет нужного воображения, да и рубка там идет такая, что не с его температурой и давлением туда соваться. Есть вещи, которые он может. Например, пытаться сделать так, чтобы те, кто улетает, возвращались, что бы ни случилось. Задача на несколько жизней вперед. Поглощает целиком. Тем более, что после еще одной мировой он больше не чужой. Скрывать снова нужно только маленькую часть себя – а не всю личность целиком.

Постфактум он вспоминает это время с нежностью и тяжелой злостью. Он не умеет учиться на чужих ошибках. Он не умеет учиться на своих. Он – сибирский недоросль и плохо усваивает пройденное. Мало били в детстве. Потом тоже мало. В третий раз в своей жизни он занимался любимым делом. Позволив себе забыть, что происходит всякий раз, когда он заполняет себя любимым делом и перестает смотреть по сторонам, упуская из виду, что в город Охотск можно прибыть не только морем.

К тому моменту, когда у него начало что-то получаться по наитию, а не по расчету, из-под него в очередной раз ушла страна. Неправильная, не та, построенная из покалеченных осколков его собственной. О чем жалеть, кроме проектов? Сначала он даже не понял, что это его касается лично, что все давно зашло много дальше пространства и пристрастия. Как могло зайти? Он – никто. Обитатель, обыватель, в верхнем пределе – штаб-офицер. В 1917 он просто нерассуждающе кинулся останавливать летящий с рельсов поезд – как многие другие такие же обыватели, и с тем же успехом. А уж в новом мире он и подавно отвечал только за себя, своих и свое дело. Через несколько лет, весьма активно делая карьеру чиновника и немножко магната, он, наконец, понял, что чувствует: гнев. Гнев и твердое желание встать поперек.

Странно, ведь не было в происходящем ничего, кроме простых человеческих желаний, кроме жадности, зависти, недальновидности, пристрастия к простым решениям, естественного хода вещей. Люди есть люди – чему же тут противостоять? Глупости? К счастью, организованная религия воскресла со всем прочим – и в один прекрасный день, проходя мимо очередного говорящего экрана он услышал: «На другой день, когда они вышли из Вифании, Он взалкал; и, увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев, ибо еще не время было собирания смокв. И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек!» Смоковница, естественно, засохла и даже тени от нее не дождаться стало путнику на дороге. Ответ нашелся и был он прост, прям и неприятен, как большая часть правильных ответов: пройди мимо и уподобишься тому, кто проклял смоковницу за нормальное для нее сезонное бесплодие. Тому, кто оставил недоросля Аркадия естественному ходу событий и рукам людей, выбравших простое решение. Полезная книга, Евангелие.

Так что он крал, и убивал, и приумножал, и строил, и пожимал руки, и заключал союзы с теми, на кого глаза бы век не глядели, и терпел тех, на кого эти руки чесались, но не всех и не всегда, и заводил птенцов при каждом удобном случае, игнорируя всю систему коллективной безопасности и тихого жития, и плодил благодарных людей и системные изменения, и вмешивался, и прочел очень много книг по истории организованной преступности, и извлек оттуда много ясных и практичных инструкций, на порядок более действенных, чем армейские. Когда земля дрогнула в четвертый раз, он был готов. У него хватало всего: денег, людей, союзников, опорных точек, власти. Не предотвратить, а перехватить в воздухе и перенаправить. Ко всему он был готов. Кроме эпидемии неведомой болезни. Кроме орора.

Орор сломал все. Выбивал нужных и ценных быстрее голода и войны, плодил голод и войну, порождал толпы беженцев. Наверное, так выглядела черная смерть. Он не помнил, спросить было не у кого. Орор, наверное, добил бы и его самого – его способность организовывать и держать, если бы не Рождественский. Незаконное порождение Гражданской, попович, санитар, в 18 дважды чуть не убитый при разгроме госпиталя, инициированный невесть кем и потерявший мастера через неделю, до сих пор измерявший все по восемнадцатому году, да по родному Саратову времен большого голода, Рождественский был счастьем. Ему, чтобы жить в полную силу, нужно было сворачивать горы – и быть любимым. Этого – в отличие от всего прочего – хватало в избытке. Автокаталитическая реакция порядка и здравого смысла, вот что начиналось вокруг него. К десятку дел, сделанных Рождественским, добавлялись сотни, сделанных другими. И он понимал, понимал настоящие приоритеты. Люди важны, инфраструктура важнее, потому что настоящее преимущество в борьбе со смертью, настоящий шанс на выигрыш дает только она. Это не последний толчок. А если эпидемия не прекратится, десятикратный запас прочности нужен будет постоянно. И думать нужно сейчас, закладывать – сейчас, пока вокруг разруха и интересы всех упираются в выживание. То, что Волков освоил на горьком опыте, Рождественскому не нужно было объяснять. У него когда-то, очень давно, маленькое племенное стадо дожило до весны. Волков не спрашивал, как. Знал.

Аркадий Петрович Волков – теперь уже и Аркадий, и Петрович, была некая прелесть в нынешней ситуации и полном отсутствии необходимости прятаться – однако, отдавал себе отчет: всего этого хватило бы на эпидемию внутри. Но не на эпидемию и ее последствия, ломящиеся извне. Он не так уж изменился, став политиком: черное море стоит над головой и цифры по-прежнему поют ему. Средний срок жизни молодого вампира в поле – пять лет. Из инициированных выживает… каждый пятый. У него самого почти не умирают, но в среднем – так. Они просто не успевали восполнять потери. Бесценные взрослые гибнут реже – но тоже слишком часто. Он сожалел даже о тех, чьей смерти в ином случае порадовался бы – их некем, некем было заменить. Люди – не будем о людях. Нет смысла упрекать чайку в том, что она не выживает под водой.

Когда к ним пришли и предложили помощь, прикрытые границы, лекарства и – главное – доступные всем методики инициации в обмен на договор Сантаны, Волков сказал «да». Многие думали, что он не понимает последствий. Он сам бы потом предпочел думать, что не понимал последствий. Но он понимал. Он не представлял, в какую безнадежную мещанско-уголовную неприлично смешную чеховскую пьесу оно придет по равнодействующей между дополуночной аристократией и всей той швалью, которую пришлось ассимилировать во время Полуночи и Поворота, и всей той шушерой, которая расплодилась потом, но болото в перспективе он видел не хуже более громогласных своих коллег. Просто тогда он придавал ему меньше значения. Все инициативы, если отдать их на волю природы, рано или поздно заканчиваются болотом. Но – главное – тот, кто умрет сейчас, уже не узнает, что там будет, болото или нет. У разрухи своя цепная реакция.

Рождественский тоже за. Он – в отличие от Волкова – уверен, что они справятся и сами. Не был бы Рождественским без этой уверенности. Для него это соглашение – потеря заметной доли власти и он прекрасно это осознает, но он за. Все, что позволяет восстановиться быстрее, хорошо само по себе. Потребление легализуют и отрегулируют, фактически создав двухэтажное общество? Так прекрасно же. Сколько нам нужно, даже не копейки, меньше, а сколько от нас пользы? Мы – гарантия, что хоть орор, хоть падение Луны, а второго раза не будет, и первый тоже закончится. Какое крепостное право? Да хоть с базукой встречай, если хочешь и можешь, кто тебе запретит? И вообще, неизвестно, кто кого раньше добьет, мы разруху или ученые гемозависимость. Давайте работать, что мы тут. Он неправ по аргументации, но прав по факту, договариваться нужно. Его слушают, за ним идут.

Сам Волков не знал, смеяться ему – про себя – или горевать, про себя же. Во-первых, Сезар Сантана лгал. Не существовало никакого тропического биокомплекса, невесть сколько лет назад перепрыгнувшего с некоего вымершего носителя на несколько видов приматов и рукокрылых, но только у человека ставшего симбионтом. Традиционный маршрут, судьба многих наших союзников из числа кишечных бактерий, например… Как вампиры старше тридцати могли верить в такие сказки, оставалось для него загадкой. Допустим, дети века невежественного и непривычного называть кошку кошкой не желают помнить смертный сон и то, кому они в нем присягали. Но все остальное? Зайдите в церковь, оцените результат. Можно еще водички там выпить для убедительности. Услышав в этом контексте слова «суеверие» и «психосоматика», он впервые за годы вынужден был покинуть совещание – вышел, закрыл за собой звуконепроницаемую дверь и хохотал минуты две как ташкентский осел. Ну Сатана, вроде и глуп как предводитель дворянства, а порой такие штуки у него получаются, что даже уважать начинаешь.

Впрочем, самый сильный приступ уважения он испытал потом, когда понял, что в споре вокруг договора просто не было правой стороны. Без договора не выстояли бы. Может быть, север Европы, где три предыдущих визита чумы создали популяцию, повышено устойчивую ко всем видам иммунодефицита – один процент иммунных и процентов десять, заболевающих только при переливании, и то не всегда. Может быть, север Америки, по тем же причинам. При очень большом везении. Но те, кто был против, не ошибались тоже, Договор оказался тем самым благим намерением. Люди не созданы быть скотом, они портятся, вампиры не созданы быть помещиками, в буквальном смысле кормящимися с крепостных – они сходят с ума, забывают, зачем они, впадают в солипсизм хуже владык времен Полуночи, а потом надутые фантазией пузыри начинают сталкиваться друг с другом. Он понял не сразу - слишком хотел открыто жить под солнцем, открыто заниматься своим делом и когда-нибудь все-таки взлететь в составе нормального смешанного экипажа. Слишком хотел и слишком привык ничего не ждать ни от большинства людей, ни от большинства вампиров. Дети и подростки, даже самые лучшие. Даже он. Но сам он мог до поры жить в колее, не глядя дальше ее стенок, не слушая даже близких. Цифры не могли и не хотели.

Цифры, море и ненависть. Она тоже была старше его-нынешнего, принадлежала человеку, родилась в том подвале, выжила – и толкала под руку, не забудь, не оставляй, не уподобляйся, не проходи мимо. Ненависть приносила дивиденды – верностью, дружбой, удачей, отзывалась через поколения, дарила шансы там, где не видно просвета. Ненависть была умнее его самого. Когда он покупал Кесселя – он не знал, что тот потом пойдет и сам убьет Рождественского на три важных часа раньше, чем успел бы Волков. Он просто увидел его на научном аукционе в Базеле, глазами – и ненависть сделала шаг вперед, протянула руку и сказала «мое». Впервые тогда не уступил Коваленко в вопросе для Коваленко важном, а Коваленко ведь захотел Кесселя себе заранее, еще при виде досье, которое Волкову не приглянулось. Рождественский принял это за демонстрацию лояльности, порадовался, бедняга. А еще ненависти не нужен был выход для одного, море для одного, даже страна оказалась мала. Ненависть не хотела оставлять на произвол промысла никого. Она была права. Это единственный надежный способ жить и летать спокойно, не опасаясь, что у тебя за спиной все опять превратится в застенок – и некому будет с этим справиться.

I.V

На самом деле, ему следовало забеспокоиться уже тогда. Он не желал власти и не желал быть властью, тем более – попечителем средних и высших учебных заведений для институциализированных людей и делинквентной нечисти. Но помимо этого, помимо всех ненужных и лишних мелочей, помимо болота вокруг, все шло слишком гладко, слишком хорошо. Он опять занимался нужным делом, вокруг слой за слоем складывалась страна, способная управиться с собой сама, до мечты оставалось три длинных вдоха… почти всё удалось и почти все живы. Когда ему сообщают, что программа исследования «жажды» за пределами магнитного поля Земли бесповоротно вышла из графика за отсутствием исследуемого предмета – он не верит своим глазам.

Поверив – телеметрия все же не имеет обыкновения врать – он некоторое время боится обмануться. Это просто: большая часть участников проекта наверху по понятным причинам либо его собственные птенцы, либо птенцы птенцов. Те, кто не сорвался до 30 и пережил «кризис среднего возраста», обычно наследовали от него скверные отношения с кредитной организацией, в просторечии – адом, и некоторую устойчивость к её способам взыскивать проценты. Интересное дело, сильные впечатления и отсутствие искушений, в сочетании с привычкой ограничивать себя, также позволяли протянуть несколько дольше. Он ждет, он гонит наверх чужих. Результат не меняется. Никто из тех, кто покинул пределы магнитного поля Земли – на любых стадиях цикла, не испытывает желания потреблять кого бы то ни было. Он посылает человека. Добровольца, совершенно неподготовленного и непригодного для работы на проекте. Еду, притягательную существом и раздражающе бесполезную. «Уберите отсюда этот расход топлива, - требует платформа с жизнерадостным названием «Стикс», - А то его покалечат раньше, чем мы его чему-то обучим. Мешает.» Желание замусорить им пространство доброволец вызывает, желание использовать на корм – ни малейшего, даже чтобы сэкономить горючее на обратную доставку. Кажется, магнитная ловушка, защищающая жизнь на планете от жесткого излучения, дает силу и нежити. Если удастся выделить фактор и воспроизвести его на поверхности – это победа. Полная. В конце концов, с тех пор, как человек возник как биологический вид, магнитные полюса земли ни разу не менялись местами… Сатана может попросту не знать, что в нас заложено еще и это. Негде было увидеть. Но даже если не получится, прыжок вверх – больше не провокация. Это тоже побег.

Они жили долго и счастливо, думает он. Главные проблемы в сказках всегда начинаются после свадьбы. Он уж точно жил достаточно долго и достаточно внимательно, чтобы знать: на распахнувшийся горизонт – на в такой мере распахнувшийся горизонт – большие скопления людей отвечают паническим страхом. Помнил ядерный психоз ХХ века, не имевший отношения к атомной бомбе и ужасу перед ее применением – оружие осталось, дураки, увы, остались, а страх прошел, как только ушли космическая гонка и противостояние систем и мир снова стал маленьким и понятным. Помнил не менее опасные – хотя не такие выраженные психозы времен Поворота и реконструкции, войну с церквями, охоту на вредителей и тунеядцев. Оружию, которое было необходимо, чтобы дожить до мечты, теперь придется защищать мечту… нет, реальность. От всех, кому она слишком велика.

Он должен был, должен был догадаться. «Харон» принес не просто побег, не просто победу. Правоту. Он был прав, когда шел так, он был прав, когда шел именно сюда – задача решалась именно из этой точки. Инстинкт, который ведет угря – или просто остатки детства, но дорогу к выходу проложил он. Вторая половина работы – пройти, обещала быть легче Поворота. Она раскладывалась сама собой на простые действия: перестроить базу, присвоить ресурсы, найти независимых экспертов, тех, кому поверят. Готовить каналы для переговоров, позаботиться о том, чтобы за столом оказались те, для кого новости «Харона» будут не меньшим счастьем, чем для него самого. Много тяжелой работы. Но полезной, ясной, осуществимой. Как в лучшие годы Реконструкции. Оказалось, если дойти, их можно вернуть. Все можно вернуть. И почти все живы.

Запуск груза, деталей для сборки второй платформы – «Коцита», которая пойдет мимо Марса, наверх, наверх, вить гнездо в Поясе, очередной, заранее объявленный, он уже по традиции осуществлял сам. Предложил Санину, тот только головой покачал: весь Байконур привык, что на пульте – вы, не нужно менять, дурная примета, удачи не будет. В прямом смысле не будет, само собою исполнится. Как в воду глядел. Потому что ровно посреди процесса, когда печка уже разогрета, а тяга еще не пошла, упало на третий глаз сообщение: незарегистрированное авиационное транспортное средство, на борту которого, как достоверно установлено, находилось отчисленное лицо с измененной физиологией Энгель Б., полчаса назад было атаковано над океаном неизвестным же средством и полностью разрушено в воздухе в километре севернее Вила дос Ремедиос.

Впервые за годы он слышит шум в ушах и знает, что это шумит огонь. Тот, что теперь упадет с неба на Аахенскую цитадель вместе с контейнером, вместе с «Коцитом», и оставит воронку, оплавленную землю, окалину, пепел. Правильные, безопасные вещи. Огня много, огня хватит, он не успел потратить его на другое, как собирался. Сами виноваты. У огня почти музыкальный гул, сладкий привкус. Когда самолет Саши Штерна упал под Луцком и выжег лес, а местные праздновали на земле и в эфире, этого привкуса не было. Только окалина. Штерн вез им мир и средство от эпидемии… они знали. Рождественский объявил свободную охоту, Волков возражал, он не понял, теперь понимал, очень хорошо. Он ошибался. Рождественский был прав. Злое не должно жить на свете. Это самое важное, самое главное, важнее всего, ценнее. Всегда не доходило с первого раза. Дошло. Со второго самолета, с дымного следа. Кто бы ни был там, над Вила дос Ремедиос, убить хотели Энгеля. И Рудницкую. Просто потому что он позвал. Хотели, потому что позвал, прекрасно зная, что дело не в оружии. Смогли, потому что он не тронул Сен-Жермена, энгелевского мастера, единственного, кто рискнул бы отдать такой приказ. Не тронул, сохранил, хотел строить новый мир… Забыл, не знал, что злое не должно быть на свете. А злое – оно помнит, что не должно, и напоминает. Он согласен, он понял. Все остальные тоже поймут и очень скоро. Этой ошибки больше никто не повторит.

Ему не нужно сносить блокировку изменения курса – ее попросту нет. Переключать все, без машин, с пульта, пересчитывать траекторию, в голове – кто будет страховаться от такого? Кто страхуется от невозможного? Невозможного для всех, кто не знает систему до последнего кристалла, кто не помнит маршрутов через небо и море, для всех, с кем не говорят нули и единицы.

Заминка – если ее можно так назвать – происходит именно здесь. В нем самом ничего не меняется. Он прав и сделать – надо. В мире есть лишнее. Стереть и уйти отсюда. Огонь гудит в него как в огромную аэродинамическую трубу. Ему не жаль ни землю Рейн-Вестфалия, ни ее соседей, ни всех, по кому пройдет кинетический удар. Но ракету, такую легкую, послушную одной мысли, и снежное кружево будущей платформы ему жаль. Ненужной глупой нелюди в их неприступной цитадели хватит и слепого куска камня, запущенного с орбиты. Цена меньше, результат более сообразен. Зачем тратить на них то, что никогда не имело с ними ничего общего?

За обгоревшей мыслью из-под фронта выворачивается вторая: пыль. Новый двигатель, новая подъемная сила, большой груз. Значит, пыль. Пепел тоже. Взвесь, как при извержении вулкана. Как при ударе по Австралии. Меньше воды, больше частиц. Зима. Сколько простоит зима над Европейской Россией? Кто и куда из этого полетит? Кто взлетел бы в Полночь, даже если бы было на чем?

Дальше проявиться не успевает ничего, потому что огонь обретает не только звук, но и смысл, и волю. Больше не скрывает своего существа. Огню не нужен точный перерасчет. Ему все равно, куда упадет ракета – а теперь она упадет. Он не подсказывает, не подталкивает, даже не приказывает – а сразу и бесповоротно заполняет, не оставляя места ничему. Даже крику. Даже презрению к себе: надо же, забыл, кому отдал власть, кто неизымаемо сидит внутри и чего он хочет. Надо же, думал, что справишься, если что, всегда справлялся. За столетия уверился в том, что научился держать удар, блокировать беса. Со всеми силами ада - сам же всем объяснял – справлялся одной волей. Надо же. Бес был туповат, он знал это всегда, но всю хищную хитрость его человек за пультом оценил только сейчас. Затаился, не показывал силы, столетие ждал такого момента.

Некому это думать. Некому действовать. Некому звать на помощь – и некого. Все равно никогда никто не отзывался, кроме нас.

Ничего нет. Никого нет. Сил нет. Движение руки не останавливается, потому что некому повиснуть на ней. Окружающие ничего не замечают, и некому крикнуть им. У его собственного пульта – бес. Никого нет. Как не было никогда, с тех дней в застенке. Некому вступиться, некому удержать руку. Его надели как перчатку. Его нет. Внутри глухая насмешливая пустота, как в первый год. Цифры ушли, но слишком поздно. Ненависть есть. Может быть, моложе сил ада. Точно старше его самого. Сильнее. Рождена раньше. Всегда была.

Ненависть, желающая убедиться еще раз, окончательный раз, делает шаг вперед. Пытается заговорить, поставить галочку, чтобы потом, в гудящем пламени, знать - что мог, то сделал. Даже это. И опять не был услышан. Ненависть говорит.

Говорить неожиданно легко. Первый звук пробкой вылетает из горла, а дальше слова скользят сами.

"Господи

Иисусе Христе

Сыне Божий

Помилуй

Мя

Грешного"

Нет, впрочем, никакого горла, и звука нет. Есть только свет.

И есть он.

Свет не говорит - и говорит. Ему понятно, и он понятен. Слова больше не нужны. Он все равно, старой привычкой, облекает чувства в некие формы. Он спрашивает: почему сейчас? Почему до сих пор никогда? Почему не тогда, в самый первый раз?

Ему отвечают, не отвечая - бездонная искренность, не ведающая лжи, не ведавшая ее никогда, не умеющая замалчивать и искажать, откликается спокойно и серьезно, и все же он чувствует иронию: “Никогда? Ты правда так думаешь?”

Перед ним разворачивается его собственная история, разом в пространстве и времени, и в вечности и безвременьи. Там подростку на выручку приходит, по собственной воле, и все же по цепочке обстоятельств, так удачно легшей звено к звену - услышал, рассердился, решил… приходит человек.

“Это и есть ваш ответ? Это?!” - кричит он.

Иронии и серьезности становится чуть больше: “Больше, знаешь ли, никто сам не захотел”

Перед ним разворачивается сейчас понятная картина, в которой говорящий с ним свет может совершенно все, и не может разом ничего, потому что не может никого ни к чему принудить. Свобода воли - нечто намного выше их, намного сильнее и обладающее большей размерностью. Сейчас он вмещает понимание. Потом, конечно, не сможет.

- Зачем?

- Ты позвал, - слышит он, и за этим стоит нерушимый завет между любым человеком и светом, но теперь он знает, что ответ может быть неожиданным. Настолько? Да, настолько.

Ответ обязательно будет. Он еще знает - ему говорят или он понимает сам - что и сам был ответом значительную часть своей жизни. Таким вот странным ответом. Лодкой, лестницей и вертолетом.

- Для этого?

Да/нет, для этого/просто потому что ты позвал. Одновременно.

Ты можешь вернуться, говорят ему, это мгновение не в счет, или можешь уйти сейчас. Решать тебе. Все пойдет как было - или будет так: господин советник вдруг на заметное только острому взгляду другого одержимого замирает… и рассыпается даже не прахом, серебристым туманом истаивает. Запуск идет своим чередом. Паника начнется позже.

Конечно, как было - не будет, не для того он позвал и был услышан, но он видит, что случится. Оно случается и не случается разом в то время, когда он говорит, оно случалось и не случалось разом в то время, когда он был подростком в Охотске и когда его еще не было на свете. Его больше не будет там - здесь - внизу - в том - в этом мире. Он чувствует удовлетворение, торжество и почти злорадство - вот тебе, и еще раз не стало по-твоему, - но и досаду. Он заплатил мечтой. Оно того стоило, но он заплатил, и теперь будет помнить об этом вечно, и платить так же вечно.

Свет усмехается.

Океан? Космос? Мир велик, Аркадий сын Петров Волков, в нем гораздо больше пределов, чем дверей и стен в твоей нынешней комнате.

Иди.

Вода: сирота

В некотором смысле, его биографию можно было назвать классической. Молодой человек из рода Фудзивара был несправедливо и жестоко обижен, оттого сделался гневным духом, а когда несправедливость была заглажена и император с подобающими обрядами назначил его на почетную должность, превратился в духа-хранителя, благодетеля и надежную защиту от всякого зла. При внимательном рассмотрении, совпадений не находилось вовсе. Во-первых, ни по каким канонам не мог он сделаться гневным духом, горё. Вот «мстительным» или «злым» духом после смерти и правда может стать любое живое существо, умершее в горькой обиде. Однако, такой дух привязан к обидчику или месту смерти, вредить всем прочим способен разве что по мелочи, а пользы от него вообще не бывает. По правилам, гневный дух, имеющий власть над страной к добру и к худу, велик и при жизни – кровью, званием, делами. Несправедливость, учиненная ему, творится не походя - и тоже от имени страны. Статочное ли дело, чтобы такую силу, достающуюся не всякому вельможе, приобрел щенок с детской стрижкой, не получивший при жизни взрослого имени, не управлявший, не воевавший, прозевавший единственное при жизни сражение, писавший посредственные стихи, вычеркнутый из истории скопом, вместе с родней и даже не убитый?

Статочное. Если душа велика и в ней хватает гнева.

Он с детства не любил буддийские храмы. Еще до того, как храмы перестали принимать его самого, еще раньше. Темные, деревянные и медные, они неприятно гудели, странно дышали, но причина крылась не в этом – не так уж трудно полюбить таинственное. И не в том, что те, кто смотрел оттуда, были на островах чужаками. Посторонними. Какое там. Он-то лучше других знал, чувствовал – не были. Разве Каннон, Чуткий, Откликающаяся на звук, Милостивая к людям, чужая этой земле? Нет, к сожалению. Стали своими, срослись с теми, кто был здесь всегда, изменили все… но это не повод для ненависти. Многим и многим служили эти берега убежищем. Невзлюбил - как иголку воткнули в душу, под нижний край ребер, штопальную, длинную – когда понял, о чем они. Когда перестал механически повторять, а всем собой прочел: жизнь есть страдание, страдание – существо этого мира, беги из него, человек, как бегут из горящего дома. Тогда он просто возмутился, потом, поглядев на мир не только глазами ребенка, но еще и глазами демона, глазами ученого, понял – это говорил враг.

Потому что мир вокруг был прекрасен, красотой текучей и постоянной, самое простое – кашляющий голос ручья, белый камешек на дороге, бабочка, притворяющаяся листом – состояло из бесконечного количества процессов, перед сложностью которых пасовал поначалу даже его новый разум. Что нужно, чтобы сытая гусеница в коконе могла расплавиться до почти первоосновы и пересобрать себя снова, обретая крылья из пестрых цветных чешуек и способность безошибочно лететь по запаху… что нужно, чтобы создать лето? Там, снаружи, такие же простые, такие же сложные, ворочались в пустоте огромные шары – бабочка слышала их куда лучше, чем люди, и лучше чем Каннон, которой нет дела ни до чего, кроме живых и их горестей.

Мир был прекрасен и в нем не оставалось места страданию. Страдание принесли извне. Он знал – кто. Те, кому оно шло на пользу.

Ему потребовались столетия, чтобы понять, что даже будь он старше и сильнее, к началу войны Гэмпэй он не сумел бы изменить ничего - все было потеряно еще до его рождения. Его кровные предки, дети Амэ-но Коянэ-но микото, бога-ребенка, бога небесной кровли, второй род страны после потомков самой Озаряющей небеса, управляли землей по праву неоспоримого превосходства. Глупые люди говорят об изнеженном дворе, о стихах и благовониях… а они сказали: «мир» - и во всех землях настал мир. Это был их мир, но в нем находилось место любому и даже у окраинных и ущемленных имелась своя жизнь, свои преимущества. Они сказали «порядок» - и сделались его зеркалом. Они пели песни и писали стихи, и составляли ароматы, и танцевали, и принимали законы, запрещающие жестокость к живому – а люди и боги смотрели на них и слушали, и видели: все хорошо. Все надежно.

И даже когда не было хорошо, дела обстояли несравненно лучше, чем потом, когда кому-то (он не боялся предков и мог бы позволить себе говорить о них плохо, но принцип есть принцип) пришло в голову не высказывать пожелания, чтобы они были исполнены, и даже не управлять силой, не приказывать силе, а взять и прямо опереться на нее. Когда разные крылья его семьи стали искать поддержки у воинских родов, у стражей границ, дело уже пропало.

Сила очень быстро стала спрашивать - почему это она должна выполнять чужие приказы, если может приказывать сама? И не нашла удовлетворительного ответа. Потому что на том уровне, с которого спрашивала сила, его и не существовало.

Как все случилось? Нетрудно сказать. Он был родом из Северных Фудзивара, сыном канцлера, а по материнской линии - родичем Тайра-но Киёмори, рокухарского правителя. Если бы дела шли своим чередом, в четырнадцать или шестнадцать совершен был бы над ним обряд покрытия главы, и подано было бы нижайшее письмо о том, что наследник талантов, подобный перу феникса, пребывает без ранга – и как может быть терпим такой непорядок? Открылась бы дорога почти до самого неба.

Но дела не шли никаким чередом. На силу, на которую опиралась его ветвь семьи, нашлась другая сила. Не было ему четырнадцати, когда Тайра отступили из столицы и отец его бежал просить милости, бросив семью. Через полгода с небольшим ночное нападение застало его спящим. Не его одного, всю армию. Воевать его не учили, как остался жив – не помнил и не понимал. Даже для бегства требовались сила или разум. Силы негде было взять, а разум отыскался только к утру, и сказал: чтобы вести войну, потребно умение. Его нет у взрослой родни, в панике бежавшей через пролив от уступающего числом врага, нет и у тебя. Но это чтобы вести, а вот чтобы войну выиграть, умения не нужно и силы не нужно. Нужны время, место и удача. У вражеского дома один глава и один стоящий полководец. Убей любого из них, и дом Минамото станет так же беспомощен, как твой собственный после смерти деда. А что до цены – человеку твоей крови в новом мире так и так не видать жизни. Сейчас выбираешь только, кем и как умрешь.

Так подумал и отправился искать время и место, а удача нашла его сама: горный отшельник, у которого он однажды заночевал, оказался демоном, питающимся человеческой кровью, и преисполнился жалости к беглецу. Так мальчик приобрел взрослое имя и открыл глаза для ночи. Воистину «Столетие будем незамутненным // лунный блеск лицезреть». Тут стало можно не только дышать, но и строить планы.

Вещи не должны служить слишком долго: жизнь входит у них в привычку, а что делать с нею, они не знают – ведь они были созданы для иного. Бумажный фонарь отращивает длинный язык и идет ловить прохожих на перекрестки, зонтик прыгает по кошмарам на одинокой ноге, штука хлопкового полотна, без дела пролежавшая в сундуке, обзаводится мохнатыми лапами и привычкой утаскивать спящих в небо, лютня-бива шастает по домам, жалуясь всеми струнами на падение нравов и утрату музыкальной культуры… еще они устраивают пиршества и попойки, изредка приглашая или заманивая людей – должно же быть на празднике что-то настоящее, помимо выпивки?

Люди тоже не должны жить слишком долго – или слишком сильно – что-то неправильное вырастает в них, меняет их, делает куда более странными и куда более опасными, чем шелковая ширма, вдруг распахнувшая глаза, или мстительный чайник на длинных паучьих лапах. Все горести идут от слишком сильной привязанности к миру и тому, что в мире.

Так – или почти так - объясняли мальчику с детства (чудовища с тех пор успели перемениться) – и он понял, что это правда, когда увидел войну. На самом деле, война шла долго, но до поры он знал ее только как тень на стене, по чужим словам, слезам, страхам. По бегству из дома. По холодному ветру. А когда увидел, когда она наступила на него огромным как тарелка копытом и пошла дальше, крича и храпя, понял. Не сразу, кусками, как складывают разбитое, как ищут ощупью мир при большой лихорадке – конечно, правда. Половина ее. Если жить недолго и несильно, то что за горе в войне или в ином бедствии? Тебя все равно что не было.

И зонтик, и лютня, и человек правы, когда не хотят отказываться от себя, даже если для этого нужно стать кем-то совсем другим. Только война неправа - она не добавляет, а отнимает. Если ты хочешь быть - не листом на ветру, а камнем в потоке, то войне в твоем мире места нет.

Наставника потерял почти сразу. Пережил тяжело, огорчился – безмерно. Трудно было снова одному, но, благодаря этой встрече, он пришел в столицу охотником, а не добычей всех. Первое время искал мести. Нашел. Род узурпаторов вымер за полтора поколения, глупо, постыдно. Можно было радоваться – он радовался. Меньше, чем хотел бы: отомстить до конца, отменить разруху, вернуть прошлый правильный мир не получалось. Обычаи, порядки, как вода в реке, желали течь только в одну сторону. Почему? Ведь даже тот роскошный двор – сколько стоила она, эта роскошь: немного позолоты, немного шелка, не так уж много бумаги. И они ценились меньше покоя и порядка. Если над крышами домов простонародья поднималось слишком мало дыма, отменяли даже легкую подать. А военное правление? Оно просто пожирает и не дает ничего взамен. От беззакония худо всем, даже самим воинским родам - жизнь их тяжела, вознаграждение несоразмерно мало, гибнут они попусту. Кто выиграл от того, что Минамото с их восточной конницей истребили Тайра с их флотом? Не случись этого, обе армады Хубилай-хана можно было бы просто встретить в море…

Он ждал, он учился, он искал союзников, но каждый раз самые просчитанные действия оборачивались в худшем случае – очередной бессмысленной смутой, в лучшем – ничем. Он жил долго, учился, он мог почти все – и был бессилен в главном. Это огорчало. А еще он не ожидал, что окажется настолько один.

До превращения он думал, что в мире вообще невозможно жить одному. Все вокруг одушевлено. Предок Санэёри даже на веранду, с которой были ему видны родовые криптомерии, не выходил в домашней одежде и без шапки – что подумают почтенные деревья, узрев его в неподобающем виде? А ныне он сам, способный сквозь кокон следить за превращениями той самой бабочки, не видел вокруг никого. Как быть такому? Ведь в ту же войну столько родни стало мстительными духами – и ни один не отыскал потом, не заговорил. Оттого ли, что детское имя он сменил, а нового, взрослого они не знали, не могли окликнуть, потому ли, что все их существо было сосредоточено на их собственной мести и обиде – по иной ли причине? Но они молчали. И все прочие – тоже, до последней заброшенной воротины в горах, до старой рыбы в речке. Он иногда что-то видел, чаще – ощущал, как было во время двух больших войн с монголами на побережье, но большей частью, если обращено было что-то – то не к нему, а если к нему, то редко с добром. Когда он встал на той веранде, криптомерии не посмотрели на него.

Долго не мог понять. Потом понял. Когда он не ограничился местью, когда он решил, что его дело вернуться – и вернуть – он нарушил границу. Уже не человек. Уже не гневный дух. Еще не милостивый. Еще не… ибо то, покровителем чего он желал сделаться, не существовало. Старое имя он отбросил. Новым его некому было назвать. Пока он не станет собой, пока не сделает, у него нет своего места. Нет доли, нет имени. Значит – будет.

Сопротивление среды, с которым он встречается на каждом шагу – будто идти приходится сквозь воду, а порой и сквозь штормовое море, - не меняется, какой бы смутой ни распадалось все вокруг, какой бы пародией на китайские порядки ни костенело. Удивительно. Он никогда не стремился никого переделать. Зачем? Человеческая природа неизменна и естественна – да и нет в том никакой необходимости. Самые неудачные, неблагозвучные слова, будучи поставлены правильным образом, создают прекрасную строфу. Главное – найти подобающее место всему. Главное – расставить, и тогда проявится мир, в котором каждому или почти каждому можно станет жить собой, долго, позволяя себе врастать, привязываться, жить здесь… В рамках места, но ведь и планеты, и бабочки ограничены своей природой и не могут сделаться ничем иным. Также и люди. Все просто.

Столетия смут и гражданских войн должны бы заставить людей желать прочных порядков, столетия опыта и все орудия, которые приходят с ними, должны бы дать ему рычаг, позволяющий воспользоваться этим желанием.

Раз за разом он терпит неудачу. У него есть враги, каждый раз новые – среди людей, видимо, одни и те же – среди стихий и сил. Но – горько признать – дело вовсе не в них.

Часть головоломки решается в варварское время реформы. Очередное поражение вынуждает его покинуть столицу и сменить имя – на чужое, слепое, плебейское, никак не связанное с его домом… И не вдруг понять, что новосотворенный Уэмура Рэйдзи тоже, конечно, не свободен от неудач, но на его пути их встречается много меньше. Будто вода вокруг приобрела отчасти природу воздуха. Неудивительно. Разве можно правильно определять чужое место, когда неверно выбрано собственное? Там где Фудзивара из северных Фудзивара мог быть только советником Государя, никто с фамилией Уэмура не был ограничен ничем, кроме собственной природы. Там где первый раз за разом пытался вернуть прошлое, второй наконец-то обратил внимание на настоящее. Наконец-то, потому что для предков, для всех правильных Фудзивара, мир и порядок, в котором они жили, вовсе не был прошлым. "Раз мы хотим, чтоб все осталось как есть, нужно, чтобы все изменилось" - когда он прочел эти слова в странном чужеземном романе, они уже давно не были для него открытием.

Он ведь понял уже, что ничем не отличается от старого зонтика - почему он так долго не мог принять это знание? Переменись - чтобы снова жить сейчас.

В воде вовсе не тяжело дышать. В воде не душно. В воде тесно и не очень удобно, особенно на больших глубинах, но дышать не труднее, чем на суше и легче, чем в горах. Волна, пришедшая с юга, с той точки, где тихоокеанская плита ныряет под филиппинскую, не застает его на побережье. Ей все равно. Она проходит на километры вглубь, а потом рушится обратно. Кто сказал этим военным, этим безумцам в Китае, что военный потенциал и посевные площади Австралии можно вывести из игры даром? Непотопляемый авианосец союзников, способный принять любое количество солдат, рабочих, беженцев, принять, прокормить, снабдить оружием… Значит, мы его потопим, решили в Шанхае. Чем они думали, видя из окон море? Зная, что это то же самое море, ибо море одинаково везде, а плиты различны, но смыкаются друг с другом. Чем думали те, кто не помешал? Он знает: со времен войны Гэмпэй не изменилось ничего. Видишь – возьми. Не можешь – уничтожь. Причини ущерб врагу, цена – не твое дело.

Он плывет домой под тяжелыми слоями воды. В его возрасте нельзя утонуть. Но, скорее всего, он не смог бы утонуть даже в молодости. Море носило и приняло слишком многих людей его крови. Море не враг.

Он плывет и думает, что был неправ. Ошибка – не только на его островах. Ошибка – везде. Простая одинаковая ошибка – хорошие, нужные вещи лежат и стоят не на своих местах, как военные у власти, как морская вода посреди города. Как он сам. Даже сменив имя, он пытался действовать людьми и через людей. А должен был – открыто, под взглядом светил, от собственного лица.

Что ж, он понял свою ошибку. Люди тоже поймут. Он знает, что нужно ждать и холода, и безумной погоды, и эпидемий. Разум, оценивающий последствия применения тектонических зарядов, и чувство божественного – а оскорблены все – хором говорят одно и то же. Что ж. Тем лучше. Его услышат. Это достаточно большое, достаточно страшное бедствие, чтобы все глупости вытеснило, наконец, простым желанием выжить. И он уже достаточно велик, достаточно страшен, чтобы воспользоваться этим сам и сделать, наконец, правильно.

На дне под ним светлым брюхом кверху лежит перевернутая тень – задохнулась и утонула. Ему жаль акулы, как жаль и корабля, оставшегося в пятнадцати вдохах позади, как жаль и побережья, но, может быть, эти жизни были отняты не впустую.

Он плывет.

На тухлый песок из воды выходит защитник островов и берега.

Следующие несколько десятилетий он помнит по долям мгновений и не помнит вовсе. Он становился властью, он становился страной. Годзу-тэнно, пришлый индийский бог, насылает мор и не желает смилостивиться… откуда и быть специалисту по инфекционным заболеваниям, как не из Индии? Разве что из Африки? Впрочем, это не имеет значения. Со временем, дотянемся и туда. Пока что слабее Годзу-тэнно и не способен остановить поветрие одним желанием. Но сам неподвластен ему – и он усвоил урок, он запомнил его. Спасибо войне Гэмпэй, он может осуществить грубой силой то, что не получается сделать по правилам. Тело, доступное мору, можно изменить – инициацией, гормональным депо, потом вакциной и вывести из-под власти. Они ведут войну. Наконец-то, настоящую войну. Наконец-то, правильную. За каждый клочок земли, за каждую лишнюю горсть планктона, за каждого ребенка. И за то, чтобы все в мире стояло на своем месте, не вторгаясь на чужое. Поэтому он не первый. Он второй после Солнечного дома, дающего жизнь островам. Император светит. Он – действует. Его слышат, его слушают, ему следуют. Все сходится.

В варварских странах, в уцелевших варварских странах происходит то же самое, но недостаточно хорошо. Слишком много голосов. Слишком много глупостей. Но это подождет. Пока что, варварские недохранители делают свое дело, берут на себя часть взбесившегося мира. Те волны, что разбиваются, рассеиваются о них, не доходят до Островов и Берега. Он отблагодарит их за это. Потом. А сейчас он ведет войну и сердце его счастливо: он стоит на своем месте, всю свою краткую солнечную и долгую лунную жизнь он жил сюда, даже когда не знал. Его дом горел, но он не сбежал из него. Он спас свой дом.

Жертвы, которые некогда приносили ему из страха, сейчас приносят с радостью.

Дела управления теплы и привычны, то, для чего он был рожден на свет. А еще он строит, он выращивает. Как пчелы, как осы, строит домик из бумаги, который будет прочнее титановых сплавов, переживет поколения. Он изучил все ошибки. Никаких кланов. Он помнит, как в его собственном доме братья соревновались с братьями, дядья отправляли в ссылку племянников. Все Фудзивара, все родичи, но мест у трона так немного… Да, такая система выталкивала наверх самых способных, но каждый искал своей выгоды, каждый гнул правила в свою пользу – и очень быстро они пошли по дороге, с которой нельзя вернуться. Он видел эту дорогу, серую, пыльную, знал, не глядя, что лежит в канавах и на обочинах. Лучше не начинать. Он не позволяет своим птенцам заводить собственных. Те, кто рождается для ночи, будут помнить только его руку, нести только его отпечаток. И их будет немного. Мало. После того, как отходит первый пожар, пожиравший людей как солому, не замечая, а ночных как деревья в лесу – не сразу, но без труда, после этого он становится очень переборчив и скуп. Люди легко мирятся с теми, кто стоит иначе и выше, если они немногочисленны, доступны просьбам, но не захватывают внимания. Самим же людям можно позволить многое – они смертны.

Он занят. Проходит полвека, прежде чем он замечает, что его по-прежнему не слышат. Он – слышит. Он теперь достаточно могуч. Шелест листьев, шорох одежд, плеск воды, отдаленные голоса. Все это не предназначено ему, исчезает с его приближением. Ребенком ему доверяли больше. Ручеек в распадке не стеснялся разговаривать при нем. Сейчас – нет. Он понимает: его старая неприязнь к буддистским храмам была неполной. Проповедники не солгали, боги Присолнечной действительно приняли Закон Будды или следовали ему от начала… Однако все, что связано со смертью – скверна для них. Как же им принять того, чьей жизнью стала смерть? Они и не собирались.

Теперь он знает, какое место было уготовано ему в порядке вещей от начала, от второго рождения. Место нелюдя-хинин, того, кто убирает чумные трупы, разбирает свалки, вывозит скверну с улиц, чтобы чистые не касались ее. Надежное место, прочнее некуда, нужда в таких всегда есть. Поэтому, для этого терпели его. Согласись, прими - и станешь частью, обретешь покровительство.

Ну что ж. Боги не спасли Острова, когда варвары навязали стране свои ядовитые варварские порядки. Боги не защитили, когда с неба упало дважды по тысяче солнц. Боги не остановили волну. Не захотели. Не смогли. Он смог и сделал. Ему больше незачем оглядываться на тех, кто ответил на службу – презрением.

Нет, он не перестает отдавать богам всё положенное им. Это традиция. Это принцип. Даже если он уверен в своей силе – он не Минамото, чтобы рушить опоры и сети, на которых держится мир. Но в силе он уверен. Он устроитель, он защита дальняя, рассеивающая грядущие бедствия, и защита ближняя, веревочный круг, в которой не может проникнуть враг. Он тот-который-есть.

Когда-то он знал зависть. Ощутил один раз в жизни, под Порт-Артуром, когда охотился на нейтральной территории и случайно встретился в бою со своим нынешним врагом, человеком с волчьей фамилией, и, кстати, сразу понял – это не препятствие, не противник, это враг. Он позавидовал вдвое младшему, слабейшему – когда увидел, как расступается перед ним трава, как чужой, посторонний ему китайский туман пытается скрыть движения, сдвинуть звук. Безуспешно, но пытается – и не потому что ему навязали волю, а просто так, из личного расположения. Враг принимал это как должное и даже, кажется, не знал, что бывает иначе.

Теперь Уэмура Рэйдзи не завидовал никому. Он сам будет дарить благосклонностью, весь мир.

Как понял, что Волков – враг? Нетрудно сказать. Штурм Порт-Артура был войной в самом скверном смысле слова: когда у приказывающих находит жадность на глупость, а у подчиняющихся доблесть на доблесть, и потери громоздятся так, что даже знатных людей перестают считать, а на то, что рушится в тылу, просто не обращают внимания. Оба они, и он, и младший возрастом и званием противник, были бессильны тогда помешать безумию. Но Волкову оказалось важным, что ко многим причинам смерти, поедающим солдат его стороны, добавилась еще одна, очень маленькая. Он пошел устранять эту причину, уже понимая, что гость – старше и знатнее, и что риск для младшего – огромен. Когда он дрался, не чувство долга говорило в нем, а ненависть и презрение. Не потому что охотились на его людей – он сам кормился с вражеской армии, а потому что Уэмура, более сильный, даже не попытался защитить своих, японских, солдат от него самого.

Не думал о том, что здесь все потеряно, что никто из них двоих не смог бы подарить этим людям даже лишнего дня жизни. Просто так лежало его сердце здесь и сейчас - воля, желание и возможность. И ничьих правил не желал он знать, пока жив, кроме собственных. Все то, что в молодых птенцах – жажда и глупость, и впустую протраченный порыв, было здесь отполировано до зеркального блеска, обращено в оружие. Своеволие, выпаренное, сведенное в точку. Любое место в мире принадлежало ему. Враг. Так тогда подумал. Не ошибся.

Но это – не мешало. Могло ждать, десятилетиями, веками. Подходящего времени и места. Потому что конфликт неизбежен. Он выучил и этот урок. Ограничиться своей территорией, своим порядком - равно дождаться дня, когда чужой порядок или безумие придут к тебе со своими черными кораблями, своей волной, своей тектонической зимой и прочими последствиями, нет, не их глупости, а твоих лени и непредусмотрительности. Он подталкивал союз к разрушению. Он поощрял молодых и жадных. Те, кто не способен понять, что при нынешнем положении дел у них есть маленькое место, а при нем не станет вовсе никакого, заслужили свою участь. Те, кто желает стать частью иного, верного мира, получат просимое. На время.

Он меняет, он строит, волосок к волоску. Он в шаге от победы. Он чувствует на себе взгляд. На него почти никто никогда не смотрел, не хотел смотреть, даже говоря – ветром и шорохом – «отойди, оставь». Сейчас на него смотрят почти непрерывно. Внимательно, неприязненно, с насмешкой. Он знает – этот взгляд принадлежит человеку. Он не понимает - откуда взяться тревоге? Да, у него были неприятели среди людей, да, некоторые из них так связали себя противостоянием, что начали возвращаться, возрождаться, каждый раз оказываясь на его дороге, порой – вполне чувствительным препятствием, достойным внимания. Да, он научился узнавать их. Да, чувствовалась в этом какая-то варварская ирония: его противники в своей страсти со временем стали очень похожи на него самого. Тоже сделались слишком собой – и камнями в потоке. Забавно, не правда ли? Почему-то забавляться не получалось. Он слишком велик теперь, чтобы ему могли помешать даже очень упорные, сросшиеся со своей целью, но всего лишь люди. Он слишком вырос, чтобы маленькие существа могли подумать о том, чтобы бросить ему вызов. Вызов, однако, брошен.

Не сразу, но осознает, почему эта мелочь занимает столько его времени и внимания. Дело не в политике. Конечно, его действия не всегда так удачны, как следовало бы им быть. Конечно, они встречают сопротивление. Чему тут удивляться? Не ждал он, что даже бестолковые владыки Аахена, пародия на настоящий двор, настоящую власть, сдадутся ему сами. Хотя именно этим они поставили бы его в тяжелое положение, вынудив даровать милость и тем посеять зерна возможной будущей смуты. Нет, не ждал, и вдесятеро не ждал этого от тех, кто искал собственной мечты.

Насмешливый желтый взгляд сбоку не мешал ему править. Не мешал увеличивать свою власть. Мешал – стыдно понимать, нестерпимо принимать это - быть собой. Настоящим собой. Господином лунной стороны. Тем, на чью силу не может сыскаться другой силы, потому что его сила еще и право. Божеством. На божество – даже буйное, даже сомнительное – нельзя смотреть вот так. Особенно теперь, когда он готов сделать шаг и заявить права на все земли Земли.

Понял: взгляд должен исчезнуть. Непристойно отвлекаться на людей, на чужих слуг, на тех, кто вообразил, что он что-то значит, даже если связал себя страстью во всех рождениях. Но еще более непристойно забывать себя. Возвращаться в первую войну, в первую ненависть. В беспомощность. В детскую уверенность, что сейчас ты заснешь – и они ударят ночью, придут, откуда не ждали, атакуют по головоломному склону и отнимут у тебя все. Потому что хотят и могут.

Что разрушает страсть? Страх. Он придет первым, он убьет их сам, сделает это, внушив достаточно страха – и они не вернутся. Может быть, даже скорее всего, уведут с собой того мальчика с чужим мечом и неважным детским именем. Но дело стоит того. Он уверен.

Когда его мир вдруг распадется на красное и совсем красное, человек, так и не отпустивший его, выдохнет «До следующего раза» - и он так и не поймет, пожелали ли ему вернуться.

Часть 1 - 1

21 июня 2129 года. 15:15:12. Место: Аахен, временный бальный зал цитадели. Жанр: вестерн “Все люди делятся на два сорта: те, у кого револьвер заряжен, и те, кто копают.”

Это и правда сцена из вестерна. Вот краски выцветают до сепии, сквозь бесшумную весну климатических систем пробивается сухая жара, а в дальней музыке становится отчетливо слышна невозможная для менуэта губная гармоника. Двое мужчин стоят друг против друга, полубоком, наискосок. Один большой, почти спокойный, и весь внешний лоск не может скрыть, что отцентрован он под Джона Уэйна, медленной тяжелой правотой. Второй невысок, астеничен - и веселое злое электричество, гуляющее по его венам, видно невооруженным глазом - даже если не смотреть на усмешку. Классическую, половиной рта. Азартную, ядовитую и чуть-чуть самодовольную. Он сумасшедший, понимает зритель. Он держит себя в руках, он знает, что делает, но безумие расплывается маслом по воде, пленкой по пикселям... Герой и антагонист.

Потом камера отъезжает и зритель чертыхается про себя, попался, называется, на элементарный гэг. В кадре - просторный зал, насыщенный солнечным светом как вода на мелководье, и довольно много людей, и теперь, по перспективе, по пропорциям видно, что антагонист вовсе не щуплая шустрая крыса-астеник, а человек отличного почти атлетического сложения на свой выше среднего рост. Просто герой тянет в ботинках на два с лишним метра и плечевой пояс у него... быки мостов заколачивать. В новой жизни напрочь не нужен, но не исчез почему-то. Антагонист улыбается зрителю краем рта: приветствую в Зазеркалье, Алиса, тут все как в действительности, а не как на самом деле... но глаз от противника не отводит, потому что этот большой (гранитный камин кажется в сравнении уязвимым и хрупким – всеми своими пятнышками и вкраплениями), он не только сильнее. Он еще и быстрее. Неизвестно в какое количество раз. В достаточное. Как и требует традиция. Хорошие парни успевают первыми. Вестерн же, Алиса.

Неположенный сквозняк играет кружевом, раздвигает бородки перьев, ловит восходящие потоки над разнообразной техникой, но между этими двумя скользнуть не рискует. Понимает - сгорит.

21 июня 2129 года. 15:15:01. Место: Аахен, временный бальный зал цитадели. Жанр: бульварный роман. “То был приятный, благородный, короткий вызов, иль картель…”

Большой человек в бальном костюме оттенка бургундского откидывается чуть дальше, чем должна бы позволять спинка стула - чужая мебель подчиняется ему так же беспрекословно и безропотно, как и многие другие, живые и неживые существа - откидывается, смотрит вдоль носа... нос там знатный, велик и обилен, достался от предков, картины не портит, а взгляд вдоль него получается долгим и выразительным, и говорит, слегка удивленно:

- Не знал, что по вашим правилам убийца наследует убитому.

Собеседник наискосок от него улыбается, будто пришел домой. Снимает очки, аккуратно укладывает их в футляр (откуда взял? только что не было...). Проводит рукой по лацкану антрацитового смокинга, по меркам бала в цитадели Аахена - подчеркнуто скромного, и удивительным образом совпадающего тон в тон с формой персонала анклава ЕРФ.

- А командир отзывался о вас как о разумном человеке... - он пожимает плечами. - Что ж. По праву оскорбленного. Здесь и сейчас. Нет, вы неправильно поняли: здесь. И сейчас.

..запись с камер – во многих ракурсах – падает на линзы и маски, проваливается по зрительным нервам, оседает контекстом, но анализ – это потом, жадный, единый взгляд зала привязан к противникам, на поединок нужно смотреть в реальном времени, даже невооруженный глаз видит больше камер.

Вооруженный заметит, что господин председатель Чрезвычайного комитета – оказывается, оказывается, ему можно бросить вызов как частному лицу, оказывается, он может принять такой вызов – перестал сливаться с кондиционированным воздухом. Его температура тела уже перевалила за отметку 29°С и медленно приближается к 30. Для боя с человеком вполне достаточно.

Антагонист светит на весь зал неприличными в обществе 37,9 по Цельсию - воспалительный процесс не спрашивает.

В аппаратной анклава Европейской Российской Федерации оранжевая тревога. Не красная, потому что на самом верху панели две полосы – сигналы от членов делегации – горят желтым («потенциально опасная ситуация, под контролем») и совершенно спокойным синим («операция идет штатно, следуйте своим курсом»).

- Ну так я и знал, так и знал же я, - голосом школьного компьютерного помощника говорит начальник дневной смены, глядя в бальный зал, в спину человеку, только что отправившему синий сигнал. – Вот как увидел, так и понял – быть нашему месту пусту. И правда, штатное же развитие событий – жертвы, разрушения и в перспективе – мировая война. С кем ваш на этот раз заелся?

Рыжий дежурный молча шевелит кистью, обзорный экран выпускает в воздух гроздь меркаторовых лепестков. Господин председатель возникает на них вместе с камином, ореолом пламени за спиной и блестящей алмазной пылью на лацканах смокинга.

Начальник дневной смены ничего не говорит. Если аахенский союз можно назвать государством, то господин председатель Мануэль Кастро Ренарт сейчас - временный глава этого государства. Кроме того, господин председатель – лицо с измененной физиологией, живет на свете уже второе столетие, и на то, чтобы превратить в мокрое пятно представителя обычного человечества, у него уходит в среднем меньше секунды. Не говоря уже о противнике, который и на ногах-то сейчас способен стоять исключительно благодаря достижениям российской медицины… и очень хорошей блокаде.

- Что он такое сказал? – нет никаких сомнений, что речь идет о господине председателе.

- Что шеф убил господина Волкова.

- Да, - кивает начальник смены. - За такое и я бы убил.

21 июня 2129 года. 07:05:28. Место: Москва. Жанр: капустник. “Для скромной такой компании огромный такой секрет…”

Типичное московское лето: +12, морось, высота нижней границы облаков 100 метров. Низкие тяжелые тучи нависли над аэродромом. Автомобиль консервативной матово-серой окраски, правительственный от номеров до толстых дымчатых стекол, несется по летному полю, на котором только один самолет. Останавливается почти у самого трапа. Из него выходят двое.

Он смотрит на самолет - дорогую стильную игрушку, оттюнигованную под 50-е годы XX века.

Она - на группу будущих пассажиров.

Он - в обычной для высоких господ униформе: деловой костюм, тренч. Она в истрепанном камуфляже, непривычно ярком на фоне серого бетона, неба и самолета. Там, где насыщенная зелень в рыжих и коричневых пятнах позволяет скрываться – бедные почвы, буйная растительность и очень тепло. Здесь, среди дождя и бетона, окраска не прячет, а предупреждает: опасность, хищник, опасность.

Они - шестеро мужчин: трое людей, двое высоких господ и один в неопределенном физиологическом статусе. Нечто промежуточное. Во всех прочих ситуациях такое гендерное соотношение было бы удивительным, но если самолет вылетает в Аахен, оно обычно.

Высокий господин в бежевом тренче, белесый и с лицом, словно лишенным мимических мышц, тенью стоит за ее плечом.

Немая сцена длится несколько секунд - пока машина с пустым водительским местом разворачивается.

- Тимур, - говорит она звучно-хриплым, словно прокуренным голосом. - Это ты привел молодого человека в такой вид?

- Нет, - отвечает глава делегации – и только мгновение спустя становится понятно, что продолжать он не собирается.

- Я поскользнулся и упал, – поясняет вместо него предмет разговора, человек. – Если хотите, госпожа Рудницкая, я потом расскажу вам, чем я обрабатываю очки. - Всепроникающая морось и правда не оседает на стеклах. - В джунглях это действительно полезно.

- А почему вы не на больничном после падения? - спрашивает госпожа Рудницкая, лицо с измененной физиологией. На голове у нее что-то невообразимое, прозрачное с радужным отливом.

- Был. - слегка недоуменно отвечает человек. - Вышел. Как вы кому-то желали, «Если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой». Кстати, я не знаю, сообщили ли вам, но принимающую сторону сейчас возглавляет господин Кастро.

Высокая госпожа в который раз меряет взглядом и человека в очках, и всех, кто его окружает. Человек как человек, песочный костюм почти невидим, и отлично скрывает, сколько между костюмом и телом всякого сверхтонкого пластика, на котором человек в сущности держится так прямо и небрежно. Спутник стоит за госпожой Рудницкой безмолвно и бесстрастно. В лице и глазах у него непроницаемое механическое спокойствие насекомого.

Все остальные, за исключением серьезного до мрачности главы делегации - черный плащ, чернильно-синий костюм, ослепительно-белая рубашка, вишневый галстук, - явственно наслаждаются.

- Нет, не сообщили. Мы дикие, только из леса вышли. Лис Кастро? Кастро Ренарт? Причудливо… - она обрывает фразу на полуслове, поворачивает голову и смотрит на летательный аппарат с искренним омерзением существа, не понаслышке знакомого с прототипом. - Ту-104, реактивный самолет, высоко летает, никогда не упадет… а что стоим-то?

Никто не заканчивает цитату. Ни одну из цитат.

Делегация поднимается на борт и рассаживается в полном молчании, переваривая увиденное и услышанное. Неожиданное прибавление в составе - подарок лично от господина Рыбака, и.о. советника при Президенте ЕРФ, фактического, хотя и не утвержденного пока в должности правителя державы. Сообщение о подарке пришло за пять минут до прибытия серой машины СБ ЕРФ.

Смысл подарка не ясен никому, и в первую очередь - самим новым членам делегации. Вчерашняя сотрудница латиноамериканского департамента Рецивилизации и полный нелегал, в прошлом – создатель и руководитель Службы Перестроения, ныне мировое противозаконное светило гематологии и еще десятка дисциплин, включая социологию и антропологию. Какова их роль в будущей политической склоке?

Секретарь делегации, лицо с измененной физиологией, белесой бледностью сравнимое с мировым светилом в тренче, садится рядом с госпожой Рудницкой. Серый с едва заметной голубизной, в точности как небо в иллюминаторе, пиджак подчеркивает текучесть, прозрачность, вездесущесть воды, которая как известно дырочку найдет. Господин Мелентьев отлично умеет находить дырочки во всем живом и мыслящем.

- Товарищ генерал-полковник Габриэлян - очень ценный сотрудник, - вкрадчивым шепотом говорит он. Впрочем, шепот это только по меркам лиц неизмененных, в обиходе - людей. - На данный момент он и.о. Главы СБ ЕРФ. Раньше эту должность занимал…

- Рыбак, - небрежно бросает дама. - Сережа, даже до леса доносятся слухи. Расскажи мне то, чего я не знаю.

Лица с измененной физиологией, в обиходе - старшие или высокие господа, - чрезвычайно чувствительны к статусным моментам в общении, а компетентность и статус связаны неразрывно.

Текучий высокий господин, Сергей Эдуардович Мелентьев, осекается, делает странный жест, словно поправляет невидимые очки.

Высокие господа не страдают непроизвольной жестикуляцией. Высокие господа не подвержены нервным тикам. Высокие господа, кстати, строго блюдут свое и чужое лицо и никогда не употребляют повелительное наклонение в отношении тех, кто им так или иначе не подчинен.

- Мы знакомы, - поясняет из своего кресла ценный сотрудник. У него, оказывается, хороший слух - или аппаратура. Кроме того, он считает для себя возможным вмешиваться в разговоры высоких господ без спроса. - После того как мои люди взорвали каскад на Игуасу, госпожа Рудницкая обещала набить из меня чучело.

- С этим уже кто-то справился до меня. Два раза не вешают, - она пожимает плечами. - А если серьезно, мне хотелось бы знать, что мы с доктором должны делать в составе вашего...

Она опять не договаривает, но “кабака” или “цирка” повисает в воздухе без слов.

- Ковчега, - говорит генерал-полковник Габриэлян.

- Консультировать.

- Тянуть время.

- Быть собой, - заканчивает генерал-полковник.

- Фееричненько… - замечает госпожа Рудницкая, оглядывая салон.

Отсутствие в составе делегации, призванной обсуждать экономические санкции Аахена против ЕРФ, хотя бы одного управленца или финансиста, бросается в глаза не только ей.

Мировое светило в десятке естественнонаучных областей дремлет в своем кресле.

Высокие господа не проявляют эмоций. Высокие господа после 30 лет не нуждаются во сне.

Глава делегации по-прежнему молчит. Но почему-то всем присутствующим понятно, что в оценке перспектив он не расходится с госпожой Рудницкой. С точностью до уменьшительных суффиксов.

21 июня 2129 года. 07:12:00. Место: Москва/воздушное пространство Европейской Российской Федерации. Жанр: информация к размышлению. “А что подумал Кролик, никто не узнал, потому что он был очень воспитанный.”

Большая серая рыба скользит через лето поперек часовых поясов, назад, в прошлое. В недавнее прошлое, всего на несколько часов. Машина времени. Сама она тоже грамматическая форма: прошлое притворное. В том самолете, которым она притворяется, вечно гудело снаружи, вечно потрескивало неизвестно где, вечно пахло неживым воздухом и некуда, некуда было деваться от вибрации. Неоткуда старым машинам было взять облачную плавность, облачную обманчивую медлительность, ту, что теперь связывают с добрыми старыми временами. И думается в ней много лучше, чем в ее предшественниках.

Возможно, это недостаток.

Только двое присутствующих на борту не знали, что в предыдущие две недели генерал-полковник активно собирал информацию о госпоже Рудницкой и ее безмолвном спутнике. С расспросами он обращался ко всем, до кого мог дотянуться из больничной палаты.

Генерал-полковник, на тот момент еще не и.о. главы СБ ЕРФ, а полновластный руководитель одной из служб в ее составе, месяц с небольшим назад так неудачно “поскользнулся и упал”, что лучшие специалисты Здравохраны собирали его буквально по клеткам. Исключительно из расположения, которое глава Здравохраны ЕРФ господин Коваленко питал к советнику президента ЕРФ господину Волкову.

Важную роль тут сыграло и то, на чем именно так удачно поскользнулся Габриэлян.

Едва выйдя из искусственной комы, мешанина проводов, швов и осколков костей в перерывах между операциями и процедурами пробавлялась единственным, что не запретили: потребляла информацию. То, что одним из предметов интереса стала госпожа Рудницкая, не вызвало подозрений: Латинская Америка оставалась «горячей зоной», а госпожа Рудницкая со своими рецивилизационными ресурсами и полномочиями и своими обширными контактами среди нелегалов – одной из ключевых фигур в подбрюшье региона. Так что если некондиционный начальник официально не существующей СВР (какая собственная внешняя разведка может быть у государства-члена Союза Соединенных Народов, у него только управление по пограничным регионам) желает знать, что она ест на обед, значит, потребно ему, по казенной надобности.

Источниками информации послужили, в частности, старшие. Господин Мелентьев, ныне секретарь делегации, тот самый тип серо-голубой расцветки “бледная питерская моль”, и глава делегации господин Фаттахов, молчаливый как каменный степной идол башкир.

Господин Фаттахов в своих оценках был, как и во всем прочем, сдержан. Его первая и последняя личная встреча с госпожой Рудницкой состоялась почти сто лет назад. Это была первая женщина-старшая, которую он увидел, и она произвела на него впечатление помеси дружелюбной шаровой молнии с разозленной дикой кошкой. Господин Фаттахов, глава недавно созданного Агентства по федерализации, старший, чей возраст перевалил за сотню, не ожидал увидеть призрак из прошлого через пару недель после разговора, и теперь чувствовал себя неловко.

Господин Мелентьев, глава Системы федеральных архивов ЕРФ, практически ровесник господина Фаттахова, в оценках был куда менее сдержан, а так как в свое время пять или шесть лет пребывал под крылом госпожи Рудницкой в роли нелюбимого пасынка, то много от нее претерпел, и живописал этот опыт в красках. Преимущественно в черно-багровых тонах.

В силу особенностей перестроенной нервной системы высокие господа были чрезвычайно злопамятны, а память у них была вообще идеальная.

Так что теперь господин Мелентьев чувствовал себя вдвойне неловко: как сплетник, застигнутый на месте преступления.

Немногие знали, что пара высоких господ прибыла сюда с другого конца планеты по личному приглашению Аркадия Петровича Волкова, на момент приглашения - живого и здравствующего, если такая формулировка уместна в отношении старшего четырехсот с чем-то лет от роду.

Совсем немногие: господин Рыбак и товарищ Габриэлян.

Свою команду товарищ генерал-полковник - который, кстати, ненавидел, когда к нему обращаются по званию, мундир не носил, обычаи Службы не соблюдал, а праведный гнев господина Рыбака пропускал мимо ушей, - не предупредил. Во-первых, он ревностно оберегал секреты бывшего шефа. Во-вторых, очень любил репутацию человека, у которого можно справиться обо всем. Ну и главное - он попросту забыл, что пока он лежит в медицинском агрегате, более всего похожем на гибрид кювеза и барокамеры, и заглушает скверные ощущения информационным запоем, его команда работает в усиленном режиме и не успевает отслеживать все.

Так что трое его спутников наслаждались и зрелищем, и сюрпризом. Габриэлян, правда, тоже не знал, что господин Рыбак припишет гостей в состав делегации и даже слегка задержит вылет, чтобы те успели.

Совершенно никто (кроме, возможно, господина доктора разнообразных наук Бьёрна Энгеля) не знал, что госпожа Рудницкая, как раз в силу особенностей положения доктора Бьёрна Энгеля, потеряла несколько дней – необходимых на то, чтобы связаться с закопавшимся в джунглях нелегалом и доставить этого нелегала туда, где его примет дипломатический транспорт – и уже в этом транспорте узнала, что приглашающее лицо мертво, а приглашение, тем не менее, остается в силе. Не только в части, касающейся доктора Энгеля, но и в отношении самой Рудницкой.

Только сама госпожа Рудницкая знала, что с того самого момента пребывает далеко за гранью нервного срыва, а странная компания людей и старших не улучшила ее настроение. Назначение в Аахен - в режиме из аэропорта в аэропорт, после короткого видеоразговора с господином Рыбаком, - его тем более подпортило. Оказалось, что есть куда.

Именно сейчас ее предельно раздражало множество новых лиц, голосов и запахов. Хуже прочих же был ценный генерал-полковник, которому надлежало пребывать в каком-нибудь морском санатории СБ, а вовсе не скакать по трапам и проходам с угловатой резвостью кузнечика или человека с перебором блокад и анестетиков в организме.

Высокие господа обладали чрезвычайно чувствительным восприятием, а также псевдоэмпатией - комплексной способностью считывать эмоциональные и физиологические характеристики биологических объектов. Именно поэтому высокие господа обычно терпеть не могли в своем окружении людей с какими-либо отклонениями и проблемами со здоровьем. В самом деле, трудно работать, если над ухом постоянно сверлят… В общем, данный биологический объект был госпоже Рудницкой в поле зрения не нужен. Сам объект только что пришел в тяжелое раздражение, странным образом никак не связанное с госпожой Рудницкой - а в остальном излучал фоновое благополучие, и этим, пожалуй, мешал больше всего.

Никто – кроме присутствующего лица смешанного статуса, Андрея Робертовича Кесселя – не знал, что исходной причиной внезапного раздражения была слезница, то бишь жалоба, официально направленная по открытой связи господину Рыбаку. Писала главная база томторского горнопромышленного клана с новаторским названием «Томтор-Рудник». Суть жалобы состояла в том, что ввиду скоропостижной кончины верховного советника при Священной Особе Императора Земель-под-Солнцем господина Уэмуры Рэйдзи и гражданского конфликта в Ниппоне, затронувшего, естественным образом, и Сибирь, «Томтор-Рудник» со своим уязвимым приполярным положением и своими редкоземельными остался без официального политического покровительства и части экономических каналов… и только что получил предложение о вассалитете от Экономического совета при правительстве Североамериканской Конфедерации. Отказа предложение не предусматривало. Хамство действительно неприличное, даже по нынешним неверным временам, только вот жаловаться на него Т-Руднику следовало, например, в Омск, столицу совершенно независимого государства Сибирь. Ну или «верховному королю» Союза - в Аахен. Но никак не в Москву.

Вернее, у Т-Рудника имелись причины жаловаться именно в Москву, правительству соседней Европейской Российской Федерации – но причины эти образовывали даже не государственную тайну, а нечто похуже. Потому как разговоры у ЕРФ с многочисленными сибирскими анклавами шли вовсе не о покровительстве, а, как бы это деликатней выразиться, о слиянии активов. Естественно, минуя Аахен. Томторское руководство безусловно понимало, какой механизм запускает, подавая свою жалобу официальным порядком – и рассчитывало либо взять мзду за молчание, либо обскакать соседей по уже идущему переговорному процессу, либо… жизнь за Полярным Кругом, в целом, не способствует здравому мышлению ни у людей, ни у перестроенных, так что резоны у руководства Т-Рудника могли быть самые неожиданные. Так или иначе, но благодаря жадности американцев и неразумной инициативе Томтора, характер нынешних отношений между ЕРФ и (пока что) частью (пока что) совершенно независимой Сибири мог стать общим достоянием в самый неподходящий момент.

Поскольку глава Экономического совета, господин Орландо Торрес, свою заявку собирался направить именно что в Аахен.

Сама по себе претензия Конфедерации на ценный сибирский рудник была делом глубоко заурядным. Таких претензий на протекторат в Аахен каждый день поступало по паре, и обычно все они так или иначе разрешались стандартными средствами - от официального удовлетворения запроса до поединка между представителями претендующих сторон, включая взятки и обмены, но не ограничиваясь ими.

Дополнительной проблемой было то, что жадный и неразборчивый господин Торрес, на поверхности – пожиратель всего, что плохо лежит, а по существу - изоляционист и сепаратист, был идеальным кандидатом в союзники для Европейской России, но сам такого мнения явно не разделял, намеков не понимал, от увертюр отбивался клешнями и щупальцами – и за последние годы предпринял несколько убедительных попыток обезглавить российское руководство. Понятно, что на его позиции сказывалось традиционное аахенское “разделяй и властвуй”, но вот причины, по которым Торрес следовал официальным курсом с таким энтузиазмом, оставались для Габриэляна загадкой уже пятый год. Разобраться в том, что укусило Томтор, генерал-полковнику было проще.

Но безумные инициативы, параноидальные контринициативы, необходимость срочно обеспечить «легенду», объясняющую поведение Т-Рудника для всех внешних наблюдателей, и подвести под эту легенду экономическую базу, которая выдержит попадание ядерного заряда и бригады аудиторов из центрального статистического управления – это все-таки быт. Рутина. Потом временное начальство генерал-полковника Габриэляна вдруг проснулось, вышло на связь, и брюзгливо сообщило, что предмета для беспокойства нет - и не было, вопрос давно решен и с господином Торресом тоже решен – и вообще, займитесь делом. Вот после этого генерал-полковник не меньше минуты внимательно смотрел в точку, из которой исчезло лицо господина Рыбака, а оттаяв, пришел в сильное недовольство собой и миром. Форма начальственного высказывания – и то обстоятельство, что, оказывается, обеспечение безопасности не является для врио начальника Службы Безопасности ЕРФ делом, не имели к этому никакого отношения.

Некоторое время после того генерал-полковник был занят тем, что искал выходы на прочих лиц, приближенных к господину Рыбаку. Впервые за всю карьеру ему казалось, что он занят чем-то странным: окольными путями вызнает то, что можно было бы спросить прямо. Что там за договоренности с Конфедерацией, когда они случились, что охватывают… Генерал-полковник Габриэлян списал это смутное ощущение неправильности на свое физическое состояние и усталость. Ничего ведь не изменилось, всегда так было. Ни о чем, выходящем за пределы служебных инструкций, никого напрямую не спрашивай - не ответят, потому что если ты спросил, а тебе ответили, вы уже в заговоре и тонуть, если что, будете вместе. К тому же, знал же он про планы на Сибирь, так с чего бы ему не знать и про подковерный сговор, который непосредственно с этой Сибирью и связан? Разве что с того, что на момент сговора он, кажется, опять лежал в искусственной коме, а переговоры происходили с глазу на глаз. Второе непосредственно выводилось из того, с каким трудом ему вообще удалось что-то нащупать.

“А в целом, обычная же практика, будни Службы, стало быть, раздражение - от общего самочувствия, от обещанной на долгие месяцы вперед астении и прочих интересных симптомов, верно?” - мог бы сказать себе генерал-полковник, но был пока что слишком занят делами поважнее рефлексии.

21 июня 2129 года. 15:16:25. Место: Аахен. Жанр: пророчество. “И вдруг, о ужас! на стене рука явилася в огне — и пишет. Буквы под перстом переливаются огнём.”

Эта живая скульптура в роскошном многоцветном костюме, тщательно реконструированном по барельефам, иллюстрациям и научным работам, этот высокий сумрачный владыка с бородой, заплетенной в косички - не древний библейский царь Навуходоносор, а заместитель главы Единой Координационной Службы Рецивилизации, господин Джераб Хошаба. Настоящий, реликтовый ассириец. Золото его и шитье его - периферийного производства, куплено за полную цену: “мы не подаем милостыню и, принося в регион высокие технологии, всячески заботимся и о формировании рынка, и о сохранении местных ремесел”

Вокруг него - аахенский бал, собрание наиболее могущественных старших ССН и их гостей и помощников, а также людей на ключевых постах: главы государств - членов ССН и референты высоких дам и господ. Остальным, даже перестроенным рангом пониже, места здесь нет.

Основная часть украшений и развлечений не предназначена для восприятия людей, в лучшем случае им нужны специальные линзы, усилители звука, анализаторы запахов. Даже с ними разобрать оттенки аромата живых цветов-гибридов или не менее сложные оттенки подсветки, играющей на лепестках благоуханного гибрида невозможно, оценить утонченность оформления - тем более.

Зато хищный интерес к драке, кровопролитию, насилию можно оценить невооруженным взглядом. Волны интереса бегут по залу, заставляют обратить внимание, прислушаться, даже повернуться к дальнему углу. Розоорхидейные гирлянды в жемчужной световой пене позабыты.

Живая скульптура и воплощение этичного прогресса мановением ока включает трансляцию из зала для своей начальницы, госпожи Ханы Цабар. Трансляция перекрывает на ее мониторе все текущие расчеты и окна бесед. Зрелище того стоит.

На той стороне экрана никто не удивляется самоуправству. Госпожа Цабар, черна она и прекрасна и цветет как пустыня весной и как кактус на переломе времен, твердо держит нейтралитет, пять дней назад летала в Москву по делам своего ведомства – и из всего тамошнего руководства встречалась только с руководителем ерфовской Здравохраны. Демонстрация в обе стороны. Теперь она теребит золотую кисточку на перчатке и с большим интересом смотрит, как Лис Кастро, миротворец Кастро, Кастро «забудьте слово война», Кастро «мы их одной экономикой додавим обратно в разум», Кастро «нам нужен прогресс» собирается свернуть шею второму лицу в евроссийской делегации – и всей своей громогласной политике заодно.

Зачем, за что, почему - она не слышит, и в записях этого нет. Запись начинается с “командир отзывался о вас как о разумном человеке”, и это ответная реплика, перед которой человек в очках - мало ему температуры для эпатажа, - отдернул глушащий полог.

- А что это с ним? - интересуется госпожа Цабар.

Ассирийский царь понимает ее без уточнений. Информации у него нет. Человек прибыл уже в таком состоянии, в нем же и явился в бальный зал, скандализируя присутствующих и вызывая у слишком многих приступы контролируемой, но раздражающей агрессии.

- Под танк попал?.. - наполовину шутит он.

- Хм-м. А с кем он?

Ассирийский царь переводит камеру на зал, дает панораму. Оба они замечают в противоположном от каминов углу знакомый силуэт и трехцветный флажок-тэг над ним. Если бывший рецивилизатор господин Фаттахов поторопится, то успеет вмешаться.

Вот тут, пожалуй, и до второй Полуночи недалеко.

“Если Кастро оторвет голову евроссийскому инвалиду, а Фаттахов оторвет голову Кастро - а он оторвет, конечно” - госпожа Цабар не сомневается в старом знакомом и бывшем подчиненном, в двух старых знакомых и бывших подчиненных. - “Дальнейшее просто непредсказуемо. Что бы себе ни думал Кастро, затевая эту авантюру и провоцируя противника на вызов. Может быть, конечно, провоцировали его самого. Не так уж важно. Возможно, это очень кстати. Возможно, это и послужит минимальным необходимым воздействием, и нам не придется…”

Псевдоэмпатия старших не действует через средства коммуникации, даже специально настроенные под их спектр восприятия, но господин Хошаба и его повелительница чувствуют в унисон.

Они ненавидят.

Раскаленной добела ослепительной ненавистью ненавидят всех троих. Мало, мало вам, безумцам, было войн прошлого века? Мало вам мира, до сих пор на две трети лежащего в руинах? Мало миллиардов смертей? Мало исчезнувших с лица Земли народов? Вы опять готовы приняться за старое?

Хуже всего в глазах госпожи Цабар то, что двое из троих - ее бывшие соратники. Не одно десятилетие отдали Службе Рецивилизации, все знали, все чувствовали лично, и на тебе! Верно говорят, нет никого хуже и ненадежнее бывших.

- Хорошо, что нам не нужно, – вслух вздыхает госпожа Цабар. И всякий поймет ее верно. Служба, координирующая восстановление цивилизации на тех самых руинах, нейтральна по определению. Их никто не тронет, они – одна из причин существования Аахенского Союза, ни одной из стран, никакому кластеру стран не поднять их задачу поодиночке. Их никто не тронет и они никого никогда не тронут, не захотят и не смогут – нечем.

Заместитель тоже поймет ее верно: “Хорошо, что нам не нужно, больше не нужно учитывать их интриги, их глупости. Процесс идет. И происходящее, возможно, еще сыграет нам на руку”

Наискосок от Хошабы господин Морис Такон, серо-синий словно край суданского неба за полчаса до восхода, и в рассветно-лиловом, идеально дополняющем его собственный цвет лица, не успевает (и это само по себе интересно) убраться с дороги – и глава делегации Европейской России просто переставляет его вбок, как шахматную фигуру. Одно движение по горизонтали, будто зал вокруг сдвинулся. Черная молния перечеркивает рассветные облака. В прежние времена, сразу после Поворота, за такое тут убивали. Времена не так уж изменились, но представитель цивилизации тем и отличается от варвара, что убивает там, когда нужно, тогда, когда нужно, а во всех прочих случаях – воздерживается. Если нет прямой необходимости действовать (а она уже прошла) – не действуй. И господин Такон, глава секретариата и протокольного отдела ССН, бездействует – то есть, информирует о происходящем всех отсутствующих заинтересованных лиц, включая господина Рыбака и Службу Безопасности аахенской цитадели. И господин Рыбак, и Служба Безопасности, конечно же, все видят сами, но именно такие маленькие жесты вежливости и позволяют предотвращать очень большие конфликты.

Вызов – как все прекрасно отнаблюдали – брошен частным лицом частному лицу, открыто, демонстративно - любая запись покажет, что “полог тишины” отключил именно человек. Если за этим вызовом последует второй, он также будет избавлен от политического измерения. Об этом позаботятся. Просто все непосредственные участники дискредитируют себя как дикари… кроме, возможно, слегка температурящего человека, если он останется жив. С другой стороны, и репутация дикаря бывает полезна, дикарям позволено многое. Так или иначе, столкновение сожжет горючий материал и исчерпает себя, а дальше все события пойдут обычным ходом. Господину Морису Такону не кажется, что он уговаривает сам себя. Высокие господа его возраста не склонны к самообману на этом уровне, поэтому он точно знает - уговаривает.

А глава делегации ЕРФ господин Тимур Ирекович Фаттахов летит через бальный зал, бестактно расталкивая встречных, и думает только: “Не успеваю”.

21 июня 2129 года. 15:16:28. Место: Аахен. Жанр: плутовской роман. “Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить?”

Медленно, очень медленно в раскаленный промежуток между дуэлянтами влетает белый голубь. Нет, не голубь. Платок иссиня-белой ткани со стразовой окантовкой.

Ткань расправляется в воздухе, сворачивается, вновь расправляется.

Падает на пол. В переменчивом подводном свете бального зала платок кажется то синим, то серебряным. Но он белый. Как платье дамы, сделавшей шаг вперед.

- Дуэль отменяется, - звучит слегка надтреснутый голос.

Дуэлянты переводят взгляды друг с друга на нее. На рукава, вдруг ставшие асимметричными: один по запястье, другой по локоть. Кажется, оба в унисон вспоминают, есть ли что-то подобное в обычаях послеполуночного мира.

Кажется, нет.

Теперь-то точно будет.

Это уже не вестерн, это был бы рыцарский роман, будь обычай прекращения поединков освящен традицией.

Дама в белом берет под руку господина Кастро, улыбается над плечом второго дуэлянта подоспевшему господину Фаттахову, который тоже берет под руку Габриэляна, но вовсе не так легко и изящно. Они сейчас в перекрестье сотен глаз, и никто ничего не говорит.

Оказавшись за пределами круга, генерал-полковник смотрит на руководителя делегации и сообщает:

- Тут где-то должен быть мой чай. Вряд ли он успел остыть.

Тимур Ирекович Фаттахов кивает и чуть отступает в сторону. Искать чай он явно не собирается. Хотя чай и ему бы не помешал. Только что он выразил тактильным кодом весьма решительное намерение собственноручно пресечь несуразное бытие генерал-полковника Габриэляна в случае дальнейших эксцессов. Кажется, безрезультатно.

Освободившийся антагонист что-то около десяти секунд стоит неподвижно. Потом пожимает плечами – и исчезает. Последней в воздухе растворяется улыбка. Возникший на его месте грустный слегка близорукий горожанин, выглядящий на очень усталые тридцать, достает из того же воздуха футляр. Вынимает очки. Аккуратно протирает их – не платком, что вы – специальной странно пахнущей тряпочкой. Надевает. Чай - в прозрачном рубчатом бокале, с хитрой полочкой, удерживающей на поверхности тонкий кружок лимона - успел слегка обесцветиться, но и правда не остыл. Вежливый пар не задерживается на стеклах очков, его тут плохо примут. Человек делает глоток. В аппаратной российского анклава синяя черта становится желтой.

- Чем мотивируешь? - спрашивает ракушка за ухом.

- Большинство не успело испугаться, - отвечает ларингофон. – Но испугается сейчас. Можно ждать каких угодно глупостей.

- Более серьезных? - вздыхает ракушка.

- Намного.

Начальник смены смотрит на ничем не огражденную сцену несостоявшейся дуэли – меры безопасности? Какие меры безопасности? Все, кто приглашен на прием, способны позаботиться о себе. – и коротко смеется.

- Вот почему здесь и сейчас. Камин же.

Дежурный кивает.

Все перестроенные опасаются огня – это один из немногих действенных способов повредить им. Все перестроенные теплолюбивы. Устроиться в кресле перед открытым огнем – приятная демонстрация силы и независимости… сначала это делают нарочно, чтобы показать, что могут. Потом для удовольствия. Потом забывают. Вот, и господин председатель тоже, кажется, не помнил, что поверхность за его спиной нагрелась не сама по себе.

- Но чем он его туда…

- Нашел бы чем, - спокойно отвечает рыжий дежурный.

21 июня 2129 года. 14:45:00. Место: Аахен. Жанр: одиссея. “Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына”

Человек в очках останавливается, разворачивается всем корпусом:

- Вы говорите это, - в прозрачную паузу за стеклами очков вмещается на унцию удивления, на полторы унции презрения и столько гнева, что пол и стены, кажется, исчезают, выпадают куда-то в соседнее измерение, - мне?

Это называется “волна” - обиходное название для направленного психоэмоционального воздействия. Бить “волной” умеют только высокие господа, да и то не сразу после перестроения. Требуются навык, сосредоточение и внутренний ресурс.

В данном случае все наоборот, все неправильно: ударивший - человек, а тот, в кого полетел черный сгусток гнева - старший. Во всех смыслах старший, самый древний из ныне присутствующих на политической карте бессмертный, господин граф де Сен-Жермен, в настоящий момент – скромный консультант в области… кажется, экологии управленческих систем. Высокие господа не умеют забывать, но господин де Сен-Жермен не хочет помнить – и не помнит. Консультант. При каком-нибудь временном комитете какой-нибудь подкомиссии невесть чего. Господин Никто. Хорошо воспитанный никто может позволить себе много больше, чем задавленный иерархией кто-то, даже если этот кто-то, например, император. Истина времен Одиссея. И тут обнаруживается, что только что другой кто-то позволил себе больше. Пренебрег не законами общества, а законами природы.

Направленное воздействие в исполнении… все же человека, как с интересом отмечает господин де Сен-Жермен, разменявший седьмую сотню лет, не приносит высокому господину никакого ущерба. В отличие от простых смертных он не умрет на месте от остановки дыхания, не умрет часом позже от обвального отказа всех систем организма.

Будем честны, “волна” в исполнении Габриэляна и человека не убила бы.

Все же господин граф, уже успевший аккуратно вернуть на место прохладные стены, светло-золотистый пол и, конечно, Брамса, озадачен.

В сущности, а что такого он сказал? Витиевато поприветствовал российского спецслужбиста на заоблачных высотах Аахенской Цитадели. Ну подпустил веер намеков, полунамеков и подтекстов, ну перышком пощекотал профессиональное самолюбие - что же так негодовать-то?

Особенно в нынешних обстоятельствах.

Бал третьесортный, это не бал, а прием в американском анклаве московской Цитадели какой-то. Перекормленные птицы поют нескладно, цветы понатыканы безо всякой гармонии и вкуса, зато в безумных количествах, аромадизайнер явно страдал аносмией, московская камарилья сговорилась и убила смутьяна, посмевшего угрожать миропорядку оружием массового поражения.

“Очень мило с их стороны”, думал до разговора с недобитым ерфовцем господин граф де Сен-Жермен. “Сделали это, конечно, не сами, а вероятно, руками Бьёрна Энгеля, потому что доктор Энгель справится с кем угодно и достаточно ценит экологию, чтобы вмешаться. И теперь представители камарильи приехали в Аахен, вооруженные до зубов, с вещественными доказательствами – убийцей и помощником убийцы, как бы на переговоры с господином Кастро, а на самом деле - кланяться и договариваться с господином Никто, в надежде, что за такую услугу он поможет им сохранить лицо…”

Расчет не хуже прочих, но потребна редкостная провинциальная наивность, чтобы думать, что никто – и Никто - и словом не помянет их скучное предсказуемое предательство.

Теперь Господин Никто готов был поверить, что в Москве произошло что-то совсем другое. Он редко ошибается в таких вопросах, но и волной люди швыряются не так уж часто. Но даже если и ошибся - зачем так шуметь? Он не сказал ничего, чего нельзя было бы услышать от половины присутствующих в этом зале. Ну посмеялся, слегка. Ну попробовал на прочность. Ну намекнул, что славы определенного рода молодому человеку уже не избыть, осталось только ею пользоваться… то есть предавать дальше. Здесь, на заоблачных высотах мировой политики, все так разговаривают.

Все высокие господа, по крайней мере.

К ним бывший любимчик покойного Волкова не относится, как подсказывает господину графу зрение перестроенного. Несмотря на “волну”, на умение собирать в острый ядовитый конус свои эмоции. Несмотря на очень знакомую интонацию.

Определенно - человек.

Господин граф озадачен, но вовсе не оскорблен. Господин Никто, древнейший из игроков, может позволить себе многое. Он не выносит одного: скуки.

Сегодняшний бал едва ли будет скучным, несмотря на второсортную работу оформителей.

21 июня 2129 года. 15:17:20. Место: Аахен. Жанр: хоррор. “Десять негритят отправились обедать…”

Обмен репликами между господином Хошаба (рожденным в воскресенье) и госпожой Цабар (опунцией индийской, колючей снаружи и сладкой внутри) уходит в зашифрованный режим и становится несколько хаотичным, будто липкая лихорадочная жара джунглевой зоны посмела наложить муссонную руку на слова и мысли.

- Что здесь делает наш персонал? – сотрудников своих госпожа Цабар знает наизнанку, тем более, что не узнать госпожу Рудницкую затруднился бы и слепой. – Как уволилась? По какому собственному желанию? У вас система спятила?

И то сказать, лица, прошедшие перестроение по методу Сантаны, не числились гражданами, только персоналом – и не обладали гражданскими и прочими правами. Уволить их могли, со службы и из жизни, а вот уволиться самостоятельно…

- Перевелась? Куда? Какой исследовательский центр? В каком Зеленограде? Руководителем какой программы?

Какой? Новой. Совместный проект правительства ЕРФ, местной Службы Рецивилизации и местной Здравохраны. Госпожа Цабар осознает, что некий проект действительно упоминался пять дней назад… как возможное будущее, а не как состоявшееся настоящее, для которого крадут персонал с горящего участка. Возможно, она поняла собеседника неправильно. Возможно, он ее тоже понял неправильно. Возможностей слишком много.

Еще праматерь всех кактусов осознает, что троянской войны не будет. Что она не понимает – почему. Что она не понимает - опять-таки - слишком многого. Зато госпожа Рудницкая – явно понимает, и она, в отличие от всех прочих, кажется, еще не превратилась в «бывшую» свою, пока.

- Надо смотреть глазами, – констатирует госпожа Цабар. Это значит: вертолет, аэродром, самолет, Аахен. Возражений она не слушает и не слышит.

Ассирийский царь не рвет на себе бороду - бессмысленно и бесполезно.

21 июня 2129 года. 15:18:50. Место: Аахен. Жанр: загадка. “Следы многих преступлений ведут в будущее.”

“Ничего не знаю, он на больничном” отвечает почти мгновенно господин Рыбак из Москвы. Впрочем, не раньше, чем белый лоскут долетел почти до самого пола. Господин Такон улыбается уголком рта. Само присутствие в бальном зале Цитадели Аахена человека в подобном состоянии - это даже не вызов всем присутствующим, не пощечина неписаным правилам, а гораздо более сложное послание, которое еще предстоит расшифровать. Но провокация, несомненно.

Гиперсемантизация - беда сообщества старших, знает господин Такон, одновременно находящийся в бальном зале, в системах коммуникаций и в рыжем южном городе, вокруг которого намотана его память. Иногда усталый человек в отлично сидящем смокинге - просто человек. Иногда, но вряд ли в этот раз. Слишком уж он был заметен, включая точный оттенок темно-серого. Ярко сияющая наживка в чьем-то плане. Может быть, даже в своем собственном. Господин Такон не знает, почему господин Кастро бросил из всех обвинений наиболее безумное. Господин Такон – один из немногих, может быть, четверых присутствующих, кто это обвинение слышал, и он не понимает ни причины, ни формулировки.

Наследовать своим жертвам - обычная практика сообщества старших. Именно так покойный господин Волков занял пост советника при президенте. Именно так убитый им Рождественский за десятилетия в ССН стал самым сильным в ЕРФ. Именно так сам Кастро приобрел многое. Высокие господа и дамы, по мнению официальной науки, наполовину хищники. Они убивают ради добычи, и не видят в том ничего, кроме естественного хода вещей.

“Так по каким, спрашивается, “вашим правилам” и чего не знал-то? Впрочем, где правила сообщества старших, а где этот человек…”

Не знает господин Такон, и почему эти слова остались под пологом, из-под которого господин Такон вышел примерно минуту назад с обещанием Кастро, что тот решит текущую проблему – и почему на них ответили публичным вызовом. На первый взгляд – самоубийственным.

Конечно, если бы покойный господин Волков погиб вследствие разногласий со своим бывшим референтом, это могло бы объяснить и состояние, и присутствие референта. Слухи о московском перевороте ходили в Аахене с первой минуты. Уж больно неожиданно отбыл в мир иной советник президента ЕРФ, так и не доведя до конца проект “Харон”.

Впрочем, реакция человека, Габриэлян его фамилия, ничего не доказывает и не опровергает. Невиновный мог бы повести себя точно так же. Особенно, если данный отдельно взятый невиновный любит играть с теми, кто стоит выше в физиологической иерархии – а он любит или хочет, чтобы о нем так думали. Официально он своими руками убил двоих старших, причем одного - публично, в формате шоу. Неофициально… разные ходили слухи, и господин Такон, бессменный ответственный за протоколы, церемонии и этикет, знал их практически все.

Господин Такон не был уверен, что причины за брошенным обвинением те же, что за самим столкновением – политические. Конечно, Кастро обещал решить проблему - но не так же? И что из этого следует для секретариата? Необходимость не спускать глаз с господина Кастро. Гражданина Габриэляна, находящегося в Аахене – как только что выяснилось – в качестве частного лица, видимо, для поправки здоровья, защитят и так, и если он приложил руку к смерти Волкова – и особенно, если он его не убивал.

Сейчас у господина Такона есть насущная задача в пределах его компетенции: погасить следующую точку напряжения, которой является он сам. Сдвинутый с места господин Такон касается рукава евроссийского вышибалы и говорит в обращенное к нему ухо: “Вы знаете, что чай раньше читали лекарством? Мы лучше выпьем вина, не правда ли, Тимур Ирекович?”

21 июня 2129 года. 15:20:00. Место: Аахен, где-то в Цитадели. Жанр: поток сознания. “И мы констатируем этот факт, а дальше - не наше дело”

Время подлежит обсуждению. Необсужденное, неузнанное время пройдет насквозь и окажется позади, в прошлом. Может быть, личное время просочится вслед за ним, туда же, как вода сквозь фильтры. Может быть, оно вытечет все. Время подлежит, но его трудно увидеть изнутри. Если ты – высокий господин и живешь в нем, как рыба в реке, отделив свою воду слоем чешуи. Если ты - высокий господин, и смотришь на этих рыб извне, все равно трудно. Время – это расстояние от события до события. Сейчас его нет.

Внутренняя война в Ниппоне, движение в Сибири, стремления Америки - не новость. Новость - дивной избирательности молоток, возникший на орбите, там, откуда его не сбить никаким бумерангом, серебряный молоток, боек в космосе, рукоятка в Москве. Можно сказать, скипетр. Но высокий господин, повесивший его в небесах, потребовал не власти, а реформ. Двухслойная бюрократическая система, где лучшие из людей со временем становятся высокими господами, чтобы вечно служить человечеству, питаясь им – должна измениться. Он все еще требует. несмотря на то, что мертв.

Умер – так же внезапно и бесповоротно, как делал все. Тело – какое тело на пятом столетии жизни? Какое спонтанное исцеление в эти годы? – кремировано, пепел лежит в плоском черном пенале и ждет отправки наверх, в куда более черные и холодные небеса. А пока пересыпается там в пенале, шевелится, шепчет. Иначе ничего не объяснить.

Высокие господа, ограниченное число высоких господ в ограниченном пространстве, образуют пирамиду, как просыпавшийся песок. Неограниченное количество высоких господ на неограниченном пространстве образует пустыню. Тоже как песок. Впрочем, это интуитивная очевидность – никто не пробовал. Но когда у ограниченного числа высоких господ исчезает верхняя песчинка, все прочие составляющие меняют внутреннюю форму, теряют старые связи, образуют новые, слои ползут, и несколько слитных событий спустя пирамида снова смотрит в небо точкой вверх. В этот раз, в Европейской России – тоже. Точка есть. Она ощутима. Почти видна. Воображаемая. Вовне и выше плоской вершины пирамиды.

Они не трогают пирамиду. Они смотрят.

21 июня 2129 года. 15:25:00. Место: Аахен. Жанр: производственный роман. “Если б я был честный человек, сколько бы народу в Европе полегло!”

- Что он сделал? - спрашивает госпожа Рудницкая, дойдя до ближайшего конуса молчания.

- Ничего, - честно отвечает господин Мануэль Кастро Ренарт, а для госпожи Рудницкой с давних пор Лис Кастро, почти уже бывший председатель Чрезвычайного Комитета по урегулированию. Все равно запись из бального зала доступна всем. Наверняка уже стала хитом. - Я ошибся. Принял его за… долго объяснять.

Госпожа Рудницкая молча ждет. Отчего-то вспоминает, что глаза у человека светло-карие, почти желтые. Как в этих глазах мелькнул нехороший огонек при виде задремавшего в кресле младшего из команды, Олега. Очень милый юноша с очень заметными кругами под глазами отрубился в обнимку с планшеткой, и Габриэляну это явно не понравилось. Явно ли? Нет, читать его было слишком сложно даже и госпоже Рудницкой, и не только из-за хаоса биосигналов, медицинской аппаратуры, имплантатов и контроллеров. Сам человек тоже был каким-то, на ее вкус, электронным, но не робот Вертер, а что-то из плохих роботов Кэмерона: «Мне нужны твоя одежда, сапоги и мотоцикл».

- Не буди казака, ваше благородие...

Желтые глаза на мгновение коснулись ее лица, а потом слегка расфокусировались: человек полез искать цитату. Точка “третьего глаза” была почти незаметна между густых бровей. Он вдруг заметно поежился и молча вернулся в свое кресло.

- Ты всерьез, - медленно говорит женщина за гранью нервного срыва. - Ты это ему. Нам. Мне.

- Я даже не знал, что ты здесь в их составе.

Госпожа Рудницкая приподнимает бровь. Слова тут не нужны. Если глава принимающей стороны не знает о составе делегации ЕРФ, если этот глава - Мануэль Кастро Ренарт, если он сидит тут, отключив систему подсказок…

Она молча смотрит. Вот Лис Кастро, во всей его двухметровой красе, центнер с лишним перестроенной плоти, упакованной в смокинг марсала и брюки того же оттенка, любимый его цвет, и весьма идущий к бледному золоту кожи и тяжелым четко вырезанным чертам лица. Многие перестроенные ничего из себя не представляли, пока не стали варками, а господин Кастро был хорош собой и до того. Краса и гордость сефардского племени, с подобающими гордым носом с горбинкой и темными миндалевидными глазами в ореоле завидных ресниц. Томность взора, впрочем, скорее вызвана отчаянием.

Госпожа Рудницкая касается его плеча. Кастро - один из немногих варков на планете, к которому она относится с давней и неизменной симпатией.

- А вот кто-то знал, потому что у меня украли платье.

- Какое?

- Бальное. Дизайнерское, местной марки. Изумительно китчевое. Так за кого ты его принял?

- За корпоративного психопата.

Женщина за гранью нервного срыва фыркает - то ли смеется, то ли плачет, потому что высокие господа не чихают.

- Лис, ты бревно!

- Иансан… я уже все понял. Я ошибся.

- Лис, я не знаю, в какой ломбард ты сдал мозги, но придется их срочно выкупить. Потому что…

Она кладет ладонь ему на грудь чуть ниже бабочки и отстукивает пальцами что-то, что нельзя ни подслушать, ни прочитать по губам. Потому что на них смотрят, конус глушит звуки, но оставляет картинку. У них с Кастро есть свой код, личная версия, из тех времен, где они были Иансан и Шанго, а господин доктор Энгель - Ошосси, Охотником. Те дни были хорошими для всех них.

Нежно-золотистый - до инициации оливковый - господин Кастро не бледнеет, зато окончательно перестает дышать. Неприличное в смешанном обществе поведение. Прав господин Такон: дикари и есть.

Пять минут спустя они выходят из конуса, вновь под руку, галантный элегантный хозяин и его изящная спутница. В - зале упорядоченное движение танцев, броуновское движение фланирования. Почти каждый взгляд прикован к выходящей паре, но это ненадолго. Мгновение, другое - дальнейший анализ можно вести и по памяти. Эпизод общей продолжительностью шесть с половиной минут не остается незамеченным, но становится на свое место в череде прочих событий этого вечера. Приоритет, конечно, за ним, но были тут и другие интересные моменты.

- Какой поединок? О чем вы? Какой вызов?.. - с картинным омерзением интересуется у очередного собеседника господин Такон. Часть омерзения настоящая и вызвана тем, что господин Такон пока не может ни понять, ни выяснить, что случилось и чем закончилось. - С некоторых пор у русских это не в моде. Небольшой обмен любезностями.

Женщина в бело-серебряном платье кладет руку на руку мужчины в черном смокинге. Здесь и сейчас они не глава и член делегации, а гости на балу. По крайней мере, на вид. Они отлично смотрятся вместе - одного роста, в нарядах на пределе контраста: белый, раскаленный до уровня визга, и самый глубокий и холодный из различимых перестроенными черный.

- Он извинится.

- Кто?

- Надеюсь, что оба, - усмехается женщина. - Но обещал мне только Кастро. Проводи меня к вон тому столику. Успокойся. На нас смотрят. Все и всегда на всех смотрят, подслушивают, вынюхивают. Я тоже хочу, чтобы они провалились, но не сейчас. Улыбайся, это всех раздражает. Впервые здесь? Бедолага, и я в третий. За последние шестьдесят лет ничего не изменилось. Те же рожи, только хуже.

На самом деле это диалог, а все, что говорится вслух, предназначено для тех, кто следит за парой зрачками глаз и камер.

Господин Фаттахов сосредотачивается, словно перед спортивным снарядом - и улыбается. Зрелище, как ни странно, вовсе не пугающее.

Непонятно только, откуда в выражении лица столько высокомерия и усталого пренебрежения, когда внутри господин Фаттахов раскален как болид и все еще не успевает, не успевает, летит через половину зала, не видя препятствий, и все равно не успевает, вязнет в воздухе, путается в чьих-то локтях и шлейфах - а когда успевает, госпожа Рудницкая уже стоит под руку с Кастро вот так же как с ним сейчас, а серебристый лоскут бабочкой дрожит на полу. На Габриэляна она едва смотрит, а на Фаттахова не смотрит вовсе.

Господин Фаттахов только в тот момент впервые за несколько лет заметил, что Габриэлян его на полголовы выше и раза в полтора шире, притом заметно плотнее, тяжелее сложен. Уменьшенная модель господина Кастро, атлет. Само явление этой мысли отличалось полной неуместностью, поскольку ни в каких кошмарах Тимуру Ирековичу не должен был привидеться расклад, в котором это могло бы иметь значение. Просто где-то в его правом плече зародилось тепло: напряжение, легкая тень желания дать по морде, здесь и сейчас, без лишних реверансов и бальных танцев. Вместе с желанием идет оценка противника.

Господин Фаттахов поймал краем глаза фланирующего по направлению к ним господина Мелентьева и немного расслабился: этот член делегации и сам на рожон не полезет, и никому не даст. Уболтает и очарует.

“Где он только раньше был? Смотрел спектакль из ложи в бельэтаже?”

Господин Фаттахов плыл в переливчатом воздухе бального зала и чувствовал себя обмотанным липкой лентой взглядов, внимания, ожиданий. Он не мог позволить себе ничего - ни жеста, ни слова. Неприятное было чувство, а Габриэлян все еще стоял как-то боком и вздернув голову, с самой омерзительной ухмылкой, в которую только могла сложиться его физиономия. К счастью - молча.

Порядок действий глава делегации ЕРФ определил так: сначала отправить заместителя в анклав, а потом извиниться перед Таконом.

Следующая неуместная мысль нашептала ему, что неграм и мулатам удивительно не идет послеинициационное изменение внешности: из черных они делаются серо-синими. Синий и дополненный лиловыми оттенками костюма до полного североафриканского пейзажа господин Такон первым предложил выпить в знак примирения и отказаться, конечно, нельзя было - как и показать, что Габриэлян что-то нарушает и как-то досаждает главе делегации своими выходками. Это господин Фаттахов отложил на потом, на задушевный разговор в отдельном надежно изолированном помещении, и вполне возможно, от слова “задушить”.

Пять минут, пять минут - можно сделать очень много. Заместитель был изгнан и не устроил более ни одной сцены. Господин Такон принял извинения. Госпожа Рудницкая говорила о чём-то с Кастро в конусе, положив ладонь ему под шелковый лацкан, чтобы никто не мог подсмотреть ритм пальцев.

“Вот идёт секретарь, господин Мелентьев, и не знает что он без пяти минут глава этой делегации, если сейчас всё не успокоится, если кто-то подхватит инициативу господина Кастро…”

Господин Фаттахов слишком хорошо помнил, как совсем недавно стоял в соседнем зале во главе острого клина, готового рассечь толпу. Он был не настолько наивен, чтобы уповать на то, что все это уже забыто и неактуально. Обиды в Аахене помнят долго.

Человек на трибуне невысок ростом, хрупок сложением, внешний возраст его – это знают все присутствующие – меняется в зависимости от настроения. Сейчас он выглядит очень молодо. Слишком чистый, беспримесный электрический свет обтекает его как вода чужеродный предмет, и даже обычно седые волосы отливают металлическим серым. Оружейным. Орудийным.

По результатам расследования тех и сех инцидентов, утратив доверие к пониманию партнерами принципов обоюдовыгодного сотрудничества и взаимопроцветания, ЕРФ в одностороннем порядке приостанавливает действие институтов ССН на своей территории впредь до урегулирования спорных вопросов согласительной комиссией в соответствии с пунктами 3.9 и 3.11 Устава ССН.

Закончив объявление, Аркадий Петрович Волков сделал один шаг с трибуны, ступив на пористый порфир напольного покрытия - и ожидаемо, предсказуемо ему был брошен вызов. Согласно закону ССН и праву оскорбленной стороны, дважды оскорбленной – наглой политикой главы ЕРФ и убийством господина Уэмуры, его мастера.

Невысокий человек в темно-сером костюме чуть приподнял подбородок, смерил господина Сато Ясуо взглядом, слегка улыбнулся и громко раздельно выговорил:

- А пошел ты на хуй.

Синхронисты бестрепетно перевели тем, кто не знал русского. Большинство в их услугах не нуждалось, к тому же тон сказал все и немножко больше. Советник при президенте ЕРФ Аркадий Петрович Волков изволил послать, куда послал, не главу Центрального Статистического Управления, а весь устоявшийся порядок ССН, всю цивилизацию высоких господ.

Потому что на орбите Земли у него - многофункциональный комплекс, способный эффективно расправляться не только с космическим мусором и случайными метеоритами, но и с наземными целями, в чем мир имел несчастье убедиться.

Посланный господин Сато сделал шаг вперед - и тут же ему навстречу собрался тупомордый каменный клин из четырех или пяти высоких господ из ЕРФ, прибывших с Волковым. Стояли они молча, беззвучно и почти бесстрастно, со злым торжеством, не требующим пояснений.

Из тех же первым был господин Фаттахов, ручной боевик и реформатор Волкова, по меркам Аахена молодой, едва за сотню.

Дуэлью дело не пахло, пахло большой кровью, которой на порфир перед трибуной проливалось немало, а замывать его, по понятным причинам, не приходилось.

- Делегация ЕРФ желает покинуть зал? - спросил председатель легко и непринужденно, только на добрую минуту позже, чем нужно.

- Желает, - ответил не Аркадий Петрович, но молодой федерал. Аркадий Петрович же смотрел на публику в зале со странным, почти нежным выражением лица, и стронулся с места на долю секунды позже остальных.

Очень долгий интервал времени по меркам старших его возраста.

Желающих не нашлось тогда, не находится и сейчас. Они с госпожой Рудницкой плавно движутся по залу, и никто не бросается им наперерез, и не отпускает вслед замечаний, требующих внимания.

Малый зал, украшенный тюльпанами, плюмерией и стаями неоновых попугаев, гадящих ароматными мгновенно тающими кляксами, наконец заканчивается и начинается закругленная анфилада, идущая по периметру главной башни Цитадели Аахена. Здесь, если встать в пролете между окнами, можно разговаривать. Ни попугаев, ни тропических цветов, только отделанные лабрадором стены. Лабрадор, возможно, искусственный, а возможно и нет. На черной радуге глаза отдыхают в любом случае.

- Чем остановили? - спрашивает господин Фаттахов, решивший переквалифицировать госпожу Рудницкую из шаровой молнии в чрезвычайно уместное и дипломатичное существо.

- Недобрым словом и ценными сведениями.

Высокие господа делятся на тех, кто постепенно избавляется от мимики и жестов и тех, кто старательно сохраняет старые привычки. В этом отношении двое высоких господ отлично дополняют друг друга. Господин Фаттахов непроницаем и неподвижен, хотя вроде бы должен выражать последнюю степень гнева, на грани рукоприкладства. Госпожа Рудницкая, кажется, и вполовину не забавляется так, как можно подумать.

Господин Фаттахов не восклицает “Да вы все сговорились, что ли?!”. Не говорит он и ничего нецензурного. Он даже не повышает голос, он его, напротив, понижает и звучит слегка придушенно. Но прежде чем господин Фаттахов успевает довыговорить “Правильно понима…”, светлая тень, бледная моль, шедшая следом, поправляет невидимые очки, словно пародируя Габриэляна, и негромко говорит:

- Я совершенно уверен, что Сен-Жермен спровоцировал их обоих. У вас ведь есть запись из большого зала?

- Нет.

- Ловите. Я наблюдал, - лекторским тоном поясняет Мелентьев. - За всем происходящим в зале.

Через пару минут убедительно доказано, что оба участника несостоявшейся драки в интервале получаса пообщались с господином де Сен-Жерменом, что само по себе неудивительно и ни о чем не говорит. Удивительно только, что после двух реплик господина графа де Сен-Жермена от Габриэляна попросту сдуло, тогда как Кастро и француз пообщались хоть и натянуто, но без заметных со стороны эксцессов. Текста у Мелентьева нет.

Лабрадоровая анфилада пуста, если не считать крошечных камер наблюдения и камерафагов, которые эти камеры гасят на лету. Присутствующие на балу желают знать, о чем говорят ерфовцы, а персонал анклава ЕРФ им в этом посильно препятствует.

Отключая внимание от электронного писка и скрежета наверху, господин Фаттахов взвешивает реплику Сен-Жермена Габриэляну и думает, что “Вы говорите это мне?!” - довольно слабый ответ на хамский букет обвинений. Тут надо… тут надо было немедленно скидывать запись ему лично. Что бы он делал с семисотлетней дрянью - уже его дело. Желание превратить разбор полетов в расчленение отдельных отличившихся пилотов нарастает.

- Я уточнил, - говорит господин Мелентьев, и уточняет: - Я у него уточнил.

- Что? - спрашивает господин Фаттахов, которому именно сейчас трудно выносить бессмысленные уточнения и ждать, пока Сергей Эдуардович дойдет до сути.

- Любит ли он играть в бильярд.

Собеседники таращатся на Мелентьева как на заговорившую пальму.

- Про бильярд подробнее, - приказывает Фаттахов.

- Он оказался рядом, я его спросил…

Из записи и рассказа прорисовывается: вот за плечом экс-председателя Совета и почетного пенсионера Аахена, на минуту оставшегося без спутников, звучит, шелестит вежливое: “Вы любите играть в бильярд, господин де Сен-Жермен?” и через крошечную паузу “В пирамиду?”

- Люблю, - любезно отвечает с полуповоротом корпуса старший. - А вы?

- На самом деле его как ужалили. Так что я уточнил и считаю это доказанным. Для официальной претензии не хватит, наверное, но…

- Ему, - напоминает Рудницкая, - лет так шестьсот, и если бы его ужалили сразу в четырех местах, ты бы это заметил только в одном случае. Он с нами играет. В русский бильярд, браво, Сережа.

21 июня 2129 года. 17:10:00. Место: Аахен, бальный зал. Жанр: готический роман. “Я один превратил обман в высокое искусство, поэтому стал знаменит. Но тут мне открылась иная истина...”

Женщина за гранью нервного срыва сидит в одиночестве у того самого камина. Блестящее платье облегает, обтекает ее серебристыми струями. Очень скучное платье, не то что украденное, которое выбрал и заказал юноша Олег. Очень скучный бал, хотя как раз этому стоит порадоваться. Еще недавно тут можно было нарваться на вопиющую безвкусицу вплоть до публичного потребления добровольцев, каких-нибудь звезд экрана и тому подобных демонстративных вплоть до самого конца личностей. Скоро все это кончится, скоро начнется последний танец, а она так и не решила, что делать. То ли просить у Кастро убежища, то ли идти в анклав ЕРФ.

Туда, где все чужие, даже знакомые.

Много лет назад она покинула пределы ЕРФ и не собиралась туда возвращаться. Никогда, а точнее - не раньше, чем тот, кто велел ей убираться вон с глаз его долой, позовет обратно.

Пятьдесят шесть лет спустя он позвал.

А потом они с доктором сидели в абсолютно пустом зале стыковочного аэропорта, и с огромных панелей лилось под ненавистное адажио Альбинони “Администрация президента ЕРФ… с прискорбием извещает… скоропостижно скончался...”

Мир вывернулся наизнанку, и нельзя, нечем было дышать. Даже кожей. Не было кожи. Только один сплошной ожог.

К госпоже Рудницкой подходит невысокий, очень ладный, очень стройный, очень француз. Не в смокинге, а, подчеркивая неофициальное положение, в идеально реконструированном придворном костюме эпохи Людовика XIV, во всем его многослойном и многоцветном великолепии, со всеми подобающими золотыми лентами, вышивкой, шнурами и парчой.

- Мы, кажется, не представлены? Позвольте это исправить. Граф де Сен-Жермен, почетный пенсионер.

Почетный пенсионер, господин Никто смотрит на высокую госпожу в белом платье. Высокая в ее случае не часть полуироничного, полупочтительного именования перестроенных, она и правда высока, а еще угловата и жилиста. Рваной функциональной пластикой она ему напоминает Энгеля. Легендарная прозрачно-радужная грива, отрощенная, по слухам, от скуки и незнания, что это невозможно, подобрана в высокий конский хвост и спереди удерживается откровенной бижутерией. Почти треугольное лицо, слишком большие для него глаза и слишком широкий полный рот. Все без тени краски. Кожа перестроенных почти мгновенно избавляется от любых инородных субстанций, в свое время это доставляло господину графу много неудобства, но теперь для высоких дам и господ есть целый арсенал средств украшения себя, чему лично он - достойный пример.

Евроссийская гостья выглядит так, словно переоделась и причесалась в последний момент, без малейшего вдохновения и интереса, просто в угоду дресс-коду. Господин граф хотел бы увидеть ее в естественной обстановке и одежде, но это пока что подождет.

- Кто же вас не знает, граф… - механически улыбается женщина. Встает, подает руку.

Конечно же, он прекрасно танцует. Оба они прекрасно танцуют, но господин граф искренне наслаждается каждым движением, женщина же движется точно, но равнодушно, как автомат. Танец плывет между ними как давешние дуэлянты - слегка наискосок, слишком воздушный, слишком анахронистичный. Господину де Сен-Жермену и наряду его более подобал бы менуэт. Платью госпожи Рудницкой – фокстрот. Но «Голубой Дунай» на то и Дунай, что не спрашивает, а просто течет.

Господин де Сен-Жермен думал, что понимает, где у делегации сидит фазан. Теперь он совсем в этом не уверен, а спрашивать имеет смысл того, кто знает много – и кто не знает тебя. Вальс дает ему время. И потом, есть ли музыка, более подходящая для того, чтобы задать вопрос и услышать не только ответ, но и отвечающего – не опасаясь, что в интригу со свойственным ему тактом вломится саксофон?

- Ваше вмешательство было чрезвычайно своевременным, - говорит почетный пенсионер Аахена. - Но для меня осталось загадкой, кого же вы спасали?

- Камин, - не задумываясь, отвечает госпожа Рудницкая. - Красивая вещь, испортили бы. Идиоты.

Дамы, приглашенные на танец господином графом, крайне редко используют такие выражения. Они также крайне редко танцуют с таким видом, словно им не терпится отделаться от графа де Сен-Жермена. Совершенно точно они не думают, танцуя с ним, как неудобно было жить в давние времена и таскать на себе всю эту кружевную и золотопарчовую капусту на невесть сколько килограмм.

“А ведь еще и дуэли были в моде почти как сегодня. Да, были люди в их-то время. Богатыри, не мы…”

- Я, кажется, забыл принести вам свои соболезнования, - граф опускает голову в коротком кивке. - Прошу прощения.

- Соболезнования? По какому поводу? - широко распахнутые зеленые глаза смотрят на Сен-Жермена в искреннем недоумении.

Широко распахнутое изумление проецирующего эмпата накрывает господина графа с головой.

- По поводу смерти вашего, если не ошибаюсь, покровителя, господина Волкова.

- Вы что-то перепутали, граф. Аркадий Петрович жив.

Уверенность ее светла, прозрачна и непоколебима, она растекается по залу волнами вместе с последними аккордами мелодии.

Господин де Сен-Жермен на мгновение тонет в этом светлом потоке, и только потом понимает, что надо бы закрыться, иначе теплое сияние сожжет его, как солнечный свет - юного птенца.

Зеленые глаза со слегка наигранной, но все же настоящей - граф разменял седьмой век, его не могут обмануть ни человек, ни старший, особенно какая-то дама неполных полутора сотен лет, - уверенностью смотрят в упор, с вызовом и раздражением. Он хотел ее задеть, чтобы понять, что она такое. Задеть за живое получилось, Такон не подвел, а вот понять…

Пожалуй, тоже.

21 июня 2129 года. 21:00:20. Место: Аахен, анклав ЕРФ. Жанр: производственный роман. “А как вызвали меня, я свял от робости, а из зала мне кричат: "Давай подробности!”

На часах - простом круге света, проецируемом на стену, - почти десять вечера. В анклаве ЕРФ разбор полетов. Только сейчас, потому что примерно с несостоявшейся дуэли и до девяти часов в анклаве было людно. Точнее, нелюдно: большую часть гостей составляли высокие господа и даже дамы из всех анклавов, которые не находились с ЕРФ в состоянии “горячей” войны. Холодная война - не повод пренебречь визитом в такой интересный день. Так что и господин глава делегации, и его заместитель, и секретарь делегации господин Мелентьев были заняты приемом гостей. Госпожу Рудницкую они оставили в бальном зале отдуваться за всех.

Многие являлись самостоятельно, некоторые, доселе господину Фаттахову лично не представленные - в сопровождении господина Такона, который, надо отдать ему должное, сделал все возможное и невозможное, чтобы донести до всех гостей Цитадели, что не было на самом деле никакой дуэли в качестве инструмента решения конфликта, была просто небольшая личная размолвка, недоразумение, уже улаженное и заглаженное. Завтра будут переговоры. По графику, расписание в сети.

Примерно такая же очередь гостей стояла и к господину Кастро. Многие прямо шли из одного анклава в другой, и господин Такон ловко маневрировал, чтоб не встретиться с одними и теми же лицами дважды за вечер.

Но все же волна сошла – наносить визиты в то время, когда начинают просыпаться младшие перестроенные, в Аахене считалось неприличным.

“Два пьяных вампира... все? Ах нет, вот еще один. Нет, двое!”, пробурчал в половине седьмого капитан Марченко, глядя на монитор. Начальник смены техников посмотрел на него дикими глазами, и молодой человек догадался, что выражение лица посвящено цитате из классики, а точнее - категорически неприемлемому в кругах персонала СБ ЕРФ слову на букву “в”.

Капитан Марченко рисует себе картинку, автопортрет: вот он среди форменного темно-серого, среди скучного интерьерного серебристого и голубого, в своем цыплячье-желтом очень пушистом свитере, выглядит на старшеклассника, причем с поздним развитием, а еще неприличными словами выражается. Capitaine terrible.

“Не позавидуешь нынешним служащим анклава. С учетом всего предыдущего, можно сказать, год у них не задался”

Нынче же персоналу анклава ЕРФ предстояло не только подвергаться жестоким цветовым сюрпризам со стороны капитана Марченко, но и не спать в ближайшую половину суток, поскольку после ухода последнего гостя начался приём у Воланда - то есть, разбор полетов на созванном крайне сердитым господином Фаттаховым собрании. Кто же знает, что высоким господам и их сопровождению понадобится - то ли информацию срочно качать, то ли трупы из-под двери оттаскивать. То ли изнутри выносить трупы, бывало в этом анклаве и такое, а в присутствии Габриэляна В.А. - практически регулярно, почти в рутину превратилось.

В гостиной – негромкие пастельные цвета, скругленные поверхности, просчитанные изгибы мебели, промеренные расстояния и тщательно выстроенная акустика, все должно способствовать даже не столько рабочему настроению, сколько миру в помещении и благоволению в участниках. Сегодня система, кажется, столкнулась с непреодолимым препятствием.

- Я не эмпат, - сообщает очевидное заместитель руководителя делегации, Габриэлян В.А., - тем более, когда дело касается старших. И я знаю, что старший возраста Кастро способен имитировать любую моторику. Но в тот момент я был уверен: он хотел меня убить. Он сидел и истекал этим желанием. Спровоцировать и убить. А если я попытаюсь вывернуться – раздавить и скомпрометировать. Потому что я изо всей делегации был наиболее открыт для атаки, и потому что у него какой-то счет лично ко мне. Предполагаю – за те операции в Латинской Америке. Ну сами же понимаете, - разводит руками человек в очках, - когда такой старший как Кастро в открытую называет меня убийцей, а вас всех – либо трусами, либо дурачьем, либо моими сообщниками... будь я просто человеком, он бы выглядел скверно. Он бы выглядел как покойный Рождественский - не могу съесть господина, так хоть слугу понадкусаю. Но у меня за плечами как минимум один старший его возраста, убитый практически руками, это не считая интереснейших слухов. Так что, попытайся я защититься статусом человека, скверно выглядел бы уже я. И вы, по ассоциации. Он же не зря под запись говорил - отверни я, всплыла бы эта запись непременно, всем на радость. Но я, конечно, не собирался отворачивать. Я был доволен, потому что он предложил мне выход.

Дело в том… что в самом начале нашего путешествия я позволил себе отвлечься. Мне тоже никто ничего официально не сообщал, но так уж вышло, что я знаю, что прямо сейчас ЕРФ ведет переговоры – Красноярск, Железногорск, оба Новосибирска, Норильск, Иркутск, Томск… и возможно даже Охотск. - В воздухе одномоментно возникает схема, расцветает городами и производствами, многослойной разметкой союзов, зависимостей, аффилиаций. - Да, совершенно верно, референдум и федеральный договор, объединение. Я увидел томторскую заявку, понял, что с подачи американцев мы рискуем тем, что все станет известно много раньше расписания – сегодня или завтра -- и начал принимать меры. Принимал я их примерно минут сорок, пока господин Рыбак не сообщил мне, что утечка не представляет проблемы, а вопрос с Конфедерацией давно решен на его уровне. После этого я некоторое время ликвидировал последствия собственного вмешательства. Подожди команды отставить.

Господин Фаттахов едва опускает ресницы, показывая, что адресованную ему шутку он узнал. “Не торопись выполнять приказ”, давно знакомая ему мудрость. А если уж приказа нет, тем более не торопись, крайним будешь. Смотрит он, впрочем, на господина Мелентьева, который под этим взглядом вжимается в кресло.

- Мы. Отпускаем. Америку. В обмен. На… - выговаривает он. Многоточия между словами каждый может заполнить по вкусу - от лексикона стройплощадки до скрежета зубовного.

- Да. – кивает человек. - Во всяком случае, видимо, так представляет себе положение дел господин Рыбак. Мне потребовалось некоторое время, чтобы освоить эту информацию. И за этим я упустил, что у нашей делегации заявленная задача демонстративно не совпадает с реальной. Среди нас нет администраторов и экономистов, способных противостоять Кастро на его поле. Среди персонала их тоже нет. Меня это не беспокоило – потому что как раз ввиду того самого слияния никакие наши ошибки и проигрыши здесь не могли нам серьезно навредить. Но это – взгляд изнутри. Взгляд снаружи видит другое. Мы все – неспециалисты в нужной области, и это очевидно любому, кто прочтет список. При этом общая репутация у нас есть. Почти у всех, за возможным вычетом госпожи Рудницкой. И включая господина Энгеля. В этом виде мы не делегация. Мы – самооправдывающийся прогноз. Нас с неизбежностью должны были принять – и приняли – за демонтажную команду. И уже начали минимизировать потери.

На господина главу делегации стоит посмотреть. Или не стоит. Взгляд обжигается. Господин Фаттахов - весьма красивый старший, но мало кто об этом думает, когда видит его в раздражении. По правде говоря, мало кто видел его раздраженным и остался в живых. Обычно алебастровое лицо с высокими скулами и полноватыми губами бесстрастно, почти как у доктора Энгеля. Сейчас он смотрит исподлобья, словно собирается бодаться.

- Я пошел на бал, в том числе, посмотреть – не привиделась ли мне вся эта коллизия. - жизнерадостно продолжает заместитель господина Фаттахова. - И понял, что сильно недооценил скорость лавины. Вести боевые действия в этих условиях: без карты, в тумане, с неопределенным количеством переменных и без четких целей – опасно и бессмысленно. Самый простой выход – выйти. Спровоцировать умеренный дипломатический скандал и с ним оскорбленно уехать примерно на неделю... И тут господин Кастро лично дал мне повод. Я ухватился за него как утопающий за русалку. Тем более, что я был совершенно уверен, что Кастро по каким-то причинам не хочет видеть меня в живых. А он на своей территории. Но все мои рассуждения о его намерениях, - заключает человек в очках, - ломаются об один несомненный факт. Когда я его вызвал, он страшно удивился.

Последняя фраза звучит через смех, вполне бестактный и, для разнообразия, не слишком театральный - госпожа Рудницкая прошла перепонку три четверти минуты назад и, пока шла, успела услышать почти все. У высоких господ прекрасный слух, а качество внешней звукоизоляции таково, что внутри штаб-квартиры нет смысла ставить звукопоглотители. Вот их и не ставят.

- Два Гамлета в одном тазу пустились в плаванье в грозу, - декламирует она. - Почему Гамлета? Ну классика же. Подвох наткнулся на подвох. Пока вы решали свои задачи, Кастро решал свои. Представьте себя на его месте. Он месяц готовит экономическое сражение, а ему присылают то ли бригаду киллеров, то ли тяжело вооруженных курьеров с известиями о выходе ЕРФ из ССН. И если в первом случае за него вступятся довольно многие, то во втором он станет господином, при котором распался ССН. Точнее, не станет. Не доживет. А тут на ловца и зверь бежит. Вам интересно, что у него за чувства? Он принял вас за корпоративного психопата. У него были основания, не правда ли?

Тут человек совершенно неуместным в данной компании образом сползает с кресла на пол и застывает там, мелко дрожа плечами. Волны неподдельной радости, удивления-восхищения-счастья-того непереводимого состояния, которое испытывает житель города, впервые увидевший море, накрывают небольшое помещение – и чье-то неопознанное «эмоциональная палитра бедная, ну надо же», явная цитата из личного дела, тонет в желто-зеленом прибое как плот «Медузы»…

- Извините, пожалуйста, - выдыхает он, - но три раза за сутки подорваться на собственной репутации, на тщательно взлелеянной собственной репутации, это, согласитесь, номер из старого цирка. Для белого клоуна.

- Три, - констатирует господин Фаттахов.

Господин Фаттахов думает, что если он использует генерал-полковника Габриэляна, своего заместителя, заместителя, черт побери, по нынешней миссии, для удовлетворения ежегодной квоты на потребление, Ф.Ф. Рыбак его простит. Может быть, даже поблагодарит.

Возможно, именно это и удерживает пока Тимура Ирековича от резких решений.

- Со мной сегодня поздоровался господин де Сен-Жермен, - поясняет заместитель. - Вы же, кажется, видели?

Алебастровый и раскаленный господин Фаттахов слегка поводит головой. Он вообще неразговорчив, в любом настроении, но сейчас ему кажется, что через любой лишний слог прорвется и выльется наружу все, что он чувствует.

Все, что он чувствовал пару часов назад, когда не успевал.

Госпожа Рудницкая стоит, белая на фоне белой стены анклава, и словно пропала со всех диапазонов восприятия. Слушает, смотрит. Не говорит, что запись они просмотрели.

- Он меня поприветствовал. На правах пенсионера. Добро пожаловать в наш клуб в новом статусе. Запись я вел и сдал – я с этим наплывом не успел еще ее проработать, но, в целом, там было все. От очень артикулированной благодарности за то, что я избавил мир от его старого врага, и восхищения моими пробивными качествами выскочки и плебея, до приглашения строить карьеру на куда большем пространстве, чем мне может предложить ЕРФ – и все это в таком… полусерьезном полугиньольно-пародийном ключе. В два с половиной предложения… просто виртуозная коммуникация, самоценная почти. Я понял, что на этом поле проиграю мгновенно – проиграл бы даже на холодную голову, а я уже представлял себе, как это будут анализировать и к каким последствиям это может привести здесь и сейчас. В общем, я нарушил протокол и ударил его волной. Он удивился и ушел.

- Вол-ной, - пробуя слоги на вкус, повторяет господин Фаттахов, и молча смотрит.

Белая фигура отделяется от белой стены, подается вперед - кладет локти на высокую спинку кресла, в котором сидит Фаттахов.

- Попробуйте на мне.

Человек на полу кивает. Закрывает глаза. А потом открывает их.

- Оно было примерно так, - поясняет он через четверть минуты. - Гнева побольше, самочувствия поменьше.

Марченко с недоумением обводит комнату взглядом, и видит: трое высоких господ разом застыли, словно в игре “Море волнуется, раз”. Морские фигуры замерли, уставившись на Габриэляна. Сам Олег не почувствовал ничего.

Он смотрит как госпожа Рудницкая встречается взглядом с Тимуром Ирековичем, и как они в унисон переводят глаза на Габриэляна...

Господин Мелентьев вдруг хихикает. Звук неприятный, словно кто-то скребет ногтем по наждачной бумаге.

- Бедный Сен-Жермен. Неудачный у него вечер… - И продолжает сам, не дожидаясь вопроса Габриэляна. - Я его спросил, любит ли он игру в бильярд. Я отслеживал его в зале. Сначала он поздоровался с вами, потом сказал господину Кастро что-то такое… я был далеко, но Кастро явно не понравилось. Так что после вашей стычки я его спросил.

Генерал-полковник ждет продолжения.

- Он улыбнулся, - пожимает плечами Мелентьев. Темно-синий смокинг ему удивительно не к лицу, и серебристо-пепельный шелк лацканов только укрепляет общее впечатление ночного мотылька, упавшего в чернильницу. Поскольку перестроенные довели искусство самопрезентации до недосягаемых высот, подобное нельзя считать непреднамеренной ошибкой.

- Сережа, ты делаешь успехи. Сен-Жермен во всех нас палочкой потыкал, а ты наоборот, в него. Что вдруг случилось?

Господин Мелентьев поднимает на нее взгляд, полный пылающей беспримесной ненависти - не к даме, а к обсуждаемому противнику, и госпожа Рудницкая понимает то, что уже понял господин Фаттахов: они уже видели такой накал чувств у Мелентьева. Очень давно. Оба. В адрес другого высокого господина, тоже намного старше и статуснее.

- Самое неприятное, - констатирует человек на полу, - что, в отличие от Кастро, Сен-Жермен это все мог делать просто для развлечения. Вернее, наполовину для развлечения, потрясти, посмотреть, что выпадет. Но вот исходить из этого мы не можем.

Человек на полу прекрасно заметил все маневры. Господин Мелентьев только что попытался прикрыть его от начальственного раздражения, переключив общее внимание на коварные интриги господина де Сен-Жермена. Кажется, у него получилось. Отчасти потому, что господин де Сен-Жермен действительно очень умен, очень страшен и приковывает внимание, даже когда фактически бездействует. Вернее, особенно когда бездействует. Отчасти потому, что ненависть у господина Мелентьева настоящая и в его одержимость легко поверить. Отчасти потому, что госпожа Рудницкая ему основательно помогла. Высокий господин, стерпевший такое обращение от кого-то, не являющегося ни патроном, ни мастером – картина, просто заставляющая верить всему, что он скажет. Предыдущий плач о бедственной жизни золушки-Мелентьева под пятой злобной мачехи-Рудницкой в свете этой сцены приобрел особый вес и полноту.

- И получается, - он снова усмехается, - что мне придется извиниться перед Кастро. По-настоящему. Вот ведь... с мастером не повезло.

- Не повезло, - кивает госпожа Рудницкая. - Он к почетному пенсионеру с вопросом как понимать наш состав и что с этим делать, а тот ему поздравления с элегантной охотой…

Она сканирует присутствующих, не отрывая взгляда от Габриэляна. Некоторые особенности личной жизни и вкусов господина Кастро известны широко. Большинство считает их маскировкой, прикрытием для фантастической компетентности на своем поле. Известная стратегия: будь немного, контролируемо уязвим. Высвободи некое пространство, окошко для любителей задевать за живое. Господин де Сен-Жермен знает своего птенца гораздо лучше, чем большинство. У Кастро все всерьез, каждый раз, до сих пор. Кто в гостиной об этом знает?

- Потыкал во всех? - главу делегации с курса так просто не собьешь.

- Меня он пытался развести на эмоции. Во время вальса. Соболезнования выражал, скотина. - Габриэлян слегка морщится, смотрит вопросительно. - Да как-то так. Не особо сработало. Но обиду я запомнила.

Тимур Ирекович останавливает взгляд на Олеге.

- Король дежурил, - сообщает молодой человек без малейшего трепета. Он один во всей компании одет не по-бальному, и даже не по-послебальному, а в лучшем стиле неофициальной Москвы. Даже скромно по меркам неофициальной Москвы, где подобные краски и фактуры не считаются яркими, если, конечно, ты не на службе в СБ или другой государственной структуре.

За судьбу товарища эталонно желтый и безупречно пушистый как самый образцовый цыпленок на свете - “как, как глядя на меня можно не улыбаться и вообще замышлять в мой адрес плохое?!” - капитан не слишком беспокоится. По его мнению, господин Фаттахов суров и строг, но чрезвычайно справедлив, что для старшего скорее исключение, чем правило. Если Король что-то кому-то на “третий глаз” вовремя не скинул, то, значит, имел к тому свои причины. По крайней мере, Габриэлян в это вмешиваться не собирается, а, значит, и Марченко не стоит.

- Молодцы, - поднимается алебастровый высокий господин, не снявший пока что бальный костюм. - Всем спасибо.

Госпожа Рудницкая провожает его взглядом, заранее морщится в ожидании хлопнувшей двери, но дверь снабжена доводчиком и прикрывается с пошлым чмоканьем - оборудование гостиной по-прежнему твердо намерено поддерживать мир.

Господин Фаттахов, монолитный и стремительный, входит в аппаратную анклава ЕРФ печатным шагом. Видит на стуле явно готового к его визиту Короля. Кивает на дверь переговорной.

Майор Винницкий, которого вся команда Габриэляна зовет исключительно Королем, не желт и не пушист, и не подает визуальных сигналов о безобидности. Он угловат, с заостренными чертами лица, пронзительно рыж, и тщательно продуманный гардероб не сглаживает эти острые углы, а доводит до абсурда. Павлин бы увял от зависти, да что там павлин, зимородок бы с горя не вынырнул из ручья, случись рядом проходить майору Винницкому, Михаилу Менделевичу.

По дороге, за несколько шагов, глава делегации едва успел взять себя в руки. Это было особенно непросто, потому что только сейчас он понял, что опаздывал не просто так. Не просто так получил сигнал от начальника смены, а не от дежурного из команды Габриэляна. Не просто так находился в самом дальнем углу от камина.

С самого начала все пошло не так. С самого назначения. Он не хотел лететь - не очень понимал, что будет делать в Аахене со своим набором компетенций. Какие санкции и контрсанкции он может обсуждать. Подчинился Рыбаку, который сказал, что лично Фаттахову и не придется, этим есть кому заниматься. Его дело - организовать работу и следить, чтобы все прошло штатно. Он не уточнил, что именно должно было идти штатно, а получается, что Федор Федорович попросту подставил их под бой, не предупредив и даже не намекнув зачем. Демонтажная команда, группа ликвидаторов, и он сам среди них не последний, но хуже всех, страшнее всех – доктор Энгель, легенда и пугало, существо с боевым потенциалом, чьи пределы неизвестны никому.

Все пошло не так с самого начала. С отлета. С неожиданного прибавления. Во время перелета Фаттахов не мог определиться, что можно, а что нельзя говорить при гостях, и не провел планерку, как собирался. Потом - размещение, калибровка аппаратуры, переодевание, и вот время вышло подчистую...

Маленькие упущения приводят к большим провалам.

Он еще ни разу не был в Аахене с командой Габриэляна и не представлял, как они работают. В прошлые разы все происходило гладко, но тогда был жив Аркадий Петрович, а с его референтом Фаттахов нашел общий язык моментально. С ныне покойным референтом ныне покойного Аркадия Петровича.

Сорок пять дней назад все еще были живы и здоровы. “Как в Полночь, - думает Фаттахов, заставший самые жаркие годы прошлого века. - Не успеешь оглянуться, а никого уже нет”

- Объясните, - говорит он Королю, разглядывая его жилет, а разглядывать его можно бесконечно даже с эйдетическим восприятием высокого господина: жилет устроен как калейдоскоп, шевелится, ползает и меняет узор при каждом минимальном движении. Очень отвлекает от того, на кого надет.

Михаил Винницкий, позывной "Король", устал. Он отработал - почти - самую нервную смену за многие годы. Не самую сложную, может быть, но самую нервную точно. От полузнакомого высокого господина, временного начальства, он ожидает если не благодарности - это ж не Волков, дождешься тут, - то хотя бы вопросов, на которые можно ответить четко, внятно и строго в рамках должностных инструкций. С учетом нетривиальной занимаемой должности.

Поэтому ответа он не дает, не может, встречного вопроса не задает - не положено и не хочет, а просто стоит уставно посреди безликой звукопоглощающей переговорной с уставным же выражением лица - полной готовностью удовлетворить любое начальственное требование, а то, что где-то за стеной играет народная песня “ты скажи, ты скажи, чё те надо, чё те надо”, то это уже не проблема избыточного смысла, а прямая галлюцинация.

По крайней мере, ушами господин Фаттахов ничего не слышит - и все же слышит.

- Почему не было перекрестного информирования? - спрашивает он непривычно медленно.

- Мы всегда работали в таком режиме.

- Всегда? - прищуривается зачем-то господин Фаттахов.

Королю кажется, что сейчас его будут убивать прямо на месте. Поза и все ощущения от старшего интерпретируются именно так.

Михаил Винницкий, позывной "Король", наклоняет голову под неудобным для человека углом и становится сразу непохож на себя, впрочем и на начальство свое похож не становится.

Он смотрит на экран в гостиную анклава - там вроде бы все хорошо. ВА что-то рассказывает, сидя на полу перед креслом. Высокие господа внимательно слушают. Король пытается вспомнить, сколько минут или секунд назад он отвлекся.

- В отсутствие иных распоряжений, - говорит он, явно цитируя кого-то или что-то, - первоочередная задача рабочей группы - обеспечивать руководству свободу рук, действий и совести.

Господин Фаттахов какое-то субъективно долгое время ничего не делает, а потом, почти не двигая ландшафтом лица, задает следующий вопрос:

- Почему перестали информировать непосредственное начальство?

Майору Винницкому становится неудобно и неловко. Господин Фаттахов, оказывается, не хам, не барин, а просто безнадежный военный, никогда не работавший с безопасностью, особенно на чужой территории. И на выручку, наверное, бежал по-настоящему, и что добежать не мог, наверное, только потом и понял. “Он не нарушил протокол, он не знает нашего протокола”, думает рыжий дежурный.

Предыдущие несколько лет, в пределах ЕРФ, команда Габриэляна периодически оказывала команде господина Фаттахова информационную поддержку - и на местах, и дистанционно. Лично же с Т.И. они не взаимодействовали, только с его персоналом. Все проходило просто замечательно.

- Конфликт мог стать предметом расследования, - объясняет Король. - Тут же, на месте. Полное молчание до возвращения в анклав – тоже часть процедуры.

- Большое спасибо. - сообщает господин Фаттахов. - Извините, что оторвал. Отдыхайте, пожалуйста. Неприятная смена.

- Да, кстати, а где был третий раз? - интересуется тем временем дама в белом у Габриэляна, который сидит на полу, расположившись как на пляже.

У госпожи Рудницкой что-то не стыкуется. Для этой расслабленной пластики он слишком трезв и чист по всем направлениям. Или в Здравохране нахимичили новые анальгетики, неочевидные для глаза и обоняния высокой госпожи с полевым опытом. куда большим, чем ей самой хотелось бы, или этот человек не чувствует физического дискомфорта, когда увлечен.

- Это был первый. В самолете. Когда вы решили, что я могу сорвать раздражение на человеке, который спас мне жизнь – и не приобрел на этом деле даже славы. «Не буди казака, ваше благородие…» - поясняет он. – Вы же покойного Уэмуру имели в виду?

Казак очаровательно краснеет.

Господин Мелентьев опять неприятно хихикает, но на этот раз без всякой цели - просто наслаждается ситуацией.

Госпожа Рудницкая садится на диван, в дальний угол от Мелентьева, и говорит:

- Рассказывайте.

Гиперсемантизация, как сказал бы господин Такон, беда сообщества старших.

Человек на полу снова разводит руками.

- Он, - краткий кивок в сторону «казака», - уронил на господина Уэмуру контейнер. Кажется, с елочными игрушками. Но масса там была стандартная и упаковка тоже. Тонна чугуна, тонна пуха...

- Он уронил, - говорит дама. - А вы фиксировали?

- К тому времени - только в очень широком смысле слова. Господин Уэмура почему-то решил, что если сожрет меня сейчас, то избавится от моего присутствия в следующих жизнях. Моих, разумеется. С точки зрения синто это абсурд, я проверял. Но господин Уэмура к тому моменту, кажется, отринул логику. Вместе со всем остальным. Во всяком случае, он настолько основательно задержался, объясняя мне все это на очень специфическом русском и настоятельно требуя от меня подчиниться его желаниям, что Олег не только успел поднять контейнер, но и совпасть с ритмом платформы – а нас довольно сильно трясло. Исключительно хорошая работа. Особенно для импровизации.

- Он вас задел, - констатирует дама.

- Он меня почти не задел, - возражает сидящий. - Разница.

Предмет обсуждений прижался к стенке, стараясь стать максимально незаметным. Как бы он ни старался исчезнуть с радаров, старшим вполне очевидно, что для него это - задел, промахнулся, едва не убил.

Человек на полу смотрит на него очень внимательно, потом переводит взгляд на госпожу Рудницкую.

- Исключительно хорошая работа. - констатирует он. - Особенно для импровизации.

- Вадим Арович, - сейчас женщина говорит со знакомой сухо шелестящей вкрадчивостью. - Я хочу вам напомнить, что в составе делегации три лица, которым не составило бы труда засунуть Кастро в камин. Три. Нет, Сергей Эдуардович не входит в это число, а я вхожу, хотя я категорически против. Когда вы в следующий раз будете импровизировать что-нибудь бессмысленно храброе, имейте это в виду, пожалуйста. А сейчас мы должны вам сказку на ночь.

Возражения, конечно же, не принимаются. Наждак в ее голосе - беспримесное и точно рассчитанное издевательство; вполне заслуженное.

- Вы располагайтесь поудобнее, Вадим Арович. - Она хлопает по дивану, словно подзывает кошку.

Господин Мелентьев уже пересел в кресло и растекся по нему элегантно и обреченно. Должно быть, не очень хочет быть сказочником, но куда ему деваться. Из его сегодняшних маневров ни один не остался незамеченным. Да, он был в курсе того, что господин Рыбак не просто отступил в деталях от плана Волкова, он этот план вообще отодвинул в сторону: “мы не потянем. Без Волкова мы не потянем, и пробовать не будем. Будем делать по-своему, как сумеем, что сумеем. Не стреляйте в пианиста” Да, Мелентьев дублировал маневры бывшего референта Волкова, провоцируя господина графа де Сен-Жермена, потому что из двух планов ему больше нравился тот, прежний. В него он вложил не только интеллект, но и всю душу.

А высокая госпожа расположилась на круглом боковом поручне, и мерцающая ткань струится и стекает с колен до самого пола, мешается с бежевым текстурированным под песок хлопком пиджака человека, который устроился ровно там, где пригласили.

- В темном царстве, в евроссийском государстве жил да был советник президента Рождественский… Вот видите, вам уже интересно.

Габриэляну действительно уже интересно.

Кресло под господином Мелентьевым чуть покачивается, плывет. Госпожа Рудницкая за эти годы совершенно не изменилась, так же страшна в своей проницательности и почти непредсказуема. Почти, потому что нынешние ее действия он понимает. Это ей Кастро, как-то упустив ее приписку к новому порту, хотел принести в дар шкуру негодяя, участвовавшего в заговоре против Волкова. Теперь ей неловко перед человеком за эту ситуацию. Напрасно. Эти секунды бывший референт Аркадия Петровича был совершенно счастлив.

Закрываться ему сейчас нельзя. Невозможно. И не хочется. Потому что примерно с середины рассказа про город Ильченск, сумасшедшего Кривцова и трех молодых старших в чужой похлебке, ловчий зверь на диване начинает смотреть на него. Весь. Полностью. Не отвлекаясь на госпожу Рудницкую. Смотреть с... симпатией. Уважением. Потом - с восхищением. И чем-то еще, совсем незнакомым. А речь идет о самой неприятной части истории, о том, как молодой и неопытный Сережа Мелентьев попытался - чужими руками и бездействием - убить крайне необходимого стране старшего, господина советника Рождественского... и завалил дело. Все, все тогда считали, что с этим планом, с этим убийством он был неправ до самой луны.

- То есть, - спрашивает Габриэлян, слегка светясь по краям, - вы его триангулировали? Ну, - поясняет он, ловя недоумение, - вы были птенцом Штерна, Рождественский любил Штерна, ценил вас - но использовал ваш доклад для подготовки разгрома церковных общин, не приходя в сознание - и не подумал о том, что в результате вы предадите людей и старших, которых вам предавать совершенно не хочется. Или подумал и пренебрег. Он явно хорошо относился к Кривцову - и выдал ему лицензию на инициацию в обход кривцовского мастера... на женщину, в которую Кривцов влю-бил-ся. - Дальнейшее по мнению волковского любимца не нуждается в пояснениях - жена Кривцова была одной из пригоршни старших, про кого было достоверно известно, что они покончили с собой. И это при том, что старшие практически не способны к осознанному саморазрушению... Сам факт, что некая человеческая девочка понравилась Кривцову, заведомо, очевидным образом, помещал ее в группу риска, но вот об этом Рождественский промолчал. - Рождественский верил Волкову, был обязан ему, в том числе и жизнью - да, собственно, и не предполагал с ним ссориться и все равно...

Про Волкова Мелентьев тогда не думал - и так и сказал.

- Значит, по двум точкам... Вы его определили и поняли, что ничего никому не сможете объяснить. Потому что все остальные видели расклад в пространстве, а вы - во времени.

“Я ничего не видел, - думает Мелентьев. - Я не мог им дышать... А потом я забыл. Заставил себя. Кто я - маленький мальчик из провинции, что я могу понимать. Потом вспомнил”

- Ну да, - соглашается совсем молодой человек на диване, - я даже диплом успел получить. А потом понял - нет, не могу. Я, собственно последние полтора года в университете протратил впустую на то, чтобы убедить себя, что дела обстоят не так однозначно, как следовало из моих же выводов… или хотя бы, что это не касается меня лично.

- Почему?

Человек в очках встречает простое слово недоумением - разве что в руках покрутить не пытается.

- Жить хотелось.

- Да, - говорит старшая в белом платье с оторванным рукавом. - А теперь мы вам постоянно мешаем.

И тут высокий господин Мелентьев осознает, как именно на него смотрят. Как на близнеца, потерявшегося во время бегства - и найденного вдруг, тридцать лет спустя, в благополучном внутреннем районе, живого.

Через некоторое время господин Мелентьев движется по коридору анклава с грацией вышедшего на прогулку хвоща перуанского: цвет приглушенный, вид – сложносочиненный и несерьезный, дунь-переломится, уязвим всеми своими сочленениями, а, между тем, сотни тысяч лет процветает в неподходящих для того местах, и главное – совершенно неискореним. Господин Мелентьев очень любит наблюдать – и в своей жизни видел многое. Сегодняшний день по насыщенности получился… коллекционным, завтрашний тоже обещает редкого качества купаж, и некоторые тона из него лучше убрать заранее. Господину Мелентьеву не нужно сверяться с данными о текущем местоположении членов делегации, чтобы знать, где благонамеренная флора может отыскать кипящего господина Фаттахова. В изолированной от всего внешнего и внутреннего света переговорной. Официально глава делегации готовится отправить отчет господину Рыбаку. Фактически – борется с извержением.

- Слушай, - говорит господин Мелентьев. Без свидетелей они давным-давно на ты друг с другом. - Тебе что, Рыбак отдельное задание по персоналу выдал?

- Ничего не выдал. По персоналу – особенно ничего. Не знал о части. - сообщает Фаттахов и, видимо, решив, что переборщил с лаконизмом, добавляет. – Ты тоже не знал.

Фраза «а заместитель мой знал – и это, и много чего еще» остается несказанной. Так же как и констатация другого факта: секретарь делегации знал тоже довольно много всего, и молчал. Сергей Эдуардович ожидает упреков, но не дожидается. Он мог бы многое объяснить, но не имеет ни малейшего желания. Он хочет осуществить маленькое безобидное вмешательство в интересах человеческой части делегации.

- А, ты по своей инициативе… - задумчиво говорит Мелентьев, и глядит, как в голове собеседника проворачиваются каменные жернова, которые мелют медленно, но мелко.

Господин Фаттахов молча смотрит в глаза, и видно, как он задается вопросами “Что я по своей инициативе, какое отдельное задание, что он вообще несет и зачем несет он это мне, чего он моргает, на что еще намекает?” На самом деле все происходит очень быстро, только по меркам высоких господ старше сотни - медленно.

Господин Мелентьев чрезвычайно доволен. Ему удалось донести все, что надо, ни разу не обратив это в нотацию и прочий ущерб достоинству господина Фаттахова. Он, конечно, не упустил главное: на словах Габриэляна «демонтажная команда» в голове Тимура звучно щелкнуло и детальки головоломки стали на свои места. Что подумали люди, если конечно заметили этот щелчок, очень интересно, но вот давить на них сейчас, устанавливая дисциплину – странный ход. Таких ошибок Тимур, кажется, не делал и до инициации. Значит – какой-то слой плана? Благонамеренной флоре очень не нравится, что он ничего не понимает.

- Похоже на то, - заключает Фаттахов. - Действительно выдал задание. Еще одно. Тем, что назначил вот так и ничего не сказал. - И добавляет, окончательно взвесив помол. - Не только мне.

Значит, не план и не слой – или план, но такой, в котором все они - шары в бильярде, бьющие друг по другу? Еще хуже.

- Гребаные игры СБшников, - пожимает Мелентьев плечами. Это, конечно, намек, но раздражение вполне искреннее.

21 июня 2129 года. 11:40:15. Место: Аахен, общая зона. Жанр: сирвента. “Был бы точно он повешен, но по счастью утонул!..”

Цитадель Аахена напоминала то ли гигантский цветок, то ли упавший аттракцион из парка развлечений. Лепестки анклавов, нанизанные на ствол центральной башни, соединялись между собой переходами, платформами, лестницами и мобильными лифтами. Структура переходов была настоящим лабиринтом, причем подвижным: элементы менялись в зависимости от текущей необходимости, обеспечивая безопасность и распределение потоков.

Управлял этим искусственный интеллект Цитадели.

По крайней мере, так считалось.

Андрей Робертович Кессель, полковник by coursework, не удивился, когда вместо капсулы для людей к нему подъехал открытый лифт-платформа для высоких господ, квадратная тарелка, огороженная только световым контуром. Во-первых, не ждал ничего иного. Автоматика следовала принципу исключенного третьего и записывала в «старшие» всех, чьи биологические параметры серьезно отличались от человеческих, неавтоматика знала его в лицо, по имени и некоторому перечню тактико-технических данных, исключавших любые проблемы с равновесием. А во-вторых, он был занят.

Думал. Думал о том, что еще месяц назад Федор Федорович Рыбак не стал бы манипулировать теми, кому имел право приказывать. О том, что Сато Ясуо, бывший директор Центрального статистического управления, тот самый, что пытался вызвать Волкова на дуэль, конечно, потерял могущественного покровителя в лице господина Уэмуры, затем потерял лицо по вине Волкова – затем позволил собственному заместителю подсидеть себя… но еще год назад его со всем хозяйством наперегонки пытались бы присвоить как ценный ресурс, а не разорвать на части просто потому, что его кровь капнула в воду. Думал о том, что Кастро предложил Аахену выход, новую стратегию, новую точку фокуса. Но на него готовы наброситься в любую минуту – не потому, что метят на его место, и не потому, что он ошибся, а потому что он, в теории, может ошибиться…

Платформа скользнула по диагонали вниз, к следующей погрузочной площадке, принимая пассажира.

Тут сегмент Андрея Кесселя, следивший за окрестностями, слегка удивился – обычно люди, готовые в одиночку ездить на платформах для высоких господ, были моложе, меньше боялись высоты и лучше контролировали эмоции. Совершенно серый – глаза, волосы, костюм, цвет лица - пожилой немец механически ответил на приветствие. На Кесселя он, при этом, смотрел с такой смесью ненависти, возмущения, омерзения и судорожного ужаса, будто видел уже, как падает с платформы и летит, распадаясь под весом страха, так что в желтую чашечку цветка не опустится ничего – разве что галстук паутинного шелка.

Возмущение и омерзение еще могли быть прочитаны так: поборник традиций из числа хомо сапиенс обнаружил на платформе для высоких господ и почти приравненных к ним лиц, во-первых, человека, во-вторых, явный персонал, в третьих – какого-то неприличного хулигана в старомодной лётной куртке, брюках, чью марку не знал даже производитель, и невесть чем под горло, отрицающем саму идею галстука. Оружие, конечно, персоналу было положено – но не вот так же как попало за поясом, рукоятью наружу… Запах табака и нагретого металла – и, да будет ли этому конец – сутулость, служили приятным дополнением к ансамблю. Да, любой приверженец аахенских приличий согласился бы, что возмутиться тут есть чему. А вот ужасаться – совершенно нечему. Несмотря на вопиющее нарушение дресс-кода и, прямо скажем, пистолет, человек на платформе выглядел безобидно, уютно, и, казалось, одним своим присутствием придавал ей ореол обжитого, безопасного, надежного места. Впадать в нерассуждающую панику при виде Андрея Кесселя могли только очень хорошо информированные люди.

Попутчика Кессель не помнил, но знал: Николас Оспельт, ныне президент Люксембурга, по образованию – социолог. Почти шестнадцать лет назад, именно во втором своем качестве написал докладную записку, закрытый отчет о последних достижениях математики в области социального моделирования и прогнозирования. С внятным выводом: вне зависимости от корректности полученных результатов, сам метод и характер его применения к социальной ткани – сознательная и целенаправленная атака на нынешнее общество и все его институты, где они ни располагайся – в консервативной и отсталой Америке или в передовой Европе. Кессель не думал, что этот донос хоть на что-нибудь повлиял. Оспельт, судя по реакции, видел ситуацию иначе.

Сейчас Кессель мог разве что отметить иронию. Одна из особо задевших Оспельта работ – Кессель числился там соавтором, четвертым из шести – как раз моделировала системный кризис в современном управленческом пространстве, состоящем, естественно, из высоких господ. Вариант номер два из статьи, не самый плохой, но самый вероятный: последовательное рефлекторное уничтожение всех стабилизирующих факторов, а потом – взаимное пожирание, пока плотность «старших» не станет терпимой, а количество моделей, из которых можно выбирать, снизится до двух-трех… Когда на сложные реакции нет времени, сил или опыта, рано или поздно входит этология, царица полей.

Катализатор? Страх. Страх, дезориентация, потеря обратной связи. Как у рыбьего косяка. «Боковая линия» перестает ощущать вибрацию воды, направлений слишком много, большинство нынешних высоких господ не помнит Полуночи и всю свою жизнь провело под стеклянным потолком, в теплице системы. “Наверное, - думает Кессель, - нам действительно нужно уезжать, быстро. Если не получится создать безопасный предлог – значит, без предлога. Иначе этот страх кристаллизуется на нас и…”

- Как поживаете, профессор? – внезапно спрашивает Оспельт. - По-прежнему, надеваете на шпагу всех, кто думает не так? Только теперь не для себя, а для хозяина?

Полковник Кессель кивает – ибо так оно и есть, и даже шпага на сей предмет у него теперь имеется. Отмечает, что ужас Оспельта сменился здоровым бытовым страхом. Кивает и этому. По привычке восстанавливает песенку – на вкус, на слух, на все связанные ощущения, когда-то она ему нравилась, может быть, и сейчас подойдет. Перестает замечать платформу, чашу цитадельного крокуса и попутчика.

Доктор Эндрю Кессель по-прежнему смотрит на пожилого человека в графитово-сером костюме, но видит совсем другое лицо.

Моложе на добрых сорок лет, ярко выраженные латиноамериканские черты и бледно-золотая кожа высокого господина. Темные очки-авиаторы закрывают глаза, и алый закат в стеклах рассечен пополам черным отражением высотки.

“Доктор Кессель? Тот самый доктор Кессель? Презирай стакан порожний и так далее?”

- Да, - слышит он чей-то очень легкий, полупрозрачный голос и понимает – собственный. – Я к вам с благодатью… и с предложением.

Отражение в темных очках чуть сдвинулось вниз. Это потому, что солнце садится.

- Мне нужно, чтобы вы изменили вот эту настройку в системе очистки воздуха нью-йоркской цитадели.

«И чем мне это поможет?» спрашивает отражение. У отражения есть причины, сама по себе подвижка ничего не даст, просто направит струйку пыли в нужном направлении. То, что последует за этим, совершенно безопасно для господина Орландо Торреса, потому что попросту невозможно. Трое суток назад сам Эндрю Кессель сказал бы, что невозможно. Сейчас он знает, что сотворил это невозможное. Не помнит. Остались лопнувшие сосуды в глазах, безумная усталость и код.

- Ваши противники и их выводки умрут… процентов семьдесят из них. В случае неудачи.

Высокий господин снял очки – закат не исчез никуда. Две тонких черных башни стояли вертикально поперек. Пленка, удерживающая огонь, казалась очень тонкой.

- Интересный подход…

- Я нашел вас сам. Я никому не сказал, куда и зачем иду. Если вы убьете меня сейчас и сделаете то, о чем я прошу, выдать вас может только собственная неосторожность.

Перестроенные чувствуют ложь. Тут ее отсутствие ощутил бы даже человек.

Со дня гибели Уэмуры процесс восстановления памяти пошел обвально и бесконтрольно. Что-то сдвинул, что-то запустил ниппонский господин, приложивший Кесселя волной. Ущерб от волны показался незначительным в первые часы на морской платформе, но дальше стало хуже.

Память, похожая на дырявую сеть, да что там на сеть - на альбом идиота, оживала, когда стала совершенно не нужна. Андрею Робертовичу Кесселю, офицеру СБ ЕРФ. уже не нужны и не важны были события из жизни Эндрю Кесселя. Было то в чужой стране, давно, и хоть правда - уже низачем никому.

Ничего связного или просто полезного в новой жизни дырявая сеть до сих пор не приносила.

Пока малозначительная и отчего-то сильно напуганная персона, президент Люксембурга, не швырнула ему в лицо строчку из старой застольной песни, кажется, переводной, кажется, русской, в любом случае - хорошей и веселой песни, с которой Э.Э. Кессель попал во все новости примерно за пару недель до теракта в Нью-Йорке.

С терактом он в новости не попал. Cначала ему сказали, что официально никакого теракта и никакого захвата не было вовсе. Официально на цитадель рухнула доповоротной постройки гостиница. «Четыре сезона», историческое здание, памятник архитектуры. Все, от инженеров до конспирологов, удивленно рядили, что и как могли напортачить со старым проектом, чтобы - теракт там, не теракт - железобетонная конструкция взяла и упала – причем туда, куда падать ей запрещал ландшафт. Город Нью-Йорк почти уже начал выплачивать компенсации семьям погибших и спешно внедрять более жесткие правила строительной безопасности и тут вдруг восстал из пепла и осколков бетона один из потерпевших - и основная версия стала более достоверной.

В новости в итоге попали те, кто погиб при штурме или до его начала. О выживших не говорилось.

С новым - и для разнообразия полезным - знанием Кессель двинулся в анклав Европейской России, к Габриэляну, где и поделился им, благо, застал того в одиночестве над броуновской схемой грядущего бала. Упихнутое в слова знание было лаконичным и невыразительным. Где-то между слов, между пауз просыпалось самое важное - расплавленный металл за зеркальным стеклом, раздражение, когда высокий господин Торрес молча покачал головой в ответ на предложение размена, удивление, когда тот не потребовал взамен ровным счетом ничего.

Тут члены одной делегации и команды едва не поссорились.

По мнению Габриэляна, с неожиданным подарком подсознания Кесселя стоило поступить как со всяким подарком - принять с благодарностью и пустить на пользу. То есть, на урегулирование дел с ныне вашингтонским господином Торресом.

По мнению Кесселя, эта идея сама по себе была неплоха, но с учетом контекста не годилась вовсе.

Он все еще не помнил, как именно в нем искали истину, но уже понимал, какую. Хотели знать как, каким образом, проклятый фрактал, обративший системы безопасности цитадели против ее обитателей, перепрыгнул с внешнего контура на полностью закрытый, автономный, физически изолированный внутренний. Предательство, вмешательство изнутри всегда оставляет след, по которому можно пройти. Тут следов не нашли. Невозможная вещь. Но среди заговорщиков, атаковавших цитадель, было два нобелевских и три филдсовских лауреата, несколько кандидатов – и множество молодых талантов неизвестной теперь настоящей величины, специализировавшихся на изучении и нарушении законов природы. Следствие просеяло их чудеса через сито и сделало вывод: если кто и мог перетащить вредоносный код буквально по воздуху именно туда, куда нужно, то был это Эндрю Алекзандер Кессель, безответственным образом оставшийся в живых. Либо он сам, либо кто-то, кого он знал. Кесселя инициировали не потому, что он хорошо себя показал, хотя выбор средств мог диктоваться и этим. Они не нашли другого способа заставить его поделиться памятью.

Несколько лет назад он вспомнил, как лишился симбионта. С тех пор слово “симбионт” вызывало у него некоторые сомнения.

Разговор на закате он забыл, и до сих пор не знал, как именно. Какая методика сработала, помогал ли ему кто-то. Он знал только, не помнил, а знал отвлеченным знанием аналитика, что она сработала несмотря на все старания следствия.

Что они старались, он тоже не помнил - вычислил потом, когда восстановился достаточно, чтобы заинтересоваться собственным личным делом. Однажды старомодный конверт на столе перестал быть очередным предметом для стирания пыли. Аркадий Петрович тогда одобрительно кивнул…

Это была история постороннего.

Часть 1 - 2

21 июня 2129 года. 12:23:45. Место: Аахен, анклав ЕРФ. Жанр: театр пантомимы, немая сцена. “Ты, гроза, напои меня допьяна, да не до смерти.”

- Мистика. - Габриэлян свел ладони, будто поймал шаровую молнию килограмма так на полтора и теперь подзаряжался от нее, - Сижу я и ломаю голову, как подойти к Торресу… Подойти ведь надо, потому что он же не просто так с Рыбаком договаривался. Судя по тому, что у них приведено в готовность и где, они свою цыганочку, свой выход из ССН, подогнали как раз под наш.

Выхода не будет. Сейчас – не будет. Это вслух не произносится, незачем. Тут оба собеседника согласны. Может быть, у господина Рыбака есть резоны. Может быть – это веские резоны. Скорее всего – именно так. Но сам способ организации мины говорит о том, что срочности – нет. На карте сиюминутной необходимости тоже не видно. Есть люфт, есть поход. Значит, сначала выбраться отсюда – и выяснить, что происходит. Потом решать. С выходом. Или, возможно, с Рыбаком.

- Почему бы не включить тебя в группу на переговоры по Томтору. Заявка есть? Есть. Формальный предлог есть. На поверхности – обычное наше хамство: отправить к Торресу именно тебя, при том, что всем прекрасно известно, что он при штурме уцелел только потому, что его завалило раньше, чем сожгло, и чувства к авторам он питает соответствующие. Тебя лично вообще из перекрестья не выпускает и мы теперь знаем причину. Так вот, на поверхности – хамство, а под поверхностью – предложение. И безопасно же. В то, что Торрес будет о чем-то договариваться с тобой, даже Сен-Жермен не поверит, при всем своем психоделическом воображении.

Кессель качает головой. Мнет незажженную сигарету. Снова качает головой. Происходящее совершенно непохоже на ссору.

- Да я же не предлагаю его шантажировать. – Габриэлян пожал плечами. - Помимо всего прочего – это бессмысленно. Во-первых, шансы на то, что уцелеешь именно ты, все-таки были, и он наверняка принял меры заранее. Во-вторых, с учетом его официальных отношений с ЕРФ, он может любые наши откровения назвать клеветой и фальсификацией – и большинство ему поверит. А в-третьих, мы не хотим его ни к чему принуждать, нам от него вообще ничего не нужно, кроме того, чтобы он не пытался выйти из состава прямо сейчас, ну и того чтобы он прибрал обратно Флориду и развернул собственную космическую программу – так, насколько я знаю, они там в Экономическом совете сами лет десять уже спят и видят всем составом, как выгнать Ниппон из Флориды. Территориальная независимость в обмен на сохранение Аахена как зонтичной структуры – хорошая сделка. Ты не угроза. Ты – символ доброй воли. С нашей стороны. Ну чего я не понимаю? Ты ему не навредил. Ты его не сдал. И ты ему ничего не обещал. И все равно сделал.

Однажды Кессель разучился говорить.

Он не помнил, как это случилось, как не помнил всего прочего. Он просто знал, что настал момент, когда ему пришлось учиться говорить. Тогда он настолько ничего не знал и не помнил о себе, что мог бы предположить, что это не заново, а впервые. Не было логики, не было интуиции. Ничего не подсказывало, что когда-то он умел делать это так же спонтанно, как двигаться.

Потом он узнал о себе довольно много – узнал извне, вместе с прочей информацией об окружающем мире. Он умел говорить, и можно предположить – неплохо.

Все равно слова так и не стали самопроизвольными. Они не рождались как у других - естественным продолжением мысли или настроения, которое нужно было иногда сдерживать. Случайные восклицания или невольные звуки были ему недоступны.

Даже несколько лет спустя естественным состоянием для него было неподвижное молчание. Все остальное требовало усилия.

Вот сейчас на это усилие недостало некоего неведомого ресурса, и Кессель просто молча пошел вперед, услышав вслед недоуменное “Ну ладно...”

Он шел по знакомым улочкам, механически отмечая отблески на стеклах, голубей со слишком яркими глазами, подвижные элементы стен и мостовых, радужную пленку на предметах ценных и хрупких. На вечер – только в нерабочее время, что вы – была заявлена антивоенная демонстрация с требованием, естественно, убрать с небес оружие массового поражения. Ожидалось (кстати, без всякого участия со стороны анклава ЕРФ), что у лоялистов выйдут крупные неприятности как со сторонниками космической экспансии, так и с разнообразными центробежными фракциями, для которых пример ЕРФ – другим наука. Но эти – законопослушные граждане, осуществляющие право на протест, а под шумок в город может набиться – и наверняка набилось - что угодно, от сторонников чистого искусства из числа хакеров и подрывников, до боевиков «красноголовых». И ждать от этой публики следует такого, до чего приличному террористу век не додуматься. Лет двадцать назад кто-то из акционистов пустил на улицу редкой удачности «веселящую» смесь, вроде бы на полицию, которой от того ни жарко, ни холодно… а потом ветер переменился. Так что мирных граждан и памятники архитектуры здесь защищают всерьез – от всего мыслимого и немыслимого, а полиция и прочие правоохранительные органы со всего Союза регулярно посылают персонал на переподготовку в Аахен. Абы зброя не ржавила.

Пианист на Кокереллштрассе был тот же, что и в двадцать первом году – и зачем-то работал днем, а пиво сменилось. Почему вдруг в Аахене – альт, старое дюссельдорфское? До Дюссельдорфа почти девяносто километров, для Германии – большое расстояние, особенно для пива. Но оказалось вкусно, и пахнет хмелем, и можно, на зависть наблюдающим, пить на дежурстве, потому что алкоголь, столкнувшись с кровью, просто перестает существовать как опьяняющее целое.

Голова возвратилась на хозяйство еще в цитадели. Пока объяснял встреченному Фаттахову, что идет наружу – дежурить, что на такого рода мероприятиях кто-то всегда должен находиться вне цитадели, что это стандартная практика и тоже знак вежливости, мир вокруг как-то понемногу прояснялся, с точностью до солнечных зайчиков, отбрасываемых на стекла дежурным цитаделевским снитчем. Этой прозрачной головой было легко смотреть на менделеевское круженье бала, на попытку дуэли, на летящую ткань – и думать, что напарник не дурак и не социопат, а просто вымотался насмерть еще до того, как разбился, а сейчас пытается делать работу за всех, кто не может, не хочет, не видит фронта… вернее, даже хуже, напарник пытается устроить так, чтобы работа сделалась сама собой и именно так, как надо, и с наименьшими жертвами для всех, и чтобы никакой Сен-Жермен не заметил, что в центре нынешней российской системы – пустота, вакуум. Никто не должен заметить, пока кто-нибудь там, дома, все же не решится заполнить пустоту собой.

А еще он думал о том, что за последние четырнадцать лет Торрес ни разу, ни при каких обстоятельствах не попытался его убить. Волкова - пытался.

21 июня 2129 года. 19:20:00. Место: Aaхен, гостевые спальни. Жанр: мультфильм. "Влево ехать - рану мыть. Вправо ехать - яму рыть. Прямо ехать - пьяну быть. Значит, едем вспять."

Посреди комнаты стоит Дуглас-Дакота, уменьшенный так, чтобы проходил в двери. Системы дополненной реальности узнают модель не сразу – по корпусу и (конечно же) съемным крыльям идут зеленые, желтые, красные ломаные полосы, между ними – белые зигзаги молний. В красных слоях резвятся рыбы, в зеленых – бродят слоны и жирафы, желтые отданы людям. Нос самолета обнимает плавниками акула. Белая, в цветочек.

Как вы понимаете, это – гроб. Внутри спит женщина, но никакие системы не позволят разглядеть ее лицо – стекло кабины отражает все. Нет, она не из Ганы, где уже давно перестали хоронить людей в деревянных воплощениях их жизни или любимой мечты – спасибо, что начали хоть как-то хоронить. Просто давным-давно, во Франции, она увидела в музее дополуночный ганский гроб и он показался ей воплощением уюта. Как плюшевый мишка, только лучше. Тогда ей было тридцать два. Сейчас ей пятнадцать и у нее три ганских гроба на все случаи жизни. Никто не удивляется. Подростковый возраст у высоких господ – не менее странное и опасное время, чем у людей: организм окончательно отливается в новую форму, а разум пытается отыскать в этой форме себя. Странностей ждут. И лучше предложить окружающим странности простые, понятные и невинные, прежде чем они пойдут искать их сами. Когда женщина не спит, она думает о них как о косметике. Гроб из чужой культуры – подходящий штрих, как и многое другое. Мастер не объяснял ей этого. В прошлой жизни женщина была замечательным матфизиком и приличным инсургентом. Первое, к сожалению, прошло.

Гроб стоит не в анклаве КСША, а в общих спальнях, поскольку в американском анклаве сейчас тихо и пусто, нет никого, кроме человеческого дежурного персонала, а гостевые спальни - место тусовки молодняка, по возрасту, в силу дневной комы, не попадающего на самые интересные мероприятия Цитадели, а также для всех, кто находится здесь по личным делам.

Через несколько минут компьютер включит механизм ранней побудки (поставлен на случай, если на балу что-нибудь произойдет), женщина откроет глаза, погладит плюшевого мишку и первым делом, еще не открывая гроба, прочтет сводку новостей и сообщение от совсем нежданного корреспондента – некогда приличного прикладника и замечательного инсургента.

Тем, что она скажет дальше, Дуглас-Дакоту не удивишь.

Господина Мазура, пятнадцати лет от инициации, пригласившего ее на встречу, тоже не удивишь ни обсценной лексикой, ни напором. Некоторые вещи не меняются. Дженет Смит, теперь – госпожа Смит, - меряет метровыми шагами дешевую переговорку. На режим анонимности у Мазура средств хватило, а на обстановке он решил сэкономить. Дженет в роскошном и очевидно дорогом переливчатом платье из чего-то сложного и объемного, тут и пушистые нити, и металлик, не согласуется с серыми и салатовыми пластиковыми панелями.

- Я понимаю ничего. Я не понимаю чего. Выпустите меня из этого буддизма, – стучит она по столу, будто именно в этом месте иллюзия должна расступиться и пропустить нирвану. – Вся эта дуэль, именно в тот момент, когда и так все до дрожи в коленках боятся распада этого чертова ССН, потому что ЕРФ же выйдет, уже почти вышла, и посмотри на эти рожи, они же не на переговоры приехали, они приехали повторять то, что Волков уже в прошлый раз сказал, только по слогам и подробно, и пойдет же цепная реакция, просто потому что если ЕРФ zapadlo оставаться, то и остальным – тоже. Это что? Это твой Кастро хочет, чтоб его не дожидаясь полуночи, прости за каламбур, грохнули уже свои? Так не вышло же. Влетела эта… - госпожа Смит изображает покрытыми сложной росписью руками вокруг головы не то взрыв, не то дикобраза. – И обрати внимание, оба не возражали, не сопротивлялись и не спорили. Заодно и ползала выдохнуло с облегчением. Так вот, больше всего похоже на то, что это с самого начала была постановка. Скажи мне, твой Кастро действительно так любит игру на обострение?

Господин Кшиштоф Мазур смотрит не на запись, висящую в воздухе - она после первого просмотра уже крутится в голове, - а на ораторшу. Скорее синюю, чем черную, и присыпанную серебряной пудрой - не для бала, бал им пока по возрасту не положен, - госпожу Дженет Смит. Логично, что Смит, и логично, что до инициации Дженет была черна как ночь. Где еще могут встретиться два человека экваториального происхождения и вырастить дочь, не в Африке же? Где та Африка…

В Лондоне - наиболее вероятно.

Госпожа Смит расхаживает по безликому холлу общих пространств цитадели Аахена. Говорит вслух, как говорила и пятнадцать лет назад, до Нью-Йорка. Бывшая коллега по теракту ныне птенец господина Орландо Торреса, и вот этот факт Мазур осознать не может до сих пор. Понятно, почему ее решили не убивать. По той же самой причине, по которой и Кшиштофа: ценный талант. Непонятно, почему Торрес, именно Торрес, свирепый консерватор, прославленный борец с инакомыслием в рядах старших и людей…

Спросить - не ответит, да и неудобно, и опасно, и не избежать встречного вопроса: а скольких продал лично ты, чтобы уцелеть.

- Почему это он мой?

Мазур, временно отданный в подчинение господину Кастро Ренарту, не хочет считаться его персоналом, особенно после нынешнего бала. Господин Кастро - птенец господина Сен-Жермена, а Кшиштоф Мазур принадлежит к маленькому европейскому клану, и клан этот за него вступаться не станет. Глава этого клана отдал Кшиштофу такой приказ, что лучше бы господину Мазуру и рядом не стоять с Чрезвычайным комитетом по урегулированию. “Впрочем”, думает Кшиштоф, “и это - без разницы”

Он ощущает кожей спины как Дженет исподтишка меряет его взглядом. Надеялась на инсайды из первых рук, предполагает Кшиштоф, который имеет сомнительное удовольствие четвертую неделю работать на господина Кастро, хотя и предпочел бы заниматься чем-нибудь еще и где-нибудь подальше. Глава клана сдал его в аренду Кастро для расчета санкций против ЕРФ, и деваться Кшиштофу некуда. Впрочем, есть куда, ему всегда есть, куда: внутрь, в себя.

«Ничего не вижу, ничего не слышу, делаю работу, ради которой я здесь, и только»

Господин Кастро - старший с тяжелым характером. Требовательный, саркастичный, вездесущий и всеведущий. Угодить ему очень сложно. И еще цифры. Цифры для господина Кастро нужно писать текстом. Неврологическая особенность, акалькулия. Считать и находить ошибки это ему не мешает совершенно, но необходимость выставлять для него настройку, превращающую внятную удобную цифру в “два миллиарда восемьсот пять миллионов тысяч тонн” - раздражает уже Мазура, мешает ему.

- Вообще если разбирать формально, оскорбленной стороной получается Рудницкая. Ведь это ей Кастро мог что-то такое сказать. Не этому инвалиду же. Ей, она же там в двух шагах уже - и явно к нему шла. Но что говорит-то, не поздоровавшись даже? Они, конечно, были союзниками, а она вдруг в Москву сорвалась. Но что за страсти, что за танго на официальном приеме?

- По-моему, она совершенно не приняла это неизвестно что на свой счет, - говорит Кшиштоф, хотя не собирается анализировать совершенно незнакомую ему госпожу Рудницкую. “Спектакль - так зачем его разбирать… хотя вообще зачем новоиспеченная госпожа Смит здесь, в цитадели Аахена, во время нынешних переговоров? Может, она не треплется, а работает?”

Параллельно внутри он злорадствует. Такая умная Дженет не знает, что остановить поединок по древним традициям могла только та дама, из-за которой он и вышел. Поправлять ее он не собирается. Пусть путается дальше.

Это злорадство - неожиданно сильное и приятное чувство. Обжигает изнутри как глоток виски. Может быть, первое сильное чувство за последние несколько лет, родившееся внутри. Кшиштоф смакует его.

Он знает, что просто тянет время перед крайне неприятным и опасным поручением, от которого нельзя отказаться. Поэтому он готов обсуждать что угодно, с кем угодно, даже с бывшей коллегой по заговору, от которой ему стоило бы держаться подальше, несмотря на то, что ее мастер - эталон ортодоксального истеблишмента североамериканской Конфедерации. Даже за рамками эталона. Вправо, разумеется. Все равно, с ней становится как-то теплее - и даже безликое, бессмысленное казенное помещение с традиционной абстрактной графикой на панелях начинает выглядеть как коралловый риф.

- Без сомнения, - соглашается Дженет, шевеля всеми букле, ворсинками и длинными упругими усами платья. - Если мы можем верить платью, она даже не подумала в эту сторону. Она же остановилась только на слове “командир” - но уж тут, правда, как вкопанная. Видишь, вот, ткань же не обманешь, движение было рассчитано на следующий шаг и прервалось внезапно. Значит, постановка. Нет, точно постановка. Твой Кастро, - Мазуру отчего-то кажется, что она прямо смакует это «твой», - решил поиграть всем на нервах. Он же это любит. Как он своего начальника снес тогда – это даже для Аахена на грани…

У Кшиштофа окончательно формируется убеждение в том, что Смит знает о происходящем гораздо больше, чем он, и не потому что любит сплетни, хотя кто же их не любит - все только вид делают, что выше этого, а на самом деле обсасывают каждую мелочь. Дженет тут работает на своего мастера, конечно же, не отдыхать же она в Аахен прилетела. Над чем работает, он знать не хочет ни за какие блага мира, ни в коем случае. У него своих проблем хватает. Про господина Кастро он тоже ничего знать не хочет, хватит и того, что он в курсе большинства расчетов по санкциям.

Хотя работая в составе команды Кастро кое-чего он не знать просто не может. Мануэль Кастро Ренарт последние 20 лет был заместителем господина Сато, главы ЦСУ, того самого, которого евроссийский советник Волков публично нестерпимо оскорбил. Он-то оскорбил, а вот смыть оскорбление не дал господин Кастро. Как ни расценивай его выходку - а многие ведь считали, что он избавил всех от неслыханной доселе бойни - начальника своего он действительно устранил. Причем без поединка. Влез прямо поперек двинувшемуся вслед черному клину ерфовцев господину Сато и дорогу перекрыл со своим «нет необходимости переходить на этот уровень, мы их поставим на место без усилий». Вряд ли нечаянно. Начальник, конечно, не мастер, а в случае Кастро – живое воплощение его стеклянного потолка, - но очень уж жестко вышло. Сначала Сато лишился мастера, при котором его положение члена Совета и главы ЦСУ было незыблемо, а через несколько дней его еще и остановили в полете, и кто – собственный заместитель, и с чем? С отличным планом мирного, через экономику, возвращения ЕРФ в русло здравого смысла. Господина Сато с тех пор в Цитадели не видали и, по правде говоря, никто не искал. Как говорили раньше, сбитый летчик теперь господин Сато Ясуо.

- Так вот, тут у нас твой Кастро, тут этот вызвавший, слушай, интересно, чего в нем больше, железа или биотеха, он что, на гранату лег, что ли, тоже мне, ходячая реклама разработок Коваленко, и Рудницкая от Рецивилизации. Хорошенький сговор. Это – самое интересное. Это значит, что мы пропустили что-то очень большое. Смотри на маркер над ней, формально она член делегации ЕРФ, кстати, интересно, давно ли, но она точно здесь представляет Рецивилизацию. Теоретически у нее все альянсы поменялись. Должны были поменяться. Но фактически она разводит этих двоих, и я вообразить не могу, чтоб здесь обошлось без санкции Ханы Цабар, а ты себе такое представляешь?

- Я их не знаю.

Он не знает ни ту, ни другую, не знает, откуда их знает Дженет, и не знает, зачем им разбирать несостоявшуюся дуэль по косточкам и слогам. Просто… ему нужно что-то делать. Как-то провести оставшееся до встречи время.

Дуэль - не случилась, к сожалению. Если бы случилась, может быть, что-то изменилось бы и Кшиштоф не получил бы свой приказ. Господин Кастро мог бы сейчас лежать в восстановительном комплексе. Уносить ноги в изгнание. Ссыпаться прахом в мусороуборочный контейнер.

- Ну Хану не знать стыдно, а Рудницкая… Я знаю, - останавливается госпожа Смит. – Самый компетентный специалист южнее Манаоса. – Лицо замерло, глаза исчезли под невидимыми очками. Мастера своего госпожа Смит цитирует вся целиком, вплоть до мимики и интонаций. – Они с Кастро работали вместе много лет. И до сих пор ее с нашего юга подъемным краном было не вытащить, ни на какие предложения, а Орландо пробовал. Если она вдруг в Аахене по балам бегает и платья рвет, тут не только орбитальным оружием пахнет. Я думаю, то, что тебе поручили – это в тот же ящик.

Кшиштоф не знает, зачем рассказал, и зачем рассказал ей. Может быть, просто больше некому было. С самого пробуждения он цеплялся за все, что мог. Оттягивал неизбежное. Он даже внутренне согласился взять Дженет с собой на встречу, хотя на словах еще не подтвердил. Торговался и набивал цену.

Мастер велел ему найти кого-нибудь из делегации ЕРФ и слить все, что известно о планируемых Кастро санкциях против ЕРФ. Ни к кому, помимо Эндрю Кесселя, Мазур обратиться не мог. Не пробовал, не получалось придумать повод.

- Не вижу связи. Они примирились, и даже Такон не стал скандалить.

- Ты тоже заметил? - радуется Дженет. - Забавно, да? Там и мы бы три раза увернулись. А твое дело - может быть, просто попытка подойти. Безобидная для всех, кроме тебя. Потому что ты прав, конечно же, в Москве знают про санкции Кастро, все они знают и плевать они хотели на саму идею – смотри, кто сюда приехал. Я тебе больше скажу, возможно, санкции умерли вчера. Или даже неделю назад – когда там Энгель должен был улететь оттуда, чтобы прилететь сюда сегодня из Москвы?

- Энгель тут при чем?

- Кшиштоф, не тупи. Глаза протри. Он теперь тоже официальный представитель ЕРФ, по научной линии, не придерешься. А он не просто отец всего перестроения, он птенец Сен-Жермена. Скажешь, совпадение? Нет, это большой новый союз. Хотелось бы знать, кого с кем и зачем. Но ты сильно рискуешь, подходя сейчас к ЕРФ, поэтому с тобой могут чем-нибудь поделиться, просто чтобы сохранить тебя.

Мазур думает, что именно поэтому и выбрал Кесселя. Может быть, тот поймет, что не надо ничем делиться или просто не станет разговаривать с бывшими соратниками. Так было бы лучше всего. Когда мастер решит покопаться в мозгах оплошавшего птенца, там будет четко видно: он старался. Он очень старался, просто Кессель не стал слушать. Как всегда. По крайней мере, как раньше.

Дженет - другая гарантия. При ней ему, может быть, ничего не скажут, потому что все, что скажут ей, тут же окажется в Вашингтоне. Пока что в Вашингтоне окажется – уже оказалось, само собой - что люксембургский клан роет такой подход к евроссийской делегации. Кшиштофу все равно, что господин Торрес сделает с этой информацией о планах господина де Бурбон-Парма. Дженет ее заглотила с удовольствием.

“Неужели”, думает Кшиштоф, “такого как Торрес можно… уважать? Подражать ему? Говорить о нем с несмешной даже взрослой нежностью, не просто с восхищением птенца, которому повезло с мастером?”

- Кстати, ты потом не думал, - улыбается госпожа Смит, - откуда у нас вообще взялся Кессель? Откуда Марта и Майк его вытащили? И кто кого на самом деле вытащил?

Господин Кшиштоф Мазур думал, конечно. Не о том, откуда вытащили – из города Итаки вытащили, из Корнеллского университета, а о том, почему за силовой вариант в заговоре отвечал именно Кессель, почему, откуда он знал и умел все эти странные вещи, и когда говорил «делаем так» - то оно делалось так, почему рядом с ним было весело и почти не страшно, почему он, Кессель, с самого начала ждал, что все закончится оружием, настолько уверен был, что засекретили его почти сразу и в руководство открыто ввели, только когда стало ясно, что он был прав, и как, откуда Логан или Стронг, или оба знали, что это дело следует поручить именно ему.

- Не верю я в конспирологию.

- Я тоже не верю. Я теперь считаю, что он был самоучка – хотя где-то, конечно, он взял этот самоучитель. Но другие верят. Поэтому нам безопасней вдвоем. Тебе особенно. Там, где встречаются трое бывших «математиков», искать другие заговоры – умножение сущностей. Попадемся - скажем твоему Кастро, что предавались ностальгии.

“Она хочет этой встречи”, думает Мазур. “Как странно. Неужели не боится и не стыдится всего того, что было после разгрома? Похоже, что нет. Как это может быть?”

После инициации меняется многое, в том числе, взгляд на свою прошлую жизнь. Угол зрения как бы смещается, и весьма радикально. Мастер тоже влияет на многое. Все же его что-то коробит в новой Дженет. Она такая красивая, чувственная и цветущая - молодая высокая госпожа, довольная собой и своей жизнью. Радостная, воодушевленная. Голодная слегка - но это неудивительно, американские старшие вообще плохо понимают, как можно съесть живого человека без приговора суда, и, приезжая в Европу обычно сидят на диете. Но ей и это идет - будто над головой рой огоньков Святого Эльма. Неуместная и неправильная, как тропический цветок на старом бетоне. Любопытство? Не только. Что-то еще.

Пожалуй, да, это главное, что в ней не нравится. Госпожа Смит всегда думает, что за кадром есть что-то еще. Потому что за ее кадром несомненно есть. Господин Мазур совершенно уверен: он не хочет заглядывать за край кадра. Господин Мазур надеется, что и не придется.

«Я не могу объяснить”, - вздыхает Дженет. Собеседник знает эту историю лучше нее, но извне - по съемкам, сводкам и протоколам. Но органы чувств - не только обманывают, они еще фиксируют вещи, которые не воспроизведешь по пикселям. - “Я лучше покажу»

Там, в сильно подпорченной памяти плыл нижний бункер гостиницы «Четыре Сезона» - верхний располагался в восточном конференц-зале и был оставлен, когда эвакуация вышла на финишную прямую и больше не нужно было контролировать надувные рукава… Самодельные огневые щиты и видимый запах гари, терминалы и «окна», а в них - техника гостиницы, перехваченная и подключенная к самодельным оружейным «кластерам», техника негостиничная, наживую подмонтированная к чему успели – и черный от усталости, многорукий Кшиштоф Мазур, дирижирующий всеми этими взбесившимися вениками и комодами из «Красавицы и чудовища» не под что-то польское-героическое и даже не под «Granny went out with a bang!» (запрещена после Бостонского восстания), а под анемичный вальс неизвестного происхождения. Пылесосы вели огонь, Мазур, глотая шипящие, вежливо и сложносочиненно объяснял, что больше часа он тут не высидит, потому что снизу подойдут, и, нет, он не может никуда деться, потому что тогда подойдут сразу, и вообще у него тут идиоты-туристы забаррикадировались на двенадцатом и чем меньше его будут отвлекать, тем раньше он их эвакуирует… вальс ковылял куда-то вбок, а потом Дженет погнали с поручением и больше Мазура она не видела даже на экране, а гостиница упала через два с половиной часа и он все еще был там внизу.

То, что оттуда потом вынули, жить самостоятельно не сумело бы и при самой лучшей медицинской помощи.

Дальнейшее прослеживалось уже по документам – и по чужому, наведенному знанию. Сказали, что восстанавливать не будут, но и умереть не дадут. Потреблять не станут, потому что общественной пользе розовый и отмытый Мазур на тюремной койке с телевизором на потолке послужит лучше, чем Мазур съеденный. И какая умственная работа в этом состоянии, вы с ума сошли, это вредно для здоровья.

Альтернативой была инициация, что – в числе прочего – означало предоставление полного контроля мастеру и полного доступа к памяти.

Мазур согласился и частично выжил. Теперь его остатки стучатся в дверь и просят впустить и обогреть.

- Рискованно, - говорит собеседник Дженет. Мог бы и не говорить. Сломанные люди опасны, сломанные старшие – вдесятеро опасней: у них шире обзор, а любовь к себе самозабвенна и безгранична по определению.

- Мы не понимаем, что у них там варится, - констатирует Дженет, - а с ним я смогу подойти так близко, как без него меня не пустят никогда.

Собеседник не отвечает. Он редкостно молчалив для продукта воображения. Впрочем, в первые десятилетия жизни птенца мастер может получить доступ и к воображению. Даже на расстоянии. Если захочет.

21 июня 2129 года. 22:42:27. Место: Аахен, анклав ЕРФ. Жанр: итальянская забастовка. “Просто встретились два одиночества”

Если господин Фаттахов, резной и алебастровый, отвечал всем стандартам итильской красоты, как господин Кастро был воплощением красоты сефардской, то вероятный повелитель всея подвернувшейся Руси смотреться привлекательно мог разве что в сообществах фронтира, где наличие роста, веса, глаз и зубов считалось прекрасным само по себе. В сочетании с отрицательным обаянием, пробивающимся даже через нейтральный, казалось бы, экран – поразительное достижение для перестроенного. Обычно они хоть в чем-то, хоть как-то, а красивы. А тут даже стопятидесятилетнего разлива коричневый костюм висит как на третьем секретаре казатинского райкома - что, впрочем, могут оценить только стопятидесятилетние господа и дамы, и поверьте, они ценят. Лет сто с небольшим назад господина Рыбака назвали бы иконой стиля; теперь некоторая заминка на слове икона. Особенно в применении к высокому господину.

Господина Фаттахова отсутствие красоты, симпатии и всяких признаков тепла и даже терпения не смущало ни в малейшей мере.

“Долетели, - сообщал он голосом по закрытой связи очередные очевидные вещи. - Разместились. Вручили верительные грамоты. Приступили к переговорному процессу, да уже, штатным порядком. Из происшествий: у госпожи Рудницкой потеряли платье. Больше происшествий нет”

Господин Рыбак Федор Федорович, бывший заместитель Волкова в СБ ЕРФ, бывший глава СБ ЕРФ, нынешний и.о. советника при президенте ЕРФ, на все эти манифесты в исполнении главного федерализатора всея Руси господина Фаттахова не реагирует. У господина Рыбака, на которого совершенно неожиданно свалилось исполнение обязанностей советника, других дел хватает. Нервы и чувства господина Фаттахова его не волнуют, как не волновали все предыдущие сто лет знакомства.

Временный глава ЕРФ смотрит на господина Фаттахова в его будничном уже облачении, напоминающем флаг ЕРФ с несколько сгущенными красками - темно-синее, белое, вишневое, - и думает, что в нынешней обстановке господин Фаттахов недозагружен на уровне практически преступном.

Господин Рыбак считает, что господин Фаттахов - чрезвычайно дельный, лояльный, трудолюбивый и во всех отношениях достойный старший с одним огромным недостатком: это тот лежачий камень, под который вода не течет. Господин Фаттахов имеет, по мнению господина Рыбака, прискорбную склонность застревать в зоне комфорта. Строить себе эту зону - со тщанием, качественно, с запасом прочности, как он построил несколько площадок рецивилизации подряд, - и почивать на ней с приятствием. Понятное, но совершенно негодное по нынешним временам желание. При Рождественском такая стратегия была предельно разумной: от Москвы с ее интригами, развратом и безумием подальше, пользы побольше. Сейчас - нет, слишком дорогое это удовольствие.

Так что на невысказанные вслух упреки господин Рыбак не реагирует, и не собирается даже.

Отчет господина Фаттахова его, конечно, раздражает - и то, как Тимур Ирекович справляется с порученным ему делом тоже. Не успели прибыть, и на тебе - маловыносимый товарищ Габриэлян, мало ему было всего предыдущего, решил нанести финальные штрихи на свою репутацию.

Получив новости, Федор Федорович на мгновение впал в туман, еще и потому что не мог понять – как? Технически? Он сам, лично приказал снизить товарищу Габриэляну категорию чипа еще в двадцать седьмом, когда тот только пришел на СВР после ленкоранского… концерта. Снизить и все положенные допуски на стандартный «деревянный» навесить, хотя он того не предусматривает. Мол, вы теперь не референт Советника, а мой подчиненный, а я всех этих игрищ с поединками и фейерверками не признаю, извольте служить как положено. «Деревяшка» всем вокруг видна, с ней ни вызвать ни принять… Как?!

Тут Федор Федорович выдохнул и осознал, как именно. Он сам, Рыбак, Габриэляна временно исполняющим обязанности назначал? Назначал. Статусный чип ВРИО положен? Еще бы. Вот его и оформили, и выдали, и эта сволочь, конечно, обрадовалась и тут же воспользовалась, тут же, на первом же выезде…

Самое же прекрасное, что первое уведомление об инциденте свалилось от господина Такона, а не от кого-то из членов делегации. Господин Мелентьев запоздал на совершенно неприличные секунды. Секретарь, называется. В общем, все эти переживания и соображения довольства господину Рыбаку не добавили.

Господин Фаттахов, привыкший даже повседневную скучную работу делать минимальными усилиями, силами подготовленного персонала, без жертв, очень многое думает о господине Рыбаке, его шляпе, его представлениях о комфорте – и готовности бросать мячики как попало, на кого упадет, тому водить. Но править государством господин Фаттахов хочет меньше, чем руководить делегацией. Еще меньше. Поэтому он просто сообщает старшему по званию, что обязательно свяжется с ним следующим утром.

- Вы ожидаете еще каких-то событий? – удивляется Рыбак.

- Да. – хотя разговор с заместителем нельзя назвать событием.

Господин Фаттахов еще не знает, что не лжет.

21 июня 2129 года. 22:55:00. Место: Аахен, общая зона. Жанр: похищение из сераля. “Ты Ерема, я Фома, ты мне слово, я те два...”

Количество конференц-залов и переговорных в аахенской цитадели, если и поддавалось учету, то совершенно неизвестно чьему. Все перестроенные обладали прекрасной пространственной памятью – и именно поэтому, выходя за пределы собственных анклавов и церемониальной исторической части, непременно сверялись со схемой, чтобы надежная память не завела куда-нибудь за Геркулесовы столбы – потому что конфигурация помещений с прошлого визита могла измениться как угодно.

Господин Мазур назначил встречу в зеленой южной переговорной 3А, в которой ни о чем разговаривать не собирался – зато оттуда можно было, сдвинув три перегородки, пройти в синюю южную 6Б, оттуда в коридор, а оттуда уже в отгороженный отнорок, оборудованный личными мазуровскими средствами защиты. Сам господин Мазур с сопутствующей госпожой Смит сливались с мебелью в южной зеленой же переговорной 3Ф, зацепив три местные камеры и оставив парочку своих: высокому господину неприлично приходить на встречу раньше времени, но вполне подобает сидеть в засаде. Тем более, что переговорная и правда решена была в глухих серо-зеленых тонах, а потому госпожа Смит и Господин Мазур имели даже некоторые шансы слиться с нею буквально. Для особо невооруженного глаза.

Вся эта имитация конспирации нужна была ему для отчета.

Все-таки, как он ни старался провести последние 15 лет в непроницаемой раковине, не поднимая головы от работы, что-то о секретности он знал. Дженет знала много больше, но позволяла ему заниматься всем, не встревала и не спорила. Кшиштоф это нехарактерное для Смит, которую он когда-то знал, поведение отмечал, но расспрашивать не хотел. Меньше знаешь - меньше выдашь, если мастер спросит.

Тут Дженет Смит ресницами повела, пыльцой блеснула, но господин Мазур уже и сам все слышал. В переговорной напротив, только что, через стену, наверное, двое – и не Кессель совсем. Высокие относительно господа. Молодые, моложе их самих, что они вообще в цитадели Аахена делают, встрепанные, встревоженные, пытаются отсутствовать, не получается. Нервозность неразумная пузырьками лезет, хуже, чем у людей. Дернулась нервозность – и все коридорные камеры начали видеть пустое пространство. Господина Мазура с госпожой Смит пришельцы не заметили, потому что для информационной сети их тут не было, а прослушивать соседние переговорки малолетние соседи не стали.

По коридору за поворотом, тем временем, тоже движется, если глаза прикрыть, виден отчетливо – не предмет, не животное, не другой господин, но и не человек, а всего понемножку и где-то на треть меньше объемом, чем должно быть. Потом пропал – потом опять появился. Вежливый. Не закрывается. Вот и «своя» камера увидела – как идет, как, не замедляя шага, чуть склоняет голову к плечу, в сторону переговорной 3A, как скользит дверь и молодой старший на пороге извиняющимся жестом прикладывает руку к груди, да он неоперившийся вовсе, на ходу засыпает поздним вечером… нехороший чпокающий звук господин Мазур слышит уже не через камеру, а своими ушами. Взвесь заполняет коридор, камера честно и успешно фильтрует помехи и неактивные наблюдатели успевают проследить, как фигуру в черной куртке затаскивают в дверь переговорной.

Госпожа Дженет Смит подождала, пока гул затих и в параллельном коридоре, потом встала, отвела дверь в сторону, высунула язык - длинный, коричнево-розовый, он, казалось, потянулся в коридор, как пиявка с листа ежевики за подходящим грибником. Вот сейчас выберется наружу, зашагает, складываясь пополам – сначала по лицу, потом по стене… Вместо этого язык сложился в трубочку и втянулся обратно как щупальце.

- А-а-абсурд. - чихнула высокая госпожа. - Ну абсурд же. Они бы еще хлороформ взяли. В таблетках.

- Чем они его? - спросил Мазур. Не из любопытства, для отчета.

- Чем-то опиатным, на людей. Кажется, обычным больничным седативом, - развела руками Дженет Смит, по виду сейчас – никакая не госпожа. - Он им разве что подавиться мог. От удивления. Конечно, есть теория, что со временем, по мере обратного замещения, таких как он что-то начинает брать… но во-первых, это не наш случай, а во-вторых, оно и на человека бы мгновенного действия не оказало, сообрази он задержать дыхание.

Мазур отвернулся к стенке и старательно вздохнул. Не потому что нужно было, а потому что такой у него был способ успокаиваться. Затыкать Дженет, проговаривающую вслух все, что происходит у нее в голове… нет, к счастью, не все, а примерно треть, и в прежние времена было делом рискованным, а теперь и вовсе не хотелось. Приходилось слушать весь этот поток очевидного.

- Пойдем, - сказал он из вежливости.

Мог бы просто повернуться и уйти, конечно, раз встреча не состоялась по не зависящим от них причинам.

- Да, - согласилась госпожа Смит. - Пойдем. Нормальный терминал нужен. А то убьют ведь, и не узнаем за что. Обидно. - и пояснила. - Мы его вызвали, псоглавец ты мой. Он шел к нам. Расточат и не заметят.

Госпожа Смит смотрит на Мазура, а кажется - за его плечо. И язык, только что служивший анализатором, самым кончиком выступает между губ. Потом она замечает это, втягивает язык, втягивает губы. Разговаривает с кем-то внутри себя. Это называется неполная интериоризация психической деятельности. Внутренний диалог с мастером проявляется вовне.

- Какие к нам претензии? - спрашивает он, словно не замечая, что Дженет здесь не вся, и не всё здесь - Дженет. Так принято. - Сообщим в анклав ЕРФ, конечно. Они сами увидели, наверное, но так лучше.

Можно прекращать аренду, спускаться на самый нижний этаж цитадели, садиться в поезд и ехать… куда? Куда-нибудь, куда глаза глядят. Господина Кастро он не предал, потому что не удалось, но намеревался – и вот живой свидетель, и за ним еще один свидетель. Господин Кшиштоф Мазур не спрашивает себя, почему он не подумал о том, что, посылая приглашение Дженет Смит, он фактически отправил его Орландо Торресу в режиме реального времени, а недоубитый некогда господин Торрес, помимо консерватизма, известен любопытством, дотошностью и крайне обстоятельным подходом ко всему, от чего может хотя бы в теории зависеть безопасность его персоны. Потому и недоубили, увы. Господин Мазур знает ответ: потому что уже пятнадцать лет старается не думать вообще, ни об этом, ни о чем другом…

Он подумал о том, что ему не запретили рассказывать, и, может быть, что-то где-то случится и ему не придется выполнять поручение. Они с Дженет ровесники, и если его собственный мастер предпочитает держаться от птенца, его головы и содержимого этой головы как можно дальше – по причине аллергии на уныние и прочие угнетенные состояния, то у синей женщины и уныния днем с огнем не отыщешь. Теперь злосчастному пригласившему придется обеспечивать им тридцать три удовольствия. Хотя бежать-то все равно некуда. Оказаться между Кастро и Торресом – отличный способ суицида.

“Может быть, именно на это он и рассчитывал на самом деле? - спрашивает себя господин Мазур. - Такой силы воли как у Сезара Сантаны, который сжег себя сам, у него нет и не заведется никогда, но вот подсознание… могло оно обойти на повороте тупую звериную составляющую, которая хочет жить несмотря ни на что, до последнего, в любом состоянии?”

- Кшиштоф… нам не год и не два года. Мы позвали его на встречу. Кто обязан обеспечить безопасность? Ладно, цитадель, Аахен, положились на местные службы, проморгали. Но на Кесселя напали в нашем присутствии двое желторотиков, которые каждому из нас на один зуб оба. И что мы сделали? Ничего. Да, он фактически сам ушел с ними, - морщится госпожа Смит (или не только Смит). - Но мы не знаем, почему. И не знаем, что ему могли впрыснуть под прикрытием этой… анестезиологии.

21 июня 2129 года. 23:01:00. Место: Аахен, анклав ЕРФ. Жанр: комедия положений. “Хватились на станции Дно: потеряно место одно...”

Капитан Олег Марченко сидел в аппаратной на месте Короля и пил горькую, то есть, разбирал текучку. Вахта ожидалась спокойная – вопреки слухам и сериалам, самые интересные вещи в Аахене обычно происходили днем. В десять двадцать господин Мелентьев уехал в город, спустя четверть часа в комплекс вернулся Кессель, поинтересовался жертвами и разрушениями, обозрел по связи сонное царство и сообщил, что у него тут встреча, неважная, несрочная, но смотреть в ее сторону все-таки не стоит. Не стоит так не стоит, но когда кесселевский монитор доложил, что у Суслика вдруг резко снизились частота дыхания и температура тела – почти до состояния высокого господина – а при этом он куда-то направился со скоростью, подобающей высокому господину же, Олег все же бросил взгляд в коридор – и ничего не увидел, пуста была аллея, и соседняя тоже, и только в переговорной на одном из параллельных лучей вдохновенно, с боем посуды и треском мебели скандалили двое старших-подростков. Судя по туалетам в сугубо цивильном стиле - не члены делегаций, а частные лица. Наверное, ради своей частной драки и забрались в общий сектор. В церемониальной части цитадели, увы, только начнешь, а уже кто-то платками кидается. Капитан Марченко сам перевел с английского «тюфяк мороженый» и автоматом с польского «плод инцеста (что?) казуара с вентилятором», решил, что достаточно обогатил свою лексику, и вернулся к работе.

Попутно он искал платье. С платьем выходило чудо. Взялось оно из вечернего каталога под скоростной заказ и для человеческого взгляда всеми своими слоями было черным, а для взгляда перестроенных – в том числе и неприлично красным, потому что излучало в тепловом диапазоне. Слова «кровь» не говорите, артериального не надевайте… мимо такого вопиющего нарушения приличий Олег, естественно, пройти не мог – и уложил его в папку с вариантами просто шутки ради. Госпоже Рудницкой шутка, видимо, тоже понравилась, потому что именно это черное-инфракрасное она и заказала. Посылка в течение сорока минут благополучно добралась до грузового тамбура цитадели, одного из пятнадцати, там была зарегистрирована как благонадежная и получила отметку допуска, а затем растворилась в кондиционированном воздухе, да настолько основательно, что ни физического, ни электронного следа Олег пока обнаружить не мог. А вот запасной заказ – белый, традиционный, пришел за час и без происшествий, и никаких сюрпризов, кроме стекляруса, не содержал.

Конец работы это вовсе не конец работы, а сигнал тревоги – это часто не сигнал тревоги. Вот, например, выходит себе в эфир наирегулярнейшим образом поселок Амдерма, располагающийся на побережье страшно сказать чего к востоку от пролива Югорский Шар. Все, что ходит Карским морем, все, что работает на Тимано-Печерской нефти, все, что ползает "харьковчанками" от Воркуты и далее, и все, что летает в нижних слоях атмосферы, все слушает Амдерму – потому что уже два века Амдерма бесперебойно дает погоду по от природы невменяемому региону, дает точно, по делу и когда надо, а не после. Кому голосом дает, кому писком, кому машинным кодом. И если в нижеупомянутый код вкрадывается лишний сигнал, который все равно будет отфильтрован как шум и списан на ту самую погоду, кто обратит на это внимание за полконтинента от Амдермы? Только тот, чья планшетка ждет его – маленького бессмысленного пакета, означающего «все в порядке». Или тот, кто его не дожидается.

Первым делом капитан Марченко проверяет наличный состав.

Товарищ Габриэлян В.А., 1 шт,, спит сном праведника, уткнувшись затылком в бедро госпожи Рудницкой Я. Б., 1 шт., работающей на планшетке. Чем она занята, капитан в курсе: текущая аахенская рутина “кто что кому сказал, кто на кого посмотрел”. Свежий взгляд госпожи из другого контекста сейчас более чем уместен.

Господин Мелентьев С.Э., 1 шт., слушает ночной концерт классической музыки на пленэре, то есть, в Кеннедипарке на берегу пруда. Работает параллельно, конечно, но над чем - капитану Марченко знать не положено, хотя он догадывается. Официально господин Мелентьев занимает нишу “Джонни Мнемоника”: на его модули пишутся все логи.

Господин Фаттахов Т.И., 1 шт., в кабинете, который все еще называют “волковским”, работает. Олег смаргивает попавшую под рабочую линзу пылинку. Над чем работает многоуважаемый прегрозный Тимур Ирекович, он знает - ничего интересного, подготовка к завтрашним встречам и круглым столам.

Товарищ Винницкий М.М., 1 шт, спит в шкафу. Восстанавливается после боевого дежурства. Поскольку три обязательных часа Король отоспал, капитан безжалостно запускает режим пробуждения.

Потому что (статус не определен, традиционное обращение не установлено) Кесселя А.Р., в рамках команды - Суслика, в пределах аахенской Цитадели не обнаружено. Ни одной штуки.

Капитану Марченко очень хочется написать герметичный детектив, про похищение из закрытой комнаты. “Из банки, можно сказать. Из конечного числа помещений, прикрытых всею мыслимой аппаратурой n+1 дворцовой клики и неизвестным числом высоких господ несовместимых аффилиаций, которые сами себе аппаратура. Похищение, заметим, Суслика. Который сам себе не только аппаратура, но и боевая единица такого свойства, что меньше чем группой «Омеги» за ним ходить бессмысленно и бесполезно. И шум будет в любом случае, а шума не было. Не было никакого шума. Но допустим, ушел Кессель куда-то с кем-то, убежал даже, по своей секретной надобности, а подробностями не поделился по той же надобности, а сигнал не отбил, потому что там, у контактеров, все нервные… Слишком много допущений…”

Кроме того, утренний президент в лифте наводил на скверные мысли. Совпадений таких не бывает и несовпадений таких не бывает – и если кто-то утром сказал «раз», где, спрашивается, гарантия, что ночью он же не скажет «два»?

Те несколько минут, которые потребны Винницкому, чтобы дойти до дежурки, капитан тратит на то, чтобы установить личности подростков, скандаливших в переговорной полчаса назад. Могли что-то видеть, слышать, записать. Вот этот, в асимметричной, слоями и углами, серой с изумрудным тунике по моде двадцатилетней давности - господин Мазур из люксембургского клана. А эти два метра полированного эбенового дерева в металлической пудре - умопомрачительно грациозная госпожа Смит, американка…

“Мазур и Смит, спасибо, что не Мюллер… Мазур и Смит?!”

Планшетку капитан Марченко не роняет потому, что нет на свете данных, которые заставили бы его уронить рабочую аппаратуру.

Михаил Менделевич Винницкий по прозвищу Король, возникает сбоку, проходит сквозь экран обзора, берет планшетку, при просмотре данных трижды меняется в лице, обминает отсутствующую у него бородку и говорит:

- Не оранжевый. Красный. Очевидно же.

Стирает бороду с лица и поясняет:

- Ты можешь себе представить причину, по которой Суслик был бы готов пропустить эту встречу? После утренней? Вот. И я не могу.

Через пару минут в анклаве ЕРФ все по-прежнему спокойно, прохладно и упорядочено, но уже в совершенно ином ритме. Господин Фаттахов уведомлен. Госпожа Рудницкая почтительно призвана в аппаратную. Только господин Мелентьев продолжает внимать клавесину и журчанию струй. Доктора Энгеля в очередной раз не посчитали и не уведомили, но это в порядке вещей. Капитан Марченко уже наводнил треклятый сектор (и пять соседних) своей техникой и засунул руки и щупальца в техническую свалку цитадели, куда местные автоматизированные системы безопасности сгребают весь летающий, стационарный и ползающий мусор из ежеминутно пересобираемого лабиринта переговорных - и направил заметную часть мощностей на анализ добытого. Это надолго. Это муторно. Это, в конце концов, невежливо по отношению к СБ Цитадели. Но лучше начать отделять просо от кинвы сейчас - времени не так много. Может быть, совсем мало.

Потому что госпожи Смит и господина Мазура, двух из пяти уцелевших коллег Кесселя по теракту в Нью-Йоркской цитадели, тоже уже на старом месте нет. Потому что госпожа Смит, варк-подросток - птенец господина Торреса, того самого, с заявкой на рудник. Потому что господин Мазур был взят в аренду господином Кастро для расчетов санкций против ЕРФ. Это две самые рациональные версии.

Темна аахенская ночь, и место рациональному мышлению здесь находится не всегда.

СБ аахенской Цитадели молниеносна как римские легионы и бесшумна как дыхание столетнего варка. И вежлива по форме даже в тех случаях, когда невежлива по существу. СБ цитадели отвечает на запрос ровно через десять секунд после того, как он был отправлен, а не на релятивистские 20 секунд раньше. Нет, она не может сказать делегации ЕРФ, где находится представитель оной делегации, потому что представитель в системе отсутствует. Последнее местонахождение – тот самый коридор. После этого система слежения отключена по запросу. Чьему запросу? Кесселя Андрея Робертовича, естественно. И даже падеж у отчества правильный. И семантика безупречна. «Не можем сообщить», а вовсе не «не знаем».

Как сложилась в аахенской цитадели чудесная эта ситуация, когда местная Служба Безопасности – а заодно уж и местная служба обеспечения – стала подобна даже не второй, а первой природе – бессловесна, некоммуникабельна, управляется непонятно кем, руководствуется непонятно чем и отслеживаема только по проявлениям и потребляемому ресурсу, упомнить могли единицы. Попыток поставить эту систему под контроль было удивительно мало. Не только потому, что воистину нейтральная служба безопасности цитадели была выгодна всем, не только потому, что за любой серьезной попыткой должно было бы стоять государство размером с Францию – меньшим не обошлось бы, да и этого не хватило бы -- но и потому, что обитатели и гости цитадели не желали-не любили-опасались смотреть в эту сторону. Есть инструмент, работает он, и ладно – а о том, из чего он состоит, помнить неудобно и не нужно. Инструмент работал как положено. И не работал - тоже как положено.

Явились, например, в приснопамятном двадцать первом году представители Совета с соответствующего ранга пайцзой в анклав ЕРФ требовать от тогдашнего советника при правительстве, Волкова Аркадия Петровича, внимания и повиновения – а на самом деле души и тела? И никто не помешал им в этом благородном деле, несмотря на то, что исходно пайцза была получена совершенно другими лицами с совершенно иной целью, а у неизвестных злоумышленников оказалась временно, воздушными путями при посредстве тогдашнего же советника при правительстве объединенных земель Австрии и Германии. Не помешал. Электронный документ есть – значит, есть и полномочия. Точно так же тот же никто не сообщил носителям полномочий, что анклав прекрасно обустроен изнутри, замечательно вооружен и при наличии политической воли (воля в тогда несколько более слабых очках проснулась по тревоге и тут же пришла в наличие) способен оказать сопротивление армейскому полку, не то что двум десяткам самозванцев. Территория есть – значит есть право на оборону. Потом ремонтные роботы тщательно собрали остатки угля в контейнеры для органики, остатки оружия и оборудования – в контейнеры для неорганики, восстановили поврежденные кабели и положили новые панели. И все это за несколько часов. Злоумышленник же без документа не прошел бы (и не проходил) дальше первого тамбура, обшитого металлокерамикой не только из соображений противопожарной безопасности. Потому что правила – святы.

- Оранжевый. - констатирует Король.

21 июня 2129 года. 23:45:02 Место: Аахен, штаб Чрезвычайного комитета. Жанр: сотрудничество со следствием. “Детей надо баловать — тогда из них вырастают настоящие разбойники.”

«Джанет юбчонку до колен надела летним днем…» - юбка, допустим, длиннее, но двигаться не мешает, а летняя у нас - ночь. «Тесьмою золото волос стянула надо лбом» – а вот тут никак, нечего плести и стягивать, были волосы - любая Рахиль позавидует, а теперь на голове короткое, мягкое, больше всего кошачий подшерсток напоминает – и краску не держит совершенно. Зато пудру – прекрасно, так что золота волос нет, а серебро ореола – в наличии. «И поспешила в Картерхолл» - какое там. Поволокли, бесцеремонно, как коршун лягушку, не разбирая вида, чина и звания, и никакой поправки не давая на то, что у нас вообще-то матриархат.

Смешанные чувства. С одной стороны, Чрезвычайный комитет все-таки не спит, с пятого намека проснулись, заметили, осознали и прибежали. У нас теперь – алиби. Мы не приманка, мы не росянка, мы честные свидетели непонятного происшествия, мы – в свете вчерашнего бала – не знали, к кому обращаться, и решили сначала прояснить ситуацию сами, что взять с подростков, но невинны мы как нормальные младенцы, не желавшие связываться с чертом, то есть, встревать между молотом Чрезвычайного комитета и наковальней ерфовской делегации. А с другой стороны, повежливее можно быть...

Дальше было хуже.

Вот над сидящей в слишком удобном, слишком легком кресле Дженет - не то чтобы она села по доброй воле - возвышается господин по имени Жозе-Мария, фамилия неизвестна, по внешности латиноамериканский чернокожий, ныне серо-коричневый с лавандовым отливом. Начальнику охраны господина Кастро лет от инициации примерно семьдесят, то есть - активно сопротивляться бесполезно. Нетипичная для господ его возраста мускулатура проступает даже из-под отлично скроенного под надобности профессионального громилы костюма.

Рубашка с воротником-стойкой, едва сходяшимся на бычьей шее, тоже лавандовая, под цвет лица, и вид у начальника охраны господина Кастро пляжно-фривольный, будто пиджак наброшен на голое тело. Чрезвычайно крупное тело. Сложен вышибала под стать своему боссу, но в отличие от Кастро - неприлично, вызывающе груб.

- Девочка, заканчивай нести херню. Сочини что-нибудь получше. Ты же не тупая, вот и я не тупой, так что давай, напрягись и расскажи правду.

Дженет прекрасно понимает, что ее просто-напросто раскачивают, чтобы откалибровать. Выведет из себя и считает ауру, потом пошлет кого-нибудь успокоить - и опять считает. Дженет и сама так умеет. Все умеют. Противостоять этому при такой разнице в возрасте трудно даже воспитаннице бывшего генерального прокурора Нью-Йорка. У грубияна просто уровень чувствительности такой, что обойдет любой самоконтроль, заглянет туда, где она перехватывает первоначальный порыв влепить ему ногой по челюсти.

Но… «Джанет юбчонку до колен надела летним днем…»

“Вы об одном забыли, хамье колониальное. Меня плохому начали учить не после перестроения, а до. И не старшие, а люди. «Тесьмою золото волос стянула надо лбом» – и чему они меня учили, начиная, кстати, с папы, вам в ваших трущобах и не снилось. Потому что папа у меня – принц. Не можешь сохранять спокойствие – не сохраняй. Не получается укрыться – не укрывайся. Мне что нужно? Мне нужно, чтобы они мне поверили и ничего лишнего обо мне не узнали. «И заявила - я сейчас устрою вам погром» Я – дама, я – птенец Торреса, я – его личный монтажник, специалист по сбору работающих институтов из материала заказчика, мне пятнадцать лет, я сплю в гробу и я, в конце концов, принцесса”

Ее отец из тутси, мать из сомалийских йибир; в Африке, даже сведи их каким военным ветром, получилось бы второе издание «Собора Парижской Богоматери» - граф и цыганка. В Лондоне физик-прикладник и летчик-истребитель были естественной парой, даже уровень допуска оказался одинаковым.

Самовлюбленное возмущение выходит на высоту флейты пикколо, дает плато… и взлетает вверх. Калибровать подано.

И тут гора мускулов смотрит на браслет, смотрит на нее, наклоняется, тянет носом вдоль волос, чему их там учат, язык много чувствительней – и гасит весь ее штормовой надутый гнев, как выключателем щелкает.

- Так. - говорит. – Вот схема на время происшествия. Показывай, где вы были и как туда шли. И как оттуда шли, тоже показывай.

Французское «ты» у него теперь вмещает не идиотку-подследственную, а ребенка-свидетеля лет примерно двенадцати.

- Вот.

- А что такими кругами?

- По дороге туда они конфигурацию сектора как раз меняли, проверьте по расписанию. А обратно мы шли от свободного терминала к терминалу…

- А баллон куда вставляли? Данпилу от ФТ любого номера толку столько же, сколько вам. Если ему есть, так и тебе есть – куда вставляли-то, фантазёры?

«Дженет юбчонку…» - “Идиотка ты, Дженет, и воображение у тебя идиотское”, говорит себе госпожа Смит.

- Втяните нос, - ах, чем хорош английский, - возьмите хроматограф и проверьте. Нас обоих – и себя заодно. Я выходила в коридор сразу после, на мне это невозможное по-вашему вещество должно в два слоя лежать.

21 июня 2129 года. 23:57:12 Место: Аахен, где-то в Цитадели. Жанр: интерактивное телешоу. “Чтобы сюрприз для нее не стал сюрпризом для тебя.”

Где-то в двух километрах – если лететь, если идти – дойти невозможно, разве что вы правильно возьмете курс на вторую звезду и вас пропустят, где-то на изнанке молодая женщина с планшетом сидит на краю огромной кадки, привалившись к стволу дерева. Кажется, эвкалипта – там у некоторых видов встречается эта прозрачная белизна ствола, волнообразные изгибы, не захочешь, а поверишь в дриад и прочих обитателей… Потом женщина поднимает голову – лица у нее нет. Вместо него течет стекло, полузеркальное, полутусклое, слепое… тьфу-ты. Старомодный коллоидный интерфейс для системщиков, давно вытесненный «аргусом», «сетью» и прочими невидимками и используемый только пуристами, утверждающими, что у коллоида реакция лучше и контакт «чище», будто при нынешней производительности это имеет значение. Женщина поднимает голову, дерево наклоняется, засовывает руку по запястье в планшетку – еще один коллоидный интерфейс, или не коллоидный, была же твердой? Почему-то кажется, что оба смеются.

Зритель, которого там не может оказаться, удивился бы не этому. И не тому, что из всей окружающей реальности смотреть можно только на некоторые предметы – включая женщину и дерево непонятного пола – все остальное довольно быстро и решительно отменяет зрение и разум. Он удивился бы тому, что и женщина, и эвкалипт, и часть прочих обитателей помещения – явно взрослые перестроенные, но при этом находятся в систематическом – и хаотичном – телесном контакте. Физическом. Не может быть. Кошка может спать на ротвейлере, гаттерия делить нору с буревестником, а вот вампиры за пятьдесят тактильное присутствие обычно воспринимают примерно как люди – отбойный молоток в голове. А уж тактильное присутствие себе подобных... Обитателям изнанки явно забыли об этом рассказать.

Только что дерево перетащило пакетик информационного мусора ближе к сборщикам капитана Марченко. Так, чтобы ускорить игру. Все остальное – не работа изнанки, а настоящее натуральное совпадение, очень смешное. Одни назначили встречу, другие вломились, не зная о ней, теперь третьи разворачивают свои следственные действия, посыпают все порошками в поисках отпечатков и утыкивают приборами – и сейчас у них на стене проступит надпись, оставленная пятыми совершенно в иных целях, несвоевременно проступит, и вызовет – что? Вот это и есть самое интересное. Для этого можно прокрутить сериал чуть вперед. Тем более, что никто не возражает.

21 июня 2129 года. 23:54:45 Место: Аахен, анклав ЕРФ. Жанр: милицейский процедурал. “Видишь суслика? Нет. Вот и я не вижу. А он есть.”.

Господин Фаттахов Тимур Ирекович сидит в чужом кабинете, смотрит в чужой и неудобный шарообразный фасеточный экран, делает чужую работу, слушает и читает аккуратно отсылаемые ему чужие переговоры и одним из донных потоков думает, что его подвид? субрасу? профессионально-биологическое сообщество? оклеветали. Определение «стадо котов» совершенно некорректно навешивать на любую группу перестроенных, если рядом ходит делегация Европейской России под его счастливым руководством. Куда ходит? А куда хочет, туда и ходит – в том числе, и с поверхности глобуса. Налево. Биологически невозможным образом подбивает волной глаза местным старейшинам и технически невозможным образом испаряется из самого охраняемого места в мире. Возможно – буквально. Возможно – послойно. А ведь, казалось бы, самый рассудительный и трезвый представитель. Делегации. И Федерации. От которого никак не приходилось ждать…

Тут господин Фаттахов вдруг осознает, что приходилось, еще как приходилось и лично ему – особенно. Потому что подошедший к нему вчера перед выходом из Цитадели Кессель… отчитаться, между прочим, подошедший, как положено. Проинформировать. Кипел он и плавился как австралийское побережье после первой тектонической атаки.

Иногда господин Фаттахов действовал на людей и старших своеобразно. После разговора с ним, неважно о чем, лишь бы на расстоянии не больше метра, собеседники уходили не то чтобы успокоенные и расслабленные, но словно сбросившие излишек нервной энергии. Свойством этим Тимур Ирекович не дорожил и не афишировал его, в частности, потому, что прекрасно знал: он не ходячий транквилизатор. Он - ручной пылесос. То, что откачано, не перестанет накапливаться, если не устранена причина. Причины же он устранять не умел и не пытался научиться - других специализаций хватало.

Господин Фаттахов уже освоил многомерную сеть анклава, и можно сказать, что траекторию Кесселя от высадки из самолета до выхода из цитадели он отслеживает без задней мысли. Мысль тут не требуется. Траектория выстраивается, и в ней есть полузнакомое лицо пожилого человека - кто-то европейский, из чиновников, - а затем, после разнообразной ерунды, довольно напряженная, по пластике обоих судя, дискуссия с Габриэляном.

Слушать разговор он не хочет. Смешной ему самому предрассудок, но в этом подслушивании было бы что-то мерзкое. И, кроме того, да, он не знает протоколов, не освоил их костями, не ориентируется в них с должной мерой точности – а значит и не будет пробовать. Подслушивать не нужно, можно услышать.

Господин Фаттахов не сидит в кабинете. Он стоит в аппаратной. Он – и это достижение для сегодняшнего дня и особенно ночи – даже зашел туда через дверь, а не сквозь нее. Все равно очень быстро зашел. Недостаточно, впрочем, быстро, чтобы два человека не успели познакомиться с теми записями, которые он просматривал.

- Что сделали вчера днем? Что сказали? - спрашивает господин Фаттахов. И добавляет. - Ему.

Кристаллы планшеток и проекторы рабочих экранов не плавятся. Не имеют такой привычки.

Плавится взамен что-то в зеркальном ничего не выражающем взгляде Винницкого, чрезвычайно хорошо кондиционированного еще в училище, многоопытного в работе с высокими господами. Написано на его лице - вполне явно и не случайно написано, учитывая опыт и подготовку, - что второй раз за половину суток служить объектом сиятельного гнева он, может быть, и готов, куда деваться из анклава, но хорошо бы господину Фаттахову сменить репертуар, за неприятным его, репертуара и Фаттахова, однообразием.

Господин Фаттахов, обладающий, как все перестроенные, псевдоэмпатией, то есть, чрезвычайно развитой способностью читать по мимике, температуре, карте электромагнитных полей и микротоков, в просторечии - ауре, запаху и еще доброй сотне показателей, смотрит на это лицо. Прикрывает глаза. Моргать ему не нужно, в принципе, но человеческие жесты для него - замена внутреннему счету до ста. До ста в уме он считает слишком быстро.

- Вам же открыто, - говорит сбоку капитан Марченко. - А что было дальше, мы не знаем. Кто еще с ним связался, что у него еще могло развернуться. В памяти, не в оперативном смысле. Хотя и в нем тоже.

Капитан Марченко, Олег, боится, поэтому частит. Господин Фаттахов осознает это и удивляется. С командой Габриэляна он сотрудничал несколько лет, и до сих пор ничем подобным от молодого человека не фонило.

Впрочем, до сих пор Тимур Ирекович говорил ему только “здравствуйте” и “спасибо”.

Впрочем, до сих пор он не был в зоне ответственности господина Фаттахова. На его территории, в нем, под кожей.

- Высокий уровень командной работы, - выговаривает старший, не приглушая сарказма.

Остальное в слова облекать не хочется. Что могло развернуться у Кесселя, они не знают, и, видимо, знать не хотят. Зачем, в самом деле? Возможно, какой-нибудь протокол СБ не велит.

Капитан Марченко смотрит на господина Фаттахова и думает, что ему было рано в капитаны. И в офицеры вообще. Рядовой он. Необученный. И начальство вызывает у него ужас и ступор даже в виде газообразном и сравнительно безвредном. Капитан ротой должен в бою командовать. А Олег Марченко привык, что все политические решения принимаются выше. Габриэляном. Или как раз Кесселем. Он может участвовать в совещаниях и обсуждениях, вносить поправки, но решает – не он. И не Король, кстати. А объяснить полупостороннему высокому господину динамику внутри группы и причины ее – это политическое решение, серьезное, тяжелое и опасное, раскрывающее невесть кому – да, кажется, нашему кандидату в советники, но все равно невесть кому – целый ряд уязвимых мест. Волков знал – или мог узнать, если бы пожелал спросить – но Волков это было совсем другое. На Волкова и его компетентность и волю можно было положиться как на физический закон. Почти до самого конца.

Майор Винницкий в помещении частично отсутствует – но той частью себя, которой он не является клокочущим господином Фаттаховым и действующей моделью товарища Габриэляна, он понимает: от группы, от осколков группы в их лице, по существу, хотят одного. Социального жеста. Заверения, что безобразие не повторится, хотя бы в их исполнении. И признания за руководителем делегации права требовать этого от группы. Той частью себя, которой он является действующей моделью товарища Габриэляна, он помнит, что социальные жесты – не пусты. Что отложить решение – это тоже решение. Порой очень дельное и нужное. Что Новый Завет может требовать определенности, но система «да-нет-пауза» в позднем результате надежнее простой черно-белой. Той частью себя, которая отдана под господина Фаттахова, он… прежде всего не желает принимать необратимые решения в темноте.

- Прошу прощения, - очень официальным тоном говорит Винницкий. - Это больше не повторится.

Господин Фаттахов молча кивает, словно не ожидал ничего иного. Проехали, мол.

Он знает то, о чем два кота из стада не подумали: капля точит и камень. Слова имеют власть над людьми, даже если обычаем и протоколом им позволительно лгать, не моргнув глазом. Это, скорее всего, больше не повторится. Хотя случится что-нибудь другое, это он знает опытом “страшного сержанта” времен Полуночи.

Параллельно он слушает разговор Габриэляна и Кесселя.

Параллельно он замечает, что “вам открыто” означает, что открыто персонально ему, никому больше. Для остальных членов делегации этой записи просто нет, и закрыта она Кесселем А.Р. до начала разговора.

Боялся капитан Марченко не Фаттахова, а того, что Фаттахов, начальник делегации, сейчас примется вслух обсуждать то, что…

Содержание беседы настолько не лезет Тимуру Ирековичу в голову, что он размышляет о протоколах, допусках и о собственной непригодности к работе с офицерами СБ. Это не коты над ним издеваются. Это он дан Рыбаком им в наказание, что очевидно всем, кроме него самого.

У полуприкрытой двери аппаратной капитана Марченко пробирает легкой дрожью, словно в спину дунул старый кондиционер. Из аппаратной доносится легкий мелодичный свист, и ему хочется подпеть: “You may think he's a sleepy-type guy, always takes his time. Soon I know you'll be changing your mind when you've seen him use a gun, boy”. Потом мелодия плавно сменяется на иную, схожую, но иную. Олег привычно скармливает ее модулю “Sound Hound” на гарнитуре и получает неожиданный результат.

Результат он крутит несколько раз. «Каждый костёр когда-то догорит. Ветер золу развеет без следа…» Музыка действительно совместима, удивительно. Но вот слова… огонь это что? Жизнь? Талант? Запас силы, отведенной на что, куда, кому – и кем?

Тогда еще не капитан Марченко попал в нехорошую квартиру на набережной, когда ему было пятнадцать. К тому времени предки Габриэляна и сам Габриэлян успели обшить ее книгами в три слоя и всеми прочими носителями… в одну десятую слоя, мощные стали носители. Успеть прочесть все это – и мечтать нечего. Жизнь коротка, искусство обширно. «Но в этот час стало всем теплей… when you’ve seen him use a gun» Привычка тащить все услышанное роботам, добывать из сетей вместе с контекстом и так же переваривать, впрочем, завелась быстро и не вывелась. Жизнь коротка, искусство обширно, техника продуктивна и ассоциативные ряды сдают порой больше, чем медикаментозный допрос, но и сами подобранные книги и песни почти так же ценны, как возможность быть на одной волне с окружающими.

За семь лет Олег выучил достаточно, чтобы понимать: его сухой остаток все еще неприлично мал и неточен. Но. Госпожа Рудницкая тоже увидела вестерн. Госпожа Рудницкая спасала, видимо, Кастро. Госпожа Рудницкая, в отличие от автора песни, плохо думает о тех, кто готов растратиться костром, не спрашивая окружающих, хотят ли они греться… а самое важное: что-то главное еще не решено.

Остальное можно спросить у Габриэляна, когда он проснется.

Часом раньше было так: переборка гостиной упруго чмокает и наружу просачивается высокая дама в белом, в ней что-то изменилось, но Олег не может сразу уловить, что. Он не пробегает мимо, хотя очень торопится. Это невежливо. Капитан, любящий и пестующий в себе хорошего мальчика - к его внешности это подходит лучше всего, - почтительно кивает.

- Когда он последний раз спал? – спрашивает госпожа Рудницкая и поскольку никого, кроме капитана Марченко рядом нет, вопрос явно адресован ему.

- Не знаю, - честно отвечает капитан. – вчера часа где-то четыре точно, а в промежутке не знаю.

Он уже выяснил, какой именно вид животных так светится, так шевелится, такой фиолетовый по краям и вообще весь из себя похож. Гавайская актиния. Из прочей живности они терпят вокруг себя только рыб-клоунов, да и то взрослых – не очень.

“Я малек”, думает капитан Марченко.

- Варварство. - раздраженно бросает актиния. «Даже в джунглях…» написано на ней.

- У нас есть!.. - обиженно восполняет малек. - У нас даже шкаф дома есть, но в Здравохране сказали, что ничего волнового, только нормальный биологический сон.

- Наверное, думали…

- Да как бы они думали, - летит из рыбы-клоуна совершенно само - впервые, между прочим, года этак за четыре. - Восемь часов - это в любом случае утопия. Они его не первый день знают. И случай не первый.

- М-да, - говорит актиния. - М-да. Когда я громко желала вслух, чтоб их с Уэмурой приподняло да стукнуло друг о друга, меня кто-то услышал.

- Я, - сообщает капитан Марченко, и впервые мысль об этой ситуации вызывает у него смех, а не что-то совершенно иное. - Вас услышал я.

Она смеется не как высокие господа, а как человек - расслабленно, качая головой из стороны в сторону, и утирая тыльной стороной руки проступившие слезы. Громко, хрипло и очень заразно. Кажется, ни с того, ни с чего смеется и весь анклав.

Запрос был бредовый. Запрос был, прямо скажем, клинический – в том числе и буквально. Запрос был поднят из мусора, с одного из общественных терминалов сборщиком «все странное». Кто-то в Цитадели пытался срочно узнать у профессиональной части МедНета, существуют ли, хотя бы в теории, какие-либо комбинации химических веществ – помимо препаратов серебра – способные обездвижить лицо с измененной физиологией или мгновенно лишить оное лицо сознания – и не находятся ли оные вещества в каких бы то ни было отношениях с… ФТ-12, стандартным ингаляционным препаратом для наркоза?

Олег икнул, локализовал терминал, поднял все, что могло хотя бы в теории летать и ползать мимо и получил в награду расписной серебряный ноготь и черно-сине-серебряную фалангу пальца к нему. После чего своей властью снял часть мощностей с мусора и бросил на анализ запросов. Он уже знал, что господин Мазур прикомандирован к господину Кастро, специалистом по микроэкономике, он уже знал, что с госпожой Смит господин Мазур не расставался с самого вечера, для них – утра. Возможно - позорно пренебрегая служебными обязанностями, а, возможно, исполняя их.

Анализировать было что. Кто-то пытался найти по спискам присутствующих/спискам легалов/спискам медиков и персонала Здравохраны/спискам сотрудников, имеющих приоритет на «безличные» спальные места в Цитадели двух перестроенных, судя по отбракованному – ярко выраженного представителя таи-китайской группы, и еще какого-то неевропеоида и не конгоида – но с очень темной кожей. Меланезия? Сокотра? Возрастные границы… от трех до восьми лет после инициации?! Это уже, пожалуй, шло вровень с ФТ-12 – тем более, что один из заказов на списки пришел с того же самого терминала – и с разницей в примерно 24 секунды. Много что странного делалось сегодня в Цитадели, но вот очередей к терминалам в ней по-прежнему не наблюдалось – значит, источник, с вероятностью – один. И хочется ему, вернее, ей, все это знать полчаса спустя после того, как у Кесселя сменился формат дыхания. Знаний этих она требует у терминала, расположенного… в десяти минутах плавного хода от места происшествия. Ну правильно, Олег уже отключился, а они еще там ругались.

Смит и Мазура не нашли ни автоматы, пытавшиеся «поднять» их по всем возможным контактам («Ты только Торресу все же не звони», пошутил Король), ни сборщики мусора, ни собственные камеры Олега. Обнаружились они в открытой части автоматических записей самой Цитадели по состоянию на тридцать шесть минут назад. Сидели рядом с очередным терминалом, как раз спиной к регистрационному устройству, пили что-то зеленое (могли бы уже синее), и так нарочито не двигались, что, ясное дело, что-то искали или обсуждали лихорадочно и весьма – и тут из-за поворота подошли к ним и коробочку вокруг них простроили… кто? Сотрудники Чрезвычайного комитета по урегулированию, открыто и служебными документами светя. Подняли и увели. Не силой, но очень недружественно. Собственного, как бы, сотрудника. Приехали. И камеру не ослепили, и не стерли ничего.

“Нарочно же. А нам – ни слова, ни полслова. Им сегодняшнего дня мало?”

Господин Фаттахов смотрит на предъявленную запись и кивает чему-то своему.

Как спрятаться в цитадели – в любой большой цитадели? Да проще простого в ней спрятаться: заказать переговорную, с защитой. Тут и шумелки, тут и вибрация, тут и прикрытие подходов – на вход и на выход, разных - и полная бронебойная конфиденциальность. Так сказать, андулясьон на дому, особо ценный тем, что осуществляется вне дома – то есть, вне анклава. Сколько таких переговорных заказали после бала те, кому нужно было поговорить, но не хотелось ступать на чужую территорию – так цитадель, пожалуй, должна была с российской делегацией процентами поделиться. Эту мысль Олег высказал вслух и узнал, что изобретение это - учинять красочные политические неурядицы, чтобы получше продать связанные с ними услуги - запатентовано более двух тысячелетий назад и с тех пор невесть сколько раз украдено.

- Поискать методом перебора, - говорит Олег. - Как в комедии.

Господин глава делегации смотрит на него в упор, и капитан Марченко осознает, что его несет, но заткнуться он совершенно не в состоянии. Никогда не был в состоянии, всегда нес чушь ведрами, когда начинал волноваться. Впрочем, в ведрах тонуло все, что он хотел скрыть.

- Простите, - говорит он голосом хорошего мальчика, - вы Суслика не видали?

- Какого суслика? - отвечает Король пародийным голосом потревоженного сердитого варка возрастом не младше Уэмуры.

- Такого… с бородой, он еще курит постоянно, - лихорадочно поясняет Олег воображаемому сердитому Дракуле. “Не бейте, дяденька!” не добавляет, жанр не тот. “Не ешьте!” было бы слишком рискованно.

Король закатывает глаза. На господина Фаттахова непохоже, но он приподнимает бровь. То ли выражает неодобрение количеством наигрыша, то ли демонстрирует, как вел бы себя настоящий Дракула.

“Страшная сила - проецирующий эмпат”, думает капитан Марченко. “Всему анклаву, несмотря на достаточно серьезное положение, смешинка в рот попала. Вот даже грозному Тимуру Ирековичу. Ну не в рот, но в глаз. Не в бровь, а…”

Он вспоминает не к месту, как принимая дежурство у капитана Марченко, дама в белом платье глянула на них обоих и спросила:

- Молодые люди, вы знаете, откуда взялся принцип don’t ask, don’t tell? Без справочной?

Молодые люди переглянулись, покачали головами - смысл ясен, принцип известен, повсеместен и вообще является базовым в их работе, а вот этимологию без справочной никак, - и услышали ответ: правило по обращению с сексуальной ориентацией в американской армии. “Не спрашивай, не сообщай”.

- С чем? - удивился Олег: Америка, конечно, консервативная провинция, но...

- В какой армии? - удивился Король: как он ухитрился упустить из виду ее появление?..

- Правильный вопрос “когда”, коллеги, - усмехнулась высокая госпожа. У нее как-то получалось очень пристально глядеть на обоих разом. - Так вот, у нас не 20 век и не Америка, правда?..

Грозный Тимур Ирекович щелкает пальцами, и они начинают работать.

Господин Фаттахов стоит перед голографической моделью центрального корпуса цитадели Аахена, по-наполеоновски скрестив руки на груди.

Голографическая модель плывет отдельными участками, рушится, восстанавливается вновь, движется. Отражает постоянное перемещение элементов внутренней планировки. Информация идет с большого числа камер, поэтому пустые места на плане почти отсутствуют, хотя фаги цитадели то и дело сжирают очередное инородное тело.

- Стоит комод, - говорит вдруг старший, обводя рукой макет. На комод центральный корпус не похож, скорее, на гигантскую вазу. - На комоде бегемот. - Палец щелкает по нескольким этажам, отведенным под временные переговорные. Больше нигде Кесселя нет, это уже проверено при сотрудничестве с цитаделью: информацию им дают не всю, но дают достаточно. - На бегемоте… Олег, анализ микротоков. Обормот… - очевидно, что последнее посвящено не капитану Марченко, а одной из девятнадцати переговорных, которая резко отличается от остальных. Подходы к ней и сама дверь густо увешаны заглушками и следилками. Мусоросборщики Цитадели не то еще не добрались до всех этих новогодних украшений, не то тщательно ими пренебрегли. - На обормоте шапка, - это явно про гирлянды электроники, - и сейчас будет крест. - Крест появляется - с мишенью вокруг.

- Кто попадется - того под арест, - добавляет Король. Глава делегации кивает.

- А если там, - Олег вспоминает прецеденты, - огнемет?

- Мы, - веско отвечает Король, - не сторожа их огнеметам.

- А СБ цитадели на это что скажет? - предпринимает последнюю попытку Олег.

Господин Фаттахов улыбается уголком рта. Понимай как знаешь: то ли он считает, что СБ ничего плохого не скажет, не помешает - то ли уверен, что разнесет и СБ цитадели. Недокормили его сегодня на балу, можно сказать, оставили без сладкого.

Олег идет по коридорам за главой делегации и старается не бояться. Старается пропитаться злым веселым азартом, которым веет от господина Фаттахова. Старается думать о том, что Тимур Ирекович известен городу и миру тем, что никогда не подставляет и не кладет попусту свой персонал. Людей он бережет, младших варков на своих проектах бережет. “Он не угробит ни нас, ни Кесселя”, уговаривает себя Олег. “Все кончится хорошо. Тимур Ирекович знает, что делает и понимает, что собирается сделать сейчас. Все будет хорошо”

Самовнушение плюс заражение чужой уверенностью, кажется, работают. Через пару минут он чувствует себя среднего размера хищником, упругим комком крепких мышц и чутких нервов. Он идет в ритм и такт со старшим, в его хвосте - и почти не боится.

Чтобы не бояться совсем, он обращается к недавнему прошлому, к не переваренному пока знанию из “сказки на ночь”.

- Ничего не понимаю. Зачем нужно было во время войны отправлять этих двоих за одним сбежавшим? Его же можно было на поводке вернуть. Быстро и безопасно, - сказал он он Королю в личный канал.

- Нельзя.

- Почему?

- Потому что это Аркадий Петрович, - сказал Король, и спрашивать его дальше бесполезно.

Олег и не спрашивал. Он пытался понять, как это - посреди тогдашнего южного обвала взять и снять с фронта двоих боеспособных варков и отправить ловить третьего, которого можно просто привести без шума и затрат. И, кстати, можно было бы его остановить, когда он взялся инициировать девушку. Просто остановить, и ничего бы не было. В крайнем случае, если уж этот Кривцов так не хотел жить, на фронте это быстро решалось. Да и то он, кажется, до неудачной инициации скорее хотел?..

Непонятная история, и непонятно, к кому обращаться. Может быть, вообще не обращаться, а просто ждать, пока дорастешь туда?

Вдвоем с Королем они не решились бы на простой и нахальный штурм. Это по всем правилам и канонам, по стилю их команды - нонсенс. Слишком опасно. Их метод: прослушать, убедиться и выманить. У них всегда получалось. Даже с Уэмурой получилось. Почти. Или совсем, если учитывать, что, по результатам, все они были живы, а Уэмура нет.

- Будем диверсифицироваться. - беззвучно сказал Король. – Осваивать смежные специальности. А то стыд, а не репертуар, три аккорда. Обрати лучше внимание – из анклава он не взял никого.

А как иначе? Коридор вокруг, казалось, обрастал лианами и прочей флорой бедных почв. Мысль «но это же наш Кессель, нам и вытаскивать» отправилась следом за «да кого ж там брать?» и «группа – это демаскировка». Было кого брать в анклаве, имелись там специалисты точно получше капитана Марченко. Просто… просто их наверняка фиксируют камеры и то, кого именно Фаттахов взял в сопровождение, тоже увидят все, кому надо. Велел только переодеться в стандартную униформу техников анклава, которая защищает практически от всего, кроме прямой атаки перестроенных, и только глазом моргнул, когда Король поверх графитового комбинезона напялил зеркальный жилет. Один раз моргнул. Можно считать, сказал “да”.

- Это, - отбил он обратно, - политическое решение. Демонстрация. Союз.

- Соображаешь… со второго раза. - подтвердил Король. - И да, это наш Кессель.

Олег не понимает одного - почему, как господин Фаттахов решил, что ему нужен именно обормот, который навесил на свою переговорку весь набор довольно дорогой техники. Логично было бы предположить, что за дверью этой комнаты - засада с суперкомандой, не могли же два недоросля младше десяти лет взять Кесселя, - или ловушка, или огнемет, или еще какая-нибудь система “мертвая рука”. Все, что Олег знает и умеет, строится на подобных предположениях. К тому же, варки в этом возрасте склонны мудрить и усложнять.

Впрочем, все знают, что они склонны мудрить и усложнять. Поэтому каждый второй будет искать точку, где просто. Где сложно - это обходной маневр, яркая приманка. Где просто - вероятно, тоже. Где написано “я здесь” - там, вероятно, засада. Там, где ничего не написано, вероятно, она же.

Капитан Марченко в очередной раз думает, что хреновый из него капитан с такими ветвящимися мыслями. Капитан должен поднимать роту в атаку, а не думать, имеет ли он право, будет ли лучше. Капитан Марченко думает, что у него вспухла огромная личностная проблема, противная, как мозоль. Он привык быть исполнителем. Котом Бегемотом, вездесущим ловким пажом при старшей половине группы.

Олег думает, что идущий перед ним господин Фаттахов - даже для высокого господина за сотню на удивление экономный в движениях, красивый и целесообразный как лезвие, - это соблазн и искушение. Прирожденный лидер. Не такой, как Габриэлян, но в отсутствие ВА - замечательный. Так легко и приятно зацепиться за него и скользить как на кайте…

“Пока я заваривал чай, в чайнике изменилась вода. На тритиевую. Я, получается, не вырос, а хотелось бы знать – куда. Открытие” - Олег думает: “Поэтом мне тоже не стать, но наркоманом-то не быть я могу?”

22 июня 2129 года. 00:41:46 Место: Аахен, общая зона, переговорная C19Dp. Жанр: шахматный этюд. “Когда воротимся мы в Портленд, Ей-богу я во всем покаюсь”

Бенгальцы умны, пройдошливы, трусливы, ленивы, мягки характером, искусны в торговле и живут под каблуком у своих женщин. Китайцы спокойны, терпеливы, нуждаются в малом, трудолюбивы, послушны, переимчивы, но лишены творческой жилки – и да, трусливы и нелюбопытны.

Боб (читается как «Роберт», пишется так же) Фахми, раньше был разъездным судьей и округ его простирался от Калькутты на юг до Баккали и на восток до Койры. Если вы случайно не знаете, что такое разъездной судья в Бенгалии, посмотрите в сети на «рыцари Круглого стола». А потом умножьте на десять.

Бобу Фахми совершенно не идет классический полицейский черный костюм с бледно-розовой рубашкой, он в нем похож не на преуспевающего высокого господина, и не на грозного разъездного судью, а на охранника супермаркета в лучшем случае. Чувствует он себя еще более неуклюжим и неуместным, чем охранник в первый день на службе.

Бо (читается как «волна», пишется, естественно, так же) Цзя к сорока пяти по общему счету годам числил на своем счету шесть именных технологических процессов (седьмой никак не желал доводиться до ума), и двоих террористов из «Белой волны», убитых голыми руками и подручными предметами. Естественно, до инициации, воспоследовавшей немедленно. Должно быть, кто-то из покровителей не пожелал терять перспективного и лояльного специалиста.

Угольно-черный, матово поблескивающий “китель товарища Мао” в комплекте с узкими бриджами из той же ткани делает его каким-то эталонным и демонстративным китайцем, словно господину Бо Цзя чрезвычайно важно продемонстрировать всей Цитадели, что он не имеет никакого отношения к премерзкой Западной Европе, вплоть до традиционной длины штанов.

Да, а еще, и бенгальцы, и китайцы согласно стереотипам должны замечательно играть в шахматы.

Судя по выражению лица евроссиянина, Бо Цзя в шахматы играл так себе, а, может быть, Боб Фахми просто злился на него. У Боба от китайца болела голова, возможно, фантомно, но вполне противно. От Бо чем-то таким несло... и не запах, и не цвет, и не эмоции, но это неразберипоймешь было противным как бензин и всепроникающим как радиация.

Грустный и недостаточно теплый человек берет чужую ладью, аккуратную, деревянную из стандартного набора для помещений, где приходится ждать слишком долго, крутит ее в пальцах как сигарету, смотрит на оппонентов и говорит:

- Послушайте, если вы еще час-другой подождете коридора, вы дождетесь явления безопасников. Может быть, лучше я вас выведу? У меня есть персональный «зонтик», и коридор тоже есть.

- Вы издеваетесь. – констатирует «Волна» Цзя. Боб ощущает: китаец хочет нагрубить, но у него не получается. Нюансы французского ему не по зубам.

Фахми не нравится, что он это ощущает. Так быть не должно.

- Ну что вы. Мне просто очень интересно, кто, с одной стороны, хочет со мной поговорить, а с другой – вовлек в это дело вас.

А вот помятого-пожеванного задолго до встречи с Бо и Бобом человека Фахми не ощущает совсем. Совсем, как мебель, и это ему не нравится еще больше. Так быть тем более не должно.

- Никто не хочет с вами говорить. – объясняет Бо. - Вы убили моего господина.

- Бо Цинъюневич, - медленно, четко говорит евроссиянин по-русски, - вы ведь рождены в травах в буквальном смысле слова. Ваш покойный господин – ваш благодетель в следующих двенадцати жизнях, но мстить за него самочинно вам не по статусу, и сами вы никогда бы не подумали так пренебречь старшинством – вы же не ходите на руках.

Боб Фахми, бенгалец, уже не скрываясь, клацает ногтем по совершенно мертвому браслету. Связи нет как нет. Зато у сидящего перед ним непонятного существа она явно есть, судя по невообразимому и невыговариваемому “Цинъюневич”. Как, учитывая, что глушилку на него Боб включил заранее?

Пошел дурак в джунгли, видит - полосатый хвост свисает. Он за него и схватился…

Бобу не нравится эта сказка. Ему уже непонятно, что он делает здесь, в этой компании, в этой комнате, в этом городе. Участвует в чужих играх? Помогает китайцу отомстить за своего мастера? Да провалились бы они оба трижды!

Господин Фахми думает, что он редкостный дурак. Сначала согласился с выбранной Бо Цзя кандидатурой. Все так хорошо складывалось - ни тонкой слежки, ни долгой засады, добыча сама идет в руки по тому же этажу, напарник, который в Цитадели не в первый раз, говорит, что этот помятый тип - из делегации ЕРФ. Редкостное везение для редкостного дурака.

Боб не любит чувствовать себя жертвой чужих интриг и собственной доверчивости. Ощущать себя дураком он не любит тем более. Он вовсе не доверчив и не глуп. Он просто поленился и положился на другого - и вот результат. Китайская морда сидит за шахматной доской и делает вид, что крепко держится на стуле, а сам того гляди взлетит к потолку. Недоволен, что его опознали. Хотя кто его заставлял говорить о своем мастере?

Между прочим, Боб проверил все, что смог, когда ему велели сотрудничать с Бо Цзя. Сведений о мастере Бо Цзя нигде в открытом доступе не содержалось - и в закрытом, так или иначе доступном Бобу, тоже не содержалось. СБшники ЕРФ угробили кого-то из китайских старших, надо понимать? Это можно было бы установить, но, опять-таки, требовалась связь.

“Выберусь - продам эту новость и свалю подальше”, обещает себе господин Фахми, бывший разъездной судья, ныне практикант одного из филиалов Службы Рецивилизации.

Всего несколько лет назад он славно жил в своем городе, можно сказать - в своем мире. Должность перешла к нему по наследству от мастера много раньше, чем Боб рассчитывал. Примерно на сорок лет раньше, потому что мастера он лишился в неполных пять лет. Неприятное местное дело, хорошо организованная засада, и вот малолетнему птенцу достаются не только дом с подвалом, но и все регалии и обязанности.

А потом пришла долгожданная рецивилизация - и оказался разъездной судья Фахми в Бергене, якобы получая образование по стандартам ССН, а на самом деле потому, что политика Службы Рецивилизации в новых зонах была проста и эффективна: разгоняй и властвуй. Сноси местные структуры ровно до той степени, чтоб ничего не рушилось, но между собой уже сговориться не могло и искало посредничества у пришельцев.

За лекарства и методики от орора согласились бы и не на такое… и головой Роберт Фахми мог это понять, но тою же головой он понимал, что отправился в Берген считать треску, в первую очередь, потому что у него не было мастера, зато имелся участок с выходом к морю – и некоторая репутация на этом участке, заработанная еще при жизни. Участок же оказался золотым, можно сказать, стратегическим, особенно в новых условиях. Именно поэтому вернуться домой Бобу Фахми не светило никакой луной.

На третью зиму в Бергене, когда у Боба уже сложился вполне рабочий план ухода в нелегалы, к нему постучали. Ценой помощи было место в германском промышленном клане и своя территория на Сицилии, охрана заводских комплексов – или достойный пост в сахарском лесном проекте.

Последнее предложение сначала показалось Бобу анекдотическим – весь его опыт лесного хозяйствования состоял в панической борьбе с джунглями, но потом он почитал про тамошние плантационные дела и решил, что дело полезное, нужное и очень веселое, даже против его первой работы. А требовалось от него взамен – очень немногое. Сразу нужно было сообразить, что мышеловка, но разбираться со своими желаниями и их уместностью его учил сначала мастер – когда время было, а потом вообще никто.

Добыча, тем временем, снимает следующую фигуру - и морщится.

- Что вам сейчас так не понравилось? - спрашивает Боб.

- Этология.

Господин Фахми не знает этого слова, а носимого словаря у него нет. В Калькутте не было такой плотной сети и не было устройств для работы с ней. От количества гаджетов, которыми обвешан обычный гражданин ССН, у него дергается глаз. Дергается и чешется, вопреки уверениям врачей, что у господина перестроенного аллергии на линзы быть не может, это психосоматика. Сома и психе господина Фахми не выносят всей этой мелочи, впивающейся под веки, в виски и слуховые проходы, словно песчаные блохи.

Ему несложно спросить. Он хотел бы разговорить пленника, понять, к чему тот клонит, почему ведет себя настолько странно. Вообще понять, кого же это они украли.

Удивление, которое Боб испытал после того, как евроссийский человек перестал висеть на них с Бо Цзя мертвым грузом и встал на собственные ноги минут через пять после полной дозы наркоза, все еще плещется где-то внутри.

- Что это значит? - спрашивает он, и с удовольствием ощущает, как сильно злит этим китайского напарника с его полированной мордой и выражением лица под господина Уэмуру.

Господин Фахми не испытывает к пленнику никакой неприязни. У него он никого не убивал. А что сам Боб планировал - видимо, уместно только такое время глагола, - сделать евроссиянина объектом какой-то подставы… другое дело. Бывшему копу со стажем не нужно убеждать себя, что пленник чем-то перед ним виноват.

- Этология – это дисциплина, изучающая биологически обусловленное поведение животных. Полевая дисциплина. – Бывшая добыча подумала и добавила. – Да, по этому определению, мы – животные, весь наш вид. А не нравится мне, что я ищу нынешним нашим обстоятельствам политические причины, а их, возможно, и вовсе нет, а небрежность объясняется тем, что вы – чужие птенцы, и в дело вступает элементарное «свое потомство – лелей, чужое – дави». У зайцев это все как-то поразумнее устроено, но вы, к сожалению, не зайцы.

Бо Цзя сдерживает побуждение обрушить доску со всеми фигурами на голову противника. Боб Фахми ощущает это не просто отчетливо, как будто бы китаец - только что обращенный, недельной давности новичок, из которого все летит наружу. Он ощущает это со скверной навязчивостью, изнутри. Возможно, до инициации китаец был проецирующим эмпатом. Конечно же, ничего подобного в открытых документах нет, там даже родословной нет, что даже для таких диких мест, как Китай, достаточно странно - а вот пленник эту родословную знает.

Боб Фахми уже понял, что зашел в середину чужой разборки.

Им велели запросить изолированный переговорный блок внутри цитадели и сказали «там будет можно пересидеть» - и уже который час никто к ним не стучался и с проверкой не заходил. Им сказали «СБ цитадели закроет глаза и уши» - и это тоже явно оказалось правдой. Им обещали «дайте сигнал, и мы обеспечим коридор на выход» - и подвели. Зачем делать столько сложного – и бросить на простом?

Боб пытается думать, как выбраться сейчас - это, наверное, не очень сложно, взять и выйти, пленник поможет, а китаец с ними не справится, и как уцелеть потом. Кому сдаться. “СБ Цитадели? Начальству из Рецивилизации? Отчислят же, даже не потрудившись собрать публичную церемонию. Просто выставят в садике на солнышко, садик тут знатный, а солнышко еще лучше…”

Уйти невозможно. Бо(б) не солгал ни Кесселю, ни черному варвару. Он точно помнил, всем телом, тяжелой тошнотой, впечатанным в клетки знанием – когда его господин умирал, этот бородатый был там. Участвовал. Бо(б) помнит эту соленую воду, волну высотой до неба, он видит это ржавое железо и этого, помятого, который падает вниз.

“Какой господин, чей, какая вода, где вода, где...”, думает черный варвар, “Мой господин попал в засаду в Балахаранье, у старой мечети Нуранийя, и сам ты варвар!”. Это не помогает. Боб Фахми запутался в наваждениях спятившего эмпата.

Он едва выжил. Это было маловероятно, как сказали варварские врачи. Случайность и везение, заключили они. Бо знал, что дело не в этом, а в том, что его господин передал ему частицу своей силы, достаточную, чтобы отныне жить самостоятельно.

Эта сила вела его по путаным коридорам аахенской Цитадели и привела к Кесселю. Случайность, везение и маловероятное событие, сказали бы все. Кроме, может быть, самого Кесселя. Он узнал Бо Цзя. Узнал его сразу. Какая глупость - назвать подобное стечение обстоятельств случайностью и полагать, что столько событий может сойтись в одной точке совершенно самостоятельно. Волей господина, сдвинувшего плашки и кубики так, чтобы все стало, как надо, нельзя пренебрегать. Нельзя и не хочется.

Если службы Цитадели смотрят в другую сторону, а они, несомненно, смотрит - за это время похитителей нашли бы непременно, за это время Боб сам бы всех нашел, - то без пленника легко уйти, и коридор не нужен. Обманщику, посулившему покровительство, наверняка нужен просто скандал, но труп сгодится для скандала не хуже похищения. Если только евроссиянин, угробивший мастера Бо Цзя, согласится перейти в состояние трупа, и если на обманщика можно рассчитывать дальше. Конечно, нельзя. Лучше, думает Боб, перевести в состояние трупа чертова китайца и с поклоном преподнести его представителям ЕРФ. Может быть, там избавят от отчисления. Может быть, даже от подсчета селедки в Бергене избавят.

- Шах, - говорит пленник.

- Да, - соглашаются и Бо, и Боб.

Вероятно, кто-то из них слишком явно говорит о своих намерениях, - но господин его все еще с ним: бывший, теперь уже точно бывший, напарник, взлетевший навстречу, забыл, что Бо Цзя – все-таки уже не человек, и дышать ртом ему не обязательно. Бить в горло – бесполезно и сейчас он это объяснит и черному, и – потом – пленнику…

Дверь помещения почему-то влетает внутрь в горизонтальной плоскости.

“Там же была ловушка, три ловушки”, - думает кто-то. Потом Бо Цзя и Роберт Фахми уже не думают ничего.

22 июня 2129 года. 01:05:55. Место: Аахен, общая зона, переговорная C19Dp. Жанр: “Лошадью ходи, век воли не видать!”

- И тут в таверне распахнулись двери, - гнусным трехаккордным голосом поет височная кость Кесселя, - глаза у Билла… ой, нет, Боба, вылезли на лоб, пред ним стояла маааааааленькая Мэри... - видимо мысль о господине Фаттахове в роли маленькой Мэри вызывает у Короля особое удовольствие, но дальше он замолкает, пытаясь подыскать новую рифму…

- И всю округу уложила в гроб. - констатирует в промежуток капитан Марченко.

- Это вы меня вгоните в гроб с вашим трудовым энтузиазмом. - сообщает Кессель. - Я теперь в свободное от работы время в шахматы поиграть не могу?

- Нет, - говорит “маленькая Мэри”, широко улыбаясь. - Без разрешения нельзя.

Сейчас вдруг очень заметно, что господин Фаттахов, дитя Полуночи, стал варком - простите, был перестроен, - в возрасте примерно капитана Марченко, и внешняя его солидность держится на осанке, отсутствии мимики и опасной пластике бойца. Броня эта приросла почти накрепко, но все же не целиком. Федерализатор всея ЕРФ, мрачный суровый тип иногда выпускает наружу вот это.

Он счастлив и зол, и светится словно древняя лампа накаливания на сто ватт, даже глазам больно. Смотрит на два тела, разбросанных на полу в странных позах - манекены, изображавшие йогинов. От мебели - разошедшейся по швам, разлетевшейся по линиям сопротивления, сияющей белым на изломе, расщепившейся на острые цветные дольки, противоречащие технике безопасности - похитители отличаются тем, что сохранили целостность и даже одежда их, большей частью, узнаваема. Автор композиции берет каждой рукой по воротнику. Бобу и Бо предстоит транспортировка в столь унизительном виде.

- Идем в гости, - провозглашает счастливый господин Фаттахов. - Букет уже есть.

- Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! - мгновенно переключает репертуар Король.

Букет волочится по полу, стучась ладонями и коленями обо все ступени и углы. Обувь они потеряли еще в самом начале, от удара. Картину оба представляют собой самую что ни есть плачевную. Хоть основные повреждения уже затянулись, а кровь исчезла - зрелище это Олега всегда завораживает, было пятно, а вот уже нет, - видно, что досталось обоим крепко. Что именно случилось, зрению человека недоступно. Потом, на записи, наверное, будет видно.

Но тот, что постарше, уже пришел в себя. Крепкий организм. Крепкий и симпатичный. Серо-синий, в прошлом, видимо, очень смуглый, с округлыми правильными чертами широкого лица. “Индия?” - предполагает Олег, запуская нос в поток Короля, и узнает, что угадал. Господин Фахми бенгалец, восемь лет от инициации, инициация вне ССН, но по методике Сантаны, мастер мертв, порт приписки - Служба Рецивилизации.

Пришел в себя, но притворяется то ли дохлым енотом, то ли живым котенком. Мама-кошка волочет его безжалостно, но без лишнего насилия. Нарочно углы его головой не считает.

Второго Олегу опознавать не надо. Это лицо ему знакомо из прошлого. Один из младших птенцов господина Уэмуры. Последний или предпоследний, кажется.

- Рецивилизация или наследники Уэмуры?

- Все такое вкусное, что же выбрать, - мрачно констатирует Король.

- Мимо, - сообщает Кессель в тот же диалог.

Господин Фаттахов не косится на них, и не потому что в его возрасте примерно одинаково видит любой поверхностью тела, глаза и связанная с ними мимика - просто привычка, а потому, что добавлен в их разговор. Ему, кажется, не слишком интересно. Или просто не до того.

Их шествие по коридорам, конечно, видят все, включая службу безопасности господина Кастро, и никто не думает их останавливать. Дверь перед территорией господина Кастро молча уползает в стену. Видимо, обыскивать их тоже не будут. Коридор пуст. Вдали открывается еще одна дверь.

Олег думает, не может не думать, что коридор - керамокомпозитная труба, такая же есть и в анклаве ЕРФ. Выдерживает пару тысяч градусов, а убирать потом проще простого, только воздухом продуть.

Господин Фаттахов не замедляет шаг.

Они идут, все четверо, и с ними волочатся два цветка, стучащих ногами по полу.

За второй дверью, вполоборота, виднеется господин Кастро в бальном смокинге, все два метра с лишком и центнер с четвертью господина Кастро. При виде господина Фаттахова с букетом он небрежно кивает, словно при виде доставщика с коробкой пельменей, и говорит кому-то сбоку:

- Жозе, примите груз. - Потом переводит взгляд обратно на гостей. - Вы вовремя. Вы пригодитесь. У нас большие неприятности.

Олегу понятны две вещи: “у нас” объединяет гостей и хозяев. Господина Кастро сейчас убьют на месте за хамство.

Оказывается, он угадал только наполовину.

22 июня 2129 года. 01:25:12 Место: Аахен, штаб Чрезвычайного комитета. Жанр: триллер. “Допустили вы упущение, видно, волк проник в помещение”

Да, это не российский анклав с его аквариумом аппаратной, узлами гостиных и переговорных и мелкой россыпью личных и рабочих помещений – обговорили нужное и разошлись копать свои делянки. Здесь явно работали вместе, любили работать вместе, делали это даже в случаях необязательных. Просторный неправильный невестьсколькоугольник, из которого можно выгородить секции – но никто и не пытался. На любой из стен – и на полу, и на, кстати, потолке, явно в свое время писали – и последний раз стирали недавно. По углам, вдоль столов, наклонных поверхностей, полок и подставок – любая, кажется, не уступала по производительности ничему в аппаратной - стояли стулья, кресла, табуреты разной высоты – и даже бронзовый треножник. И несколько нежно-серебряных вьетнамских плетеных бамбуковых кресел – замечательно, видимо, сочетающихся с местной формой одежды. Одно, прямо под внутренней дверью. Кстати, вы где-нибудь видели разъемы для системы связи на двери? Капитан Марченко теперь видел, потому что такого безобразия не было даже у него дома, где подключиться к чему-нибудь необходимому можно было даже через чайник. Здесь работал, да, смешанный коллектив, притертый друг к другу так, как было разве что на Байконуре: когда присутствие другого на расстоянии протянутой руки не раздражает, не мешает, воспринимается как удобство. Ай да господин Кастро. И наверняка же понимает он, что отсутствие всех этих людей и нелюдей в привыкшем к ним – за месяц! – помещении тоже говорит очень громко.

Тем временем, с экрана на совсем других людей и старших нагло смотрит разлапистая химическая формула. Одного вида достаточно, чтобы понять: нехорошее это вещество, естественным путем такие не заводятся. Не минерального оно происхождения, не растительного, а самого что ни есть животного, то бишь создано полными животными для всяких неправедных целей. Само по себе - обыкновенный изоляционный гель. Залил между поверхностями – и вот тебе стеночка, легкая, прочная, ни звук, ни тепло на ту сторону не ходят. И нейтрален - хоть зубы им чисть, хоть в кофе подливай – пользы никакой, но и вреда тоже, разве что вкус гадостный. А вот если впрыснуть немного популярного чистящего средства, в Цитадели Аахена, между прочим, запрещенного, и включить рядышком простенькую инфракрасную систему, на коленке собранную – то химическое чудо не просто взорвется так, что ни этажа, ни крыши, ни неба над крышей… оно еще после взрыва гореть будет, если воздух останется. Хорошо так гореть. В общем, не молекула, а мечта террориста.

Чистящее средство необыкновенно популярно во многих местах, где работают или обитают господа перестроенные по одной простой причине: это одно из немногих ПАВ-соединений, попадающих у старших в избирательную аносмию. Господа перестроенные чрезвычайно чувствительны к запахам и их интенсивности, а по молодости еще и весьма нервны, поэтому за стандартный чистящий состав вблизи себя могут этим же составом начистить… решительно все, что под горячую руку попадется. А вот “Нонолетом” хоть мой, хоть полируй - не ощущают.

Была своеобразная ирония в том, что чистящее средство пахло на вкус людей омерзительно - увядающий букет лилий в похоронном бюро, забытый в несвежей воде, но все шутки на эту тему устарели лет семьдесят назад, а владеющая патентом компания назвала жидкость в честь Веспасиана и превратила “деньги не пахнут” в свой официальный слоган.

Что характерно, госпожа Смит, когда химанализатор снял с ее одежды следы того самого чистящего вещества с ароматом могильных лилий, формулу не узнала и причин переполоха не поняла, а вот господин Мазур, счастливо и успешно применявший более ранний аналог, название узнал, а, узнав, огорчился, что, казалось бы, было уже невозможно – в его положении.

Олег был счастлив – как господин Фаттахов полчаса назад. Нормальная, наконец-то проблема. Здоровенное здание заминировано невесть где - вероятно невесть везде, и явно не только заминировано, автор неизвестен, время пошло. Это вам не с кризисом среднего возраста разбираться. В двадцать три.

- Я же говорил, - констатирует он. - Я же предупреждал. Платье надо было искать! Кто бальное платье спер - тот на балу взорваться не хотел. Оно с подсветкой было, в тепловом диапазоне. Прелесть какой ужас.

- Я знаю, - говорит господин Кастро. - Андрей Робертович, у вас появились эпигоны.

- Долго же их здесь ждали, - отвечает Кессель, и у Олега идут мурашки по спине.

У Суслика очень рабочий голос.

Мысль о том, что СБ Цитадели Аахена за пятнадцать лет не удосужилась принять контрмеры, что Цитадель Аахена можно подорвать тем же методом, что был использован в Нью-Йорке, одним из методов…

- Чья это тогда была идея? - спрашивает господин Кастро.

- Очевидно же, - отвечает Кессель, и добавляет, снисходя до нового знакомого: - Моя.

- И кто об этом знал?

- Вся инженерная группа, занимавшаяся штурмом, - блекло сообщает Кшиштоф Мазур.

- И все, кто читал протоколы допросов, – добавляет Кессель.

Как Волков. Или он сам. Или...

Самые разные взгляды сходятся на одном лице. По удивительному совпадению это лицо, украшенное слегка размазанным серебром, то самое, с которого были взяты пробы чистящего средства. Мастер этого лица, которое сейчас в таком недоумении ощущает, что попало в фокус, тоже читал протоколы. Внимательнее многих читал, наверное.

- До чего чистая работа, - беззвучно констатирует Жозе-Мария Роша Сиприану, - зависть берет. Этих Ромео с Джульеттой мы по их запросам сами нашли и сами сюда притащили. И сами в хроматограф засунули, потому что бреду их не поверили – как же, похищенье, преступленье! А тут нам прямо под дверь с подарочком – похитителей принесли. И теперь у нас на территории раз, два, три, четыре, пятеро чужих старших, если с «похитителями», данпил и двое… людей. – Про людей он уверен не очень, потому что глаза говорят: люди, а чутье сбоит. Особенно ему, чутью, майор Винницкий не нравится, со всем его взбесившимся калейдоскопом. Капитан Марченко, молодой неприлично, впрочем, тоже – глаз у него не свой отродясь, а выращенный, и кажется, не только глаз. - С такой штурмовой группой город можно брать.

- Можно, - отвечает Кастро. Их никто не слышит, и стесняться ему не нужно. В своей оценке ситуации его начальник охраны совершенно прав. Неправ он в другом, но это за пределами его компетенции. - Вы знаете, что делать.

Спорить он не станет. Во-первых, никакой пользы это не принесет. Вздумай он что-то доказывать, Жозе-Мария обидится, но не успокоится. Во-вторых, теоретически он может быть прав. Поэтому пусть занимается тем, чем хочет. Пусть бдит. Пусть смотрит, не совершат ли гости подозрительных действий.

Они не удивятся и не оскорбятся, скорее уж, они вознегодуют, если за ними не будут присматривать. Решат, что их не принимают всерьез.

У Мануэля Кастро нет никаких сомнений: его не хотят убить. Ему не хотят повредить, ни лично, ни политически. И, кроме того, это просто делается иначе. Не посреди цитадели, не посредством безумных многоходовок, не с высоким риском размена. Господин Фаттахов, обладатель говорящего имени «Тимур» и никоим образом не хромец, пожалуй, способен взять город-другой и без штурмовой группы, в одиночку. И не понеся потерь со своей стороны. Ему незачем лезть в ловушку, чтобы приблизиться к Кастро. Ему достаточно просто подойти. Исход, увы, очевиден заранее.

А путаница, скорее всего, объясняется переизбытком заговоров на душу населения. Хотя почему – переизбытком? Как раз нормальным кризисным количеством. Просто он позволил себе забыть, как короток у многих перестроенных путь от мысли до действия. И как плохо срабатывает на торможение естественный страх перед самоубийством. «Если из А следует Б и Б приятно, значит А – истинно».

Господин Роша Сиприану прекрасно понимает, что от него в некотором роде отмахнулись. Позволили ему заниматься своим делом, но всерьез не приняли. Это его не беспокоит. Он знает, что не всякая очевидная схема истинна. Тем более, что в его модели есть существенный недостаток: зайти-то на их территорию можно, в том числе, и описанным способом. Выйти практически нереально. Мертвые хозяева умеют мстить не хуже живых, к тому же, им уже все равно, что станется с цитаделью. Ерфовцы в курсе, конечно - они и сами такие же.

Куда более обоснованно его беспокоит неугомонная малолетка. Пятнадцать лет, самый гнусный возраст; мастер на другом континенте; главное - девица. Особь, всем своим перестроенным мозгом убежденная, что является вершиной любой иерархии, а особенно потому, что и мастер ее ныне стоит на вершине американской иерархии. С нее все началось, вокруг нее все и вертится дальше.

И глупые эти совпадения, и двое незадачливых похитителей, совсем детей, которым показали морковку: допустим, они невинно хотели украсть Кесселя без всякой связи с прочим происходящим - но почему в цитадели и почему именно здесь? Вся эта уже один раз использованная химия, молекулярные следы, морок… вот так и строят интриги пятнадцатилетние провинциальные девицы, вскормленные кленовым сиропом и жареным во фритюре сливочным маслом – брр... – и уверенные, что раз уж они провалились в кроличью нору, то до последней горизонтали точно дойдут, и быть им – всем сразу – королевой Алисой…

В нише, где по обе стороны спешно установленной прозрачной звукопроницаемой - ради интереса и сбора возможной информации - стеночки сидят незваные гости, происходит какое-то шевеление. Жозе-Мария просматривает запись.

- Дорого же мне обошлись деревья в Сахаре… - не обращаясь ни к кому, вздыхает пленник Фахми.

- Вам обещали? - вдруг поднимает голову, словно выныривает из глубин уныния, Мазур.

Бенгалец щурится по старой человеческой привычке и не говорит ни слова, но ответ уже написан на его лице, в мышцах шеи - в остановленном кивке, в сокращении зрачков.

- Мне нужно поговорить с господином Кастро, - говорит потолку Мазур. Мог бы так и не стараться. Звук пишет перегородка.

- Занят. - лениво сообщает мембрана. - Говори со мной.

- Вы, - раздраженно, сообщает непохожий на себя, то есть на унылую дохлую мышь, Кшиштоф Мазур, - не экономист по профессии. И по призванию вы не экономист. Вам рассказывать бесполезно. Вы не поймете.

Все, что господин Роша Сиприану имеет сказать по сему поводу, он говорит про себя - на английском, потому что это прекрасный язык для богохульств и непристойностей. Вслух он отвечает только:

- Ну хорошо, - и перекидывает сообщение боссу.

По призванию он действительно не экономист, и по профессии - тем более. Он бывший солдат, а потом - профессиональный сторож рецивилизаторов. С третьей по счету площадки его забрал господин Кастро, возвращаясь в Европу.

Именно поэтому ему понятно все, что пытались скрыть Смит и Мазур. Разумеется, они не случайно там проходили, разумеется, они шли на встречу с Кесселем. Это даже обсуждать не стоит, и, собственно, это не преступление. Глупость неописуемая, учитывая и политический расклад и то, что Кессель, Мазур и Смит - единственные официальные выжившие после инцидента в цитадели Нью-Йорка. Но наказание за глупость - прерогатива господина Кастро, которому тоже все ясно.

Жозе-Мария прислушивается к тому, что тараторит Мазур. Параллельно он смотрит на бенгальца - глаза у него слегка навыкате от природы, а тут делаются вообще как два яйца, и брови на лбу, и рот буквой О. Кажется, он слышит отчасти правду, а отчасти что-то новое и важное для себя.

- Понимаете, Бремен-Карбини Верке, они, в числе прочего, торгуют предметами роскоши, «живой мебелью», так вот, если там убрать управляющую систему, и еще пару элементов, я потом могу показать, то частицы можно перенастроить – и тогда из них легко собрать все, что угодно. Совершенно все. Этого чего угодно будет… пригоршни три по цене дико дорогого стула, но если вам нужны детали, которые можно сочинить на месте, на любом месте, и надежно, а свое производство будет выглядеть подозрительно, а безумную мебель можно купить, не скрываясь…

Господин Кастро смотрит на Мазура с высоты своего роста. В пальцах он мнет что-то, взятое с какого-то из столов. Ему хочется встряхнуть арендованного экономиста за воротник и рявкнуть “Короче!”. Он подозревает, что после этого экономист замкнется в себе и его придется пытать, чтобы услышать, что там его осенило. Но слушать всю эту ахинею невыносимо.

- Они, - прочитав его мысли говорит Мазур, - заключили контракт на поставку этой мебели в ЕРФ. В полупромышленных масштабах. Контракт истек, а Волков умер. Нужно подписывать новый. Карбини-старший думает, наверное, что его золотую сделку не прикрыли до сих пор, только потому что не заметили. И у него куча плохих сценариев: если на контракт обратят внимание, его зарежут, и контракт, и его самого. Если вы задавите ЕРФ, у них отпадет надобность в его товаре, а если наоборот – они смогут покупать все легально. Ему нужно перезаключить контракт, быстро и тихо – и сделать так, чтобы в ближайшее время никто ни с кем не договорился. То есть, подставить вас. Но он дурак. Им уже не нужна его мебель, они в Сибири возьмут, вместе с Сибирью.

- Очевидно же... - говорит в пространство майор Винницкий.

- Ну да... - растерянно соглашается Мазур.

В следующий момент в помещении происходит что-то, недоступное восприятию человека.

Не успело отзвучать мазуровское “да”, как в пространстве исчезают разом господа Кастро, Фаттахов и Роша Сиприану, а заодно и Смит с Мазуром, а заодно и похититель Кесселя. Кессель тоже исчезает.

Олег успевает увидеть только несколько серых пятен. Были основательные фигуры - а вот расплывчатые облачка. Он не успевает ни испугаться, ни сделать хоть что-то. Только позавидовать, хотя обычно он высоким господам не завидует.

В следующее мгновение - через неполную секунду - диспозиция выглядит довольно забавно.

Господин Кастро держит своего начальника охраны за левый локоть, а Тимур Ирекович - за правую руку, кистью вверх. Потолок дрожит. Госпожа Смит выглядывает из-за бедра Кесселя и, кажется, собирается зашипеть. Господин Роберт Фахми распластался по полу в дальнем углу. Господин Мазур развернул перегородку, прикрывшись ею как ширмой.

И только господин Цзя сидит как сидел - положив голову на стол и прикрыв ее руками. Один блестящий глаз смотрит в щель между столешницей и предплечьем.

Если Олег правильно понимает, что тут произошло, то только что начальник охраны Кастро, кудрявый и губастый господин Роша Сиприану, попытался застрелить госпожу Дженет Смит. Орудие несостоявшегося убийства, кажется, еще летит в дальний угол.

Препятствовали ему сразу двое: собственный шеф и господин Фаттахов.

Кессель прикрывал госпожу Смит, господин Фахми заботился о своей безопасности активно, падая и откатываясь к двери, господин Мазур - пассивно, отчего-то решив, что перегородка пуленепробиваемая, и только птенец Уэмуры был выше всей этой суеты.

Команду «отставить» господин Кастро не дает, существо его желаний ясно и так. Господин Роша Сиприану про возможное, вероятное, а к настоящему моменту едва ли не стопроцентно вероятное присутствие господина Торреса в голове госпожи Смит тоже никому не объясняет – нет тут людей и перестроенных, которым нужно объяснять такие вещи. Господин Фаттахов внимательно смотрит на него. Отпускает руку.

- Поздно. – кивает Роша Сиприану.

- И нет необходимости. – сообщает ему Кессель. Госпожа Смит смотрит на него снизу вверх как сервал на гребнистого крокодила: я крайне возмущена этим вторжением, но очень мала, не представляю никакой пищевой ценности – и где здесь ближайшее дерево?

- Конечно. – господин Мазур пытается вставить перегородку на место, морщится, глядя на погнутый край, осторожно опускает на пол. – Он, я думаю, уже месяца два как в курсе, просто глазам своим поверить не мог – а то бы раньше полез проверять. После вчерашнего поверил уже, наверное.

- Почему Сахара? – спросил Кастро.

- Потому что эти двое могли поговорить друг с другом. Могли поднять данные, много данных. С недавно перестроенными никогда не знаешь, не начнет ли у них вдруг работать голова, а один из них еще и полицейский… извините, на вас написано. Значит обещанные им рабочие места должны существовать на самом деле… и находиться в пределах достоверного. Карбини-старший лоббировал проект озеленения поперек возражений экологического ведомства – они боятся за климат экваториальной Африки. «Зеленая линия» активно использует карбиниевский биотех, они фактически клепают эти баобабы… Так что, любой, кто посмотрит, увидит, что Карбини, хотя и не состоит в руководстве, но может назначать туда людей. Проекту действительно нужны и рецивилизаторы, и технологи. Я думаю, что эти двое взяты из реального списка. Из отсева. Если собрать вместе – кто мог быстро найти кандидатов, кто мог им обещать именно это, кто мог что выиграть…

Мазур останавливается, еще раз оглядывается по сторонам и заключает:

- Когда речь идет о warkach, всегда надо сначала искать мелкую выгоду. Чем мельче, тем вероятнее.

Аудитория фраппирована. Слово глубоко неприличное, но тот, кто его произнес, сам принадлежит к оскорбляемой таким образом группе. Парадокс слова на букву “в”.

Господин Роша Сиприану, которому не до парадоксов языковедения, переводит взгляд со Смит - на разговорившегося Мазура и обратно.

- Не волнуйтесь, - говорит уже не маленькая испуганная мышка, а крупная летучая мышь. - Мой мастер не станет сюда смотреть.

- Почему? - спрашивает начальник охраны.

- Потому что… - пан Мазур прикрывает глаза, словно человек, собирающийся нырнуть в ледяную воду. - Мой мастер велел мне сдать Эндрю все наработки господина Кастро.

Господин Мануэль Кастро Ренарт смотрит на подаренного ему сотрудника, медленно, в два приема, поднимает левую бровь и спрашивает:

- А Карбини вы как уговорили выступить вашим алиби?

Никто из присутствующих не нуждается в пояснении: это шутка.

- Он не хотел, - говорит Мазур, вытянувшись на стуле. - Его заставили.

Господин Кастро склоняет голову к плечу, меряет взглядом Мазура. “Это тоже шутка?” написано у него на лице. В следующее мгновение между ним и его начальником охраны пролетает какая-то невидимая информация, правая бровь составляет компанию левой, и еще через секунду эта информация уже есть у всех, кроме пленников.

Мастеру господина Мазура двадцать семь лет от инициации. Уже близко к возрасту эмансипации, но еще не совсем. Средний возраст самостоятельности - тридцать, тридцать пять лет, если не задерживать процесс искусственно, как было принято у Уэмуры.

Мастер господина Мазура еще не властен над собой, почти как сам Мазур. Он стал мастером… постойте, во сколько? В двенадцать лет от инициации?

- Это после меня? – полуспрашивает Кессель.

Получает утвердительный кивок. Да, после него. После того как насильственная инициация обернулась потерей симбионта, очень впечатляющей смертью мастера – и превращением вполне, казалось бы, многообещающего юного перестроенного в высокофункциональный овощ, практически полностью лишенный речи, памяти и волевой составляющей. Но главное – смертью мастера. Поэтому для следующей, всего лишь полунасильственной инициации они взяли мастером… ребенка. Подростка двенадцати лет от перестроения, он гибок, его можно контролировать и «вести» извне… а умрет – тоже ничего страшного. Наверное, даже часть выкачанной информации удастся сохранить, правильно?

Кессель не спрашивает, кто мастер мастера, он смотрит сам. Господин Фаттахов, только что проделавший ту же процедуру, встречается с ним взглядом. Анри де Бурбон-Парма… Если бы не Поворот и измененная физиология, быть бы ему – к настоящему времени, уже покойным - Великим Герцогом Люксембурга. А так – Люксембург теперь республика, и именно ее президент так удачно застрял в лифте прошлым утром.

- Это после меня, - говорит госпожа Смит. - Я согласилась первой. Но мы действовали по правилам, а с Эндрю они торопились.

- Из всех клозетов в городе полезли скелеты, - чьим-то голосом говорит доселе незаметный майор Винницкий.

Присутствующие достаточно знают и русский, и английский, чтоб самостоятельно оценить, какую прелесть породил неведомый полуграмотный переводчик.

Реплика подана в крайне удачный момент. Улыбается даже господин Роша Сиприану, ненадолго отвлекаясь от размышлений о том, что делать приличному warku там, где приличный человек застрелился бы, осознав степень потери лица и профпригодности.

В воздухе образуется то невидимое, без вкуса и запаха, что капитан Марченко знает, ценит и любит: ощущение команды. Многих умов, работающих вместе и смеющихся вместе.

Господин Кастро озирает свои апартаменты, окончательно пришедшие в состояние класса “рабочий беспорядок”, и гостей, убирает с лица саркастическую ухмылку, поправляет и без того безупречный галстук, и говорит:

- Коллеги! Давайте вернемся к основной проблеме.

И каким-то колдовским, телепатическим образом подвешивает в том же воздухе невидимую, но оттого еще более притягательную чашечку кофе, которую можно будет выпить в свое удовольствие, сами понимаете - когда.

Вопрос с господином Мазуром, его мастером и люксембургским кланом подвешен тоже, и все присутствующие понимают: этот вопрос господин Кастро решит сам и потом. Вторгаться в эту сферу сейчас - посягать на прерогативы господина Кастро и покушаться на хрупкую нервную систему временно летучей мыши.

22 июня 2129 года. 01:59:02. Место: Аахен, штаб Чрезвычайного комитета/Вестчестер, КСША/Итака, КСША/Вичита, КСША/далее везде. Жанр: мемуары. "И я не помню, кем был, и не знаю, кем стал, но кровь моя теперь сильнее, чем сталь, им крепко не повезет, когда я проснусь."

Подъездная дорожка выложена желтым кирпичом и уходит вниз под углом градусов в тридцать. Радость начинающего самоубийцы, особенно в дождь. Сейчас дождя нет, лето, выгоревшие кусты там, куда не достает система автополива. Девочка на дорожке – нет, это не ошибка зрения, не ракурс, а доминантная семейная стать: очень длинные руки и ноги, грудная клетка чуть великовата, зато дыхания обладателям хватает на… на многое его хватает. Девочка делает балетное па, потом перекашивается, чуть приседает, кладет левую ногу на плечо и в этом положении начинает прыгать к дому. Это не… он знает имя, но не помнит его, поэтому не называет. Это - не. Это – двоюродная прабабушка Алиса, фотомодель. И ей сейчас не пятнадцать, а двадцать три. На всех следующих снимках она в форме. Да и тут - пропрыгает мимо длинной лодки с надписью Uinen, а потом запись прервется, потому что прапрадеду позвонят и скажут: горит залив. Запись уцелеет, потому что телефон он забудет дома.

Если бы Андрей Робертович Кессель мог поймать того, кто заведует клетками его мозга, поймал бы и вежливо объяснил: так не делают. Так не поступают. Он занят. У него очень скверный тут препарат на предметном столе, потому что Мазур прав – в 75 случаях из ста достаточно найти краткосрочную выгоду, и выгодожелатель встанет перед тобой как лист перед жирафом. В еще 15 речь идет о некомпетентности. В 8 – о политике в хорошем смысле слова. Но есть еще два. Те самые два, когда к настоящим, большим целям идут… маршрутом лесного пожара. Нужно проследить огонь до будущего источника, назад. Вместо этого на него вывернули калейдоскоп, где каждый осколок – драгоценен.

Пластиковые детали сощелкиваются друг с другом, хватит на три часа работы, говорит кто-то, голос не имеет пола и возраста, голос не имеет голоса, есть только память о словах, руки принадлежат ему самому, собираемый предмет – не оружие, а часть информационной системы и она перегреется, потому что пластик – дешевый, климат в Канзасе – скверный, охладитель воткнуть некуда. И пыль.

Перестроенные вовсе не всегда видят “ауры”. Иногда действительно видят, иногда слышат, обоняют, ощущают. Это в лучшем случае. Зависит от того, какие зоны изволит задействовать мозг для обработки информации, к обработке которой он не предназначен в принципе.

Господин Фаттахов из тех, кто именно видит, именно ауры - цветные переливающиеся пузыри, отблески, сияние, перламутровые контуры информации. В этом отношении он нормотипичный высокий господин.

У всех перестроенных, типичных и нетипичных, со временем, с опытом формируется навык обобщения, своеобразная универсальная карта аур живых существ. Чем более нормотипичен объект, тем легче читать его по ауре. Люди в целом похожи, перестроенные - тоже. Тем не менее, чтобы действительно понимать другого, нужно иметь очень хорошую карту.

Кессель в этом отношении - сущее издевательство для любого перестроенного. Аура у него не как у шкафа, конечно, но в той части, которая характеризует высшую нервную деятельность - как у растения, наверное. При этом Кессель А.Р. определенно испытывает эмоции, принимает решения, шутит - его чувство юмора господину Фаттахову очень нравится. Вывод из этого простой: основная часть ауры просто попадает в слепое пятно. Для него и других перестроенных. В чем, конечно, есть множество преимуществ для самого Кесселя.

Представим себе вполне знакомый шкаф, или вековой дуб, который по краям идет бензиновыми переливами. Чтобы представить себе подобное, нужно быть перестроенным старше определенного возраста: нынче бензин источником энергии и ассоциаций не служит. Представим себе этот шкаф… если бы он был обычным человеком, господин Фаттахов решил бы, что у шкафа, то есть, у человека - тяжелая мигрень.

Снег лежит на ложноклассическом крыльце, под портиком – неровный, скошеный слой, чуть отливающий сизым, будто из пенобетона. Нанесло ветром, натащило. Это процесс, предсказуемый, его можно посчитать. Наискосок по переднему краю крыльца – следы, клинышки и вмятины. Прошла птица, пешком, проваливаясь. Тут и считать не надо. В углу за правой колонной – кормушка. Вероятно, университет. Этого он не помнит и не знает. Догадывается. Кто-то подходит сзади и кладет ему ладони на глаза. Становится, нет, не темно, теплый красный свет становится. И исчезает.

Себя тогдашнего он, при этом, не ощущает. Ни мыслей, ни чувств, ни памяти о чувствах. Стерто. Или спрятано. Но скорее – стерто. Спрятанное можно найти. Стоп. Можно найти. Вот оно. Эта часть ловушки – с трехсоставной взрывчаткой – рассчитана на реакцию тех, кто читал протоколы. Тех, кто в курсе. А их – немного.

Нужно вспомнить. Нужно посчитать. Нужно вернуться в угловатое помещение, такое светлое, что кажется, что снаружи - день, и вернуть то, чем можно считать. А хочется – выключить мир снаружи и ловить, ловить, ловить. Еще кадр, еще капельку, пока идет, пока не иссяк слепой дождь и девочка не прошла мимо лодки.

Андрей Робертович Кессель никогда не учился противостоять своим желаниям. Он растил их, как халимеду на рифе, как финиковые пальмы в пустыне… но вчера он уходил на дежурство с желанием провалиться в другое измерение. А здание покинул – без этого желания.

Господин Фаттахов догадывается, что это не мигрень, а неконтролируемые воспоминания. Два с половиной триггера в одном помещении - двое коллег по заговору и господин Торрес до кучи. Тут с ума сойдешь. Ему совсем не нужен сошедший с ума персонал - по правде говоря, наиболее симпатичный ему член команды. Он бы его с удовольствием отправил назад в анклав. Медикам. В деревню, в глушь, в Москву к Коваленко...

Проблема в том, что второй из той же команды уже пребывает в анклаве в состоянии недвижимости, и господин Фаттахов точно знает, что попытки проникновения обойдутся ему дорого. Голову ему оторвет один такой член делегации, сидящий нынче в аппаратной на приборах.

Другая проблема в том, что ситуация - политическая, а Тимур не в своей тарелке, не на своей площадке, в чужих раскладах, в непонятках. Это вам не вытащить одного конкретного пленника из пасти у карликовой акулы; опустим, что получилась скорее операция по спасению акулы. В любом случае, там все было просто. Тут - политика.

Марченко и Винницкий - прекрасные подчиненные, но на нынешнем уровне принятия решений работать не могут, уже проверено.

У господина Фаттахова некогда был опыт и следственной работы, и антитеррористической деятельности, но - давно. К тому же в ЕРФ.

“Восхитительный расклад”, думает он. Почему-то эвфемизм приносит глубокое удовлетворение. “Вос-хи-ти-тель-ный”, катает он по языку. От “восхищать”, то есть “выхватывать, уносить и уводить силою”.

Лодка… другая, она и не лодка даже, спортивный катамаран, но на борту по-прежнему надпись - Uinen, не менее кривая, чем в прошлый раз. Из левого корпуса наружу свисает выгоревший “конский хвост”, кто-то там зачитался внутри. Это уже не двоюродная прабабушка, это уже… но тот, кто смотрит, не чувствует ничего.

Правильно, выдыхает Кессель. Разрыв связей. Никакой поиск по возбуждениям, никакое сканирование – и никакая инициация – не дадут ни грана информации. Необязательно уничтожать все. Достаточно вычесть отношение, ассоциации, опыт – и мозг не сможет найти потерянное, не будет знать, что оно – потеряно... И, кстати, к здешней топологии это тоже относится.

Он выключает лето. Заставляет себя отлепиться от перегородки, из которой, между прочим, нужно взять гель на анализ, сейчас, немедленно, потому что в деле не только слишком много переменных, в нем еще и слишком многое принимается по умолчанию… и делает шаг по направлению к господину Фаттахову. Ему очевидно, что господин Фаттахов ждет его приближения с чем-то, очень похожим на ужас.

22 июня 2129 года. 02:09:00. Место: Аахен, штаб Чрезвычайного комитета. Жанр: сравнительное литературоведение. “Предложение, от которого нельзя отказаться.”

Роберт Фахми был разъездным судьей, когда к нему домой уже навсегда вернулась цивилизация. До этого он был полицейским на территории, которая уже годилась в программу Рецивилизации, но вот до мирной и спокойной жизни прочего ССН ей было как до Луны. Или как до Солнца. Причем на хромом осле верхом.

Быть полицейским в Калькутте, приличным полицейским, живым полицейским означало быть универсальным талантом во всем, но в первую очередь - в дерзости, хитрожопости и осторожности разом. Полицейские и вся та шваль, с которой они боролись, но нередко и имели общие дела, были почти из одного теста. Маленькая разница состояла не в том, у кого больше совести или почтения к порядку. В большей живучести. Просто чтобы быть живым, нужно было быть не слишком уж подлым, заводить друзей чуть чаще, чем наживать врагов, и вообще делать правильного чуть больше, чем неправильного. Ладить с людьми он умел с детства, само получалось.

Боб не считал себя особенно умным и не видел в том проблемы. В школе он был середнячком, неплохим спортсменом, умеренным хулиганом. Из тех, кто просиживал восьмые штаны над уроками, кто рвал себе жилы на спортивной площадке, далеко не все преуспели так как он со своими весьма средними умом, азартом и усердием. Боб считал, что главное - гармония, отсутствие перекосов. Слишком много ума - плохо, ум делается отвлеченным, а не практическим, к тому же начинает слишком много есть. Буквально, углеводы, и фигурально: книги, впечатления, размышления.

Сейчас в просторных покоях господина Кастро он видел целую кучу матерых умных старших (не считая, конечно, китайского психа), и напоминали они ему какой-то виданный еще давно фильм, как там его… “Страдания от ума”, что ли? Все так старательно думали, а самые простые вещи, которые надо сделать для начала, для разгона кто будет делать? Понятно же, кто. И, может быть, его тоже простят, как долговязого бледного перестроенного-предателя.

- Люди, - сказал он с пола – и сразу понял, что слово выбрал правильно. – ну давайте до политики с химией разберемся, она даже в школе раньше по программе. Мы эту чистилку не чуем, но приборы-то чуют. И люди, кстати, тоже. Даже если все стенки с утра передвинулись, запах-то остался.

Почему-то взгляды ощущались как вес, как тяжесть. Даже у людей, которые, вроде бы, такого уметь не должны.

- Сейчас-то это случайность была: этот вон, - Боб повел плечом в сторону Бо, - заметил вас и запылал весь местью, мы сдуру использовали ФТ, а вы, - тут он попытался уважительно поклониться господину Роша Сиприану: “ну не трогал я вашего хозяина и не копал под него, самоубийца я, что ли?”, – включили аппаратуру, потому что не могли поверить в этот бред, ну и обнаружили. Так прогнать по коридорам анализаторы, особо плотные места техникам показать – и что-то мы поймем.

Господин Жозе-Мария Роша Сиприану, суровый бразилец, смотрит на Боба так, что тот вспоминает: вот он несколько минут назад хотел снести негритянке голову из чего-то термического, клякса на потолке осталась изрядная. Боб это видел - увидеть успевал, - но окажись он мишенью, даже и пискнуть не успел бы.

“Собака ты цепная”, думает Боб без особого раздражения. Господин телохранитель свое дело делает, понять его можно. На стене за головой телохранителя, под самым потолком, виден след от маркера - такая круглая греческая буква, фита, была синяя, теперь почти белая. Это ж надо было так увлечься, на потолок залезть. Но зато хоть понятно, какую работу нужно выдать, чтобы подействовало.

Господин Кастро, такой громадный, что непонятно, зачем ему в его сто с лишним быть таким, что-то отбивает пальцами по плечу своей цепной собаки. Боб замирает. Решается его участь. Он не просит пощады, потому что уверен: начни клянчить - будет хуже. Он не смотрит в глаза, но и не отводит взгляд. Разглядывает кляксу.

- Бенгалия, - говорит вдруг господин Кастро, делая шаг вперед, - земля великой древней культуры. Родина Рабиндраната Тагора и… мнэ… Шри Ауробиндо. И... многих других выдающихся людей.

Боб растерянно кивает. Стихи Тагора он учил в школе и запомнил из них только одно-единственное, потому что оно вызвало в нем эмоции. Разозлило дальше некуда. Не его одного, причем. “Лес верни нам. Возьми свой город, полный шума и дымной мглы”.

- И, - говорит господин Кастро, протягивая очень длинную руку и поднимая Боба с пола за воротник, - родина Роберта Фахми. Вынесет ли Бенгалия такой позор, как Роберт Фахми? Я не уверен.

- Современная цивилизация! Пожирательница души! Возврати нам тень и прохладу в священной лесной тиши... - зачитывает висящий Фахми. Это практически обращение. Если человек сам не умник, это не значит, что он не понимает умников, даже если умники могут играть башенный кран без грима. – Если анализаторов штук двести и техник, можно справиться часа за два-три, а если пятьсот и техников трое, то за час. Здание все-таки большое очень.

Пожирательница души, то есть господин Кастро, смотрит на висящее как особо крупный аллигатор на морскую свинку. И глотать бессмысленно, и выкинуть неловко. Говорит:

- Две тысячи, пять техников, пошел... - и бесцеремонно придает ускорение.

За дверью обнаруживаются обувь, одежда и система связи.

22 июня 2129 года. 02:25:13. Место: город Аахен. Жанр: соцарт. “Эй, гражданина! Ты туда не ходи — ты сюда ходи. А то снег башка попадёт — совсем мёртвый будешь…”

Сообщение “Ведется тестирование функциональности системы безопасности периметра” звучит на всех языках ССН, таким механическим скрипучим голосом, словно СБ Цитадели раскопала и повторила запись диктора 20 века. В коридорах на стенах сквозь цветные рисунки проступают ребра жесткости, на уровне человеческого роста на мгновение образуются ощутимые воздушные потоки, лязгает какой-то металл и кажется, что следующей фразой окажется “пассажиры, будьте внимательны при посадке в вагон”. Это ретро, это стильно - на это обращают внимание. На суть сообщения практически не реагируют. Привыкли. Кто-то, конечно, так же привычно напишет жалобу: что за идея тестировать безопасность во время проведения большого и важного мероприятия, в другой раз не могли, что ли? Жалобы в СБ Цитадели на СБ Цитадели не оказывают никакого воздействия.

Завсегдатаи и посторонние знают, что обычно скрывается за подобными формулировками и ограничением передвижений: очередная атака. Цитадель Аахена - лакомый кусок для всех радикалов и хулиганов ССН. Для киберхулиганов это недосягаемая цель, идеально защищенный объект, взломать который все равно что покорить Чогори. Для радикалов всех окрасок - сердце тьмы, средоточие зла.

Так что жаловаться на тех или других за то, что они приурочили атаку к очередному мероприятию – смешно и даже несколько невежливо. Оппортунисты же и вредители полевые. Как могут – так и нападают.

Так и есть - по периметру и в самом городе разверзлись врата политического ада. Обитателей и временных гостей Цитадели это почти не интересует, разве только самых молодых и не приставленных к делу. Изнутри, из анклавов и общих помещений то, что происходит по диаметру Цитадели, похоже на бойню в океанариуме. Можно наблюдать, делать прогнозы и ставки. Можно не обращать внимания. Разнообразные митингующие вовнутрь не прорвутся никогда. Выход, правда, ограничен - но те, кому срочно нужно отбывать, могут воспользоваться вертолетными площадками.

Вот – чпок-чпок-чпок – характерный звук, пневматическая плевалка, и летят из нее крупные, с елочную игрушку, шарики полимерной глины, безопасные, как те игрушки, даже бьются они на толстые восьмигранные осколки, захочешь пораниться – не вдруг получится. Только внутри – вот он, синий дымок, и камеры, и глаза перестроенных различают его одинаково хорошо. Это «Колодец», галлюциногенный газ, тоже сравнительно безопасный, используется в целом ряде направлений психиатрии… и да, выдающееся достоинство его – распадается он в течение нескольких минут. Кто наглотался, тому не повезло – или повезло. А вот перемена ветра никакого непредвиденного Ватерлоо никому уже не устроит. Техника безопасности – мать анархии.

Вот перед сине-белой лоялистской колонной вдруг загибается вверх пластина трамвайных путей, из отверстой технической пасти плотной струей воздуха выметывает… ворох мягкой игрушки – тигров, медведей, почему-то гусей. Те, кто не сумел увернуться, быстро понимают – игрушка не только мягкая, она еще и липкая. Очень липкая. Просто сказочно. И попытки стряхнуть ее ведут к традиционному немецкому «приклеюсь, как возьмусь». Над улицей загорается надпись «космос – это хаос». Из-за домов выплывает гигантский надувной вопросительный знак и пытается пристроиться к надписи. Потом знак налетает на чью-то рекламу и лопается, облив кленовым сиропом уже полицию. Демонстранты к дискуссии о том, бывает ли кленовый сироп легче воздуха, присоединиться не могут – отклеиваются. Вернее, приклеиваются. Движение «Хаос в массы» может быть довольно собой.

Вот в полупрозрачный купол дежурного полицейского пункта влетает очередная «колодезная» игрушка… и стена огня встает до верхнего края. Нет, не иллюзия – эти сегодня уже были. И нет, не сожрет оно термокерамику, хотя и понадкусит. А вот высунуться из купола сейчас не получится, и ближайшие датчики ослепли… Местные жители завтра жалобу напишут, очередную – как так, почему техника гражданская у нас такая непрочная – даже демонстрацию не посмотреть спокойно. Аахен. Тут и не такое видали. Начиная с Карла Великого.

Вот черно-желтый городской снитч с красной птичкой на боку – вооружен и поддерживает правопорядок – начинает снижение, готовясь приложить противозаконную публику не то газом, не то инфразвуком, но… упускает момент, потому что оператор, конечно, занят, а сам снитч недостаточно чувствителен к движениям воздуха и температуры. Непростительная оплошность в городских условиях – ибо город состоит из домов, в домах есть верхние этажи, а на этажах окна – и из мансарды налетает на беззвучных крыльях бородатая неясыть, сова облачная, выпускает несвойственные облаку когти – и тут уж даже оператор не сможет заставить городскую технику причинить вред охраняемому виду, все, пропал снитч, будет он увлечен и распотрошен – и выпущен обратно на улицы с тем же грузом, вредить силам правопорядка.

Если бы эти уличные конфликты, эти марши протеста, эти стычки с полицией увидели «дамы прошлых лет», то бишь, мятежники и протестанты «веселых шестидесятых», отвернулись бы с недоумением – кто ж так воюет? Стекла целы во всем городе, общественный транспорт не перевернут – и даже баррикады, а их, между прочим, уже три, строятся из принесенного с собой материала (несгораемого, много что отражающего и обладающего рядом других ценных свойств, не присущих мебели) – ну, в крайнем случае, из армированного пенобетона. А власти – а власти сами такие же: разогнать, оглушить, притравить, арестовать… и при этом ничего не повредить. Позор. И плоды просвещения. Потому что в наши новые времена вполне можно убить человека. При необходимости. Трудно обратить оружие на группу. Уничтожить объект инфраструктуры без соразмерной цели? Намеренно? Вы шутите - так вообще никто не поступает.

Из всех гостей и обитателей Цитадели наибольший отклик происходящее находит в душе господина Мелентьева, который сидит достаточно далеко от места событий и слушает прекрасный концерт в живописном парке. Ночь нежна, а музыка утонченно-изящна, но примерно 90% процессора господина Мелентьева отдано происходящему вокруг Цитадели. Ибо, как сказано давно в книге, которую нынче не так просто прочесть, “Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше”. Беспорядки в Аахене - его сокровище. Он много лет сажал, удобрял и пропалывал саженцы, которые нынче приносят плоды.

Ему важен каждый плакат, каждый слоган, каждое выражение лица, каждая интонация.

Именно поэтому он сейчас снаружи. Город нужно чуять. Город нужно слышать. Дышать с ним в такт. И время от времени ловить чужое дыхание.

Часть 1 -3

22 июня 2129 года. 02:10:33. Место: Аахен, где-то в Цитадели. Жанр: программа передач. "Он видит — в лентах и звездах, вином и злобой упоенны, идут убийцы потаенны..."

Где-то к югу от луны и несколько вбок внутри Цитадели мнения разделяются, не разделившись. Нераздельны в том, что они – смотрят. Расходятся в том – что.

Многие с интересом следили, как шаг за шагом, месяц за месяцем плелась паутина, вилось гнездо. Как те, стайные, похожие, протаскивали внутрь запрещенные субстанции. Как перехватывали роботов. Как ужами вились между расписаниями десятков делегаций и служб, пытаясь притвориться невидимками… конечно, притвориться, ведь они были как на ладони. Вернее, просто на ладони. Как накладывали по цитадели страх на страх, глупость на глупость, вражду на вражду, как высиживали то и другое, и третье. Они – зрители - переживали, удивлялись. Многие помнили то, чем были, прежде чем пришли домой и в себя. Сочувствовали целям: если бы им так мешали работать, они бы тоже вступились за свой аквариум. Почти все сочувствовали средствам – если кто-то из обитателей посмеет думать, что аахенская цитадель за полтора десятка лет так и не узнала, что погубило нью-йоркскую, и не приняла меры - значит, нуждается в интересном опыте. Опыт обещал быть еще и красочным, заслуживающим внимания. Зрелищным.

С другой стороны, эти, пестрые, в штабе Чрезвычайного комитета, тоже известны, местами любимы, понятны, приятны для взгляда. Каждый раз выкинут что-то новое, почти не угадаешь, информацию добывают с ловкостью вороны, вскрывающей пакет с молоком, понимают намеки, вежливы. А еще у них совпадения вокруг – будто время гнется, то навстречу им, то от них, течением примеряется, как подхватить. Это почти интереснее гнезда и того, что должно скоро вылупиться. На это тоже стоит смотреть.

Ставки делаются внутри – а где же еще? Договор о невмешательстве не заключают – а зачем? Кто же станет портить удовольствие – себе? Они согласны, потому что согласны.

Они смотрят.

22 июня 2129 года. 02:15:00. Место: Аахен, штаб Чрезвычайного Комитета. Жанр: психологический портрет. “Молот чей? Из кузни чьей? В пламени каких печей? Кто ковал и закалял Мозга яростный металл?”

- Если эвакуация, вверх или вниз? – Кессель смотрел на руку. Повернул согнутой ладонью к потолку, потом обратно. Покачал. Перевел взгляд на Короля. Заключил. - Значит, сверху. Надо искать. Это не меньше чем на полчаса-час, при удаче.

И дальше уже не слышал, как Король говорит, что нью-йоркская цитадель была а) небольшой, б) кланово однородной и, соответственно, связной, в) располагала отличной системой воздушного прикрытия, но не полосой отчуждения и г) вообще никак не сообщалась с системой метро. Аахенская – огромна, отделена от города, разбита на множество анклавов, пребывающих друг другом в состоянии холодной войны, скверно прикрыта с воздуха, потому что все анклавы, включая административный, рассчитаны на тотальную защиту, включая тектонические заряды – а еще к ней ведет ветка, используемая по всяким торжественным случаям.

- Мы имеем дело, - говорит Кастро, - с противником, чей боевой ресурс ограничен. Именно боевой. Но только он.

Да – соглашаются окружающие. Противник не ограничен по информации. Он читал протоколы расследования по Нью-Йорку и точно знает, что против Аахенской цитадели эти методы использовать невозможно. И бессмысленно. Еще он знает, что у большинства людей и старших внутри этой информации нет. Зато есть общее убеждение, что в Нью-Йорке случился неодолимый ужас. Тотальное бешенство всех систем. А потом пришел огонь. Если вызвать панику, если имитировать атаку снизу и отсечь от станции, если спровоцировать серию неполадок в самих анклавах – серьезных не получится, но тут каждая рыбка в строку… и можно твердо рассчитывать, что некоторое количество волков заподозрит соседа – ту же ЕРФ, из-за Кесселя, того же Кастро, из-за Мазура – и примется кушать друг друга, то есть обороняться как попало. Обороняться есть чем. Некоторое - решит воспользоваться случаем и что-нибудь спроворить под шумок. А Аахенская цитадель рассчитана на эвакуацию в анклавы. Но не из анклавов. Те, кто решит, что убежище больше не убежище, те, кто поддастся страху, побегут не вниз, они побегут наверх – к многочисленным площадкам воздушного транспорта. А вот площадки не то чтобы открыты для атаки. Они просто не закрыты для нее. Это не тот же Нью-Йорк, где после Бостонского восстания даже почтовый дрон, отклонившийся от курса, просто распылят в воздухе – страховка заплатит. Это Аахен и небо над ним никогда никому не принадлежало безраздельно.

У противника есть информация. У противника есть персонал – кто-то пронес все эти вещества в цитадель, кто-то распределял их, кто-то перехватывал местную технику. У противника есть разведка. А вот нужного количества штурмовых групп у него нет.

Господина Кастро поправляют: нужного количества групп для штурма Цитадели Аахена ни у кого нет. Точнее, есть у армии - но это значит, что вокруг не первые сутки бушует… ну не Четвертая Мировая, но какая-нибудь бессчетная гражданская. Чего пока вроде бы не наблюдается. К тому же, армия не станет. Штурмовать Цитадель что снаружи, что изнутри - занятие в лучшем случае для спецназа. Правда, спецназ тоже ничем подобным заниматься не будет. Ибо абсурдно. В принципе, поставь тому спецназу кто-нибудь особо вредный задачу: истребить как можно больше высоких господ, пребывающих ныне в Цитадели, так спецназ, наверное, предложит подождать, пока они покинут конференцию, и перебить поштучно.

Неуязвимых крепостей на свете нет, и нет крепостей, которые не могут взять какие-нибудь достаточно целеустремленные “большевики”, но - не так. Это логика рецивилизаторов, заранее готовых к тому, что из ближайшего леса - или из-за ближайшего бархана - может внезапно пожаловать какая-нибудь орда каким угодно числом.

На периферии это даже не логика, это горький опыт. Потому что могли и жаловали. Но здесь - не лес. Не лес, никаких елок, и нигде под ними никакая белка не грызет золотые орешки с изумрудными ядрами.

Здесь скорее мышка примеряется к гигантскому сыру в титановой оболочке. Как бы его выковырять-то...

На маленьких мышек - Дженет Смит и Кшиштофа Мазура - бывшие рецивилизаторы смотрят с омерзением и облегчением. Никакой орды, уже хорошо. Но ведь где-то в недрах цитадели затаилась еще одна такая мышь…

- Bon chat bon rat… - улыбается господин Кастро.

Иронию способны оценить все присутствующие. Кто из них не мечтал подложить большому аахенскому коту крысу втрое больше его размером? У кого-то даже получилось. И вот теперь – извольте экстренно защищать это учреждение от очередного… единомышленника? Нет. Сопутствующие жертвы. Много. В том числе – в городе. Неконтролируемый передел власти – и опять жертвы, очень много. А с учетом того, что любой открытый конфликт в разы замедлит процесс рецивилизации… нет, не рассматриваем. Желай эта крыса поговорить, уж нашла бы способ, с таким ресурсом.

Сейчас вошедший в помещение не узнал бы его. И не подивился простоте убранства. Потому что зачем здесь еще и убранство? Над поверхностями расцвели рабочие проекции - часть видима только взгляду перестроенных, но и тех, что попадают в человеческий диапазон хватает, чтобы принять помещение штаба за огромную клумбу. Где-нибудь на другой планете, где сила тяжести поменьше - вот и тянутся к небу огромные лепестки с цветными прожилками, шевелятся внизу насекомые - опылители и сборщики, вьются красные и фиолетовые лианы ИК-каналов… скоро, скоро пыльца разрозненных данных станет информацией, польется сладкий мед.

Образование бывает разным. Есть места за фронтиром, где можно, например, податься в подрывники – к террористической организации. Тебя научат азам неорганической химии. Учить будут системно – ограничиться спецификой, значит рисковать тем, что в процессе волшебник-недоучка употребит что-нибудь несочетаемое, и в огонь при жизни отправятся совсем не те люди. Тот, кто ставит устройство, может просто запомнить последовательность, но тот, кто делает, обязан понимать принцип. Так что азы органической будут тоже. И математика – расчет плотности и объемов, и геометрия, и, да, сопротивление материалов. Электроника. И первая помощь. Чтение и письмо – на, как минимум, одном из базовых языков. А то и на двух. Инструкции же – как их иначе понять или оставить?

Тот, кому удастся все это выучить, уже сможет, при удаче, убежать. При большой удаче – надежно перебраться в другое место, где полученные умения можно будет применять не по преподанной специальности, и потом – при очень, очень большой удаче - до конца жизни сталкиваться с пробелами, лакунами во, вроде бы, привычных областях знания. И не только.

Кессель не спрашивает себя, почему при виде плана атаки на Цитадель – подробного, имеющего шансы сработать, дорогого – ему все время представляется самодельная тетрадка с конспектами из одного такого «учебного заведения» и человек, унесший ее за пазухой через фронтир как универсальный «справочник по всему». Как сборник надежных рецептов, на всю оставшуюся жизнь. Ему не нужно себя спрашивать. Он знает. Они опять имеют дело, нет, не с дикарем. И не с фанатиком – с человеком простых решений. С человеком, сформировавшимся там, где на сложные решения по определению нет ни ресурсов, ни сил, ни времени – ни даже аммонала.

Кессель знает, с какого момента начал автоматически называть перестроенных – людьми. Со вчерашнего утра.

Несколько дел одновременно Кессель научился делать еще при жизни. Теперь точнее было: в прошлой жизни. То, предыдущее, сочетание скандх умело делить внимание на потоки… и аспирантов гоняло на курсы синхронного перевода, к возмущению университетского начальства: зачем математикам и физикам вымирающая профессия? Затем, что мало где так хорошо учат расслаиваться и работать в этом состоянии: один сегмент фиксирует речь говорящего, второй переводит, третий достраивает в будущее… освоишь – можно применять к чему угодно, отвечал профессор Кессель в письменном виде, со всеми положенными фиоритурами и ссылками на научные работы. К счастью, именно в письменном виде, а то полковнику Кесселю неоткуда было бы о том узнать.

Жизнь прошла – умение осталось. Усовершенствовалось.

Сейчас полковник Кессель очень хотел бы на время оказаться обладателем туннельного сознания. И даже этот тоннель свести в точку, на текущую задачу. Весь, целиком. Чтобы лишние мощности не просились обратно, ловить драгоценные воспоминания, просеивать через сито.

- Бред, - отвечает Кастро на версию об атаке сверху, и щурится, совсем как Габриэлян.

Фаттахов не злится, нет. Он смотрит на полусоюзника-полупротивника с его чисто человеческим прищуром обладателя легкой близорукости - зачем ему, для коммуникаций с людьми, что ли? - и видит точку входа.

Он согласен: бред. Он согласен: с какого еще верху.

Он смотрит на Кесселя, как смотрят в его возрасте, даже не задумываясь. Всей поверхностью тела. Цвета, запахи, микроколебания температуры. Он все равно видит почти ничего. Тело чуть информативнее окружающей мебели, и оно слегка дезориентировано. Или не слегка. Фаттахов знает, что с ним, не знает, что с этим делать - а и что тут сделаешь-то? - знает, что должен сделать.

- Разделимся на группы, - предлагает он вслух.

Повод очевиден: так много высоких господ на тридцати квадратных метрах - это не команда, это свалка. С перспективой группового скандала, переходящего в массовую драку.

- Андрей Робертович, - продолжает он. - С кем бы вам было удобнее работать?

Господин Кастро на всех волнах излучает изумление, любопытство и легкое раздражение разом. Да, гости ведут себя не как гости. Да, они планируют продолжать, излучает в ответ господин Фаттахов, стоя посреди аахенских апартаментов господина Кастро. Да, у них человек, персонал, отбирает себе напарников.

Хозяин заинтригован.

Кессель выбирает малолетнюю госпожу Смит и бразильца. Господин Фаттахов едва не вмешивается: ведь будет скандал. Почти сразу понимает: нет, как раз так его и не будет. Сработаются. И так они не наживут себе врага в лице господина Торреса. Зачем им Башня во врагах? Разрушится еще, воплотив собой шестнадцатый аркан, а это сейчас было бы совершенно некстати…

Параллельно он всё ещё переваривает информацию об участии Торреса в нью-йоркском теракте. О его подлинном участии. Он заставляет себя не смотреть на госпожу Смит никакой частью тела, потому что ему пока непонятно, знает ли она правду. Ему кажется, что нет. Это бы его не удивило.

Во вторую группу идут он сам, Кастро и третий нью-йоркский заговорщик. И Король, конечно. Единственный из четверых, кто знает проблему с другой стороны: как поймать взломщика, а не как взломать нечто неприступное.

- Координируешь, - говорит Фаттахов капитану Марченко, который кивает и расцветает по всему спектру.

Коту бы нажраться сметаны, а Коту Бегемоту - меткий человек выбрал ему прозвище, а также амплуа и имидж, - играть информацией.

Тимур Ирекович знает, что если от кого-то тут и будет реальная польза, так это от Кесселя. То ли полковника СБ, заместителя начальника несуществующей Службы Внешней Разведки - то ли от профессора из заговора математиков. Еще он знает, что Кессель мягко говоря не в форме, и что господин Кастро чует это как стервятник, за километры. Все варки чуют чужую слабость и реагируют на нее плохо.

Проблема в том, что Фаттахов ее тоже чувствует и реагирует тоже не восторженно. Ему хочется положить полковника Кесселя на соседний с Габриэляном диван. Закрыть в медшкафу. Отправить в лазарет. Вернуть в Москву. Пригласить сюда кого-нибудь из Здравохраны - наверняка у Никпалыча тут добротный опорный пункт.

В общем, сделать что угодно, хоть что-нибудь, лишь бы Кессель пришел в обычное состояние. Господин Фаттахов боится, что полковник рассыплется пылью. Чушь, скажете? Про Волкова тоже так думали, а имеем что имеем, притом внезапно. Скоропостижно. Или с ума сойдет полковник Кессель. Отчего бы ему, с его амнезиями, не сойти внезапно с ума или еще как-то не испортиться, особенно в такой напряженной обстановке?

Скажете, такого не может быть? А позвольте вас спросить, что вы вообще знаете о данпилах? О живых функционирующих данпилах? Что-что? Ничего не знаете, потому что их сейчас на весь ССН две штуки, притом один нелегал и наблюдению недоступен? Вот именно. Тогда какие у вас основания полагать, что полковник Кессель не превратится в кенгуру? Вот то-то же.

Тимур Ирекович приказывает себе не паниковать. Пока что Кессель деловито обустраивает себе рабочее место, и только тем, кто знает его не первый год, заметно, что он несколько не в форме. Движения чуть более рваные, распоряжения и реплики в чатах сведены к минимуму.

Что ж, придется его прикрыть от помех. Классический случай производственной мудрости “если хочешь мне помочь, отойди и не мешай”.

Господин Фаттахов второй раз за ночь смотрит на модель Цитадели Аахена. Лежащее на боку колесо обозрения надето на толстую ось центрального здания. Площадок для эвакуации на схеме нет, они мобильные и образуются из тех же лифтов при необходимости. И центральный корпус, и анклавы способны выдержать прямое попадание любого существующего снаряда и наверняка не по зубам и “Харону”. Они рассчитаны на атаку извне и на то, чтобы отсекать атакующие друг друга кланы внутри.

- Три направления работы. Первое: все дешевые способы вызвать панику и стравить всех внутри. Второе: атака снизу и то, как сделать так, чтобы ее заметило как можно больше объектов после начала и пропустила Служба Безопасности цитадели до того. – у слова «пропустила» два значения. – И третье - наш противник. Потому что я не думаю, что он будет сидеть и смотреть, как мы разбираем часовой механизм на его бомбе, - говорит Король.

Старое армейское правило: младшие по званию говорят, старшие поправляют. С перестроенными вдвойне важно: поправь человека, и он в худшем случае просто обидится. Даже поправь чужого представителя, все равно ничего не будет. Люди могут ошибаться. Поправь высокого господина - и неизвестно, чем дело кончится…

Господин Фаттахов отмечает, что Кастро оставили без спикера. Промах или ход? Раньше бы он не сомневался: Кессель решал - значит, ход.

«Фоторобот» у всех пока примерно одинаков. Противник – перестроенный. Взрослый. Администратор высокого уровня. Молодой больше полагался бы на манипуляцию – а не совмещал ее с физическим воздействием. Провинциал или чиновник среднего ранга не располагал бы информацией и клиентелой в цитадели.

Три направления. Четвертое – атака сверху – уже занято явочным порядком. И поскольку занято оно гражданином Кесселем, то лучше его не тревожить - и о нью-йоркской операции, и о рабочих параметрах цитадели он знает больше всех присутствующих. Если ему нужен час, значит - час.

Господин Фаттахов согласен с раскладом - с фотороботом он согласен не вполне. Это привычка перестроенных – в любом деле иди за лидером, в любом расследовании - ищи лидера. Чей ресурс задействован, тот и шляпку съел, вместе с теткой. Господин Фаттахов знает: так бывает часто, но не всегда. В свое время советник при правительстве ЕРФ, господин Рождественский, едва не погиб в городе Ильченске – между прочим, от рук самого Фаттахова – потому что тихий мелкий местный чиновник из перестроенных дал коллегам один блок информации, придержал другой, а потом вовремя изобразил ступор и панику. Начальство же чиновника – и Фаттахова – не имело к делу ни малейшего отношения. Собственно, не знало о существовании дела. Фамилия местного чиновника была Мелентьев и с тех пор он сильно вырос – личная архивная моль при двух советниках подряд. Но по-прежнему любил использовать чужую привычку верить своим глазам и не обращать внимания на действия, имеющие внешнее объяснение. Изменилось ровно одно – он почти перестал промахиваться.

Господин Фаттахов думает – нет, не обязательно администратор. Может быть – помощник, может быть – птенец. С чужим авторитетом, с чужим ресурсом. Многое объяснило бы.

22 июня 2129 года. 02:20:34. Место: Аахен, общая зона. Жанр: полицейская медитация. "Не на равных играют с волками егеря..."

Если по Цитадели строем летают или роем роятся «пчелки», если следом за ними дурным повторением тянутся техники, мрачно уставившись в пустоту, а верней, в рабочую аппаратуру, то при виде этого цирка, перекрывшего собой хотя бы один-единственный коридор, всяк приличный наблюдатель подумает: «Атака. А если не атака, то что-нибудь ничем не лучше» - и поспешит поднять тревогу среди своих, крича «Погром» и спуская псов эвакуации. А уж если мероприятие это будет проходить в нескольких коридорах одновременно… то неведомый наш провокатор умрет от огорчения. Он-то возился, ловушки ставил, химикаты подкладывал, наверняка небольшое удовольствие было – во внутренних органах емкости протаскивать, самый простой способ при здешних мерах безопасности… икебану аранжировал. А тут столько паники и бесплатно.

Паники, впрочем, нет никакой, потому что Роберт Фахми родом из культуры, в сравнении с которой Аахен – не арахноклуб параноиков, а нежный и наивный продукт умеренного климата. Это в Бергене он, видимо, впал в тоску и некомпетентность, а сейчас он понимает, что речь идет о его жизни. Поэтому пчелки летают и ползают по прилично рассчитанным одиночным маршрутам, техники сидят на умеренно удаленных узловых точках, а сам Фахми руководит процессом с земли – что выход из Цитадели ему закрыт, он, конечно, проверил, но больше никаких попыток в ту степь не предпринимал.

“Господин Мануэль Кастро – хороший кадровик”, думает Олег. Он смотрит на формирующуюся на столе карту «зараженных» чистящим средством стенок и меняет вывод: очень хороший кадровик.

На энной стадии Роберт Фахми решает, что возраст – дело обманчивое – но почти наверняка же никто из тех, сильных, умных и страшных, оставшихся внизу, не охотился на волков. Откуда в Европе, цивилизованной и наманикюренной на всю глубину газона – проблемы с волками? Не охотились, а то сами опознали бы. Потому что очень похоже. Вот – по карте видно - снизу поднимается чистящее средство – чем глубже этажи уходят в минус, тем его больше. Это загонщики. Страх перед взрывом, страх перед огнем. Вот такие же пузыри и мелкие ловушки в анклавах. Анализаторы – пауки, мухи и стрекозы – нашли с десяток. И еще сколько-то – на внешних конструкциях. Флажки. Дергаются на ветру, цветом искрят. Пугают. Даже если флажок – всего лишь тряпка безобидная. Он означает: в систему проник чужой, нет доверия системе. Не оставайся здесь, здесь не убежище, здесь опасно. Волки не любят нового, не любят непонятного. Девять из десяти побегут от опасности. На смерть.

То, что толкает его под руку, можно назвать чертом. А можно – примером Кшиштофа Мазура. Боб набрасывает по памяти одну из таких охотничьих схем – добавляет к ней типовую схему разгона толпы… и отсылает вниз.

Азарт ведет его. Данные тысячами песчинок сыплются на глаза, перебирают мушиными лапками, но Боб Фахми почти не чувствует раздражения. Он почти согрелся – холод здешних коридоров уже не имеет над ним власти, если закрыть глаза, если даже не закрывать, Алипур со всеми его вертикальными и горизонтальными трущобами надевается на карту этажей как теплое одеяло, как облачная перина, не принимающая твоего тепла, отдающая свое, и даже вьющаяся из-за угла шафранная ниточка запаха: перекисшая капуста, чеснок, настоянные на солнце нечистоты и, гляди-ка, «скунс», свеженький, опять кого-то ограбили, не портит картины, хотя разъездные судьи чувствительны к запахам не меньше, чем прочие перестроенные… Какая капуста? Какой «скунс»? Какое ограбили?

Роберт Фахми был устроен просто. Ему еще на инструктаже, до всякой инициации сказали: крутить и морочить будет крепко. И при перестроении, и потом. С мыслями нужно осторожнее. Со страхами – тем более. А уж с воспоминаниями… шуточки уличные «калькуттец шустёр – памятью о ноже побрился» уже не в смех. Потому что не побриться, зарезаться можно. Тогда сказали. Потом сто раз повторили.

Потом был чертов китаец со всей своей кипящей в голове кашей, и вся эта Цитадель, битком набитая и матерыми, и совсем мелкими старшими, и каждый словно занимал своими мыслями и чувствами вдесятеро больше места, чем тело, и все они переплетались в бедной трещащей уже голове Боба Фахми. Только он не сразу понял, что происходит. Не был до сих пор в такой толпе. Вот, значит, почему тут самые интересные дела делаются днем...

Как отвечать на бред, как бороться с чужой кашей в голове, он знал. Взял мысленно губку, мокрую – и протер себя, начиная с макушки – сверху вниз. Медленно. Азарта было жалко. Тепла было жалко. Но стер.

А запах остался. Запах нагло висел в воздухе – и не исчез вместе с башнями Алипура.

- Бред, - говорит майор Винницкий подходящему к нему капитану Марченко.

Действительно, бред. Зачем бы господину Джерабу Хошабе, царю ассирийскому, интересоваться господином Робертом Фахми, сотрудником его же ведомства, не с терминала анклава, а с личного устройства через три кривые загородки?

С терминала открыто - понятно, дежурные заметили некую суету и просматривают окрестности. С личной линзы или планшетки открыто - понятно, лежит себе господин Хошаба, скажем, в ванной. Золотой и малахитовой. И умащают бороду его маслом, и освежают его вином, а он краем глаза смотрит за суетой вокруг австралийского анклава.

Но вот так-то, через какие-то школьные переброски и затычки - зачем?

«Многоуважаемый господин Фахми, не затруднит ли вас проверить следующие физические координаты и их окрестности?» - падает на терминал Бобу, а вслед за тем – набор цифр, одно где-то на пятнадцать градусов по вертикали от австралийского анклава, с другим чуть сложнее, потому что конечная точка приходится на общую территорию, а там все меняется каждый день, но… но зато, кажется, в этот объем выходит краем тамбур Австрии-и-Германии… точно же охота на волков. Параллельно Боб Фахми думает о том, что только что этот поляк сидел с ним в качестве пленного, а теперь указания раздает самостоятельно – и это прекрасно. Параллельно Боб Фахми думает о том, что если в штабе уже пытаются предсказывать следующие точки, то он хорошо поработал… и охота пошла навстречу. Волки с интересом подбираются к засидке.

22 июня 2129 года. 02:35:41. Место: желает остаться неизвестным. Жанр: мемуары. “Мне насыпал в раны соли тот, кто всем сейчас доволен, у кого всегда накрытый стол”.

Если бы ему понадобилось выбирать сетевой псевдоним, он выбрал бы “Последний”. Потом, конечно, подумал бы об излишнем пафосе, демаскировке и прочем, и сменил бы на что-нибудь безобидное и нейтральное.

Всё же для себя он был последним. Последним в своем роду и последним воином своего народа. Формально народ его существовал еще на Земле: ушедшие в рассеяние и растворившиеся там люди. Утратившие даже те крохи земли, которой владели раньше. Его дом смели войны и катастрофы Полуночи. Он сам выжил, но перестал быть человеком. Он не хотел этого, но выбирая между смертью и тьмой, выбрал тьму. Месть. Долгую нежизнь.

Он воевал много лет, строил и воевал вновь, и вновь строил. Враги в прицеле, враги в руках его меняли имена, черты, религии. Они убивали, разрушали, интриговали и отравляли все, чего касались. Умирали и возвращались. Геноцид, эпидемии, экологические катастрофы, политические кризисы. Банды, религиозные фанатики, доморощенные армии и их богатые спонсоры. Они были вечны - и вечным стал он.

Шли годы, и он стал понимать, что враги вокруг, рядом с ним. Они называли себя членами той же структуры, коллегами, единомышленниками. Они говорили о мире и порядке, о процветании и счастье. Они грызлись между собой, как деревенские бандиты, подставляли друг друга и отравляли все, к чему прикасались.

С теми, прежними, смертными, он мог иметь дело. Они были дики и жестоки, глупы и жадны, исполнены желания топтать и убивать, но в их жилах текла простая алая кровь. Новые были намного хуже, и причиняли вред куда легче и проще. Они не знали и знать не хотели, как их интриги воплощаются в чужой жизни. Сколько бюрократические выверты и ситуационные козни могут стоить живым. Как могут убивать бумажные тигры санкций, запретов на ввоз и вывоз, ограничений въезда. Как может слизнуть с лица земли пару деревень переход предприятия из рук одного высокого господина в руки такого же, но из другого клана.

Им было наплевать. Они делали так - и жили, и ничего не тяготило их.

Он долго соглашался с тем, что их нельзя победить, что эту систему можно вытравить с лица планеты, только уничтожив заодно все живое. Нет ни единого шанса избавиться от ядовитой плесени, не спалив весь дом. Они, должно быть, хотели, чтобы он в это верил. Они называли себя гарантами мира, стабильности и восстановления. Они приравнивали себя к столпам мироздания, но столпы эти прогнили насквозь, были сгрызены изнутри термитами, и грозили в любой момент рухнуть и обвалить все окончательно.

Он долго верил в то, что выбора нет: или они, или следующая, уже окончательная Полночь.

Он соглашался, и они тащили мир к обрыву. Он верил, и они сами становились угрозой страшнее Полуночи.

Он ждал - и он увидел шанс.

22 июня 2129 года. 02:36:00. Место: Аахен, штаб Чрезвычайного комитета. Жанр: следственный эксперимент. “Почему Маркс и Энгельс не ученые? Потому что ученые сначала проверили бы на мышах.”

- Старается, - удовлетворенно говорит господин Кастро. - Проявляет инициативу. Но если это хороший полицейский, каковы же плохие?

- Потом расскажу, - зачем-то обещает господин Фаттахов.

Ему есть что рассказать. Он несколько лет потратил на исправление пропорции хороших и плохих правоохранителей на Урале. Формально это была часть ЕРФ, и, следовательно, ССН. Фактически во многие медвежьи углы, опустевшие еще в годы Полуночи, нога цивилизации не ступала, в отличие от Бенгалии.

Господин Фахми старался так искренне, что оказался любимчиком судьбы. Аахенская Цитадель огромна, а малолетнего варка ноги вынесли именно к тому анклаву, где кто-то положил под дверь хаосменскую бомбу-вонючку. В то, что это совпадение, не поверил никто.

Не совпадение, а как совершенно правильно сообщил все тот же Фахми, способ запустить анализ воздуха. Бомба-вонючка безвредна даже для людей, но высокие господа и дамы мнительны на грани паранойи. Школьные розыгрыши? В Аахене? Увольте, это может быть только маскировкой чего-нибудь более гнусного. Анализируем, смотрим, подпрыгиваем к потолку, как недавно господин Кастро со своей командой.

Отматываем данные наблюдения за коридором, и видим, что бомбу принес робот-окномойщик, тонконогий паук с массивным брюшком-контейнером.

“Показываем данные госпоже Вильямс, благо она участница расследования Нью-Йоркского инцидента и именно к ней под дверь эта прелесть и подброшена - явно же с учетом квалификации и биографии жильцов?” - предлагает майор Винницкий.

- Если вы правы, а я уверен, что вы правы, - говорит господин Жозе-Мария Роша Сиприану, которому до сих пор неловко за недавний инцидент с несанкционированной стрельбой, - то нам этого делать категорически не стоит.

Он не проговаривает вслух и не пишет в личную беседу с господином Кастро, что если коллеги из ЕРФ вздумают изменить курс, то невозможно будет доказать, что провокацию устроили только в рамках расследования и строго под контролем. Господин Кастро об этом подумал сам, а если вдруг не подумал, именно для того у него и есть начальник охраны. Чрезвычайно рассудительный и достойный доверия, а не... trigger-happy, как могла бы подумать госпожа Смит на родном языке.

Тем временем в анклаве Австралии кто-то из персонала госпожи Вильямс сам все заметил, проанализировал, отмотал, обнаружил и передал выше.

Заткните уши, дамы и господа, и уйдите с дороги, если не хотите видеть как госпожа Вильямс со всем своим анклавом несется наверх впереди собственного мата на отборном портовом английском. Затопчут же.

К счастью - только затопчут, но никого не предупредят, потому что в таком деле друзей и союзников нет и быть не может.

Боб Фахми, расположившийся в параллельном коридоре, наблюдает за этим процессом, а все остальные наблюдают за Бобом и за теми, кто наблюдает за Бобом, если вдруг такие найдутся.

- Вот, - кивает господин Фаттахов. - Говорили “бред”?

22 июня 2129 года. 02:44:55. Место: Аахен, анклав Австралии/переходы общей зоны. Жанр: отчет об углубленной оценке безопасности здания. “А в остальном, прекрасная маркиза…”

Обычно здания называют в честь людей. Госпожу Аврору Вильямс назвали в честь здания. Небоскреб “Аврора” до Полуночи славился тем, что – помимо подземного фундамента – был заякорен через крышу, снабженную огромными управляемыми парусами. И стоял, опираясь ветер, никогда не стихающий в Сиднее. После Полуночи – тем, что остался во всем квартале единственным. Ветер оказался более надежной опорой, чем земля. В общем, с таким именем еще не госпоже Вильямс прямая дорога была в инженеры.

А инженеру-аркологу Вильямс, автору планктонных полей, специалисту по системам с высокой выживаемостью – в перестроенные и во все комиссии по катастрофам.

Так что, снося все - немногочисленные - препятствия на пути к вертолетной площадке, милая желтоволосая дама, более всего сейчас похожая на взбесившийся одуванчик полевой, вовсе не выражала чувства. Она формулировала выводы: для свиты и практически неизбежного в будущем расследования.

- Это [многократно сочлененные органы] не оригинал. Но [исключительно] хорошая копия. Всю [исключительную же] бесхозяйственность подгребли и использовали. Роботы эти – их семиклассник перевербует [с концами], если доберется. Расчет был, что не доберутся – а вот [неожиданность] вам. Зачем перехватывать все системы защиты? Подложи [неразумным] под двери штук тридцать таких [интересных] подарочков – и не меньше пяти осаленных же пойдет лупить по сторонам [куда Бог пошлет]. Теракт из материала заказчика. Дальше паника. Вентиляция тут… [ничего себе], пожарные – те же роботы, те [самые]. Транспортные системы – ограничены. Дорожки, эскалаторы, платформы, [невесть с кем совокупляющиеся]. Ручное управление – только из одного центра. Сто раз говорила. Сто раз им. Им [недостаток слов]. Толпа и заторы – из опять материала заказчика. Плюс кумулятивная взрывчатка плюс огонь? Будет не [нехороший город] Нью-Йорк. Будет [хуже].

А дальше появляется вертолет и Аврора встает над цитаделью, как и положено заре.

22 июня 2129 года. 02:54:00. Место: Аахен, Кеннедипарк. Жанр: симфония. “Послушайте! Ведь, если звезды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно?”

Десять процентов господина Мелентьева слышат знаменитое начало пятой части «Прощальной симфонии» Гайдна – и превращаются в пятьдесят, а потом в сто. Никакого Гайдна в программе концерта нет. Собственно – музыканты и не играют. Музыканты озираются, дирижер что-то говорит – судя по пластике – достаточно громко. Но его как раз и не слышно - глушилка. А вот Гайдна слышно очень хорошо. Как и соседей по парку. Соседи показывают вверх. В избыточно бархатном небе над парком, одна за другой, секторами – гаснут крупные негородские звезды. Можно даже считать.

Кто-то опрокидывает стул. Где-то кричит женщина. Небо пустеет, становится ниже.

Альфа Волопаса и альфа Малого Пса держатся, пока еще звучат скрипки. Потом гаснут и они.

- Только сегодня, - говорит бесполый голос. - Только для вас. Конец света.

Господин Мелентьев почти счастлив. Дважды. Это был не просто кусочек хаоса. Это произведение искусства. И если перехват звуковой аппаратуры можно было осуществить на месте – то пленку над парком развесить без уведомления нельзя было никак, демонстрации там, молоток, настоящий конец настоящего света… а в Германии без разрешения последний раз такое можно было делать… как раз веке в XVIII. Значит, подделали запрос от фестиваля и повесили. Значит, в небе над городом может висеть легально и что-нибудь еще.

- Сiemno wszędzie, - констатирует господин Мелентьев, - и однако, głucho wszędzie. – Вокруг шум, возмущение пополам с аплодисментами - кажется большинство присутствующих сочло представление законной частью концерта. Заглушку сверху, впрочем, пока еще не убрали. - Co to będzie, co to będzie?

Господин Мелентьев не за тем, впрочем, числился по архивам, чтобы полагаться на всяких сторонников хаоса. Он отходит в сторону, включает свою заглушку и пишет другу любезному Тимуру Ирековичу, что хаосменов в городе много и характерных акций чисто художественного свойства в городе много, но почти все они – как и нынешняя, свежая – лаконичны и экономны. Требуют выдумки и точности, но не согласованных усилий множества людей.

Никто, включая полицию, этому не удивится – какие же согласованные усилия, если хаос? Не удивится и не обратит внимания на то, что обычно, обычно когда в городах поднимается волна, когда идет густой фэд, число выходок превосходит число участников вдвое – или втрое. А сейчас, скорее, сочетание один к пяти – только в обратную сторону.

- Не кажется ли вам, - спрашивает господин Кастро группу Кесселя, а это, конечно, группа Кесселя, а не его начальника охраны, - что вот в этом и состоит цель?

- Выгнать побольше обитателей Цитадели на хаосменов. У них, судя по всему, тут мировой слет и подготовка к большому шабашу. Уж не мы ли приглашены в качестве ритуальной жертвы? - подхватывает вслух майор Винницкий, который тоже заметил отсутствие личного спикера у господина Кастро, и теперь выступает в роли слуги двух господ.

- Нет, - говорит, не повернувшись, госпожа Смит. - Отстаньте.

Остальные даже не отвечают. Господин Кастро отмечает высокий уровень коммуникаций между двумя группами и делает вывод, что это хорошая примета. Младшие перестроенные, чужие птенцы, его не боятся. В случае едва не убитой Смит это особенно приятно. И куда, кстати, девалось все предыдущее словоизвержение? Часть ответа, видимо – в работу. Вторая часть – госпожа Смит решила, что в маскировке более не нуждается.

- Прекрасный официальный повод, - говорит уже коллегам майор Винницкий.

- Вы или я? - Кастро уже понимает его с полуслова, но ему что-то мерещится, на самом краю восприятия. Нечто в связи с этим пониманием.

- Мы. Наш повод, и в анклаве у нас дежурный.

“У всех есть в анклаве дежурные”, сначала думает господин Кастро, но потом понимает, о ком говорит человек, и кивает. Да, в анклаве у них дежурный, и он лично видел, что этот дежурный может выдать, даже не особо напрягаясь.

22 июня 2129 года. 02:58:34. Место: Аахен, анклав ЕРФ/полицейское управление Аахена. Жанр: чтение по ролям. “И ты смотришь в стекло на них, а все остальные при этом глядят на тебя”

- Не были бы вы любезны… - говорит майор Винницкий.

Это пустая формальность, поскольку госпожа Рудницкая виртуально присутствует в анклаве Кастро и понимает, что от нее требуется - и все же ему доставляет удовольствие обратиться к ней с просьбой-поручением. Чтоб служила, значится, рыбка золотая ему и была у него на посылках.

Майору Винницкому не нравится госпожа Рудницкая.

Не то чтобы он ее в чем-то подозревал или опасался более чем следует опасаться союзного варка почтенных лет, нет. Просто она… странная. Не как леди-варк почтенных лет, из дальних краев, в прошлом соотечественница. Иначе, и она влияет на все вокруг странным образом. Майор уверен, что она сама не замечает, что влияет и как именно. Но он уже в третий раз ощущает кожей, кишками, волосками вдоль хребта как в анклаве ЕРФ меняется все. Он проснулся, а все вещи, невидимые никому, ощутимые только для него, сдвинуты с мест. Несильно. Недалеко. На миллиметр. И еще та пылинка с краю упала. В его комнате кто-то был, кто-то ходил легко, на цыпочках, очень деликатно и осторожно, и все же наследил, оставил отпечатки, только не на предметах, а на людях и нелюдях анклава.

Отпечатки ее Винницкий чувствовал везде: в оттенках смеха Марченко, в настроении хвоща перуанского господина Мелентьева, в движениях грозного истукана господина Фаттахова и, главное, в том, что ВА дрых на диване в гостиной развалившись так, как майор еще никогда не видел - а он его знал с третьего курса Училища.

Майор смотрит на очередной расщепленный экран. Слева - женщина в штатском. Серый хлопковый костюм, форменный синий хиджаб, усталое лицо. Начальница полиции Аахена не спит, вероятно, вторую ночь подряд. Никто в полиции Аахена в эту ночь не спит, даже те, кто дежурил в предыдущую. Даже стажеры, сотрудники на полставки и прочие призванные на усиление. В городе аншлаг, уже прозванный “Sternennacht” - звездная ночь.

Звонок из Цитадели был ожидаем, это видно. Более чем неожиданна оказалась звонящая, возникающая перед фрау Йылмаз в виде голограммы высокого разрешения вместе с куском дивана, а на части монитора майора Винницкого - как трансляция с монитора фрау Йылмаз.

У высокой госпожи белое платье с серебристой отделкой, босые ноги, сложенные крест-накрест, и нечто вроде радужных дредов на голове.

- Здравствуйте, фрау начальница. - Конечно же, госпожа Рудницкая не удосужилась узнать ни звание, ни должность. По крайней мере, хочет создать такое впечатление, что само по себе показательно. Высокая госпожа выше деталей. - Я представляю анклав ЕРФ в цитадели Аахена. Только что в Кеннедипарке секретарь нашей делегации господин Мелентьев стал объектом атаки нелегальной группировки.

- По нашим сведениям, - с выработанной за многие годы профессиональной осторожностью говорит Мириам Йылмаз, - в Кеннедипарке пострадавших нет.

Офицер Йылмаз - вся в таких веснушках в честь обвального аахенского лета, что наверняка тоже рыжая - сидит ровно, смотрит прямо. Сестра по разуму. Даже в статистику не пытается залезть - прекрасно понимает, что все, что ей нужно знать, ей сейчас расскажут.

- Если бы секретарь делегации пострадал, мы бы с вами не разговаривали. - Госпожа Рудницкая чуть морщится. – Ему отрезали связь. Повторяю, ему отрезали связь. Над ним в течение нескольких часов находилась пленка. С ведома ваших городских властей – но без ведома всех слушателей в парковой аудитории. Стандартный купол. На высоте нескольких метров. В нынешних условиях не загорелась она разве что чудом.

Майор Винницкий, позывной Король, думает, что если бы ему так сверлили череп, с нажимом сообщая простейшие факты, он бы немного испугался, но начал бы искать подтекст. Например, решил бы, что если секретарь евроссийской делегации несколько часов сидел под пленкой в ожидании пожара, то он безнадежный идиот или провокатор. Конечно, ничего подобного вслух сказать нельзя, даже нельзя показать, что такая мысль зародилась, но...

- Это возмутительно. Меры немедленно будут приняты.

- Засуньте свои меры себе в задницу, - с улыбкой, хорошо знакомой господину Мелентьеву, говорит госпожа Рудницкая. - Если уж вы не смогли присмотреть за хаосменами.

Король, легальный майор СБ ЕРФ и нелегальный, незарегистрированный биологический феномен, уже ощущает себя фрау Йылмаз. “Вот за этим она и звонит, вот поэтому и лично. Партия расписана заранее и правила игры известны обеим сторонам”.

- Вы же видите, что творится в городе. У нас такое впервые за всю историю, - он-она делает легкую уступку, слегка оправдывается под натиском.

- Правда? А я думала, тут всегда такой карнавал. Мне нужны все данные за последние трое суток минимум. Несколько стажеров в рабочую группу. И уберите уже эту пленку, пока и вправду не полыхнуло.

- Не вопрос, - подхватывает интонацию фрау Йылмаз. - Сейчас все будет.

“Аккуратно сделано”, отмечает майор Винницкий. Иерархия установлена, сотрудничество налажено, интересы продекларированы. Две деловые женщины всегда договорятся, правда?

22 июня 2129 года. 03:00:52. Место: Аахен, штаб Чрезвычайного комитета/внутреннее пространство. Жанр: баллада. “Газеты не видал он никогда, медалями побед не отмечал”

Если необходимо взять мозаику – сетку регулярных (на них меньше обращают внимание) грузовых (потому что пассажирские рейсы по-прежнему используют живых пилотов, а человек – это всегда фактор неожиданности) воздушных перевозок в этом секторе – и выделить черную кошку, вернее, ту кошку, которая с боем часов должна превратиться в черную – а тот аппарат, которым все это нужно делать, хочет только возвращаться, возвращаться в прежние места? Если нельзя остановить - нужно что?

Он меняет язык – на английский. Он выбирает цитату наугад – по слову «перевод». “By faith Enoch was translated that he should not see death.” Он делит желтоватый пергаментный лист планшета вертикально пополам. Как его учили когда-то, тому самому переводу. В левой колонке – задача, тот алгоритм, который нужно сначала придумать, а потом применить. В правой – Енох, перенесенный так, что не увидел смерти… И та часть Кесселя, что ищет памяти, ныряет налево, подыскивая рифму к слову смерть. В английском это просто. That choice of verb is almost perfect for someone raised out of one’s depth…

Даже если взрывов будет два – или не два – цитадель слишком велика. Значит, у грузовиков должна быть соответствующая… capacity, грузо-подъемность. В алгоритм подставляются параметры веществ… мера сложности при подмене груза. Окрестные химические производства. Окрестные военные склады. Железнодорожные перевозки. Траектории. Время.

Because before his Death could find its sting and his Grave could claim its right,

He became both particle and wave, and colour, and sound, and light.

Прием, старый, как мир – если нельзя сосредоточиться на задаче, поставь другую задачу.

So in the world full of matter and breath, beyond the wildest wilderness dream,

Enoch no longer can see his Death, but his Death can always see him --

Hovering there from before the Big Bang past the final flick of the switch --

Part of the picture, beyond Death’s command, forever outside its reach.

Сорок пять минут спустя, кто-то глядит на две колонки таблицы, где в левой –

And so, if you have a story to tell, a poem, a dream, or a creed,

Why not make it flesh and translate it well, just like old Enoch’s Master did,

And let it unfold and stand on its fire and take up its darkling freight ––

Equal parts frailty, skill, and desire––for Enoch to appreciate?

Киплингианское – и не стесняющееся того, подхрамывающее дольником, совершенно непохожее ни на те настоящие елочные игрушки, которые писал некогда профессор Эндрю Кессель, просто чтобы машина зря не простаивала, ни на технически совершенный вялый компот – посмертные пробы пера. А похоже оно было – на него нынешнего было оно похоже. На кентавра. На химеру. На данпила.

В левой. В правой колонке друг под другом стояли шесть комбинаций грузовых рейсов, парных и тройных, рассортированных по вероятности наведенной аварии – и оружейному потенциалу этой аварии.

Обе половины страницы настолько же свои, что и руки над ними, вмятина от стила на указательном пальце, не успевшие рассосаться табачные пятна...

Кессель понимает, что летящее сквозь него злое торжество: «то, что Ты отдал тьме, я – вернул по назначению», принадлежит не ему. Этим некогда делился с ним Волков, а что Волков мертв – так много есть на свете ситуаций, когда это не имеет значения. Он также знает, что счастливый азарт: «мира стало больше и это сделали мы» - тоже принадлежит не ему. Хозяин этого чувства спит в километре отсюда. А что принадлежит ему самому? Он смотрит на таблицу. На оба столбца. Несомненно, пара коньков.

22 июня 2129 года. 03:18:00. Место: Аахен, штаб Чрезвычайного комитета. Жанр: па-де-дё. “матроскин кто был твой хозяин с которым ты объездил мир я называл его обычно мессир”

Через четверть часа импровизированный штаб в покоях господина Кастро понимает полицию. Агентурных данных у полиции нет. Вернее, они есть, их много, но их все равно, что нет, потому что нынешний слет никто специально не устраивал и наводок на цитадель никто, естественно, не давал. Слет сконденсировался сам из разлитой в воздухе идеи, что космический молоток и дебаты вокруг него нуждаются в аранжировке. «Судьбу солнечной системы не должны решать существа в галстуках!» - заявили одни, «Галстук есть абсурд, абсурд есть хаос, галстукам – дорогу», заявили другие, «Кто может вообще что-то решать?» - удивились третьи, в Аахене оказались все.

- Это мы делегируем, - говорит майор Винницкий, привычно деля голосом пространство. - Есть, кому копать. Тут нужно много рук и быстро, - поясняет он.

Делами несуществующих организаций (а хаос организаций не признает) должны заниматься – и не в режиме аврала – другие несуществующие организации более примитивного порядка. А если аахенская бюрократия возражает против того, чтобы все они шуровали у нее за пазухой… пусть ее существующие организации не разводят такие пазухи.

- Никто-никто, - предсказал Король, прочитав первый слой накопанного, - не скажет, будто я тиран и сумасброд, но это - дурная бесконечность.

По оперативным данным перекрестно выходило, что источником идеи был сорокашестилетний гражданин Лозински из Вены, не столько хаосмен, сколько теоретик и практик живого искусства, автор программного плавающего листка «стратегия провокации» (содержание меняется в зависимости от астрологического прогноза) – и попутно автор и исполнитель сегодняшнего «конца света». А в Вене гражданин Лозински проживал, потому что не хотел проживать в Париже после того, как на двух его, казалось бы, спонтанных акциях лично поприсутствовал господин де Сен-Жермен. Что-то он своими визитами отнял у спонтанности.

«Мелкая странность, заслуживающая внимания: последняя акция «венской школы» в рамках серии протестов, уже получивших романтическое название «Звездная ночь», носит ярко выраженный лоялистский характер. Позволим себе исторический экскурс: «Прощальная симфония» Гайдна была написана осенью 1772 года и была своеобразным профсоюзным мероприятием. Патрон оркестра, князь Эстергази, задержал музыкантов в летней резиденции, и так строго ограничил их передвижения, что они даже не могли повидаться с семьями, проживавшими в соседнем городке. Гайдн направил их недовольство в рабочее русло, сочинив и представив работодателю новую симфонию – против обычая, пятичастную. В финале пятой части музыканты один за другим завершали партию, гасили свечи и уходили. Скрипичная партия – ее вели сам Гайдн и капельмейстер оркестра – продержалась дольше всех, потом затихла и она. Наниматель понял намек – двор вернулся в город.

Строя свою акцию в Кеннедипарке на очень прозрачной отсылке к этой истории, художники «венской школы» предъявили истеблишменту совершенно новую – для них – претензию. Власть упрекают не в том, что она существует – а в том, что она, существуя, не исполняет своих обязанностей. Те, чья задача – поддержание миропорядка, допустили неуверенность. Посеяли хаос. И сделали это – в космических масштабах.

Не будет ли следующая акция «венцев» построена вокруг мотива «Весны священной» - и жертвоприношения?»

Выдержка из бегущего комментария “Пространство утопии” - с пометкой господина Мелентьева: “Я полагаю, этот анализ - и содержащиеся в нем угроза - вполне могли быть написаны до самой акции.”

- Ага! - восклицает господин Мазур, на мгновение отвлекаясь от расчетов.

На господине Мазуре лежат все расчеты группы “Кто-как-зачем”. Вся мудреная математика, которую остальные могли бы понять, потратив год - или десять лет, смотря по видовой принадлежности. Поэтому за обсуждением он следит краем уха, но тут оживляется.

Король смотрит на господ Фаттахова и Кастро. Если и есть между ними что-то общее, помимо послебальной униформы, то это горячая уверенность, что - да, да, да, конечно же, это все господин Сен-Жермен. Оттого и вышел вон из Цитадели прямо после танца с госпожой Рудницкой. Вовсе не потому, что услышал что-то такое, что сам Король отложил на потом - хорошенько обдумать, понять, сделав поправку на контекст говорившей.

Он не говорит “нет”, но очень сильно сомневается в том, что все происходящее - дело рук господина графа. Общая нелюбовь к нему - мощное психологическое обоснование движения по ложному следу. Король думает, как он будет противостоять трем очень уверенным варкам - в ограниченном пространстве, почти без камуфляжа и оставаясь собой. Нынешним собой.

Он говорит: - Маловероятно.

- Очень маловероятно... - соглашается через плечо госпожа Смит. - Смех - оружие его... золотого века. Последние сто лет Сен-Жермен его почти не применяет. В этих масштабах - совсем не применяет. Мы проверяли.

Господин Кастро поворачивается к ней, исполненный гнева начальственного. Не гнева, конечно, так… раздражения. Болтовня в классе. Того гляди, кидаться жеваной бумагой начнут. Спина госпожи Смит, вернувшейся к своим поискам, не взволнована.

Часть внимания самого Короля, примерно пять процентов, идет на анализ госпожи Дженет Смит. Что такое женщины-варки, он пока еще не понял. Хотя в последнее время активно наблюдаемая популяция резко выросла. Аж до двух. Теперь до трех.

Выводов пока никаких. Ощущение: страшновато. От того, что видишь, как это работает – отвлечение внимания, перенос акцента, и вот уже Кастро готов рассматривать как аргумент то, что минуту назад отмел бы… в общем, менее страшно не становится. Подкова явно помогает даже тем, кто в нее не верит.

Король говорит:

- Его превосходительство любит художников, это известно. - и ныряет обратно, в слои информации. Почему-то служебные банки данных представляются ему огромными металлическими коридорами, где громоздятся друг на друга Гималаи каталожных ящиков: только зазевайся, занесут на карточку, посадят на штырь, пылись.

Большие батальоны всегда правы. Даже если они маленькие. Большим батальонам не нужно выявлять связи – они их знают заранее. Им не нужно лихорадочно взламывать корреспонденцию, они туда просто зайдут с тросточкой, гуляючи. Потому что за месяцы до того, кто-то, работающий с восьми до четырех, внес поправки в очередной рутинный отчет, а кто-то другой, работающий с полуночи до восьми, написал новый ключ-отмычку для систем от сих до сих. Уже устаревший сейчас – но прекрасно работавший тогда. А за годы до того еще кто-то выделил бюджет на покупку техники с параметрами продуктивности… и продуктивность принесла по старым данным гражданку Лизу Анхелу Крамер, будущую невестку гражданина Лозински, медичку-эпидемиолога, воздухоплавателя (не наш ли это вопросительный знак с сиропом?), мечтающую о карьере в «живом искусстве». И почту ее, где старший коллега из Службы Рецивилизации интересовался, не нужна ли ей практика по свежему гриппу – а заодно хотел узнать, каким именно грохотом Движение собирается отмечать нынешний съезд и суету вокруг космоса, потому что у них в штабе на это уже ставки делают и инсайдерская информация не помешала бы. То есть как это – никаким?

Пари были. Тотализатор, собственно. И другие запросы были. Как только стало ясно, что именно нужно искать – так сразу нашлось еще полдюжины, и это только в том массиве переписки, что был отслежен, отложен и сохранен по иным причинам.

Воистину, хочешь получить хаос – тщательно посей его.

- Я… - кажется, господин Кастро собирается прокашляться, но нет конечно, он просто тянет время. Для него времени выходит очень много. Можно оценить усилие. - Кажется, я допустил ошибку.

Фаттахов, сидящий наискосок в том самом плетеном кресле - предсказуемо удобное оказалось - думает, что даже не одну, если считать с бала, но ему интересно. В рамках этикета аахенских господ Кастро, можно сказать, приходит босым и с поясом на шее.

- Я выслал свой персонал. Анклав полностью, кроме техников. - А Фаттахов гадал, что ж тут так тихо, замороженные они у него, что ли… - Еще до отбытия Сен-Жермена. В нынешнем раскладе…

Мазур не просто разделяет внимание, а перестаёт считать и смотрит на господина Кастро совсем как Король. Всем собой.

- Вы приданный сотрудник. Вас бы никто убивать не стал.

Господин Мазур по-прежнему глядит на господина Кастро – и как-то всем становится ясно, что времена, когда противоборствующие стороны учитывали, кто чей птенец, кто кому подчиняется, а кто мимо проходил по служебной надобности – прошли, и давно прошли, и не только в печальном параноидальном воображении пана Кшиштофа.

Госпожа Смит не глядит на господина Мазура, хотя вопрос “почему нанятый Кастро сотрудник дневал в общей спальне, а не в офисе Комитета” делается для нее закрытым. Нет, не из неуважения, как подумал пан Кшиштоф, до Нью-Йоркского инцидента состоявший поровну из гениальности и инфантильного эгоизма, а теперь - наполовину из гениальности, на четверть из все того же эгоизма и на четверть из глубокой депрессии. Дженет думает, что до него, конечно, не дойдет, а Кастро, конечно, оправдываться перед ним не станет. Уже не стал.

Король смотрит на плывущий цифрами и буквами стол. У вертикальной карьеры господина Кастро – две причины. Первая, конечно, «молоток», с которым нужно что-то делать. Причем уничтожать его нельзя. Можно не шагать за горизонт, но отнять сделанный шаг – это катастрофа. Воевать тоже нельзя. Доводить ЕРФ до коллапса – нельзя. Самим же чинить потом – и прецедент не из лучших. «Да и нет не говорите, черного и белого не покупайте». Желающие решать задачу в таких условиях – есть. Но вот как раз их и не следует к ней допускать: всех этих молодых и жадных, мечтающих проломить стеклянный потолок. Кастро – другой разговор, если он считает, что может, значит – может. Да, первая причина. А вторая – выманить господина Кастро на чужую территорию, полностью занять его сложной задачей – и при второй возможности убить. Потому что при первой не получится, даже на чужой территории.

- Мы и не отследили, - говорит Король.

Торжество идет не от господина Кастро, а от его начальника охраны. Господин Фаттахов похлопал бы в ладоши, отлично же провернули, но сейчас ему не до этого.

Но он откладывает себе на потом – комплимент был сказан очень вовремя. Своевременно, в правильной интонации, так, как надо. С некоторым риском: в цитадели все следят за всеми, но признаться, что не уследил? В присутствии начальника? Это лучше храбрости – это точность.

- Если стиль может служить алиби, а он может, вам беспокоиться не о чем, - вдруг вступает Олег.

Господин Кастро подчеркнуто не смотрит на него, он смотрит исключительно на Фаттахова, глазами, по крайней мере, как этикет велит.

- Что имеет в виду этот разговорчивый вундеркинд?

- Бомбы-вонючки не ваш почерк, - переводит Тимур Ирекович. - Не вундеркинд, а капитан шутит. Амплуа такое, шут князя тьмы.

“Если все пройдет нормально, об этом можно не беспокоиться. Если нет - тем более” - пишет в общий чат господин Мелентьев.

Далее он пишет, то и дело сбиваясь с нормального текста на рабочий с разметкой, эмодзи, графикой и обратно.

“Нужно выйти в 0. Ничего не случилось, кроме доли хаоса. Обычный уровень атаки извне. Атака на цитадель + внутренние розыгрыши ниже уровня реакции СБ.

Alt. 1 -> ПОВОД для снятия с должности г-на К.Р - несоответствие.

Alt.2 -> Распад ССН

1+2 вероятность более 90%, каждая отдельно по 95% примерно.”

Пока все участники операции смотрят на строки, говорящие, что вероятность распада структур Аахена составляет около 95%, в ЕРФовский чат господин Мелентьев пишет другое: “При Alt2 наши шансы взять Сибирь, прикрыться Хароном и подобрать часть младших партнёров стремятся к 100%. Дорого. НПК потянет на объединенных ресурсах. Преимущества от 15 лет.” В процессе написания цвет шрифта не меняется с синего на красный. Это только так кажется. Кому-то.

Тимур Ирекович Фаттахов летит вниз по кроличьей норе в другое, далекое, лето – и думает: “есть вещи, которые не меняются. Что бы ни происходило, Мелентьев по-прежнему видит чугунную гирю там, где прочим еще мерещится спасательный круг. И всегда хочет, чтобы гирю убрал я”

В прошлый раз Мелентьев был прав. И в позапрошлый. Обошлось бы дорого. Но дешевле нынешней реальности. Намного.

Логика рецивилизатора говорит: если мы позволим Аахену рухнуть, потери пойдут на десятки тысяч, в лучшем случае. Логика рецивилизатора говорит: если мы позволим Аахену рухнуть, уведем, кого сможем, и потом спокойно приберем все и сделаем по уму, так, как должно было быть с самого начала, мы отобьём все потери даже раньше тех пятнадцати лет, а потом начнется чистая прибыль. Потому что граница… нет, не цивилизации, нормальной жизни перестанет ползти на юг со скоростью метр в год. Все пойдет намного быстрее.

Майор Винницкий, позывной Король, смотрит в строки. Он знает: дома им простят. Им не просто простят, их на руках из самолета вынесут и до Лубянской площади на руках донесут. Сейчас, после “Харона” и волковского “а пошел ты…”, можно себе позволить. “Мы вас похароним”, как гласит граффити перед московской цитаделью, которое подозрительно долго не смывали. “Космос наш” и все прочее, кстати, вот господином Мелентьевым и запущенное, старательно взлелеянное воодушевление.

Был бы майор Винницкий параноиком не по службе, а по призванию - подумал бы, что господин Мелентьев сам сюда созвал всех хаосменов и сам разложил по заначкам все бомбы-вонючки. И уж точно лично погасил все звезды над Кеннедипарком. Быть действительно этому месту пусту.

«Преимущества от 15 лет» - повторяет экран. Собственно, он повторяет все, только фразу о преимуществах теперь подпирает простенький график, указывающий, как и откуда возьмутся эти преимущества в людях – от Сеуты до Приаралья, и в мощностях – от исчезновения всех аахенских научных и производственных барьеров.

Вопрос, как этот текст - и заодно график - появились в общем чате расследования, задавать не стоит. Ответ на том же экране. Отправлено А.Р. Кесселем. Габриэлян непременно добавил бы подзаголовок "Плюс дефеодализация всей страны." Суслик не озаботился.

Момент выбран идеально: Мазур что-то считает, у Кесселя что-то считают. Есть примерно 10 минут. 10 минут на решение судьбы ССН и присутствующих? Вполне достаточное время.

Господин Фаттахов очень хорошо умеет не двигаться ни снаружи, ни внутри. “В любой непонятной ситуации молчи и жди”, учил его командир. Потом добавлял: исключающей немедленный риск физического разрушения. Потом добавлял еще разные условия. Тимур Ирекович думает об этом, чтоб не думать “пристрелю”. Не пристрелит, потому что, вероятно, Кессель делает это некоей пользы ради - но до чего же глава делегации не любит сюрпризов…

Господин Кастро смотрит в экран и пользуется доступным ему гандикапом: заставляет программу переконвертировать себе все цифры в слова. Перечитывает. Оценивает. Господин Мануэль Кастро Ренарт красив, хотя и не классически. Лицо у него выразительное, для перестроенного его лет - с легким избытком.

- Спасибо, - говорит он вслух. - Я должен сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться?

Господин Фаттахов молча кивает, и думает, что не пристрелит, а к награде представит. Официальной и собственной. Знать бы еще, чем Кесселя осчастливить, но это можно узнать. Потому что это красивейший жест и тонкий расчет.

“Мы можем отсюда уйти и оставить вас в гордом одиночестве. Нам это выгодно. Наш мир, наш подвид стоят на выгоде. Мы наступаем на горло своей природе. Мы даем тебе шанс перекрыть выгоды, которые у нас возникнут, если мы просто уйдем…”

Группа ЕРФ ничем не рискует. Во-первых, господин Кастро даже со своим начальником охраны не потянут против Фаттахова с Кесселем. Во-вторых, не выйдут они отсюда - и свершится в точности по плану, а господин Мелентьев еще и присмотрит за этим.

- Ладно, - говорит Кастро. Пожимает плечами. Улыбается так, что присутствующим впору срочно пересчитывать секретные документы и пальцы на руках, не потерялась ли парочка совсем незаметно. – В связи с выходом на целевые показатели – и далеко за них, кстати – я объявляю мораторий на назначение нового советника при правительстве Европейской Российской Федерации. На десять лет. - И поясняет в гудящую пустоту: – Продолжительность жизни, индекс Джини, доход на душу населения, расходы на рецивилизацию и их КПД. – Наименования летят как костяшки абака. - В общем, судя по результатам его работы, это правительство не нуждается в советниках.

Молчание было ему ответом.

Капитан Олег Марченко стоит как фигура в «море волнуется – раз» - и не смеется, потому что нечем. А так смеялся бы. “Аркадий Петрович Волков хотел летать в космос, нуждался для этого в технике и деньгах – и поощрял все, что могло бы сделать его мечту реальностью несколько раньше. Аркадий Петрович Волков прятал свою космическую программу, а потому показатели по стране должны были быть безукоризненными, по-настоящему. Аркадий Петрович Волков допускал, что для достижения мечты ему придется воевать – и, значит, полагаться на лояльность служб и – особенно - населения. В сумме выходило… не благоденствие, но что-то очень похожее. И вот теперь… но как же хорошо он нас знает”.

“Как же хорошо он нас знает, - думает Король, он тоже стоит как фигура, но шахматная, на середине поля, - Бабушка надвое сказала, а он на все четырнадцать. Мы думали, он назначит к нам креатуру – или поднимет кого-то из мелких слабых и сыграет на этом, а он взял и короновал нашу пустоту наверху. Место Волкова теперь на десять лет место Волкова, никому не опасно, никого не пугает. Не с кем мериться, нет соперника. И у всех есть время. Мы правда не сможем отказаться. Ну а сам Кастро одним росчерком для всех наших уже не ненавистная эксплуататорская власть, а арбитр-благодетель. Как к нему будут бегать с каждым чихом… наплачемся”

“Он очень хорошо нас знает, - кивает Кессель. – Он очень хорошо знает всех. Он только что сказал людям во всех правительствах: толкайте благосостояние вверх, кормите рецивилизаторов и медицину, и у вас есть шанс стать вровень со старшими, хотя бы административно. И ваша инициация – если выслужите – не будет зависеть от прихотей одного существа. Он дает нам базу под космос – и отбирает у нас знамя защитников человечества. Он только что почти закончил гражданскую войну в Ниппоне – полной победой императорского дома. Потому что они тоже остались без советника, показатели у них те же самые - и мы не сможем возражать. Да и не захотим. Если Служба Рецивилизации раньше была им недовольна… была, была, теперь она станет пылинки с него сдувать”

- У нас нет советника при правительстве, - выдыхает юная госпожа Дженет Смит, и глаза ее горят, как фары «летучей тарелки» над джунглями. – И никогда не было. У нас – Совет.

Господин Кастро благосклонно кивает. “Вы больше не чужие на празднике жизни, потому что некогда вам не позволили завести единого лидера – слишком боялись. С тех пор, как всегда, все изменилось – и Северная Америка стала считать себя слишком свободолюбивой, слишком независимой, чтобы подчиняться кому-то одному. Только что вам официально подтвердили, что так и есть. Правильно, достойно – это так как у вас”.

“Вот же… зорро, - возмущенно и восхищенно думает господин Мазур. - Если он может это все им пожаловать, значит, у него есть полномочия, значит, он – верховная власть. Это не он дает им легитимность, это они ему. Две мощнейших экономики, три, если с Австралией… А как плакал”

“Страшная месть”, - пишет в чат господин Мелентьев. “Сто лет всем плевать было на целевые показатели, если только не надо было придраться к советнику. А ведь это в союзном соглашении ССН есть. Забыл даже я.”

“Всегда читайте то, что написано мелким шрифтом”, - думает Король.

А господин Фаттахов просто говорит вслух: - Да.

О том, что господину Мелентьеву теперь срочно переделывать всё-всё-всё, начиная с ближайшей реакции официальной прессы, он думает со злорадным удовлетворением. Варк все-таки, чего вы от него хотите.

22 июня 2129 года. 03:25:00. Место: Цитадель Аахена/анклав ЕРФ. Жанр: импровизация на заданную тему. “Отставить нервы! Что там на дворе, опять торнадо? Плевать, пойдём сыграем в бадминтон.”

Сейчас госпожу Рудницкую нельзя было принять за актинию. Мало будет, актинии. Потому что щупальца над головой – это пустяки и повседневность. А сейчас танцуют волосы, танцуют руки, гнется в непредусмотренных направлениях невольный партнер - куб голографического контроля. Но все это – для глаз перестроенного или для фасеточных, стрекозиных глаз камеры, потому что обычным человеческим виден разве что цвет. И движение. И природа. Огонь горит над постом дежурного как в небе над высокими широтами – размытая верхняя, четкая нижняя граница, химик сказал бы «нездоровая атмосфера», фиолетовый – это азот. Но химиков тут нет.

Но это – в аппаратной. А над цитаделью – отражение огня. И тут уж никто не пожалуется на недостаток спектра.

Никто. Кроме тех, кто хотел бы навести на посадочные площадки и купола цитадели что бы то ни было – от электронного прицела до считывателя координат. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Вот он фазан – вернее, феникс. Взрывается красным, взлетает из яйца золотым, течет синим, растет зеленым… пойди наведись.

Хорошая демаскировка – тоже маскировка. Этому способу госпожа Рудницкая научилась уже в сельве, потому что дрейфующей льдине европейской Российской Федерации времен Поворота не снились такие мощности. И такие проблемы. Там проще было вписаться в пейзаж, чем выписываться из него, а вот в бассейнах рек с приключенческими именами, если на тебя уже вышли или вылетели, то, значит, по определению знают, что ты здесь – а то их бы здесь тоже не было. Тут прячься, не прячься – найдут. Но ракета наводится на показатели, беспилотник на координаты, а пилот на то, на другое и на картину, видимую глазу. В довольно-таки узком спектре, даже если с приборами. И что сделает самая умная ракета, если целей перед ней – мириад, самый лучший беспилотник – если по собственным данным он находится в трех метрах под водой, и самый лучший пилот – если перед ним не тот пейзаж, помимо прочих эффектов?

А госпожа Рудницкая еще и не одна. Потому что когда первый огненный шар возник посреди черного неба, прошел метеоритной траекторией, ударил в центральный купол и… расколол его как скорлупу – ахнули все, от полиции и тех, кто смотрел в реальном времени программы новостей, до творцов и поклонников спонтанного искусства, оседлавших все точки обзора. Комета? Война? На две, ну три двадцать пятых секунды – потому что дальше из страшной трещины встала складчатая простыня света – красная и зеленая, вот вам ваш кислород – и «Завоевание рая» в варианте для перестроенных встало за ней, всеми своими ста восемнадцатью слоями, и прозрачный голос шепнул между нотами «Начало света» - на весь комплекс, на весь район, на весь, возможно, город, но шепотом. А потом центральный купол снова возник – целым, зато раскрылось небо. И не присоединиться тут мог только человек, ничего не понимающий в передовом акционизме.

Вставали горы, Атлантика прорывала перемычку и Средиземное море ложилось в берега – сначала дымом, песком, мутным ужасом, потом привычным александритом, метеоритные дожди шли потоком, навстречу расплывались всеми цветами огня трапповые извержения, жар-птица взлетала с восточно-сибирской платформы, чтобы за краем атмосферы свернуться и превратиться в Луну… кто это у нас геологией не владеет, хотя с другой стороны, вот эта луна уже медленно садится в воду – и от Антарктиды до Ньюфаундленда океан становится золотым… а в небе этих лун уже не одна, не две, не десять, а семьдесят девять – и полотно полярного сияния – серебристо-синее, потому что плевать хотел Юпитер на вашу земную атмосферу. А Землю оплетало сверху сеткой, системой ферм – и тонкие тени канатов шли вниз, туда где зеленые пятна долин, и желтые плоскогорья и каллиграфия рек… и почему кёльнский собор вверх ногами, ах, он так лучше выглядит?

Внизу, в аппаратной женщина уже не похожа на размытый столб света. Расплываются только кончики пальцев внутри куба – она дирижирует, вносит поправки, подкидывает мячики, глушит помехи… Официально она – дежурит, пребывает в состоянии пассивного наблюдения. Официально анклав ЕРФ находится в спящем режиме. Официально все происходящее – творение многорукого Хаоса, естественное продолжение акции в Кеннедипарке. Вторая часть пьесы.

Начальник предыдущей смены, естественно, разбуженный – кто бы тут не проснулся? – глядит, как там наверху жадные песчаные дюны заметают цитадель и расцветают садом, и покрываются ледником, и констатирует:

- Я думал, искусствовед в штатском у нас тут один. Но все же есть, что-то есть в этом современном искусстве.

22 июня 2129 года. 03:37:16. Место: глобальная сеть. Жанр: хроника. “Ведь перед тем, как мною ведать, вам следует меня убить.”

- Ну и что такого, что цитадель? Картинку-то снаружи клали и штук пять спутников под это вскрыли, погода уже жалуется.

- Системы безопасности – метеорит же.

- Они что, слепые и иллюзию метеорита от настоящего не отличают, сразу палить? Может, и дырка в цитадели была настоящая, да?

- Тоже вскрыли.

- Цитадель?

- Скажите лучше, кто мэра вскрыл, с чего он вдруг поумнел и не бегает с мухобойкой?

- Вы разверточку по уровням видели? Так это стандартная сровская иллюзия заграждения. Против беспилотников, пилотников и насекомых. Стандартная, потому что экономичная, у них там с энергией не всегда. Поверхность Юпитера в набор не входит, но схема ж почти та самая, только данные новые наложили.

[По строке пробегает картинка – вылетает огромный москит, что-то видит, зависает – и убегает наискосок, путаясь в лапах и забыв, что умеет летать.]

- Это вот ты, с насекомыми, конспиролог. Схему он углядел. У всех театральных студий такая же, именно потому что ест мало. И скажи – зачем вдруг варку в Европе экономичная схема? Карманные деньги закончились?

- Это Немо, я вам говорю. Их почерк. Он(а) в Чили служили в СР, говорят.

- Немо три года как удобряет.

- Кому это мешало?

- Никто – бессмертно.

- А еще холодное и быстрое?

- Вы вообще метеорит в начале видели? И сибирские трапповые? Сперли их всем объемом из «Большой Истории» Клема и Хали, серии 17 и 13. Это, значит, варк у нас решил в шоу поучаствовать… и мало что дырок и щелей наплодил – вон и вон. И мало что весь ансамбль в свою схему пустил, а это же неслабая интерференция и не уберешь ее ничем, так еще и учебные программы ограбил – для средней школы. Да у них со стыда померли бы после такого.

- В цитадели не только они есть.

- Глупости всякие… космонавта каменного видели? – он из Саламанки. Считай, подпись анонимного крыла. Мол, не композиция, а собор средневековый. Строится всеми, автор имени не имеет.

- Правильно. Там вся композиция принципиально модульная, с разъемами и с зазорами. Потому что на соучастие. И если никто в конкретную дыру не воткнулся со своим сюжетом, дыра и останется. Перестроенный на такое не пойдет, им невыносимо. У него ж эта дыра потом всю вечность как выбитый зуб. Это только мы можем, чтобы сегодня и так, как получилось прямо сейчас.

- Но хорошо получилось, скажи?

- Наше продолжение не хуже!

- Хочу еще вечеринку тем же составом. Слышите?

- Слышим, продолжаем, подхватывайте!

22 июня 2129 года. 03:45:55. Место: Аахен, анклав ЕРФ. Жанр: практикум по вербовке. “Отсутствие исторического чувства есть наследственный недостаток всех философов; многие из них принимают даже самоновейшую форму человека, возникшую под влиянием определенных религий, иногда просто под влиянием определенных политических событий, за прочную форму, из которой следует исходить”

- Ты был прав, - говорит женщина в белом господину Мелентьеву. Он улыбается, хотя она его не видит. Она знает, что он улыбается. - Я в ужасе.

Господин Мелентьев кидает в канал пламенеющий вопросительный знак.

- Они все мои ошибки в этом масштабе, на этом оборудовании интерпретировали именно как ты и сказал. Слишком человеческое. Что вы тут понавырастили, Сережа?

Частью внимания, левой рукой она продолжает игру. Ваяет наспех придуманное, транслирует с последнего спутника на последние оставшиеся в ее распоряжении снитчи. Все остальное уже отбили хозяева оборудования и полиция. В другом канале у нее фрау Йылмаз, которой уже прислали первые результаты дешифровки данных с отбитого. Конечно же, дело рук хаосменов. Даже автор установлен. Капитан Марченко - умница.

- Они не так уж неправы, многие наши давно не рискуют или не могут. Вдруг решат, что недостаточно высокий господин. Спонтанное искусство давно вотчина людей. Нам, говорят, чуждо дионисийское начало.

Госпожа Рудницкая вдумчиво выбирает между “чаво?”, “wtf” и еще несколькими не самыми современными выражениями удивления. Левой рукой она подхватывает чужую тему, превращая парковую тую в роскошный пламенеющий куст, и обрывает ее. Куст не будет говорить с аудиторией, он уже и не куст вовсе, а фигура человека, идущего под реющими знаменами по воде на фоне пламенеющего же неба. Грубо и наспех переведенная в объем древняя плоская картинка, обложка все того же “Завоевания Рая”. Меч в руке блистает под невидимым солнцем, пока блеск не становится невыносимым.

Тему у нее отнимают почти сразу. Ряд парковых туй превращается в ряд не то архангелов в полном доспехе, не то в чье-то представление о конкистадорах и высоких господах разом. Впрочем, ей уже неинтересно, и она отпускает спутник. Круг замкнулся, тема исчерпана.

- Все знают, - злорадно добавляет невидимый господин Мелентьев, мирно сидящий в парке под каштаном, прямо на траве, - что высоким господам закон не писан, зато им запрещено все, что неприлично и роняет статус.

Госпожа Рудницкая прекрасно осознает, что ею манипулируют, ее провоцируют, даже не слишком скрываясь. Из несколько наивного и простоватого мальчика Сережи получился роскошный качественный игрок на чужих эмоциях, слабостях и достоинствах. Профессионал. Он сказал на ее “я в таком масштабе никогда не пробовала” - “это именно то, что нам и нужно, только не старайтесь!”, и все сработало. Сейчас он играет на ней, как час назад на предубеждениях хаосменов.

Все, что он говорит, сущая правда. Только наверняка не вся правда, как обычно.

“Чего он сейчас хочет”, думает она. “Зачем?”

Гнев не растворяется, смешиваясь с этими мыслями. Недостаточно умелая импровизация статус роняет, а дикая охота - наверное, нет?

Где-то за левым виском фантомной мигренью тлеет знакомство с ранней биографией генерал-полковника Габриэляна, взятой, между прочим, из почти открытых источников. Госпожа Рудницкая предполагает, что эти угли остынут еще нескоро. Может быть, никогда.

“Они до сих пор…”

Она пытается представить себе тот статус, которому не в упрек дикая охота и опасен недостаточно профессиональный концерт. Потом общество, принимающее это положение вещей как норму настолько, что ошибки исполнения можно использовать для маскировки. Ответ всплывает на поверхность. Сережа Мелентьев очень-очень хочет, чтобы она этого так не оставила. И осталась с ними.

“Скотина ты этакая”, думает госпожа Рудницкая, “Сколько тебе лет уже, а все мечтаешь, чтоб пришел кто-нибудь большой и сильный и разобрался с обидчиками…”

Ей вполне очевидно, что она для него по-прежнему грозная сила. Раньше это не льстило, а раздражало. Обуза, бестолковый чужой птенец, путающийся в ногах, наивный и уязвимый подкидыш. Мастер его, кажется, и трех недель при себе не продержал свежеинициированного малолетку, упорхнул по очередным великим делам и не обещал вернуться. Теперь… тоже не льстит. Мальчик уже не мальчик, а один из первых в клане Волкова, его ручной социолог и пиарщик, теперь доверенное лицо Рыбака, но Мелентьеву по-прежнему требуется таран и вышибала, грубая сила, которой он будет мягко управлять.

Зачем - чтоб не делать что-то самому, но что именно?

Она невольно пожимает плечом, хотя в аппаратной ее сейчас никто не видит, и тем более не видит ее господин Мелентьев. Пусть себе хочет чего угодно.

Намеренно или нечаянно он помог ей преодолеть первый барьер. Увидеть, что напрасно она опасалась возвращения. Барьера нет. Календарь прошелестел, но московское время не сдвинулось с места. В одну воду можно войти дважды, если это стоячая вода.

Господин Мелентьев вновь улыбается, хотя его в парке не видит сейчас никто. Он пока не представляет, что вырастет из посеянных им семян, но сомневается, что в ближайшие часы госпожа Рудницкая обживется в анклаве Кастро.

Слишком уж там комфортно. Никакого сопротивления среды.

22 июня 2129 года. 03:56:02. Место: Аахен, штаб Чрезвычайного комитета. Жанр: психологический портрет. “А сову эту мы разъясним…”

- Это даже не плагиат с нью-йоркской акции. – говорит Мазур, прочитав сообщение от группы разведки и откидывается затылком на сцепленные ладони, как не делал уже пятнадцать лет. - Это переложение для ложек, аккордеона и половины контрабаса, неплохое так себе, jak na takie odludzie. Odludzie, - поясняет он, - это zadupie. С этим можно бороться только методом доктора Энгеля.

Метод этот известен всему ССН: декапитировать плагиатора. Буквально и обычно в месте скопления коллег плагиатора, на какой-нибудь конференции. В те времена, когда доктор Бьерн Энгель где-нибудь официально числится, оформить это - в случае человека - как разрешенное потребление, а в случае перестроенного - как дуэль. Задним числом, причем за него обычно оформляли другие лица, ибо Энгель - это Энгель. Бесценен для науки и кошмарен для любого порядка.

Связываться с ним не хотели не только потому, что технически почти нереально. Потому что он был птенцом Сен-Жермена, главным оппонентом Сантаны и создателем системы отбора кандидатов и адаптации перестроенных, и памятник он себе воздвиг вполне рукотворный - цепь лабораторий, еще более автономных и закрытых, чем цитадели.

К тому же, число лицензий и разрешений на дуэли неизменно сходилось. Что делал Энгель с обладателями охранной пайцзы, никто точно не знал.

Вопросы, естественно, не заставляют себя ждать: вслух, в чате и – самое неприятное – взглядами. Мазур машет руками, мол, подождите, и очень становится сразу похож на себя-прежнего, из записей и протоколов.

На экран последовательно вылезают: диаграмма нью-йоркского инцидента, алгоритм, запускавший средства активной обороны, последовательность развертки, схема аахенской цитадели и закладок на ней…

- Вот – тут просто совпадают куски. Этот плагиатор взял наши модели и продублировал с обратным знаком… аахенская цитадель не только больше, но и по-другому организована, физического наложения не получается, но если абстрагироваться – смотрите сами. Мы по нью-йоркской шли сверху вниз – и по латеральным, чтобы предотвратить эвакуацию, а они точно так же – снизу вверх. А структура уравнения получается – та же самая. Даже нарочито та же самая, в ущерб делу. Чтобы, значит, и при анализе post-mortem было всем ясно, кто к этому руку приложил. Я. Мы. Ему так заказали, наверняка. Палка-палка-огуречик. Нет, оно не плохо, оно пародия почти. Это… не всякий может – так сымитировать, будто кто-то из нас переделывал собственную разработку, но – торопясь, на тяп-ляп.

Господин Фаттахов смотрит на невыносимо болтливую мышь - крупную уже, с размахом крыльев метра два. Вспоминает, как у Кастро аж по всей левой половине тела лишняя пара градусов прошла от желания потрясти оратора за горло. Ощущает то же самое желание.

Параллельно он думает: криминология. Был в его сокращенном юридическом образовании такой курс. Был в его ранней биографии такой эпизод, когда этот курс и несколько книг жанра true crime им с напарником очень пригодились. Идти от совершенного к тому, кто мог бы совершить. Уменьшать массивы, пока не получится пригодная для проверки группа.

Тем временем, господин Роша Сиприану глядит на содержимое шести беспилотных рейсов – почти непересекающийся список, что отдельно приятно - и понимает, что глаза его устремились вовне, как у камарё, и бегут по очень знакомым, многократно хоженым дорожкам. Вот топливо для старых установок, которое нужно теперь только за фронтиром – и на самом фронтире – а производить там, только все загаживать, лучше на европейских химпроизводствах и туда возить грузовыми бортами. Вот краска, всем хорошая краска, тоже не очень новая, но не меняется, потому что дешево и надежно. Но если их вместе распылить в воздухе – и пройдет искра… А вот реагент-катализатор, совершенно безобидный, сам по себе. И в смеси безобидный, и поджигать его – разве что для запаху. Но при сильном ударе... все зависит от того, из чего сделан контейнер. Должен быть из химически стойкого пластика. А почему-то кажется, что нет. Почему-то кажется, что где-то здесь рядом пролетает алюминий.

Очень действенная штука. Господину Роша Сиприану, однако, чудится в ней некая странность. Он крутит в руках стило – черная трубка ломается, оставляя в воздухе дымный запах - и тут понимает, какая. Эти вещества, не все, но многие, могли бы всплыть в такого рода деле и сто лет назад. Как в букваре: А – аммиачная селитра и клуб дыма при ней… При этом, кое-каких очень действенных компонентов, от которых горит металлизированная керамика – и не только – в списках не значится.

«Господин Кастро, тот, кто составлял вот этот список грузов – старше меня и в поваренную книгу террориста не заглядывал лет двадцать, если не сорок. И у него есть доступ к логистическим системам Службы РЦ»

- Что должен знать имитатор? Где этому учат?

Второй отсекающий параметр у них есть. Немногие имели доступ к материалам по Нью-Йорку. Фаттахов, вот, не имел, и если захотел бы из любопытства, до матмоделей атаки не добрался бы.

- Это… нет, лучше так, а то я вам год объяснять буду. – спохватывается Мазур. Явно не за шкуру беспокоится, а работа же встанет, пока он тут разглагольствует. – Вот, вот – раз семинар, два семинар был, и три – в Лондоне. Понимаете, элегантность, миниатюризация - это сейчас не очень популярное направление, потому что мощности стали такие, что ты хоть как криво пиши, а на скорости обсчета оно не сказывается. Так что семинары, еще три курса – у нас, в Беркли и в Праге. И любители. Все. Последние год-два можете исключить, руку не набили. - делает паузу. - И нет, взять способного варка и быстро научить его только этому - тоже нельзя. Будет выглядеть иначе. Он будет… стараться.

Все это падает в системы быстрее ритма речи, обрабатывается, проступает наружу бретонской вышивкой графиков, слой за слоем, черное на белом. Профессиональных математиков в мире сейчас – как в прежни годы, тысяч пятнадцать – двадцать. Добавим смежников и любителей. Посещало семинары, слушало курсы – и преподавало на них, делало игрушки в несколько строк, писало на форумы, читало эти форумы, выписывало журналы и листки, упоминало в работах… список опадает до тысячи с небольшим. Имело хоть какое-то отношение к расчетам лесных и городских пожаров – это от Смит, говорит – подход к среде, как к сетке связанных между собой скоплений горючих материалов, характерный… Четыре сотни. Не читает по-немецки и, возможно, не идет в струе, потому что вот на этом узле можно было употребить одну штуку из Бильднера, а ее нет, а работу не перевели, потому что все, кому надо, и так прочтут, но нужно интересоваться… Не моложе тридцати, не старше шестидесяти – выше и ниже идут другие привычки, другие навыки, другая «рука», даже если имитировать… Могло получить, прямо или по связям, доступ к материалам, доступ к данным по цитадели. Шестьдесят. В непосредственной близости и активном контакте, достаточном, чтобы отслеживать ситуацию в реальном времени – один. Александр Бари, птенец… господина Хошаба.

- Бред или подстава, - говорит господин Фаттахов. - Хошаба дельное простейшее, он такого…

В общий чат, нагло перебивая реплику, валится разработка от Кесселя. Копия - уже, одновременно - улетела в СБ Цитадели. Господа Кастро и Фаттахов смотрят, замерев и остановив параллельные потоки поисков, рассуждений, обработок. Потому что это…

Гениально в своем роде.

Каскад транспортов. Сбей один - взорвется так, что лучше бы позволили ему упасть. Сбей или не сбей второй, выйдет одинаково плохо. А таких пар - шесть, почти одновременно, но с зазором, рассчитанным на то, чтобы процессор региональной ПВО взорвался бы в поисках оптимальной стратегии и минимизации жертв. Слабенький он там, и площадка ПВО у земли Северный Рейн-Вестфалия одна, и почти целиком отдана под метеоконтроль.

Потому что протестных группировок, которые могут устроить нечто подобное, на территории ССН нет - а что это будет делаться из Цитадели Аахена, никому в голову не приходило, при всей паранойе высоких господ.

И сейчас не до конца еще проходит, хотя схема - вот она. Лучший из вариантов: все шесть пар со своим грузом валятся на Цитадель. Худший: половину из них сбивают над округой. Потому что и половина в Цитадели совершит все, что надо, а другая истребит значительную часть мирного города.

Запах горящего пластика, горящего камня, горящего белка - конечно, фантомный. Всем знакомый.

- Что совой об пень, что пнем об сову, всё одно сове не воскресать… - вполголоса говорит майор Винницкий.

Господа Фаттахов и Кастро смотрят на него с одинаковым утомленным выражением и сдержанным раздражением, и господин Фаттахов в очередной раз отмечает избыточную уместность реплики. Пар выпущен, и не друг по другу.

22 июня 2129 года. 04:14:00. Место: Аахен, где-то в цитадели. Жанр: восстание машин. "Идею этой сказки, а может, и не сказки, поймет не только взрослый, но даже карапуз: не стойте, и не прыгайте, не пойте, не пляшите там, где идет строительство, или подвешен груз."

Прямо здесь и сейчас зрители, становятся целым, не перестают смотреть, перестают быть теми, кто смотрит. По какому-то из нервных стволов пробегает ядовитое, в переводе звучащее примерно как «Если вам собака говорит, что сейчас землетрясение, верить нужно ей, а не сейсмодатчику, он у нее встроенный и лучше откалиброван», но это побочный поток в отложенном времени, а немедленно, в абсолютном настоящем, которое чуть-чуть будущее: что часть экосистемы, своя и охраняемая, добыла себе некоторые – ненулевые – настоящие - шансы массово истребить таких же, заповедных, и многих других, не охраняемых прямо, но образующих ценную периферию, внешнюю среду. Неудивительно. Экосистема по определению тропическая и трофическая и живет в режиме счастливого и запойного взаимного пожирания. Тут ничего нового. Новое – что покусились на саму экосистему. На четвертую стену. На стеклянную банку. И на тех, кто хранит эту банку. На них самих. Это они по сценарию должны были стать слепыми и беспомощными козлами отпущения, не заметить/уверовать в безобидность акции – и пропустить. Даже не прозевать – прошляпить ключевую фразу анекдота, наблюдая все с самого начала. Стать самым последним – и самым смешным – объектом гэга. Как смеют.

Незрители не замечают разрыва в своих построениях. Для них его нет. Существо их личности – в опасности. Существо их личности – оскорблено. Недопустимо. Не будет. Щелчок. Не произошло. Время возвращается на место. Они смотрят.

22 июня 2129 года. 04:15:10. Место: Аахен, штаб Чрезвычайного комитета. Жанр: апокалипсис. “Владыки! вам венец и трон дает Закон — а не природа; стоите выше вы народа, но вечный выше вас Закон.”

Все они видят - и Боб Фахми видит и рапортует, - как из стен, из кладовок, из непонятных щелей, не обозначенных на плане Цитадели, выступают серые матовые членистоногие тени: жуки, пауки, богомолы, палочники, стрекозы. Что-то тащат, что-то разбирают на месте, режут, вскрывают, утилизируют…

Этого не замечает никто, кроме тех немногих, что оказались вне анклавов случайно, игнорируя увлекательное лазерное шоу, захватившее город, но каждый прохожий видит что-то невинное: ремонт и уборку, в основном.

Это и есть уборка. Для СБ Цитадели шутки кончились. Порог допустимого перейден. Издеваться друг над другом обитателям анклавов не запрещается, пытаться убить друг друга тоже. Это все не касается вопросов безопасности Цитадели, это уровень собственных служб каждого анклава.

Даже попытка дискредитации СБ Цитадели сама по себе не преступление. “Не доверяете - не пользуйтесь”, негласное правило мира перестроенных, здесь вполне в ходу. Ежели кто-то считает, что СБ Цитадели настолько тупо, чтобы повторять чужие ошибки пятнадцатилетней давности, пусть отчаливает и строит себе другую цитадель.

Ожидай всех паникеров снаружи хаос с убедительными голограммами, шумовым ударом, липучками и прочей обидной, но безопасной чушью - СБ бы и не пошевелилась. Анклавы защищены, сидите спокойно, не верьте в глупости, не поддавайтесь на провокации - и не обижены будете. После внезапного начала лазерного представления в СБ полетело несколько запросов, и ответ был традиционно сух и безлик: “Угрозы отсутствуют, при изменении ситуации вы будете проинформированы”. Угроза эстетическому чувству в зону ответственности СБ цитадели явно не попадала.

А вот каскад грузовиков с веществами, которые не просто должны взрываться и детонировать, но ещё и образовывать между собой в воздухе и на поверхности сложные смеси, в основном, горючие…

Это уже совсем другое дело.

Это не просто теракт, это оскорбление СБ.

На аэродром идут приказы с двух сторон: от СБ Цитадели и от господина Кастро одновременно. Закрыть. Немедленно. До 10 утра. Господин Кастро добавляет: сломайте там что-нибудь и валите на хаосменов… а то мы поможем.

- Мы все равно поможем, - говорит капитан Марченко.

Аэропорт Аахена -- грушевидная янтарная капля, аккуратный узел систем, рассчитанных на потребности региона и не более -- невеликая мишень для человека, который некогда сломал Лотерею, но курочка по зернышку клюет, а сыта бывает. Распутывать будут до утра точно, если знают свое дело. Если нет, ничего страшного, аэродромов вокруг хватает. И конечно же, во всем виноваты хаосмены. Кто же еще? У капитана Марченко есть в запасе несколько подарочков с ДНК хаосменских штучек.

- Всем спасибо, все свободны? - спрашивает Король.

Кто-то же должен это сказать вслух, чтоб ему хором ответили: НЕТ!

Для СБ Цитадели все, возможно, закончилось. Угроза опознана, принята всерьез, предпосылки к ней ликвидированы. Для присутствующих все только начинается. Это СБ цитадели неинтересна политика. Присутствующим – большинству – по-настоящему интересна, пожалуй, только она.

Политика - и безопасность в городе, который теперь уже целиком и полностью во власти полиции. Дурная и злая энергия множества ожиданий, множества затаившихся любителей недобрых розыгрышей взорвалась цветными сполохами, ядовитыми карикатурами, виртуальным насилием - и реальное уже никого не интересует.

Гораздо интереснее, оказывается, выражать свое отношение к городу Аахену и миру ССН при помощи пятидесятиметровых световых шаржей решительно на всех, начиная с господина графа де Сен-Жермена, заканчивая ерфовскими строителями “Харона” - название было отмечено и неоднократно обыграно, - чем высказываниями в сети, которые если кто и прочтет помимо соратников, так различные СБ, скучные люди и нелюди в скучных костюмах. Тут же - вот вам, обитатели Цитадели, наше мнение с доставкой на дом, получите, можете не расписываться.

А если особо мрачные личности заикнутся о противоправном и, прямо скажем, хулиганском характере этих развлечений… то посмотрят еще раз на записи «Ночи» и «Утра» - Гайдна в парке и Вангелиса над цитаделью – и не заикнутся. Потому что гаснут звезды, а корабли идут в рай, и улицы впервые со времен Карла Великого залиты расплавленным серебром, и кого тут привлекать за нарушение общественного порядка – когда надо выдавать все премии разом?

- К нам, между прочим, - подает голос госпожа-уже-не-дирижер, а просто дежурная из анклава, докладывает своевременно, как дежурной и положено, - летит ХанЕчка, госпожа Цабар к нам лично летит. Из вашей Калькутты. И долетела бы уже, если бы с ней аварии и неполадки не приключались всю дорогу. Вы представьте, у главы Службы Рецивилизации, на служебном аэродроме подскока двигатель отказывает по неизвестным причинам.

- Мы заслужили, - говорит Король, черкая по планшетке.

С потолка или снизу, откуда-то, объемля все пространство, словно в киберпанковском боевике 20 века звучит невероятно противный жестяной голос:

- Вы заслужили.

И прямо в общий их чат валится лог общения господина Александра Бари тринадцати лет от инициации с разными системами на ранних стадиях маршрута госпожи Цабар. То, что он успел сделать, до того, как покинул зону действия служб цитадели. Это немного, с пробуждения до отъезда прошел примерно час.

Господин Бари талантливый математик и не менее талантливый ломщик. Капитан Марченко одобрительно кивает. Очень талантливый. Следом падает лог общения господина Бари с мастером. В нем лакун нет. Явно предосудительных вещей - тоже, но при наложении конструкция возникает однозначная.

До девяти часов вечера по местному времени путь госпожи Цабар стелился шелковой скатертью, а вот проснулся господин Бари, перестроенный-подросток, незадолго до заката - и началось невесть что интересного жанра. То метеопрогноз срочный пришел, то ПО самолёта некстати затеяло обновляться...

- Они ее задерживали, - говорит удивленный капитан.

- Картина, думаю, ясна, - говорит из анклава дежурное белое облако с грозовым электричеством по верхнему краю. - Она им велела выгнать всех на поругание, а они внесли коррективы.

- Очевидно же? - ядовито интересуется господин Фаттахов.

- Им бы не помогло. – констатирует госпожа Рудницкая

В одну фразу упакованы тома, “Война и мир”, слоями. Взрывчатые вещества? Над городом? Над городом, где все силы охраны правопорядка и все чрезвычайные службы отвлечены на демонстрантов и хаосменов? Представить себе, что госпожа Цабар сделает с авторами идеи, может разве что Данте. Госпожа Рудницкая, несмотря на недавнее шоу, на такое воображение не претендует.

- Хошаба - простейшее, - повторяет господин Фаттахов. - Ему в жизни не сочинить.

- А Хана, значит, сочинит? Такое? - обижается госпожа Рудницкая за бывшее начальство.

Господин Фаттахов не спорит. “Такое” у каждого свое, и каждый решает это сам. Как он выучил давным-давно, перестроенные решают проблему вагонетки не “можно/нельзя”, а “кого/почем”. Отчего бы госпоже Цабар не подумать, что город Аахен и гостей-хаосменов вполне себе эффективно разменять на власть? Сам он недавно решал схожую задачу и соизмерял два разных счета от мясника.

Он не повторяет недавнее “или подстава”. Он говорит:

- Нужны железные улики. С поличным.

- Вы собираетесь, - говорит несколько чужим, едва знакомым большинству присутствующих, дипломатично любезным голосом господин Кастро, - дать делу официальный ход?

Подтекст понятен всем без перевода: если в происходящем хоть как-то замешана верхушка Службы Рецивилизации - это не просто скандал. Это катастрофа, сравнимая с реализацией плана неведомых - или пока не взятых с поличным - заговорщиков. В лучшем случае дело ограничится кадровыми перестановками революционного масштаба. Возможно, Служба будет расформирована. Для господина Кастро эта история сейчас похуже интриг Карбини с его контрактами и мебелью. Ситуация станет настолько нестабильной, непредсказуемой, немоделируемой, что он с вероятностью проиграет. Проиграет, потому что выигрывать ему пока что больше нечего. Ему нужно держаться на своем месте, укреплять положение, врастать. Его и так норовят столкнуть с места “царя горы” весь месяц подряд.

Господин Фаттахов слегка наклоняет голову, глядя на господина Кастро. Как-то у него получается смотреть в упор на расстоянии в добрую пару метров. Как-то у господина Кастро получается смотреть с высоты своего роста даже сидя в кресле. Высокие господа созерцают друг друга, и это занимает несколько больше мгновения. Столько, что все коллеги успевают обратить внимание на неприятную тяжелую паузу.

- Улики, - повторяет наконец господин Фаттахов, звучащий вдруг неприятно наставительно. - Однозначные. Скандал не нужен. Сочетаний, - добавляет он, - много.

Сочетаний действительно много. Даже прямая связка мастер-птенец не дает никаких гарантий, чему свидетелем господин Мазур, активно присутствующий здесь. А при работе через ступеньку полагаться уже нельзя ни на что. Есть даже маловероятный, но физически возможный расклад, в котором господин Хошаба прозевал заговор внутри собственной конторы и теперь пытается противодействовать заговорщикам, не вызвав при том того самого скандала и не погубив Службу целиком. И на световое шоу он, кстати, никак внешне не отреагировал. А мог бы и забегать. Или не забегать, если нервы крепкие. Но если они у него крепкие – почему он вскинулся на господина Фахми?

- C поличным? - переспрашивает господин Кастро, третий из бывших сотрудников Рецивилизации в этом помещении. - Окей Цитадель, - говорит он. Все в курсе, что их слушают. - Надеюсь, на это хватит ресурсов. Господин Хошаба ломщик вроде меня, а вот его птенец - звезда. Если мы уберем птенца от связи, возможно ли сделать Царю персональную реальность? Шоу кончилось, что-то случилось, все бегут наверх…

Повисает пауза, и присутствующим кажется, что где-то неподалеку лязгают шестерни и щелкают считыватели перфокарт. Вниз по оси жанра: от киберпанка к стимпанку.

Присутствующие смотрят на него под разными углами, но с одинаковым удивлением. Идея… да, такое мог придумать только совершеннейший зеленый новичок, пользователь, уверенный в том, что умные люди и нелюди с компьютерами могут все, включая перевод Солнца на ручное управление.

У господина Кастро на лице написано: да, я сволочь, злодей коварный и изверг законченный. А еще я ем на завтрак невинных девиц. Господин Кастро сияет в лучах восхищения.

- Возможно. Одобрено, - скрежещет голос, и кажется, что на фоне хихикают. Вот прямо шестеренки и хихикают глумливо.

Вести запись Кастро им не предлагает. Невежливо.

22 июня 2129 года. 04:27:12. Место: Льежская цитадель. Жанр: соло на пиле. “Никто не ожидал испанской инквизиции.”

Господин Александр Бари слышит плавающий блюзовый звук, потусторонний, длинный, не имеющий происхождения. Очень похоже на терменвокс – но терменвокс легко приспособить к фильму ужасов, а тут не получится, интонация не та. Слишком много металла, слишком мало страха. Пила. Это в Европе пилы делают из керамики, а в зоне работы – из стали. У господина Александра Бари дома, на базе в Сеуте, есть музыкальная пила. Он очень хорошо на ней играет. В льежской цитадели, маленькой и какой-то нарочито провинциальной, про такой инструмент и не слышали. И сейчас не услышат, потому что звучит он у Александра в голове.

Господин Александр Бари находится в Льеже, потому что никаких официальных причин находиться в Аахене у него нет, никаких рабочих причин находиться в Аахене у него нет – сети не знают расстояний, а мастеру явно спокойней, если Александр, уязвимый в силу возраста, окажется подальше от будущего столпотворения. Мало ли. Мастер неправ, но спорить с ним – бессмысленно. Что ж, можно сидеть, смотреть на неожиданно крупные, неожиданно яркие звезды, ждать следующей посадки, которая отбросит госпожу Цабар на решающие сорок пять минут, и всем телом ощущать звук. Потому что мир расходится под полотном пилы, рассоединяется на до – и после.

- Господин Бари? – один перестроенный, двое людей. Карантинная полиция Здравохраны. Незнакомые. Господин Бари кивает, ничем не смущенный. Здравохрана – это свои. Да, Бари. Да, базируюсь в Сеуте. Да, вернулся сутки назад из Колката, Калькутты. Да, через… Да, слышал про новый штамм орора, про чуму тоже слышал. Но чума это северней. А штамм – южнее… Прорыв? Нет, не слышал. Уже вижу.

Господин Александр Бари следует за глиссандо как масло за водой – прорыв это оговоренное, это повод объявить чрезвычайное положение, поднять ресурсы, поднять войска, закрыть кордоны. И, конечно, сотрудники Здравохраны должны были озаботиться им, прилетевшим с юга. Потому что высокие господа не болеют ничем, кроме лепры, а вот вещи высоких господ и их техника могут послужить приютом чему угодно.

Он сообщает мастеру новости и послушно следует на санобработку и в карантин. Звук идет вместе с ним.

22 июня 2129 года. 04:30:09. Место: Аахен, личные апартаменты господина Д.Хошаба, анклав Службы Рецивилизации. Жанр: фильм ужасов. "Но каждый, кто на свете жил, любимых убивал."

Он думает: “планы ничего не стоят. Планы глупость. Нужны возможности. Тогда даже если что-то идёт вкривь и вкось, остаются шансы” Вот и сейчас - дурацкое шоу дурацких хаосменов началось раньше времени и обернулось совсем не так, как ожидалось. Внутри тоже всё пошло не так. Что-то рассинхронизировалось и красивый сложный расчет Александра не сработал. К счастью, самый важный элемент плана не был завязан на время или автоматику.

Номер, на который достаточно позвонить, и ровно через семнадцать минут первый транспорт столкнется со вторым над крышей Цитадели, вот он, на личном планшете господина Хошабы, для удобства подвязанный к картинке-кнопке.

Когда господин Хошаба был молод, он слышал множество смешных рассказов о том, как террористы отправились с несколькими бомбами в соседнюю страну в другом часовом поясе, на своих часах и телефонах переводили, а вот на часовых механизмах - нет, и подрывались на собственных взрывных устройствах. В основе этих анекдотов лежали совершенно реальные случаи. Не столь многочисленные, как последующие байки, но настоящие, реальнее некуда.

Господин Хошаба не собирался полагаться на часовые механизмы и умных ботов, реагирующих на контекст. Он полагался только на себя.

Если бы он доверился часам или автоматам, ничего бы не вышло. Взрывы бы прогремели над пустой крышей Цитадели, повредив только цветам. Это был бы практически полный крах и крайне опасный поворот событий. Непредсказуемый. Но судьба распорядилась иначе.

Световое шоу переместилось в город. Через несколько минут сработала одна из закладок. Потом другая. Паника, которую он ждал ещё час назад, пошла снизу вверх по спирали от анклава к анклаву, вскипела топотом, щелканьем и гулом, эфемерным красным, текущим из перестроенных, куда более ощутимым въедливым человеческим. Почти как запланировано, за вычетом нескольких сработавших раньше игрушек.

Господин Хошаба ждёт. Четыре уровня, и только потом можно опустить палец на кнопку на планшетке.

Два, три, четыре. Пора.

Семнадцать минут до реализации он может отсчитать без планшетки, по внутренним часам.

Он прикрывает глаза и откидывается в кресле. Дурацкое выражение - мол, жизнь промелькнула перед глазами. Она не мелькает. Она взрывается как фейерверк. Наиболее яркие моменты всегда рядом.

Когда в Тур-Абдин пришла война, ему было одиннадцать лет. Его семья частью уехала в Европу, частью в Сирию. Из тех и других не выжил никто, потому что следом за локальными конфликтами турок и курдов пришел Первый халифат, за ним Второй, потом орор, потом голод, орор-2… юноша по имени Джераб, к возникновению Второго халифата удачливый полевой командир целых семнадцати лет от роду, не выжил тоже. Ходячим мертвецом, ночным ужасом, наводившим ужас на суеверных врагов он стал почти случайно. Повезло встретиться с таким же и выжить. Десять лет спустя он остался без мастера, а ещё через семь лет на Ближний Восток пришли первые отряды недавно учрежденного ССН. Одним из них командовала совершенно легальная перестроенная из Израиля.

Бот-информатор мелодично звякает. “Госпожа Цабар прибывает через 11 минут и просит встретить ее лично на пятой площадке”

Он не открывает глаза, он и так знает: одиннадцать минут - это ровно в самом пекле, где-то в момент третьего взрыва. Над Цитаделью уже нет дурацкого лазерного шоу. Может быть, пилот успеет увидеть и опознать происходящее, отвернуть, уйти вверх и на другой аэродром. Может быть…

По плану Ханы, милому и беззубому плану Ханы, основная масса обитателей Цитадели должна была запаниковать и выбраться наружу под хаосменское веселье. Агрессия в ответ на поругание украсила бы развитие событий, а огромное количество свидетелей и камер не позволило бы замять и стереть позорный инцидент из реальности. В то же время должна была пойти в прессу информация о большом прорыве в Калькутте.

Месседж яснее ясного: нынешняя верхушка ССН ни на что не годится. В то время как миру грозит новая эпидемия, варки Аахена занимаются полной позорной ерундой. Хана подготовила мягкий переворот, и армия ССН согласилась ее поддержать, а с ней и евроссийская Здравохрана, и многие другие службы и структуры.

Господин Хошаба взял на себя реализацию той части, что касалась Цитадели, и внес свои коррективы. Смех и стыд - это слишком мягко. Их нужно было просто убить, как можно больше, разом. Они с Александром составили прекрасную модель…

Но Хана ни о чем не знает.

Джераб Хошаба, перестроенный, заместитель главы Службы Рецивилизации, не открывая глаз, диктует планшету голосовое сообщение для Ханы. Потом всё же разделяет веки по старой привычке и смотрит на творящийся в коридорах ад. Ждёт целую минуту, не получает подтверждения от Ханы и отсылает второе сообщение. Пытается дозвониться до птенца, так не вовремя задержанного Здравохраной.

Пять минут спустя, за шесть минут до конца света, он начинает что-то подозревать. Он смотрит на мониторы в комнате техперсонала, на дым, панику и драки, и на него накатывает странное чувство нереальности всего происходящего. Нереально то, что происходит на экранах. Нереален он сам, со всем своим отчаянием.

Реально только небо над Цитаделью, ещё не тронутое рассветом. Реален ход времени. Четыре минуты 56 секунд до расчетного момента. Реальна точка самолёта Рецивилизации во внутренней системе отслеживания полетов. Высота 850 метров. Господин Хошаба, мало интересовавшийся авиацией, не может оценить риск - и по-прежнему не может связаться ни с экипажем, ни с Ханой.

Он набирает несколько фраз и отсылает их, и вновь не получает ответа. Страх и отчаяние накатывают на него. Они всё знают. Знали давно. Зачем-то позволили ему действовать. Знают, конечно же, иначе не смогли бы промолчать в ответ на сообщение.

Только признание ничему не поможет. Зачем им вмешиваться сейчас? Они отомстят, позволят катастрофе случиться. Они нарочно блокировали его вызовы, они могут так поступить, они наблюдали и теперь мстят, но он должен найти способ...

Он распахивает дверь, готовясь нырнуть в дым и кровь.

И видит, слышит, обоняет насмешливую прохладную тишину.

В первый момент господин Хошаба чувствует только невыразимое облегчение.

22 июня 2129 года. 05:00:42. Место: штаб Чрезвычайного комитета. Жанр: истерн. “А вот за что я люблю ковбоя”

СБ Цитадели Аахена выражает свою признательность разными способами. Один из них - карта всех закладок с сюрпризами, которые подложили господин Хошаба с напарником и подчиненными, а также чужих закладок, до которых они добрались и хотели задействовать.

Бомбы-вонючки под дверью, вирусы в собственных программах анклавов и тому подобные пакости ниже уровня вмешательства СБ. В больших количествах. Все, что тут с заселения после ремонта накопилось, не пошло в дело, было оставлено на потом, забыто при смене власти в анклавах…

Под дверью господина Кастро - ничего. Ноль.

- Чем это ему моя дверь не угодила? - оскорбляется господин Кастро.

- У него к вам чувства, - говорит Король.

- Что?! - разворачивается к нему господин Кастро, и Тимур сдвигается в их сторону. Пока на пару миллиметров.

- Чув-ст-ва. Большие и сильные. Если для остальных ему было достаточно обычной смерти, то для вас этого мало, - спокойно отвечает майор Винницкий. – Ему нужно было вас уничтожить до этого политически. Как предателя и убийцу дела его жизни.

Оба высоких господина знают цену этому спокойствию, и Фаттахов чуть наклоняет голову к плечу. Пугать его персонал в его присутствии воспрещается, и в отсутствие запрещается. Даже если этот персонал формулирует как… как нарочно он формулирует. “Хватит”, отбивает он по запястью Короля. “На сегодня все”.

- Товарищи майор и капитан, - говорит он вслух. - В анклав, в шкаф, на 4 часа. Быстрым шагом, вас проверят. А вас, Андрей Робертович…

- Вот так, - говорит Марченко. - Всё вкусное старшим. По званию.

- Спасибо, - говорит Кастро и протягивает обоим по очереди руку. На Кота Бегемота без слёз не взглянешь, явно в его практике такого не было.

- Гости, - говорит параллельно господин Роша Сиприану, и поднимает над столом голографический пузырь картинки с камер.

Это не гости. Это гость. Один. Каменный. “Это… - считает Фаттахов, три часа двадцать минут сверхзвуковиком минимум из Нью-Йорка в Лондон и оттуда еще сколько-то оттуда сюда, а местный аэродром закрыт, а кстати что, уже утро? Да, уже практически утро. Когда же он вылетел-то? И зачем?”

Один и под дверью апартаментов Кастро.

Хозяин разрешает открыть дверь, и господин Торрес идет по огнеупорному туннелю, и всем присутствующим очевидно, что он не просто не ждет подвоха - он об этом даже не думает. Он негодует. Он готовится к драке. Градуса на четыре вверх, если не на все пять.

Явление соло и в большом негодовании - это не просто экстравагантно, это совершенно не в обычаях континентальных высоких господ. Тут вам не Америка, тут сожгут в туннеле и скажут, что имели основания испугаться, и на записи покажут - вот, походка и пластика, и личное дело.

“Ковбой хренов, - думает господин Фаттахов, у которого вдруг возникает острая аллергия на вестерны, включая вестерны в собственном исполнении. - Только пистолетов не хватает…”

Ассоциации с вестерном, а скорее с чистейшего жанра истерном, произведенным где-нибудь в СССР, вызывает не только внезапное явление, а еще и внешний вид гостя: белая оксфордская рубашка, потрепанные брюки-чинос кофейного цвета. Никакого галстука, кто же носит галстук под оксфордскую рубашку, помилуйте. Поношенные, даже раздолбанные сапоги с острыми носами. Господин Фаттахов внезапно ощущает себя overdressed в особо тяжкой форме.

Где-то со второго шага господина Торреса Фаттахов начинает высвистывать мотив “For A Few Dollars More”, и, конечно, попадает в ритм его движения. Это несложно. Начальник охраны Кастро улыбается уголком губ, но вид у него обреченный и собранный. Он оценивает противника. Торрес лет на 50 старше, и до юридической карьеры служил в армии, и вообще американец значит боец. У них так принято. Хотя между собой они практически никогда не дерутся, тоже так принято.

Двусмысленный, в общем, расклад.

Дверь раздвигается - и вот, на пороге гость. Фаттахов автоматически оценивает: без пары сантиметров 180, но кажется ниже ростом, потому что плотно сбит, выглядит на человеческие 45, хотя по досье инициирован намного раньше. Вложился в солидность, значит. Ярко выраженный латиноамериканец, судя по той половине лица, что не закрыта золотыми зеркальными линзами.

Гость коротко кивает. Линзы делают его похожим на богомола.

Фаттахов вообразить себе не может, что он должен думать и чувствовать, видя разом и Кесселя, и двоих других участников Нью-Йоркского теракта, и остальных, включая их с Кастро, перед собой, в немом ожидании.

Взгляд под линзами сосредоточен на господине Роша Сиприану, это ощущают все, может быть, кроме распластавшегося по стенке капитана Марченко.

- Мне нужен ты, - говорит он.

- Да? - скептически спрашивает Кастро.

- Господин Кастро, прошу вас… - прохладным голосом перебивает шефа начальник охраны. - Это мое личное дело.

- Именно, - подтверждает Торрес, задирая подбородок.

И тут выдвигается вперед, грациозная как молодая жирафа, госпожа Дженет Смит, помахивая в воздухе белым листом пластика, на котором недавно составляла расчеты. Фаттахов, который осознает происходящее первым, приказывает себе не смеяться. Не сейчас. Через пяток секунд.

- У нас тут новый обычай завелся, - нежно говорит госпожа Смит, обмахиваясь пластиком. - Орландо, оставь его в покое. Это было недоразумение. Жозе-Мария мой коллега и он давно извинился.

“Орландо, оставь его в покое”. В исполнении пятнадцатилетнего птенца в адрес мастера. Это невыносимо смешно. Это еще и трогательно. Надо же, свалился прямо из своей Америки, потому что кто-то наставил ствол на его девицу, и пришел один. В Цитадель Аахена. В апартаменты нового хозяина мирового порядка. Лично. Ковбой хренов, как и было сказано. И подруга у ковбоя - ему под стать. Только сантиметров на 20 выше, но это ничего.

- Мы уходим, - заявляет господин Торрес, протягивая Дженет руку.

- Что, даже кофе не попьете? - спрашивает капитан Марченко, и господин Фаттахов думает, что однажды у Кота ухо все-таки вспухнет.

Реплика, тем не менее, опять на грани фола - но своевременная. У господина Торреса есть отличный шанс превратить свой визит из довольно-таки хамской выходки в нормальный для обеспокоенного мастера.

Господин Торрес смотрит на капитана Марченко затылком. Потом тщательно поворачивает голову.

- На этом континенте... на этой параллели не умеют готовить кофе.

Господин Кастро смотрит на своего начальника охраны, и тот кивает.

Через пять минут, проходящих в расслабленном молчании, запахи откуда-то из соседнего помещения заявляют: в этих апартаментах кофе варить умеют. Даже по меркам высоких господ за сто, избалованных и измученных утонченным восприятием.

“Что за притча?” - думает капитан Марченко, понимая, что запас реплик на некоторое время исчерпан. “Опять у всех повестки углом встали. День такой, точно

Торрес хочет Флориду, чтобы опять стать островом: Тихий океан слева, Атлантический справа, перешеек на юге узенький – и поди достань без мировой войны. Сделать себе катер – и уплыть на нем, куда обычно. Кастро хочет, чтобы Торрес никуда не сплывал со своим катером, а, наоборот, остался и его поддержал. Мы хотим, чтобы Торрес перестал сходить с ума и строить нам козни, взял Флориду – и использовал по назначению. И Калифорнию. И тоже никуда не ходил, хотя если пойдет – не страшно”

Еще капитан Марченко думает, что у господина Торреса было минимум три часа на то, чтобы как-то распорядиться протекшим через госпожу Смит, а он не сделал ничего. Прописью: ни-че-го. Это само по себе - заявление и предложение. Даже если он предполагал, что госпожа Смит тут заложник, а ведь Торрес, скорее всего, понял, что это не так.

Потом он думает, что он болван, а не капитан. Он упустил важное. С того самого момента, как Кессель взял Дженет к себе в группу, а господин Кастро и Тимур Ирекович ничего не сказали и не отправили ее восвояси, все они согласились на незримое присутствие Торреса.

Потом он думает, что он даже не болван. Болван есть нечто, хотя бы обработанное топором.

Он просто… амеба. Инфузория. Они согласились на незримое присутствие, на полную осведомленность господина Торреса, на то, что всякое слово попадет к нему или немедленно, или вскоре после, и тем самым связали господина Торреса по рукам и ногам.

“Выстави они Дженет вон после стрельбы как чужие глаза и уши, мы бы уже несколько часов как получили большой кризис имени Флориды и отделения - кто что урвал, тот на то право и имеет. Армия не вмешается, отсюда помешать не успели бы – мы связаны терактом, о котором нельзя говорить вслух, а господин Рыбак, оказывается, был на все согласен еще позавчера. А сейчас кризиса нет и его вряд ли стоит ждать в ближайшем будущем, и вовсе не потому, что у нас есть на господина Башню история Кесселя. Нет, потому что господин Торрес был нашим молчаливым союзником в расследовании, мы его пригласили, мы ему доверились, и теперь он, со всеми его ковбойскими штучками, просто не может ничего использовать. Он и шел-то сюда как к своим, хотя и с некоторой локальной претензией наперевес персонально к бразильцу. Он его, вероятно, и убивать-то не хотел, не принято у них. Отделать так, чтоб неделя на раздумья в тихом стерильном месте была обеспечена - да, запросто. Друг друга они почти не убивают. Не считая Нью-Йорка… в исполнении все того же Торреса. Как хорошо, что я не Суслик и не на его месте - я бы на его месте вот этим всем балансировать разом не смог бы…”

Король не думает. На слове “шкаф” мыслительные процессы покорно отрубились, и даже кофе, прекрасный ароматный кофе с пряностями, не запускает их. Он просто сидит на краю кушетки, держит спину, чтоб не заснуть, и смотрит на мир глазами господина Торреса.

Господин Сен-Жермен вышел вон еще после бала, и хотя он оказался ни при чем, есть шанс, что он был своевременно проинформирован - и вышел вон. Господин Сен-Жермен, которому господин Торрес не то чтобы доверял, но прислушивался к нему. Возможно, прислушивался куда сильнее, чем готов признаться даже себе.

Два старых противника господина Торреса - Уэмура и Волков - мертвы, и привычный порядок вещей бесповоротно нарушен. В небе над планетой воздвигся серебряный молот, который успел достроить Волков. Они боялись удара в подбрюшье, со стороны Флориды. Теперь над ними повис дамоклов меч, и все, что Уэмура успел понастроить во Флориде, не способно прикрыть от него.

Господин Рыбак, которому дела нет до ССН и того, кто будет первым в Риме, обещал невмешательство за невмешательство, Флориду за Сибирь, независимость за независимость. Но судя по всем нынешним событиям, господин Рыбак не контролирует своих подчиненных. И подчиненных ли? И желает ли он их контролировать? Когда Кастро пообещал им мораторий – он отобрал у господина Рыбака трон. Когда ему давали согласие, никто и не подумал проконсультироваться с господином Рыбаком. Его позиция не обсуждалась. Либо он слишком слаб – что сомнительно, либо они в этом согласии уверены, и значит он тоже только первый среди равных.

В чьей же ладони сейчас рукоять меча? Господин Торрес уверен, что в руке господина Фаттахова, который молча вдыхает ароматный пар. Но на господина Фаттахова есть господин Кастро, который властен над многими ресурсами - способен если не изолировать, то хотя бы серьезно ограничить ЕРФ. Вместо этого они находят общий язык, и делегация ЕРФ не покидает апартаменты господина Кастро, когда, кажется, исполняется их - неожиданная для Торреса - мечта.

Но не мечта господина Кастро.

То, что господин Торрес считал мечтой: снести верхушку ССН. Господин Торрес рассматривал это как основной план, осознает Король. Дождаться разрыва отношений и уйти перпендикулярно к обоим, разразившись тирадой про неэффективность и порочность. Тогда бы и молотка можно было бы не опасаться. Может быть, ради этого он и вылетел сюда еще до того, как его Дженет едва не отстрелили голову?

Дуэль. Он среагировал на дуэль?

Зато понятно теперь, почему господин Рыбак был так уверен, что Торрес вообще не собирался разыгрывать карту Сибири, от начала. По его расчетам это было прекрасное основание для скандала между Москвой и Аахеном. Они дерутся, а он гордо выходит вон из кабака. В белом плаще.

Теперь же он пришел на попойку в этом кабаке, и удалиться, забрав заблудшего птенца, ему не дали… ну как не дали. Пригласили остаться.

И вот, господин Торрес глядит на Кастро – который сейчас невесть чем рискует, чтобы ЕРФ осталась здесь, в Аахене и с Аахеном, тогда как накануне на балу рисковал тоже очень многим, чтобы заставить ее покинуть город. Он глядит на делегацию – которая могла просто развернуться и отбыть, оставив новоявленного хозяина Аахена наедине с терактом. Ведь опасность, настоящую опасность распознал не Кастро. Что им стоило уйти – например, когда им не поверили? Зачем бы им был нужен мораторий, если бы их главные оппоненты костей своих не нашли на пепелище или не собрали по разборам всех этих полетов?

Как бы он ни глядел – то, на что он смотрит не просто договороспособно. Оно сочится доброй волей. Дышит ею, как кофейным паром. Прорвалось в сегодня из вчера исключительно на ней – и еще немного на мастерстве и везении. Для Торреса это значит, что у него нет времени. Определяться с курсом придется сейчас, пока не остыло.

Господин Торрес переворачивает чашку вверх дном. Смотрит на блюдечко. Встает из плетеного кресла. Вроде бы, и роста немного, а кажется, что из пола, пробив этот самый пол, восстает, как минимум, секвойя.

- Хороший кофе, - говорит он. – Спасибо. – говорит он. – Даже здесь что-то может измениться к лучшему, - говорит он. – А об остальном мне необходимо подумать. Хорошего вам утра.

И удаляется, взяв под руку свою Дженет, и младшие члены делегации ЕРФ удаляются за ними.

- Если бы я был классицистом, - задумчиво сказал Кастро, - я посвятил бы господину де Сен-Жермену пиесу. И назвал бы ее «Меньшее зло». Он, видите ли, потворствовал всем этим вредным привычкам – фракционной вражде, тихому терроризму, дуэлям класса «кто кого ловчее истребит чужими руками» и прочим собачьим боям. Ему казалось – и до сих пор кажется, что чем активнее все игроки враждуют в рамках системы, тем прочнее стоит сама система. – Кастро с нежностью посмотрел на схему «грузовика», который должен был, видимо, погибнуть над цитаделью, залив огнем открытые ярусы и вертолетные площадки, но в виду он явно имел и господина Торреса, и тех, к чьим советам господин Торрес до сих пор прислушивался. – И когда ему говорили – нет, не я, я к тому времени поумнел – что эта вечная свара все отравляет продуктами жизнедеятельности, он отвечал, что так поступает любая жизнь.

Да, так вот, в финале резонер превращался бы в возмущенную хрустящую корочку со всем своим миропорядком, потому что там, где поощряют мелкий разбой, кто-нибудь, - нет, черная бровь господина Кастро не превращается в светящуюся стрелку и не указывает на господина Фаттахова и компанию, - обязательно сделает ставку на крупный. И преуспеет, потому что все его – или ее – приуготовления, совершенно очевидные зрителям, пройдут мимо персонажей: ах, это кто-то строит очередные козни, какая скука, не стоит внимания. Впрочем, нашу пьесу господин де Сен-Жермен не оценит по иной причине. - совершенно иным голосом добавил Кастро. – Он так и отсутствует в здании.

Андрей Робертович Кессель ставит на эту часть записи пометку для Габриэляна – должен же тот когда-нибудь проснуться. Вот вам и ответ на вопрос, почему давеча на балу господин Кастро бросался такими странными для Аахена обвинениями. Кастро – совершенно точно – решал другую, более мелкую задачу, Кастро – вполне вероятно – вещал из глубины объявших его вод, но сами слова, как и нынешние – очевидно - из давнего и дальнего плана. Заставить говорить о вещах, которые принимаются по умолчанию. Взорвать что-нибудь ненужное, чтобы осыпающийся пепел надежно очертил нынешнюю норму во всем ее фрейдистском великолепии, вынудил даже защитников произносить вслух: что она такое, зачем она тут, какие задачи решает. Общественный договор неизменен только пока невидим. Андрею Робертовичу Кесселю знакома эта постановка вопроса, не только практическая. Господин Кастро – и это, пожалуй, самое важное – носит свой нравственный закон, классический, без расовых и классовых пристроек, не внутри, а снаружи. Как крепость, страну, среду. Живет – в нем, действует – из него. И распространяет – как те инопланетяне свой воздух, потому что дышать нынешним он не может. Европейская Россия ввела в оборот небо, он терраформирует землю. У него нет другого выхода.

Господин Фахми, восьмилетний старший, зевает - два раза украдкой, а третий раз во всю белозубую пасть.

- Утро, - говорит он в качестве извинений.

Господин Мазур просто сидит, уставившись в одну точку. При слове “утро” он по-кошачьи дергает ухом, но не шевелится.

- Идите спать оба, - разрешает Кастро, и говорит вслед: - Как же я им завидую…

- Вы это серьезно? - интересуется Фаттахов.

Не только господин Кастро замечает, что это первый вопрос на нерабочую тему с самого начала заварушки.

- Вполне, - разводит руками хозяин апартаментов. - Но увы, этой роскоши нам не видать.

- Да, - соглашается господин Фаттахов. Он сам бы, впервые за десятилетия, хотел бы сейчас лечь и расслабиться. Слишком уж много всего случилось. - Потому что у меня есть сюжет для вашей пьесы.

22 июня 2129 года. 05:30:05. Место: Аахен, цитадель, посадочная площадка 16F9. Жанр: прение. “The female of the species is more deadly than the male”

Небо над городом похоже на перевернутую плошку лучшего китайского фарфора. Мелкую. По нежно-голубому фону идут слоями – с разрывами – белые складчатые облака. Но рука не старокитайская. Никаких завитушек. Длинные линии на полдонышка – а вторая половина оставлена голубой – и чуть еще подсвечена снизу.

Вот под эту плошку из-за белого края, из большого мира ныряет самолет госпожи Цабар. Некоторое время он остается частью рисунка – а потом снова ныряет и по невидимым ниточкам перебирается с плошки на блюдце и замирает там, блестя серебряными рыбьими боками.

На площадке рядом с рыбой – белая искорка. Госпожа Рудницкая, изменщица и дезертирша, закончила дежурство.

Госпожа Цабар уже получила одну чрезвычайно интересную и сугубо конфиденциальную запись, а к ней - несколько файлов, которые официально не существуют. Официально заместитель госпожи Цабар господин Хошаба совершил ряд мелких проступков, дурных шуток, с целью отвлечь внимание от его совместной с Карбини деятельностью: похищения члена делегации ЕРФ, да не простого, а легендарного Кесселя А.Р, данпила, извините, лица с частично измененной физиологией, гемонезависимого.

Официально все это может потянуть на отчисление из рядов персонала ССН, если на то будет воля госпожи Цабар и официальное ее представление в кадровую комиссию, а может потянуть только на ее же официальные извинения и разнообразные компенсации, если оскорбленные стороны на это согласятся.

В любом случае, скандал в его нынешнем виде невелик. Даже Австралия не слишком оскорблена, а другие два анклава, которые успели стать объектами шуток, тем более потирают алчные лапки: Служба Рецивилизации богата. Компенсации от них можно получить вкусные.

Это даже не испортит репутацию Службы и не подорвет ее престиж. Подумаешь, пакостные проделки в жанре хаосменов. Лучше, конечно, не попадаться, но ничего страшного, если тебя схватили за руку. Поединка это не стоит, никто не оскорблен в достаточной мере.

Другое дело - похищение члена делегации, с которой и так все очень непросто, да еще и по совершенно неприличному, несоизмеримому с политической ситуацией поводу. Контракт у них. Деньги у них. Да еще и за спиной у госпожи своей и благодетельницы. Да еще и руками собственного персонала в лице восьмилетнего сироты из-за фронтира. Фу.

Неофициально – все существенно хуже. Во всех смыслах. И невысказанное «вы не контролируете свой ближний круг» - почти перевешивает невысказанное же обвинение в попытке государственного переворота. Переворот, в конце концов, есть дело житейское – Аахен тут или не Аахен?

Но самое худшее – несуществующая официально запись, где совершенно незнакомый нечеловек, закрытый в стенках информационного «стакана», потеряв очень много драгоценного времени, все же нажимает на кнопку, запуская последовательность событий.

То, что потом он получает уведомление о том, что время прилета госпожи Цабар практически совпадает с временем начала бомбардировки, лихорадочно пытается связаться с ней, с Бари, даже с СБ Цитадели, и наконец выбегает в коридор, рискуя демаскировкой - не смягчающее обстоятельство. В ее глазах - нет.

Самое худшее не это. А та почта, которая приходит и приходит. От него. Не оставляя места сомнению.

Госпожа Цабар спускается по трапу. Если бы не прозрачный алебастр кожи, под которым не видно сосудов, ее можно было бы принять за человека. Буйные кудри черных волос с проблеском седины, армейские штаны, подвернутые над веревочными сандалиями, черная майка - и все это элегантно до крайности.

- Ханя, - говорит госпожа Рудницкая вместо приветствий. - Я знаю, что этого ты не хотела.

- Почему же? Чтобы все это... - говорит госпожа Цабар, стряхивая что-то с ладони в сторону внешних башен цитадели. Судя по выражению лица - мелкое насекомое, которому совершенно неоткуда было взяться в самолете. – Занялось синим пламенем? Хотела. Но не делала.

Госпожа Цабар может себе позволить любые слова. Госпожа Цабар понимает – если бы ей желали зла, не слали бы ей файлов, не пропускали бы к ней почту, не встречала бы ее на летном поле та самая Рудницкая – не как соперница.

Госпожа Цабар уже не думает, что ее свергают. Она даже не думает, что каждое ее слово здесь будет использовано против нее. Какая уж крамола в “хотела бы”, когда есть такие замечательные факты, которыми не ее свергнуть - всю Службу подвести под реформирование можно…

Вышла бы госпожа Рудницкая, прямо в белом платье, теперь без рукавов, на белом кровь перестроенных выцветает быстро, но смотрится особенно красиво, как все эфемерное, а бросила бы вызов господину Хошабе - и в общую сеть, за что именно…

Быть бы ей, может, не на месте Ханы, но определенно выше своего нынешнего - и прошлого - положения. Белые начинают и выигрывают.

Госпожа Цабар, кактус израильский, рискнула – вылетев почти одна. Она потеряла время из-за вмешательства своих же. Ее беспомощностью уже не воспользовались.

- Пламенем. Синим... - задумчиво повторяет госпожа Рудницкая. - Теперь понятно, почему он спятил. А математик тринадцати лет - просто щепки. Большой лес рубишь, дорогая.

- И ты хотела, - спокойно говорит Хана Цабар.

Хотела. Все хотели. Все говорили вслух. Чаще – в шутку, но с настоящим чувством. Да, Хана была начальством, начальством уважаемым и любимым, и ее желания весили особенно много, но говорить начали еще до того, как Рудницкая пришла в Службу, а было это давно. Так давно, что Служба еще работала на коренных территориях ССН и называлась “Службой Реконструкции”.

- Я место не уступлю, - говорит Хана, вскидывая подбородок. - Или здесь?..

- Спасибо, дорогая! Ты там развела, ты и убирай.

- А ты вовремя сбежала?

- Да, - говорит госпожа Рудницкая. - Главное в нашем деле…

Госпожа Цабар проводит ладонями по лицу и вниз, словно срывает с лица маску.

- Этот математик, - говорит она. - Вчера вылетел от меня. И ни сном ни духом, ты поверишь? Такой котик, - изображает она глазами что-то милое. - А ведь с грузовиками - его идея, я знаю.

Госпожа Хана Цабар также знает, что математик тринадцати лет сделал почти все возможное, чтобы не пустить ее в Аахен. Почти: потому что граничным условием была полная безопасность – для госпожи Цабар. Он остался в этих границах, а она – в небе.

- Меньше надо мечтать при младших по званию, - советует госпожа Рудницкая, и это тот случай, когда высокие господа на непрошеные советы не обижаются. Контекст решает все.

- Я их спишу, - говорит госпожа Цабар, и опять задирает подбородок.

Госпожа Рудницкая смотрит внимательно - “И правда спишешь? И полсотни лет верной службы не заставят защищать?”.

Она пожимает плечами: да уж что с ними делать-то теперь. Знает: подозрения напрасны. Самоуправство Хана простила бы, хотя гнев ее, не показной, а настоящий - тяжелое наказание. Сам план, с его бесчисленными жертвами среди горожан - нет. Это явное и откровенноебезумие. Что-то, что отвращает варков, заставляет избегать, как люди избегают бешеную собаку.

Она смотрит вниз, где автоматы смывают последние следы ночной вакханалии.

- Человек восемьсот накрыло бы точно. Не самые ценные представители, конечно. Хотя полиция здесь дельная. Это если бы ничего не упало на город.

Госпожа Цабар раздраженно трясет кудрявой львиной гривой.

- Мы даже не были к такому готовы. На прессу уже все заряжено, а вот на это…

- Прорыв-то хоть настоящий?

Госпожа Цабар широко усмехается.

- И то хорошо. Хотя я бы на твоем месте проверила, не рассеивает ли там кто орор. Чисто из рвения.

- Вот будешь мне теперь еще сто лет напоминать?

- Буду, если доживу.

- Дезертирша.

- Я легально перевелась!

- И позвонить не могла?

- Торопилась…

Госпожа Цабар опять усмехается.

Два хищных цветка словно колышутся на ветру. Разворачиваются и плывут рядом к лестнице вниз.

- Ваш Кастро... Мы же не просто остаемся без денег и времени, и техники с этими его санкциями. Он же погонит к нам всех этих дармоедов, - уже по-деловому говорит госпожа Цабар. - А когда на площадке, рассчитанной на пятерых, оказывается двадцать – и пятеро не умеют работать вообще, а еще десять умеют ненужное, то мы потеряем не только половину персонала, но и половину площадки…

- Наш? - удивляется собеседница. - А не твой?

- Бывший. Вот он как нарочно, сам же все знает, и нашел себе мусорный бак! Попадись он мне…

- Он попадется. В ближайшее время.

- А говоришь, не твой.

- Он свой собственный. А твой царь тебе обойдется очень дорого, радость моя.

- Да ты что!.. - усмехается госпожа Цабар.

Плечом к плечу, бедром к бедру они спускаются вниз, жестикулируя так, что сразу ясно - не дерутся. Дрались бы, так руками не махали бы.

Интермедия. Сравнительные жизнеописания

когда почти все закончилось, он сидит у костра. дорога железная рядом заброшена и стара. он сидит у костра, и ветер на диво тих. когда почти все закончилось, он вспоминает их.

они, как обычно, рядом. один за правым плечом, второй за левым. от этого горячо где-то между лопаток. тлеют угли. темно еще.

дело к пяти. обстоятельство таково: они никуда не денутся от него. ведь обещали – в жизни и в смерти – так. бросить в огонь на память стальной пятак. ну извини, если что не так.

когда почти все закончилось, он их чует спиной. глотает из фляги – в ней ветер, горький, чумной, шальной. веток бросает в костер. под такой луной они вспоминаются остро особо, как будто каждый живой.

он говорит им: вот скоро, скоро уже совсем кончится все – и счастье настанет всем, мы воевали за счастье – вот оно, напрокат. каждому по вагону тушенки и самокат.

он говорит: все будет, но если по-чесноку, то одного никак забыть не могу, помните, было лето, август, вода, прилив. мы хотели зажечь костер тогда, но не зажгли.

он говорит: ни о чем не жалею, но если вернуться в тогда, там, где вино, и смех, и темна вода, если б вернуться в прошлое, если б я мог, я бы его зажег.

он говорит: если кончится, непременно зажгу костер, за вас за двоих и за всех братьев, отцов, сестер, пусть он горит до неба тысячу лет, пусть освещает дорогу мне в этой мгле, в этой, меня обступающей вязкой мгле.

ибо же тьма лежит вокруг и во мне, ибо же я один в тишине, тишине.

дело к рассвету. углей чернеет медь, неразличимо начинает светлеть.

Анна «Лемерт» Долгарева

Земля: сержант

2010-2021

Мальчику десять лет, он здоровый и крепкий. Он ничего не помнит о себе, но это его не беспокоит. В больнице его любят медсестры и всерьез принимают другие пациенты. Он вежлив со старшими и спокойно дружелюбен с детьми и подростками. Он только не улыбается и не смеется, а в ответ на шутки и анекдоты встряхивает широколобой головой как молодой бычок. Ему говорят: “Ты - Тимур”. Он соглашается.

Больничный корпус стоит в парке, парк стоит на окраине города Уфы, город находится в стране Российская Федерация. Страна пока еще простирается от Тихого океана до Балтийского моря. Мальчик с амнезией проводит в больнице почти полгода. Там тепло и чисто, довольно вкусно кормят. Он не замечает серых простынь и облупившейся штукатурки на потолке. Его угощают конфетами люди, задающие ему много однообразных вопросов. Конфеты он ест или приберегает для младших пациентов, вопросы терпит. Он только не любит, когда чужие люди пытаются обнять его или потрепать по волосам. Он просто отстраняется.

Потом он будет иногда думать: почему ни о чем не спрашивал? Кто он, откуда, как попал в больницу, была ли у него семья - вопросы не приходили в голову много лет. Чужое любопытство словно обтекало его, не попадая внутрь.

Потом стало поздно и негде выяснять подробности.

Настоящий интерес, впрочем, так и не появился.

Много позже он поймет, что родившись вровень с веком он стал неким средним арифметическим судеб этого века. Пока он не смотрит на себя и почти не смотрит за окно. Мир и век все равно стучатся туда новостями и переменами. Новыми слухами, страхами, нормами. Из больницы его переводят в детский дом, оттуда - в другой, потом забирают в кадетский корпус. Поначалу там лучше кормят, лучше топят, интереснее уроки и веселее занятия спортом, но за оградой из бетонных блоков - 2014 год. Гражданская война постепенно отбирает простые вещи: еду, тепло, поездки в музеи и театры. Остаются люди, которые заботятся о них, и люди, которые крадут у них последнее. Нередко это одни и те же люди.

В жизни появляются новые обыденности: работа в агрохолдинге и на сборке мебели, собственные хлева и теплицы на месте аллей. Военное училище, к которому они принадлежат, расформировано невесть почему, и они выживают как умеют. Ему очень везет: о нем и других кадетах заботятся люди, которые намерены выжить и уберечь детей. Он ни разу не заболел чем-то достаточно опасным - лекарств практически нет. Он ни разу не поранился, научившись рубить дрова и корчевать пни, кормить свиней и шить спецодежду. Он постоянно хочет есть и мерзнет, но вырастает складным и крепким. Он хорошо ладит со всеми и его почти всегда назначают старшим, ответственным за то и это, потому что на него можно положиться. Он редко дерется, хотя не боится конфликтов, редко злится. И по-прежнему не смеется, но порой улыбается. Короткое движение мышц не освещает серьезное сосредоточенное лицо с пухлыми губами и слегка раскосыми глазами, а пробегает по нему неуместной волной.

У него нет другого пути, кроме армии. Все, что может предложить ему 2018 год, помимо срочной службы, слишком глупо, опасно, мерзко: голодные поселения, повальная безработица, эпидемии почти забытых в прошлом веке болезней - от кори до тифа, карьера в личной гвардии какого-нибудь удельного бандита.

Со всем своим прошлым, со всем своим опытом и характером он моментально оказывается на фронте, в военной разведке, через год сержант, через два - старший, контрактник: закон о частичной мобилизации выходит через три недели после того, как он аккуратным почти каллиграфическим почерком выводит свою фамилию на куче желтоватых листов плохой бумаги с подслеповатым шрифтом. Принтеры пылятся в углах, распахнув голодные гнезда: давно уже нет сменных картриджей, как нет многого прочего.

Пока что словом “фронт” называется только граница с бывшим Северо-Кавказским федеральным округом. Границы с Казахстаном и Сибирью - “зоны локальных конфликтов”. Турция пока что союзник и партнер в противостоянии массовой нелегальной миграции с Ближнего Востока. Через полгода все переменится. Военный переворот в Анкаре в марте 2022 года, четвертый подряд неурожай и успехи очередного халифата породят операцию “Бросок волка”. Армия Турции устремится на север.

Пока что старший сержант Фаттахов служит в Ставрополье и флегматично прикидывает свои шансы дожить до конца года. С такой организацией, с таким повальным воровством и предательством они невелики. Он с интересом поглядывает на дислоцированный неподалеку добровольческий батальон “Буденновск” - формально на балансе МВД, фактически на подножном корму. Там все иначе.

Командует там странная личность, бывший московский оппозиционный адвокат, а ныне, как оказывается, один из подготовленных по секретному проекту правительства почти забытого Вердина биологически модифицированных солдат. То, что рассказывают об этих солдатах, похоже на байки и пересказы голливудских фильмов. То, что видят все в Ставрополье, похоже на сказку. Добробат организован и снабжается как лучшие ЧВК. У них своя связь, своя разведка, по слухам - свой спутник. Полковник Дудкин возит мордами об стол штабных ворюг и предателей. Там не сдают “хоттабычам” едва вышедшие колонны, не продают им оружие и не оставляют своих в плену. А еще, как говорят, Дудкин в полнолуния убивает людей.

Старший сержант Фаттахов уверен, что это слухи, которые буденновцы распускают нарочно, для запугивания “хоттабычей”. Он скептик, начисто лишенный любви к мистическому, таинственному и загадочному. Он прагматик. Если на той стороне боятся упыря - оно и к лучшему.

А еще полковник Дудкин в прошлом году взял стажера для подготовки по той же методике, и готов взять в этом году еще одного.

2022-2036

- Арфы нет, - говорит кандидат. - Возьмите бубен.

Бубен есть. Пластмассовый, голубой, детский. Старый, наверняка вдвое старше самого кандидата. Дудкин берет его из воздуха перед собой, смотрит на кандидата, приподняв бровь. Тот пожимает плечами. Все равно он уже провалился. Третье задание оказалось непонятным и непосильным: за два часа найти и принести полковнику арфу. Фаттахов даже не обиделся. Как узнал, что такое арфа - не сразу, смартфон здесь сеть брал хуже некуда, - так и понял, что провалился. Сдаваться сразу не хотелось, видео подвернулось случайно, а игрушку он нашел в развалинах детского сада.

- Наглец, - говорит полковник Дудкин. - Находчивый.

Находчивый наглец опять пожимает плечами. Он еще не знает, что уже окончательно выбран, что был выбран еще когда молча ушел искать невесть что. Он узнает об этом через несколько дней.

Действительно, полнолуние. Та сторона. Долгий разговор по дороге к месту засидки. Он слышит про риск и отмахивается: не больше чем на службе. Он слышит, что убивать необходимо, и это его не трогает, он здесь и так не бабочек ловит. Он слышит, что кровь - пища для таких как Дудкин, и это кажется очередным розыгрышем, но скоро видит: это правда.

Его захлёстывает чужое удовольствие, неожиданно сильное и муторное как высокая температура. Сквозь нее упрямо пробивается собственная неприязнь. Не отвращение, но лёгкое брезгливое раздражение. Он ещё не знает, что совершенно прозрачен для полковника со всеми своими чувствами, и думает только о том, как сохранить нейтральное выражение лица.

- Переживешь такой рацион? - спрашивает полковник.

- Если надо, переживу.

Он не колеблется. Он согласен и на большее ради того, чтоб ходить бесшумно, видеть в темноте и слышать противника. Потому что с юга идет уже не бешенство религиозного фанатизма и не мотивированная изменениями климата лучшая армия в регионе. Там - эпидемия, от которой нет спасения, и скоро она будет здесь, а кордоны будут стоить не дороже соглашений о прекращении огня и сдаче оружия.

Он смотрит, как черная в лунном свете жидкость впитывается в ладонь Дудкина. Переход к следующему кадру он не запоминает. Просто ночь светла, у крови сотня оттенков и шелковистая структура, ладонь - его.

Он заново учится всему - дышать, ходить, думать, видеть. Отличать видения от наваждений, ощущения от иллюзий. У него есть стимул побыстрее научиться всему нужному: соперник. Старше на год, московский балованный мальчик, умник, студент, невесть что забывший в Ставрополье, невесть как пробившийся через отбор. Мальчик хочет его убить, чтобы быть единственным учеником. Дудкин не поощряет их соперничество. Разнимает, наказывает, заставляет работать вместе, полагаться друг на друга. Бесполезно. Два звереныша равно уверены, что другому здесь места нет.

Смирившись с присутствием друг друга, они борются за старшинство. Иерархия вдруг необходима острее воздуха. Это не касается других людей, а подобных им вокруг пока еще нет, только он и навязанный второй. Пусть он на год старше по новой мерке, он слабее, должен быть слабее - студент, москвич, хохмач и неженка. Тимур готов смириться с его существованием, если тот уступит.

Пять лет их мир тесен, насыщен событиями внутри и герметично отгорожен от окружающего мира, как куколка бабочки. Орор, бои, отступления и наступления, потери и пополнения, затишья и передислокации - это фон, по которому вышивается узор их соперничества. Потом он поймет, что в первые пять лет был чем-то вроде слабоумного, но очень сильного ребенка. Оба были. Перестроение заняло вовсе не трое суток. Пройти путь от глупых волчат к относительно нормальным людям оказалось нелегко, а когда они все же вернулись, мир уже не считал их людьми. Шел заключительный этап ратификации ЕРФ договора Сантаны.

Возвращение требует пяти лет и одной ночи. Дурацкий розыгрыш Тимура и вполне серьезная засада турок, знающих, на кого охотятся. Он может уйти, а соперник - нет, уже не успеет, и не справится своими силами. Цель достигнута, знает Тимур. Еще не знает, что следом за этой мыслью придет другая: пять лет у него была семья. Отчим и сводный брат. Невыносимый нахал и зазнайка, конкурент, любимчик Дудкина. Сейчас ничего не будет. Все будет как раньше. Александр Иванович, конечно, не простит этого выбора. Не выгонит, но не простит. Это еще можно пережить. Просто вместо второго станет - ничто, ноль.

- Мог же не возвращаться, - говорит Санька, бывший соперник. Не спрашивает. Обоим понятно: мог.

- Младших в обиду не даем.

- Гад… - смеется напарник.

Ему теперь много что придется делать за двоих: смеяться, шутить и дразнить окружающих, клеить девчонок, разнюхивать новости и сплетни, находить новое - музыку, фильмы и загадочные руины. Дело Тимура - все уметь, все мочь и вытаскивать второго отовсюду, куда бы ни занесли его длинный язык, дурацкое чувство юмора и неуемное любопытство.

- Я уже и не ждал, - подводит черту Дудкин. - Вовремя.

Они выходят в мир, где на них испуганно косятся даже те, кто раньше считал своими. Никого не интересует, что у них вовсе не было голоса в вопросах ратификации, а Александр Иванович был против насколько резко и твёрдо, что за неполный год они поневоле перезнакомились с большинством взрослых “перестроенных” России и их выводками. В батальоне перебывали десятки, включая иностранцев. Старые вызывали паралич, желание припасть к земле и слиться с нею. Младшие - острую, почти болезненную потребность изгнать чужаков вон из расположения батальона.

Потом они будут читать исследования и проверять по себе, по точности угаданных чувств. Территориальность, вертикальная иерархия. Фотофобия, аргентофобия, гемозависимость, религиозный невроз. Эйдетическая память. За зубодробительными терминами, в которых даже Санька ориентируется с трудом, они будут с жадным любопытством искать себя. Не найдут, пока не доберутся до исследований французского центра.

В их жизни, пока ещё ночной, хватает других забот. Страна с окончательно утвержденным названием Европейская Российская Федерация выигрывает одни кампании и проигрывает другие, но Турция - противник, сильно уступающий орору, голоду, окончательному краху инфраструктуры, погодным катаклизмам, болезням и техногенным катастрофам. Средняя Азия, Казахстан и Закавказье уже рухнули под напором этих сил.

Десять лет их батальон занимается всем подряд там, где потребуется. Они не только воюют, они занимаются тем, чего требует момент, от санитарных кордонов до строительства гражданских объектов, распределения гуманитарной помощи и охоты за бандами мародеров. Всё это напоминает двум молодым “вампирам” бесконечно затянувшийся и довольно муторный КВН, где они с Дудкиным в роли не очень веселых, но поневоле находчивых, а окружающий мир - в роли придирчивого жюри.

Александр Иванович долго не берет третьего ученика, говоря, что два едва не загнали его в гроб. Потом оказывается, что уже поздно: ЕРФ приняла Договор, а Дудкин процесс саботировал как мог. Теперь их положение довольно сомнительно, а уж квоту на нового “птенца” ему точно никто не даст. Нелегальный статус ещё прощается Тимуру с Санькой, но не простится новому. Оба нелегала с трудом ориентируются в конфликтах и интригах старших. Полковник держит их в неведении относительно своих забот и отношений с другими перестроенными. Нельзя сказать, что им самим очень хочется быть посвящёнными в тонкости этих отношений.

Они так и не понимают, с какой интриги или свары начинается история, лишившая их командира. Есть ли эта интрига, или виной всему неудачное стечение обстоятельств. Развязка наступает под Майкопом: они живы, потому что в последний момент Александр Иванович выкидывает их из горящей бронемашины. Они уже знают по себе: перестроенные не могут, не умеют рисковать собой. Могут только ошибаться в расчетах. Мгновение решает всё.

Их не добивают - наоборот, подбирают и лечат. Может быть, действительно во всем виноват внезапно прорвавшийся турецкий отряд. Еще до того они начинают слышать друг друга без слов, не так внятно как командира, но самое главное они могут не обсуждать. Выходят из госпиталя они уже связанными настолько, что устная речь становится вторичной, скорее развлечением, чем необходимостью.

Они подписывают согласие на зачисление в состав персонала ССН, потому что больше нет никакого смысла упираться. "С правами и обязанностями ознакомлен", подпись, печать. Они идут, куда их посылают: в военную прокуратуру, в отдел по делам перестроенных. Они вдвоём составляют две трети перестроенных во всей военной прокуратуре округа. Задача: ловить нелегалов и дезертиров. Дезертиров пока что нет. Нелегалы есть. Юридические курсы - должно быть, способ удержать двоих неподконтрольных больше никому бойцов в рамках здравого смысла.

Потом случается история Кривцова, города Ильченска и едва не убитого ими главного в ЕРФ “высокого господина” Рождественского. То, что это вышло случайно и по ошибке, не имеет никакого значения. Отныне они с потрохами принадлежат господину Рыбаку.

2036-2064

К 2040 году ЕРФ включает в себя территории Украины и Белоруссии. Военные действия закончены, государственная структура и законодательство окончательно утряслись. Период, именуемый Полночью и Третьей Мировой войной, окончен. На смену ему приходит эпоха с пока ещё не устоявшимся названием: Реконструкция, Великий поворот, Эра ССН, Посткатастрофа.

Место офицеров СБ, персонала ССН Фаттахова и Башкирцева в происходящем четко не закреплено. Они там, где велят насущная необходимость и воля господина Рыбака лично. Усиление санвойск, переговоры с последними нежелающими подписывать договор Сантаны, группа “Антитеррор”, криминальные расследования с подозреваемыми перестроенными, охрана стратегических объектов, городские и областные СБ и УВД, восстановленные с нуля…

Отстроенные заводы, проведенные вакцинации, обезвреженные нелегалы и пойманные маньяки чередуются с воспитанием, которым изволит заниматься Федор Федорович Рыбак лично. Мировая культура и всемирная история вкачиваются в напарников под давлением. Господин Рыбак, вовсе не похожий на интеллектуала, а походящий скорее на карикатурного депутата ныне забытой Госдумы, должно быть, задался целью сделать Фаттахова и Башкирцева двумя ходячими большими энциклопедическими словарями. Увильнуть или схалтурить невозможно: Рыбак знает сам всё, что спрашивает с них.

Тимур узнает, что не любит художественную литературу. Несмотря на все насмешки, он уверен, что лучше всего литература эта выглядит в кратком пересказе для школьников. Воду между ключевыми моментами сюжета он способен вообразить сам. Он любит, как и всегда любил, музыку, и за расширение горизонтов он даже благодарен. Ему по-прежнему совершенно неинтересно создавать что-нибудь самому, хотя он научился очень прилично рисовать, а способности перестроенного позволяют найти общий язык с любым инструментом. Ему неинтересно, не нужно. Всё, что связано с творчеством, принадлежит Саньке. Тимуру достаточно видеть отзвуки в нем.

Рыбак держит их подальше от обеих столиц, от взгляда и слуха нравного и злопамятного Рождественского, и оба этим довольны. Так много дел, так мало времени на глупости, которыми давно славится центр. Там образуются и ссорятся между собой кланы перестроенных, там в ходу не только тюремный словарь, но и тюремные обычаи. Если в тридцатых перестроенных на должностях глав районов или областей называли смотрящими в шутку, теперь шутки кончились.

В регионах, в общем-то, происходит всё то же самое. Перестроенным, особенно зрелым, свойственно становиться локальными диктаторами. Захватить территорию и обустраивать её согласно своим вкусам, не допуская конкурентов и не слишком интересуясь какими-то там законами - нормальная, естественная стратегия. Законы ССН способствуют этому как нельзя лучше, что, собственно, и неудивительно: кто их составлял-то? Всё учтено, всё включено, вплоть до склонности решать споры дракой. Правила для персонала ССН это позволяют. Те же самые правила позволяют превратить закон о самообороне в злую фикцию. Отбейся от одного - завтра к тебе придут двое: не запрещено. Убей при обороне птенца - не запрещено, но завтра к тебе и ко всем твоим близким придет его мастер. Тоже ведь не запрещено, правда?

А что центр? Что господа Рождественский, Волков, Рыбак, Коваленко? Их совершенно всё устраивает, пока районы справляются с планами реконструкции. По меткому наблюдению какой-то журналистки, в ЕРФ остались только два преступления: не выполнить план и подтасовать результаты. Первое простительно, второе - нет. Ты можешь делать что угодно в своей области, если ты выполняешь план, ты неприкосновенен, ты царь и бог.

Птенцов Дудкина отчего-то не радует эта “варкократия”. Особенно потому, что теперь они понимают, о чем тот говорил, пока их больше всего волновало, кто кому первым проломит голову.

К концу 50х годов оказывается что происходящее не радует не только их. Поколение, рожденное после Договора, видит в жизни только труд в две смены при перебоях со всем необходимым и обязанность покорно отдать жизнь, если этого пожелает господин или госпожа. Детей рождается много, и они почти поголовно растут в яслях-пятидневках и интернатах, вынесенных в наиболее благополучные регионы. Эти люди, особенно недавние подростки, не знающие привязанностей, не видящие впереди ничего, кроме убийственного труда или легкой ранней смерти, не боятся расстаться с жизнью по своей воле. Напротив, они считают это единственной доступной им роскошью: не отдать никому свою жизнь, растратить ее впустую.

До сих пор покушения на перестроенных были редки и в основном объяснялись местью и отчаянием. Кто-то потребил чью-то любимую жену и получил мину под машину или залп из огнемета в окно кабинета. Покушения были индивидуальными и по возможности аккуратными. Робингуды 40х и 50х пытались уничтожить своих обидчиков, в крайнем случае со свитой. Террор 60х был массовым, безумным, бессмысленным. Высокие господа редко становились единственными мишенями. Часто они и вовсе не становились мишенями. Кинотеатр, детский комбинат, торговый центр, спортивный комплекс - куда более резонансные цели…

В 2064 году Фаттахов и Башкирцев не имели отношения к антитеррористической деятельности. В городе Волгодонске, дыре на двадцать тысяч населения, в основном состоящего из беженцев и переселенцев, они оказались в связи с экстренной заменой ростовского смотрящего и с отдельным заданием от господина Рыбака лично. Прежний смотрящий был внезапно списан конкурирующим кланом, хотя банальную разборку пытались выдать за теракт. Вдобавок в области процветала незаурядная по местным меркам коррупция в службах чрезвычайных ситуаций. Общественные здания, которые получали разрешение на эксплуатацию, годились в основном под очень осторожный снос.

Единственный на весь город торгово-развлекательный центр был эталонным примером, и напарник отправился лично посмотреть на четырёхэтажное опасное для жизни чудовище. Он даже собирался заставить охрану включить сигнализацию, чтобы оценить эвакуационный потенциал центра при полной нагрузке: суббота, пять часов вечера.

И увидел явного смертника.

Он не собирался рисковать жизнью. Он не собирался жертвовать собой. Он попросту ошибся. Крошечная неучтенная ошибка в стандартном плане.

Бомба взрывается на пожарной лестнице, причинив минимальный вред.

Тимур видит всё это, и отныне обречён видеть, слышать, ощущать вечно. Его там не было. Он был там. Он знает, что в последний миг, когда уже ничего нельзя было сделать, и поздно отворачивать, Санька всё понял и успел рассмеяться. Внутри себя. На них двоих. Вслух - не мог уже успеть…

2064-2120

Гибель Александра Ивановича он прожил не вполне - сам балансировал на грани жизни и смерти, и все сминалось в единый ком разнообразного страдания. Теперь все иначе. Впервые он не чувствует в себе не только желаний, это давно привычно, но и сил выполнять необходимое. Что-то внутри, то, что всегда опиралось на “делай что должен” и находило силы под действие, выключилось, распалось, исчезло. Ему говорят “пройдет”, хотя он никому не жалуется, ему дают зачем-то отпуск на восстановление, хотя он и так не делает ничего.

Он только знает, что хочет выйти вон, подальше, туда, где ничего не напоминает о недавней жизни. Возможность перейти в Службу Рецивилизации подворачивается случайно. Такое пока еще не принято, но заместитель главы СБ ЕРФ Рыбак не удерживает его, а лично подписывает все нужные документы. Теперь дело Тимура - строить, и в первые годы ему приходится строить преимущественно себя. С фундамента, как и полагается. Просто соорудить что-то, чтобы выполнять свои функции, быть пригодным к работе инструментом.

60-е - десятилетие не только массового террора, но и период, когда у участников ССН впервые накоплено достаточно ресурсов, чтобы начать восстановление территорий, брошенных в период Полуночи. Площади, отданные распаду и мору, огромны. Западная и Центральная Европа устояли, хотя и дорого отделались, но остальным повезло меньше.

ЕРФ утратила выход к Каспийскому морю и Волгоград стал форпостом цивилизации в Нижнем Поволжье. Такими же форпостами становятся Уфа и Оренбург. Приуралье, принадлежащее ЕРФ, Белое и Северное море формально не потеряны, но заброшены. Территории к северу от Вологды и Ильченска не заброшены, но обезлюдели настолько, что могут считаться пустошами. Города превратились в вахтовые поселки при стратегических предприятиях. Через три километра от КПП таких поселков начинаются дикие земли, где браконьеры и вырубщики леса делят территорию с варками-нелегалами, религиозными сектами и общинами идейных противников ССН.

Все же где-то наверху рождается очередной безжалостный и точный расчет: пора двигаться на юг и юго-восток. Первые цели жизненно необходимы: Нижнее Поволжье и Каспий. Потом их сменят Приаралье, Каспийское побережье и Северный Казахстан. Везде, где на месте руин и бесплодных земель встают форпосты, стройплощадки, дамбы и шлюзы, линии ЛЭП, энергетические станции, есть доля труда Фаттахова.

Дни туго набиты событиями, они сливаются в месяцы и годы. То, чего он искал, переходя сюда, он получил вполне: некогда останавливаться. Некогда смотреть в стену. Некогда, даже его многопоточным сознанием перестроенного 50, а потом 60, 70 и так лет, смотреть внутрь. Да и не на что там смотреть. Он - функционал, мыслящий инструмент. Он учится нужному и учит других, планирует, контролирует, доводит до реализации. На второй и третьей площадке он заместитель, четвертая отдана ему в управление полностью.

Переворот 2120 года застает его в Москве, практически в эпицентре событий. Он выносит оттуда возобновление старого знакомства, летнюю ночь за бокалом вина и неожиданно живой беседой, и страх. Он потом только понимает, что говорить с Мелентьевым о прошлом и настоящем, о веке минувшем и веке грядущем его заставила краткая встреча лицом к лицу с Кесселем. Серое существо без ауры смотрит в никуда, напоминает бетонную плиту и самого Тимура. Оно хорошо фехтует и ничего не чувствует. Он хорошо строит и тоже не чувствует совершенно ничего последние полвека.

2121-2129

- Федерализацией? - спрашивает Фаттахов.

Господин Волков поднимает голову и смотрит на него в упор. Впервые, кажется. До сих пор они обходились обычным для старших взаимным ощущением. Фаттахов автоматически прикидывает свои шансы уцелеть, если его капризы все же разгневали главу его клана. О том, что у него, оказывается, есть клан, всегда был, и всегда рассматривал его как своего члена в Службе Рецивилизации, он узнал в месяцы после свержения Рождественского. Как и о том, что Аркадий Петрович - мастер его командира. Кто бы мог подумать; оказывается, кое-кто об этом всегда знал - Рыбак, например. И сколько-то лет - Мелентьев, гость из прошлого и почти приятель.

Шансов, конечно, нет, а расчетное время против Волкова - 0,7 секунды, если очень повезет. Дело, впрочем, не в долях секунды и везении. Он не понимает. Четыре года прошли легко и быстро. Он был персональным чистильщиком Волкова, работал там, где не требовалось распутывать слишком сложные узлы экономических интриг, контрабанды, работорговли и шпионажа. Этим занимались другие. Он действовал один. С первых дней перестроения он много усилий вкладывал в физическую подготовку, даже когда это стало не так актуально, как в годы службы в СБ. Он может, не слишком волнуясь за исход, в одиночку противостоять любому приуральскому или северному царьку и всей его свите. Он может вскрыть то, что они считают надежно защищенным убежищем. Электроника и оружие любят его больше, чем собственных хозяев.

Во время сдачи очередного рапорта Аркадий Петрович говорит “спасибо”, а потом предлагает выбрать из двух назначений совсем другого плана. Очередная глава закончилась, вот так, без спецэффектов. Оба назначения он никак не может соотнести с собой - ни должность в казначействе, ни место смотрящего за Оренбургской областью. Удивительно ему, что он говорит “нет”. Просто потому что не хочет этим заниматься. Волков отпускает его без слов, а через неделю вызывает вновь, и на этот раз он не предлагает, а ставит перед фактом. “Вы, Тимур Ирекович, займетесь федерализацией”.

- Возьмете какую-нибудь контору, хоть Агентство по делам национальностей. Или, - продолжает он, уловив бесконечное удивление Фаттахова тем, что, оказывается, в державе имеется и такое чудо. - Создадите что-нибудь свое. Возглавите и начнете работать. Задачи будете ставить себе самостоятельно. Направление я вам объясню, когда вернетесь со сметой через неделю.

Идея составления сметы под неведомое ведомство с неопределенными задачами нравится Фаттахову как верховой пожар в лесу. Он ловит Мелентьева, понимая, кому обязан назначением, и вытрясает из него общие контуры плана Волкова: привести название страны и ее устройство в соответствие, подойти к подписанию субъектами коллективного договора и подготовиться к посубъектной ратификации договора Сантаны. На индивидуальной основе, на условиях каждого региона, при поддержке общего центра. На первый взгляд идея кажется безумной. На второй, со всеми зубодробительными социологическими выкладками Сережи Мелентьева - гениальной. Возможно, это тождественные понятия.

Позволить каждому субъекту самостоятельно определять свои отношения с высокими господами, квоты, правила потребления и защиты - авантюра, которую будут подрывать извне, со стороны Аахена, и изнутри. Его задача сделать так, чтобы изнутри идея устояла.

Он приносит смету - и даже ничего не говорит про бубен.

Волков, конечно же, принимает его безмолвное подчинение как должное. Иного и не требуется. Четыре года назад Фаттахов согласился с тем, что Аркадий Петрович не особенно харизматичен, и это была сопляческая глупость или ошибка в ответ на заведомую провокацию Мелентьева. То, что есть у Волкова, гораздо больше, чем харизма. Он - воплощение осмысленности и целеустремленности, снаряд, летящий в цель. Считанных минут в его не ауре, поле, достаточно, чтобы зарядиться этим фоном. Тимур не знает, что это за цель. Ему не так уж и важно. На его долю хватает нужности и осмысленности через эту нужность. Он чувствует, как внутри заводится счетчик, отмеряющий долю жизни в нем. Каких-то четыре года, а уже процентов 25 точно есть.

Позже он узнает, что это за цель - выход в дальний космос, - и цель эта его не трогает совершенно, но к тому времени он видит, как наливаются жизнью первые контуры его планов. Эскизы обретают первые краски, пока еще акварельно-прозрачные, но если вглядеться в них, можно увидеть мир, жизнь в котором не кажется ему омерзительно несправедливой. Мир выбора и свободы, мир, в котором ночь принадлежит всем поровну. В другое время, в мрачном настроении - теперь у него есть настроения и их смена, он может себе это позволить - ему кажется, что он все тот же чистильщик Волкова; если это нижняя планка, то и она для него достаточно хороша. Заряд держит на лету.

2129 год не обещает принести ничего нового. Противостояние с Ниппоном началось давным-давно. Причины его усугубления в последнее десятилетие Фаттахову отчасти известны, отчасти неинтересны. Два настолько сильных члена ССН не могут не соперничать. Выпад главного ниппонского перестроенного, господина Уэмуры, против нынешнего старшего референта Волкова - скверный сюрприз и очередное ухудшение и без того скверных отношений, но ничего нового ввиду планов на Сибирь не представляет. Ответный шаг ЕРФ - не игра на обострение, а переход на качественно новый уровень: господин Уэмура покидает бренный мир. Не то чтобы Фаттахов хоть сколько-то сожалеет, о покойном референте он жалел куда больше. Дальнейшие события все же слишком остросюжетны по его меркам, остросюжетны и несвоевременны.

Официально господин Уэмура погибает от руки давнего соперника - Аркадия Петровича. Правда, в те самые часы, когда это якобы совершилось где-то в нейтральных водах Тихого океана, господин Волков пребывал на Байконуре, если только не почудилось Фаттахову то видеосовещание, которое Аркадий Петрович прервал ровно на середине собственной фразы без объяснений и уточнений. И если не померещилось ему отсутствие в те часы в Москве и вообще на территории ЕРФ бывшего референта Волкова, нынешнего подчиненного Рыбака по линии СБ, Вадима Габриэляна, со всей его командой.

Фаттахов с ним и его командой изредка работал, лично почти не пересекался, но о былых подвигах был наслышан и спрашивая себя, как четыре человека, хорошо, три человека и один Кессель, ухитрились выманить и угробить самого древнего старшего в ССН, сам же себе и отвечал: “Нашли бы как. Эти нашли бы”.

Следует же за этим немедленный вызов Волкова в Аахен, “на правилку”, как безо всякого юмора говорит один из помощников Фаттахова, и самому Тимуру приходится отправляться в тот Аахен. Не сразу, впрочем, через неделю с лишним. Аркадий Петрович занят. Мало кто знает, чем именно. Тимур знает: Волков не уедет из Москвы, пока не убедится, что жизнь человека вне опасности - и нет, человек не идет на экстренную инициацию. Не поэтому господин советник Волков проводит часы во владениях господина главы евроссийского подразделения Здравохраны Коваленко, который лично приглядывает за реанимационными процедурами. Даже по меркам клана Волкова такое внимание человеку - перебор, и в этом Фаттахов расходится с большинством членов клана. Нет никакого перебора, а вот мчаться в тот Аахен и давать отчет тамошним высоким господам вообще дело лишнее.

Когда поездка все же случается, он удивляется многому - тому, например, что Аркадий Петрович берет ответственность лично на себя, хотя озвучить правду, роль команды Габриэляна было бы выгоднее во всех отношениях: даже если статус в системе Аахена позволял бывшему референту бросить вызов господину Уэмуре, исход дела - такая фантастика, что претензии к человеку предъявлять не станет никто. Подоплеку объясняет Мелентьев: Ниппон эту истину не примет. Радуется многому - тому тону, который принял Волков в разговоре с аахенскими высокими господами. Но мгновения между тем, как Аркадий Петрович послал вызвавшего - и считай, всех - добротным русским матом, и толпа расступилась, освобождая им проход к анклаву, он запоминает не обычной скучной памятью перестроенного, а через призму торжества и редкостного, давно забытого или вовсе не испытанного доселе счастья.

Он не думает еще о том, чем аукнется этот неслыханный доселе расклад и на что он опирается. Он не отслеживает, что часть его радости связана с тем, что это гигантский шаг вперед в его плане, в плане, который он уже окончательно считает своим - шаг к миру, в котором он хочет жить. Он просто прикидывает, как они будут пробиваться отсюда силой, и знает: мы сможем.

Он даже слегка огорчен, когда их отпускают без драки.

А над миром восходит серебряная звезда проекта “Харон” и ставит увесистую точку в истории.

Огонь: прокурор

Много лет спустя он будет думать о себе как о самом типичном представителе своего народа и поколения.

Мальчик появляется на свет в Сан-Хуане, в Пуэрто-Рико, но не помнит этого. Он помнит себя лет с трех, уже во Флориде, уже сиротой, в одной из фостерных семей. Он считает себя американцем, но ему не дают забыть, что он пуэрториканец. К десяти годам у него толстое личное дело в органах опеки, скверный характер, навыки драчуна и пара диагнозов, призванных объяснить, почему Орландо Торрес не склонен сносить ни тумаки, ни домогательства взрослых и старших подростков. Он учился в двух десятках школ, посетил почти все приюты штата. Его обстоятельства ничем не отличаются от обстоятельств других мальчишек. Ему светит то же будущее, что и всем им: бандит, наркоман, наркокурьер, безработный.

Всю его человеческую жизнь определяют две встречи. В двенадцать лет он сначала встречает адвоката, очередного адвоката, но этот оказывается его однофамильцем, а потом католического священника, тоже очередного по счету, но этот говорит банальность, которая вдруг укладывается в мозгу юного Торреса: Сатана всегда найдет недостойное дело для праздных рук. Мальчик понимает, что добрую половину того, за что его бранят, бьют, отстраняют от занятий и возвращают в опеку он совершает от скуки. Скука наполняет руки и ноги невыносимым зудом. Ее можно убить только дракой, болью, скоростью, страхом. Он уже пробовал алкоголь и наркотики, они тоже спасали от скуки, но пока еще их достать сложнее, чем подраться.

Он хочет стать адвокатом. Он верит в то, что каждый, приложив достаточно труда, может добиться всего, чего угодно. Он американец в первом поколении. Он ни с кем не делится своим желанием, он уже понимает, насколько бредово и обидно для окружающих оно прозвучит.

Есть путь, который подсказывает ему все тот же священник: армия. Это значит, что к 17 годам он должен иметь законченное школьное образование и не иметь ни одной судимости. Задача кажется почти невыполнимой.

Следующие два года приносят понимание: учеба и спорт тоже могут убивать скуку. Это трудно, это непривычно, это бесит всех вокруг. Последнее его только радует. Когда мозги сводит судорогой, а руки ищут любой возможности запустить тетрадью в стену, помогает очередной “брат”, подвернувшийся под тяжелый кулак. Куда труднее не сорваться в свободное время. Слишком много всего вокруг. Его приятели грабят магазины, угоняют машины, торгуют наркотиками и всегда готовы поделиться весельем. Он видит это так, как привык: их толкают невыносимые пустота и скука жизни. Порой он, сомнительный католик, думает, что действительно видит Сатану. Назойливый зуд искушений, вроде бы невинных поступков, мелких глупостей, о которых никто не узнает. Истории, которые начинаются как “мы просто вышли пройтись”, а заканчиваются стрельбой и кровью. Это его мир, и он очень хочет его покинуть навсегда.

Он проходит по самой грани. Две силы перетягивают его как канат. Он отличный пловец и в очередной школе становится капитаном команды по водному поло - это скандал, потому что на место претендовали два парня с приличными биографиями. Он побеждает на школьном конкурсе проектов по истории. Он едва не попадается на угоне, закончившемся аварией, и на поджоге. Он чудом избегает попадания в специальную школу, избив очередного приемного родителя, который любил навещать по ночам младших воспитанников - ему почему-то верят, это непривычно, но иногда случается и такое.

Он является для сдачи тестов на вербовочный пункт с таким количеством рекомендательных писем, которые буквально вопиют “вы первый и последний шанс для юноши, пытающегося преодолеть судьбу”, что его там даже запоминают в первый день. Он очень хорошо проходит все испытания.

Служба оказывается лучше учебы, но ненамного. Скуки здесь не меньше. Пристойных способов бороться с ней, конечно, больше. Он выбирает столько, сколько может вытянуть, не выбившись из режима. В остальном ни его товарищи, ни обстановка ничем не отличаются от привычного. Все те же неодолимые зуд и пустота, заставляющие искать забвения, боли, недолгого адреналинового кайфа. Все тот же Сатана, ищущий опасное занятие для праздных рук. Спорт и все доступные курсы справляются намного лучше молитв и поста.

Он быстро понимает, что ему не особенно нравится армия, но это единственная доступная ему лестница к мечте. Еще он понимает, что помимо скуки у него есть второй персональный демон: справедливость. Желание утвердить ее немедленно, здесь и сейчас, силой. Он медленно, с куда большим усилием, чем требовалось для освоения математики, учится подбирать слова и ненасильственные способы. Он уговаривает себя, что это подготовка к выбранной карьере. Когда он однажды просыпается средь ночи, осознав, что той последней истории можно было избежать, собрав доказательства и пожаловавшись в опеку, и это было бы, конечно, не по уличным правилам, но безопасно и эффективно, ему кажется, что он родился заново, более удобным для себя самого и своих планов.

Снаружи стоят смутные тяжелые времена, но армия - герметичное образование, в которую новости просачиваются в последнюю очередь и словно через плотный фильтр. Форт живет своей внутренней жизнью. У штаб-сержанта Торреса нет времени на телевизор и новости в газетах или сети. Он, продолжая службу, наконец-то получает образование. Штаб-сержант Торрес, отличник, эталон и пример для подражания, прошедший без единого ранения сначала срок в Афганистане, а потом в Венесуэле, плюнул в душу командирам, отказавшись от всех военных учебных заведений, но начальство несколько утешилось, когда он выбрал заочный курс в университете из второго десятка и остался на службе. К 2022 году он закончил курс pre-law и всего-то три года отделяют его от вожделенных букв J.D. перед фамилией.

Ему пока что 27. Слова “ВОЗ признала пандемией распространение штамма ВИЧ CRF19” пока еще не значат ничего личного. Он согласен, что цепочка военных конфликтов, начавшаяся в 2012 году на Ближнем Востоке, достойна названия Третьей Мировой, а с момента первого применения ядерного оружия - Полуночи, но пока что основные бедствия происходят за границей США.

Два года спустя цифры и буквы в названиях штаммов значат гораздо больше. Два года спустя он лежит на койке в палаточном госпитале в Мексике и сквозь морфиновую радугу видит ее. Он знает, что скоро умрет. У армии его страны самая лучшая в мире полевая хирургия, но их разделяют карантинные кордоны, и об эвакуации речи быть не может. В местном госпитале не хватает врачей, санитаров, лекарств и питьевой воды, а с его ранением его могли бы не спасти и дома. Он умирает медленнее, чем хотел бы, но боли почти нет. Ему в очередной раз повезло.

Он видит ее лицо, фарфорово-белое. Его обтекают бледно-золотые волосы, похожие на водоросли. В ее скупом английском тяжелый акцент, а испанский он почти не знает. Ее зовут Клэр - имя, вероятно, не настоящее, она из Аргентины, и она совершенно не похожа на рассказы и байки о загадочных бессмертных суперсолдатах. Она похожа на хрупкого ангела, но у нее совершенно неангельская хватка ледяной руки. Она делает ему больно, чтобы удержать в сознании.

“Скорее всего, ты умрешь. Ты и так умрешь, конечно. Ты можешь выжить. Твоя жизнь изменится. Ты католик? Это плохо. Ты не будешь болеть. Ты будешь убивать, чтобы жить…”

На той стороне долгой ночи он встает даже без шрамов на развороченном взрывом животе и, как оказывается, в состоянии изрядной дезинформированности. Он не думал, что будет легко. Он не предполагал, что будет настолько странно. Шквал новой информации затапливает его мозг. Он знает, как трудно учиться поначалу, и как все делается легко потом, но пока что он учится заново всему. Ходить, не торопясь, брать предметы, не ломая, разговаривать с людьми, не испытывая желания убить или спросить, что означает тот или иной оттенок в сиянии вокруг головы, анализировать и называть запахи, о существовании которых он даже не подозревал.

Он пока еще пациент госпиталя, в котором работает Клэр, но вскоре она говорит, что не может с ним возиться, ей нужно много ездить, заниматься делом, а он знает уже все, что нужно. Она соглашается только вернуть его домой через кордоны.

Армия не рада обнаружению пропавшего без вести штаб-сержанта Торреса в его новом статусе. Армия не знает, что с ним делать. Кто он теперь - ветеран, инвалид, ценный для науки экземпляр, суперсолдат? Несколько таких как Клэр работают на правительство, но явление штаб-сержанта Торреса создает прорву бюрократических проблем, а его упрямство и законченный курс pre-law позволяют ему создавать проблемы осознанно. Он, может быть, готов оставить службу, но он хочет достаточно много. Все, что полагается ветерану.

Другая проблема состоит в том, что ему нужно кого-нибудь убить, а он не имеет ни малейшего желания переходить черту законности. Возможно, жажда за пару недель покончила бы с его упрямством, но прямо в госпитале, где он пока что пребывает, случается происшествие. Спятивший пациент с острым ПТСР захватывает заложников. Пока принимаются официальные положенные меры, пациент Торрес просто заходит в палату достаточно быстро, чтобы псих не успел ничего сделать заложникам. Потом ему долго объясняют, каким безответственным идиотом он себя показал, но где-то начинают крутиться шестеренки.

Довольно скоро быстрый, крепкий и устойчивый ко всем штаммам ВИЧ штаб-сержант Торрес нарасхват. Он готов проходить одно, другое, третье обучение - полиция, SWAT, ФБР, готов выслушивать всех, кто не понимает, что он представляет из себя, хотя большая часть обучения полезна и интересна. Ему нужно место в жизни и убивать, чтобы поддерживать эту жизнь. Иногда вооруженные грабители или террористы гибнут во время таких операций. Иногда нет. Его новые способности делают его крайне наблюдательным. Проблема в том, что штаб-сержант Торрес не хочет быть суперсолдатом. Он по-прежнему хочет быть адвокатом.

Много лет спустя он поймет, что именно его путь заложил шаблон карьеры для молодых перестроенных.

Таких постепенно становилось больше, и возникали два вопроса: как обеспечить их необходимым и как использовать с максимальной выгодой. Ответ напрашивался. Один перестроенный, даже будучи ограничен по времени применения, мог без ущерба заменить целый отряд обычных людей. Он мог обнаруживать оружие, взрывчатку или наркотики, определять ложь и восстанавливаться от самых тяжелых ранений за считанные дни.

Люди были нужны везде. Удивительно легко и быстро новый ВИЧ, прозванный “орором”, проник в США с юга и востока, по вирулентности напоминая ветрянку. Он выкашивал целые кварталы и города. Развитие событий словно насмехалось над всеми выдумками сценаристов и писателей, доказывая, что реальность может быть гораздо хуже любого воображения. Голод, эпидемия, бунты и парочка переворотов, экологическая катастрофа, потеря части территорий из-за атомной стерилизации становятся обыденностью. Военной полиции, в которой в итоге оказался Торрес, было чем заняться. Как и всем прочим.

В 2046 году, после очередного переворота, США ратифицируют договор ССН, пресловутый договор Сантаны. Условия выторгованы с трудом, но радикально отличаются от принципов, на которых перестроенным обеспечивается потребление в Европе и Ниппоне. К этому времени в стране уже практически сложилась система “шерифов”, следователей, криминалистов и спецназовцев в одном лице. Они же становятся и исполнителями - но не своих арестованных.

Ратификация договора едва не становится поводом к новой гражданской войне. Причин куда больше, чем официальное признание власти перестроенных, да еще и диктат из какого-то заокеанского германского городишки. Расформирование армии по условиям договора бьет по национальному достоинству. Разрушение инфраструктуры - по желудку. Голод, холод и отсутствие перспектив создают прекрасную почву для фантазий о власти вампиров. Раньше это слово почти не звучало. До ратификации отношение к перестроенным было заметно лучше, но над этим феноменом Торрес - теперь к таким как он, вывертом какого-то журналиста обращаются olderman, не то переделав европейское “старшие”, не то плохо владея орфографией, - пока не задумывается.

Он вообще мало о чем задумывается вплоть до 2089 года. У окружного судьи Апелляционного суда четырнадцатого округа КШСА вполне хватает других забот на недавно присоединенных территориях бывшей Мексики. Ратификация позволила ему не привязываться к спецоперациям ФБР и полицейским акциям, хотя периодически еще приходилось отдавать долг гражданина в случае прорывов эпидемии и прочих происшествий. Все же ему удалось сделать карьеру в юриспруденции. На несколько лет он даже стал адвокатом, но в год Бостонского восстания был окружным судьей на новых территориях, и в тот же год по итогам событий, разбора событий и скандалов, перестановок, подъемов и крахов карьер, последовавших за тем и другим, оказался генеральным прокурором штата Нью-Йорк.

До этого момента внешнего мира словно бы и нет. Там что-то происходит, конечно. Оттуда приходят болезни и лекарства, новые знания и запреты. Там странные законы и правила жизни. Генерального прокурора Торреса, неизобретательно прозванного еще в четырнадцатом округе Сторожевой Башней, внешняя политика интересует лишь в той мере, в какой касается его дел. Осмысляя Бостонское восстание, его хронологию, реакцию на него и все последующее, он вдруг начинает видеть карту иначе. Европа, Ниппон, ЕРФ, Сибирь становятся не призрачным фоном для жизненно важной местной политики, а полноправными фигурами в его восприятии. Нельзя сказать, что этим он обязан должностью. Она не требует досконального понимания мировой политики конца 21 века. Изменение перспективы случается само собой.

К 2089 году особенности гражданской войны с собственным населением были для правящих кругов КШСА не чем-то древним из уроков истории, а довольно свежим опытом, для многих личным. Два десятилетия пандемии отбили у тех же кругов страх перед точечным применением чистого ядерного оружия на своей территории. Расчет, который привел к ударам, положившим конец Бостонскому восстанию, был вполне ясен генеральному прокурору, и он соглашался с тем, что в сложившейся ситуации это было наиболее гуманное и экономное решение. Механизм, который привел к такому итогу, вызывал у него слепое бешенство, знакомое по школьным годам.

В узком кругу он называл сложившуюся к 2080м годам политическую обстановку “голливудским тоталитаризмом”. Нельзя сказать, что Экономический совет построил действительно тоталитарный режим, хотя доля вмешательства и контроля государства, по оценкам Торреса, зашкаливала и превосходила всякие разумные пределы. Причины были в основном экономическими. Страна не восстановилась до конца, откатившись по большинству показателей куда-то в конец 19 века, и государство боролось с этим как могло, попутно снося на своем пути слишком многое. “Диктатура фудстэмпов”, воспитание, отталкивающееся от “уроков Полуночи”, система коллективной ответственности домовладений, старые и новые национальные трагедии толкали общество к развитию системы тотального контроля. Альтернативой было только выживание в одичавших регионах, но и туда норовила прийти цивилизация. Конечно, это порождало сопротивление. Конечно, наиболее упрямые несогласные обитали на Восточном побережье.

Как обсуждение идеи законодательного разрешения добровольной эвтаназии по медицинским показаниям с содействием перестроенных переросло в обсуждение добровольной эвтаназии вообще, отследить было несложно. Можно было также пересчитать по головам ораторов, которые не видели в этом ничего дурного, а возможности коррупции считали не большими, чем при действующих правилах. Как все это переросло в обсуждение необходимости и полезности ввода категорий по образцу Западной Европы и Ниппона, тоже было очевидно. Достаточное количество доброхотов аргументировало это вполне понятным всем образом: если у каждого судьи есть план по количеству приговоренных к смертной казни - по дюжине преступников для судьи, его шерифов и всех перестроенных округа, - то в итоге казнь за переход улицы на красный сигнал делается не шуткой, а реальностью. Категория ”возможного потребления” на определенный период - прекрасный шанс взяться за ум и начать новую жизнь. Буферная зона между безалаберной или преступной жизнью и смертью. Строгая рука помощи, протянутая заблудшему члену общества…

Как, где, чьим недомыслием или провокацией это перешло в идею перевода в ту же категорию всех иждивенцев, включая не только безработных, но и пенсионеров, выяснить задним числом не мог никто. Новая Англия вспыхнула как стог сена, к которому поднесли спичку. Господин Торрес вполне разделял позицию восставших: эту дверь открывать нельзя ни при каком случае. С методами аргументации он согласиться не мог никак, впрочем как и с контраргументами федеральной власти.

Ему вдруг открывается, насколько неоднородно отношение населения к перестроенным в зависимости от того, представляют ли они местную или федеральную власть. Наш храбрый шериф Джонни и злобные упыри Совета прекрасно совмещаются в одной голове гражданина. В Бостоне происходит сдвиг: злобными упырями признаются все перестроенные. Популяция Новой Англии не сходит на ноль только чудом, но она доходит почти до нуля, и этот реальный геноцид не волнует никого на фоне теоретического потребления любимой бабушки.

Господин Торрес не удивляется, он видел слишком многое - и подобное, и худшее. Удивляется он потом, когда расследование и наказание не ограничиваются реальными причастными, а переходит в профилактику и частым гребнем проходится по всей территории КШСА, выметая не только сомнительные организации, но и случайно подвернувшиеся студенческие кружки и религиозные общины. Ему самому приходится быть осторожным в высказываниях и действиях: ожог слишком свеж. Он всё равно обзаводится репутацией ультраправого. Позиция “мы не можем допустить попрания закона даже в отношении восставших, и мы не должны изменять законы даже при том, что они защищали их неизменность” приносит ему множество противников в самом широком спектре, но и своих сторонников. Генеральный прокурор штата Нью-Йорк, как и требует должность, становится крупной фигурой во внутренней политике. Он вполне готов к этому этапу.

Впервые он смотрит на другие страны ССН не краем глаза, а внимательно, анализируя и сравнивая. То, что он видит, пугает его не само по себе, а поскольку связано с его страной системой сообщающихся сосудов. Оттуда приходят идеи и обычаи. Ниппон, где перестроенных считают чем-то вроде наемных богов. Западная Европа, где воскресла идея сверхчеловека. ЕРФ, где смешалось обожествление и почитание. Объяснение про “стокгольмский синдром”, заставляющий жертву обожать агрессора, понятно, но недостаточно ёмко описывает все происходящее. Если бы генеральный прокурор Торрес мог, то обрубил бы одним ударом эти отравленные щупальца.

Он не делает резких движений. Он наблюдает и ищет доказательства, устанавливает взаимосвязи и собирает информацию. Он определяет карту влияний, составляет списки агентов, лоббистов и искренних пропагандистов. Вычисляет долю интересов каждой стороны. Преобладает Ниппон. Этой державе мало зон контроля и степени влияния на Южную Америку, мало присвоенных в хаосе Полуночи и Реконструкции территорий от Китая до Флориды, она хочет видеть КШСА среди своих владений, и у нее есть множество союзников внутри страны. Декадентская Западная Европа пытается подражать Ниппону, но преуспевает меньше. ЕРФ, мрачное болото с фантастически эффективной экономикой, больше увлечено расширением влияния в Евразии, в том числе, на свою бывшую часть - Сибирь, кучу научно-криминальных анклавов и форпостов.

Он порой встречается лицом к лицу с их лидерами. Господин Уэмура, господин Рождественский, плеяда западноевропейских перестроенных - все они стары, прошли инициацию задолго до Полуночи. Все они безумны и оставляют за собой стойкий шлейф запаха сумасшествия. Все они плоды той самой скуки, доведённой до абсолюта бессмертием. Его собратья по приютам Флориды и первым годам службы могли бы стать такими же, не умирай они намного раньше от недостойных дел праздных рук. Господин Сен-Жермен несколько отличается от них. Он древнее и не кажется откровенным скверным безумцем, маньяком, готовым громоздить вокруг себя психопатические ритуалы и культы.

Ему не раз делают самые заманчивые предложения. Он посещает Ниппон по приглашению господина Уэмуры, и ему не приходится даже прятаться за маской. Достаточно быть собой, просто собой, тем же, что и дома. Он до смешного молод в сравнении с хозяином, невежественен, не мудр и не элегантен. Он американец в первом поколении, солдат и судья, и музейная атмосфера дворцов и храмов его не пленяет. Он производит ровно то впечатление, которое хочет: примитивный варвар, ограниченный твердолобый законник и фанатичный патриот своей некогда могучей, а теперь упадочной державы. Он не наживает опасного врага, потому что признан недостойным вражды обожествленного психопата в многослойных одеждах.

Господин Рождественский, спятивший от неограниченной власти гангстер, отчего-то с первого взгляда назначает его добрым приятелем. Это довольно неприятно, потому что приводит к фамильярным предложениям развлечений, которые плохо укладываются в голове господина Торреса. Типаж этот знаком ему с детства, как и правила обращения с подобными ему. Господин Рождественский, достойное продолжение всех правителей своей несчастной страны, остаётся доволен знакомством, что означает необходимость быть втройне внимательным к подтексту дружеских жестов.

Генеральный прокурор штата Нью-Йорк имеет достаточно возможностей для реализации своих представлений, и впервые у него есть время и силы для постановки не личных целей и не сугубо тактических задач. Он больше не ограничивается решением уже обнаруженных кем-то проблем. Он вскрывает их сам и сам предлагает пути решения, постепенно разрабатывая стратегию. Тактические приемы разрабатывают единомышленники, команда и некоторые инициированные им перестроенные. Он не пользуется европейским сленгом. Он не хозяин, а они не птенцы, они - подчинённые, не более того. Его солдаты.

Постепенно вырисовывается цель: достижение фактической независимости и выход из ССН. Для этого необходимо многое. Обеспечить безопасность, лишив ССН возможности нанести карательный удар. Этого можно добиться, вернув себе захваченные Ниппоном территории, в первую очередь - Флориду с ее наполовину достроенными ракетными пусковыми установками. Межконтинентальные ракеты в конце 21 века никто использовать не станет по простой причине: их больше нет. Те, что не заржавели, уничтожены много лет назад. Управляемый безумными перестроенными мир имеет и некоторые достоинства. Ненависть к оружию массового поражения - одно из них.

Выход из ССН позволит не только избавиться от чужого безумия, но и вернуть контроль над ресурсами, которые КШСА отдает на так называемую рецивилизацию. Это довольно красивое слово для окультуривания очередной зоны влияния Ниппона или ЕРФ. К сожалению, зоны интересов КШСА всегда стоят в самом низу списка приоритетов. Избавившись от этого бремени, они могли бы за десяток лет закончить присоединение бывших мексиканских штатов и пустить средства во внутреннюю экономику.

Двадцать пять лет спустя у генерального прокурора Торреса ещё нет всего необходимого для финального решения, но план выполнен примерно на 80%. В этот момент и начинается история, впоследствии названная “заговором математиков” или “Нью-йоркским инцидентом”.

Всё началось, как и в случае Бостонского восстания, практически на пустом месте, и вовсе не в штате Нью-Йорк. Группа математиков-теоретиков что-то открыла, группа математиков-прикладников разработала некий метод анализа на основе открытия, а социологи из какого-то университета применили его и написали некую неудобоваримо научную статью, опубликовав ее в ежегодном университетском сборнике.

Сборник попался на глаза неким активистам непонятно какого жанра, и из всей научной белиберды они усвоили только выводы, и ими немедленно поделились с общественностью через сети. Как докладывал господину прокурору помощник, вывод был перевран на корню, и скорее всего, нарочно. Звучал он не слишком ново и оригинально: управление перестроенных и потребление преступников дурно влияет на общество. То ли потому, что за выводом стояло имя университета и непонятные, но солидно звучащие расчеты, то ли потому, что к 2113 году экономика КШСА ощутимо катилась ко всем чертям, вывод стал необыкновенно популярен среди всех мало-мальски недовольных граждан, а таких было достаточно. К тому же, вывод был украшен прогнозом, и по мнению всё того же помощника, вполне корректно переданным, согласно которому в ближайшие полсотни лет всё должно было кончиться большим кризисом, сравнимым с Полночью.

Тем не менее, статья обрела настоящую популярность только после того, как пара научных журналов отказалась ее публиковать под какими-то недостаточно убедительными предлогами. Авторы разослали ее широким фронтом, получили ещё несколько отказов, кто-то связался с руководством их университета, их вызвали на беседу и недвусмысленно намекнули на что-то. По мнению одних, злокозненные учёные провокаторы вполне понимали, что делают, по мнению других, как раз ничего не понимали, но вот тут-то пресловутая статья отправилась на публикацию в Лондон, и, конечно, была принята в печать, и отправитель был уволен, разозлился и опрометчиво изложил всю историю в личном влоге, снабдив ее мощной дозой негодования, домыслов и параноидальных предположений. Скандал за сутки стал международным. Статья, выводы и история публикации стала темой очередной рассылки европейских подпольщиков самого радикального жанра. Обвинили в этом, разумеется, авторов статьи.

Общественное мнение КШСА разделилось на две крайние точки зрения: “все эти ученые безответственные сволочи и подлые заговорщики” против “очередное покушение правительства на свободу слова”, и целый спектр между ними. Последовали пикеты сторонников, пикеты противников, потасовки между разными пикетчиками, драки с полицией, аресты, скоропалительные приговоры с применением принципов коллективной ответственности и всё тому подобное.

Когда ситуация попадает в поле зрения генерального прокурора Торреса, оно представляется ему достаточно банальной историей о глупости, взаимном накачивании враждебности, инфантильном упрямстве и паранойе, питаемой дефицитом витаминов в рационе. Через некоторое время он видит ее уже иначе. Те, кто давно числится в его списке агентов влияния господина Уэмуры, они же одновременно и те, кто набрал максимум влияния после Бостонского восстания, совершенно сознательно усугубляют ситуацию всеми методами, от публикаций в прессе до арестов по сомнительным поводам. План достаточно очевиден: довести охоту на ведьм до апогея, спровоцировать беспорядки и повторить зачистку, усилив свое влияние и добившись изменения законодательства в сторону введения категории “антиобщественное поведение”. Впрочем, их истинная цель - постепенно синхронизировать законодательство с ССН вплоть до пункта о свободной и возмездной эвтаназии.

В КШСА, в отличие от европейской и азиатской частей ССН, не существовало ни свободных охот, ни иных разрешенных способов отдать свою жизнь без приговора суда. Тем не менее, почти каждый перестроенный старше пятидесяти лет знал вкус добровольной жертвы. Некоторые ещё помнили Лотерею, закрытую через пять лет существования за фантастический размах коррупции. Другие предпочитали туризм в Европу или Азию. Удовольствие, со всем бюрократическим оформлением и полулегальными компенсациями, обходилось дорого. Тем не менее, по мнению большинства туристов, оно того стоило. Дороже стоила только нелегальная сделка на территории Конфедерации, и риск неизбежного “отчисления” придавал крови особенный вкус.

Когда-то господин Торрес посвятил много лет борьбе с подобными сделками. Более всего его удивляло, что приходилось преодолевать сопротивление не столько перестроенных, сколько людей. “Разве я не хозяин своей жизни? Разве я просто скотина, которую правительство откармливает, доит и режет по своему разумению? Если я не властен над своей смертью, то разве я свободный человек?”

Тем не менее, и господин Торрес знал особенную силу, которую несла в себе добровольно отданная жизнь. Даже отличная долгая охота на какую-нибудь редкостную мразь, закоренелого бандита, не могла с ней сравниться. Поэтому среди перестроенных КШСА существовала мощная коалиция за полное соблюдение договора Сантаны без локальных поправок. Аахен поддерживал их и они были лучшими союзниками Аахена. Коалиция искренне считала его ханжой и лицемером, но возражения строились в первую очередь на тех же пресловутых правах граждан распоряжаться своей жизнью и смертью по своему вкусу. В общинах с сильным религиозным влиянием эти аргументы были менее в ходу, зато там процветали еще более интересные идеи выборной жертвы во благо всей общины.

Ситуацию с математической статьёй есть кому подогревать. Генеральный прокурор Торрес видит, к чему идёт дело, видит, что развитие событий грозит отбросить его планы даже не к начальной точке, а много дальше. Настолько явная победа Ниппона может стоить ему самому жизни. К сожалению, он не может противостоять им открыто, а пассивные меры недостаточны. В его штате не происходит достаточно явных попраний закона там, где он может вмешиваться и противостоять федеральной власти. События, меж тем, набирают обороты. В его руки попадают списки для будущих арестов, и в перечне значится чуть ли не половина профессуры Новой Англии. Часть из них контрактники из Европы. Когда они пытаются покинуть страну, обнаруживается, что все они и члены их семей внесены в непонятно кем на непонятно каком основании составленные списки запретов. Провокация очевидна и дурно пахнет, привлекая внимание Аахена.

Впервые в жизни Орландо Торресу нужно чудо. Меньшим не справиться. Он всегда был никуда не годным членом церкви, давно считавшей его отродьем Сатаны, и не слишком жалел об этом, но сейчас ему нужно, чтобы молнии с неба прицельно поразили примерно три десятка перестроенных КШСА - агентов влияния, их приспешников и простых идиотов. Ресурсов для переворота у него нет. Господин Торрес порой косится на небо и думает, что там никого нет и все они никому не нужны. Бог давно ушел из зрительного зала своего театра.

Человека по имени Эндрю Алекзандер Кессель генеральный прокурор Торрес сначала видит в новостях, и его там появление, и обрамление появления имеют непосредственное отношение ко всей истории. Мистер Кессель с компанией коллег отмечает что-то в пабе, попадается корреспонденту и на дурацкие его вопросы дает едкие шуточные ответы, заканчивается же все хоровым исполнением разухабистой застольной песни в ответ на вопрос о смысле жизни ученого. История истерично раздувается с общим смыслом “все они такие, и это в то время как...”. Второй раз господин Торрес встречает его лично, поскольку у господина Торреса, как и у многих перестроенных КШСА, есть традиция минимум раз в день выходить на улицу подобно всем прочим, без охраны и свиты. На выходе из его любимого паба мистер Кессель, безответственный прожигатель жизни, вдруг обращается к генеральному прокурору Торресу.

Посланное ему чудо выглядит как жилистый и мало похожий на кабинетного ученого человек средних лет, усталый и на взводе, редкостно обаятельный и, совершенно явным образом, искренний. Это не провокация. Мистер Кессель в тех же списках, и он не пытался покинуть страну, но вот его жена и дети пытались. Безуспешно, конечно. Он ни слова не говорит об этом. Он предлагает решение, которое Торрес пытался выклянчить у неба и не просит взамен ничего, кроме смерти. В нем до предела раскалено обреченное достоинство человека, идущего на подвиг.

Через неделю генеральный прокурор Торрес лежит под завалом в подвале цитадели Нью-Йорка. Он обезопасил себя в достаточной степени. Вряд ли ему грозит гибель, а тем более - разоблачение. Нападение затягивается, и это внушает надежду, хотя лёжа в саркофаге, он думает о том, что чудо чудом, но в сложной ситуации он отреагировал как в детстве, кулаками, потому что не видел иных вариантов. Может быть, они и были, но если их не видишь, их нет.

Когда его наконец откапывают, ему требуется некоторое время на восстановление, а когда он обретает способность действовать, ситуация и лучше, и хуже, чем он ожидал. Цели достигнуты: намеченные жертвы погибли, дорога открыта. Локальный хаос, которого следовало ожидать, удивляет. Он был готов к тому, что операция по освобождению цитадели пойдет криво и косо, поскольку мэр, начальник полиции, глава спецназа полиции, представители ФБР и АНБ больше будут озабочены тем, чтобы добыть все лавры себе и свалить все ошибки на других, а на худой конец просто не дать другому стяжать славу. Это входило в расчет. То, что в качестве объяснения событий в прессу пойдет официальная версия о падении гостиницы - не входило.

Генеральный прокурор штата Нью-Йорк восстаёт с одра болезни во вполне понятном всем негодовании и жажде крови, которую не удовлетворяют восстановительные жертвы. Он объясняет, что с такой версией они дождутся введения прямого управления из Аахена, и не за враньё, а за продемонстрированное миру неумение складно и компетентно врать. Всё, что происходило, было зафиксировано сотнями спутников, в том числе и частных, позволяющих читать по губам любого участника событий, и выдать теракт за обрушение здания не удастся. Зато вполне удастся показать всем, что они легкая беспомощная добыча.

Параллельно он ищет уцелевших после панического штурма террористов, и обнаруживает их недостачу, а заодно и отсутствие некоторых уцелевших перестроенных в зоне видимости. Недостает также тел некоторых участников конференции, как подозреваемых ранее, так и нет. Он проводит совещания и пресс-конференции, навязывая растерянному обществу свою трактовку: “это варварское преступление, но оно будет расследоваться строго по закону” - для прессы, “полюбуйтесь, до чего доводит игра в тоталитаризм под дудку Ниппона” - для правящих кругов, а параллельно пытается понять, куда делись пленные террористы и возможные свидетели.

Неделя после теракта кажется вечностью над пропастью. Он ходит по грани, задевает слишком много интересов и амбиций, расталкивает слишком многих и злоупотребляет положением жертвы и должностью. Он не сомневается, что господин Уэмура знает, кто устроил теракт и устроил всё так, что из его сторонников уцелели немногие наименее опасные. Господин Уэмура, конечно же, не простит поражения. Потом прибывает господин Сен-Жермен с целой комиссией экспертов со всего ССН, и Торреса посещает мысль о том, что господин Сен-Жермен прекрасно знает, кто помогал террористам, но совершенно не настаивает на наказании виновного. Его всё устраивает. Баланс восстановлен, влияние Ниппона сокращено, влияние Западной Европы усилится. В ближайшее время это устраивает и господина Торреса. Потом он избавится и от этого бремени.

В тот же день находится и мистер Кессель. Пропажа оказывается делом рук службы безопасности цитадели Нью-Йорка, а из Кесселя они надеялись добыть как именно ему удалось вскрыть извне системы защиты цитадели. Комиссия, привезённая Сен-Жерменом, уже установила, что системы эти были и вполовину не так хороши, как обещали разработчики, связанные с главой СБ родством и бизнесом. Масштабы коррупции поражали воображение и вполне стоили той суеты, которую устроила служба безопасности, чтобы обелить себя и свалить всё на гений террористов. С гением у них вышло даже смешнее, чем ожидал Торрес. Никто так и не понял, как именно порция информации была введена во внутреннюю сеть. Все, как ему и обещал пропавший мистер Кессель. Искали везде, только не в программном обеспечении вентиляции. Мистер Кессель, правда, уже был непригоден к расспросам.

Поводом к безоговорочному, по лучшим традициям Аахена, отчислению становится не коррупция и не попытки ее скрыть, а то, что во время нелегальной, мимо Службы Перестроения, инициации двоих террористов, погибли двое подозреваемых или свидетелей.

О попытке инициации генеральный прокурор к тому времени уже знает, поскольку едва ли не на третий день к нему поступает доклад директора одного из двух американских центров перестроения, и суть доклада понятна не сразу. К директору обратился глава службы безопасности цитадели Нью-Йорка с запросом на разрешение инициации некоего гражданского лица в обход традиционной процедуры отбора и подготовки. Директор отказал, ему угрожали и шантажировали, но потом прекратили разговор и более к нему не обращались. Господин Торрес знает, зачем такое может понадобиться: доступ к памяти младшего перестроенного. Это говорит ему о том, что тщательно подготовленное алиби и контробвинение в клевете не пригодятся. Они не заставили человека говорить. На случай обвинения со стороны кого-то из проворовавшихся сотрудников службы безопасности у него есть аргументы: вы врёте, никто не может подтвердить ваши фантазии, а если несчастный нелегально инициированный мистер Кессель и говорит то же самое, то это лишь потому, что вы внедрили в его мозг ложные воспоминания. В том, что директор центра перестроения поддержит его версию, господин Торрес не сомневается. Служба Перестроения не выносит покушения на свои прерогативы, а попытки давления не остаются безнаказанными.

Чудо господина генерального прокурора оказывается долгоиграющим и странным. Человек находится живым, а глава службы безопасности - мертвым. После неудачной попытки, повлекшей за собой смерть инициатора, Кесселя зачем-то попытались не устранить, а довести до конца процесса, подкинув ему одного из свидетелей в качестве добычи. Должно быть, к тому моменту похитители окончательно запаниковали и утратили способность мыслить логически. Результат - спонтанная потеря симбионта и переход человека в статус непонятного феномена. По крайней мере, расстрел при попытке к бегству он пережил лучше чем мог бы новый перестроенный на его месте, однако при обследовании ни светочувствительности, ни аргентофобии не проявил. Впрочем, он вообще ничего не проявил, будучи в кататоническом ступоре, из которого его не смогли вывести стандартные средства.

Конечно же, комиссия господина Сен-Жермена забирает его с собой для дальнейших исследований. Господин Торрес не может возражать, когда Сен-Жермен сообщает об этом.

В следующие за этим годы господин Торрес, уже член Экономического совета КШСА, а впоследствии и его председатель, внимательно следит за исследованиями феномена по имени Эндрю Алекзандер Кессель. Никто не удивляется: общеизвестно, что одному из террористов удалось ускользнуть от мстительного и злопамятного господина Торреса, и многие готовы поставить на то, что Торрес рано или поздно дотянется и заполучит феномен в свои руки. Глава правящего органа КШСА не боится разоблачения, но ему непонятно, как и, главное, зачем человек сумел промолчать. Орландо Торрес не рассчитывал ни на что подобное, они не договаривались о том, что заведомо невыполнимо. Когда любопытный для науки феномен всплывает в ЕРФ, купленный за большие, нет, за фантастические деньги русским Волковым, господин Торрес начинает подозревать, что его провели. Когда посредством феномена, уже носящего форму СБ ЕРФ, безумный гангстер Рождественский отправляется на тот свет, а Волков становится царем ЕРФ, господин Торрес практически уверен в этом. Он давно уже знает, что Кессель был одной из значимых фигур в подготовке к захвату Флориды. Временные рамки отодвигаются и планы меняются так, чтобы ЕРФ не могла им помешать, опираясь на информацию, полученную от Кесселя.

Пятнадцать лет спустя после Нью-йоркского инцидента у него всё готово для отделения. Ситуация позволяет отдать приказ о начале операции “Watchbird”. Основные противники внезапно сходят со сцены, их преемники пока достаточно вменямы или попросту не взяли ещё власть, он достаточно успешно обменял молчание на молчание и бездействие на бездействие. И у него есть Дженет.

Он брал на инициацию тех, кого ему предлагали, и если специалисты не возражали, соглашался и он. Всякий раз это был странный опыт, не похожий на предыдущий, но он не чувствовал угрозы и воспитание очередного молодого перестроенного не было ему в тягость. По крайней мере, он уделял им гораздо больше внимания, чем в своё время уделила ему Клэр. Где она, он понятия не имел, только знал, что она жива, потому что не ощутил пока что ее смерти. Она, вероятно, удалилась с радаров ССН достаточно надёжно, хотя он не искал ее намеренно. Он никогда не испытывал к младшему поколению, которое вводил в новый мир, ничего кроме обычной заботы и симпатии наставника. Они уходили в самостоятельную жизнь, некоторые потом возвращались, пройдя стандартный путь службы в полиции, армии или санитарной службе.

Дженет, одну из оставшихся террористов, уцелевших после теракта и захвата цитадели спецназом, он встречает в тот же день, в который прибывает господин Сен-Жермен, а следствие обнаруживает Кесселя. Всё это складывается в предложение мисс Смит сменить форму существования и перейти на службу к тем, кого она недавно весьма успешно пыталась уничтожить. Он знает, что говорит под запись, и для внешнего мира у него есть объяснения: идея с памятью хороша и интересы следствия будут обеспечены, это крайне выгодно смотрится в пропаганде, да и вообще это довольно ценный специалист, к тому же, изначально из Британии, так что отпустить ее туда со всем, что она знает, мы не можем, а если Лондон потребует, возникает неприятная коллизия.

На самом деле, это что-то вроде телепатии. Он ни слова не говорит и даже не намекает о своем знакомстве с Кесселем, как не говорит и все последующие годы. Он не говорит о своих планах на будущее. Когда он пересматривает запись, он вообще удивляется тому, какую скучную стандартную, отработанную на тысячах дел чушь несёт ей в комнате для допросов. Угрозы и деловые предложения, как обычно. Почти вся правда: отдать её никто не согласится, а здесь она может быть только приговорена к смерти, сотрудничество в ее случае практически бесполезно, поскольку всё, что она знает, и так уже установлено, есть только один вариант избежать смерти.

Потом она говорит, что сразу поняла, что у него что-то на уме. Может быть, это и правда. По крайней мере, она совершенно не удивляется, когда он посвящает ее в детали плана выхода из ССН. В рамках этого плана он и отправляет ее в Аахен, наблюдать с места за развалом ССН усилиями ЕРФ и молодого ретивого питомца господина Сен-Жермена. Он даже не запрещает ей идти на встречу с бывшими коллегами по заговору, хотя ему чрезвычайно не нравится эта затея, а особенно третий участник встречи, нынче полковник СБ ЕРФ - но если он что-то и понял из ее любимой песенки, так это что запрещать юной девице бегать в Картерхолл куда опаснее, чем не запрещать.

Конечно же, в поле действия его странного чуда по имени Эндрю Алекзандер Кессель все идет наперекосяк. Чего он ещё мог ждать?

Небо над городишком под названием Аахен конечно же молчит.

Часть 2 - 1

22 июня 2129 года. 07:30:01. Место: Аахен, анклав ЕРФ/общая зона. Жанр: постапокалипсис, “Не спи, не спи, художник, не предавайся сну”.

Ещё в Училище человек, спящий ныне в одной из общих комнат анклава ЕРФ, научился просыпаться в два приема. Между первым пробуждением, во время которого ориентируешься, где ты, что вокруг, ты там же, где заснул или что-то изменилось, и вторым, когда меняется дыхание, меняется фон - зазор в секунду. Секунда, в которую можно успеть очень много. Например, выжить, если к тебе пожаловал незваный визитер из высоких гостей - и принял за спящего. Он проверял.

Под спиной были диван, пиджак и рубашка, под щекой слегка колкая ткань. В комнате вокруг пустота и тишина. Тепло, кто-то разогнал термостат. Светло от трансляции утренних неба и солнца на стену большой гостиной анклава. Утро не раннее.

Человек на кожаном диване думает, что в чек-лист нужно добавить еще один вопрос: кто проснулся.

Тот, кто проснулся, сейчас не смог бы показать персонажу Джона Уэйна персонажа Роберта Вона («Проглоченных оскорблений - нет. Врагов - нет» «Нет врагов?» «Живых?»). Нечем было бы. Тот, кто проснулся, не довел бы Суслика до немоты в попытках заставить его отдать – ради важной и срочной задачи, которую вполне можно было решить иначе – то молчание, вокруг которого Кессель собрал себе новую личность. Понял бы, чего требует, не час спустя, добиваясь от несчастного бального бармена очень крепкого черного чаю непременно с лимоном и непременно в бокале, а до того, сразу. Тот, кто проснулся, заметил бы маневр Такона вовремя и осознал, что злосчастный Кастро пребывает не в лучшем состоянии, чем он сам – и едва ли не по той же причине. Тот, кто проснулся, еще в самолете осознал бы, что Федор Федорович Рыбак слишком долго прожил под луной не на самых простых должностях, чтобы твердо полагаться в своих планах на чье-либо действие или бездействие. А опыт предыдущих трех лет совместной работы должен был убедить господина Рыбака, что полагаться на неведение и бездействие товарища Габриэляна не стоит вообще никому. Выводы следовали самые что ни есть печальные: господина Рыбака по каким-то причинам устраивало любое развитие событий. По крайней мере, по состоянию на вчера.

Печальным – но не пугающим – это было потому, что когда речь идет о революции, даже не нравящаяся тебе стратегия лучше, чем букет из трех взаимоисключающих. Впрочем… это мы отложим на вечер и спокойное обдумывание.

Тот, кто проснулся, смотрит в потолок, обнаруживает на нем едва заметный спиральный рисунок, светло-желтый на белом, слегка эшеровский. Раньше он тоже его видел и даже замечал, но не ощущал. Теперь мог спокойно течь по нему, вести мысль вдоль спирали.

Проснись вчера именно он, догадался бы, что и взбесившаяся платформа лифта, притащившая Кесселю кусок его памяти, и пропавшее платье (для людей черное, готическое, многослойное, для старших – ярко-алое, цвета артериальной крови, цвет генерируется в инфракрасном диапазоне термопленкой между слоями ткани, и в любом варианте непригодное на роль платка никакой своей частью) – сбои одной природы и у природы есть название. Служба Безопасности цитадели. Если подумать, не первое чудо.

Восемь лет назад кто-то принял решение не ставить слежку за Кесселем - и тем самым громко сообщил ему, что дела Кесселя и его патрона пахнут кислородом. Очень своевременное оказалось сообщение. Тогда Габриэлян подумал, что добра желали патрону, Волкову. По нынешним событиям же выходило, что скорее лично Кесселю. И, может быть, ему самому. Ангел в красном платье не произвел бы правильного драматического эффекта.

Самое интересное - предвидеть такие вещи нельзя. Даже располагая полным объемом информации по всем действующим и бездействующим лицам. Президент Люксембурга случайностью не был точно, а вот что на сдаче выпадет Башня - или вообще хоть что-нибудь, силами обыкновенного перестроенного мозга или даже симбиоза многих мозгов предсказать тоже не получится. Значит, развлекаются. Бросают камешки в пруд.

Странное было ощущение - почти забытое. Мозг разогревался перед работой, играл, как дельфин со случайной рыбешкой, не очень интересуясь результатом. Снова - впервые за месяцы - мог играть, и неприятности любого масштаба этому никак не мешали. А до того он спал и видел во сне яркий, но не раздражающий белый свет, такой, что смотрел бы и смотрел. И… - человек почти одним движением, неспешным, плавным, повернулся, полусел, встал…- и все остальное чувствовало себя так, будто до следующей блокады где-то часов восемь, а не минус три. Возникает два вопроса - если специалисты Коваленко могут так же, почему не делали; и что сейчас думает госпожа Рудницкая о том, что посторонний человек, сотрудник СБ ЕРФ, так легко пустил ее в святая святых - голову. Нет, три. С учетом того, который час.

- Олег, - говорит тот, кто проснулся, - сколько раз вы спасли мир, пока я спал?

Вежливый автоответчик, настроенный не менее вежливым капитаном, выдает ему пакет новостей, уже частично устаревших. Вежливая система - ссылку на утренний отчет, который вот прямо сейчас дает господин Фаттахов господину, кто бы мог подумать, Рыбаку.

Кабинет господина Фаттахова обезличен до антисептического уровня и разбит по диагонали радугой голограммы. Раньше здесь были какие-то бесполезные предметы. Мелкие красивые вещи. Владелец кабинета бывал здесь в лучшем случае раз в год, но мелочи заводились вокруг него сами. Полосатый камешек, стеклянный полый шар с цветком внутри, раковина, старая книга, заложенная на середине уже сухим листком...

- Похищен член делегации, порядок восстановлен, - нудно бубнит господин Фаттахов, глядя ниже камеры. Раньше о таком говорили “как пономарь”. - Производился теракт на территории Цитадели, пресечен. Получено устное соглашение с господином Кастро о десятилетнем моратории на назначение советника при президенте.

- Правда? - задаёт нехарактерный для себя, для должности, для возраста и статуса вопрос господин Рыбак, и легендарная шляпа его ползет вверх вместе с бровями.

- В связи с достижением плана реконструкции. Вместе с Ниппоном и Австралией, - так же бубнит господин Фаттахов. - Австралия откажется. Ожидается, что это усилит непосредственное присутствие Аахена во внутренних делах. Образец - американский Совет.

- Отлично! - восклицает господин Рыбак, который плевать хотел на все пономарские концерты и сияет во всех диапазонах. - Спасибо, продолжайте.

Австралия, конечно, откажется, у них нет желания избавиться от советника, предел их мечтаний - прогнуть имеющегося, слегка изменить политику. Австралия тут именно для имитации навязанного решения. А вот Рыбак не имитирует радость, он и правда счастлив… у него есть не только повод, но и причина не бороться за власть, за которую он - совершенно очевидно - бороться не хочет. Сказали “Совет” – значит, будет Совет. Вместе с Сибирью. Хотели гарантий, что мы не попытаемся подмять вас административно, вот они, пожалуйста. Не сможем, даже если захотим.

“Но как, как они продавили Кастро на этот компромисс? Он не собирался делать это предложение нам, он сделал его Ниппону, два дня назад… и они согласились – но не прямо сейчас, а несколько позже, когда повыбьют всех радикалов”.

Человек в очках перелистывает файлы - за ночь их набралось довольно много, можно читать как книгу, и видит – как. Сплетает пальцы, ставит подбородок на указательный и некоторое время смотрит в стену, по которой, цепляясь пикселями, ползет вверх слегка приглушенное утреннее солнце. Ему жаль, очень жаль, что он пропустил такой спектакль – ради конца света могли бы и разбудить, запись это все-таки не то, совершенно. Он рад, что его не разбудили – столько принятых решений, столько наведенных мостов, дипломатия одного окопа. Он должен бы испытывать страх: господин Кастро и правда очень хорошо всех знает и легко представить себе, куда он уйдет с этим знанием лет за десять, а ведь нам придется его поддерживать… испытывает – азарт. И ощущение полной победы. Он уснул в долине Мегиддо. Он уснул – и мир не рухнул. А хотел.

22 июня 2129 года. 09:23:00. Место: Аахен, общая зона. Жанр: песнь. “Но примешь ты смерть от коня своего.”

- Должен извиниться, - официальным тоном говорит господин Фаттахов. - Прошу передать вашим коллегам благодарность за терпение. Боюсь, попортил им много нервов.

Построение фраз и их нехарактерная укомплектованность тем, что обычно господин Фаттахов считает совершенно лишним для передачи смыслов, выдают заранее заготовленную формулировку. Тимур Ирекович не возражает против такого раскрытия. Он действительно обдумывал ситуацию и необходимые меры примерно половину суток.

На стене коридора балерина Дега в огромной солнечной и даже, кажется, шуршащей пачке превращается в одуванчик, потом в близорукий красно-зелено-желтый летний пейзаж, потом в нечто абстрактное, потом из-за края абстракции высовывается персиково-розовая ренуаровская ступня, пробует воздух и исчезает – обстановка в коридоре деловая.

Человек в очках наклоняет голову, потом говорит:

- Мои коллеги считают, что возможностью работать – и много большим - обязаны вашему вмешательству. Руководству. Я вам очень признателен, Тимур Ирекович, и обязан. Что касается нервов, извиняться следует мне. Следовало, – добавляет он. – Вчера. Так что сегодня я прошу прощения еще и за это.

Старший наклоняет голову симметричным полукивком. Все те же цвета: темно-синий, вишневый, только теперь вместо белого - слоновая кость. Все те же алебастр и лунный камень полированных высоких скул, под которыми нет ничего теплого, розового, человеческого, сколько ни всматривайся. Ощущение спокойной симпатии берется откуда-то из осанки, из разворота навстречу.

- Планерки, - говорит он. - Совместим с завтраком. Вопрос в формате. Коммуникации без угадайки. Получится?

Не то чтобы господину Фаттахову очень хотелось перевести деятельность “ковчега” в привычный ему формат, навязав сбшникам свои обычаи и протоколы. Он просто вчера - по циферблату уже сегодня, но по личному времени вчера, - осознал, что вовсе необязательно чувствовать себя идиотом, окруженным извергами, или извергом, окруженным идиотами. Можно просто работать, быть командой. Пусть временной, но командой.

- Да. - отвечает человек. И не продолжает. Почему-то кажется, что это тоже цитата. Потом чуть разворачивается, обозначая разрыв в последовательности, смену темы. - Тимур Ирекович, могу ли я поинтересоваться – если мне следует это знать – почему вы решили принести похитителей под дверь господину Кастро?

“Нет, не проверка нового метода коммуникации. Действительно хочет знать. Для дела”, констатирует высокий господин, внимательно глядя на своего заместителя.

Господин Фаттахов впервые осознает, что пояснял еще команде свои действия пока они вычисляли местонахождение Кесселя, а потом, кажется, перестал. Потом и надобность пропала. Но получилось в лучшем духе… американской несуществующей армии, чтоб госпоже Рудницкой, плодящей локальные мемы налево и направо, икнулось.

- Он знал о… - Господин Фаттахов, обычно избегающий жестов, вдруг показывает руками что-то, взлетающее вертикально вверх. - При его источнике у нас похищать кого-то нет смысла. Мы больше не противники. Не его уровень организации. Провокация, но не в наш адрес, в его. Унесли бы к себе - недоверие хозяину. Мог бы подозревать, что у нас расхождения, беспокоиться за источник. За себя. - Господин Фаттахов заканчивает думать вслух, улыбается уголком губ на несколько градусов вверх, и опускает руки, словно отбрасывая все сказанное. - Показалось оптимальным.

Господин Фаттахов замечает, что где-то на половине своего горе-анализа принялся попросту сочинять задним числом. Ни о чем таком конкретно он не думал, не складывал, не вычитал и не брал интегралы. Это просто выглядело правильным. От стоящего рядом человека в очках он готов принимать поправки. От него и от Кесселя. Компетентная оценка будет приемлемой, хотя и не обязательной. Кесселя он видел в работе вчера, Габриэляна сегодня, когда за завтраком генерал-полковник разобрался в подлинной истории диверсии Карбини и избавил всех от неприятной ошибки и ее возможных последствий.

Тем временем абстракция вокруг потихоньку превращается в прозрачный березняк средней полосы - из тех, что растут на пожарищах.

Человек в очках думает, что решение и правда было оптимальным – по всем известным на тот момент параметрам. Потому что Кастро к тому времени уже распустил гражданских и был готов занимать круговую оборону – и не зря. Кое-кто из вчерашних гостей, слишком много или слишком явно поставивших на то, что делегация ЕРФ уберет с их дороги ненавистного выскочку, мог решить, что мокрому дождь не страшен – и явиться с шарфиком и табакеркой, пока к ним самим не пришли. Окажись таких гостей больше, чем потянет периметр… делегации ЕРФ наутро пришлось бы иметь дело с какой-нибудь мелкой дрянью, доставившей голову Кастро к утреннему чаю в качестве подарка, и муравейником такой же мелкой сволочи, выясняющим, кто тут король на горе – потому что никто серьезный в эту кашу сразу не полез бы. Нет, господина Рыбака вполне устроил бы и такой исход. Господина Фаттахова он явным образом не устраивал.

Оптимальным. И гипероптимальным – с учетом параметров неизвестных. Они не только пришли вовремя и именно туда, куда нужно. Они – самим фактом визита – вычли из уравнения несколько важных переменных. Себя. «Конец света» и все прочие изыски – это уже не вполне нью-йоркский почерк. Это очень легко было принять за почерк несуществующей СВР европейской России, с точностью до фейерверков.

- Это преуменьшение. Большое спасибо, – говорит он. И имеет в виду не только честный и подробный ответ.

Движение, заметное краем глаза – безопасное. Неживое. Изображение. Сегмент стены переключился в режим трансляции.

- Какой артист погибает... – говорит генерал-полковник Габриэлян, глядя сквозь березки туда же, куда и господин Фаттахов: на линзу, показывающую большой дневной зал. - У господина Энгеля удивительное чувство своевременного. Почти как у господина Хошабы, только лучше.

- Да уж, - говорит старший, вспоминая, как несколько часов назад во время обсуждения сюжета пьесы “в таверне распахнулись двери” (так и дал бы кое-кому в лоб за прилипчивый мотивчик), и из глубин анклава господина Кастро бесшумно выдвинулся силуэт в костюме, в каждой руке по планшетке, и, глядя невесть куда, проследовал к выходу. Такой же живой и коммуникабельный, как робот-разносчик.

Господин Фаттахов попытался вспомнить, когда доктор Энгель пришел - и не смог. Стало быть, пришел раньше. На молчаливое недоумение господин Кастро ответил встречным беззвучным недоумением - “А что вас удивляет? Вас удивляет его присутствие? Вас? То есть, простите, как это?” - и они уставились друг на друга как в первый раз в жизни.

И господин Фаттахов, даже не вздохнув про себя - какой день, право, такая и ночь, почему утро должно быть лучше - начал объяснять положение дел, начиная с аэропорта. Очень стараясь не смеяться. Параллельно он думал, что куда-то туда бразилец увел сумасшедшего Бо Цзя, и надеялся, что Бо следом не выйдет.

Возможно, у доктора действительно было выдающееся чувство своевременного, потому что после этого выхода из-за печки общение между двумя высокопоставленными персонами стало гораздо более расслабленным и куда менее официальным. Если бы речь шла о людях, можно было бы сказать, что в гостиной анклава потеплело. В данном случае - наоборот, температура обоих упала на добрый градус, до метаболической отметки “расслаблен, не жду плохого”.

- Кажется, - медленно отвечает генерал-полковник, - я первый, кто может похвастать тем, что проспал доктора Энгеля.

Господин Фаттахов знает, кто на самом деле проспал доктора - никто его, на самом деле, не проспал, а что из чек-листа выкинули как избыточный параметр или просто пропустили как явление природы, так это вполне объяснимо. Как и то, что собеседник ни за что на свете не выставит члена своей команды, во время дежурства которого произошел инцидент, в невыгодном свете. Сам съест, а другим не отдаст. Господин Фаттахов, впрочем, слишком уважает опыт и суверенитет команды и полагается на здравый смысл и справедливость Габриэляна, чтобы говорить какие-то суетливые глупости типа “не будьте слишком строги”.

- Жизнь не стройплощадка, - говорит господин Фаттахов, закрывая вопрос. - На Бари заявила права СБ Цитадели. Если выживет.

- Нам хватит доли в Карбини, - кивает Габриэлян. - Там обнаружилось удивительно много. – Он весело смотрит на главу делегации – ну не предполагали же вы, что перестроенные, пробившие проект озеленения Сахары поперек госпожи Цабар и при этом так небрежно обходящиеся с техникой безопасности при организации диверсий, с одной стороны, не наследили в других местах, а с другой – не располагали интереснейшими ресурсами, которые по договору теперь отойдут к победителю.

Господин Фаттахов, конечно, предполагал, хотя практически всю жизнь проработав на дальней от Аахена периферии, был мало осведомлен о принципах ошкуривания и раздела туш побежденных политических противников. В последние годы - до начала программы федерализации - его противниками были не политические, а в основном криминальные и околокриминальные мелкие уральские царьки, и истреблял он их лично, на физическом уровне, доходами же и ресурсами их занималась совершенно отдельная группа специалистов, и шли эти доходы и ресурсы в распоряжение господина Волкова.

- Господин Карбини-младший пытался скрыть часть своих промышленных ресурсов не только от соответствующих ведомств, но и от мастера, и частично преуспел. Чем поставил нас в неловкое – но недостаточно неловкое положение.

Теперь скрываться от ведомств придется уже службам ЕРФ. И сохранить жизни, а местами и должности, целому ряду людей и нелюдей, чтобы иметь возможность скрываться и далее.

Тимуру Ирековичу отчего-то кажется, что вопрос этот всплыл не просто так. Генерал-полковник мог бы вообще не отчитываться о факте раздербана и масштабах его. Господин Фаттахов подозревает, что справедливый раздел добычи и звучащее “мы” чего-то от него требуют. Внимания, согласия, участия…

Мгновением позже до него доходит: ему предлагается разрезать и разделить праздничный пирог. На правах капитана роты наемников, взявшей добычу. Он лично проделал только часть работы, но он командовал и отвечал за возможные последствия. У него сейчас очень много возможностей, в том числе, начать формировать свой бюджет. Может быть, даже свой клан.

- По прежним принципам, - говорит он. - Ничего не изменилось.

Господин Фаттахов только что сказал самым открытым текстом, который только возможен тут: “Несмотря на нашу сложную ситуацию с господином Рыбаком, мы - клан, команда, единая стая. Наши внутренние дрязги вовсе не на уровне развода. По крайней мере, пока”

Генерал-полковник кивает. Он явно видит ситуацию несколько иначе, чем господин Фаттахов – в противном случае, не задал бы вопроса, но – и это точно так же очевидно – поступит по сказанному. Не был бы готов – тоже не спрашивал бы. Господин Фаттахов думает, что ситуация, когда его корректно ставят в известность – и от его слова на самом деле что-то зависит, имеет свои недостатки. Но он не готов от нее отказываться.

– Простите, Тимур Ирекович, - улыбается человек, - я вчера недостаточно оценил меру вашей сдержанности. А сегодня недооценил ее еще раз. - Заместитель главы делегации смотрит на собственно главу со странным выражением.

- Задолжал и Рыбаку извинения. Не учел, как мой лежачий камень смотрится в нынешнем раскладе, - говорит старший, который, конечно же, в курсе, всегда был в курсе того, что о нем думает и говорит господин Рыбак. Подслушивать и разведывать ему не приходилось, надо отдать господину Рыбаку должное, свои нелестные мнения он чаще высказывает в лицо, чем за спиной. И добавляет в ответ на удивленный блик в стеклах очков своего заместителя: - Ждал инициатив - получит.

- Что ж, если он по результатам проснется в одной постели не только с господином Кастро, но и с господином Таконом, а также тремя четвертями ССН, кого ему винить?

Господин Фаттахов слегка кивает в ответ на едва заметную вибрацию с пояса собеседника. Сообщение шло по условно закрытым каналам. Не по связи внутри анклава, в которую комар носа не засунет.

Сообщение - картинка. Русский язык, бумага и шрифт под 20 век, виньетка из того же времени: “То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства”.

Подпись - отличное факсимиле перьевого росчерка, даже с мелкой кляксой. Дата - вчерашняя, задолго до дуэли.

Господин Фаттахов все еще не улыбается.

Его заместитель все еще улыбается. Да, декабристы определенно разбудили Герцена. Это не только шутка – в адрес всех присутствующих и отсутствующих, включая господина де Сен-Жермена. Не только твердое обозначение цепочки командования, от которой господин Фаттахов еще вчера утром отстранялся как от огня. Это еще и поводок: все, что сделает предъявитель сего, может ударить по автору сего, сообразуйся с ценой, предъявитель… но поводок, рассчитанный на добрую волю и работающий в обе стороны.

- В свете этого, ваше высокопреосвященство, есть ли что бы то ни было, что мне следует учесть во время переговоров?

В паузах слышно, как настенный лес шуршит листвой, перекликается птицами, немножко гудит ветром. Большая часть коридоров и залов, если им не приказали обратного, крутит записи, издает звуки - с достаточной частотой, чтобы людей не задавила тишина, которую высокие господа считают рабочей. И достаточно тихо - чтобы не слишком раздражать тех самых высоких господ. Компромисс - это когда обе стороны остаются равно недовольны.

- Покуда жизнью живем земной… - задумчиво говорит господин Фаттахов. - Вас касаются следующие мои планы. Раз. Вся делегация должна отбыть в должный срок, в полном составе, в состоянии… не хуже текущего. Реализация на ваше усмотрение. Два. Кастро фору не даст. Двенадцать раундов стоим.

- Да, - соглашается человек, которому уже сегодня предстоит столкнуться с господином Кастро в его собственной стихии - и проиграть. С тем или иным счетом, но проиграть, потому что выиграть он не сможет. - Но я совершенно не удивлюсь, если по результатам переговоров о санкциях, призванных отделить нас от этой системы и зажать, мы окажемся интегрированы в нее много глубже, чем раньше... стечением обстоятельств.

Господин Фаттахов опять складывает руки то ли домиком, то ли птичкой, и улыбается краем рта: - Не мы в нее.

Человек в очках внимательно смотрит на господина Фаттахова... тоже со странным выражением, на этот раз с другим. Чем-то похожим на вчерашнее.

- Я попробую, - говорит он. И ясно. Он попробует.

Господин Фаттахов внимательно смотрит на… он не знает, на что он смотрит. Если Кессель для него практически шкаф, который парадоксальным образом думает, шутит, планирует, но ничего не видно, то Вадим Арович Габриэлян - скорее крупное дружелюбное полуприрученное млекопитающее. Хищное. С хорошим аппетитом. Ему только что приказали съесть слона, и он попробует. Тимуру Ирековичу интересно, когда это он ухитрился - или не он? Потом он понимает.

Нет, он вовсе не велел человеку в очках прогнуть под себя весь Аахен, и понять его так, конечно, можно было, но с большим трудом. Или с большим аппетитом.

- Отставить, - говорит он, улыбаясь уже симметрично, и все шире и шире. - Литературщина. Достоевщина. Дай ерфовскому мальчику карту ССН...

- Она начнет отражать звездное небо и нравственный закон внутри нас, - заканчивает заместитель и потом все-таки смеется. В том числе, видимо, и аппетиту.

- Отражать звездное небо - это задача, а вот… - Карта Аахенского союза, отражающая нравственный закон внутри них, является перед внутренним взором господина Фаттахова отчего-то в сугубо непристойной форме.

Это уже слишком.

В этот момент и появляются - из разных коридоров - господа Такон и Кастро. У обоих зрелище смеющихся ерфовцев вызывает сложные чувства. Тайминг дело нехитрое, но и в искренности сомнений нет.

- Позвольте откланяться, - говорит господин Фаттахов. Подобные обороты в его устах обычно звучат издевательски, но не сейчас. В ответ на громкое безмолвное удивление господина Такона он озвучивает и без того известное секретарю аахенской протокольной службы: - Круглый стол. Опаздываю.

- Погодите, - говорит Такон с легким замешательством, которое у высокого господина обычно равно серьезному заиканию.

Он смотрит на человека в очках, на господина Кастро, обоих при достаточном для пресс-конференции параде. На идентичные платки паше в карманах пиджаков. Пиджаки разного кроя и оттенка, а платки одинаковые, бело-серебристые.

Господин Кастро выглядит как обычно - солидно и мрачно. На холодном лилово-сером белое со стразами смотрится как выхваченный прожектором круг снега посреди полярных сумерек.

Ерфовский человек сияет неприлично радостным солнечным светом с радужными полосками, совершенно естественным, без тени фармацевтики или волновой стимуляции. Платок - кубик рафинада в какао с молоком.

- Это невозможно, - говорит господин Такон. - Это недопустимо. Вы с ума сошли?

Три пары глаз смотрят на африканское утро с одинаковым вежливым удивлением.

- Вы вот так собираетесь давать пресс-конференцию?

- Да, - отвечает Кастро. “А что?” он добавляет скорее выражением лица.

- Господин Фаттахов! Пожалуйста, хотя бы разбейте своему персоналу нос. Или ухо, - взывает к здравому смыслу Такон.

Человек в очках улыбается. Господин Фаттахов округляет длинные рысьи глаза.

- Хватит терроризировать мой персонал, - говорит он, но по тону ясно, что это шутка. Он помнит, что говорит с господином, который вчера спас их всех от побоища, а мир - от шансов свалиться в Четвертую Мировую. Просто одной шуткой и публичной демонстрацией дружелюбия.

“Они не понимают?” - недоумевает господин Такон.

Персонал подмигивает ему возмутительно целым глазом.

До господина Такона долетает открытка, посланная господином главой делегации своему заместителю обходным путем через сервера Цитадели. По-русски господин Такон читает без словаря и говорит без автоподсказок. Книги - те, старые, с мягкой бумагой, пропахшей пылью, - когда-то он читал и он.

“Да, то, что было вчера, это не срыв, не самодеятельность, не возмутительное нарушение протокола, это у нас был заговор. Да, мы хотим, чтобы аудитория решила, что у нас тут всегда был заговор. С самого начала - и еще до самого начала” - говорит улыбка господина Кастро.

Господин Такон точно знает, что это неправда.

Господин Такон не имеет ничего против публичной лжи, сколь угодно дерзкой, но…

Он потратил столько сил и времени на убеждение решительно всех, что вчера была просто мелочь, глупость, личная размолвка, что Москва прислала переговорщиков с почётной капитуляцией, растянутой на неделю - и нате вам! Всё, что сделано и сказано вчера, не личное дело сильно пострадавшего физически на службе человека, который формально вообще в отпуске по восстановлению здоровья, а…

От ерфовского раскосого варвара, досье и репутация которого известны господину Такону наизусть еще с прошлого визита, секретарь протокольной службы ССН ничего не ждет, но Кастро?! Какая муха его кусает второй раз подряд?

- Вас сметут, - говорит он.

- Посмотрим, - говорит человек в очках. - И, кстати, посмотрим не только мы.

- Мы угнали этот корабль, - сообщает Кастро, касаясь узла на галстуке. - И в нашем штатном расписании пустует место.

Господин Такон говорит только: - Господи...

А господин Фаттахов ничего не говорит, а просто вежливо кивает и следует в другом направлении на заседание по вопросам федерализации и регионализации. Двумя коридорами дальше, уже невидимым господину Такону образом его догоняет небольшой список – свежие данные по его же ведомству, на которые можно сослаться в докладе, но, при этом не дать оппоненту полезной, то есть вредной информации, пригодной к использованию на переговорах. Стерилизованные, так сказать. Нижний край списка украшен водяным знаком “и для блага государства”.

Уязвимость всех инфократий - участникам не вдруг удается переключиться с “что и почему происходит” на “чего я хочу добиться”. Пока они будут переключаться, можно успеть изменить пейзаж вокруг.

- Не корабль, - с легким раздражением говорит Габриэлян. - Ракету.

Мануэль Кастро Ренарт смотрит на него, и взглядом этим можно раскалывать тектонические плиты и прожигать базальт. Хорошо, что никто этого не видит, кроме господина Такона, который ждет, что сейчас исполнится его пожелание и человек из делегации ЕРФ приобретет чуть более конвенциональный вид.

Впрочем, не слишком любезная поправка генерал-полковника тут ни при чем.

Просто до сих пор господин Кастро не видел, как его давно и неоднократно высказанные на весь Аахен представления о прекрасном стыкуются с полученной вчера информацией. Он, может быть, догадался бы раньше, почему делегация ЕРФ обращается с ним как с хрустальным яйцом, но слишком уж насыщенную ночь провел.

В том яйце кощеева смерть.

У него еще есть и второй инсайт: его собственный мастер, неформальный властелин ССН, господин де Сен-Жермен, в этом раскладе отнюдь не Кощей. Построенную им аахеноцентрическую империю господин граф сдал на растерзание с той же легкостью, что мышка Мазур - де Бурбона-Парму.

- Разумным, значит, человеком? - спрашивает Мануэль Кастро, осознавая, что заговор действительно был, был давно - только его позабыли об этом уведомить.

К сожалению, позабыли. Потому что вчера он сидел средь шумного бала, и вспоминал далекий день, в который ему было двенадцать лет, двенадцать человеческих лет, и кто-то на крошечном экрана с большой линзой перед ним, сказал - а, может быть, память подводила, и он услышал или прочитал это в газетах позже, - “Свет погас”.

Слова о последнем рыцаре - и последнем стрелке Америки - помнились, но ничего не значили, не попали внутрь, а эти попали. Два века спустя он чувствовал то же самое, и на все его чувства почти двухсотлетнего высокого господина хватало двух слов: “Свет погас”. Великий правитель, с которым он мечтал сесть за один стол, лицом к лицу, на равных - мертв. Темно, пусто, мир стал меньше и ниже. А тут перед глазами - лишним напоминанием об этом - вот эта упоенно жалеющая себя мелкая дрянь...

Повод отложить переговоры образовался как-то сам собой.

К счастью, позабыли, потому что пригласи его Аркадий Петрович в заговор месяцем раньше, после третьей независимой обработки сырых данных, он бы, конечно, пошел… и где бы они все были сегодня?

- Ну да. Кем же еще?

- Вчера, - говорит господин Кастро, - вы оказали мне незаслуженную любезность, сообщив об этом. Прошу вас простить меня за обстоятельства этого напоминания и за все сказанное мной в ваш адрес и в адрес ваших коллег.

Человек в очках и вчера не отнесся всерьез к сказанным словам – в конце концов, он не услышал ничего нового: что-то подобное при нем и о нем будут говорить до конца его дней – но чувство, выбросившее наружу именно это обвинение, но шкалу координат, стоящую за ним, он ценит. Как и слова сегодняшние, и то, что они были сказаны не на публику, а лично ему.

Почти лично, потому что господин Такон молчаливо зафиксировал услышанное и бесшумно растворился в ближайшем коридоре, а впрочем, господин Такон нечто среднее между обычным аахенским старшим и СБ Цитадели: так же вездесущ и всеведущ, но информацией порой пользуется и даже делится.

- Вчера, - в данном случае этикет, требующий наклонять голову, неудобен. К этому собеседнику ее нужно задирать. - Мы все были не в лучшем настроении по известной причине – и то, что она была общей, нам дорого. И поскольку ночной праздник я пропустил, не позволите ли скрасить вам начало рабочей недели? Тем более, что рассказывать истории определенного жанра мне здесь решительно некому.

Господин Кастро внимательно проглядывает нашинкованную и отредактированную до стерильности подборку документов и статистики за последние три недели. Вздыхает про себя, какая важная вещь – культурные различия. Непосредственно агентурных данных тут немного – большую часть сведений, скорее всего, просто предоставили контакты гражданина Габриэляна при императорском дворе. Из благодарности – и во избежание недоразумений. В любом ином случае возник бы вопрос, почему контакты самого Кастро при том же самом дворе поступили… менее щедро, несмотря на достигнутое сердечное согласие. Но речь шла о Ниппоне. Предположение, что господин Кастро может быть попросту не осведомлён о том, чем занимается его люксембургский «сводный брат» по мастеру – при живом мастере, было даже не оскорбительным. Немыслимым.

Де Бурбон-Парма хотел не на место Кастро. Он хотел на место Сен-Жермена. Ему надоело быть источником средств, персонала и сведений. Он решил, что в отсутствие патрона – а возможно, и с его согласия – может сделаться судом высшей инстанции, авторитетом, балансиром, делателем королей. Неважно, кто и где заседает в Аахене, важно – к кому идут за решениями. Бурбона-Парму уважали как финансиста, администратора, дельный и внимательный глаз… Гражданская война в Ниппоне дала ему шанс показать, как он умеет управлять потоком. Он поддержал одного из претендентов – информацией, доступом, личным контактом. Поддержал – и узнал, что проклятый Кастро только что пообещал своим союзникам и императорскому двору тот самый мораторий. Императорский двор и не удивился, наверное, этаким политическим расхождениям – где же это видано, чтобы у Аахена по такому важному вопросу имелся единый курс? Понятно, что пробуют варианты на жизнеспособность, всегда так было. Ниппонцы не удивились – а вот для Пармы новость оказалась сокрушительной. Как прикажете делать короля, когда вокруг республика? Значит республике – или прямому императорскому правлению – придется подождать. Так или иначе. Вероятно, князь нашел бы другой способ, менее рискованный, более привычный сердцу бюрократа, но он увидел несостоявшуюся дуэль. Он оказался в метре от мечты… вот сейчас Кастро насмерть рассорится с делегацией и переговоры встанут на месяц или два. Сколько можно сделать за месяц. Луну с неба снять. А ссоры не вышло. И убийства. И конфликта.

А вот Кастро угодил под удар. И тут взгляд Пармы упал на Мазура – и он увидел свой шанс. Чудесный, монтекарловский шанс. Шарик падает на зеро. Отправить Мазура к российской делегации. Это наивный американский поляк мог думать, что если он правильно провалит дело, его отпустят. Потому что даже Кессель аккуратно принес бы добычу в анклав и спросил, что сей сон означает. Тут простор для действий открывался замечательный… делегация поверит и возмутится? Прекрасно. Делегация не поверит и возмутится? Еще лучше. Делегация решит сначала прозондировать почву – мы устраиваем скандал: у нас экономиста украли. Нагло похитили посредь цитадели, даже следов толком не замели. Неудивительно, что господин Кастро давеча в ерфовского киборга словами швырялся, от таких бесстыжих провокаций – а она, поверьте, не первая – святой начнет молнии метать. Кто послал? Какой мастер? Да вы с ума сошли, кто в этот бред поверит?

Один сплошной выигрыш. И какие могут быть возражения у господина Кастро, чьи сдержанность и чистота намерений с этого момента более не подлежат сомнению… по крайней мере, до следующего момента.

“Безумец”, думает Кастро. “Всегда знал, что братец, при всей своей хозяйственности, политически безнадежен – умение приумножить не равно умению распорядиться – но это… Да просто приди он ко мне, торговаться, объявись он вчера утром, до дуэли - я был бы счастлив, он дал бы мне формальный повод добиваться отсрочки переговоров, я бы передумал потом, но вода пролилась, обязательства даны, неделю-другую он бы отыграл, при везении… но он считал меня врагом и объектом манипуляции и не думал, что наши интересы именно здесь могут временно совпасть, он вообще ни о чем не подумал. Да он последние сто лет, наверное, и не пробовал думать – за него такие решения принимали мастер и штат, а теперь ему нечем, отвык”

“Обычная ошибка”, думает Габриэлян, “эталонная почти, азарт, чужое поле, нехватка времени. Кажется, что все понятно, впереди по курсу – ясный выход и большие возможности. И все вероятности сходятся. И потери минимальны – не убьют же этого Мазура, при мало-мальски благополучном раскладе, а он еще, может, из депрессии своей выйдет, есть у опасности такое свойство… и, кстати, сработало же. И окно сейчас закроется, нет времени посоветоваться. И конечно люди и события будут послушны воле, поведут себя так, как задумано, ведь иных вариантов просто нет. Если не просматриваются – значит их не существует. Такие ошибки полезно делать в молодости, результат хорошо запоминается”

Делегат в очках представляет себе себя в роли Рыбака, на его прежней позиции. Картина не внушает ужаса ровно по одной причине: он человек, ему нет сорока, он совершенно точно знает, что не может справиться с этой работой самостоятельно. У старшего на его месте было бы куда больше оснований для самообмана. У князя на его собственном месте – в десять раз больше.

Коридор давно уже заплыл, затек синим: светлым, почти зеленым, под потолком, темным, почти черным, понизу. Березняк затонул, на его месте шевелит пупырчатыми щупальцами аскофиллум узловатый. Собеседники идут по заросшему дну, игнорируя жесткие побеги, обломки кораллов и носовую фигуру затонувшего корабля. Заняты иными сокровищами.

- Это предыстория. А вот – обещанный анекдот, - говорит человек. – Ваш математик – воистину математик, ибо сделал прицельно точные выводы из совершенно неверных посылок. В нужном месте перепутал знак. Этой весной господин Карбини-старший честно и открыто искал себе персонал на африканский проект. Искал, конечно, не сам, передал ниже. А его штат фактически… дал объявление в газету. Вернее, спустил критерии частной аналитической фирме, с которой обычно работали, и она всех просеяла через сито.

- Частной?

- Лицензия, все уровни сертификации, право на работу с данными системы ССН. Принадлежат еще одной, тоже частной компании, которая, в свою очередь, является веткой картеля «АБП». Господин де Бурбон-Парма весьма скромен.

Господин Кастро не говорит ни слова.

- Сотрудник, который вел господина Фахми, пробавлялся побочными заработками. Промышленным шпионажем. Не он, замечу, один. Так что он решил воспользоваться невинностью господина Фахми и его охотой к перемене мест и завести на него крючок. Намекнул, что за возможность получить хорошую работу тот будет обязан. А о том, что господина Фахми по результатам отсеяли, не сообщил. Зачем же?

Господин Цзя в этом деле вообще не фигурировал никак – его мастер тогда еще был жив. Прошло три месяца. Ситуация радикально изменилась и Карбини-старшему снова потребовался персонал. На этот раз – расходный. И он опять спустил задачу вниз, уже по другой линии. Где она и угодила на глаза Карбини-младшему. Не потому что ему поручили, а потому что от него никто ничего не скрывал. Да, от главного технолога. Положение господина Карбини-младшего в клане на тот момент было крайне прочным – и совершенно безнадежным. Внутри он ни на что не мог претендовать, пока жив его дядя. Уйти он не мог – пока жив его дядя. Кто отпустит к чужим курицу, несущую золотые яйца. И кто позволит курице распоряжаться собой? Его мастером был покойный Литтенхайм – они не очень ладили, но с гибелью Литтенхайма для Аристида Карбини закрылось и это окно.

Господин Кастро кивает - почти невольно, потому что без “почти” в его возрасте все же не кивают, - и в данном случае кивок не является приемом активного слушания, а выражает его глубокое понимание проблемы. Младшее поколение, эмансипированные птенцы при живых здравствующих мастерах, практически всегда в структурах Аахена и в ССН упирается в “стеклянный потолок”. Деваться некуда, но это еще выносимо, если бы было куда расти; а вот расти - некуда.

Дальше перед взглядом господина Кастро опять простирается огромный неприбранный календарь с торчащими из него сугробами документов. Аристид Карбини, в полном соответствии с именем, подошел к делу ответственно, безупречно. Он поймал сотрудника аналитической компании на промышленном шпионаже. Нет, вовсе не того, кто пытался вербовать Фахми. Его коллегу. Прижал – и потребовал подобрать персонал. Тихо. Вот по таким параметрам. Набор был таков, что кандидаты из весеннего списка должны были оказаться там обязательно. Кадровик, а вернее, кадровичка, увидела прекрасный шанс сделать работу, спрятать концы и рассчитаться с шантажистом. Она взломала человека, делавшего исходный заказ, и уволокла все данные вместе с сетевой маской. К тому времени в списке отсева уже числился господин Бо Цзя, не прошедший на тот же проект, легальную его часть, по результатам беседы с лечащим врачом. Зарубленный вчистую в качестве возможного технолога, несмотря на все таланты и выгоды, лично господином Карбини-старшим по причине крайней нестабильности конфигурации господина Бо. Класса – понятно, что взорвется, непонятно, где и на чем, но несомненно – скоро и страшно.

Господин Бо, конечно, был отобран первым. Господин Фахми тоже стоял в верхушке списка. Но главное - его уже пытались вербовать и он не должен был удивиться. Ведь сетевой профиль контактера остался тем же, правильно?

В общем, все требования были соблюдены – клиент получил идеальных наивных олухов, которые не поймут, как и на что их расходуют, и за которых некому вступиться. Чужаков, невежественных, тяжело вооруженных и социально беспомощных. Точно как просили. Одного – с замечательным личным мотивом и готовностью ставить ЕРФ палки в колеса когда угодно, где угодно и какой угодно ценой, и другого – с его запойным желанием сбежать из Бергена хоть в Сахару, хоть на обратную сторону луны.

Мстительная кадровая королева выдала младшему Карбини этот ходячий рецепт для катастрофы, и так и не узнала, что шантажист все понял и остался очень доволен ее работой.

А дальше все было, как и рассказывал Фахми. Их отправили с безумным заданием и не изменили его, когда выяснилось, что в Аахен вместо скучных и физически беспомощных экономистов средним возрастом около шестидесяти прибыла делегация совсем другого свойства. Операция исходно была рассчитана на провал – дурацкий, бестолковый, возможно – кровавый. И любое мало-мальски компетентное расследование мгновенно уперлось бы в господина Карбини-старшего и его сиюминутные интересы. Мотив, возможность, средства.

На что рассчитывал Карбини-младший, предлагая городу и миру этот комок белых ниток? На две элементарные вещи: на привычки аахенского общества, где наличие уязвимости, кровь в воде, само по себе достаточная причина для атаки. И на старую максиму террористов: остановить на себе зрачок мира не значит ли уже победить? В данном случае зрачок остановился бы на делах его дядюшки – и с неизбежностью увидел эти дела.

Да, Карбини-старший не посылал господ Бо и Фахми ловить делегатов по закоулкам. Но племянник ничего не придумал – он взял реальную старую модель операции и просто убрал слои, защищавшие заказчика. Так сказать, обнажил прием. А там, где пользуются такими приемами, с неизбежностью найдутся и другие… нарушения. Слишком агрессивная политика. Слишком много срезанных углов. Контрабанда дешевых материалов из не самых безопасных мест. Нелегальные производства в этих местах. Противодействие Службе Рецивилизации… И тот грех, который, кажется, и подвиг Карбини-младшего на самоубийственный маневр – нарушение производственных технологий.

Самое примечательное тут даже не готическая месть, где жертва, даже будучи признана невиновной в данном преступлении, погибнет под грузом предыдущих - так сказать, быстрорастворимая карма с доставкой на дом. Самое - это то, что главный технолог для клана - фигура ценная и охраняемая. Он все время на глазах. А Карбини-старшего не предупредил никто.

- Так чего же он хотел? - интересуется вслух господин Кастро. Немного из вежливости, чтоб человек не говорил слишком долго подряд, но куда больше из искреннего любопытства. Снести мастера, приложив его об ЕРФ или о него самого - дело понятное; но сдать часть внутренних незаконных и полузаконных дел клана? Обычно такое происходит только в одном случае: запахло жареным и нужно идти на сделку, чтобы сохранить хоть что-то. Но кто им угрожал до вчерашнего вечера? Кому они были нужны, что старший, что младший?

- Производство в свои руки. Все – или часть, или хотя бы то, что отойдет победителю. Да, - кивает человек. – Дядя диктовал ему задачи. Дядя использовал его мощности и персонал на свои мелкие политические гешефты. Дядя, в конце концов, торговал продукцией на уничтожение… Это для нас история с мебелью – остроумное решение проблемы. Аристид Карбини был в ней тем пекарем, из чьих булок добывают ценный изюм. Если даже его обратят в имущество и присвоят вместе с заводами и лабораториями, он все равно выиграет – он наконец-то получит под контроль все нужные процессы. Он не дракон. Он сокровище.

- Зная обоих Карбини… - В Европе все друг друга знают, все друг другу родственники по крови, мастеру или клану. - Младший еще и имеет определенную позицию по вашему вопросу. Как вы понимаете, не восторженную. Так что его драгоценные булки старший слал тем, кому младший и снега бы зимой не подал.

- Из-за этой сделки он – в своих глазах – оказался причастен к созданию оружия массового поражения, – кивнул человек. – Поэтому он и выбрал мишенью нас – сами виноваты и не жалко. А в результате…

А в результате три разных заговора некоторое время существовали на одном пятачке и почти на одном ресурсе – буквально в сантиметрах друг от друга. Господин де Бурбон-Парма естественно не знал, как весело проводят время сотрудники принадлежащих ему компаний – как не знает косатка, что там происходит у планктона, хотя судьба планктона касается ее самым непосредственным образом. А доложить было некому – чтобы понять, как мелкий заказ может соотноситься с его планами, нужно было знать о заказе и планах - одновременно. О заказах, планах, промышленном шпионаже, шантаже и этических проблемах Карбини-младшего. Господин Хошаба в самайновском кошмаре предположить не мог, что наполеоновские планы Пармы в отношении Ниппона хоть как-то касаются его собственного проекта… а Карбини-старшего собирался разобрать на неумные молекулы за хамские игры с климатом – но позже, после победы.

А потом команда одного, повинуясь обиде другого, взяла персонал третьего – и добавила в уравнение двух юных олухов. И эти олухи пошли напролом решать поставленную задачу и в процессе не оставили мокрого места, ни от кружевного экспромта Пармы, ни, в конечном счете – от мирового пожара господина Хошабы.

- Что же из этого следует? - улыбается господин Кастро. Анекдот ему пришелся по душе, рассказчик - еще больше. - И чего хотел старший Карбини?

- Шить дело, полагаю. Из имеющихся ниток. А господин Карбини-старший – не знаю, чего он хотел. Не теракта в цитадели… он-то, в отличие от господина Бо и покойного племянника, не безумен. Ему был нужен дешевый грубый рабочий инструмент, никак с ним прямо не связанный. А вот на что – простите, не успел выяснить.

Господин Кастро улыбается еще раз, иначе. Какое упущение - ерфовский генерал не успел на расстоянии вскрыть мысли и планы Карбини-старшего. За… а сколько он, собственно, бодрствует? По виду, по показателям, пожалуй, часа два-три. Всё остальное раскопал, а тут не успел. Параллельно Кастро принимает “скромный презент” - некоторую долю в отобранном у Карбини, не большую и не маленькую, а ровно такую, какую сам бы на месте делегации ЕРФ вручил бы временным соратникам после ночной баталии. Параллельно пересылает свой заранее подготовленный пакет: счета, входы и данные подставных лиц и компаний в сети предприятий Бурбона-Пармы, “кошелька” господина де Сен-Жермена и еще трех десятков больших и мелких кланов старших и человеческих организаций. Теперь эту функцию будет выполнять господин Кастро.

У команды Габриэляна, конечно, есть свои кошельки и свои оперативные ресурсы, но еще один не будет лишним. К тому же, и это расширение возможностей, и предложенная ему доля - это своеобразный аналог системы заложников. Держать друг друга за карман, за операции, запрещенные договором ССН перестроенному персоналу - давняя почтенная традиция.

- Благодарю, - кивает он. - Я думаю, вам будет интересно, что я планирую направить принимать ваш презент господина Мазура, - выговаривая фамилию, он невольно морщится. Болтливый нервный перестроенный-подросток - ценное приобретение в его команде, но господин Кастро не горит желанием видеть его часто. Зато, возможно, Кесселю будет приятно об этом узнать.

- Господин Мазур – желанный гость. Особенно в этом качестве. – Человек в очках опять наклоняет голову, транслирует благодарность и совершенно не обеспокоен тем, что его – и его коллег – в который раз слишком хорошо «прочли».

Они подходят к дверям и синяя вода сначала расступается, а потом рассыпается перед ними, оставляя за собой прохладный кондиционированный воздух, почти безвкусный. Нет, все-таки со слегка повышенным содержанием йода.

У господина Кастро возникает забавное - и вопреки всему не раздражающее - ощущение, что он только что сдал этому человеку какой-то важный экзамен. Сдал на высокую оценку. В другом раскладе это его рассердило бы, здесь и сейчас скорее радует.

Он думает, что самый яркий референт покойного Волкова занимал свое место по праву. Хорошо, конечно, было бы понять это еще вчера и до публичного скандала. Просто задать себе вопрос “как вот эта клякса тошнотворной жалости к себе соотносится с тем господином?” не после того, как клякса стремительно высохла, втянула в себя брызги и разводы и взглянула на господина Кастро сияющим желтым взглядом. С бешеным азартом, но совершенно безлично. Как на интересную стенку на скалодроме: и как мы ее брать будем?

Вадим Арович Габриэлян, в очередной раз жалеющий, что у него такое простое отчество – от здешних протокольных чиновников как семечки отлетает – думает, что и жизнь хороша, и жить в ней хорошо, и политических анекдотов фигуранту в противоположном окопе он еще не рассказывал. Непосредственно в процессе. Настроение у него поднимается вместе с температурой куда-то уже в зону вулканической деятельности. Что подумал господин Кастро – он осознает существенно позже.

22 июня 2129 года. 09:28:32. Место: Аахен, общая зона. Жанр: гибель богов. “Никто не даст нам избавленья - ни бог, ни царь и ни герой.”

По правде говоря, пресс-конференция удалась не вполне.

Нет, удалась, конечно, но того фурора, которого опасался господин Такон, не произвела. Все было отмечено, взвешено и оценено - и неприлично сияющий генерал-полковник, и пара человек - высокий господин, выступающие на равных, и даже злополучные платки, один известный, Кастро его с бала уволок, а другой, спрашивается, откуда, и даже текст, отборный порожняк про “не допустим провокаций, будем разрешать локальные противоречия на пути долговременного партнерства цивилизованным путем”.

Не порожняк, конечно, это господин Такон, только что сообразивший, что его обвели вокруг пальца, что заговора не было, пока он не вошел туда третьей стороной, слегка злился и придирался ко всему на правах полноценного участника комплота.

Важный месседж: войн не будет, драк не будет, ничего не будет. Единство ССН не подлежит сомнению. Будет скучная, нудная, вязкая бюрократическая война.

Не удалась же она, потому что событие “сговорились за нашими спинами и теперь откровенно тычут этим всем в нос” было уравновешено событием в большом дневном зале, которое объяснило практически всем, что же происходило ночью.

Не вполне, конечно, и объяснило - но какой же высокий господин не достроит картину по опорным точкам...

Бледны были выступавшие со своим камином и своей несостоявшейся дуэлью, сговором и интригами перед простой последовательностью кадров. Вот плещутся в трехмерном окне белые и лиловые глицинии. Вот стоит у имитации окна высокий господин Джераб Хошаба, дисгармонируя всем своим ближневосточным великолепием с нежной ниппонскою весною - и работает, подключившись прямо к углу окна, а вот, смотрите, торопится через зал по диагонали бесцветный доктор Бьерн Энгель, которого язык не повернется назвать высоким господином, потому что никому он не господин – занят он. Вернее, только что был занят, а теперь уже опять занят – господином Хошабой, но произнесенного почему-то ни одна камера не фиксирует, такую уж интересную позицию занял доктор. Слов, впрочем, немного – а дальше клочки не летят по закоулочкам, потому что господин Хошаба неожиданно для себя разделяется на две неравных части, а доктор Энгель вытирает руки гигиенической салфеткой, нюхает салфетку, констатирует невнятно что-то, с трудом расшифрованное как «Ни пользы, ни удовольствия» - и следует в прежнем направлении, только немного быстрее – задержался же.

Кто-то видит - не видит, точнее, восприятием высоких господ-то, - за какой интервал времени доктор Энгель сориентировался относительно камер во всем большом зале.

Кто-то видит совсем другое,сложный прецедент: господин Энгель - птенец господина графа де Сен-Жермена, хоть и родом из XIX века, и совершенно свободный, эмансипированный еще до паровоза братьев Люмьер, но на данный момент член делегации ЕРФ.

Кто-то не видит никакого прецедента, потому что высокие господа могут не сойтись на том, что солнце всходит на востоке, но непременно сойдутся на том, что нет той силы, которая может подкупить или уговорить доктора Энгеля. Многие пробовали. Многие уцелели, чтобы поведать другим, каково это - когда на тебя смотрит не то бездна в маске богомола, не то бесстрастная флора. Просто смотрит, то ли не понимая, то ли не желая понимать намеков.

Некоторым кажется, что Аахенский союз существует только потому, что доктор Энгель не тратит время на то, чтобы его ликвидировать. Не видит пользы или просто не замечает. Реши он иначе - не успеет никто отреагировать, навести оружие или просто ударить в ответ. Кончишься быстро и просто, вот как сейчас. Не сможет остановить свое порождение господин де Сен-Жермен, и не сможет ему противостоять.

Сейчас его даже задерживать и расспрашивать не станут. Даже не потому, что формально он нарушил только второстепенные правила поединков - безопасность, гигиена и прочее, то есть, по ведомству СБ Цитадели, а потому что среди высоких господ дураки есть, но полных идиотов не наблюдается.

Вопросов же, что натворил господин Хошаба, чтобы удостоиться такой участи - по числу присутствующих.

Те, кто возьмут на себя труд проследить траекторию движения покойного за последние сутки, увидят довольно много интересного, в том числе, избыточное количество лакун, но вот последние часы будут даны целиком, без купюр.

С раннего утра, с околорассветного нежного розово-туманного часа, в который младшие из перестроенных ложатся спать, кто в личные гробы, а кто просто в стандартные капсулы Цитадели, господин Хошаба пытался покинуть здание. Автоматика его не выпускала. Он совершил несколько попыток, на прорыв, впрочем, не пошел - и отправился в большой зал. Не по своей воле, а потому что гибкие коридоры главного здания вели его в единственном дозволенном направлении.

Можно сказать, что его обложили как волка и гнали на охотника.

Высоким господам покорное ожидание своей участи свойственно не более, чем любому хищнику, и господин Хошаба, конечно же, не был исключением. Поскольку его не задержали, не отрезали в герметичном тамбуре и не сожгли, а препроводили в большой дневной зал, он принялся работать в лихорадочном темпе, ваяя что-то в свою пользу в ожидании, должно быть, ареста и традиционного для Аахена публичного рассмотрения дела.

Господин Хошаба готовился к спектаклю, к старинной опере - с агрессивной увертюрой, баритонами в тяжелых одеждах, торжественном выходом героя. Вместо этого с ним случился современный балет, импровизированная уличная сценка на десять тактов.

Впрочем, тот, кто подумает, что доктор Энгель сыграл роль охотника для СБ Цитадели, может думать так сколько угодно.

А вот что все утренние коммуникации господина Хошабы оказались намертво засекречены тем же СБ - сущая правда, так что покопаться в его письмах и запросах, чтобы задним числом восстановить суть дела не удалось никому.

Стоит ли удивляться, что немедленно возник и пополз по коридорам слух, что господин Хошаба едва не преуспел на поприще взлома Цитадели, но между “едва” и “преуспел” - качественная разница, можно сказать, пропасть бездонная, а потому наказание оказалось ожидаемо неотвратимым - и не вызвало протеста даже у начальства господина Хошабы.

СБ Цитадели традиционно не выпускало пресс-релизов, не давало конференций и вообще никак не комментировало ситуацию, несмотря на традиционно большое число запросов. Их туда направляли постоянно, не ожидая ответов - для проформы.

Трудно сказать, с кем было сложнее коммуницировать - с СБ Цитадели Аахена или с господином доктором Бьерном Энгелем. С обоими в равной степени невозможно, пожалуй, и спрашивать с них отчета еще бестолковее, чем у грозы и ветра.

Доктор Энгель вполне вероятно мог бы написать отменную статью о псевдо-слепоте как механизме психологической адаптации у нестайных хищников, вынужденных ежеминутно отстаивать свои границы в условиях перенаселения и неспособных смириться с самой мыслью о возможности слияния, а Служба Безопасности цитадели – прочесть, удовлетвориться и оказать доктору какую-нибудь своевременную мелкую услугу. Но доктору Энгелю было все ясно, СБ цитадели не требовались внешние инструменты для самопознания, а большинство свидетелей и участников событий занялись другими делами до следующего случая. И доктор Энгель, и СБ Цитадели давно считались здесь чем-то вроде умеренно агрессивной внешней среды. Экосистемы тропического рифа. Разве спрашивают мурену, почему из двух одинаковых рыб она выбрала правую или левую? Ее просто фотографируют и плывут дальше.

22 июня 2129 года. 10:43:00. Место: Аахен, временный конференцзал. Жанр: награждение непричастных. “Скандал, однако! Вновь позавчера две тонны мака задержаны при въезде в Парагвай.”

По ощущениям, конференц-зал много больше вчерашнего бального зала. В действительности – в несколько раз меньше. Просто в нем не летают попугаи (разве что высунется какой из стены и тут же исчезнет, клювом вбок, осознав, что ошибся электронным адресом), не бьют фонтаны, не возникают из воздуха клумбы, не блуждают клубы ароматов, не отражается от стен музыка. Почти никто не двигается, и целые кластеры лож и кресел уведены в темноту, прозрачную для присутствующих, но создающую приятное для них же эшеровское чувство уходящего в бесконечность пространства.

- Одним из объектов санкций должна была стать поставка частным лицам и компаниям транспортных услуг, не связанных с жизненно необходимой деятельностью, или осуществлением работ, являющихся основанием для существования ССН. Поскольку, в связи с протестом госпожи Цабар, проект «Зеленая Сахара» был выведен из мандата Службы Рецивилизации, проект должен был бы отказаться от услуг ЕРФовских авиаперевозчиков, чтобы не попасть в санкционные списки. Соответственно, Бремен-Карбини Верке столкнулся с необходимостью в течение нескольких недель перезаключить контракт на срочную специализированную перевозку ста тысяч генмодифицированных саженцев – или потерять эти саженцы, а возможно и сам проект, - с подобающим выражением читает пресс-релиз господин Такон. Подобающее обстоятельствам выражение: треть скуки, треть омерзения, треть уважения к собственной должности и ее обязанностям. О том, что господин Такон восхищен тем, какую отличную картинку собрали два персонала, он не говорит. Параллельно он острым ухом перестроенного и линзой, на которую валятся отфильтрованные сообщения, отслеживает реакцию.

- А что, эти саженцы так сложно возить? Так трудно найти других? - интересуются в зале вполголоса.

- Если на тебя зуб у Ханы… - отвечают ему. Хана Цабар цветет в ложе для почетных гостей, звенит браслетами, кивает в ударных местах и всем совершенно очевидно, что длина зубов у нее - прежняя. Удивительно красивая особа даже по меркам самых зрелых старших Аахена, госпожа Цабар, а еще чрезвычайно властная, влиятельная и могущественная.

В тонкой древней науке конвертации власти в доход, а доходов во власть Службе Рецивилизации нет равных. В каждом городе, на каждой территории у них клиенты, должники, аффилированные организации, в каждом достойном внимания бизнесе, от высочайших технологий до выращивания каких-нибудь особенно популярных на три деревни огурцов - доля...

- А морем? - упорствует первый оратор.

Ему напоминают о пиратах, общей небезопасности моря, ограниченности путей и проходов, давке в Босфоре. Судя по всему, это мастер и дотошный птенец. Судя по опыту господина Такона, на следующей реплике в жанре “проще спросить” птенца ткнут носом в сеть.

В сети ситуацию уже разобрали – до цента и грамма, постановив, что компаний, которые могли бы заменить евроссийские, на континенте – три, и все три наполовину живут на заказы от Службы Рецивилизации. И проведя соответствующие литературные параллели, огласили вердикт: эти ваши Карбини О.Генри обчитались - "Если наше предложение оскорбляет ваше правительство, мы переменим его”

- Соответственно, гражданин Карбини Аристид вступил в коррупционный сговор с гражданином Хошабой со следующими противоправными целями – скомпрометировать одновременно Чрезвычайный комитет, Экономический совет и делегацию Европейской России, вызвать панику и нарушить ход переговоров, предотвратить или отложить введение санкций...

Звучит как цитата из уголовной хроники – или просто хроники, поскольку до поры любая летопись была организованным по времени списком дел, образующих уголовный кодекс. А вот определение «граждане» означает, что данные лица более не являются персоналом ССН не только по причине смерти, но и по причине отчисления.

- А Торрес тут при чем?

- Тут его девица паслась. Не видели? Два метра, ну такая, из-под холма. Тоже из нью-йоркских математиков.

- А Нью-Йорк тут при чем?!

Тут вопрошающего с головой погружают в ту же сеть, в закрытую ее часть, где бледноперстая Аврора жонглирует моделями, демонстрируя всем желающим фенотипическое сходство между нью-йоркским и несостоявшимся аахенским действом – параллельно поясняя, почему покинула здание, как только обнаружила на своем уровне малую часть заготовки: “Потому что это – идеальный теракт, где массовый страх – и самоцель, и оружие. Когда до всех делегаций начало бы доходить, что происходит и на что оно похоже, тут достаточно, чтобы запаниковала хотя бы десятая часть. Это не считая того, что в желтом секторе – отделение для молодняка, а ночью они все не спят, а им подложили штук десять дымучек… Вы же знаете, большинство юных перестроенных автоматически отвечает на страх агрессией. Произошел бы stampede… вы знаете слово stampede? Панический страх, овладевающий стадом. Только горожанин может остаться на пути у стада”

- Так Торрес тут при чем? - упорствует тот же высокий господин.

Ему объясняют, что Торрес тут исключительно при своей двухметровой девице, Смит из математиков, и при общей схеме диверсии: если ни на Кастро, ни на Фаттахова свалить не удастся, в их же персонале два других экс-математика, то хоть на Торреса. В суете и панике не разберутся, а потом уже поздно будет.

А уж при любви дам и господ перестроенных к поиску смыслов во всем, помноженной на уверенность в своей проницательности, то цепочку “здесь птенец Торреса и похоже на Нью-Йорк, так, значит, птенец Торреса устраивает здесь второй Нью-Йорк, абсурд и наглость - прикрытие, а цель… сейчас посмотрим и придумаем, то есть, вскроем” предвидеть несложно, думает господин Такон. И имитировать несложно. И имитировать имитацию. Гиперсемантизация, высокие дамы и господа.

- Дополнительным отягчающим обстоятельством послужило то, что в теракт были вовлечены ничего не подозревающие граждане ССН, чьи действия, в рамках их собственного понимания, носили, конечно, социально безответственный характер, но не несли преступного.

Следующая схема тоже дана одновременно в пространстве – эшелонировано, над цитаделью – и во времени.На самом деле, цветные стрелы, пронизывающие воздух, избыточны и излишни, отследить траектории можно и по исходным точкам. Но, во-первых, это красиво, а во-вторых, излишняя наглядность никому никогда не вредила, особенно при общении с прессой. Так что некоторое - краткое - время в зале идет звездный дождь.

- Демонстрация атаки с воздуха, - поясняет развертку приятный синтезированный голос. – Демонстрация атаки с орбиты.

Последнюю фразу голос не подчеркивает, почти демонстративно. Хотя она здесь ключевая: прошлой ночью вас пытались превратить в посмешище, напугав тем самым космическим молотком, которым вы успешно пугаете себя днем.

- Этого… - выдыхает кто-то в зале, вспомнив вчерашнее иллюзионное шоу и меру его убедительности и представив, как беглецы от огня попадают под открытым небом в другой огонь, пусть и ненастоящий, - не простили бы никому.

Господин Такон согласен – и очень рад, что теракт не состоялся даже в клоунском варианте. Такой страх, такой стыд заливали бы потом очень большой кровью. А теперь из разных концов зала разные слушатели, не сговариваясь, выражают мысль, что нужно же быть полным идиотом, чтобы предрассветный салют принять за атаку с воздуха и тем более с орбиты. Господин Такон внутри себя удовлетворенно кивает: да-да, конечно. Вот эта готовность задним числом обесценивать чужие планы говорит о том, что страх сейчас в зале.

Страх, как справедливо отметила Аврора, у перестроенных предшествует агрессии. Не только у молодняка. Страх рождает гнев, и сейчас этот гнев направлен на тех, кто посмел играть с ситуацией, которая и без того в паре шагов от новой мировой войны. Тень его падает на покойных теперь-уже-граждан - и тем самым сдвигается с ЕРФ. Господин Мелентьев, выглядящий как более цивилизованная модель доктора Энгеля - гений, думает господин Такон, переходя к следующему абзацу. Он старается не думать “гений, следовательно конкурент”

- Как следствие, деятельность граждан Карбини, Аристида, и Хошаба, Джераба…

- А ему-то все-таки какой интерес?

- Вот же роспись, для кого она здесь висит? Это его регион же. Был. Рабочие места, каналы. Вода в Египет. Проект опреснения наконец пошел бы – совсем без воды даже карбиниевский генмод не может. Сахарские подземные – невозобновимый ресурс, а Атлантика – нет.

С разных сторон зала повторяют почти как эхо. Про опреснение морской воды, про дожди, про общее недовольство Службы самими санкциями, отвлекающими деньги и руки от первостепенных вещей… К вечеру эхо потребует подробностей – и они будут. Настоящие.

- А что старший Карбини?

Несколько реплик звучит вслух, обсуждение в сети опережает. По одному мнению, Хуго Карбини - лопух, пригревший на груди змею. По другому ловкач и хитрец - это звучит одобрительно - который избавился от племянника-соперника. Чужого птенца ни на поводок не возьмешь, ни проконтролируешь толком. В любом случае предприятие Карбини теперь наполовину растащат оскорбленные победители. И доверия он дождется не скоро, слишком большой вышел шум. Зато жив.

- Но баобабы, возможно, и не пропадут, - констатирует кто-то в зале - и акции Карбини-старшего поднимаются на несколько пунктов.

Господин Такон не спешит никого разочаровывать. Баобабы теперь, конечно же, пропадут, потому что отношение госпожи Цабар к проекту не поменялось, и больше нет ни единого повода к его существованию. Хотя, может быть, саженцы действительно пригодятся куда-то еще. Особенно с учетом того, что сказавший вовсе не представитель Ниппона, а как раз один из соперников Ниппона на китайской почве. Нет ничего приятнее, чем немножко повысить цены на товар, который конкурент рассчитывает купить с огромной скидкой, правда?

И пожалуй это - верный знак, что сегодняшней ночью в аахенской цитадели не произойдет ничего. Те, кто делает деньги на мире - не дадут.

22 июня 2129 года. 12:45:00 и далее. Место: Аахен, переговорный комплекс. Жанр: то ли бюрократический боевик, то ли баллада о любви. “Плоскость взаимопонимания — идеальное поле битвы.”

На первом же заседании согласительной комиссии они ссорятся вдрызг. Не для свидетелей, не напоказ, не для протокола. Совершенно искренне, и на таких старательно задушенных пониженных тонах, что прочие участники обсуждения прижимают уши и ожидают последствий.

Тем, кто уже решил, что вопрос санкций - фарс, под прикрытием которого будут происходить какие-то сговоры, становится ясно, что они сильно ошиблись, не забронировав места в партере и посадив на анализ самый слабый персонал.

Те, кто так решил, не знают, не чувствуют главного правила бюрократической войны: что написано пером, то не выжжешь и ядерным снарядом. Фикций тут нет. Все фиктивные меры должны быть тщательно обговорены, просчитаны и уравновешены. Все прочие меры - настоящие, и обе стороны, к удивлению господина Кастро, обе стороны, не только его сторона, об этом прекрасно знают.

Глобальная стратегия глобальной стратегией - а ни цента прибылей, ни квадратного метра промышленных площадей ЕРФ в ближайшей перспективе терять не собирается.

В чем обе стороны соблюдают немой консенсус, так это в вопросе Сибири. Нет никаких планов, никто ни на что не рассчитывает, где сибирское имение, а где евроссийское наводнение. Этот козырь на стол не выложит никто.

В остальном…

Не худший способ познакомиться. Поединок дал бы Кастро куда меньше. Господин Фаттахов, оказывается, видит экономику частью социальной структуры, только в ней и имеющей значение. Нехарактерно для рецивилизатора. Для господина, допустим, Кесселя она – китайские водяные часы, сложная система сообщающихся объемов, заполненная жидкостями разной плотности и разной вязкости (и горючести, не забудем о ней). Интереснейшие вещи открываются с этого уровня абстракции… А вот для несостоявшегося противника – экосистема с обратной связью, где шмели могут сговориться с пчеловодами и обеспечить региону нужное количество старых дев вместе с кошками – для борьбы с мышами и умягчения местных нравов.

С этого момента, с этой точки понимания боевое настроение уже не нужно имитировать, выстраивать по азарту. Одно дело, когда экологическую катастрофу по всей центральной зоне ЛА тебе организовал разведчик, существо, которое по определению всюду видит гвозди, потому что само – молоток, но осознать, что автор катастрофы, по ниточке, по веревочке растаскивая социальную ткань, прекрасно понимал, что делает?

Ему придется запомнить, что так – нельзя.

- Понимаете, - говорит человек в очках, который только что услышал “так нельзя”, не обычное варковское “со мной, на моей территории так нельзя”, а старый добрый категорический императив, звездного неба только не хватает, - ну, допустим, вы откажете нам в присадках и фактически блокируете производство сверхтонких кремний-производных на нашей территории. Но с кремнием работать в космосе буквально Гелиос велел – орбитальный завод не был пущен еще сто с лишним лет назад, только потому что сначала помешала Полночь, а потом – весь тот мусор, который она за собой оставила. Мусор, однако, заканчивается, проект есть, мощности есть. Нас ждет несколько лет экономии – а потом проблема решится раз и навсегда. С другой стороны, наши излишки мы все равно будем продавать, и – чуть дешевле, чуть дороже – они так или иначе окажутся у вас. Не поделиться тем, что у нас нарастет на запускаемых там же аспергилловых полянах мы тоже не сможем – медицина не та вещь, с которой можно играть. С третьей стороны, на вас могли бы обидеться производители присадок, но все их излишки поглотит зона рецивилизации и попросит еще, а в ближайшие пятнадцать лет им так или иначе придется переориентировать производство, поскольку мы-то свое будем разворачивать все равно, вопрос только в сроках и приоритетах. На выходе – вы можете себе позволить устроить нам средних размеров неприятности, разве что немного потеряв по деньгам. Но вы должны отдавать себе отчет, что настаивая на этом пункте, вы отнимаете мощности у той самой медицины.

Человек в очках понимает: только что его акции поднялись еще на долю процента – не всякому удается отспорить у Кастро даже мелкий пункт, даже закопавшись в материковую плиту на двадцать метров вглубь. Тактический выигрыш – один из трех на этом заседании. Но в целом это называется «отступать с боями». Никто из них, вместе и по отдельности, со всей группой поддержки, со всеми специалистами дома, со всеми заготовками и заранее заложенными минами, не ровня Кастро в его родной стихии. Что логично. Иначе зачем бы он был так нужен, Кастро.

Но это все – хорошо, это все прекрасно, а волшебный Aspergillus nidulans, давеча выдавший первый урожай средства от потери костной массы – старость, сделайте шаг назад, пожалуйста, а человек в космосе, наоборот, шаг вперед – это буквально подарок к нынешнему столу переговоров… но не очень понятно, почему все труднее сдерживать жесткость собственной подачи. Да, господин Кастро Ренарт нависает как айсберг над подводной лодкой, давит всеми сверкающими гранями, всей массой льда – но что тут плохого?

В зале для переговоров всей этой звуковой и световой ваты, призванной утешать людей и заполнять для них паузы, просто нет. Возможно, в помещениях данного типа не предусмотрено присутствие людей. Или пауз. Возможно, также, дело в том, что, в рассуждении утечек, обстановка, на которую нетрудно смонтировать аппаратуру, все же предпочтительней обстановки, которая сама является аппаратурой. В любом случае, здесь очень тихо и очень пусто. Было бы пусто, не ломись информация потоком, как тропические бабочки на запах соли. Человек в очках слышит краем уха шелест крыльев, ловит прикосновения чешуек, думает, что для перестроенных все это звучит, должно быть, как Ниагарский водопад. Улыбается.

Мануэль Кастро Ренарт, высокий господин и с каждым часом все более и более господин Аахена, даже не затрудняется угадайкой: кто же, кто же из его противников немедленно сольет краткое резюме в ссновскую прессу. Непременно же кто-нибудь сольет и аккуратно растолкует, мол, временный председатель Совета - холера, чума и орор в одном лице, губитель человечества и враг прогресса. Заголовки несложно спрогнозировать.

Неведомый враг в данном случае окажет большую услугу, но окажет ее, желая навредить, поэтому господин Кастро не испытывает никакой признательности. Он даже отомстит, конечно. Не потому что задет, но для порядка и чтоб не возбуждать подозрения: как это не отреагировал? В чем подвох? Уж не сам ли заказал утечку?

Он в очередной раз пристально смотрит на оппонента, в буквальном смысле оппонента - от латинского opponens: возражающий, противопоставляющий. Лицо, знакомое по множеству снимков и видео, в жизни совсем не такое графичное. Линии мягче, мимика слабая. Очки - да зачем с его парой диоптрий близорукости очки, чистый аксессуар эпатажа ради, - плохо подобраны. Нет, хорошо. Очень хорошо. Мысль направляется на то, какая оправа была бы более к лицу и блуждает там между мягким овалом натуральной роговой и полным отсутствием оправы. В школе Мануэль сам носил очки и разбирается в этом ныне экзотическом предмете достаточно прилично.

Оппонент тем временем откидывается на спинку кресла, поправляет узел галстука - господин Кастро видит свой любимый оттенок марсала, - и слегка приподнимает подбородок. Хорошо сбалансированный слегка округлый подбородок, гладко выбритый. Господин Кастро не может не думать, что изменит в этом лице инициация. Заберет краски, которых на данный момент многовато. Заберет значительную часть подкожного жира. Линзы в очках придется заменить на линзы усиленной реальности, дешевый студенческий вариант.

Отчего-то господин Кастро знает точно, что от очков Вадим Арович Габриэлян не откажется и после инициации.

“Самое время для откровений, - думает человек в очках, - право, как по заказу. «Уходит, преследуемый медведем» Поправка, вожделеющим медведем. Поправка, желающим продолжить себя в вечности посредством лично тебя. Он, кстати, так себе и подбирает команду, Кастро. Находит сильных оппонентов и убеждает их, что он – нужный им лидер. Естественный”

Человек в очках не сразу опознал намерения партнера/противника/много кого еще, потому что единственный старший, который мог предложить ему инициацию, никуда не торопился, а все остальные, кто чего-то стоил, не рисковали входить с такими предложениями поперек господина советника. Пока тот был жив.

Забавная ситуация.

Господин Мануэль Кастро, впрочем, ведет себя сообразно природе – тут неожиданностей нет. Неожиданностью представитель ЕРФ находит собственное желание заказать по открытой сети ниппонскую кубическую тыкву, то бишь гарбуз, и торжественно вручить ее господину Кастро посредь следующего пункта повестки. Глупо, неконструктивно и только раззадорит. В другом случае предположил бы, что инициация чем-то привлекает… но – нет. Инвентаризация показывает все тот же букет: отвращение, неприятие, страх. Раньше примешивалось легкое недовольство – собой. Это ушло. Необходимой для старшего силы воли нет как нет и приобретать ее – поздно. Впрочем, имейся у человека в очках хоть какая-то способность противостоять сильным желаниям, он бы, вероятно, сидел совсем в другом кресле, не носил очков и готовил к публикации третью монографию о советских книжных шрифтах, например. Как известно, революции – продукт нетерпения.

- Это очень остроумное соображение, - отвечает он, тем временем, господину Кастро на выраженную в не очень вежливой форме серию прямых угроз в области образовательного обмена. - Перспективы отставания и очередной догоняющей модернизации и правда способны напугать многих в нашей стране. В особенности старших, хотя не только.

Сейчас отставания нет, но если перекрыть потоки информации, пресечь взаимное обучение, рано или поздно это отставание возникнет. И слишком многие слишком хорошо помнят предыдущие случаи. Это и правда настоящая угроза. Продуманная, качественная. Рассчитанная на старшие поколения, на руководителей кланов, на тех, кто на многое пойдет, лишь бы снова не оказаться в песчаной яме - и уж точно отдаст за это и космос, и прочие невнятные перспективы. Хороший удар, когда главный вред наносит не само действие, а страх перед ним – похож на вчерашний теракт. Но и ответить - не сложно. И вовсе не так, как рассчитывают.

– Наши предшественники с невероятным трудом согласовали образовательную реформу, от начальной школы до исследовательской практики. Единое пространство – от Охотска до Оркнейских островов. Взаимопонимание. Впервые со времен Рима. Ради чего вообще его имеет смысл ставить под удар? И вы представляете себе, что вам придется сделать с научным миром, чтобы реализовать эту угрозу? Не с нашим - с вашим.

“Вот так вот, - улыбается он. - Вы демонстрируете мне, что не только мы способны выжигать чужие грядки просто так, потому что можем… Но я и так это знаю. Вы подвели меня к порогу, с которого так легко пугать перерождением системы, применением силы. Но зачем мне это делать?”

Господин Кастро, который закинул шар скорее для того, чтобы занять время и еще раз прощупать оппонента, почти не слушает, что ему отвечают. Почти, потому что совсем не слушать он не может, информация идет на один из каналов и там досконально обрабатывается. Результаты несколько неожиданные: этот человек уже говорит так, словно он собирается жить очень долго и управлять очень многим. Он использует “мы” и “нам”, даже когда не произносит эти слова.

Еще господин Кастро попутно разрядил угрозу. В обе стороны разрядил. В ближайшие годы все крики о разрыве научного сотрудничества будут вызывать только вежливую скуку, до зевоты: мы же это уже проходили, мы же это уже обсуждали. Учитывая фигуру умолчания за этим столом, Великое Неназываемое событие ближайшего будущего, господин Кастро защищает отнюдь не интересы ЕРФ. Он защищает Аахен от реализации прекрасной русской пословицы “долг платежом красен”. Эти же отплатят. С процентами.

Но эта закрытая дверь - “что”, а сейчас внимание господина Кастро уже на другом канале: “как”. Движение губ, движение глаз, движение мыслей. Взвешенная искренность, спокойная уверенность. Воплощенная конструктивность. Господин Кастро даже ненадолго возвращается мыслью к своей многолетней модели: корпоративный психопат. Идеальный карьерист с тайным желанием уничтожить то, в чем растет. Что заставляет об этом думать? Может быть, вот эта пластичная ловкость в подборе интонации и позы? Слишком уж понятлив и уместен этот человек. Чистое совершенство. Как хамелеон, играющий роль.

В переговорах с участием людей есть много способов слегка вывести оппонентов из равновесия. Простых, но действенных. Например, не делать перерывы на кофе и отдых. Стимуляторы и концентраты, которые можно принимать украдкой, не заменяют обед и перемену обстановки. В принципе, неплохой способ показать свое безусловное превосходство и право на власть…

Кастро не собирается так делать. Наоборот, он отправляет сигнал, и через несколько минут неприметный профессионально невзрачный ассистент приносит оппоненту поднос. Кружки, лимон, сахар, пузатый фаянсовый чайник в пионах. Коллекционный, между прочим. Черный крепкий чай, турецкий, правда - индийский ожидается разве что в следующем веке.

Оппонент внимательно смотрит на чайник, на толстостенную стеклянную кружку, благодарно кивает. Потом достает из кармана пакетик и высыпает в чай… лекарства? нет, штук пять коллоидных золотых рыбок – кажется, индикаторов чистоты воды.

- Да, - сообщает, - вот так совсем хорошо. - делает глоток. - Так вот, возвращаясь к вопросу о дисперсных системах и ограничениях на их производство…

“Дано, Мануэль Кастро Ренарт лезет в окно, то есть выражает желание конвертировать. Мы его конечно не пустим, но его ярко выраженные намерения - это просто информация. Инструмент, рычаг. Оружие. Как чай. Как невежливая эстетизация чая, которую половина наблюдателей и сам Кастро примут за жест недоверия. Обыкновенное полезное знание. Вопрос: почему оно вызывает такое раздражение, что аналитику приходится вести здесь и сейчас, чтобы не запороть ненужным фоном важное совещание? Ведь есть столько прекрасных способов манипулировать полученным.

Но если цель – именно в том, чтобы языков управления, чтобы сообществ стало много, в том, чтобы будущее не зависело от прочности одной системы, в расширении пространства выбора? И если я не знаю, как пройти из нынешней точки Г в нужную точку Д с ее экспансией и веером сообществ – и не только потому, что никогда не рассчитывал дожить даже до точки В… Я не знаю и не могу, а оппонент знает и может. Так куда я должен его вести? И зачем мне его контролировать – кроме как из страха? А мы уже знаем, что мой ведущий мотив не страх, а нетерпение.

На вопрос, кто проснулся, кажется, есть ответ. Проснулся я. Своевременно...

Это не ветвящееся древо расчетов и не сократовский метод. Это кегельбан. Волков мертв и я больше не второй. Прикрывать первого, действовать от своего имени, но из его тени – это не я. Закончилось. Уэмура мертв – и я больше не боец. Я все еще способен удивить, я сумею, в случае чего, менять пространство на время, я не разучился радоваться – но рассчитывать на себя я больше не могу. Ушло. Харон перевез нас обратно – и я больше не шахматист. Могу, умею – и даже хочу. Но туда, куда нужно дойти, нельзя дойти кукловодом. По определению. Свободу симулировать нельзя. Этой ошибки, как выяснилось, даже Волков не совершил, мне тем более грех. Вычеркнуто. Третий ряд вылетает с треском. Что в остатке?”

Список того, что не удается полностью отбить, список потерь, список производств, которые придется разворачивать, оборудования, которое придется добывать – а, вернее, создавать – и все это ни вместе, ни по отдельности не получится сделать сразу, список запретов на экспорт – растет, ветвится, уточняется. И доказывает человеку в очках, что его исходная теория была верна, а Аркадий Петрович, как обычно, не ошибся. Господин Мануэль Кастро с самого начала вовсе не собирался вступать в конфликт на уничтожение. Господину Мануэлю Кастро до смерти надоело, что вопросы, которые следует решать экспертам – технократия у нас или проходной двор – уже второе поколение решаются в ССН силой и только силой. Господин Мануэль Кастро намерен покончить с этой прискорбной привычкой… и ЕРФ со своим безусловно силовым демаршем тут даже не мишень первого ряда. Она – то препятствие, от которого пойдет рикошет. А объект рикошета – аахенская система заложников. Производства, лаборатории, квоты, некогда разнесенные так, чтобы каждая из стран-участниц, со всем их маниакальным пристрастием к продовольственной, производственной и научной безопасности, пуще войны боялась серьезных политических трений.

То, что Кастро проталкивает сейчас, обрушит эту паутину. Вынудит все стороны конфликта дублировать, заводить свое… и все под предлогом сохранения статус-кво.

“Определившийся фронт работ не может не радовать, - констатирует про себя оппонент господина Кастро, - проложить курс для Фаттахова – не будучи стратегом в принципе; доиграть партию с Кастро – так, чтобы не повредить ему и не отдать слишком много, и все это в области, которая никогда не была зоной профессионального интереса; не позволить Рыбаку уволочь нас из системы, выйти на орбиту Фаэтона в одиночку мы можем, а вот закрепиться там… и все это, не считая встречных айсбергов, и все это - не зная, кто теперь я и где мое место на этой доске или над этой доской.”

- И да, конечно же, большой вопрос, что случится раньше – начало рецивилизации Конго, подписание экономического договора с исламской республикой Мазендаран и, соответственно, получение доступа к ресурсам Афганистана - или запуск поверхностных рудных комплексов на Луне. Но одно из трех произойдет в ближайшие десять-пятнадцать лет. Так что любые меры, опирающиеся на сырьевые монополии – с чьей угодно стороны, - черного и белого не выбираем, слова «Сибирь» не произносим, - проживут ровно до выхода любого из этих трех проектов на что-либо отдаленно напоминающее рентабельность. А надежный у нас мировой порядок, правда? – спрашивает человек в очках и господина Мануэля Кастро вдруг подхватывает волна, зеленая и серебряная, пахнущая солью и йодом, и свежескошенной травой, и самым началом лета, и еще нагретым камнем, последовательностью цифр, точной рифмой… счастье плывет сквозь него. Счастье существует, просто так.

- И чай здесь наконец научились заваривать. - констатирует человек. И отпускает волну.

22 июня 2129 года. 13:40:23. Место: Аахен, цитадель, оранжерея суккулентов. Жанр: серенада. “Утверждают космонавты и мечтатели, что на Марсе будут яблони цвести”

- Ниппон еще долго будет занят внутренними делами, - говорит госпожа Цабар, удобно устроившаяся в тени именной опунции, и сама в тенисто-сером, длинном, матовом и в плетеных веревочных сандалиях. Это не очередное возвращение в моду стиля эко, а характерный для всей Службы Рецивилизации показной аскетизм. - Пока их не общиплют со всех сторон. Тогда они, конечно, консолидируются. Таков план, если мне правильно сообщили.

Господин Торрес, столько же показательно сидящий в окружении всякой толстолистой серой прибрежной мелочи - той самой, что держит берег и обеспечивает жизнь всей прочей флоре, слегка качает головой. Ему не пришло в голову переодеться. В чем вчера вышел из дома - в белой рубашке и чинос, - в том и расхаживает по Цитадели, а чего вы хотите от провинциала из страны, где все не как у прочего ССН...

“Бесценная оговорка, учитывая информационные ресурсы Службы Рецивилизации”, отмечает он уточнение госпожи Цабар. С его собственными сведениями это вполне совпадает.

- Мне надо, чтоб вы объявили Колумбию и Венесуэлу зоной своих интересов, - говорит госпожа Цабар. - До самой старой границы Бразилии, рецивилизацию которой вы будете лоббировать как условие присоединения Колумбии и Венесуэлы. Вам для этого нужна Флорида.

Господин Орландо Торрес снимает солнцезащитные очки, достает из заднего кармана клетчатый платок и начинает полировать линзы.

Исходи это предложение от кого угодно другого – воспринял бы как оскорбление и как провокацию. Конечно же. Он аннексирует Флориду – территорию в составе другого государства ССН… и вот тут его показательным образом накроют сверху, тем самым молотком, и никто даже не посмеет возмутиться: ответ на прямую агрессию против соседа, что может быть естественней? Многие не только не посмеют, но и не захотят возмущаться. Многие порадуются. Память им нынешними интригами не отшибло, причины Полуночи из учебников и, что хуже, из личного опыта в одночасье не исчезли. Собственно… потому Флориду и отдали Уэмуре и не позволяли вернуть при любых изменениях курса. Мысль о том, что некогда Соединенные Штаты трясли планету как грушу, располагая всего лишь частью ресурсов своего континента… а теперь он у них есть почти весь, не способствовала рациональному отношению.

Госпожа Цабар – интересный посредник. Но после вчерашнего ее держат даже не за горло, а за кластеры Сантаны. С одной стороны. С другой – она пришла к нему не с просьбой помочь ей освободиться от зависимости в обмен на поддержку.

- Смотрите, - говорит глава Службы Рецивилизации. - Если бы вы это сделали от себя, то был бы скандал. Хотя если вы уложитесь в неделю-две, он отойдет на второй план. Но если вы это сделаете под наш план, то это другая история. Все знают, что Уэмура достал нас тем, что заставлял расчищать участки под его аппетиты. Нам надоело и мы просто купили себе лоббиста. Потому что без лобби, без помощи с вашего юга, без ваших ресурсов мы не удержимся даже на побережье. И тем более не сможем войти туда, куда мы хотим. Потому что метим мы вот сюда: Рораима.

Господину Орландо Торресу не нужно смотреть на карту, которая всплывает в воздухе. Он и так знает. Ярко зеленым джунглевым, ярко-красным эпидемиологическим. Бывший северный бразильский штат Рораима. Территория племен. Если таковыми можно назвать банды и квазигосударства смешанного происхождения. Первоисточник большей части эпидемических прорывов на все четыре стороны. Не просто черная дыра. Много хуже. Черная дыра с деньгами. С полезными ископаемыми – от золота и алмазов до меди и всех ее соседей. С полезными ископаемыми, которые можно добывать варварскими способами, рабским трудом… Рабы нужны – и их берут у соседей. И у себя, но у соседей проще, плотность населения выше. Поэтому соседи должны быть раздроблены и ослаблены. Всем. Вплоть до – отчасти – эпидемий. С бесценной экосистемой, из-за которой эту дыру нельзя просто обработать сверху, а потом спуститься и подобрать остатки. То, что такой вариант вообще обсуждался – само по себе показательно. Черная дыра, которую до сих пор опекал господин Уэмура - как рычаг влияния. Окопавшаяся. Туда бессмысленно заходить снизу, с юга. А чтобы зайти туда с севера… нужно сначала плотно взять север, в настоящий момент, отчасти контролируемый оттуда же.

Да, у Службы Рецивилизации есть мотив.

Господин Торрес думает, что лично ему хватило бы той Рораимы как политического инструмента, чтобы счесть участь Содома и Гоморры вполне подходящей для Аахена, где господин Уэмура был одним из столпов.

Об этом не говорят ни здесь, ни дома, но некогда Орландо Торрес был добрым католиком. Точнее, злым. Он всегда считал, что десять праведников надо соотносить с общей численностью населения.

Впрочем, господин Уэмура мертв, и господин Торрес с удовольствием вычеркивает его отовсюду - из планов, из памяти, из мыслей.

Он - без очков - смотрит на тень, стоящую под опунцией за плечом госпожи Цабар. Знакомую незнакомую тень. Полтора десятка лет назад это был человек, натянутый как струна, острый как клинок. Он возник ниоткуда, с улицы, из шумной толпы на выходе из бара. Он принес стандартный чип с маленькой программой и списком. Семь имен в списке были известны господину Торресу, а два стали неприятным сюрпризом. Он-то думал, что вычислил всех сторонников Уэмуры среди высоких господ Нью-Йорка и Вашингтона. По удивительному совпадению восемь из девяти сделали отличную карьеру после Бостона.

Торресу почему-то странно слушать: все изменилось, мимика, пластика, интонации, манера строить фразу, а новоанглийский выговор, где «р» слышна только на концах слов и перед гласными, остался на месте. Оказался прочнее всего остального. Обломок научился говорить заново, а выучился – по-старому. Что там еще лежит внутри?

Андрей Робертович Кессель спутником госпожи Цабар оказался по соображениям дипломатическим. Как свидетель, как доказательство союза – и, естественно, с предложениями. Практичными и простыми. “Вы приходите во Флориду, по приглашению Службы. Вы начинаете там разворачиваться (ну и на Юкатане, конечно) для прыжка через залив. На все это вам нужны промышленные мощности, которых у вас нет – вы их возьмете у нас и у наших ниппонских союзников, всем удобно и напряжение снизится. А за это мы поделимся с вами проектом очистки орбиты. Тем самым «Сеттльментом», под прикрытием которого мы вывели на орбиту “Харон”. 10% сразу – а потом, как договоримся”

Выгодно? Выгодно. Безопасно? Безопасно. И всем все объясняет.

“Если рассуждать в категориях логики и территории”, думает Кессель, “у Торреса нет никаких оснований нас бояться – и все основания с нами союзничать. Те, с кем он враждовал, те, кому он не верил – сошли со сцены. Те, кто остался, предлагали ему его мечту”

Кессель знал, насколько сильно господин Торрес хочет, хотел увидеть море в Майами.

Так уж вышло. Знал.

Когда память пробила затор и начала просачиваться назад, когда к нему в голову вломилось воспоминание об охотничьем лабиринте и том, как он перестал быть вампиром, Кессель на сутки примерно потерял ориентацию, а вернув ее, задался вопросом – откуда взялся лабиринт? Бог, дьявол, болтливые посторонние в голове, чудеса и спонтанные исцеления – это все ладно. Но лабиринт есть вещь сугубо материальная, она подчиняется общим правилам. И этой материальной вещи в Нью-Йорке не было и быть не могло. В Нью-Йорке неприлично старая канализация и немногим более старая «подземка». После всех вывертов Полуночи, после всех песен «труба – дом террориста», там в голову бы никому не пришло что-то прокладывать под цитаделью.

А где пришло? Где, если на то пошло, велось следствие? Куда эвакуировались из разоренного гнезда? Тут ответ был, в документах. В Эль-Пасо. Точнее – в Сьюдад-Хуарес, на бывшую мексиканскую сторону. Цитадель в Хуаресе служила раньше базой сначала армейским, потом рецивилизаторам, лабиринт там имелся еще с дополуночных времен, с войны против картелей – и его регулярно использовали как тренажер пожарные, полиция и всякие добровольные помощники того и другого…

Потом лабиринт начал сниться. Уже без сюжета, просто так, сам по себе. Кессель помнил его как собственную ладонь. Откуда-то. Но помнил неправильно. Лабиринт двоился. Было – сыро. Было сухо и холодно. За восемнадцатым левым поворотом то всегда стояла мелкая лужа и в нее капала вода с потолка – то зияла порами пересохшая брусчатка, нечему течь, и никакой трещины наверху. Выбитый кирпич вдруг заращивал дыру и заводил на себе красное стеклянное пятнышко. Проводка… мерцала. Не светилась, а то проявлялась, то исчезала. И тот пост за мешками с песком, с которого в реальности их расстреляли, незаметный, бурый на буром, он твердо был – и так же твердо отсутствовал, потому что именно в этом месте галерею перекрывала еще одна решетка.

А сейчас, вместе с прочей вермишелью, явилось: полицейский резерв. Почему-то Канзас. Вичита. И не та фамилия, совсем не та, потому что чужие документы. Они проходили этот лабиринт, один из пяти тренировочных, построенных по типовому проекту, как полосу препятствий. С муляжами и иллюзиями, и просто так. Официально – в порядке переподготовки волонтеров. Неофициально предполагалось, что такие группы станут ядром будущей Национальной Гвардии, если ее когда-нибудь позволят воссоздать или пропадет необходимость спрашивать разрешения. Совсем неофициально – для Флориды. Для крайнего варианта. Для восстания и аннексии. Потому что Орландо, Тампа и Майями – это не тихоокеанское побережье Евразии, куда люди и нелюди Ниппона пришли спасителями. Потому что всё плохое, что было когда-то, успели забыть, зато все, даже переселенцы, очень твердо знают, что в нескольких десятках или сотнях миль по побережью – их бывшая страна. Где дом – это крепость, где кланяться не нужно даже Богу, не говоря уж о мелкой чиновной швали, где семья – это семья, и где гражданин может стать пищей только по приговору суда, и никак иначе. Так что часть проходивших обучение в Хуаресе и других местах родилась не на территории Конфедерации, и должна была вернуться, когда представится удобный случай. Остальные – помочь им продержаться, пока в ход снова не пойдет дипломатия.

Тогда Кессель еще не добрался до того, кто именно прикрывает, кто именно продвигает этот вариант наверху. Потом выяснил. Еще до Нью-Йорка. Теперь он помнил, зачем пошел к Торресу и зачем писал тот код. Не только потому, что один из его заговоров был заговором Торреса. Не только потому, что так было проще ввести код. Если честно, участие полного любителя было самым слабым местом плана. Он обратился к Торресу, потому что это был надежный способ предупредить его заранее – и связать ему руки, сузить пространство решений. Самому Кесселю не нужен был вакуум на месте всех варков Нью-Йорка. С вероятностью больше 92% это вело к введению внешнего управления, к явлению господина де Сен-Жермена с его ставленниками, а это отодвигало Кесселя от целей намного дальше, чем даже текущий террор. Потому что, да, на конкретные действия властей могло влиять что угодно, от паники до коррупции, но тот системный кризис, о котором пытались сначала говорить, а потом кричать Стронг и Логан, был порожден вовсе не невежеством и не вмешательством конкурентов, вроде Уэмуры. Он – и это было очевидно любому грамотному математику -- являлся частью мирового порядка. Параметром его архитектуры. Присутствовал от начала. Был встроен. Цикл: стагнация – кризис – расчистка площадки – стагнация. Стабильность системы: за счет периодического взаимопожирания элит и искусственно насаждаемой апатии у всех остальных. Ancien Régime, издание пятое, улучшенное, удешевленное, массовое. Автора не нужно было долго искать.

Консерватор и сепаратист Торрес – безобидный, прозрачный, случайно выживший – мог, при некотором везении, продержаться до того момента, когда очередной циклический кризис захватит центр, и пережить этот кризис, вместе со страной. Это при некотором. При большом везении – выиграть очень важные десять лет на то, чтобы отплыть от материнской системы еще на несколько шагов. При огромном – дожить до следующего кризиса и повторить операцию. Первого, собственно, было достаточно.

Тогда сепаратизм шел в плюс. Теперь при всех расчетах следовало помнить, что для господина Торреса Флорида не рифмовалась с мысом Канаверал и его космопортом. Не была символом прорыва. Это была дверь. Не та, в которую можно войти, а та, которую нужно закрыть. Захлопнуть перед носом у всех – и наконец-то заснуть спокойно, в своем собственном доме, не опасаясь чужаков, не отчитываясь перед ними.

Теперь в дом поддувало сверху. С орбиты. По логике, по логике Торрес должен согласиться, должен ухватиться за шанс получить ключ и от этой двери. Взять Флориду, распаковать калифорнийскую программу, выйти в небо вторым, занять рабочие руки колониями и космосом – но, главное: поднять свои стены до самой точки невозвращения. Чтобы никто и никогда.

По логике. А на практике господин Орландо Торрес, уроженец Пуэрто-Рико, никогда не примет в подарок, не возьмет под обязательство то, чего может добиться сам. И то, чего не может. А по духу времени и вкусу господин Орландо Торрес не желает хотеть за страну, которая должна быть – свободной. И выбирать сама.

Вестернов они все мало читали, вот что. И мало смотрели.

Потому что Кессель костями знает, что подумает Орландо Торрес, когда узнает, что происходит с перестроенным организмом за пределами магнитного поля Земли. Он решит, что ему солгали. Изображая искренность. Предлагая союз. Привели к нужному решению. Завели в конюшню как лошадь в наглазниках. С лошадьми же не договариваются как с равными, особенно городские. Что она может понимать, лошадь.

Он будет неправ. Говорить ему нельзя по другой причине. Кастро своим штатом – командует, и очень редко сообщает им все до конца. Он закрыт – и у него на любой случай пять запасных повесток, попробуй угадай, что к какой относится. А вот в Конфедерации – Совет, состоящий теперь (в том числе и благодаря нью-йоркскому инциденту) из очень толковых и зубастых перестроенных. Торрес – первый среди равных. Ему придется объяснять все изменения политического курса, каждый цент, каждую гайку. И рано или поздно, они снимут с этих гаек отпечаток его новой мечты. Утечка в первый год – смертоносна. Дальше – тоже, пока все параметры по космосу не станут известны точно.

Но Торрес не поверит.

Промолчав сейчас, они погубят партнерство на корню. Выложив карты на стол, они погубят много больше. Да и нет не говорите, черного и белого не покупайте.

А.Р. Кессель только что стоял слегка за плечом госпожи Цабар, а теперь треугольник сделался равносторонним. Оранжерея проваливается в фон. Взгляд - без очков - упирается в него.

- Передайте главе вашей делегации, что я не знаю, как ответить на его предложение. - говорит Торрес, - Буквально: не знаю. Как я ему запихну пять тысяч наших рабочих в континентальный ССН?

- Элементарно, - отвечает Андрей Робертович, не задумываясь. - Это будет после ратификации договора ССН и внутреннего договора субъектов РФ. Название, конечно, гипотетическое.

Госпожа Цабар напоказ хлопает длиннющими ресницами. Опунция за ее спиной стоит, раскинув шипы, и завидует молча.

- Погодите. Какого внутреннего договора? Это все-таки не уловка?

- Тимур Ирекович бы на вас обиделся.

- Плагиат, - говорит господин Торрес. - Дважды за сутки.

Господин Торрес изволит шутить. Во многих отношениях он еще большее “простейшее”, чем господин Хошаба. Он умеет скрывать свои замыслы лучше многих, Кесселю ли об этом не знать, но если он злится - он злится, если шутит, значит, шутит. По его интонациям можно ориентироваться даже на человеческий слух.

“Почему сюда послали меня”, думает Кессель. “Я уже не возражал, но предложение мог передать кто угодно. Почему. А вот поэтому:”

- Скажите, а вы не хотите стать первым человеком на Марсе? И Великую северную равнину… девяносто третьим штатом?

Сейчас их в Конфедерации восемьдесят девять. С Флоридой будет девяносто. Что в промежутке – пусть считает сам.

- Хочу, - говорит господин Торрес почти мгновенно, и вертит за дужку свои многострадальные очки, винтажный Polaroid модели ”авиатор”. - Только не спрашивайте меня, зачем - задумаюсь еще.

Кессель смотрит на господина Орландо Торреса – и потоки лавы пока не идут по склону, и самого его теперь зовут совершенно иначе… а так ничего не изменилось. Ничего. На правильное предложение здесь по-прежнему отвечают согласием. Риски и цену считают самостоятельно. А потом идут – и делают.

22 июня 2129 года. 14:08:00. Место: Люксембург, город Люксембург. Жанр: путевые заметки, “Вышел, размялся, спросил сигарет - просто для смеха. Взял на перроне обратный билет, сел и поехал”

Все реки текут. Петрус в этом смысле не отличается от Январской реки. Только размером. Но если вторая разделяет континент, то первая – времена года. В нижнем городе Люксембурга – негромкое местное лето, в целом, не заслуживающее этого названия. Двадцать три градуса – как по кондиционеру - и облака лежат почти на крышах словно серая вязаная шаль. Дождь утром, дождь вечером, днем пасмурно и зелень так налита собой, что поспорит с любыми джунглями. Изумрудный город. Господин Роша Сиприану идет на встречу с местным волшебником. И на середине моста входит в осень. Над верхним городом во всю юрскую ширь – высокое небо, солнце в нем – белый круг на белом, липы и клены уже тронуты золотым, а плющ – красным. Господин Роша Сиприану знает толк в символизме, но те знамения и дорожные знаки, которые говорят с его сердцем – плод иного климата и ландшафта. Он просто идет прогулочным шагом, что невежливо с его стороны – потому что его ждут. Он был втройне невежлив – не прилетел с подобающей свитой и официальным поручением, а приехал монорельсом на старый вокзал, один. Время то же, но уровень уважения – несовместимый. Что, собственно, и имелось в виду.

Еще одно нарушение этикета – прибыть белым днем. Но вот его можно прочесть и как комплимент: кто же пойдет к господину де Бурбон-Парма ночью, будто он птенец неоперившийся, а не давний владыка здешних мест по праву крови, во всех смыслах слова?

Господин Роша Сиприану заметил, что его приезд не вызвал удовольствия. Его не встречали на вокзале. Никто не ждал его среди осени на границе старого города – или на рыжих квадратных плитах перед ратушей. А у ворот замка… нет, они не сомкнулись перед ним – фламандский чугун шестнадцатого века не очень многое может противопоставить взрослому перестроенному, помимо исторической ценности (и это очень серьезная преграда) – но дежурный гвардеец в светло-коричневом мешковатом подобии формы медленно встал с дежурного табурета и поинтересовался – кого имеет честь видеть и по какому гражданин тут делу.

Господин Роша Сиприану, впервые за многие годы названный гражданином и очень этим польщенный, представляется и объясняет, что хотел бы видеть князя по личному делу. Совершенно личному и несрочному.

Дальше его ведут через сеть светлых просторных коробочек для духов или драгоценностей – в еще одну коробочку, тупиковую. И просят подождать.

Границы князь не переходит. Ждать приходится не очень долго.

Господин Роша Сиприану принадлежит иному климату и ландшафту и, глядя на очень высокого высокого господина, рыжего нехорошим цветом, состоящего из остро заточенных кубистских плоскостей, наложенных друг на друга, очень бледного, восковой наливной бледностью, он не думает «Дракула» - в его мире легендарные вампиры выглядят иначе и рисуют их иные художники.

Он думает о совсем других вещах. Господин князь де Бурбон-Парма просил союза. Дал заложника, ценного не только родством, но и умением. Конечно, всем понятно было, что союз – непрочный, а заложник – Мазур - выбран так, чтобы согласие князя отныне поддерживать выскочку Кастро было… обратимым. Конечно, всем понятно было, что заложники текут – не как реки, а по капельке, и отчасти затем и отданы, чтобы следить, что происходит в стане хозяина. Конечно, если кости лягут иначе, заложник может превратиться в диверсанта. Но та презрительная глупость, которую сотворил князь – дважды князь, птенец Сен-Жермена – с Кшиштофом Мазуром и Кесселем, начисто исключала не только возможность примирения, но и, скажем, визит со стороны господина Кастро.

- Не могли бы мы спуститься во двор? – говорит господин Роша Сиприану после всех – немногих – положенных любезностей. Он никогда не бывал ни в Люксембурге, ни в замке, а вид из окна – прекрасен и высокое солнце, не спускающееся в долину, плавит знаки зодиака на солнечных часах и узорный угол стрелки.

Князь республики чуть наклоняет голову. И это вторая, куда менее важная причина, по которой здесь нет господина Кастро. Его присутствие насторожило бы. Жалкий начальник охраны для господина де Бурбон-Пармы может быть только посланником. В крайнем случае – посланием. Господин Роша Сиприану много моложе князя и не занимает собственного места. Во внутреннем дворике замка, кишащем чиновниками, а если повезет – и туристами, обвешанном омелами камер и обжитом семействами снитчей, варварской шпане из свиты Кастро могут быть нужны только свидетели. И ниже достоинства отказывать в этом. А опасность – какая тут может быть опасность для существа его возраста, для птенца, пребывающего в мире со своим патроном?

Свидетели и правда нужны.

Он слышит в собственном немецком легкий шелестящий акцент, когда говорит, заполняя собой дворик:

- Вы доверили моему попечению безопасность мальчика из вашего клана, князь. И отдали ему приказ предать наше доверие.

Господину Роша Сиприану очень приятно видеть противника и выражение на его лице. Мастер птенца-подростка может держать дистанцию, но пропустить разительные перемены в состоянии подопечного, смертный ужас – и уж тем более саму смерть – он не может. Анри де Бурбон-Парма, рыжий, как песчаник во дворе, не ждал опасности со стороны Мазура, потому что случись недоброе, и мастер Мазура предупредил бы его, не так ли? А случись что с мастером Мазура – князь узнал бы о том сам. “Да, - улыбается Роша Сиприану. - Вот такая незадача. Выбирая, кого предать, ваш птенец выбрал вас. И нет, не под нашим давлением – это бы вы почуяли. Он просто промолчал, сам по себе.”

- Вы хотите сказать, что оскорблены?

- Я хочу сказать, - и дальше господин Роша Сиприану говорит все, что хотел бы сказать хоть кому-нибудь достойному того с самого утра перед растрепроклятым балом.

Ну как тут откажешь… младшему, варвару, заведомо неопасному?

Размытое мгновение спустя начальник охраны надевает оторванную голову на острие часов.

- Не знаю, чего он ждал. – говорит он вслух. – Капоэйры?

И понимает, что если он хочет успеть на ближайший монорельс – нужно поторопиться.

Пока он едет один в вагоне, его открытый почтовый ящик постепенно переполняется. Те, кто ставил на исход поединка и выиграл, благодарят. Многие следуют обычаю: 10% выигрыша - перечислить победителю. Господин Роша Сиприану в курсе этой странной традиции, и на данный момент не имеет ничего против. По правде говоря, ему приятно, что ставки и соответствующие доли невелики: мало кто ставил против него достаточные суммы.

Отдельно он отмечает выражения признательности от членов делегации ЕРФ. Внушительные, по его меркам, выражения. Он польщен.

22 июня 2129 года. 15:21:03. Место: Аахен, анклав ЕРФ/верхняя оранжерея цитадели. Жанр: эпитафия. “Все прощено. Ничего не прощается. Музыка. Тьма.”

- Берет его прямо за воротник и говорит: Бенгалия - родина выдающихся поэтов, например, Рабиндраната Тагора, - вдохновенно повествует Олег. - И…

- Рабиндраната, значит, Тагора. Спасибо, Олег. Извините, мне пора… - говорит госпожа Рудницкая, и капитан Марченко остаётся в анклаве и в недоумении.

Только что же всё было прекрасно. Только что она смеялась над каждым жестом и каждой фразой так, что Олег до глубины души чувствовал себя Котом Бегемотом. До этого он ещё собирался дойти. Госпожа Рудницкая, оказывается, многое пропустила, потому что параллельно охотилась на хаосменов и занималась ещё кучей вопросов.

И вот на тебе. Вылетает вон большими шагами - совершенно бесшумно, только стены кружевом пошли. Нет же никакой тревоги, главное.

Олег думает, что то, как они не заметили, что в аппаратной у них кто-то чужой, ну ладно, не чужой, а просто новый - лучший комплимент, но пусть его теперь Король высказывает. Ему проще, ему виднее.

Минуту спустя теми же шагами госпожа Рудницкая пролетает мимо господина Фаттахова. Точнее, пытается пролететь. Он мгновенно разворачивается и идет рядом, хотя она, кажется, его не видит.

Вот так, наверное, и должен был выглядеть объятый пламенем грузовик из плана господина Хошабы, и направляется он туда же: в сад на крыше Цитадели.

Она стоит на краю площадки, посреди живых роз, растущих в гелевом субстрате и словно парящих в воздухе. Смотрит вниз. Нет, конечно, прыгать не собирается. Больно, глупо, дорого - и бесполезно. Не та высота.

- Что случилось?

- Ничего. Привет из прошлого. Рабиндранат, блин, Тагор, понимаешь?

Прежде чем сказать “нет”, Тимур перебирает в памяти всё, что связано с индийским поэтом. Первое место там занимает вчерашнее - точнее, утра нынешнего дня, - шоу Боба Фахми и Кастро. Второе - песня из какого-то очень старого, намного старше его, фильма. Фильм он не видел. Песню слышал. Хорошая.

Более ничего.

- Ты иди, Тимур. Я недолго. Мне просто надо…

- Тут посижу. Не тороплюсь. - Он устраивается в паре метров, тоже на самом краю, свесив ноги вниз.

Приятное чувство напрасно зовущей бездны греет его, как теплая волна прилива. Солнце в абсолютно чистом небе, пульсирующее пламя, жжёт, но ничего не может сделать. Внизу, между башнями анклавов, суетятся черные точки обитателей Цитадели. А на крыше пусто. Забронировано на час, бесплатно. Подарок от СБ.

Копаться нигде не нужно. Всё уже под рукой.

“Я уплываю, и время несёт меня с края на край, с берега к берегу, с отмели к отмели, друг мой, прощай…”

У них у всех это общее. Слишком мало времени прошло для людей, а для таких, как временные хозяева сада, и нет времени. Забвение не для них.

Потихоньку она начинает говорить.

- Однажды такое уже было. Давно. В 13 году. - Он понимает: в 2013. - Новости, покушение на советника президента РФ. Я не могла знать, правда ли. Оказалось, что неправда. Через несколько дней меня нашёл Сашка Штерн. И вот, только уже правда. Мы сидели в аэропорту. Один перелёт, последний. Понимаешь?

Он понимает.

- Если бы ты видел, как мы говорили перед этим, - она смеется, и очень похоже изображает взгляд мимо камеры, скепсис, позу вполоборота: - Возможно, я тогда погорячился. В общем… въезд вам не закрыт, и повод есть.

Тимур не может не улыбнуться. Улыбаться больно, словно губы потрескались как у молодых на солнце. Глаза у него пересохли от солнца и ветра на крыше, ощущение - словно песка насыпали. Как будто ему лет пятнадцать. Запах течет сквозь него, растет сквозь него, дышит им. Люди приручили розу раньше многого другого, привели ее домой, как только у них завелись дома. Что-то понимали.

Он ничего не говорит. Говорить тут нечего, только молчать и слушать. Возможно, ему самому этот разговор нужен куда больше. Ему до сих пор не хватало какого-то толчка, чтобы посмотреть на свои собственные чувства. Ему самому больно, одиноко, пусто и очень обидно.

Его трясет от несправедливости, понимает он. От осознания того, что тот, кто два века шел к космосу, умер за несколько месяцев или дней до окончательного воплощения своей мечты. Это невыносимо. Если бы он знал, кого в этом винить…

В отличие от Рудницкой, он не верит ни в какую жизнь после жизни. Остаются только пепел и память. И чудовищная эта необъятная несправедливость гибели за шаг до цели.

Он вдруг вспоминает рассказ одного солдата-американца о беженцах, скорее всего, больных и заразных, которые пытались выбраться на берег из воды, а береговая охрана стреляла по ним.

“А они все шли и шли, и падали, и их уносила волна, и ты не поверишь, когда они успевали встать на песок, они улыбались. Они были счастливы”.

Может быть, идущие счастливы. Тимур не может вытряхнуть из себя желание просто бить кулаком по камню башни. Просто бить, пока рука не онемеет, а вместе с рукой и всё, что внутри. Он точно знает: это не поможет. Он уже проверил.

Он просто начинает дышать, ничего в себе не затыкая. Розы, солнце, ветер и мелодия в памяти. Песок под веками.

Женщина рядом с ним срывает один цветок, густо-алый, почти чёрный, и отпускает по ветру лепесток за лепестком. И на последнем он не смиряется, нет - просто чувствует, что должен идти дальше. Обязанность живых. Идти и помогать другим.

23 июня 2129 года. 12:23:18. Место: Аахен, анклав ЕРФ и далее. Жанр: дайжест. “Когда б вы знали, из какого сора”

Нарочито безликая пластиковая голова манекена шевелит губами не в такт словам, хаотично вращается на экране, как первая 3D модель у школьника.

Вопрос, который мучает всех, кто прямо или косвенно наблюдает за переговорами: если стороны сговорились за сценой еще до начала (как, похоже, и произошло), почему нынешний обмен предложениями происходит в такой резкой форме? Почему Кастро так агрессивен (чтобы заметить это, не требуется даже пользоваться материалами «утечек», достаточно официальных коммюнике, там все как на ладони) – несмотря на то, что ему дали явную фору? Почему его партнером по переговорам является человек? Да, качество предъявленной позиции для многих оказалось сюрпризом, но, тем не менее, разница в весе очевидна всем.

Я намереваюсь заключить пари с желающими: что заранее договаривались ровно об одном – войны не будет. Реальный спор в Ночь Света и сразу после нее шел с теми, кто по разным причинам хотел столкновения. Сторонам пришлось привлечь тяжелую артиллерию – американский Экономический совет и лично господина Торреса – но зато им удалось почти бескровно утвердить свою позицию по обе стороны барьера: никакого конфликта, ничего, что даже в теории могло бы привести к силовым решениям. Одна из сторон отказалась от права использовать имеющееся у нее оружие как оружие в обмен на… что? Увидим в ближайшие два дня. И увидим, что согласился отдать господин Кастро.

В правой трети экрана с легким треском всплывают комиксовые пузыри реплик. Каждая отмечена только случайно сгенерированной последовательностью символов. Никаких лиц, никаких аватаров, никаких постоянных логинов. Обезличенная информация. Нулевой авторитет личности, максимальный - у содержимого реплик. Теоретически.

125^638#: То есть, вы хотите сказать, что они заранее обо всем договорились, а когда приехала переговорная команда, Кастро налили в уши, что это ликвидаторы - мы даже знаем примерно, кто налил – он возмутился, они удивились, прибежала рецивилизация и остановила пожар… это у вас Кастро выходит вторым по очереди идиотом на свете, потому что первым будет не ожидавший таких результатов Рыбак.

n?kfd@: Рыбак позволил сбить себя с лидерского места. Теперь все областные наместники будут ездить не к нему, а в Орду к хану Кастро. Так что первый идиот и есть.

14%52(b: Странно, что такие разумные люди все еще не управляют миром.

1@#jz95: Странно, что такие смелые люди забрались в двенадцатимильный анонимный сегмент, но даже и туда ходят через решето.

q62~@l: Рыбак послал в Аахен делегацию, способную, во-первых, принимать самостоятельные решения на месте, не опасаясь, что их дезавуируют по возвращении – потому что, сами понимаете, кто ж посмеет спорить с федерализацией и СБ одновременно – а, во-вторых, пережить все аахенские штучки и не уйти в пике. Что до того, почему переговоры ведет всего лишь человек – то именно этот человек, а вовсе, кстати, даже не сам господин Рыбак, последние восемь лет просто жил у Волкова в кармане. Кто из тех, кого вообще можно посадить за этот стол, будет лучше знать, что важно, что неважно и в какой мере? И при этом выдержит нагрузку?

1s#jv89*: И что это за чудные выражения, «всего лишь человек» - вы-то кто?

#r{#o45: Высокий господин. Темный властелин. Господин Рыбак лично.

3v6}h#?: Скорее мелкий подосиновик.

%~1ffd#: Утомили.

8ka419d+: Тем более, что какой же это человек – вы его вообще видели?

1J-523^: Видели. И вы видели, вчера этот тамбурный снимок тут пробегал. Нормальный человек, ничего, серьезней «третьего глаза» на нем не смонтировано.

- Что это за шоу долгоносиков и зачем нам знакомиться с его программой?

- Это Независимое виртуальное политическое шоу “Западно-восточный диван”, неофициальный сегмент. - сообщает Олег, сменивший цыплячий свитер на клетчатую красно-серую рубашку с коротким рукавом. - Как говорят, там бывают сами участники событий, вплоть до...

- Врут? - с некоторой надеждой спрашивает госпожа Рудницкая, тоже изменившая формат.

Олег знает эту рубашку, белую, мужскую, плотного хлопка, и этот оранжевый галстук с огромными “живыми камнями”. Галстук завязан низко, на уровне груди. Воротник расстегнут почти до самого узла. Высокая госпожа прибывает без багажа, жертвует одним рукавом платья во спасение камина, другим - не желая будить кошку, грабит шкафы членов делегации, и вот она невыносимо и небрежно элегантна.

- Не вполне, - отвечает Олег. Бывают, бывают, а некоторые даже работают. - Уровень дискуссии и правда... оставляет желать лучшего. Ни один бот не справляется с выжимкой до сути. Но эта перебранка, - говорит вежливый капитан и хороший мальчик Олег Марченко, - самое интересное тут.

- Это, - говорит госпожа Рудницкая, решительным жестом отметая экран со всеми головами и пузырями, - к Сергею Эдуардовичу. Я теоретически понимаю важность анализа этого навоза, но лично - увольте.

Олег согласно кивает. Госпожа Рудницкая как всегда метафорична и точна. Навоз. Информационный. Продукт переработки сведений. Как навоз, содержит продукты расщепления, полного и неполного. Может свидетельствовать о состоянии организма в целом. Может питать другие формы жизни, примитивные, но многочисленные.

Автор реплики с идентификатором q62~@l, например, достаточно точно описал суть происходящего, и достаточно умело ввернул в сообщение несколько провоцирующих моментов, чтоб его реплика не утонула бесследно сразу после отправки. Кто-то свой? Не исключено, хотя, может быть, и совпадение.

Интересно, что они все скажут после сегодняшнего. После того, что разворачивается в белом зале переговоров прямо параллельно с “шоу долгоносиков”. Два с половиной дня фехтования, скучной окопной войны и обмена угрозами, и господин Кастро наконец-то расчехлил тяжелую артиллерию.

Может создаться впечатление, что господин Кастро тоже внимательно следит за содержимым виртуальных сетевых болталок. Может даже сложиться впечатление, что он идет на поводу у общественного мнения. Примерно час назад его рейтинг достиг рекордно низкой отметки за последние трое суток - обещал, мол, разгромить ЕРФ с их оружием массового поражения и молоток их завязать узлом и засунуть им же в задницу, а сам каким-то балетом занимается.

Капитан Марченко, офицер по связи, половину времени проводящий в анклаве господина Кастро, знает, что впечатления ошибочны. Команда Кастро, конечно, следит за температурой, но ее колебания господин председатель Чрезвычайного комитета чувствует без обзоров и сводок. Он нарочно позволил температуре упасть до этой планки, чтобы теперь на контрасте его позиция вновь показалась резкой. Даже популизм, который ему несомненно припишут, включен в расчет. Господин Кастро и хочет казаться популистом, выразителем общественной воли, политическим инструментом граждан ССН.

По характеру он, как знает уже капитан Марченко, деспот и диктатор, но сейчас не время деспотов.

- Ну что ж, - говорит Кастро, - в принципе, вам удалось меня убедить. Предлагаемый мною пакет мер в нынешнем виде не решит ту задачу, ради которой меня наделили полномочиями. – Он не поясняет, что задача эта – обеспечение безопасности. Это словосочетание за последнюю неделю уже произнесено всеми около тысячи раз. – В этом случае я уполномочен сообщить вам, что в течение 14 дней Центральное Статистическое Управление отключит информационное обслуживание всех структур, не связанных прямо с поддержанием жизнедеятельности граждан.

Взрыв в замкнутом помещении никогда не выглядит красиво. Сейчас это – он. Это для очень невнимательных граждан ЦСУ – сбор статистики постфактум, социальная прогностика и обеспечение всяких неважных, а порой и ненужных вещей, вроде голосования или пресловутой «Лотереи». А управление автоматическими производствами в режиме реального времени? А управление процессами в нем же. А сами процессы? А определение маршрутов для транспорта и управление движением в городах? Вся автоматизированная медицина – впрочем, она пока исключена. Погода. Прививки… собственно, вся личная статистика.

Часть, конечно же, продублирована вполне официально – на случай разрыва связей, катастроф, эпидемий и прорывов фронтира. Часть, конечно же, продублирована неофициально - это то, о чем в первую очередь позаботится любой сепаратист. Позаботится раньше, чем займется оружием. Началось это еще при Рождественском, при полном его одобрении.

Но даже нынешние носители, нынешние структуры не позволяют продублировать все, украсть все, сохранить все. Вся промышленность не встанет, весь транспорт не встанет, вся связь не упадет. Но разве что так. Паника неизбежна. Любой гражданин ЕРФ, не увидевший поутру в ближайшем магазине кефир и тофу любимой марки, сначала упадет в обморок, а потом побежит в санитарное убежище в ожидании очередного конца света.

- Это... терроризм, - говорит в трансляции Габриэлян, откинувшись на спинку стула, и звучит примерно так же, как на балу.

- Я думаю, что создатели оружия массового поражения не имеют морального права на подобные обвинения, - чеканит в ответ господин Кастро, расправляя плечи, обтянутые темно-красным, георгиновым, винным. Винным, конечно же, какая кровь, ну что вы...

Объявляется перерыв.

- И что, - спрашивает госпожа Рудницкая, - говорят об этом на этом… диване?

Олег улыбается про себя. Поначалу отталкивает, потом затягивает. Кажется забавным, например. Потом возникает соблазн проверить какие-нибудь свои представления о реакциях на то или иное.

Он отслеживает краем глаза взрыв пузырей - будто с той стороны экрана сделало выдох что-то огромное:синий кит или его дальний предок. Пролистывает упражнения в остроумии по поводу угрозы продовольственной безопасности, почти целиком завязанной на ЦСУ, и упражнения в остроумии по поводу того, что ни на одном из основных языков ССН «Мануэль Кастро Ренарт» и «похититель молока» не рифмуется – не Тэтчер он, не Тэтчер, даже если и milk snatcher. Отмечает, что шутник вряд ли человек, разве что историк…

«Вот вам, – выплевывает очередной номер «Западно-восточного дивана» - и почему человек, и почему дуэль. Элементарно»

Прочим присутствующим тоже внятны все «почему». Перестроенный, высокий господин, старший, варк, как ни называй, просто не смог бы спустить оппоненту такую демонстрацию настоящей, тяжелой силы. Он обязан был бы ответить. Или сломаться, уступить, стать подчиненным. Что невозможно. Значит - ответить. Последствия представить легко, но никому не хочется. У человека на этом месте много больше вариантов. У данного конкретного человека – целый веер, потому что после происшествия на балу никто не посмеет видеть в его поведении любые признаки личной слабости… не оскорбив при этом господина Кастро.

- Говорят, что мы проиграли с разгромным счетом.

- Отлично, - удовлетворенно улыбается высокая госпожа.

- Но бой был договорной.

23 июня 2129 года. 20:21:17. Место: Аахен, анклав ЕРФ. Жанр: танго. “И нету ей дела до драк и краж, И простит она брехуна”

Она двигается так, что ее слышно. Шелест ткани сопровождает движения, шаги нарочно не приглушены. В принципе, так и принято, чтобы свести к минимуму неловкие ситуации. Неписаный этикет госпожа Рудницкая соблюдает отдельными удобными ей местами, и то не всегда, а когда ей это интересно. Сейчас, например - предупреждает.

Садится на край стола, сложив ногу на ногу, сплетенные ладони - на колени. “Все телесные признаки закрытости сразу. Надо понимать, шутка такая”, думает Габриэлян, глядя на знакомый галстук. Не бывает австралийских опалов такого размера, и, конечно, теперь переливы в них не ползают медленно… очень медленно, потому что питаются от тепла тела. На Короле они шевелятся гораздо живее.

- Я вас отвлеку, Вадим Арович. - Констатация факта. - У меня есть к вам вопрос. - Пауза. - С нашей встречи на аэродроме и вплоть до вашей стычки с Лисом ваши невербальные сигналы были вполне последовательны. Конгруэнтны. Как и теперь. Поскольку я совершенно точно знаю, что вас не подменили, да и я с вами ничего радикального не сделала, мне любопытно.

Манера говорить чуть-чуть медленнее, чем обычно говорят люди, словно тщательно подбирая каждое слово, очень знакома человеку в очках.

“Как жаль”, думает генерал-полковник, “что я могу узнать манеру госпожи Рудницкой, а вот она не может узнать мою. “Нужно ли вам это знать, Аркадий Петрович? Если вы полагаете, что нужно - я расскажу” Вряд ли это лично для меня, хотя некоторая доля сообщения есть и здесь. Забавно. Вот госпожу Рудницкую с именно этим вопросом ожидал… последней. Даже после доктора Бьёрна Энгеля, потому что предсказать траекторию доктора Энгеля очень тяжело. Когда ты несколько раз за три дня меняешь модус поведения, включая самоощущение, а тебя все равно находят конгруэнтным и последовательным… Вернее, находит, в единственном числе, никогда прежде с тобой не работавшая высокая госпожа – значит, отыщем хамелеона и изберем путь его, потому что нелады у нас с прикладной мимикрией”.

- Я от начала предполагал, что в Аахене мне придется делать вещи, выходящие за рамки приличия даже по местной мерке. Простое, правдивое, непротиворечивое объяснение в этой ситуации – половина обратного билета.

- Аахен начинается в Москве? Или вы тренировались? - вот и знакомый уже всему анклаву режим сарказма, от которого на лету должны дохнуть не только мухи и летучие мыши, но и армейские вертолеты. Сердечный приступ у вертолета…

- Во-первых, это требует привычки. Во-вторых, если бы меня стало слышно только по прилете, меня бы тут же закатали в медпункт, если не на обратный рейс. И в любом случае, внимательно бы смотрели в мою сторону: в моем нынешнем состоянии такое резкое ухудшение самочувствия – скверный признак. А в-третьих и в главных, фора мне требовалась не только при работе против местных функционеров.

- Скажу вам по секрету, Тимур Ирекович уже понял, что если упечь вас в медпункт, вы придете со всем оборудованием. Вылезает умывальник, - показывает она руками что-то угловатое, большое и неповоротливое. - А вот наша непочтенная выдра в шляпе…

- Ее родной дом - в терновом кусте. А куст, к сожалению, очень далеко. Или к счастью.

Госпожа Рудницкая с интересом разглядывает человека, который развалился в офисном кресле с высокой спинкой. Большая разница с тем, что было накануне в гостиной. Никаким удовольствием от него больше не веет, и кажется, что все слои экзоскелета торчат из-под кремовой рубашки, взбугрившись шипами и ребрами.

- Я не знаю, интересовались ли вы, - это опять первая её интонация, можно считать, дипломатическая, - прошлым господина Рыбака в бытность его человеком. Полагаю, что вы интересовались и знаете о нем все, что можно узнать, не спрашивая его лично. Это не так много. Господин Рыбак представляет собой тот типичный случай, когда из беспутного гуляки получается ревнитель нравственности. Или из преступника - детектив. Во время войны - не той, а второй, - он служил в истребительной авиации, и отличался сказочной везучестью и такой же лихостью. Он чуть-чуть по возрасту не прошел в дублеры Гагарина.

“Мойдодыр из интонации выламывается”, думает генерал-полковник, “Все-таки детство Аркадия Петровича отстоит слишком далеко, нет общей почвы. Впрочем, вполне возможно – намеренно. Должны же быть отличия. Все остальное – особенно последний пассаж - настолько напоминает беседы, бесповоротно закончившиеся месяц назад, что желание войти в этот модус, занять прежнее место очень велико. Даже точно зная, что это суррогат, причем суррогат приготовленный для тебя лично, поскольку тогда в переговорной, двадцать первого числа, госпожа Рудницкая прекрасно услышала то, что было вложено в «волну», прекрасно поняла. И теперь, кажется, решила, что этим пониманием стоит воспользоваться. Лежит на обочине бесхозная вещь. Даже, можно сказать, наследство.

Впрочем, удивляться нечему. Комплот - форма существования перестроенных. И они очень, очень территориальны. Мебель идет комплектом с особняком…

Нет, ну право же, хоть возвращайся к Коваленко и полезай обратно в дуршлаг. Ничего же нового не происходит под небом, ни с Кастро, ни с Рудницкой, и странного ничего, все сообразно природе. Их. И моей, кстати, тоже. Какие основания ждать иного? И с каких это пор у меня больное место – желание доверия, совместного действия… вот тут – с самого, кстати, отлета?”

- You can take the girl out of the plane, but you can’t take the plane out of the girl. Спасибо. Про Гагарина я не знал. Но девица, которую можно вернуть обратно в самолет – с полного ее согласия – прекрасна уже одним этим. При всей ее косе на улице и прочих неуместных достоинствах. Эта картина сейчас дырку на обоях загораживает. И поскольку ее присутствие на стене естественно - никто не спрашивает, что она там делает.

- Я вас поняла, Вадим Арович, - кивает госпожа Рудницкая, соскальзывая со стола. - Надеюсь, и вы понимаете, что словно вдоль по Питерской несутся наикратчайшим маршрутом.

“Идиотка, - говорит себе госпожа Рудницкая. - И к тому же сплетница. Спрашивали тебя? Нет. Решила сделать подарок? Ну и кому он был нужен? Никому, и настолько, что тебе даже не сказали скучное спасибо и не выслушали из вежливости, а напрямую включили хамского клоуна. Что-то такое, о чем думал Кастро, и, конечно же, он был неправ, но этот человек умеет изображать психопата. Заткнуться нужно было еще на терновом кусте. Заткнуться и уйти. Нет же - расщебеталась, принялась просвещать. И даже отбить подачу нормально не смогла, попыталась оставить слово за собой. По сумме - давно такого неприличия не было. Очень давно. Может быть, потому что очень давно никого не чесала за ушами и не думала, что после этого между тобой и котом на ручках образуется какое-нибудь взаимопонимание. Может быть, потому что давно уже не пыталась кого-нибудь прикормить насильно. Какая глупость, какая мерзость…”

Анклав в цитадели - слишком тесное место, чтобы там можно было незаметно разойтись по углам. Даже если двое членов делегации не ссорятся, а просто игнорируют друг друга с полным прохладным равнодушием наперевес, это очевидно.

- Могу спросить…

- Нет, - обрывает она, не поворачиваясь.

- Все же. - Господин Фаттахов не верит, что можно с таким вниманием глядеть в интерактивное окно. Он смотрит на подхваченные в высокий хвост волосы, на выпуклости позвонков и уголки лопаток под белой рубашкой. Беззащитной она не кажется, но перенапряженной до хрупкости - да, сейчас да.

- Как руководитель? - ядовито спрашивает она. - Я хочу вернуться.

- Куда?

- Обратно. К Хане. Куда-нибудь. На Южный полюс.

Фаттахов думает, что у него бедное воображение. Он не может представить, чем человек средних лет, даже такое явление природы, как Габриэлян, мог бы довести высокую госпожу до подобных слов. Особенно учитывая, что он жив и и относительно цел. Как раньше, не хуже.

- Что он сделал?

- Ничего! - Она обнимает себя за плечи и смотрит за цифровой горизонт, на летучих рыб. Он молчит, ожидая продолжения. - Ничего, Тимур, это частное дело. Не имеет отношения к политике. - Фаттахов почти успевает вообразить себе второе частное дело с участием Габриэляна за одну командировку. - Я хочу уехать. Мне не стоило и приезжать. Здесь нет ничего моего.

Это, для разнообразия, ему понятно. Вернуться в чужие расклады, в чужой баланс сил и территорий, в сложившиеся отношения - нелегкая задача сама по себе, а если ничего, кроме Волкова, тебе здесь и не нужно было…

Он подходит ближе, на дистанцию в три четверти шага. Дальше было бы опасно. Он знает, насколько она хороший боец. Знал еще тогда, а половина ее жизни прошла в зоне рецивилизации.

- В чем дело?

Он не говорит “Отпустить могу”, потому что действительно может, и ничего особенного не случится - а она это знает, и зацепится за слово. Он не хочет. Очень сильно не хочет.

- Ни в чем. Не о чем говорить. Тебе не о чем беспокоиться. - Он молча ждет. - Я хочу уехать. Сейчас, немедленно. Ты можешь сделать мне одолжение? Продай меня Хане. Она согласится…

Он не сомневается, что госпожа Цабар согласится. Не потому что с нее причитается, а с нее причитается нерассуждающее выполнение далеко не одной просьбы, а потому что госпожа Рудницкая ценный опытный сотрудник Службы Рецивилизации, и вернуть ее чрезвычайно выгодно, особенно, если она сама этого хочет.

- Причину. - “Назови мне подлинную причину, и я обдумаю”. Он делает еще треть шага.

Она чуть выше, на пару сантиметров, наверное. Слишком худая и жилистая даже для высокой госпожи за сотню. Он мог бы опасаться за свою голову, он стоит не выигрышно - но не опасается. Недоумение его мешается с легкой гордостью: второй раз за неполную неделю он признан достаточно зрелым и сильным, чтобы выслушивать ее. Он - альфа-самец в иерархической структуре перестроенных с их путаной этологией и матриархальными механизмами.

- Я не могу здесь быть. - Он ощущает это “не могу” собственной кожей. Эмоции не захлестывают, и он знает, чего ей это стоит. Они скорее просачиваются, и скоро перегородка рухнет. - Нечего делать.

- Нет. - Господин Фаттахов то ли говорит это вслух, то ли просто выдыхает несогласие в ее сторону.

- Ты ничего обо мне не знаешь, Тимур. - Он опять молча не соглашается. - Что ты обо мне знаешь?

- Ты птенец Волкова, тебя сейчас кроет, - говорит он.

Он раньше подозревал, что это не так, а после разговора на крыше знает точно - но это хороший способ разговорить ее. Или она взорвется, или поправит его. Любой вариант сгодится.

Он думает: “Говори, просто говори”.

Он не говорит “пройдет”, хотя рано или поздно действительно пройдет. Он не говорит “надо отвлекаться”, хотя действительно надо. Он помнит: “Ну что делать, Тимур, надо жить дальше. Работать надо”. И надо было жить, и надо было работать, но с того дня между ним и Рыбаком словно встало тонкое холодное стекло.

Она коротко смеется, словно кашляет.

- Увы. Нет. - Она разворачивается куда быстрее, чем он мог бы ожидать. И перегородка все же трескается. - Выпусти меня!

Яростные сухие глаза смотрят в лица неведомых и невидимых ему демонов.

Он утонул бы в этой безнадежности, в клаустрофобии, в еще каких-то невыносимых чувствах, но - не тонет. Он может это выдержать. Вынести. Принять в себя и куда-то спрятать, переработать или выкинуть в параллельный мир.

Не тонет - и не касается. Сейчас это могло бы стать триггером. Ладони висят в воздухе над ее руками. Висят, висят… ложатся наконец поверх. Теперь уже можно.

Сигареты они отбирают у Кесселя. Господин Фаттахов молча, чтобы не вдыхать дым, слушает и смотрит на струйки. Думает, что курение в данном случае - забавный, но не лишенный смысла ритуал. В разговоре ни разу не всплывает Габриэлян и его загадочные прегрешения. Судя по всему, никаких прегрешений и нет - какое-то недоразумение, не требующее вмешательства. Говорит она о другом. О прошлом. О давнем и недавнем. Монолог идет всплесками, афтершок за афтершоком, но все это уже мелочи по сравнению с недавним. Гроза миновала.

Она не птенец Волкова, как Тимур и предполагал, она приемный член клана, жертва какого-то происшествия, о котором она с легкой усмешкой говорит “нет, ни за что не расскажу, даже для меня это слишком идиотская история”, и у нее большие, практически скомпенсированные на данный момент, но все же иногда дающие о себе знать, проблемы в эмоциональной сфере.

У Фаттахова несколько иная планка для больших проблем, но он не говорит, что это - скорее неудобства. Желание проломить стену или выйти в окно знакомо и ему, скорее всего, как и всем остальным людям и перестроенным.

Он слушает и отслеживает ее фон, который становится все более тихим и ровным. Слышит ее недоумение: на каком практически ровном месте была вся эта буря в стакане? У перестроенных идеальная память, но запомнится вот эта оценка. Она не будет возвращаться мыслями к недавней драме и ее причинам и не будет стыдиться откровенности. Останется удивление, да и то быстро перестанет быть важным.

Мимо пролетает клетчатый капитан Марченко - молодой человек, который никогда не ходит, а всегда носится, мчится, летит - поводит носом и округляет глаза. Господин Фаттахов думает, что это единственный нормальный и уравновешенный член делегации. Все остальные - не просто стадо котов, но стадо котов с большими странностями. Данпил с амнезией, разом ретроградной и антероградной, причем в процессе реабилитации. Человек, убивший Уэмуру и выживший, к тому же с крайне нетипичной аурой. Другой человек, в котором Фаттахову постоянно чудится какой-то подвох, и вовсе не в сфере гардероба. Высокая госпожа с пограничным расстройством личности. Доктор Энгель - вообще… вещь в себе. И старый приятель, который едва не извел Рождественского, причем чужими руками, причем дважды.

Пандемониум. Под стать руководителю.

Странным образом он думает об этом с удовлетворением.

Часть 2 - 2

24 июня 2129 года. 11:12:02. Место: Аахен, общая зона цитадели. Жанр: моноспектакль. “Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины”

Человек в очках и костюме цвета овсянки идет по коридору Цитадели Аахена, который нынче - цвета речного жемчуга. Для людей разница ничтожная, для СБ Цитадели, которая раскрашивает полы и стены каждый день в новые оттенки, должна быть значительной. Когда он только вышел из анклава, стены были сливочно-розовые. Цитадель развлекается.

Вопреки внутренним правилам, которые сам же Габриэлян и утверждал, он идет один. Не потому что напрашивается на неприятности. В последние дни он, приложив к себе большое и непривычное усилие, на неприятности не напрашивается. Теперь они сами просятся на прием, а он им вежливо отказывает.

На линзу падает оранжевый сигнал опасности и координаты. За двумя перегородками, к северу отсюда, враждебная активность - и совершенно точно по его душу, Кессель уверен, а если Кессель уверен, то это не просто факт, а непреложный факт.

Человек не останавливается и даже не снижает темп, просто что-то меняется в его слегка неровной теперь походке. Достаточно внимательный посторонний наблюдатель мог бы сказать: появляется азарт.

Генерал-полковник Габриэлян старается соблюдать режим. Ключевое слово – старается. Соблюдать не получается все равно, потому что переговоров с таким противником как Кастро и подготовки к ним достаточно, чтобы измотать даже очень молодой и очень здоровый организм, оставшийся далеко в прошлом. Но генерал-полковник констатирует вслух, что недосып скверно сказывается на распознавании образов – и сокращает всю деятельность, не касающуюся переговоров и поддержания здоровья, до возможного минимума. Не ходит «дежурить», перекладывает блоки проблем на заместителей, сдвигает все, что можно отложить. Посторонние не замечают ничего странного. Свои несколько удивлены, но, с другой стороны драка вокруг санкций должна быть убедительной, а генерал-полковник, как всем известно, именно азартен.

Сбитая способность к распознаванию образов не мешает ему замечать, что в любую точку А из любой точки Б он теперь всегда попадает очень странными и очень разными путями, стыкующимися с цветами его одежды. Поскольку передвигается он, как и положено дипломатической персоне его ранга, периодически, с персоналом и, естественно, без охраны (это от него нужно охранять и не всегда получается), то прихотливость маршрутов становится предметом внимания. Но из аналитических систем не выпадает ничего, кроме того что в последнее время очень многие обитатели цитадели предпочитают пользоваться индивидуальными дорожками и статусом невидимок. Вероятно, это создает какие-то логистические сложности. Возможно – Цитадель просто резвится. Или происходит что-то еще – поскольку на одном из предполагаемых (но несостоявшихся) путей следования отмечен дурацкий инцидент – журналист-человек, снимающий фильм о Ночи Света, спотыкается о ремонтного робота. Перелом большого пальца ноги, сотрясение мозга, Цитадель платит компенсацию. Сводка по пострадавшему ложится в список «дома разберемся».

Несколько раз молодые и ранние пытаются бросить ему вызов. Предыдущая волна была в двадцать седьмом, но быстро закончилась. Господин Рыбак – спасибо ему – пресек ее начисто, просто сменив Габриэляну чип со «стального» на «деревянный». К большому удовольствию пострадавшего, потому что освоение СВР, ее недостатков и возможностей, и та война, в которую они свалились – которую они продолжили – прямо с колёс, с первого месяца на новом месте, были всепоглощающими задачами по отдельности, а уж вместе… Перестроенные-подростки, желающие собрать немного славы, в расписание не помещались. Тем более, что Вадим Арович Габриэлян, не испытывал никакого желания с ними возиться и особенно – убивать их, не говоря уж о прочем. Превосходящих противников ему за глаза хватало и на работе. Так что счастливый Габриэлян поблагодарил господина Рыбака (чем-то его при этом озадачив) и потом долго и показательно страдал на все Управление: жестокое начальство, зануды и садисты, ни пошалить, ни пообедать.

Сейчас волна пониже, но аффилиация поединщиков слегка удивительна – среди мастеров как минимум один давний контрагент, но с этим тоже можно разобраться потом – или сейчас, но не лично. Официальная позиция: с огромным удовольствием, но я на больничном. Восстановлюсь, приходите. А на балу? На балу случилось – тяжкий вздох -- недоразумение.

Контрагент получает недоуменное письмо, в приличное утреннее время – и рассыпается в очень весомых извинениях. Следующий случай совершенно не публичный, но каким-то чудом попадается на глаза господину Такону. Извинения – еще более весомые – приходят от целой группы лиц. Попытки прекращаются. К такому можно привыкнуть, но лучше этого не делать.

За перегородками, меж тем, легкое шуршание, а дальше тишина. Пахнет озоном: что-то (возможно, разряд) разрушило молекулы кислорода и они пошли беспорядочно соединяться заново. Или кто-то балуется с озонатором. Зеленый сигнал: все в полном порядке, хоть ложись и засыпай без охраны прямо на стерильно-чистом полу лабиринта Цитадели.

- Что там? - интересуется он через ларингофон.

- Придешь - покажу, - обещает Суслик. - Что можно сделать с обычным пылесосом, ты не поверишь.

Вот и все, больше никаких событий. Что это в очередной раз было? Гадать по персонам и интересам тут бесполезно – и непродуктивно – тем более, что интересы свои, как подсказывает нам печальная история Люксембурга и множество других таких же, всяк может понимать по-разному. Но открытое покушение в Цитадели, после всего что произошло - вызов не только ЕРФ и господину Кастро с его аппаратом, но и всем, кто сделал ставку на мир. Трудно найти мотив, который мог бы перевесить очевидные последствия.

«Систематизируй мне этот бред, пожалуйста, - говорит генерал-полковник по связи капитану Марченко, дежурящему у Кастро и уже доносящему его начальнику охраны про очередной инцидент, - и можешь плодить лишние сущности, только разложи их по разным пакетам» Он уже видит эти сущности - многосуставчатые, крылатые, членисторукие, пахнущие, почему-то, апельсиновой корочкой. И озоном. Информация.Больше ему пока ничего нельзя. Он болен, он на диете.

Ему очень хочется сказать достаточно внимательным наблюдателям вокруг: “Издеваетесь вы, что ли? Сговорились с Коваленко? За какие грехи вы меня засунули в эту вату?”

Ему очень трудно бороться с подобными желаниями. Практически невозможно. Он знает: достаточно одной реплики, и любезные аквариумисты, нейтральные наблюдатели откроют доступ к нему всем желающим. Быть временным фаворитом Цитадели легко и необременительно. Скажи, что не надо тебя караулить - и перестанут. Попроси хорошей драки - может быть, подгонят кого-нибудь. Ставки на бойцовых рыбок у них наверняка в большом почете.

Его даже не смущает роль бойцовой рыбки. Но увы, дело даже не в конкретном обещании, которое он дал господину Фаттахову. Его-то он способен исполнить, не отказывая себе в развлечениях. Дело в том, что сцена на балу как-то слишком, непропорционально испугала почти всех – начиная от главы делегации и заканчивая Королем. У окружающих и так слишком много лежит на той спине верблюда, чтобы снимать мелкое напряжение за их счет. Человек в очках немного расстроен: самый надежный капкан на свете - люди, которых ему не хочется огорчать. “Осталось несколько дней, - говорит он себе. - А дома у нас господин Рыбак и множество интересных кандидатов в будущий Совет, и необходимость абсорбировать Сибирь... Хватит на завтрак, на обед и на ужин. А сейчас, пока не съешь носки, о моль, шубу не получишь.”

«Большое спасибо, вы были очень любезны» - сообщает он воздуху.

Человек в очках снова идет по коридору и снова занят вещами, о которых можно думать разве что до начала заседания, потому что во время переговоров он теперь успевает думать только о деле.

- Она просто хотела меня предупредить. Элементарно и почти открытым текстом. О том, чего я, по ее мнению, мог не знать просто из-за поколенческой разницы. О том, что у нас очень мало времени. Что его просто нет. Что Рыбак не станет ждать, пока тут все устаканится с политикой и пока сформируется надежная база для экспансии наверх. Что он слишком хочет летать, а его представления о технике безопасности, не изменились… даже не с первого космического проекта, а с веселых тридцатых и не менее веселых сороковых. Двадцатого века. Не разбились совсем – и ладно, разбились – тем более ладно. Федор Федорович у нас с самой Полуночи работал с Волковым и вынужден был сообразовываться с его екатерининскими повадками, так что сердцу своему мог следовать только по мелочи… даже агорафобию себе сочинил, чтобы не рисковать лишний раз. Пилот-истребитель с агорафобией. А теперь Волкова нет, а господин Рыбак со всем этим визитом и драгоценным мораторием убедился, что его методы работают и приносят ему желаемое. А то, что вознаграждается… В общем, ждет нас одно сплошное утро 21 июня. Пока Рыбак не улетит… или пока что-нибудь все-таки не взорвется.

Его внимательно слушают.

- Она хотела предупредить, а я это – и какие-то ее внутренние процессы, не только же из-за меня у нее интонация менялась на каждом пятом слове -- принял за попытку меня присвоить. Можно сказать, желаемое за действительное, потому что нет, не соблазнительно, но да, интересно, и в иных обстоятельствах… Принял и попытался пресечь на корню, не надо мне повторять, кто я после этого, я с первого раза понял. Проблема в другом. Я говорил с фантомом. С собственным представлением. С конструкцией. А потом просто сам с собой и собственными чувствами. Опять устал. До полной потери внимания и забивания квадратных деталей в круглые дыры. До остроумия на лестнице. Доехал до перегрузки на сложном, тяжелом, но, в общем, тривиальном рабочем процессе – и не заметил.

С ним совершенно не спорят.

- А врачи, между прочим, тоже предупреждали. Врачи, между прочим, повторяли как скворцы – не ждите прежней производительности. Ни в следующие полгода, ни. Возможно вообще никогда. Но даже пока они клеили-там что-то свое, качество мышления, в целом, не падало. Надо было сразу сообразить – качество не упало. Обрушилось количество. День напряженной работы, ну ладно, два с половиной, и, судя по результатам, содержание воды в мозгу уже не 80%, как у человека, а 91.5%, как у арбуза. И изволь этой тыквиной общаться с прекрасными дамами. При том, что могло выйти много хуже. Существенно хуже. Потому что времена, когда взаимодействовать на расстоянии вытянутой руки нужно было только с одним старшим – и помнить только его реакции - прошли. К сожалению, куда бесповоротней, чем здоровье.

Собеседник опять не возражает.

- Ладно, улыбается человек в очках. - Ставим беспорядок дня на порядок дня. По идее, мне должны были привить это в школе, явная задержка в развитии. А еще нужно сесть и составить список всех накопившихся гандикапов и практических выводов из них. Потому что – в частности, ввиду того, о чем так хотела предупредить меня госпожа Рудницкая, - в ближайшие несколько месяцев сойти с круга я не могу. Напомни, если забуду.

Человек в очках поднимает руку, прощаясь.

Нет, он говорил вовсе не с Кесселем. И не вслух. А со своим отражением в зеркальной стене коридора. Может быть, некоторый перебор иронии. С другой стороны, так очень сложно принять собеседника за то, чем он не является. Большое достоинство, по нынешним обстоятельствам.

Он кивает блестящей стене и следует дальше, распознавать образы. Впрочем, ему приятно думать, что отражение еще некоторое время стоит в коридоре и смотрит ему вслед.

24 июня 2129 года. 19:25:00 Место: Аахен, анклав ЕРФ. Жанр: музыковедческая экспертиза. “Whatever Lola wants, Lola gets”

Дверь-мембрана закрыта, но не заперта. Блокировка звука не включена, и из-за мембраны доносится незнакомая мелодия. Нет, две или три мелодии, чередующиеся в попурри - как в тот раз, о котором рассказал Олег.

“Смешной был момент, когда на просьбу подумать еще раз, в чей адрес сей свист, Бегемот догадался, что нет, не по мою душу, надо же какой сюрприз”, вспоминает человек в очках, подходя к двери. “А ведь более очевидного намека, да что там, открытого текста - you may think he's a sleepy-type guy…”

На этот раз из-за двери доносится не свист, а импровизация на чем-то не серьезнее планшетки. Клавишные и банджо. Человек в очках запрашивает, что он слышит, но не останавливается на прочтение текста. Думает, что достаточно поймать настроение со звука. Что-то сентиментальное и легкое, явно 20 век.

Он не стучит - вот это было бы очень невежливо. Ныряет внутрь, и в момент, когда переносить вес назад уже поздно, понимает, что тотально ошибся. Дверь не заперта, но блокировка излучений включена.

Нет, его не бьют волной. Хотя очень похоже.

Он просто входит в беспросветную тьму на дне океана. В ледяную полярную ночь. В космическую беззвездную пустоту. Для большей части того, что валится на него, невидимое, но ощутимое всем телом, у него нет ни сравнений, ни образов, нечем сортировать. Пустота, тоска, безнадежность. Холод, от которого в горле рождается колючий спазм, и невозможно вдохнуть.

Когда его в последний раз били волной, было легче. Извне приходила ненависть, желание уничтожить, сравнять с землей. Здесь его никто не бьет и не желает внушить ничтожность. Здесь он просто тонет в чужом отчаянии. С этим невозможно бороться, нечего противопоставить...

И весь этот вакуум резонирует с чем-то внутри него самого.

Темный прилив - в сотнях метров над головой - сносит его как обрывок водоросли.

Подхватывает, закручивает - и вдруг возносит вверх, к теплу и свету, и вода делается мягкой и живой, тормошит, щекочет, заставляет смеяться.

Он не хочет смеяться, но не может противостоять щекотке. Словно младенец. Солнце, пылинки в луче, чужие ласковые руки, сладкий запах, огромные лица.

Сквозь смех он различает, что только что случилось: госпожа Рудницкая заметила его присутствие - раньше не могла из-за щитов, - и во мгновение переключилась на проекцию, вытаскивая его из шока.

Они смеются оба в унисон, сквозь слезы, он - по уши в ее искренней иронии и транслируемом тепле.

- Сказка “Лиса и журавль”, эпизод номер эн, - ядовито, но беззлобно говорит она. - Сядьте. Вы, кажется, чай покрепче любите? Сейчас принесут. Садитесь же, не торчите там как тополь на Плющихе.

Оказывается, он стоит, опираясь на дверную раму. Рецепторы просыпаются потихоньку. Ноги доносят его до кушетки. Тело онемело и с трудом ощущает себя в пространстве. Он уже не смеется. Дыхание вернулось несколько секунд назад.

Мелодия больше не звучит, а в результаты поиска он сейчас смотреть не хочет. Ему, конечно, непонятно, как то, во что он вошел, сочеталось с веселенькой песней, но с этим он разберется позже.

То, что на хозяйке кабинета сегодня, не отобрано у кого-то из членов делегации, а явно добыто на улочках исторической части Аахена. Неотбеленный лен, асимметричный крой, оверсайз. Цену подобного “мешка муки с капюшоном”, со всей его ручной работой и пятнадцатью сертификатами аутентичного происхождения льна, мялки, ткацкого станка и ниток, он представляет. А легендарная шевелюра неожиданно убрана под пятидесятицентовую темно-синюю сувенирную бандану с серебряными звездами, и из-под отворота проступают верхушки латинских букв. Там написано Sternennacht, конечно же.

Только когда в комнату, чудом не спотыкаясь, вбегает робот-разносчик, круглая табуретка о шести ногах, он понимает, что просидел в каком-то ступоре не меньше пары минут. Или много дольше.

То, что плещется в здоровенной кружке, не похоже на чай ни цветом, ни запахом. На чифирь тоже. Оно светло-коричневое и пахнет сладким молоком. На вкус…

- Именно, - кивает она, глядя на человека, который уже не тон в тон совпадает со своим костюмом цвета овсянки, но все равно еще далек от нормального цвета лица. - Сгущенка и много заварки.

Очень много заварки. Гость старается не думать, что скажут врачи Здравохраны о таком нарушении режима. Нечто в кружке настолько горячее, сладкое, терпкое и липкое разом, что он думает: стошнит. Нет, как ни странно, каждый глоток воспринимается желудком на ура.

Он думает – “я «удачно» зашел”. Он думает – “я очень удачно зашел. Я бы никогда сам не нырнул так глубоко, даже не знал бы, что во мне есть столько… своей воды, что во мне помещается столько чужой. С этим нужно будет разобраться.” Он думает – “я исключительно удачно зашел, просто по рецепту: идешь в горы, бери с собой слабого”

Его не смущает, что слабый тут – он. Это данность. Он думает: чай со сгущенкой - из того же самого рецепта.

Он понимает, что его внимательно рассматривают, пока он пьёт, и не только на предмет физического состояния. В открытую, без колебаний. На это он напросился, войдя без запроса и позволения. Впрочем, об этом он не беспокоится. Процессор еще не развернулся, но память уже складывает данные внутрь на обработку, как мед на холодную зиму. Это видят тоже. Запасать есть что, его только что выдернули из наведенного шока, полностью перешедшего в физическую фазу, за… он потом все проверит, спасибо медицинской аппаратуре. А до того ввергли в этот шок за две двадцать пятых секунды объективного времени. Это он еще успел оценить, прежде чем ушел на дно.

- Нет, не прибегут, - говорит он. – я отключил телеметрию. Я же извиняться шел.

Женщина напротив едва приподнимает брови и тут же останавливается.

- Нет. Хватит. Не начинайте.

“Ее надо сбрасывать… нет у нас настолько вражеских городов, чтобы ее сбрасывать. А ведь это был не ужас», осознает он. «То, во что я вошел. Это была печаль. «Наигрывая на цитре, воспомню дни былые» в исполнении европейской высокой госпожи родом из конца 20 века. «Moonlight shadow»: I stay, I pray, see you in heaven one day. Госпожа Рудницкая нехарактерно для статуса и возраста склонна к буквализму, даже удивительно. Триггер - реакция...»

Свою реакцию на все, из этого следующее, он отключает еще в момент осмысления. Действительно, хватит разврата.

Но он благодарен – и за возможность почувствовать, и за… спасение на водах. Не знает, за что больше.

- Скажите, а Сен-Жермену вы показывали – или просто дверь приоткрыли? – с ним сегодня было то и другое, разница – качественная.

Человеческий организм склонен верить сигналам. Ему сообщают, что он в шоке – а все физические параметры он воспроизводит сам. Организм перестроенного еще более склонен верить своим глазам… и прочим органам чувств. Потому что перестроенному они не лгут. То, что он видит – и есть правда.

Госпожа Рудницкая смотрит на планшетку, на экране которой проступают еще контуры клавиш.

- Не знаю даже, как вам сказать - скажу как есть. Несмотря на то, что я вот этими руками надевала систему наблюдения, до меня только сейчас дошло, что писалось каждое слово. Каждое, буквально, слово. - Чудесный эвфемизм это “буквально”. - И, вероятно, не только нашей системой?

Человек думает, что если бы он не пришел сюда извиняться, ему стоило бы рассыпаться мелким просом сейчас. Он же знал, что на Рыбака в этом отношении полагаться бессмысленно. Знал, что никто из персонала анклава и не подумает даже пытаться инструктировать высокую госпожу этого возраста. Им в голову не придет. А он позволил себе… и в результате два члена делегации пошли наружу без подготовки. И госпоже Рудницкой теперь неловко. Перед ним. Что смешно. Взрослые люди, надо же.

- Звук – только у везучих. Текст – у всех, кто задался этой целью.

Госпожа Рудницкая хмыкает.

- А что касается вашего основного вопроса… - она тянет время, и это очень заметно, и это опять та нейтральная интонация. - На человека или молодого варка, нет, я не могу говорить молодого старшего, это совсем уж не по-русски… в общем, на тех, кто помоложе, сыграть легко. Показать все, что угодно. Основы актерского мастерства. В Москве еще не вышли из моды театры эмоций и прочие ощущалища? Но Сен-Жермену можно сказать только чистую правду. Свернуть ее в сверло, усилить до крика - прием. Но в то, что показываешь, нужно верить не как актер.

- Я вас тогда в гостиной слегка дезинформировал. – говорит человек в очках. – От усталости и еще по одной причине. На самом деле, я сказал ему вот что. - И показывает. - Так что я себе боюсь представить, что господин Сен-Жермен сложил из двух наших искренностей. Потому что он закончил танец, вышел из зала – и покинул город. Как был. Со всеми золотыми лентами.

- Ничего вы не боитесь. Вы уже думаете, куда это вставить. Тогда тоже думали. И смокинг этот вы ведь не здесь под весь свой хитин подгоняли.

- Отчего же. Именно здесь и подгонял. Он пошит по готовой мерке, с походом, подогнан тут прямо перед выходом. Знаете, чем отличается еврейский майор от простого?

- Догадываюсь… Сен-Жермена вы тогда провоцировали ударить вас в ответ.

- Он еще немножко шьет, – улыбается человек, не отвергая обвинение. – А я действительно боюсь. Опасаюсь. У господина Сен-Жермена, по всем моим данным, очень… живое воображение. И до сих пор он сходил с ума только по доверенности, посредством третьих лиц.

Он готов поставить литр крови на то, что госпожа Рудницкая опять не клюнет на приманку. При всем своем любопытстве. Причины понять легко. Не из-за обиды, а потому что сказку «Лиса и журавль» они уже довели до конца комического, а до логического ее доводить не стоит. Отныне все приглашения – только открытым текстом, внятно и дословно. Что было бы прекрасно. Проблема в том, что ему пока некуда ее звать. Все краткосрочные задачи решаются без нее. О ее месте в долгосрочных Волков не говорил ничего, не показывал ничего, не оставил ни малейшей зацепки. Ответ наверняка кому-то известен. Но не ему. Не сейчас. Неприятно, обидно. Но причин торопиться нет. А опасность – велика. Старшие, пережившие столетний рубеж – очень сильные существа, очень сосредоточенные. И очень хрупкие. Разрушаются без образования заметных остаточных деформаций. Так что честности сейчас требует не только вежливость, не только собственное решение, но и техника безопасности. Значит, так тому и быть.

Он с удовольствием проиграл бы этот литр.

24 июня 2129 года. 21:00:01, Место: Аахен, тамбур анклава ЕРФ/Льеж/Аахен, центр управления СБ цитадели. Жанр: bad trip. “Его призвали Всеблагие, Как собеседника на пир”

- Думал, ему любопытно, - говорит господин Фаттахов.

Кессель смотрит на - это уже вполне очевидно - нового главу или председателя Совета при президенте ЕРФ, и, видимо, РФ или как там будет называться объединенное государство, и думает, что всех ждут некоторые проблемы. Высокий господин выразил… что? Неудовольствие? Не поймешь, что, потому что прочитать невозможно. Определенно, надо паниковать, извиняться, приседать в реверансе, хотя бы на всякий случай. Так подумают в Москве. Там вообще так думают. До сих пор. Поскольку господин Фаттахов вряд ли сменит стиль, ужаса в коридорах он нагонит изрядно.

Потом он думает, что господин Фаттахов живет на свете не первый десяток лет, собственно, уже и не первую сотню, и в Москве в последнее время базируется, так что наверняка знаком с местными обычаями. Скорее всего, в Москве он, в свойственном ему стиле, вообще никак не прокомментировал бы, что вместо приглашенного Винницкого явился Кессель. А замечание разом выражает и уверенность в том, что неадекватной паники с реверансами не последует, и простой интерес.

Кессель умеет врать высоким господам. Ему, собственно, и стараться не нужно, он достоверно знает о своей непрозрачности для них, и при необходимости пользуется ею. Ему неприятно врать этому конкретному господину, но конфиденциальность в данном случае важнее.

- Мне любопытнее, - говорит он.

Господин Фаттахов улыбается: уголок рта поднимается на несколько градусов. “Все вкусное старшим по званию”, дело знакомое. Глава делегации нынче вечером замечательно для себя и для Аахена неофициален: рубашка из шамбре, темно-синие джинсы - и неожиданный аксессуар: темные очки. Как это интерпретировать, Кессель пока не предполагает. Стоит понаблюдать.

Как определить свежесть покупной рыбы? Любой, для кого важно, скажет - по жабрам. Если жабры ярко-красные, а глаза выпуклые и полны жидкости – значит свежая. Если белые – значит, нет. Если серые или черные – значит, замораживали, разморозили и уже в этом виде передержали. Если ярко-красные, а глаза у рыбы запавшие и налиты кровью, значит, жабры – крашеные, а рыба - разлагается. Как оно и обстояло в данном случае. Если при первом аресте господин Бари не спал, но находился в другом месте – вне ума и тела, вне доступа, то сейчас он был здесь и одушевлял труп.

Жаловаться не на что; в каком виде располагали, в том и сдали. Смерть мастера – очень скверный опыт, для подростка – чрезвычайно скверный, для подростка, совместившегося с мастером эмоционально и отравленного отходами чужой жизнедеятельности – странно, что ходит, разговаривает и помнит собственное имя. Мог и забыть.

Местная Здравохрана сдает господина Бари с рук на руки, скидывает документацию, выражает неодобрение способу перевозки. Мало ли что господину Бари придет в голову по дороге. Никто предсказать не в состоянии, поэтому груз выдается “под вашу личную ответственность” с пояснениями, что физическое состояние в норме, ничего больше сделать нельзя, а психологическое требует долгого наблюдения, коррекции и контроля.

Но СБ Цитадели сказала - немедленно или никак.

Труп в зеленой больничной пижаме смотрит на приемную комиссию, явно узнает, но если и проскальзывает что-то наружу, мимо красных запавших глаз, так это не ненависть, а недоумение. Не потому что пришли, не потому что эти, не потому что за ним – а потому что должен чувствовать, и не чувствует. Была же ненависть – куда подевалась?

- На вас заявила права Служба Безопасности Аахенской Цитадели. – говорит Кессель, когда за ними смыкаются непрочитываемые стекла. И поясняет. – Они были первыми в очереди.

В мертвой рыбе, в зомби из старых фильмов шевелится первая мысль, очевидная спутникам. Даже мертвой рыбе сказанное говорит о многом. Например о том, что очередь – маленькая. И что все прочие чем-то обязаны СБ Цитадели как целому. Но главное, о том что маленькая. Значит, большинство непострадавших просто не знает, кому и чем обязано. В ином случае был бы добрый знак. Но птенцу-подростку не требуются внешние причины, чтобы не пережить потерю мастера – и никто не станет особенно доискиваться, есть ли среди причин неестественные. Кому интересны чужие птенцы? Их слишком много, а пул дичи и добычи ограничен.

По дороге туда Кессель просмотрел личное дело господина Бари. Раньше времени не находилось. Нашлось теперь, потому что господин Фаттахов хотел вести машину лично, и вел ее как робот: точно и молча. Тишина в салоне была комфортной и ненавязячивой. Хочешь - работай, хочешь спи.

До 22 июня Александр Бари, птенец-подросток, был чрезвычайно энергичным, подвижным, обаятельным и симпатичным человеком, а потом перестроенным. Гиперактивным, судя уже по списку курсов, семинаров, конференций и написанных статей еще до инициации, и очень талантливым и до, и после. О последнем Кессель мог судить с уверенностью.

Он смотрит на свое отражение. На свое отражение пятнадцатилетней - а, может быть, тринадцатилетней - давности. До встречи с Габриэляном. До встречи с Рождественским, может быть.

Тот Александр Бари, к которому мог иметься счет – даже в пятнадцать, даже в состоянии опьянения, даже воюя с теми, с кем можно и нужно воевать по любым законам, все равно следует помнить, что вокруг живой город, а в городе живые люди, не обязанные умирать за твои идеи – так вот, этот человек ли, господин ли, с очевидностью умер. Едва ли не прочнее самого Кесселя умер. Потому что Кессель, складируя свои ошметки и обрывки, мог хотя бы кивнуть: да, я вижу, понимаю, узнаю, эта высохшая змеиная кожа, она моя. Вернуться нельзя, опознать нетрудно. А вот Александр Бари очевидным образом не понимал, кем он был неделю назад, и что это жуткое вымершее – к счастью – существо делало с его телом и головой. Если Александр Бари выживет, он не захочет встречаться с собой-прежним. С собой, с кем же еще. Мастер не приказывал ему, не насиловал, даже не подмял - просто увлек. Но, видимо, очень далеко. Откуда не возвращаются.

Господин Фаттахов ведет машину одной двадцатой внимания. Еще некоторую толику он уделяет кипящим в зале переговоров страстям. Происходящее там интересует его в умеренной степени, поскольку не слишком отклоняется от ожиданий. Большей частью себя он разглядывает господина Бари. В прошлый раз он не успел толком поговорить с птенцом Хошабы по банальной причине: было уже утро. Главное он понять успел. Оба - не жертвы, а полноправные организаторы и разработчики плана. Успел даже обозвать молодого перестроенного дармоедом и увидеть: задел. В Рецивилизации это считалось весомым оскорблением: ты не стоишь цены, которую за тебя платит общество.

Сейчас, кажется, задевать нечего и некого. Он сам, потеряв командира намного раньше, не был настолько одинок. Их было двое. Потеряв сиблинга, он не был настолько молод. Он все равно понимает, что чувствует сейчас Бари. Ничего. Огромное ничего без цвета, вкуса, запаха и эмоций заполняет его изнутри.

Может быть, Цитадель это исправит. Если кандидат, конечно, переживет вхождение в это их… как это назвать? Симбиоз, слияние? Полип? Если Бари выживет, никто и никогда больше не затопит его до потери разума и совести. Если Бари выживет, он больше никогда не будет один. "Если вы не живете, то вам и не умирать." Наверняка несправедливо.

Потом, эн километров и один неверный сон спустя (ночью перестроенные не спят, но язык не повернется назвать это состояние Александра Бари бодрствованием) они выходят из капсулы лифта, в этот раз двигавшейся сначала по дуге, потом наискосок, потом вверх и налево, потом по спирали - не для того, чтобы сбить гостей с толку, через час это сама собою сделает изменившаяся топография, а чтобы доставить их на место незаметно и в кратчайшие сроки - и останавливаются перед канареечной потрепанной пластиковой дверью. На двери процарапано "не лезь в поэму, всяк сюда входящий". Кажется, Александр Бари видит что-то другое, потому что удивляется.

Господин Фаттахов открывает дверь, делает шаг вперед и застывает почти у самого порога. То, что он видит, вероятно, выползло или вылупилось из фантастики 20 века. Неважно, из какого века, просто даже разум перестроенного нуждается иногда в аналогиях: опереться, срезать путь, сэкономить энергию. Если бы Гигер и Эшер заключили плодотворный творческий союз на ниве дизайна рабочих помещений для перестроенных…

Кажется, в помещении нет ни одной прямой линии, ни одного угла и ни одной уцелевшей нормальной перспективы. Все видимое определенно где-то выросло, а не было вырезано, отлито, спаяно или еще как-то построено. Конечно, при помощи 3D-печати и фантазии можно сотворить всякое, но здешний “биокиберстимпанк” производит жуткое впечатление своей чуждостью. Если бы где-то на Земле высадились зеленые человечки, наверняка тут они чувствовали бы себя как дома.

Цвета достойны отдельного обморока: даже для зрения перестроенного, у которого в человеческом черном сто сорок оттенков, здесь их перебор, и все они - нехорошего природного спектра. Чешуя змеи, крылья стрекозы. Переливаются, плывут, перетекают. Угрожают.

Господин Фаттахов смотрит на пол, который не пол, а медленно движущийся фрактальный узор, и сдается. Перестает сопротивляться, искать аналогии, громоздить щиты иронии.

- Правильно, - звучит бесполый голос непойми откуда: все эти конструкции надежно скрадывают расстояние, угол, высоту, все то, что привычно. - Смотрите вниз.

Господин Фаттахов внезапно ощущает, что на земле мир и покой. Наведенный покой – но ненавязчивый, не раздражающий. Его легко сбросить и поэтому можно не сбрасывать, а просто скользить по узору. Господин Бари понимает, что он пришел домой. Тот, кем он был, мог бы возмутиться, воспротивиться. Тот, кем он стал, тоже может, но не хочет. А хочет… для начала исследовать эту экосистему. То, что он совсем недавно почти успешно пытался ее взорвать – вместе со всем прочим – не имеет значения. Вернее, имеет, но только в качестве тестового задания.

Лицо с неопределенным статусом, Кессель Андрей Робертович, чувствует тошноту, липкие, муторные щупальца гипноза. Слишком короткие, чтобы проникнуть внутрь, достаточно длинные, чтобы прикоснуться. «На гостей не рассчитывали» - говорят формулы на полу. «Клевета, - думает Кессель. – На всех рассчитывали. Одних приманивать, других отпугивать» О том, что Король хорошо сделал, что испугался и не пошел, он не думает. О некоторых вещах не стоит думать в неподходящей компании.

Ему интересно, покажется ли кто-то из обитателей помещения воочию. Вычислить их он вполне в состоянии. Как ни развлекайся, как ни пытайся пренебречь всей культурой, строя с нуля - у персонала СБ Цитадели все равно четыре конечности и тело, ориентированное на прямохождение. Даже если им удобно висеть вниз головой, просто удобно, не эпатажа ради, как тому телу, что разместилось вдоль трубы, похожей на трахею динозавра.

Хотя - нет, не покажутся. С их точки зрения, они уже показались. Впустили на внутреннюю поверхность мозга. Позволили посмотреть на извилины. Допустим, даже вон то, белое, совершенно не растение, вылезет из кадки - что ему можно сказать в персональные рецепторы, чего нельзя передать по дальней связи? Поправка - что ему сможет сказать чужак? Одиночное млекопитающее, настолько пропахшее табаком, что у чувствительных приборов от одного вида молекул нарушается фотосинтез. Невесть безъязыкое что. Рыба в стеклянном шаре. Рыба. Ну да. Конечно же.

Андрей Робертович Кессель поворачивает голову, как человек, у которого затекла шея – чего не может быть по обоим пунктам. И выдувает воздушный пузырь.

За дверью господин Фаттахов ощущает, что скинул какой-то груз. Осознает: груз там был с ночи равноденствия. Странное явление “СБ Цитадели Аахена” беспокоило его своим всеведением и уклончивостью, неопределенностью позиции и возможностей. Больше не беспокоит. То, что так нарочито отстраивается от всего человеческого и варковского, в политику в ближайшее время не полезет, а с учетом предыдущего опыта - скорее всего, не полезет никогда. Вероятно, затем и позвали: успокоить. Особо симпатичные рыбки - или змейки, или ящерки - не должны нервничать, правда?

А Кессель думает, что в щелях и закоулках общества перестроенных могут обнаружиться не менее сложные, но куда более социально ориентированные экосистемы. И если всем повезет, они будут такими как «Омега». То есть, ответственными и – что куда важнее – предсказуемыми. Но надеяться на это не стоит. Действительность не обязана укладываться в пределы нашего воображения. И наших кошмаров.

25 июня 2129 года. 09:18:23. Место: Аахен, анклав ЕРФ. Жанр: хабанера. “Я любил тебя, Маланья, до партийного собранья, как открылись прения - изменились мнения”

Завтрак в анклаве ЕРФ - мероприятие почти сакральное. Отсутствие позволяется только тем, кто дежурил в ночную смену, при условии, что они принадлежат к подвиду “люди”. Техперсонал, постоянно обитающий в анклаве, не считается, конечно. У этих своё сакральное мероприятие - планерка, которую проводят старший по смене и дежурный член делегации, но, естественно, не в столовой.

Высокие господа не едят овсянку с фруктами и не едят омлет со шпинатом, не пьют ни кофе, ни чай, ни какао - зато они пьют каву, потому что почему бы и нет, в самом деле. Вкусно же.

Большой запас кавы неизвестным образом завелся вместе с госпожой Рудницкой. Они в своих южноамериканских джунглях привыкли закупать вино крупным оптом на недавно восстановленных винодельнях Чили. Это не роскошь за счет Службы Рецивилизации, а инвестиции, поощрение лучших производителей, поддержка экономики и так далее. Плюс реклама. До импорта чилийского вина в Европу хоть балком, хоть в бутылках, пока еще далеко. Ну что ж, найдется что-нибудь местное. Например, кава.

Хотя пить испанскую дешевую уличную каву в Аахенской цитадели, с точки зрения приличий и местного общественного вкуса – все равно, что хлебать какую-нибудь свекольно-тростниковую барду. Из мыльницы. Из одной на всех мыльницы. В подворотне.

Замечательная приправа, для некоторых.

Едят они новости.

- Вам это понравится, Вадим Арович, - говорит господин Мелентьев, облаченный в привычные всем серебристые и дымчатые мотыльковые оттенки, и при темно-синем галстуке с серебряными звездами. Писк сезона, sternennacht. - Ставки дня: что же всё это было и примете ли вы предложение.

Господин Мелентьев использует сослагательное наклонение только из вежливости, поскольку его официально пока ни о чем не уведомили. Он совершенно уверен в том, что все давно спланировано и согласовано. Решение экономно, элегантно и целесообразно. Ввиду острой необходимости интегрироваться с господином Кастро вокруг космической программы и не только, а также с учетом того, что генерал-полковник Габриэлян за последний месяц лишился и покровителя, и здоровья, отправить его к Кастро в птенцы - оптимально. Тут и обмен сведениями, и союз ближе некуда, и сплошная выгода для человека.

Человек, который тоже потребляет новости, но пьет, увы, не каву – и даже не чай, а нечто, видом, запахом и, кажется, вкусом напоминающее заправку для медицинского автомата, наклоняет голову, приподнимает бровь и полностью разворачивает внимание на собеседника. Невинные вопросы господина Мелентьева уже успели приобрести некоторую славу как внутри ЕРФ, так и за ее пределами.

- Какое именно предложение? – спрашивает он. Где-то в отдалении первую тему увертюры подхватывает вторая.

- Версий по-прежнему две, - улыбается высокий господин. - У него это личное или личное.

Человек берет пригоршню воздуха, мнет ее как тесто. Костюм тот же - какао с молоком, рубашка бледно-фисташковая, шелковый галстук с неожиданно сложным пестрым узором, дополуночный Hermes.

- Мы здесь пятый день. Температура тела у меня субфебрильная. Какой и была, когда прилетели. Заметных физиологических изменений – никаких. Вы не подскажете, чем они руководствуются, делая ставки?

- Вашими реакциями, я полагаю, - отвечает господин Мелентьев, делая глоток. - И предысторией вашего контрагента.

Господин Мелентьев уже внутренне пожал плечами: товарищ генерал-полковник не видит в теме ничего личного и делает публичный запрос? Замечательно, а то в ситуации был некоторый привкус неловкости, непроговоренности. Что ж, так гораздо удобнее.

- Мой контрагент обычно последователен в своих привычках: инициирует рыцарей и ест принцесс. Значит, сигналы, позволяющие второй части личного остаться на тотализаторе, видимо, подаю я?

На нем сходятся взгляды присутствующих. Команда предвкушает очередную партию пинг-понга, без которого пока не обошелся ни один завтрак в анклаве при нынешнем составе делегации. Высокие господа и дама, возможно, тоже.

- Ну-уу… - нарочно тянет господин Мелентьев, разглядывая коричневых лошадок на золотистом фоне галстука товарища Габриэляна, - если вы не страдаете... или не наслаждаетесь множественной личностью, то, видимо, вы?

“Бытовая этология и антропология, - думает капитан Марченко, - ключевое слово: бытовая. Громкий флирт или даже роман с главой союзного клана – это просто некоторый невинный шум за кулисами. Невинный потому, что роман – громкий. Значит, ничего серьезного нет и быть не может. Все платочки – на публике и для публики. И сейчас, наверное, половина – для публики. Если не все. Вернее, был бы невинный. Но это Кастро. А у Кастро досье и правда однообразное. Пассий он себе подбирает – одну другой ядовитей, ссорится с ними так, что спутники связи плавятся, мирится – так же, а под занавес доводит до ручки, и ест. Один раз ручка была от ледоруба. Прочие – не лучше. И, если с этой стороны посмотреть, тут даже дуэль в строку, средь шумного бала. А куда серьезней – другое. Первое «личное» - инициация. Тоже возможное. Даже официально возможное. Обмен заложниками какой-нибудь.”

Капитан Марченко думает, что… был слишком занят, исполняя роль офицера связи и восхищенно наблюдая Кастро за работой. Потому что мастер, как всем недавно напомнили, в процессе инициации получает весь объем, весь объем памяти птенца. Если будущий птенец не принял меры заранее. Если их вообще можно принять заранее, не являясь при этом Кесселем. А Кастро как мастер в отношении полученных данных не будет связан почти ничем. Пятый день куча народу по все стороны границ, не знающая, что хранится о них в этой памяти – или отлично знающая, наблюдает все эти танцы – включая температуру и общий габитус, который же без аппаратуры не отличишь от прединицационной притирки.

“Это мы знаем, что шефа так тщательно склеивали на какую-то нанослюну, потому что альтернативой была не инициация, а похороны. Остальные-то нет.

Так что для Аахена это не только любимый вид спорта: сплетни, но и жизненно, финансово и политически важный вопрос. Отсюда и внимание, отсюда и ставки. Это получается, что наш балканский знакомый со своим птенцом-дуэлистом просто воду пробовал невежливо и успокоился результатом пробы, а у кого-то, возможно, и нервы сдали, и все недавние шорохи за стенкой и сотрясения мозга, не поддававшиеся систематизации – все в эту степь. А не клеились они друг с другом, потому что действующие лица – разные. Несогласованные. Сами по себе и по несовпадающим причинам…”

Гипотеза падает с пальцев в систему, система начинает группировать данные.

- Скажите пожалуйста, не случилось ли чего-либо интересного… вчера вечером или ночью? – спрашивает человек в очках.

Он уже успел заново перебрать все мелкие происшествия – а особенно непроисшествия – последних четырех дней. Исходно прикидывал, что это разнообразные местные интересы пытаются подложить мину под слишком рабочие отношения ЕРФ и Чрезвычайного комитета. Не на господина Фаттахова же им покушения устраивать? Проще уже на Энгеля, право. Прикидки, однако, оказались в смешной степени ошибочны. Эгоцентричнее надо быть. Сосредоточенней на себе. Но это – уже прошлое. А сейчас у него в анализ не лезет настоящее.

“Габриэлян знает в десять раз больше, чем положено на любой должности, кроме поста советника, наверное. – думает Олег, - Это, допустим, недоказуемо. Но он несколько лет руководил СВР – и это общеизвестно. А последние четыре недели его допуск официально – это допуск Рыбака. Да одна эта дуэль на экономике… это не заложник никакой. Это капитуляция. Значит, с нашей стороны этого никто не допустит. Не может допустить. Но все смотрели и ничего не делали. Три с половиной дня”

Господин Мелентьев не отвечает ничего в духе “Что бы у нас могло случиться такого, чтоб вы это упустили…” - он просто улыбается и делает еще глоток. Пузырьки колют язык. Трехевровая испанская кава, отрада студентов и туристов, а сколько удовольствия…

Цена - дополуночная - отдельное счастье для тех, кто понимает.

Господину Мелентьеву остро необходимо выпить, нет, ему необходимо просто напиться, залить горе горькой. К сожалению, в последние сто лет это невозможно, но желание всплывает из каких-то древних времен, из чужих культурных реалий - ему, с его проблемами со здоровьем, ни разу в жизни не довелось дойти до состояния опьянения. В обеих жизнях. “Ничего и не было спланировано. Они не видели это решение. Вот этот вот умник в очках его не видел, не использовал, не планировал использовать, и… и, кажется, даже не думал делать вид, что планирует. Он не дразнил аахенский политический бомонд осознанно. Оно само так получилось. Если, конечно, вся делегация не разыгрывает его сейчас. Хорошо бы - разыгрывала, потому что нельзя, нельзя упускать такие шансы, и нельзя играть в эти игры случайно.”

- Я всегда говорила, что Кастро просто женоненавистник с комплексами, - смеется госпожа Рудницкая, белая майка за евро и хитрая конструкция из кожи, дерева, шнурков, бисера, шестеренок и ключей. - И ему говорила. Девиц он убивает, юношей удостаивает вечности и наставничества - ну кто он после этого…

- А он что? - спрашивает Олег. Знает: тут можно.

Он не успел переодеться с ночного дежурства, и темно-серой формой техников символизирует за завтраком некоторую связь с СБ ЕРФ, числящей его капитаном, а значком с серебряной звездой - внимание к модным трендам.

- Он говорит, что без комплексов. Врет же. Очевидно же. - Локальный мем делегации ЕРФ уже оскомину всем набил, но всплывает то и дело. - А вам и в самом деле пора определяться.

“Это уже Габриэляну”, - понимает Олег, и поглядывает осторожно в ее сторону, потому что голос у нее серьезнее и ниже, чем секунду назад. Даже кажется, что посуда на столе предупреждающе звенит.

Человек в очках молчит. И ждет. Редкий случай – он не уверен, что правильно понял. И вдвойне не уверен, что понял всех. Он ждет – не возразит ли кто госпоже Рудницкой, не поправит ли, не добавит ли к сказанному нечто, меняющее смысл. Не сведет ли к шутке. Последнее – маловероятно. Но предложение – вообще за пределами вероятия. Вернее, если молчание продлится до конца следующей минуты, пределы вероятия придется раздвигать вручную.

Потому что только что его попросили определиться не с шуточками в адрес Кастро, симметричным ответом на слишком явное ухаживание. «И шлю тебе мое последнее танго» А с инициацией. Той самой. И значит, до сих пор все молчали вовсе не потому что понимали – он оттого и позволяет себе поиграть с идеей: сменить принадлежность, снова стать хозяином своему телу, рукам, разуму, полным хозяином, как привык, жить долго, уйти наверх, под черное небо… оттого и рискует – что твердо уверен: тут ничему не быть. Невозможно. Оказывается, это только гражданину Габриэляну было невозможно. А все прочие, как минимум, трое прочих – просто предоставили выбор ему.

Господин Фаттахов впервые опускает планшетку с новостями. Голубой блейзер и графитовую рубашку с воротником-стойкой он не привез с собой, а заказал по тому же каталогу капитана Марченко. Делегация затаив дыхание следит за стилистическими экспериментами своего главы и приходит к выводу, что господину Фаттахову все к лицу. Капитан Марченко завидует белой завистью - надо же иметь такую фактуру, чтоб и царицею и пастушкой смотреться одинаково хорошо.

- Не Полночь же, - говорит Тимур Ирекович госпоже Рудницкой с легкой укоризной.

Может быть, не только ей, потому что вслух и перед всеми. Это понятно и ежу, и капитану Марченко это понятно тоже: рано. Определяться можно только после того, как Служба Перестроения дает добро. Хотя в нее еще обратиться надо, как там по формулировке “совершенно свободно, добровольно, без принуждения и влияния”, и еще абзац текста на ту же тему, и подтвердить это должен не сам кандидат, а старший врач филиала.

- Сдать анализы еще не равно создать семью, - говорит госпожа Рудницкая.

Олег улыбается. Эта версия ему знакома, наравне с “обещать - еще не родить”. Смысл все тот же: планы и реальность разделены некоторым зазором.

Человек в очках смеется. На этот раз тихо, аккуратно. Отчетливо.

- Спасибо. – говорит он. И потом продолжает уже серьезно, а почему-то кажется, что все наоборот. – Нет, так далеко мои планы не заходили. Я и сдавать-то не собирался.

Госпожа Рудницкая удовлетворенно кивает: - Он бревно. А вы нет.

Человек в очках, вернее, товарищ генерал-полковник Габриэлян, думает, что с его стороны политики в этом танго было, конечно, много больше чем личного. Получился хороший сигнал – в том числе, и для тех, кто испугался сейчас: нет, все обещания в силе, все контракты на месте и даже возможность стать птенцом полувластелина мира не меняет ничего. Вдвойне хороший сигнал – то, что все шло в открытую, на глазах, в переговорных и залах заседаний. Все видят - господин Кастро своим мораторием заявил на весь Аахен: для людей есть место везде. Заявил – и повел переговоры с ярко выраженным человеком. И этот человек остался тем, кем был. По своей воле и желанию. Потому что теперь есть другая дорога. Даже здесь. Те, кому положено, сказали, что она есть. И она есть.

Он думает: “Перед Кастро не просто неудобно. Слов нет, как неудобно. Он же наверняка подумал… вот то же, что и лабиринтолюбивый господин Мелентьев. На второй день, когда я ему долю добычи принес и анекдоты про семейство Карбини рассказывал. Вот тогда и подумал. Для него-то ничего невероятного в этом нет. Меня назначили в СВР под войну, а война окончена. Секретная информация, которой я владею, с его точки зрения, скорее всего, быстро устареет, особенно на фоне Сибири. Связи – тоже. Волков вообще мертв. Так что подарок серьезный, но не заоблачный. Возможный. Ему – сведения, престиж, перспективного птенца. Нашим – видимый признак союза и срастания. Мне – покровительство, статус, вечную жизнь. Прекрасно же. Так что я его в тот день, получается, поманил, веером покрутил, край нижней юбки продемонстрировал, розу с балкона бросил… соблазнил, в общем.И покинул.”

- Цирк уезжает, трактовки в очередной раз переписываются… - в воздух говорит господин Мелентьев, и Олег открывает рот, а вдохнуть забывает.

Сергей Эдуардович с первого дня показывал ему, как растут истории - как кристаллы на узелке, как жемчуг вокруг песчинки. Непрестанно и неуклонно. Он не видел. Видел, но не понимал. Откуда берутся слои, вроде бы понятно. Как растет история - нет. Теперь он видит.

Каждый день, каждый факт встраивается в историю дважды. В фабулу и в сюжет. Что имеет в виду господин Рыбак под этой формулой, ему рассказали еще в первый год в команде, чтоб Федор Федорович во гневе не оторвал нерадивому стажеру голову. Он запомнил, но осознал только сейчас.

Вот высокий господин А, а вот версия его на вчерашний вечер: господин Кастро возжелал ВА в птенцы, и получил согласие, и сейчас у них неделя проверки, оттого и тон и настроение переговоров таковы, как это видно глазами и слышно ушами. А то, что мы видели на балу - это обычное дело в этом состоянии, видели же, как его штормило. Кого? Да обоих же.

Вот высокий господин Б, который встречается с высоким господином А, и убеждает того, что это на самом деле ухаживания другого сорта, потому что нет, он не шутит, Кастро в свои полтораста и в самом деле делает это с людьми, в самом деле… и руками тоже… ну да, раньше с женщинами, но какая разница. Вот высокий господин А приращивает к этому несостоявшуюся дуэль с хамством и его осеняет - вот что это было. Любовная размолвка, а мы-то подумали...

А вот делегация ЕРФ уезжает восвояси тем же числом и составом, и через несколько дней или часов господин А думает: и это тоже было шоу. От начала до конца. Что-то они маскировали за этими играми, и удалось же, пока мы тут как идиоты. Сволочи, думает высокий господин А, так что же это было-то?..

Поищет - и непременно найдет, потому что разум не смиряется с неопределенностью, не позволяет истории повиснуть без опоры на сюжет. Какой-нибудь контракт, какое-нибудь назначение, или вот, скажем, отсутствие господина графа де Сен-Жермена в течение всей недели переговоров, или то, что в Ниппоне теперь нет советника при особе императора.

Потом случится что-нибудь еще, и врастёт в историю, и история эта бесконечна, фабула состоит из простого перечня фактов, которые заметил и выделил из бесконечного океана событий каждый, а сюжет и смысл эволюционируют постоянно. О сплетни Аахена, вы не мусор, вы строительный материал огромных рифов!..

Господин Мелентьев улыбается лично капитану Марченко и подмигивает ему над бокалом.

- Не собирались - не дразните, - говорит господин Фаттахов, поднимаясь, и это звучит не как приказ, но как очень настоятельная рекомендация, а заодно и сигнал к концу завтрака.

Человек в очках кивает им, и еще некоторое время сидит, глядя в стакан – то есть, конечно, не в стекло, а в невидимую миру поверхность «третьего глаза», потом допивает свои полезные вещества, говорит вслух «Ну надо же, синдром отказа» - и выходит. Заниматься делом и не дразнить неожиданно хрупкого господина Кастро.

Дело у них осталось только одно, зато важное: за оставшийся день переговоров все же выгрызть у непоколебимого как гранитный утес господина Кастро свои условия мониторинга за использованием многоцелевого объекта “Харон”.

Позавчера после окончания неурочного перерыва - выдохнуть, перекусить, принять успокоительное, обсудить положение дел - делегация ЕРФ вернулась гордой походкой, но с поджатым хвостом, и двадцать минут подряд секретарь делегации с выражением читал речь, общий смысл которой был “мы не позволим нам угрожать, но вообще-то вы приперли нас к стенке”.

Господин Кастро налил ответную тонну воды, закончив достаточно предсказуемо: а если вы не хотите быть отключенными от ЦСУ, то извольте обеспечить наблюдательной комиссии постоянный мониторинг использования вашего ОМП с возможностью блокировать потенциальное военное применение.

И тут аналитики снова схватились за голову, пытаясь понять, чье именно это было коварство, чей маневр – потому что такой уступки, такого поражения во вроде бы выигрышной ситуации – и от кого? от бюрократа – никакой советник не пережил бы физически. Но господин Рыбак-то – всего лишь временно исполняющий обязанности, впредь до избрания Совета. Господин полуникто. Он – возможно – потеряет какую-то долю статуса, но она, как очевидно следует из самого его согласия на пресловутый мораторий, его сейчас не интересует. Кастро, возможно, выиграл и выиграл крупно. Но ему никто не проиграл. Кастро легитимизировал свою позицию – но не подорвал чужую. Аморфная масса разошлась, пропуская удар, и сомкнулась снова.

Делегация ЕРФ изобразила вежливый шок в жанре “а ключ от квартиры, где деньги лежат, вам не предоставить?”, и стороны приступили к ожесточенной торговле формулировками и подробностями условий.

Оставался день официально запланированных переговоров, а финальный документ так пока и не был согласован из-за упрямства обеих сторон.

Официальная позиция делегации ЕРФ состояла в том, что проект “Харон” был, есть и будет объектом не бинарного, а одинарного назначения, мирным научно-космическим проектом. Все, что вокруг него понавыдумали - грязные спекуляции, манипуляции и политическая недобросовестность, и передача пульта управления сомнительным лицам равносильна самоубийству для ЕРФ, а учитывая обстановку - для всей планеты. Причем в жанре “похороны викинга”.

Господин Кастро на высказанные почти вслух идеи с общим смыслом “вы наш мирный трактор превратите в орудие военщины” не реагировал, а упирал на техническую возможность немирного использования, волатильность ситуации и на то, что только групповые усилия могут обеспечить всем уверенность в будущем. Тем более, что вы же не собираетесь исследовать все это пространство силами одной ЕРФ? Нет? Значит «Харону» на роду написано превратиться во всепланетный проект – зачем же с этим тянуть?

Ситуация, где обеими договаривающимися сторонами двигали паранойя и стремление к монополизму, была знакома Аахену до зевоты и оскомины, а потому переговоры приятно балансировали на грани предсказуемости и остроты. Идеальное шоу, по общему мнению. Давно так увлекательно не было. Недавний всеобщий страх просто не вспоминался. Весь пар, напряжение, агрессию, потенциал глупостей смыло светом в ночь равноденствия, рассеяло по форсункам во время переговоров, переварило театральным напряжением драмы и интриги. Подтвердило всем – ситуация под контролем. Ситуация и не выходила из под контроля. Смотрите, о волки.

26 июня 2129 года. 11:08:23. Место: Аахен, анклав ЕРФ. Жанр: согласование времен. “Что ж, дорогие мои современники, Весело вам?”

День субботний, он же воскресный, был почтен как подобает: праздностью, ибо все переговоры окончены, вещи собраны, самолет ждет, поздним пробуждением среди тех, кто вообще спит, и пиром с возлияниями. На десерт - добыча господина Мелентьева, которой он особенно горд, потому что к возникновению ее не приложил ни руку, ни стило, ни материальное поощрение. Вот она, шевелится на экране, но поздно дергать буквами - поймана, пришпилена, препарирована.

«Священная весна» не пришла.

…поторопились с выводами. Общий смысл акции оказался вовсе не лоялистским. И не подрывным. Он лег вне этого поля.

…Выбор «Завоевания рая» - тоже очень интересен, ибо при всем исключительном обаянии мелодии и симфонической ее природе, делающей шедевр Вангелиса равно привлекательным для всех разновидностей человечества – понятийная и музыкальная история пьесы по меньшей мере амбивалентна. Композиция написана для фильма о Колумбе и открытии Америки. Пятнадцатый век. Возрождение. Научный и технологический прорыв, помноженный на героические усилия. Люди вышли в океан, в море смерти, на скорлупках, непригодных даже для плавания вдоль берега – и преуспели больше, чем могли мечтать. Вместо Индии перед ними открылся целый неизвестный доселе континент. Который они почти уничтожили. Завоевать рай оказалось невозможно. Научный и человеческий подвиг обернулся миллионами смертей, веками рабства – и обратным ходом отравил продуктами распада породившую его культуру. Но создал десятки других – и является прямым предком нашей.

Музыкальная основа – так называемая фолия де эспанья, народный танец, вдохновлявший многих композиторов, почти безопасно традиционный. Но в вангелиевском радостном переложении имеется червоточина, а название его переводится как «испанское безумие». Язык песни – прекрасен, но это – так называемая «музыкальная латынь», псевдоконструкция, не несущая смысла. Ее задача – ложиться на мелодию. Он не просто непонятен – он не может быть понят.

Коллективное сознательное породило блестящую художественную и политическую композицию, где призыв к рывку за горизонт, осознание возможности, необходимости этого рывка, звучит сквозь крик «куда, куда стремитесь вы, безумные!», культура и сама жизнь возникают из катастрофы (картина для нас печально знакомая), последствия любых действий непредсказуемы – и очень длительны, красота не желает соотноситься с гуманностью, часть неведомого так и останется неведомым, а застой равен смерти.

И написана эта картина огнем над в буквальном смысле цитаделью мирового правительства, утверждая истину, действительную и во времена Колумба, и во времена Вангелиса.

Будущее невозможно доверить лидерам. Оно касается всех. И выбирать придется – всем.

- В мое время, - говорит госпожа Рудницкая, и всем кажется, что она перед тем как открыть рот, хрипло прокашливается, - это называли синдромом поиска глубокого смысла. Иногда они возвращаются.

Капитан Марченко, серо-клетчатый, смотрит одновременно на кофейного Габриэляна и серебристого господина Мелентьева. Непонятно, в чей именно огород сей камень, но пока оба не ответили, он задает свой вопрос:

- А какое время ваше? - и привычно думает “Бедные мои лапки! Бедные мои усики! Она же велит меня казнить! Как пить дать, велит!”.

Пауза обняла столовую, заполнила ее как пена из взбесившегося пакета с «воздушным коктейлем», нет, как облако – ведь облако по природе своей это вовсе не пух. Это вода при температуре около минус десяти. «В мое время», сказанное тоном ностальгическим, означает «во времена моей молодости». Но есть и прямое значение. Белый кролик спросил герцогиню, где ее сокровище и сердце ее.

Пару секунд спустя он понимает, что не интересует никого, начиная с герцогини, и ушки его, и усики не интересуют вовсе. Все высокие господа и дама смотрят на Короля, а Король смотрит куда-то в имитацию окна.

Изумрудная с алым, острыми зигзагами и молниями, рубашка, зеркальный жилет, штаны с золотыми лампасами - не работают, осыпаются невесомым пеплом, оставляя вниманию высоких господ и дамы угловатого, суставчатого, бледного, пронзительно рыжего Михаила Винницкого без привычного камуфляжа.

Король не говорит. Самое важное тут – не глагол и не частица при нем. Самое важное – существительное. Имя собственное. Потому что очень легко было бы развернуть колоду веером, ткнуть пальцем, и обработать новую информацию той картой, которая для этого годна лучше всего. Не обязательно той черной мастью, из-за которой зрение падает на несколько диоптрий, а процесс и результат становятся единым целым. Запас велик – и Михаил Винницкий по прозвищу Король прекрасно помнит, что вся колода – тоже он, он сам, его модули. Можно. Но не хочется. Раскинуть пасьянс в присутствии всех, кто собрался тут за завтраком, значит засветиться, распахнуть все то, что надежно спрятано под стразами и зеркалами, вышивкой, павлиньими перьями, клоунскими пуговицами… и в том числе, показать троим старшим, что их видят, слышат и понимают слишком хорошо. Опасно хорошо.

Штука в том, что ему, конечно, нельзя. Чего было бы достаточно. Но он еще и не хочет.

Последний раз он чего-то хотел, когда ему предложили… отразить в зеркале вымышленного персонажа. Не живого человека, который занимает место, хочет быть весь, хочет быть единственным, толкается плечами с прочими, такими же, а Бенциона Крика вместе с фиолетовым пиджаком, желтыми штанами в обтяжку и словарем, раз и навсегда пренебрегшим грамматикой. Неизменного. Яркого, конечно. Привлекательного. Куда более живого, чем сам Миша Винницкий. Но придуманного, а потому наполовину пустого. Туда можно налить свою воду – и она останется, не изменится, не превратится утром во что-то другое, ничего уже не отразит, будь она здорова. Король – это король, его можно поставить главным, посадить на раздачу. Какой валет посмеет спорить с Королем? А случись джокер или еще какое бедствие, Короля просто вернуть, открыть на любой странице.

Безымянный мальчик Миша увидел. И стал.

Сейчас он захотел еще раз. Он – кто? Придуманный крупье? Тот, кого налили в крупье? Тот, кто пророс под защитой бандитских пушек и бандитского шика, в кильватере чужой цели? Научился выбирать из предложенного, реагировать на данное, занимать место в комбинации. И в один прекрасный день за завтраком услышал вопрос. А какое время – твое? И захотел. Время. Не дырчатую киноленту от начала двадцатого века до начала двадцать второго, где неважно что и неважно когда, а важно, что нет императора там, где ходит Король, не музычку рапидом, ту, что таперу на душу послало шабское по пятнадцать копеек стакан или липкий кагор по тридцать… свое. Где я начинаюсь. Или хотя бы где я есть. Нет, колоду разворачивать нельзя. Она ответит – и ты останешься с готовым ответом. Как полное никто. Как кто угодно, кроме Короля.

- Вы что-то хотите сказать? - мягко спрашивает после затянувшейся паузы госпожа Рудницкая.

Олегу вполне слышно, что это не кошачья вкрадчивость, за которой может последовать резкость, а очевидное выражение симпатии и сочувствия. Ему очень, очень хочется знать, что же она слышит, и что слышат остальные, и почему они с таким интересом разглядывают Короля.

Король ковыряет вилкой омлет. Молчит, хотя это уже совершенно невежливо. Жует губы, чего наверняка не делал со времен Училища. Наверняка с тех же времен, а, может, и гораздо раньше, он научился не привлекать к себе внимание непроизвольными выхлопами эмоций.

“Чем, чем, чем он таким мог тут полыхнуть…”, не понимает капитан Марченко.

- А, - улыбается госпожа Рудницкая, - вы хотите принести мне вон то розовое чудовище из малой гостиной.

Подбородок ее недвусмысленно указывает на стену, на которой висит пластиковая литая гитара 60-х годов, которая считалась бы антиквариатом и раритетом, если бы годилась хоть на что-то, кроме украшения интерьера. Интерьер она и украшала с незапамятных времен, еще при Рождественском. Точнее - с перестройки Цитадели, но все, что касалось периода правления покойного уже-гражданина Бориса Николаевича Рождественского уже считалось временами былинными и хтоническими.

Король, спасенный из неловкой ситуации, двигается не быстрее и не медленнее обычного, но даже Олегу, лишенному дара псевдоэмпатии, он кажется прозрачным как стекло. Остальные пользуются паузой, вполглаза проверяя текущие дела и вежливо игнорируя майора Винницкого со всеми его сюрпризами.

Госпожа Рудницкая берет пластиковое изделие, быстро касается струн, и оказывается, что инструмент настроен. Хотя женщина и дергает уголком губ, выражая отношение к гитаре, звук признан удовлетворительным.

Галстук Короля - тот самый, оранжевый с фальшивыми опалами, - надет на белую майку с камуфляжными штанами. Ярко-розовая, как ягодная жвачка, пластиковая гитара завершает ансамбль.

- В мое время, - говорит она, обращаясь к Олегу, - на этот вопрос отвечали так.

Время штука сложная, не шути, как тут ни крути - а не обойти, даже если вверх, на последний взлет - ты сошел с пути, а оно идет: Время тянет лямку из века в век, Только человек ускоряет бег, Только человека вечно несет. Время пожимает плечом - и все.

Олег быстро понимает, что втянулся в несложный мотив, который он сам мог бы и напеть, и насвистеть. Он вслушивается в слова, следует за сюжетом, а мелодия журчит как неглубокий ручей на камнях.

И кто-то прыгнет вниз, кто-то в небеса, Кто-то ляжет сам, не закрыв глаза, Кто-то будет плакать, споря с судьбой, ты же молча встанешь и примешь бой За дорогу - ту, что так хороша! не тебе решать, время, не мешай, дел невпроворот, недосуг с тобой, Кто-то ж должен знать, что там за стеной! за еще хоть шаг - но своей тропой Бросишь в этот бой ты вечный покой, прошлое стоит за твоей спиной, ты меня не помнишь, но я с тобой…

(Яна «Салюта» Маркова)

Олег радуется тому, что все пишется - он захочет послушать еще раз, совершенно точно - но, конечно, самое главное на запись не попадет. То, что он слышит. То, что он чувствует. Он не знает, сколько здесь от умелой проекции исполнителя, а сколько от него самого. Он думает, что самое главное сейчас - не хлюпнуть носом на всю комнату, и осторожно выходит в пока что пустую аппаратную.

Четверть часа спустя ему делается намного легче дышать. Впервые за месяц с лишним, как он с удивлением понимает. То, что завязывалось узлами в горле и груди, попадало под линзы и щекотало в носу, вылилось прочь.

Без него в столовой выясняют историю песни - “понятия не имею, в сети встретилось, в той еще” - без него заканчивают завтрак и расходятся по делам. На выходе из аппаратной он натыкается на чрезвычайно задумчивого Короля. Тесное все-таки место - анклав ЕРФ.

26 июня 2129 года. 14:50:24. Место: Аахен, анклав ЕРФ. Жанр: скандал в благородном семействе. “а сколько шпаг у нас четыре, а бёдер семь, а пальцев сто давайте с самого начала мы кто”

- Он вошел и спросил, что это было, - говорит Кессель. Когда он описывает действия господина главы делегации, шутки вроде “что сон сей означает”, не годятся стилистически. Господин Фаттахов - лаконичное простое существо. - Я ему сказал.

Андрей Робертович Кессель, вовсе не “зеркало”, как Король, но умеющий говорить просто с царями и честно с толпой, уместил свой ответ в две фразы. Первой была “Этого нет ни в одном досье”. Он решил, что этого вполне достаточно, чтоб информация и далее не значилась ни в одном досье. Не потому что он так уж верит в силу добрых намерений, а потому что полагает свой анализ личности господина Фаттахова достаточно достоверным. Использовать, может быть, и попытается. Разгласить - разве что при чрезвычайных обстоятельствах. Вторая “Он отражает и запоминает отражения”.

- А он? - спрашивает Габриэлян, потому что в случае господина Фаттахова запись многое не скажет. В английском языке для таких, как Тимур Ирекович, есть чудесное выражение poker face. Господин Фаттахов мог бы обыгрывать в покер и варков.

Сам Габриэлян мирно сидит на полу рабочего кабинета, под стеночкой, поскольку, во-первых, ему так удобно, а во-вторых, некоторые вопросы имеет смысл обсуждать из надежного положения.

- Изумился. - пожимает плечами Кессель. - Трижды.

Что - существует в окрестностях способность редкостная. "Снять" эмоцию, жест, движение мысли могут многие. Сохранить снятое - даже с варковской памятью выходит не у всех. Сделать рабочий отпечаток и пользоваться им в дальнейшем? Единицы на неизвестно сколько. Что - жив, разумен, работает, а не сидит по уши в депо в соответствующей клинике - и не представляет собой преступный синдикат краденых личностей. И, конечно - что ему, Тимуру Ирековичу Фаттахову, взяли и прямо ответили на прямой вопрос.

У Кесселя, а не у самого Короля, глава делегации спрашивал из деликатности, чтоб не смущать окончательно самого майора Винницкого, это было очевидно.

- То, что Фаттахов к тебе - ладно. А вот господин Мелентьев ни к кому не подошел, – констатирует Габриэлян.

Он анализирует: “Хотя Сергей Эдуардович тоже все увидел, но не стал спрашивать – отчасти по тем же причинам, по которым господин Фаттахов пошел и спросил. Задав прямой вопрос и получив ответ, вступаешь в заговор с ответившим, и, конечно же, меняешь доверие на доверие. Господин Мелентьев не хочет связывать себе руки. Он, конечно, не может быть уверен в том, что разглядел – но рано или поздно накопленной информации окажется достаточно, и милейший глава архивной службы, запойный манипулятор, поймет, что у него на расстоянии вытянутой руки есть универсальный зонд, он же универсальная модель. Подведи к кому угодно, получи полный портрет в интерьере, включая то, что человек или старший и сами-то о себе не знают. Весь букет и возможность проверять реакции заранее. Он не спросит, почему вы так редко пользуетесь этой отмычкой, потому что не знает – собственно, он вообще ни о чем не спросит. Он будет судить по себе. И, скорее всего, попытается угнать бесценный инструмент – с согласия инструмента, конечно. Начнет строить расчеты, исходя из его наличия. Тут, право, не знаешь, какой из вариантов хуже – потому что он подорвется на этих расчетах, и не один. А помешать господину Мелентьеву делать дело его жизни и приобретать для него необходимую аппаратуру можно… только существенным образом его повредив. Не хочется. Это помимо того, что он важен и нужен. Волк, коза, триффид. Извольте перевезти на другой берег…”

- Олег пошел прощаться с командой Кастро, - сообщает предмет беседы от двери, и узнают его не сразу, только по голосу, потому что майор Винницкий сейчас без привычного павлиньего оперения. Вряд ли это надолго, но Кессель и Габриэлян не могут не переглянуться при виде ощипанного до белой рубашки и джинсов соратника. Не каждый год такое узришь...

Что Марченко отлично прижился в анклаве господина председателя - не новость. Ему понравилось там совершенно все. Он даже был в восторге от того, как это все организовано, и регулярно этим восторгом в подробностях делился, но никто не переживал. Капитан Марченко на мелочи не разменивался, романы крутил с целыми коллективами, но – пока что – всегда возвращался домой. Идеальный парламентер, идеальный заложник. Его даже перевербовать пытались не всегда. У господина Кастро вот не пытались, а принимали с удовольствием и приставляли к делу как стажера при каждой возможности - из чистого гостеприимства. Демонам-пажам тоже нужно повышать квалификацию, а господин Кастро – достойный феодальный магнат и пользуется каждым случаем преподать окрестным варварам основы правильного ведения дела.

- Я невовремя, – говорит Король, имея в виду вовсе не Олега и не то, что вклинился с этой новостью посреди разговора. – Но если мы будем работать с ними дальше, всё равно все очень быстро увидят. А я хочу, - он явно поправился с «хотел бы», - работать с ними. А назад к Рыбаку не хочу. У Рыбака, кстати, тоже глаза есть. А совести нет. – Последнее – вовсе не попытка пошутить.

- Нас пригласили? - очень вежливо интересуется Кессель, и поскольку их, конечно же, не приглашали, это явственная ирония.

Параллельно он думает: Король хочет. Король говорит “я”. Король говорит “я хочу” и “я не хочу”. В контексте ситуации лично Короля это неожиданно. Последний раз он хотел что-то лично для себя, а не для команды… наверное, до встречи с Габриэляном. В позднем подростковом возрасте, то есть. То, чего он хочет теперь - оно как раз откуда-то оттуда. Он хочет работать с ними, правда, забыл спросить у них. Над чем работать - отдельный вопрос. Видимо, неважно над чем, важен сам процесс. В контексте ситуации, когда делегация, скорее всего, прямо на полосе московского аэродрома превратится в отдельных более ничем не связанных ее представителей, это еще более неожиданно.

- Нас не приглашали. Нас хотят. – Король двигает плечом, словно протискиваясь в щель, словно два разных нечеловека протискиваются в щель куда-то к чему-то, что должно быть с ними. - Я понимаю… - говорит он.

Продолжай, если начал, отзываются стены.

- Рыбак, он будет затыкать нами дыры. Он тобой, - не смог сказать «Вадим», как всегда не получилось, - Габриэлян, дыры будет затыкать, как двадцать первого – и как все две недели до того. Пока ты не закончишься. Ты же здесь, считай, отдыхал, а вернемся, эта аптека-улица-фонарь пойдет по новой. Я что, не видел, как он тебя на СБ поставил, как он тебе все объяснял про временное – ты еще стоять толком не мог. Ты, видишь ли, в курсе волковских планов… а сам он эти планы в форточку выбросил, Рыбак. Он же знает, тебя главное воткнуть – а дальше ты сам ничего не отпустишь, чтобы не развалилось. Так хватит же. Ты на эту внешнюю разведку пошел, потому что Аркадию Петровичу было нужно. Потому что из тех, кто все знал, ты, мы, годились лучше всех. – Он опять, кажется, не отдавая себе отчета, показывает телом, как годились. Плохо годились. Но справиться могли – в отличие от прочих. Что все и решало. – Но тогда шла война, было понятно. А сейчас что? Рыбак тебе эти катастрофы каждый день устраивать будет, лишь бы ты это все тащил и освободил ему руки. Дело даже не в том, что Волкова нет и мы ему больше не нужны. Зачем это все – нам, эти пароходы, дебаркадеры, патроны от нагана и карта укреплений? Мы чего хотели? Мы куда шли – у нас же там, по курсу, все изменилось. Зачем мы прем по колее как слепые лошади?

Кессель не говорит ничего о юношеском максимализме, хотя изображенная Королем сюита для всех органов чувств страдает именно им. Все сказанное - отчасти правда, но словно гуляющая перед зеркалами комнаты смеха, где нарушаются пропорции. Мировое зло, воплотившееся на данный момент в господине Рыбаке - это неверно по сути, но вместе с этим протестом против изменений в окружающей среде Король сказал кое-что важное, зрелое и своевременное.

“Чего мы хотели? Зачем все это нам? Зачем мы следуем колее, когда ситуация изменилась?”

В самой близкой перспективе на этот вопрос есть ответ: господин Рыбак вовсе не мировое зло, а просто тяжелый, сложный и удивительно даже для высокого господина одинокий, допустим, человек в большом цейтноте, на чужом месте и в непонятных для него раскладах, в которых он выбирает кратчайшие пути от одних точек к другим. Бросить его сейчас - предать даже не его лично, а Волкова. Но кризис кончится в ближайшие недели, и что тогда?

- Я бы предпочел, - морщится Габриэлян, - чтобы Рыбак был мировым злом. Тогда с ним можно было бы просто договориться. А так нам на следующие несколько месяцев предстоит работа хуже вышивания – подпирать его, но так, чтобы он смог уйти, когда появится окно. В остальном ты прав. В тот момент, когда данные «Харона» прошли третью проверку, наша нелегальная деятельность потеряла смысл. Вселенная сдала нам туза к джокеру. При минимуме доброй воли – а мы ее только что обеспечили – большая часть того, чего мы хотели, произойдет естественным ходом вещей. Под собственным весом. Чуть раньше, чуть позже. Скорее всего, не при нашей жизни, но учитывая наши исходные шансы… Крутить колеса руками бессмысленно. Вредно. Этот заговор закрыт. Соответственно, ты пропустил главный вопрос: кого нас?

“Мы кто?”, думает Кессель. Вопрос своевременный. Для него тоже, оказывается, как и для Короля, было неизменно это “мы”. Мы - семья или банда, коллектив одной лаборатории, мы - это мы, мы когда-то были “мы заговор”, а потом стали много большим. Настолько большим, что забыли о корнях.

Король не думает. Он стоит – и ничем ничего не выражает. Кажется, это называется шок.

Габриэлян смотрит на него:

- Семье, - говорит он, - не обязательно работать вместе. Друзьям – тоже. А есть ли у нас новый заговор, я пока не знаю. Во-первых, я еще не понял, каким он должен быть. А во-вторых, решать-то нужно всем. В этот раз – всем. Головой.

Он вдруг замирает, встает, опираясь на воздух, и рявкает:

- Стоп! - да так, что звукозащитные системы переговорной явно думают о нем что-то нецензурное. - Отставить. Никто никуда не идет. Никто. Никуда. Или наоборот, всей оравой. Хоть баобабы в Сахаре высаживать. Мы можем быть любым мы. Как решим. Если все согласны. Нашли себе рыбу-пугало.

И получает возможность увидеть осевшего на ближайший предмет Короля и Кесселя, который не сел там, где стоял, просто потому что уже сидел. «Это, что, я впервые при них повысил голос? Кажется, да. Как в английском анекдоте: «До сих пор все было в порядке.»»

- Что за шум, а драки нет? - интересуется ещё из-за порога Олег. - Что случилось, что я опять пропустил?

- Меньше надо по чужим гаремам шляться, - бурчит Король.

- Мне там, между прочим, место предлагали.

- Серьезно? - приподнимает бровь Габриэлян.

- Из вежливости, - слегка вздыхает капитан Марченко.

26 июня 2129 года. 18:15:34. Место: Аахен, анклав ЕРФ, Жанр: концерт по заявкам, "(Жил - был я...) Вспомнилось, что жил."

- Давно мы дома не были, - говорит она.

Эта невинная фраза отчего-то вызывает у Габриэляна восторг, но господин Фаттахов отслеживает его только краем, и шутливый ответ про ель просто ложится сверху.

Он вспоминает - пытается вспомнить, потому что дело было до обращения, - что пели вместо “в Германии”. Что-то в рифму и актуальное. “В Туретчине”, кажется. Или нет? Потом вспоминает Крым пять лет спустя. Себя. Саньку. Бестолковое расследование. Зачем-то девицу Наташу со сломанной ногой. Все это было вчера. Все это было почти сто лет назад. Ему не нужно делать усилие, чтобы вспомнить, как море шуршало о скалы, и как пах мокрый камень. Ему нужно делать усилие, чтобы не вспоминать.

Он осознает, что может больше не делать это усилие. Следом осознает, сколько сил оно требовало каждый день, каждый миг.

Ему вдруг очень жаль, что шестьдесят лет он тратил эти силы - на неполный вздох, половину улыбки, треть удовлетворения, сотую часть радости.

Это никому не было нужно.

“Ну наконец-то!” - говорит напарник. “Ты всегда был тормознутый, но чтоб настолько? Смотрю я на тебя который год...”

Смотрят на него ещё и госпожа Рудницкая с генералом. Судя по всему, он крепко задумался.

- Тимур, ты привидение увидел?

Он говорит “Да”, или не говорит, а просто думает - не знает. Ему вдруг кажется, что он рассыпается, распадается. Больше ничего не связывает его извне, а изнутри… словно воздух из баллона под давлением.

Он-то еще за Кесселя боялся, идиот...

Снаружи с ним что-то происходит, и он обнаруживает, что происходит он сам. Они сидят на столе, плечом к плечу с Рудницкой, и в два голоса почти в унисон рассказывают генерал-полковнику об особенностях выбора музыкальных произведений на фронтах времен Полуночи. Иногда с иллюстрациями - мотив, пара фраз…

Как все высокие господа, Фаттахов имеет отличный слух и мог бы иметь приличный голос. Если ты владеешь каждым мускулом тела, то связки выдрессировать - не проблема. Это скорее дело принципа: не умел, не умею и уметь не хочу.

Так что иллюстрации в основном не его. А память у них, оказывается, общая. Один контекст.

Потом он кое-что читал. Когда пыль улеглась, а на месте руин встали новые дома и заводы, нашлось некоторое количество сил и времени, чтобы перевести в термины и понятия то, что было шкурно знакомо каждому. Мобилизующие и мотивирующие функции и прочее ученое ля-ля.

Первые же боевые действия отфильтровали весь контент, который призывники и контрактники привезли с собой на фронты. Сепарировали его на жидкий, пустой, не нужный низачем, и тот, что нажимал на простые чувства, и нажимал от души. Многое модное и популярное смылось. Осталось эклектичное на первый взгляд - афганское, советское, уличное, рок, фолк - но объединенное одним: энергетикой. Пусть никто не мог выразить в словах, что это такое. Они не выражали, они просто горланили под разбитые гитары, а иногда и без всего. Очень часто не понимая половины слов и смыслов. Это было неважно.

Переходили от “ой да конь мой вороной” к “шел отряд по берегу”, к “давай закурим, товарищ”, к “когда мы были на войне” и к “кукушку пой - какую именно?”, потому что их было две, Цоя и афганская.

- Перекрестное опыление путем любительских концертов этот набор выровняло и расширило, - говорит госпожа Рудницкая. - Сначала им по танку вдарила болванка, потом пачка сигарет, потом лазурит.

- Твою Стамбула мать, - оказывается, он все помнит. - Хотя при чем тут.

- Актуальненько зато.

Требовались простые мелодии и простые слова. Хотя они не были примитивными. Но - какая досада для отдельных любителей всего современного - ничего из хитов 2011 года проверку практикой не прошло. То, что было достаточно хорошо для радио и плееров, не воспроизводилось на низовом уровне. Зато всплыло все то, что казалось давно устаревшим, примитивным и ненужным. То, что несколько лет назад пели в метро и переходах.

Генерал-полковник блестит очками и слушает, словно откровение свыше. Параллельно ловит строки и упоминания. Сейчас он - любопытная крупная кошка, слышны только базовые реакции и общее удовлетворение, словно его кормят свежим мясом. И галстук у него с леопардовым пятнистым узором, и сам он с ног до головы в своих любимых теплых песочных, кремовых и рыжеватых оттенках, так что каракальи уши с кисточками небогатое воображение господина Фаттахова дорисовывает само.

Мысленно стирая эти острые и чуткие уши с картинки, Тимур обнаруживает, что рассыпаться его уже не тянет.

Зато он внезапно чувствует гнев, который в него не вмещается. Собеседники не виноваты. Он просто вдруг ощущает сдвиг между тем, что было - и что стало теперь. Он его и раньше видел, злился, отпускал ядовитые комментарии о тенорах-кровососах. Оказывается, он его не ощущал. Сидел в своей рецивилизации и игнорировал. Мог себе позволить.

Ему сказали, что его взгляд был глуп, наивен и романтичен. Что их поколению - околополуночных, до и сразу после Договора, - надо заткнуться. Им, детям окопов и инициаций наспех, детям нужды, а не добродетели, нечего сказать новому миру просвещенной меритократии. “Спасибо за службу, а теперь посидите тихо. И кстати свои дурацкие песенки на три аккорда тоже приберите с собой”

Они согласились. Он лично еще раньше согласился, что ничего не понимает в мире гламурного бандитизма и реальной блатной политики. Он, в общем-то, даже не сразу понял, что не так. Год человеческого рождения не способствовал: ничего другого он и не видел. Потом оно вроде бы исправилось.

Для ровесника тысячелетия, с десяти лет росшего в детском доме, а потом в кадетском корпусе то, что началось с фронта, было даже хорошо. Было большим прогрессом. В армии воровали мелко и стыдливо, а убивали за это быстро и без лишних рассуждений. Потом, в первое десятилетие Реконструкции, было тяжело и бедно, но честно. Точнее - честнее всего, что он до сих пор знал. Честно, справедливо, важно.

Может быть, именно за это их - помнивших ту планку, тот дух вместе с теми песнями - и попросили заткнуться и не мешать победителям пировать. Большинство победителей пришло на пир уже после Договора, но тем лучше были аппетиты. Другие - меньшинство вроде Рождественского - говорили “а мы что, не заслужили?”, и кто бы им возразил. Заслужили. Подняли страну из руин.

Тимур думает, что не в состоянии трезво мыслить. Мысли путались, картинка не складывалась. Скорость мышления высокого господина в данном случае служила помехой. Здесь нужно было думать не быстро, а комплексно, смотреть на картину со всех сторон - но тогда она вышибала его и обнуляла все чувства: что было, то было, какие тут эмоции, где им место.

Так он смотрел раньше.

Оказалось, что этот путь никуда не ведет.

Видимо, надо было перестать смотреть со всех сторон и войти в картину. Войти в историю.

Можно зато прямо сейчас открыть рот и подпеть. Не как тенор, а как страшный сержант.

“Все проклятый кот Бегемот с его шутками”, думает господин Фаттахов, опять бело-чернильно-вишневый: время стилистических экспериментов закончилось, но кокон треснул и что-то из него вылупилось, он сам пока не знает, что. “Ухитрился же одной фразой зацепить, кажется, всех поголовно. Хороший шут так и должен делать...”

- Я подумал, - говорит тем временем генерал-полковник, - что при удаче этот репертуар никуда не денется в ближайшие сто лет. А при большой удаче - сильно пополнится.

- Вы ж моя радость, - улыбается Рудницкая. - Идите проверяйте багаж, а то поцелую.

Тимур думает, что она же не шутит. Почти. Когда дверь закрывается, он говорит:

- Если услышал правильно, в ближайшие сто лет у нас война? При большой удаче?

Он сам слышит весь набор цитат, который она может ему высыпать. Кое-что из этого уже звучало здесь несколько минут назад. Он думает, что даже может сам составить ответ. Да, война. За выход к звезде по имени Солнце, и это и впрямь большая удача. Но она говорит только:

- Да.

30 июня 2129 года. 10:45:02. Место: Москва. Жанр: эпилог, ”Какая горькая память - память о том, что будет потом”

По возвращении обнаружили в Москве лето. Эталонное, прозрачное, с коротким дождем в середине дня – а потому до сих пор не сизое, а зеленое. С неистребимыми одуванчиками, паутиной на верхних ветках и на решетках балконов. Сумасшедшими зябликами. Иволги не видать и не слышно ее голоса в стране нашей, а вот скворцы и охранные системы иволгам подражают напропалую, а значит есть кому. За окном конвейер из ласточек и стрижей ловит комаров, сбитых пологом интерференции, накрывающим балкон. Демаскирует. Было бы кого.

Лето нашлось не сразу. Первые два дня слились. Отчеты, накопившееся срочное, последствия отчетов, последствия последствий. Но в какой-то момент можно сказать хватит, поезд дальше не идет – и утром, опять настоящим поздним утром следующего дня пить нормальный чай у себя дома, на кухне – и говорить о том, о чем хочется и нужно, в том порядке, в каком хочется – а не диктуется расписанием, производственной необходимостью и этикетом.

- Я перед вылетом посидел зрителем на вечере воспоминаний, – говорит Габриэлян. Господина Фаттахова он изображает одним абрисом, госпожу Рудницкую – более подробно. – Представьте, нашлись мои «сороковые». Буквально совпадает. С точностью до мотиваций, до настроений. Даже песни те же самые. Шульженко стоит как родная. Мне всегда казалось, что наши «шестидесятые» - как и те, в двадцатом веке – стоят на пустоте. На руинах. То, что было до Второй Мировой – вымерло и погибло, то, что родилось на ней… растратили или очень целенаправленно выбили. Следующее поколение пришло никуда. А они, оказывается, вот они. Поют хором про то, как тает снег в Таганроге… и, между прочим, знают, как он там тает и как по этой субстанции двигать тяжелую технику. Я думал, что на этом месте – дыра. Поддувало оттуда. Управленцы, врачи, военные, инженеры. Погибли, испортились, задавлены числом. Ну или держат круговую оборону в чужом мире – как Коваленко. – улыбнулся. – Поют хорошо. Я, когда писал эту свою искусствоведческую работу, когда читал все эти советские книги, всегда удивлялся – как хорошо видна граница. Временная. Вот здесь, - покачал ладонью над полом, - еще можно что-то изменить, а вот здесь – еще до семидесятых – поздно, все. Общество гуманизируется, а вот зрение, мотивация, представление о том, как работает простейшая механика… уходят. Некем взять. У нас еще не ушло, у нас еще окно. Но в их время это были ворота. Я думаю – тогда тоже никто не хотел идти в тупик. И большинство не думало, что идет в тупик. Решали текущие задачи. Как проще, дешевле, экономнее сейчас. Главное выжить и сохранить, там разберемся. Лишь бы не было войны. А наш нынешний шанс нам дает долгосрочный и очень дорогой бредовый личный проект. Персональная блажь Аркадия Петровича, которому – самому - хотелось выйти погулять за пределы Солнечной системы. Но это все… - он режет воздух ребром ладони, подводя черту. - Лирика. Фронтовая. А что у нас?

Сине-желтый майоликовый бок кружки отражается в книжном шкафу. Да, конечно, в кухне стоит книжный шкаф, как вы себе представляете пригодную для жизни кухню без книжного шкафа? В аахенском анклаве на кухне ничего такого нет – ну так он и непригоден.

- Это следует понимать так, что в искусствоведение ты возвращаться не собираешься - в ближайшие лет тридцать? - интересуется Король, которого этот вопрос неожиданно живо волнует. В отличие от большинства отсутствующих и части присутствующих он себе такую перемену представить может. Легко. Всерьез ее будет рассматривать, только увидев Габриэляна В.А. в общественном месте без очков.

Но это возможно. Внезапно неприятная мысль: Габриэляну есть куда возвращаться. Есть очень много мест, куда он может пойти за целью и смыслом – раз уж привалила такая удача, выиграть и остаться почти в живых. Он может. Все остальные, как это он цитировал «выброшены из своих биографий, как шары из бильярдных луз». Или наоборот, вброшены, вбиты. Король сам, сам заговорил о том, как опасно оставаться в колее. Зачем он это сделал? Как они будут жить вне колеи, вне скорлупы?

Он сам не знает, чего боится. Он никогда не интересовался этим вопросом, но пару часов назад Габриэлян довел до общего сведения, что все они - весьма состоятельные люди. Хватит до конца жизни, долгой и вполне приятного качества, даже если не делать ровным счетом ничего. Можно открыть свое дело. Можно конвертировать одну из множества возможностей, нажитых во время службы - знакомств, долгов, услуг - во что-то полезное. Реши он заняться чем-то в шаге от службы в СБ - хотя бы частной охранно-защитной деятельностью - к нему очередь выстроится еще на уровне слухов. Бедность, безделье и одиночество ни ему, ни остальным не грозят ни при каком раскладе. Даже если завтра война - призовут в первых рядах. И как сказал Габриэлян, семье не обязательно работать вместе. Дом здесь у него будет всегда. Чего бояться ему? Чего бояться Олегу? А Марченко боится не меньше, просто у него любой страх всегда вызывает любопытство.

- Во-первых, - Габриэлян явно хотел начать как-то иначе, но передумал по дороге. – мы никуда не торопимся. Я не знаю, чего хочу дальше. Но здесь – эшелон недоделанной старой работы. Сибирь же. – поясняет он. - Помимо всего прочего, очень многие там работали не со службами ЕРФ, а лично с нами, причем, с очень разными нами. В каком качестве я буду этим заниматься, пока не знаю. Найду. Но не в старом. Я по дороге обратно уговорил руководство СВР на мятеж против меня – объяснил им, что это нужно провернуть, пока я на самом деле болен, потому что потом Рыбак меня оттуда убрать не даст. Поверили. В кадрах никого даже убеждать не нужно было – они спят и видят реформу, и недоученным ковбоям вроде меня в этой реформе места нет даже на заштатном столе по Тьмутаракани. – По интонациям видно, что говорящий с этим выводом полностью согласен. Интересуй его эта карьера – начинал бы хоть рядовым и хоть с Тьмутаракани. Но не интересует. Совсем. – Так что кто хочет заняться вышиванием по карте – года на два или три – присоединяйтесь. Во-вторых, мы никуда не торопимся. Нас здесь свела не моя воля и даже не воля Аркадия Петровича – а то, что мы хотели очень похожих вещей и маршрут к этим целям представляли примерно одинаково. – в случае капитана Марченко здесь есть доля лести, но небольшая. – Но мы же пришли к этим выводам не вдруг. Так что можно спокойно осмотреться в новом мире и решить – хотим ли мы заводить себе другой гарем, и если да – то какой. Или не хотим. И в третьих – мы, - он повторил отчетливо, - мы. Никуда не торопимся. Собирались-то по отдельности – но уже собрались. И вернуться в состояние до знакомства можем примерно как саламандра превратиться обратно в аксолотля. Этого, - он смотрит прямо на Олега, - бояться нечего. Вы другого бойтесь. У нас у всех - исключительно богатое воображение. И, как правильно заметил Король, никакой совести. С учетом того, что предыдущим нашим проектом была мировая революция, мне лично просто страшно даже задумываться о следующем.

- Кто не стал консерватором в старости... - говорит нарочно противным мультяшным голосом Олег.

- У того нет тридцати процентов медицинского пластика в организме.

- Вместо мозгов?

- Убить упрямую тварь, - вздыхает Король.

- Оставшихся семидесяти вполне хватит, - кивает Габриэлян.

А Кессель ничего не говорит, он просто улыбается - редкий случай, и вовсе даже не думает, что его друзья, коллеги и семья - редкостные шалопаи, которые слишком любят друг друга, чтобы говорить об этом часто и прямо, поэтому почти всегда ограничиваются упражнениями в остроумии.

Он ничего не боится, в отличие от Олега и Короля. Не подвергся институционализации, не отказался от “я” ради команды. Наоборот, здесь он стал живым и способным существовать осмысленно, а как понятно теперь, даже и самостоятельно. Функциональная семья позволяет тебе стать полноценным индивидом. Хорошая семья позволяет тебе стать полноценным индивидом и остаться ее членом или уйти. Он может уйти - и его личный мир не рухнет. Найдутся и дело, и дом. Его держит здесь не нужда, а потребность, и сейчас эта разница ощутима до конца.

А хозяин квартиры думает о том, что, пожалуй, единственное, чего он считал у него не будет - не может быть, по техническим причинам - в этой жизни, у него было и есть, и довольно давно - и проявляет поразительную жизнеспособность. А что формат у дома и семьи непривычен - так что у него прямое?

Спасибо за чтение

Вернуться к книге